Патрик Бьюкенен

Самоубийство сверхдержавы

Patrick Joseph Buchanan

SUICIDE OF A SUPERPOWER

Печатается с разрешения автора и литературных агентств

Georges Borchardt, Inc. и Andrew Nurnberg

* * *

Посвящается «старым правым»

От автора

«Что произошло со страной, в которой мы выросли?»

Подобно «Смерти Запада», опубликованной десять лет назад, эта книга пытается ответить на данный вопрос. Но «Самоубийство сверхдержавы» выходит в другом времени – и в другой Америке. Когда «Смерть Запада» была опубликована накануне нового, 2002 года, страна была единой и исполненной решимости. Америка только что одержала бескровную победу над талибами, и торжествующий Джордж Буш заслужил одобрение девяти из каждых десяти соотечественников. В своем президентском обращении «О положении страны» в январе Буш уведомил страны «оси зла» о том, что мы выступаем против них, а в своей второй инаугурационной речи он призвал американцев предпринять великий крестовый поход, дабы «покончить с тиранией в мире раз и навсегда». Такие были времена – пора гордыни и тщеславия.

Данная книга публикуется после десяти лет войны в Афганистане, восьми лет войны в Ираке, в разгар глубочайшей рецессии и масштабнейшего долгового кризиса с 1930-х годов, когда нация расколота и когда страна очевидно везде и всюду терпит поражение. Мы вступили в эпоху экономии и аскетизма, подобных которым нынешнее поколение еще не видело. Причем Америка «движется по наклонной», если можно так выразиться, не только в экономике и политике. Социальная среда, культура, мораль – везде Америка демонстрирует признаки декаданса, везде проявляет себя как нация, пребывающая в упадке.

Когда умирает вера, с нею умирают культура и цивилизация, умирает народ как таковой. Это неизбежно. И по мере того, как слабеет на Западе вера, которая этот Запад породила, люди европейского происхождения, от российских степей до побережья Калифорнии, начинают вымирать, тогда как «третий мир» устремляется на север, чтобы завладеть освобождающимся «имуществом». Последнее десятилетие предоставило убедительные, если не окончательные доказательства того, что мы наблюдаем «бабье лето» нашей цивилизации. Историк Арнольд Тойнби писал: «Цивилизации погибают, совершая самоубийство, а не потому, что кто-то их уничтожает». Так и есть на самом деле. Мы – тот блудный сын, который бездумно растрачивает свое наследство; но, в отличие от библейского персонажа, вернуться домой мы не можем.

Введение

Распадающаяся нация

Горе народу, что разъят на части, каждая из которых мнит себя народом!..{1}

Халиль Джебран «Сад Пророка» (1934)

Думаю, страна разваливается…{2}

Джордж Кеннан (2000)

Центробежные силы стали доминирующими{3}.

Ли Гамильтон (2010)

«Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» – так называлась публицистическая книга, выпущенная в 1970 году советским диссидентом Андреем Амальриком. Вынужденный эмигрировать, Амальрик погиб в автомобильной катастрофе в Испании в 1980 году. Мало кто принимал его «пророчества» всерьез. Тем не менее, спустя девять лет после его смерти, советская империя рухнула, Советский Союз распался.

Какое отношение все это имеет к нам? Самое прямое, пусть это и сложно себе представить.

Подобно Советскому Союзу, Америка повелевает империей – союзниками, базами и войсками. Америка тоже ввязалась в видящуюся бесконечной войну в Афганистане. Америка также является идеологическим государством. Как и СССР, Америка объединяет многие расы, племена, культуры, вероисповедания и языки. Наконец, Америка тоже достигла пределов имперского развития.

Многие рефлекторно отвергнут данное сравнение. Советская империя была тюрьмой народов, марксистская идеология навязывалась в ней принуждением и террором, Америка же – демократия, чьи союзники добровольно ищут у нее защиты.

Тем не менее, сходства очевидны – и должны нас насторожить.

Этнический национализм, та сила, которая оторвала народы Советского Союза друг от друга, неустанное стремление народов к самоотделению, ведущее к трайбализации страны, не только норовит расколоть вдребезги привычный нам мир, – он грозит уничтожить американское единство. Идеалы, некогда превратившие нас в нацию – свобода, равенство, демократия, – ныне выродились настолько, что теперь больше напоминают призывы к марксистской революции, нежели лозунги революции американской.

Что такое нация?

Разве это не народ с общей родословной, общими культурой и языком, не народ, который поклоняется одному и тому же Богу, почитает одних и тех же героев, лелеет одну и ту же историю, отмечает сообща одни и те же праздники, ценит и разделяет музыку, поэзию, искусство, литературу, объединен, цитируя слова Линкольна, «узами привязанности… тайными струнами памяти, что протянулись от каждого поля битвы и могилы патриота к каждому живому сердцу и домашнему очагу через всю нашу широкую страну»?

Если это не нация в надлежащем понимании, можем ли мы с уверенностью утверждать, что Америка остается единой нацией?

Европейско-христианское ядро нашей страны неуклонно ужимается. Рождаемость наших «коренных» жителей на протяжении десятилетий остается ниже уровня воспроизводства. К 2020 году смертность среди белых американцев превысит уровень рождаемости, в то время как массовая иммиграция меняет лицо Америки навсегда. Журнал «Атлантик» дал главной статье своего выпуска за январь – февраль 2009 года название «Гибель белой Америки?». В пасхальном номере журнала «Ньюсуик» за тот же год центральной была статья «Упадок и разрушение христианской Америки». Статистика подтверждает мнение журналистов.

Кроме того, для Соединенных Штатов, как и для любой другой нации, гибель «исконной» веры чревата социальной дезинтеграцией, крахом общественной этики и неизбежной войной культур. Между тем глобализация ликвидирует узы экономической зависимости, которые держали нас вместе как нацию, а какофония мультикультурализма заглушает голос былой национальной культуры.

Америка распадается? Эта книга отвечает – да.

Наша нация распадается – этнически, культурно, морально, политически. Мы не только не любим больше друг друга, нарушая заповедь Христа, но и, кажется, ненавидим друг друга все сильнее, будто вспоминая ненависть южан к меркантильному Северу и нетерпимость северян к аграрному рабовладельческому Югу.

Половина Америки расценивает аборт как убийство нерожденного, как деяние, влекущее за собой заслуженную Божью кару. Другая половина воспринимает движение за право на жизнь как реакционное, как олицетворение репрессивной идеологии. В 2009 году Джордж Тиллер оказался четвертым среди убитых сторонников абортов, а Джеймса Пуиллона застрелили рядом со средней школой Овоссо в Мичигане во время демонстрации противников абортов{4}. Защитники однополых браков обвиняют тех, кто их не одобряет, в гомофобии и фанатизме; противники подобных браков упрекают их апологетов в стремлении «совместить противоестественные союзы» с моральным и правовым статусом брака как сакрального института. Где одна половина Америки видит прогресс, другая половина усматривает упадок. Общий моральный фундамент, на котором когда-то зиждилась нация, исчез.

Рождество и Пасха, священные праздники христиан, прежде объединяли нас в радости. Теперь мы сражаемся за возможность упоминать об этих праздниках в государственных школах. Половина Америки считает историю страны славной; другая половина поносит ее как расистскую. Прежние герои, наподобие Колумба и Роберта Э. Ли, уступают место в календарях Мартину Лютеру Кингу и Сесару Чавесу[1], но старые праздники и герои по-прежнему с нами, а вот новые едва-едва пустили, что называется, корни в американской глубинке. Мексиканские американцы могут праздновать Синко де Майо[2], но для большинства американцев это дата стычки в ходе войны, о которой они мало что знают и не торопятся узнать, – стычки, которая произошла в год кровопролитнейшего среди всех сражений на американской земле, битвы при Антиетаме[3].

Наши круглосуточные новости в сетях кабельного ТВ уже давно выбирают ту или иную сторону в культурных и политических войнах. Даже наша музыка, кажется, пытается нас разделять. Когда-то у нас были классика, поп, кантри и вестерн, а также джаз, теперь же мы имеем бесчисленные музыкальные стили и направления, призванные разделить и обособить расы, поколения и этнические группы.

Мы отделяемся друг от друга не только в вопросах морали, политики и культуры, но и в расовом отношении. После инаугурации президента Обамы пошли разговоры о новой «пострасовой Америке», высказывались определенные надежды. Но спустя всего три недели представитель администрации Обамы, генеральный прокурор Эрик Холдер, начал «месячник «черной» истории»[4], назвав нас «нацией трусов», поскольку мы не желаем обсуждать расовые темы более открыто. Консерваторов, которые выступали против судьи Сони Сотомайор и поддерживали сержанта Джеймса Кроули в его противостоянии с профессором Гарвардского университета Генри Луисом Гейтсом-младшим, публично заклеймили расистами. Они же в ответ швырнули это уродливое слово в лицо своим обвинителям и лично Бараку Обаме.

В августе 2009 года, когда к муниципалитетам стекались целые толпы, протестуя против реформы здравоохранения, лидер сенатского большинства Гарри Рид назвал этих людей «злобными поджигателями», а спикер палаты представителей Нэнси Пелоси охарактеризовала их поведение как «антиамериканское»{5}. Тем не менее, к концу года у американцев сложилось более благоприятное впечатление о Движении чаепития[5], чем о Демократической партии.

Когда конгрессмен Джо Уилсон крикнул Обаме «Ложь!» во время выступления президента на совместном заседании палат конгресса, его заставили извиниться; президент принял извинения Уилсона, но они не удовлетворили «черную клику» конгресса, которая потребовала поименного голосования, чтобы примерно наказать Уилсона. Один из представителей «черной клики», конгрессмен Хэнк Джонсон, сказал, что Уилсон «спровоцировал» расовый скандал и должен понести наказание, иначе «мы снова увидим, как люди надевают белые плащи с капюшонами[6] и разъезжают по сельской местности, запугивая население»{6}.

В своей статье «Внутри разума Джо Уилсона» Рич Бенджамин, автор книги «В поисках белой утопии. Невероятное путешествие в сердце белой Америки», пишет, что эмоциональное высказывание конгрессмена «обнажило яд расизма и паранойи в отношении нелегальных работников»{7}. Джимми Картер расценил выкрик Уилсона как «основанный на расизме… Многим гражданам этой страны свойственно ощущение, что афроамериканец не может быть президентом»{8}. Картер вернулся к данной теме и на следующий день:

«Думаю, что столь наглядно продемонстрированная враждебность к президенту США Бараку Обаме основывается прежде всего на том, что он чернокожий, что он афроамериканец…

Я живу на Юге, и я видел, как Юг проделал долгий путь, я видел ту часть страны, которая разделяет отношение Юга к меньшинствам, в особенности к афроамериканцам»{9}.

Откуда Картер узнал, о чем помышлял Джо Уилсон?

Почему Картер убежден, что подавляющее большинство вышедших на митинги перед муниципалитетами руководствовались прежде всего тем, что Обама «чернокожий, что он афроамериканец»?

На той же неделе в сентябре 2009 года на церемонии вручения премии MTV Music Video Award рэпер Канье Уэст выскочил на сцену, выхватил микрофон у исполнительницы кантри Тейлор Свифт и заявил, что она нисколько не заслужила приз за клип на песню «Ты мой». Эта награда, по его мнению, должна была достаться Бейонсе{10}.

Расовая острота нарастает. Действительно, первый год президентства Обамы, похоже, во многом радикализировал белую Америку. Рон Браунштейн цитирует поразительные данные опроса, проведенного журналом «Нэшнл джорнэл»:

«Белые не только сильнее беспокоятся, но и оказываются более отчужденными. Большинство белых считает, что потрясения минувшего года снизили их уверенность в правительстве, корпорациях и финансовой индустрии… Отвечая на вопрос, какому институту они доверяют относительно экономических решений и защиты их интересов, большинство белых старше 30 лет выбрало вариант «Никому» – весьма тревожный симптом»{11}.

К осени 2009 года большинство граждан страны, опрошенных «Ю-Эс-Эй нетуорк», полагало, что мы, американцы, «слишком разобщены» из-за вопросов расы и религии, а три четверти опрошенных заявили, что мы «слишком разобщены» из-за чрезмерного внимания к политике и экономике. Большинство считает, что в новом столетии разобщенность усугубилась. Всего один из каждых четырех опрошенных оценил расовое и религиозное многообразие как признак силы нации{12}.

Вот лишь некоторые из вопросов, за разрешение которых мы сражались нередко на протяжении десятилетий: молитва и изучение десяти заповедей в государственных школах, кресты в общественных парках, теория эволюции, смертная казнь, аборты, эвтаназия, исследования стволовых клеток эмбрионов, позитивные действия[7], квоты, школьные автобусы, флаг Конфедерации, дело об изнасиловании в университете Дьюка, разрешение умереть Терри Шайво[8], амнистии, пытки, война в Ираке. Сегодня это «трибуналы смерти»[9], глобальное потепление, однополые браки, социализм, книги по истории и вопрос о том, является ли Барак Обама полноценным гражданином Соединенных Штатов Америки. Если бы некая супружеская пара спорила столь же ожесточенно, как спорим мы, американцы, по поводу этих основополагающих вопросов, она бы давно развелась, и каждый из супругов зажил бы собственной жизнью.

Ожесточенность наших публичных дискуссий сочетается с отсутствием вежливости. В политике недостаточно победить соперника. Следует его демонизировать, опозорить и уничтожить. Традиция политических противников, которые превращаются в закадычных друзей, когда солнце заходит (такую традицию поддерживал спикер палаты представителей Сэм Рэйберн, приглашая республиканцев после окончания рабочего дня на встречи «Совета по образованию» в своем кабинете), увы, миновала. Ныне мы криминализируем политику и норовим вцепиться в горло соперникам.

В январе 2011 года, когда чокнутый стрелок, затаивший обиду на конгрессмена Габриэль Гиффордс, устроил на нее покушение в Тусоне (погибли шесть человек, в том числе девятилетняя девочка и федеральный судья, а раненых оказалось вдвое больше), Маркос Мулицас из «Дейли кос» мгновенно твитнул: «Миссия выполнена, Сара Пэйлин»{13}. Так началась недельная кампания по обвинению Пэйлин и консервативных политиков в моральном соучастии в массовом убийстве: дескать, они подготовили почву для события, обеспечив «атмосферу ненависти», в которой действовал убийца. Вместо того чтобы объединить нацию в трауре, случившееся вбило между нами очередной клин.

В феврале, когда губернатор Скотт Уокер предложил государственным служащим штата Висконсин «поделиться» своими более чем щедрыми страховками и пенсиями и ограничить повышение заработной платы уровнем инфляции, капитолий штата оказался захвачен десятками тысяч разъяренных демонстрантов. Затем прошла череда «диких» забастовок учителей, а сенаторы-демократы поспешили в Иллинойс, чтобы при голосовании по данному предложению не допустить кворума в сенате штата.

Тем не менее, отнюдь не только неприглядность нашей политики отдаляет нас друг от друга. Мы прошли через многое: можно вспомнить эпоху Трумэна и Маккарти, Вьетнам и Уотергейт. Но те периоды турбулентности сменялись «хорошими деньками» – правлением Эйзенхауэра и Кеннеди, а также десятилетием Рейгана, на которое пришлось возрождение народного доверия, – итогом чему стало мирное окончание в 1989 году «холодной войны», длившейся полвека.

Сегодня все не так. Америки, в которой мы выросли, больше нет. Единство и общая цель, которую мы разделяли, когда вместе клялись в верности флагу «одной нации под Богом, единой и неделимой», тоже исчезли. В сегодняшней Америке разобщенность, которую мы наблюдаем, есть разобщенность людей и разобщенность сердец.

«E Pluribus Unum» – из многих единое – таков был национальный девиз в 1776 году. Ныне мы видим «многих»; но где же Unum?

«Что случилось с центром? – спрашивает, вернувшись в Индиану, отставной конгрессмен-демократ Ли Гамильтон. – Вопрос Геттисберга, «останется ли Америка единой нацией», является важнейшим вопросом наших дней»{14}.

Президент[10] Картер вторит Гамильтону:

«Эта страна стала настолько поляризованной, что просто поразительно… Дело не в одних «красных» и «синих» штатах[11]… Президент Обама вынужден работать в наиболее поляризованной ситуации в Вашингтоне, какую мы когда-либо видели, она даже острее, может быть, чем при Аврааме Линкольне и накануне начала войны между штатами»{15}.

Через полгода после победного возвращения в кресло губернатора Калифорнии в 2010 году Джерри Браун поддержал своего старого соперника Джимми Картера: «Мы близимся к гражданскому раздору, и я бы не стал умалять риски для нашей страны и нашей нации… Мы столкнулись… с кризисом управления. Легитимность наших глубоко демократических институтов поставлена под сомнение»{16}.

Барак Обама согласен с этим. В начале его первого президентского срока казалось, что возвращаются «хорошие деньки», тогда даже Фред Барнс из «Уикли стэндард» признавал его «выразителем нравственного авторитета как нашего первого президента-афроамериканца»{17}. Но в День труда 2010 года Обама уже печально поведал публике в Висконсине: «Обо мне говорят, как о собаке»{18}.

Вот исходный тезис данной книги: Америка распадается. Центробежные силы, что тянут нас в разные стороны, неумолимо нарастают. Все, что некогда нас объединяло, постепенно исчезает. То же самое верно для западной цивилизации в целом. «В этой стране нет места американизму через дефис, – предупреждал в 1915 году Теодор Рузвельт рыцарей Колумба[12]. – Единственный абсолютно надежный способ привести эту нацию к гибели, помешать ей и впредь оставаться единой нацией, заключается в том, чтобы позволить ей превратиться в сплетение враждующих национальностей»{19}.

Рузвельт предупреждал, но мы не прислушались.

Между тем государство перестает выполнять свои фундаментальные, основополагающие обязанности. Оно уже не в состоянии защищать наши границы, готовить и выполнять сбалансированный бюджет или выигрывать войны.

Узы братства ржавеют, кризис демократии неизбежен. Америка в третий раз подряд демонстрирует дефицит государственного бюджета в размере 10 процентов нашего валового внутреннего продукта (ВВП). Необеспеченные обязательства федерального правительства оцениваются в десятки триллионов долларов. Согласно закону Герберта Стайна[13], если что-то не может длиться вечно, это что-то заканчивается. К середине текущего десятилетия, если не произойдет отказа от политики всеобщего благосостояния и войны, Соединенные Штаты Америки ожидает денежно-кредитный и налогово-бюджетный крах. Агентство «Стэндард энд Пур» уже приступило к снижению долгового рейтинга США, намекая международным кредиторам, что Соединенные Штаты могут объявить дефолт – или выйти из кризиса с инфляцией в стиле Веймарской республики, грозящей уничтожить доллар. В 2010 году только долговой кризис в Греции и Ирландии, обваливший евро, побудил запаниковавших инвесторов вновь присмотреться к доллару.

Узнав о поражении Бургойна при Саратоге в 1777 году, когда стало понятно, что североамериканские колонии отпадают, Джон Синклер в отчаянии написал Адаму Смиту, что Британия движется к гибели[14].

«В самом государстве многое сулит гибель», – ответил Смит{20}.

Мы всерьез намерены подтвердить правоту его слов.

1.

Как умирает сверхдержава

Америка пребывает в беспрецедентном упадке{21}.

Роберт Пейп «Нэшнл интерест» (2008)

Соединенные Штаты теряют статус нации и мировой державы, причем реагируют на это в основном вздохами и пожатием плеч{22}.

Лесли Гелб, почетный президент Совета по международным отношениям (2009)

Никогда в истории человечества нация, чья экономическая жизнеспособность снизилась, не могла сохранить свое военное и политическое превосходство{23}.

Барак Обама (2010)

«Если деньги не выделить, эта зараза обвалится», – заявил президент Соединенных Штатов Америки{24}.

Фраза прозвучала в зале для совещаний. В сентябре 2008 года Буш встречался с руководством конгресса, дабы убедить несговорчивых республиканцев согласиться на выделение 700 миллиардов долларов ради спасения американских банков от паники, которая грозила возникнуть, когда министр финансов Генри Полсон допустил крах инвестиционного банка «Леман бразерс».

Под «заразой» Буш имел в виду глобальную финансовую систему.

Всего девятью месяцами ранее обозреватель Си-эн-би-си Лоуренс Кадлоу в своей колонке, озаглавленной «Бум продолжается», восторженно отзывался об американской экономике при Буше: «Можно сказать, мы очутились в сказке»{25}. Но через несколько месяцев ситуация уже перестала казаться столь радужной.

Потерянное десятилетие

Нынешнее поколение американцев стало свидетелем одного из самых поразительных упадков великой державы в мировой истории.

В 2000 году Соединенные Штаты Америки имели бюджетный профицит. Финансовый 2009 год мы закончили с дефицитом в размере 1,4 триллиона долларов – это 10 процентов нашей экономики. Дефицит 2010 года составил примерно столько же, а дефицит 2011 года оказался еще выше. Государственный долг приближается к 100 процентам от ВВП, суля возможное обесценивание доллара, дефолт и инфляцию наподобие той, что была в Веймарской республике. Величайшая в истории нация-кредитор теперь сделалась самым крупным заемщиком в мире.

В 2010 году сенатор-республиканец Джадд Грегг, финансовый консерватор, которого Обама хотел видеть в штате своей администрации, предупреждал избравший его штат Нью-Гемпшир: «Наша нация выбрала курс, который, если ничего не предпринять… не поставить под контроль финансовую политику, превратит нас во вторую Грецию».

«Движение чаепития нисколько не преувеличивает, жизнь подтверждает правоту наших политических лозунгов. Мы наблюдаем в последние два года радикальное увеличение размеров правительства: от 20 процентов ВВП к 24 процентам и далее, к 28 процентам. Это необходимо прекратить, расходы следует строго контролировать… иначе мы рискуем обанкротить страну»{26}.

По данным Международного валютного фонда, ВВП Америки упал с 32 процентов мирового продукта в 2001 году до 24 процентов{27}. Как отмечает Лесли Гелб, почетный президент Совета по международным отношениям: «Никакая нация с огромным долгом не в состоянии оставаться великой державой».

«[Американская] тяжелая промышленность практически исчезла, будучи переданной зарубежным конкурентам, которые серьезно подорвали ее способность сохранять независимость в периоды опасности. Учащиеся наших государственных школ уступают своим сверстникам из других промышленно развитых стран в математике и прочих точных науках. Они не способны конкурировать в глобальной экономике. Целые поколения американцев, что шокирует, умеют читать в лучшем случае на уровне начальной школы и не знают почти ничего из истории, не говоря уже о географии»{28}.

Даже истеблишмент начал осознавать происходящее.

Роберт Пейп, профессор политологии Чикагского университета, вторит Гелбу:

«Раны, нанесенные войной в Ираке, нами же начатой, растущий государственный долг, отрицательное и все более глубокое сальдо текущего бюджета и другие внутренние экономические проблемы лишают Соединенные Штаты реальной власти в современном мире стремительно распространяющегося знания и высоких технологий. Если нынешние тенденции сохранятся, мы будем вспоминать годы администрации Буша как предсмертный всхлип американской гегемонии»{29}.

Сопоставляя возвышение мировых держав девятнадцатого столетия с ростом их доли в мировом продукте, Пейп обнаруживает, что упадок Америки в годы правления Буша фактически не имеет прецедентов в истории:

«Относительный спад, начавшийся с 2000 года и составивший около 30 процентов, представляет собой колоссальную утрату власти в короткие сроки, ничего подобного не случалось с европейскими великими державами приблизительно с конца Наполеоновских войн до Второй мировой войны включительно… На самом деле единственным крахом сверхдержавы, очевидно превосходящим этот, является лишь неожиданный внутренний распад Советского Союза в 1991 году»{30}.

В первом десятилетии периода, призванного стать «вторым американским веком», сложилась «нулевая сеть» новых рабочих мест. Домохозяйства в среднем зарабатывают меньше долларов в реальном выражении в конце десятилетия, чем в его начале. Нетто-стоимость американской семьи, в акциях, облигациях, накоплениях и домашнем имуществе, снизилась на 4 процента{31}. Закрылись пятьдесят тысяч заводов и фабрик{32}. Как источник рабочих мест, производство опустилось ниже здравоохранения и образования в 2001 году, ниже розничной торговли в 2002 году, ниже местного самоуправления в 2006 году, ниже туристического сектора и общественного питания (рестораны и бары) в 2008 году – всякий раз впервые в истории{33}. Обувь, одежда, автомобили, мебель, радиоприемники, телевизоры, бытовая техника, велосипеды, игрушки, фотоаппараты, компьютеры – все эти товары мы покупаем за рубежом, хотя раньше изготавливали самостоятельно. Наша экономическая независимость осталась в прошлом. В апреле 2010 года три из каждых четырех американцев, 74 процента населения, считали, что страна сейчас слабее, чем десять лет назад, а 57 процентов утверждали, что жизнь следующего поколения американцев будет хуже, чем сегодня{34}.

Кто это сделал с нами? Мы сами надругались над собой.

Мы отказались от экономического национализма ради глобализации. Мы отбросили финансовое благоразумие, увлекшись партийными распрями за формирование избирательных блоков. Мы раздули наше государство всеобщего благосостояния до размеров, сопоставимых с размерами социалистических государств Европы. Мы пригласили весь мир принять участие в этом «празднике жизни». И объявили крестовый поход во имя демократии, обернувшийся сразу двумя многолетними войнами.

Что принесла глобализация

В 2009 году Пол Волкер, бывший председатель совета директоров Федеральной резервной системы, заявил конгрессу, что причиной финансового кризиса является торговый дисбаланс. Под давлением сенатора Криса Додда Волкер был вынужден также признать: «Все упирается в общий дисбаланс экономики. Соединенные Штаты на протяжении многих лет потребляют намного больше, чем производят»{35}.

С 1980-х годов, в особенности благодаря НАФТА и ГАТТ[15], Соединенные Штаты Америки упорно стремятся объединить свою экономику с экономиками Европы и Японии и создать глобальную экономическую систему. Мы решили сотворить «во плоти» взаимосвязанный мир, который рисовался таким мечтателям девятнадцатого века, как Давид Рикардо, Ричард Кобден, Фредерик Бастиа и Джон Стюарт Милль.

Данный эксперимент не принес в девятнадцатом столетии особенной пользы свободной торговле Великобритании, которая в итоге оказалась перед необходимостью уступить мировое лидерство Америке. Но наше поколение все равно вознамерилось повторить его в мировом масштабе.

Результат предсказуем – и был, строго говоря, предсказан. С отменой импортных тарифов и озвученными США гарантиями того, что товары, произведенные в других странах, будут поступать в Америку беспошлинно, производители начали закрывать заводы в Соединенных Штатах и переносить производство за границу, в страны, где не действуют американские почасовые ставки, условия охраны труда и экологические нормы, в страны, где в помине нет профсоюзов и где заработная плата ниже минимальной заработной платы в США. Конкуренты этих производителей, решившие все-таки остаться в Америке, горько пожалели – им пришлось либо в конце концов закрыть свой бизнес, либо присоедиться к «бегству» за границу.

Когда Япония и Европа вывели свои доли из обращения на американском рынке, в очередь выстроились «азиатские тигры»: Южная Корея, Тайвань, Малайзия и Сингапур. В итоге же победителем стал Пекин. В 1994 году Китай провернул блестящую стратегическую операцию – девальвировал свою валюту, юань, сразу на 45 процентов, сократив вдвое стоимость и без того дешевой рабочей силы для компаний, переносящих производство на китайскую территорию, а также в два раза повысил пошлины на американские товары, ввозимые в Китай. Каков результат? Тот самый «дисбаланс», о котором нехотя упомянул Волкер.

Многие десятилетия положительное сальдо торгового баланса Японии с Соединенными Штатами было крупнейшим на планете. В двадцать первом веке положительное сальдо торгового баланса Китая грозит напрочь затмить все достижения Японии. В 2008 году Китай экспортировал в Америку, считая в долларовом выражении, впятеро больше, чем импортировал, и его положительное сальдо торгового баланса с США установило мировой рекорд по объемам торговли между двумя нациями – 266 миллиардов долларов{36}. В августе 2010 года положительное сальдо торгового баланса покорило новую вершину – 28 миллиардов долларов в месяц – и явно нацеливалось на рекорд по итогам года{37}.

Такое положительное сальдо торгового баланса обеспечили не только игрушки и текстиль. По критическим показателям, на базе которых министерство торговли составляет индекс высокотехнологичной продукции (ИВТП), торговый дефицит США с Китаем в 2010 году достиг рекордных 95 миллиардов долларов. За восемь лет президентства Буша общий торговый дефицит по ИВТП превысил 300 миллиардов долларов{38}. Китай сегодня выступает как олицетворение производственной и технологической мощи, а перечень статей американского экспорта в Китай, за исключением самолетов, воспринимается как список экспортных товаров колонии Джеймстаун[16].

Какое влияние это «цунами импорта» оказало на занятость? В первом десятилетии двадцать первого века американские производители полупроводников и комплектующих электроники сократили 42 процента рабочих мест; производители коммуникационного оборудования – 48 процентов; текстильная и швейная промышленность лишились, соответственно, 63 и 61 процента рабочих мест{39}.

В том же первом десятилетии двадцать первого века Соединенные Штаты выдали 10 300 000 грин-карт, приглашая иностранцев конкурировать за уцелевшие рабочие места с американскими работниками. В одном лишь 2009 финансовом году, первом полном году массовых увольнений и безработицы «Великой рецессии», было выдано 1 130 000 грин-карт, из них 808 000 разрешений досталось иммигрантам трудоспособного возраста, выразившим желание осесть в США{40}.

Что мы делаем во имя патриотизма с собственным населением?!

На каждых выборах политики осуждают усиливающуюся зависимость Америки от иностранной нефти. Но дефицит торгового баланса США в сфере производства – 440 миллиардов долларов в 2008 году – на 89 миллиардов долларов выше нашего дефицита в сфере нефтепродуктов. Почему наша зависимость от нефти Канады, Мексики, Венесуэлы, Нигерии, Саудовской Аравии и государств Персидского залива вызывает бо́льшую озабоченность, нежели зависимость от компьютеров и жизненно важных компонентов высокотехнологичной промышленности и систем вооружения, производимых экономическими конкурентами и под контролем коммунистического Политбюро? Огги Тантилло, исполнительный директор Американского комитета по торговым операциям в сфере промышленности, утверждает:

«Торгового дефицита применительно к природным ресурсам, которыми США не располагают, не избежать, однако налицо и грандиозный торговый дефицит техногенных товаров, каковые Америка вполне способна производить самостоятельно; это наш выбор, плохой выбор, чреватый банкротством страны и потерей миллионов рабочих мест»{41}.

Каковы последствия этих торговых «дисбалансов» для нашей страны?

Деиндустриализация Америки. Растущая зависимость от Китая в удовлетворении базовых потребностей американцев и в предоставлении кредитов для оплаты этого процесса. Утрата миллионов рабочих мест, лучших среди тех, какие когда-либо создавались в стране. Средняя заработная плата и семейный доход стагнируют на протяжении всего десятилетия. Резкое снижение покупательной способности доллара в мировом масштабе. Утрата национальной динамики. Долговая бомба, которая взорвалась в сентябре 2008 года.

А также постоянная угроза нашей национальной безопасности. Как пишет сенатор от Южной Каролины, «Фриц» Холлингс, едва ли не единственный экономический патриот в Сенате вот уже четыре десятка лет:

«Оборонная промышленность переведена за рубеж. Пришлось долгие месяцы дожидаться поставок плоских дисплеев из Японии, прежде чем начать «Бурю в пустыне». Компания «Боинг» не в состоянии построить новый истребитель без комплектующих из Индии. Компания «Сикорски» не может произвести вертолет без хвостового двигателя из Турции. Сегодня мы фактически не можем воевать без того, чтобы не обогатить какую-либо другую страну»{42}.

Плоды свободной торговли

Хотя Буш-41 и Буш-43[17] во многом не соглашались, по одному вопросу у них было общее мнение, как и у Билла Клинтона, – относительно протекционизма. Будучи глобалистами, все они отвергали любые попытки защитить производственную базу Америки и заработную плату американских работников. Они одобрили НАФТА, создали Всемирную торговую организацию, отменили таможенные тарифы и предоставили Китаю неограниченный доступ на рынки США.

Чарльз У. Макмиллион из компании «Эм-би-джи информейшн сервисез» подвел итоги двух десятилетий этого бушевско-клинтонско-бушевского глобализма. Пожалуй, его работу стоило бы назвать «Свидетельства упадка промышленной Америки»{43}.

• С декабря 2000 года по декабрь 2010 года промышленное производство в США сократилось впервые со времен Великой депрессии, и Америка потеряла более 3 миллионов рабочих мест в частном секторе – худший результат за период с 1928 по 1938 год.

• За то же десятилетие исчезло 5,5 миллиона рабочих мест на производстве, одно из каждых трех, какими мы располагали. Промышленность обеспечивала 27 процентов экономики США в 1950 году, а теперь этот показатель снизился до 11 процентов, причем на производстве занято всего 9 процентов рабочей силы, за вычетом сельского хозяйства{44}.

• В товарном выражении мы имеем дефицит 6,2 триллиона долларов, из которых 3,8 триллиона относятся к промышленным товарам.

• Правление Буша-второго – первый в истории США период, когда правительство начало нанимать больше работников, чем промышленность.

• Положительное сальдо торгового баланса по высокотехнологичной продукции исчезло в первый срок Буша. С 2007 по 2010 год США обрели дефицит торгового баланса по ИВТП на общую сумму 300 миллиардов долларов только с Китаем.

• Совокупный дефицит торгового баланса США с Китаем в промышленных товарах составляет 2 триллиона долларов. Китай в настоящее время фактически держит Америку в закладе.

• С декабря 2000-го по декабрь 2010 года штаты Нью-Йорк и Огайо лишились 38 процентов своих рабочих мест на производстве. За тот же период штат Нью-Джерси потерял 39 процентов, а Мичиган – 48 процентов рабочих мест.

• Совокупный бюджетный дефицит США с 2000-го по третий квартал 2010 года превысил 6 триллионов долларов. Для покрытия этого дефицита нам пришлось одалживать 1,5 миллиарда долларов за рубежом каждый день на протяжении десяти лет.

Стивен Мур противопоставляет Америку 2011 года той стране, какую некоторые из нас до сих пор помнят:

«Сегодня в Америке почти вдвое больше людей, работающих на правительство (22,5 миллиона), чем на производстве (11,5 миллиона). Это почти точная инверсия ситуации 1960 года, когда мы имели 15 миллионов рабочих на производстве и 8,7 миллиона, получавших зарплату от правительства»{45}.

Мур добавляет: «На правительство работают больше американцев, чем трудятся в строительстве, сельском хозяйстве, рыболовстве, лесном хозяйстве, на производстве, в горной промышленности и в сфере коммунальных услуг вместе взятых. Мы решительно уходим от нации творцов к нации получателей».

Такова наша награда за поворот спиной к экономическому национализму, к той идее, которая создала Америку, за принятие идеологии свободной торговли экономистов и прочих кабинетных ученых, которые никогда ничего не создавали собственными руками.

В начале 2010 года прозвучала новость, что Детройт, эта плавильня и кузня арсенала демократии в годы Второй мировой войны, планирует снести четверть зданий города и превратить эту территорию в пастбище. Дефицит торгового баланса в размере 1,2 триллиона долларов относительно автомобилей и комплектующих к ним, возникший при Буше-43, помогает убить Детройт.

Если наша цель в переговорах по НАФТА состояла в оказании помощи Мексике, задумайтесь вот над чем: сегодня текстильный и швейный импорт из Китая впятеро выше в долларовом выражении, чем аналогичный совокупный импорт из Мексики и Канады.

Торговый дефицит Америки «продает нацию прямо у нас из-под носа», – заявил Уоррен Баффет еще в 2003 году{46}. Этот торговый дефицит, в среднем от 500 до 600 миллиардов долларов ежегодно на протяжении десяти лет, олицетворяет грандиознейшее перемещение богатства в истории и является важнейшим фактором возвышения Китая и упадка Америки. Эти показатели американского упадка поистине поразительны, как и беспомощное равнодушие нашего политического класса. Чем оно объясняется?

Незнанием истории? Безусловно, да. Каждая нация, достигшая статуса мировой державы, добивалась этого, защищая и лелея свою производственную базу – будь то Великобритания с ее Навигационными актами[18], США в период от Гражданской войны до «бурных двадцатых»[19], Германия от времен Бисмарка до Первой мировой войны, послевоенная Япония или нынешний Китай. Ни одна нация не поднялась до мирового господства благодаря свободной торговле. И в Великобритании после 1860 года, и в Америке после 1960 года свободная торговля виделась политической тактикой, которая ставила потребление выше производства, сегодня выше завтра.

Исторический опыт очевиден. Нации возвышаются на фундаменте экономического национализма – и клонятся к упадку из-за свободной торговли.

Другое объяснение состоит в идеологии. Даже апологет свободной торговли по Милтону Фридману в состоянии оценить текущее катастрофическое положение и задаться вопросами: какую выгоду наша страна получает от этих гор импортных товаров и настолько ли велика эта выгода, чтобы оправдать колоссальный ущерб, нанесенный нашей экономической независимости и нашей жизнеспособности? Разве идеология свободной торговли не проводит прямую корреляцию между торговым дефицитом и национальным упадком?

«Свобода торговли! Свобода торговли!» – насмешничал Генри Клей, архитектор «американской системы», в ходе жаркой дискуссии о тарифах 1832–1833 годов. Для Клея преимущества свободной торговли выглядели иллюзорными: «Призывать к свободе торговли столь же бесполезно, как внимать крикам избалованного ребенка на руках у кормилицы, когда этот ребенок требует луны или звезд с небесной тверди. Ее никогда не существовало. И она никогда не будет существовать». Вместо того чтобы освободить Америку, свободная торговля, говорил Клей, подчинит нас «коммерческому господству Великобритании»{47}.

Мы отвергли экономический патриотизм Гамильтона, Джексона, Клея, Линкольна, Тедди Рузвельта и Кулиджа ради свободной торговли. В итоге сегодня мы обнаружили, что оказались под коммерческим господством Китайской Народной Республики.

Американцы девятнадцатого столетия

«Спасибо, Ху Цзиньтао, и спасибо, Китай», – поблагодарил Уго Чавес, сообщив о кредите от Пекина в размере 20 миллиардов долларов (погашать будут нефтью){48}.

Китай кинул Чавесу спасательный круг: ведь в Венесуэле инфляция достигает 25 процентов, правительство, чтобы компенсировать нехватку электроэнергии, регулярно отключает свет, а венесуэльская экономика упала в 2009 году на 3,3 процента.

Откуда Китай взял эти 20 миллиардов долларов? У покупателей «Уолмарта», у всех тех, кто приобретает товары, произведенные в Китае. Данные 20 миллиардов составляют всего 1 процент из 2 триллионов долларов торговых излишков, которые Пекин накопил за два десятилетия торговли с Соединенными Штатами. Китай использует свои триллионы долларов для обеспечения сделок, которые позволяют ему накапливать стратегические ресурсы, имея в виду грядущую схватку с Америкой за мировую гегемонию. Уже заключены многомиллиардные сделки с Суданом, Бразилией, Казахстаном, Россией, Ираном и Австралией, гарантирующие стабильные поставки нефти, газа и прочих минеральных ресурсов, которые поддерживают ежегодный рост экономики Китая в пределах 10–12 процентов с тех самых пор, как Дэн Сяопин расстался с маоистской идеологией и поставил Китай на капиталистические рельсы.

Америка не построила ни единой атомной электростанции за последние тридцать лет. Китай строит сразу десятки. Америка в первые два срока Франклина Делано Рузвельта возвела плотину Гувера и гидроэлектростанцию Гранд-Кули. Китай совсем недавно завершил строительство плотины «Три ущелья» и самой мощной[20] энергостанции на планете. Доходы от торговли Китай вкладывает в развитие легкорельсового транспорта, сверхскоростных поездов и строительство дорог, объединяя страну через реализацию инфраструктурных проектов. Америка же расходует свои излишки преимущественно на сохранение рабочих мест в государственном секторе. Соединенные Штаты отказались от программы космических шаттлов, теперь наши астронавты добираются до построенной США космической станции «автостопом» на борту российских ракет. Китай тем временем планирует осваивать Луну.

Еще до разлива нефти в акватории Мексиканского залива мы объявили обширные участки нашей территории, в том числе континентальный шельф, закрытыми для бурения и объявили войну ископаемому топливу ради спасения планеты. Учитывая возможности экологического лобби по практически бесконечному затягиванию любых проектов посредством судебных тяжб, нынешняя Америка вряд ли преуспела бы в создании Федеральной системы скоростных автострад, Управления ресурсами бассейна реки Теннесси или железной дороги «Юнион пасифик».

Китай предпочитает накопления расходам, капиталовложения предпочитает потреблению, а производство ставит выше финансов. До коллапса 2008 года норма сбережений в США составляла ноль процентов дохода. В Китае норма сбережений варьируется в диапазоне 35–50 процентов. За два десятилетия Китай превратился из огромной отсталой страны во вторую по величине экономику мира, опередив Японию, а также стал ведущим мировым экспортером, обогнав Германию. В настоящее время Китай – планетарный завод и одновременно банкир Америки.

С окончания холодной войны Америка играет в империю – карает злодеев и распространяет демократию: Панама, Сомали, Гаити, Босния, Косово, Кувейт, Ирак, Афганистан, Ливия… Китай ни с кем не воюет, зато наращивает собственную военную мощь и укрепляет связи со странами, отношения которых с Америкой не назовешь теплыми, – с Россией, Ираном, Суданом и Венесуэлой.

Китай сегодня заставляет вспомнить американцев девятнадцатого столетия, которые, ловко «отодвинув» мексиканцев, индейцев и испанцев, освоили континент, построили могучую нацию, бросили вызов тогдашней сверхдержаве, Британской империи, победили в этом противостоянии и сделались могущественнейшим государством на планете. Перед Америкой тогда благоговели точно так же, как ныне восторгаются Китаем.

В годы холодной войны Китай пребывал в тисках милленаристской маоистской идеологии, которая не позволяла стране осознать ее истинные национальные интересы. Сегодня уже Америка оказалась в плену идеологии, угрожающей уничтожить нашу республику.

Народ ощущает эту опасность и заставляет политиков реагировать. Выборы 2010 года продемонстрировали ряд образчиков политической рекламы, отразивших обеспокоенность населения высоким уровнем безработицы и представивших Китай в качестве основного «выгодополучателя» от неприятностей Америки. В конце октября газета «Вашингтон пост» сообщала:

«В ходе предвыборной кампании равно демократы и республиканцы бросали упреки Китаю. В настоящее время в эфире транслируются 250 рекламных объявлений, обвиняющих Китай, причем это данные менее чем по половине из 100 избирательных округов; примером может служить схватка за место в Сенате от Пенсильвании между республиканцем Пэтом Туми и демократом Джо Шестаком. Реклама Шестака начинается с гонга и со слов: «Пэт Туми борется за рабочие места… в Китае. Может быть, ему следует избираться в китайский Сенат?»

На пресс-конференции в октябре 2010 года демократ Алекси Дженнулиас обвинил республиканца Марка Кирка – с которым отчаянно соперничал за освобожденное президентом Обамой место от штата Иллинойс, – в «экономической измене»: Кирк получал средства на свою кампанию от американских бизнесменов, работающих в Китае».

Как заметил Эван Трейси, президент «Кампейн медиа аналитикс групп»: «Политическая реклама является ведущим индикатором грядущей политики»{49}.

Китай сражается – и выигрывает

В универмаге «Уолмарт» в Олбани, штат Джорджия, шины, произведенные в Китае, продаются дешевле, чем шины, изготовленные на местном заводе «Купер». Разумеется, конкурировать невозможно; «Купер» закрыл свой завод в Олбани – и 2100 жителей штата Джорджия лишились работы. Как вообще возможно, чтобы шины, изготовленные на другой стороне планеты, привезенные в США, а затем доставленные железной дорогой или автотранспортом в Олбани, штат Джорджия, продавались по более низкой цене, чем шины, произведенные в самом Олбани, штат Джорджия? Обозреватель газеты «Вашингтон пост» Питер Уориски приоткрывает тайну: заработная плата на заводе «Купер» – от 18 до 21 доллара в час; в Китае же заработная плата существенно меньше. Завод в Олбани был вынужден соблюдать американские нормы безопасности труда, трудовое законодательство США и гражданские права работников; китайские заводы от подобной необходимости избавлены. На заводе «Купер» вдобавок приходилось соблюдать экологические стандарты, иначе предприятие могли закрыть. Китайские производства печально известны своим вкладом в загрязнение окружающей среды.

Китай выигрывает, поскольку предоставляемая Четырнадцатой поправкой «равная защита закона» не распространяется на Китайскую Народную Республику. Китай может платить своим работникам крохи, заставлять их работать дольше, причем на предприятиях, где нормы здравоохранения, безопасности и экологии категорически не соответствуют тем, что приняты в американской практике. Пекин также сознательно недооценивает собственную валюту, чтобы удерживать низкие цены на экспорт и высокие – на импорт. Таким образом Китай с 2004 по 2008 год утроил свою долю на шинном рынке США (с 5 до 17 процентов) и выдавил «Купер» в Олбани из бизнеса.

Осознав тенденцию, «Купер» в настоящее время открывает либо приобретает шинные заводы в Китае и посылает бывших работников из Олбани обучать китайцев, занявших их рабочие места. Добро пожаловать в Америку двадцать первого века, где глобализм сделался гражданской религией нашей политической и корпоративной элиты{50}.

Кто заложил долговую бомбу?

«В долг не бери и не давай взаймы», – советует шекспировский Полоний. Но когда «Величайшее поколение»[21] передало эстафету бэби-бумерам, мы отвергли этот совет.

Автокредиты с нулевой ставкой выдавались кредитными подразделениями «Дженерал моторс», «Форда» и «Крайслера» сроком на шестьдесят месяцев людям, которые не могли позволить себе даже оплатить заправку. Студенческие кредиты предоставлялись выпускникам средней школы с весьма туманными учебными перспективами. Кредитные карты рассылались учащимся старших курсов колледжей. Штаты выпускали облигации с расчетом за наличные, чтобы покрыть текущие расходы. При Буше-втором правительство США обеспечило бюджетный дефицит в размере 2,5 триллиона долларов, пытаясь компенсировать сокращение налогов, две войны, льготы на лекарства по программе «Медикэйр», расходы по программе «No Child Left Behind»[22] и в целом то явление, которое Фред Барнс два десятилетия назад охарактеризовал как «консерватизм большого правительства».

Но затем, все при той же администрации Буша, лопнул ипотечный «пузырь», который обрушил рынки акций и облигаций и почти погубил американскую экономику. Этот «пузырь» начал надуваться благодаря инновации, известной как субстандартная ипотека. Такие ипотечные кредиты заемщикам с низким рейтингом обеспечили популярность Джорджу У. Бушу, обнаружившему в социуме новую форму неравенства. Чтобы поделиться своими взглядами, он созвал президентскую конференцию по стимулированию домовладения для меньшинств, а 15 октября 2002 года, в Университете Джорджа Вашингтона, словно вторя обещанию Кеннеди отправить человека на Луну к концу десятилетия, сформулировал новую национальную цель:

«У Америки есть проблема, ведь собственным жильем владеют менее половины испаноязычных граждан и половина афроамериканцев. Такой провал в наличии собственного жилья… необходимо преодолеть совместными усилиями на благо нашей страны, ради более обнадеживающего будущего.

Мы должны потрудиться, чтобы ликвидировать барьеры, которые способствовали возникновению этого провала.

Я поставил амбициозную цель… чтобы к концу этого десятилетия мы увеличили число домовладельцев среди представителей меньшинств, по крайней мере, до 5,5 миллиона семей. (Аплодисменты.)…Это потребует непреклонной решимости от тех из вас, кто занят в жилищном строительстве»{51}.

Что не так с этим планом?

Во-первых, он опирался на поверхностный анализ. Да, среди выходцев из Латинской Америки число домовладельцев составляло 47 процентов по сравнению с 75 процентами среди белых, но разница снижалась всего до 5 процентов, если сравнивать белых американцев и испаноязычных, рожденных в США. Иммигранты традиционно демонстрируют более низкий процент приобретения жилья в собственность. Как отмечает обозреватель Ларри Элдер, «перепись 1990 года… показала, что для китайских иммигрантов вероятность обзавестись собственным домом в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе или Нью-Йорке примерно на 20 процентов выше, чем для белых»{52}. Значит, банки дискриминировали белых в пользу китайцев?

Что же касается «барьеров» для афроамериканцев, Элдер пишет:

«Буш не в состоянии увидеть основную причину, по которой ряд чернокожих не может притязать на домовладение, а именно, плохую кредитную историю. Журнал «Ю-Эс ньюс энд уорлд рипорт» выяснил, что федеральная корпорация «Фредди Мак» еще в 1999 году подготовила доклад, из которого следует, что 48 процентов чернокожих имеют плохую кредитную историю – это почти в два раза больше, чем у белых (27 процентов). В том же году газета «Вашингтон пост» установила, что кредитный рейтинг чернокожих, зарабатывающих от 65 000 до 75 000 долларов в год, ниже, чем у белых, зарабатывающих 25 000 долларов в год и даже меньше. Даже президент Национальной городской лиги Хью Прайс признает: «Если у людей плохая история, им откажут в кредите, только и всего»»{53}.

Игнорируя реальные причины расового неравенства в сфере домовладения – возраст, уровень доходов, срок проживания и кредитные рейтинги желающих взять ипотеку, – администрация Буша уверенно двигалась в том же суицидальном направлении, которое конгресс наметил ранее – принятием закона о коммунальных реинвестициях[23]. Местные банки фактически обязывали выдавать ипотечные кредиты заемщикам, которые никак не соответствовали меркам, выработанным на основе многолетнего опыта. Миллионы субстандартных ипотечных кредитов затем были перепроданы банками, их выдававшими, компаниям «Фанни Мэй» и «Фредди Мак»[24]. Банки, таким образом, получали средства на предоставление рискованных, необеспеченных ипотечных кредитов, обязательства по которым позднее перепродавались «Фанни» и «Фредди». Также ипотечные кредиты переводились в ценные бумаги и продавались банкам с Уолл-стрит, жаждавшим обрести на своем балансе гарантированные доходные бумаги, подкрепленные недвижимостью и бумом на рынке жилья США. Бетти Лью и Мэтью Лейзинг из агентства «Блумберг» отмечают:

«Долги «Фанни Мэй», «Фредди Мак» и федеральных банков по кредитованию жилищного строительства росли в среднем на 184 миллиарда долларов ежегодно с 1998 по 2008 год, помогая надувать пузырь, который взвинтил цены на жилье на 107 процентов в период с 2000-го по середину 2006 года, согласно индексу Кейса – Шиллера[25], публикуемому агентством «Стэндард энд Пур»»{54}.

К середине 2006 года, когда не прошло и четырех лет после памятного выступления Буша, домовладение среди меньшинств увеличилось на 2,7 миллиона домов – рапортовал «Уикли стэндард» в материале под названием «Ликвидировать провал: скромный успех усилий администрации Буша по изменению жилищной политики»{55}.

В Нью-Йорке компания «Эй-ай-джи», одно из крупнейших в мире финансовых и страховых учреждений, запустила программу страхования банков от убытков в случае краха рынка жилья. Поскольку риски казались мизерными, страховые премии тоже не внушали оптимизма. Однако совокупные выплаты, если все-таки до них дойдет, намного превосходили возможности «Эй-ай-джи». В отделах финансовых продуктов компании в Коннектикуте и Лондоне молодые чародеи творили кредитные дефолтные свопы в качестве гарантии от убытков.

Федеральная резервная система (ФРС) поддерживала процесс, сохраняя низкую процентную ставку; деньги текли рекой, надувался пузырь, когда цены на жилье вырастали ежегодно на 10, 15 и даже 20 процентов.

Когда экономика начала перегреваться, ФРС слегка «притормозила». Денежный поток «обмелел», ипотечные условия ужесточились. Цены на жилье стабилизировались, затем двинулись вниз. Домовладельцы с субстандартными ипотечными кредитами вдруг обнаружили, что не могут «сбросить», то есть продать, свои дома; им пришлось приступить к выплате основного долга. Люди начали покидать рынок жилья. Пузырь лопнул. Суровая реальность в одночасье дала понять, что цены на жилье способны падать, а не только расти, и просочилась информация, что все бумаги с ипотечным покрытием, скупавшиеся банками по всему миру, слишком переоценены, а на самом деле значительная их часть не стоит вообще ничего. Поскольку цены на жилье опустились ниже номинальной стоимости ипотечных кредитов, все больше и больше домовладельцев отправляли ключи почтой обратно в банки. Итог – крах и паника.

Кто виноват в этом кризисе, самом тяжелом после событий 1929–1933 годов?

Имя им легион. Банки, которые придумали субстандартную ипотеку. Политики, которые убедили банки заняться кредитованием, на какое они сами никогда бы не отважились без угроз, обещаний политического покровительства и возможности перепродать кредиты «Фанни Мэй» и «Фредди Мак». А также «Фанни» и «Фредди», которые приобрели ипотечные бумаги, улещивали политиков взносами в избирательные кампании и благополучно ушли от ответственности, оставив налогоплательщикам сотни миллиардов долларов долга.

Еще банкиры с Уолл-стрит, которые скупали деривативы по субстандартным ипотечным кредитам и оказались слишком невежественными, ленивыми или просто жадными, чтобы верно оценить эти бумаги. Рейтинговые агентства «Мудис» и «Стэндард энд Пур», которые присвоили деривативам рейтинг «AAA прайм». Короче говоря, политическая и финансовая элита нынешнего поколения выказала себя непригодной возглавлять великую нацию. Налицо системный сбой, коренящийся в социальном провале. За этой катастрофой скрываются алчность, глупость и некомпетентность колоссальных масштабов. «Алчность и амбиции, – предупреждал Джон Адамс, – разорвут связующие нити нашей конституции; так кит разрывает сеть. Наша конституция составлена для народа, приверженного морали и религии. Она совершенно не годится для управления любым другим народом»{56}.

Жирующий город в трудные времена

«Пора перестать беспокоиться о дефиците – и начинать паниковать из-за долга, – предупреждает редакция «Вашингтон пост». – Финансовое положение было серьезным до рецессии. Теперь оно откровенно трагическое».

«Всего за один финансовый год, 2009-й, долг вырос с 41 процента от валового внутреннего продукта до 53 процентов ВВП. Эта сумма не включает в себя займы правительства из собственных целевых фондов; она очевидно стремится к шокирующим 85 процентам ВВП в 2018 году»{57}.

Фокус на «государственном долге» – обязательствах перед гражданами, корпорациями, пенсионными фондами и иностранными правительствами – мешает оценить подлинные размеры национального долга, составляющего более 14 триллионов долларов. Но даже эта цифра не отражает «структурный дефицит», с которым нация сталкивается вследствие приверженности руководства страны социальному обеспечению, медицинскому страхованию, гарантированной выплате пенсий по возрасту и военных пенсий. По словам Дэвида Уокера, бывшего руководителя Главного бюджетно-контрольного управления, эти необеспеченные обязательства достигают 62 триллионов долларов{58}. Первая волна бэби-бумеров получит право на социальное обеспечение в полном объеме в 2011 году, поколение в целом обретет это право в 2029 году; тогда долговой «Эверест» станет очевидным для всего мира. Каковы риски долговой катастрофы вследствие роста государственного долга США?

Правительства Китая, Японии и государств Персидского залива, а также независимые фонды начнут подозревать – некоторые уже заподозрили, – что владеют бумагами, по которым Америка однажды объявит дефолт или которые подешевеют из-за инфляции. По мере нарастания этих страхов наши кредиторы либо прекратят покупать и начнут продавать долговые обязательства США, либо станут настаивать на более высокой процентной ставке, соизмеримой со степенью риска. ФРС придется повышать ставки, чтобы и далее привлекать заемщиков, и данное повышение ввергнет экономику в рецессию. Едва образуется этот порочный круг, предупреждает Волкер, проценты по государственному долгу США станут крупнейшей статьей расходов федерального бюджета.

Осознает ли опасность конгресс? В 2009 году этого не случилось. Передовица газеты «Вашингтон пост» за 14 декабря начиналась так: «Сенат передал на подпись президенту Обаме в воскресенье законопроект о совокупных расходах в сумме 447 миллиардов долларов, предусматривающий множество преференций и двузначный рост бюджетов нескольких правительственных агентств». Итоговая цифра сенатского законопроекта потрясает воображение – 1,1 триллиона долларов, включая увеличение расходов в среднем на 10 процентов для десятков федеральных агентств{59}.

Последнюю цифру стоит повторить. С учетом триллионного бюджетного дефицита, конгресс, где доминируют демократы, «партия правительства», голосует за увеличение бюджета всех федеральных агентств в среднем на 10 процентов. Плохие времена для Америки – и отличные времена для округа Колумбия.

Демократы утверждают, что денежный поток необходим, дабы наверстать упущенное за президентство Буша. Но годы Буша были самыми «жирными» с точки зрения федеральных расходов после «великого общества»[26] Линдона Джонсона; плюс Буш добавил триллион трат на войны и триллион в результате сокращения налоговых поступлений. К концу его президентства консерваторы именовали Буша нашим первым республиканцем «великого общества».

Тем не менее, сенатор Дик Дурбин заявил в 2009 году, что увеличение расходов необходимо, чтобы «сохранить полицейских на улицах… люди должны чувствовать себя в безопасности… Деньги, потраченные на помощь нашим спасателям, пожарным и полицейским, являются критически важной инвестицией»{60}. Но разве полиция, пожарные и спасатели – забота федерального центра, а не правительств штата и местных властей?

«Обычный бизнес, швыряемся деньгами, как пьяный матрос», – прокомментировал Джон Маккейн{61}. Но отпущенные на берег моряки напиваются на собственные деньги. Возвращаясь на борт, они трезвеют. Конгрессмены же не перестают бросаться деньгами. А деньги, которые они тратят, придется возмещать будущим поколениям.

Демократы следуют правилу номер один главы администрации Белого дома Рама Эмануэля: «Никогда не позволяйте кризису пройти впустую. Это возможность совершить нечто значимое»{62}. И не только значимое, увы. Согласно данным ассоциации «Налогоплательщики за здравый смысл», в сенатском законопроекте свыше 5200 преференций, в среднем двенадцать для каждого члена палаты представителей и пятьдесят для каждого сенатора{63}.

«Партия правительства» использовала кризис 2008–2009 годов для увеличения правительства. В период между обсуждением «плана Обамы»[27] в 2009 году и сентябрем 2010 года миллионы рабочих мест в частном секторе исчезли, зато появилось 416 000 новых рабочих мест в государственном секторе{64}. «Хотя 85 процентов американцев работают в частном секторе, база данных подготовленного администрацией акта о восстановлении показывает, что четыре из каждых пяти рабочих мест, «созданных или сохраненных», приходятся на государственный сектор»{65}. С точки зрения политической выгоды это имеет смысл, ведь подавляющее большинство чиновников голосует за демократов, как и подавляющее большинство бенефициаров государственных программ. На той же неделе, когда была опубликована статья в «Пост», Деннис Кошон на первой странице «Ю-Эс-Эй тудэй» сообщил:

«Число федеральных служащих, получающих 100 000 долларов или больше, выросло с 14 до 19 процентов в первые 18 месяцев рецессии, и это не считая сверхурочных и бонусов.

Федеральные работники наслаждаются своим положением – в части зарплаты и найма, – несмотря на рецессию, которая стоила нам 7,3 миллиона рабочих мест в частном секторе»{66}.

Когда началась рецессия, в штате министерства обороны насчитывалось 1868 гражданских служащих с зарплатой 150 000 долларов. К декабрю 2009 года в министерстве уже было 10 100 сотрудников с аналогичной заработной платой. В министерстве транспорта на начало рецессии был всего один человек, зарабатывавший 170 000 долларов в год. К 2010 году там имелось 1690 сотрудников с заработком свыше 170 000 долларов{67}.

С 2005 по 2010 год число федеральных работников, зарабатывающих более 150 000 долларов, выросло десятикратно и удвоилось за первые два года администрации Обамы, в период «наихудшей рецессии со времен Великой депрессии»{68}.

Три избирательных округа к северу и западу от округа Колумбия, восьмой округ Мэриленда и одиннадцатый и восьмой округа Виргинии входят в десятку самых богатых округов Америки. Из десяти крупнейших мегаполисов страны округ Колумбия занимает первое место по доходам на душу населения{69}.

Финансовый кризис – плод деятельности Вашингтона и Уолл-стрит, но Вашингтон буквально купается в деньгах. Как сообщала «Ю-Эс-Эй тудэй» в августе 2010 года, в первом десятилетии двадцать первого века государственные сотрудники США «воспарили» над соотечественниками:

«Федеральные работники получают в среднем более высокую заработную плату и более высокие пособия, чем работники частного сектора, в течение девяти лет подряд. Разрыв в компенсациях между федеральным и частным секторами вырос вдвое за последнее десятилетие.

Федеральные государственные служащие в совокупности, считая зарплату и бонусы, получили в среднем 123 049 долларов в 2009 году, тогда как работники частного сектора – 61 051 доллар… Сумма федеральной компенсации выросла с 30 415 долларов в 2000 году до 61 998 долларов в прошлом году»{70}.

Замечательно! Американские государственные работники, которым гарантирована сохранность рабочих мест, получают в два раза больше среднего американца. Мы росли в другом округе Колумбия…

Разве такое правительство виделось нашим предкам, разве не такое правительство они свергали с оружием в руках?

После мнимого «успеха» в 2010 году Обама, реагируя на недовольство населения заработной платой федеральных служащих, предложил ввести двухлетний мораторий. Но, по сообщению «Ю-Эс-Эй тудэй», этот мораторий – не более чем дымовая завеса. Очевидные и доступные широкой публике доходы заморозят, но «многие федеральные сотрудники получат иные материальные преференции – надбавки за выслугу лет (согласно системе «ступеней»), повышения, бонусы, сверхурочные и другие денежные выплаты».

«Большинство федеральных служащих ранжируется по общей схеме из 15 категорий, и каждая категория имеет 10 внутренних ступеней. Повышения происходят преимущественно автоматически, в зависимости от срока службы, но особые заслуги способны ускорить процесс и даже переместить чиновника на несколько ступеней вверх. Не каждый чиновник ежегодно поднимается на новую ступень, но в среднем повышение составляет около 2 % в год для группы»{71}.

Социалистическая Америка

Как сэндберговский туман, социализм приполз на кошачьих лапках[28].

В своей книге «Революция была» (1938) Гарет Гарретт, который потратил жизнь на борьбу с федеральным центром, писал: «Есть те, кто до сих пор думает, что они удерживают перевал и не пускают революцию, идущую по тропе. Но они смотрят не в том направлении. Революция у них за спинами. Она прокралась в Ночь Депрессии, распевая песни свободы»{72}.

Гарретт писал о революции внутри. Для мира снаружи Америка выглядела все той же. Но внутри, утверждал Гарретт, революция произошла, и она необратима. Достаточно сравнить, где мы были до «Нового курса» и где мы сейчас, оценить, куда мы идем, чтобы увидеть, насколько Америка удалилась от пути, проложенного отцами-основателями.

Налоги вдохновили американскую революцию, ибо мы – налогофобная нация, верящая в необходимость строгого ограничения полномочий правительства. То правительство наилучшее, которое меньше всего вмешивается, – такова американская аксиома. Когда Кулидж покидал Белый дом в марте 1929 года, правительство США тратило на себя 3 процента валового национального продукта.

А сегодня? Первый бюджет администрации Обамы предусматривал четверть валового внутреннего продукта. Дефицит составлял 10 процентов ВВП. В следующем финансовом году дефицит почти не сократился. Обама попытался отменить введенные Бушем налоговые льготы для 2 процентов самых богатых и увеличил максимальную ставку почти до 40 процентов. Это не считая налоги штатов и муниципальные подоходные налоги, которые, например в Калифорнии и Нью-Йорке, могут составить еще 10 или 12 процентов дохода. Также не стоит забывать налоги в форме социального и медицинского страхования, в сумме до 15,3 процента от большинства зарплат, причем половина вычитается из средств работника. Налоговый фонд подсчитал, что жители Нью-Йорка могут получить комбинированный налог в размере 60 процентов от дохода. Сюда следует добавить и налог с продаж (до 8 процентов), налоги на имущество, на бензин, акцизы и налоги на «грех» (алкоголь, пиво, сигареты, скоро еще гамбургеры, хот-доги и безалкогольные напитки).

«Беглецы от налогов планируют покинуть Нью-Йорк», – гласила передовица «Нью-Йорк пост», где сообщалось, что между 2000 и 2008 годами из штата Нью-Йорк уехало 1,5 миллиона человек – это «крупнейшая миграция из штата в стране». Покидавшие Манхэттен зарабатывали, в среднем, 93 000 долларов в год, а те, кто приехал им на смену, – менее 73 000 долларов{73}.

Опрос 2011 года показал, что 36 процентов жителей Нью-Йорка младше тридцати лет планируют покинуть город в ближайшие пять лет. Две трети опрошенных назвали главной причиной высокие налоги{74}.

В Декларации независимости Джефферсон обвинял Георга III в тирании за то, что король «создавал множество новых должностей и присылал к нам сонмища чиновников, чтобы притеснять народ и лишать его средств к существованию». Что такое гербовый сбор или чайный налог короля Георга в сравнении с нынешним налогообложением американцев?

После обнародования данных Налогового управления США за 2007 год Налоговый фонд выяснил, кто в США платит подоходный налог – и кто не платит{75}.

Самые трудолюбивые и наиболее продуктивные американцы фактически подвергаются кровопусканию, а Обама собирается увеличить количество бездельников. В 2007 году треть всех наемных работников уклонилась от уплаты федерального подоходного налога, а 25 миллионов человек добились от казны налоговых вычетов на заработанный доход. Половина штатов сегодня рассылает зарплатные чеки людям, которые вообще не платят налогов{76}.

Насколько масштабна программа налоговых льгот на заработанный доход? Эдвин Рубинштейн, экономический аналитик, ранее сотрудничавший с «Форбс» и «Нэшнл ревью», пишет:

«С тех пор как в 1975 году программа налоговых льгот на заработанный доход (НЛЗД) сделалась частью налогового кодекса, она постепенно и незаметно превратилась в крупнейшую программу денежных трансфертов на территории Соединенных Штатов… Расходы по НЛЗД радикально превосходят традиционные расходы на социальные программы… и на продовольственные талоны вместе…

Платежи по НЛЗД с 1985 по 2006 год выросли с 2,1 миллиарда до 44,4 миллиарда долларов, иначе говоря – увеличились на сногсшибательные 2014 процентов… Количество обращений по НЛЗД увеличилось с 6,4 миллиона до 23 миллионов»{77}.

Налоговые льготы в денежной форме для людей, которые не платят никаких налогов, являются социальным обеспечением.

НЛЗД помогает объяснить потрясающее открытие. По данным Центра налоговой политики, 47 процентов всех наемных работников в Соединенных Штатах «не платят федерального подоходного налога в 2009 году. Либо их доходы слишком низкие, либо они имеют право на различные вычеты и льготы, освобождающие от налоговой ответственности»{78}. В мае 2011 года Объединенный комитет конгресса по налогам и сборам пересмотрел этот показатель – теперь уже 51 процент всех домохозяйств в США в 2009 году никак не пополнил федеральную казну{79}. Более половины населения живет за счет налогов другой половины!

Свободное общество превратилось в нацию нахлебников. Каждый человек имеет право на охрану здоровья, помощь с жильем, продовольственные талоны, социальное обеспечение, налоговые льготы на доход и бесплатное образование, от детского сада до старшего класса школы. Вскоре это право распространится и на колледжи, ведь Обама пообещал, что «образование в колледжах будет доступно любому американцу»{80}.

Весь мир собирается на праздник за нашим столом.

Более миллиона иммигрантов, легальных и нелегальных, прибывают к нам каждый год. Они имеют более низкий уровень образования и меньше навыков по сравнению с гражданами США, но втрое чаще претендуют на социальные пособия, формируемые из налогов. Поскольку большинство иммигрантов составляют люди иного, нежели белый, цвета кожи, они и их дети быстро учатся притязать на расовые и этнические квоты при приеме на работу, продвижении по службе и медицинском обслуживании.

Богатейшие штаты Америки, Калифорния и Нью-Йорк, гнутся под этим бременем и вот-вот сломаются, и та же участь ожидает США в целом.

Нация продовольственных талонов

«Уроки истории… убедительно показывают, что сохранение зависимости от пособия [по безработице] вызывает духовное и нравственное разложение, принципиально разрушительное для национального единства. Раздавать пособия и далее означает пичкать наркотиком, исподволь разрушая человеческий дух»{81}.

Эти слова о социальном обеспечении эпохи Великой депрессии произнесены президентом Рузвельтом в 1935 году в обращении к нации. Рузвельт опасался, что прежде самодостаточные американцы могут привыкнуть к зависимости от правительства в удовлетворении своих повседневных потребностей. Подобно наркотику, такая привычка уничтожит индивидуальный дух и единство нации.

Семьдесят пять лет спустя, в 2010 году, стало известно, что 41,8 миллиона американцев «сидят» на продовольственных талонах, и Белый дом прогнозирует, что это число вырастет в 2011 году до 43 миллионов; прогноз почти оправдался – в феврале 2011 года этими талонами воспользовались 44,2 миллиона американцев, один из каждых семи. В Вашингтоне, округ Колумбия, минимум пятая часть горожан получает продовольственные талоны{82}.

Чтобы вкратце обрисовать упадок Америки, вполне возможно начать изложение с программы продовольственных талонов. Предшественник «Великого общества», закон об этих талонах был подписан в 1964 году Линдоном Джонсоном. Первоначально по закону выделялось 75 миллионов долларов на 350 000 человек в сорока округах и трех городах. По иронии судьбы, закон о продовольственных талонах вступил в силу полдесятилетия спустя после того, как Джон Кеннет Гэлбрейт в своем бестселлере назвал Америку «обществом изобилия».

Впрочем, в 1960-х годах никто не голодал. В США вообще не случалось голода после Джеймстауна[29], за исключением «группы Доннера»[30], которая застряла в горах Сьерра-Невады зимой 1846/47 года, и людям пришлось употреблять в пищу тела умерших товарищей.

В мае 1968 года, однако, канал Си-би-эс запустил проект «Голод в Америке»: Чарльз Куролт читал текст от имени изможденного ребенка, умирающего от голода. Сенатор Джордж Макговерн был возмущен настолько, что призвал провести слушания в конгрессе. В своей книге «Манипуляторы: Америка в эпоху медиа» Роберт Собел обвинит Си-би-эс в обмане сограждан и в использовании образа ребенка, который умер вследствие недоношенности. Но этот проект безусловно способствовал реализации программы «Великого общества». Когда Никсон вступил в должность в 1969 году, уже три миллиона американцев получали продовольственные талоны на сумму 270 миллионов долларов в год. Когда он покинул Белый дом в 1974 году, программа «кормила» шестнадцать миллионов человек и обходилась в 4 миллиарда долларов ежегодно.

Перенесемся в 2011 год. Затраты налогоплательщиков на программу продовольственных талонов достигли 77 миллиардов долларов, более чем удвоившись за четыре года. Первая среди причин этого – распад семьи. Сорок один процент американских детей рождается вне брака. Среди чернокожих американцев эта цифра составляет 71 процент. Продовольственные талоны кормят детей, брошенных отцами. Налогоплательщики в итоге заменяют собой этих «уклонистов» от отцовского долга.

Можно ли сказать, что продовольственные талоны сделали нас здоровее? Возьмем для примера Нью-Йорк: 1,7 миллиона человек, каждый пятый горожанин, полагаются на продовольственные талоны для ежедневного пропитания. Сорок процентов детей, посещающих городские образовательные учреждения, от детского сада до средней школы, страдают от избыточного веса или ожирения. Среди бедняков, которые зависят от продовольственных талонов, процент детей, страдающих ожирением, еще выше. Матери используют продовольственные талоны, чтобы покупать своим детям насыщенную сахаром газировку, конфеты и прочую нездоровую пищу. Когда мэр Майкл Блумберг предложил министерству сельского хозяйства США запретить обладателям продовольственных талонов приобретать на них богатые сахаром прохладительные напитки, его инициатива встретила сопротивление.

«Мир стал бы лучше… ограничь люди потребление сахаризованных напитков, – говорит Джордж Хэкер из Центра науки в интересах общества. – Тем не менее, есть много этических причин, по которым нельзя клеймить позором людей, использующих продовольственные талоны». В 2004 году министерство сельского хозяйства отвергло просьбу штата Миннесота запретить использование продовольственных талонов для приобретения нездоровой пищи. Удовлетворить эту просьбу, заявили в министерстве, означало бы «увековечить миф», будто обладатели таких талонов принимают дурные покупательские решения{83}. Это и вправду миф – или неоспоримая истина?

Мы стали совершенно другой страной. Менее «изобильная» Америка пережила Великую депрессию и мировую войну, не располагая ничем наподобие 99 недель страхования по безработице, пособий, налоговых льгот на заработанный доход, продовольственных талонов, субсидирования аренды, государственного ухода за детьми, школьных обедов и программы «Медикэйд».

В прошлом публичная и частная благотворительность считалась необходимой, но рассматривалась как временная мера, позволяющая кормильцу найти работу или семье встать на ноги. Господствовало мнение, что почти любой человек, упорным трудом и настойчивостью, способен проторить собственный путь в жизни и содержать семью.

Теперь ожидания в корне изменились. Сегодня мы принимаем как данность существование особой социальной группы численностью в десятки миллионов человек; эти люди не могут справиться с жизненными трудностями самостоятельно, поэтому о них заботится общество – кормит, одевает, предоставляет жилье, образование и лекарства за счет налогоплательщиков. У нас в независимой Америке имеется класс нахлебников, численностью равный населению Испании. И сформировалось новое социальное разделение – на тех, кто платит вдвойне или втройне, и на тех, кто всю жизнь живет за чужой счет.

Сам характер нашей нации претерпел упадок. Мы не те люди, какими были наши родители. Мы даже не те люди, какими сами когда-то были. Рузвельт был прав относительно того, что произойдет, если мы не откажемся от наркотика пособий. Наша страна подверглась «духовному и нравственному разложению, принципиально разрушительному для национального единства».

В 2010 году фонд «Образование» (The Education Trust) продемонстрировал, насколько низко пала наша молодежь. Вследствие физической непригодности, судимостей и недополученного школьного образования, 75 процентов молодых американцев в возрасте от семнадцати до двадцати четырех лет не в состоянии сдать экзамены на армейскую службу. Среди недавних выпускников средней школы, которым предложили пройти тесты, почти четверть не смогла получить минимальный балл, необходимый для зачисления в армию, хотя вопросы «зачастую были элементарными – например: «Если 2 + х равно 4, чему равен х?»»{84}

Как ворует правительство

В своей работе «Экономические последствия мира», написанной после Парижской конференции 1919 года, которая подготовила заключение Версальского мирного договора, Джон Мейнард Кейнс отмечал: «Ленин, как говорят, заявил, что лучший способ уничтожить капиталистическую систему – это обесценить валюту. Благодаря продолжающейся инфляции правительства могут конфисковывать, тихо и незаметно, существенную часть достатка своих граждан». Сам Кейнс соглашался:

«Ленин, безусловно, был прав. Нет более хитроумного и более надежного способа изменить существующий базис общества, чем обесценивание валюты. Этот процесс привлекает все скрытые силы экономических законов на сторону разрушения, причем таким образом, что ни один человек из миллиона не в состоянии верно оценить ситуацию»{85}.

Вспоминая о том, что можно было купить на 5 центов годами ранее, и прикидывая, что можно купить на доллар сегодня, мы неизбежно возвращаемся к фигурам Ленина и Кейнса. В 1952 году «кока-кола» стоила 5 центов, как и шоколадка. Билет в кино – 25 центов, наряду с галлоном бензина или пачкой сигарет (а блок обходился в 2 доллара). В Интернете некий розничный торговец из Кентукки недавно предложил курильщикам сделку: «Сократите свои расходы на табак на целых 60 процентов! На ежегодной основе экономия просто колоссальная! Фирменные сигареты – «Кэмел» и «Мальборо» – по смешной цене: 43,99 доллара за блок»{86}.

Даже с учетом 60-процентной скидки сигареты ныне стоят в двадцать раз дороже, чем в 1950-х годах. «Кока-кола» и конфеты стоят в десять раз дороже, билеты в кино – в тридцать или сорок раз. За галлон бензина мы теперь отдаем 4 доллара – в шестнадцать раз больше. Цены взлетели, увеличение налогов помогает объяснить стоимость сигарет и бензина, однако не упустим главного – доллар обесценился, потерял более 90 процентов своей покупательной способности. В 1947 году отец автора, бухгалтер, стал старшим партнером в своей фирме и купил новый «Кадиллак» за 3200 долларов. Такой же автомобиль сегодня будет стоить более 50 000 долларов.

Кто виноват в этой девальвации доллара? Вспомните, кто управлял нашей валютой с 1913 года.

Многие ощутили общественное негодование, спровоцированное финансовым кризисом, который уничтожил триллионы долларов достатка и погрузил страну в глубочайшую рецессию с 1930-х годов. Республиканцы Буша и демократы Барни Фрэнка, которые убеждали банки выдавать субстандартные ипотечные кредиты людям, чье благосостояние не позволяло приобретать дома. «Фанни» и «Фредди». Банкиры с Уолл-стрит. Гении из «Эй-ай-джи». Тем не менее, Федеральная резервная система, хотя она контролирует оборот денег и хотя каждый финансовый кризис является монетарным кризисом, сумела избежать обвинений.

«Те самые люди, которые разрабатывали политику, обеспечившую нынешний хаос, в настоящее время предстают мудрыми государственными деятелями, знающими путь к спасению», – пишет Томас Вудс-младший, в книге которого «Распад» прослеживается роль ФРС в каждом финансовом кризисе, начиная с самого возникновения этого учреждения в ходе встречи на острове Джекилл у побережья Джорджии{87}.

«Забытая депрессия» 1920–1921 годов была вызвана ФРС, которая активно печатала деньги для войны Вудро Вильсона. Когда в конце войны ФРС ужесточила денежно-кредитную политику, производство в период с середины 1920-го по середину 1921 года упало на 20 процентов. Почему об этой депрессии так мало известно? Потому что президент Гардинг отказался вмешиваться в ситуацию. Он позволил компаниям и банкам разоряться, и цены упали. Разразился кризис, и Америка, отказавшись от военных налогов Вильсона, вступила в «бурные двадцатые».

Затем, как рассказывает Милтон Фридман в «Монетарной истории США», книге, обеспечившей ему Нобелевскую премию, ФРС начала в середине 1920-х годов расширять денежную массу. Деньги потекли на фондовый рынок, акции продавались и покупались с маржой 10 процентов. Рынок, разумеется, взлетел. Когда же оживление застопорилось и акции начали дешеветь, посыпались требования о внесении дополнительных фондов из-за падения цен. Американцы устремились в банки за своими сбережениями. Началась паника. Банки закрывались тысячами. Цена акций упала почти на 90 процентов. Треть денежной массы была уничтожена. Так Федеральная резервная система спровоцировала Великую депрессию. А дальше был закон Смута – Хоули[31].

Хотя мифология приписывает Великую депрессию врожденному консерватизму президента Герберта Гувера, в экономике этот человек отнюдь не был консерватором. Он отказался от принципа невмешательства государства, увеличил налоги, затеял ряд общественно значимых проектов, предоставил бизнесу право на чрезвычайные кредиты и распорядился выделять средства штатам на программы по оказанию помощи. Гувер сделал то же, что и Обама восемь десятилетий спустя.

В ходе избирательной кампании 1932 года Рузвельт обвинил Гувера в одобрении «величайших расходов администрации в мирное время за всю историю страны». Соратник Рузвельта, Джек «Кактус» Гарнер, утверждал, что Гувер «ведет страну по пути социализма»{88}. Однако, когда сам Рузвельт занял президентское кресло, он, испугавшись падения цен, распорядился уничтожить урожай, забить свиней и создать бизнес-картели, чтобы сократить объемы производства и зафиксировать цены. Рузвельт принял последствия депрессии – снижающиеся цены – за ее симптом. На самом деле цены всего лишь возвращались к уровням, устанавливаемым свободным рынком. Падение цен было в реальности первым признаком начинающегося возрождения.

По поводу Депрессии Пол Кругман пишет: «Экономику и сам «Новый курс» спас крупный социальный проект, известный как Вторая мировая война, которая наконец-то обеспечила финансовые стимулы, соответствующие потребностям экономики»{89}.

Пусть Кругман и удостоился Нобелевской премии, указывает Вудс в «Распаде», но его анализ представляет собой «поразительное и обескураживающее непонимание истинных причин случившегося»{90}. Очевидно, что при 29 процентах рабочей силы, ушедших в вооруженные силы, при том, что освободившиеся рабочие места заняли пожилые, женщины и подростки, уровень безработицы снизился. Но как могла экономика расти, по уверениям экономистов, на 13 процентов в год, когда повсеместно действовало нормирование, отмечалось снижение качества продукции, люди не имели возможности покупать дома и автомобили, рабочие недели стали длиннее – и во всем ощущался дефицит? Как могла экономика процветать, если «сливки» рабочей силы находились в учебных лагерях для новобранцев, на военных базах и на борту кораблей, штурмовали побережья или летали над вражеской территорией?

Как ни странно, именно 1946-й – год, в который экономисты предсказывали наступление послевоенной депрессии, поскольку федеральные расходы упали на две трети, – оказался годом наибольшего бума в истории США. Почему? Реальная экономика производила то, что действительно было нужно людям: автомобили, телевизоры и дома. Компании реагировали на потребительские желания, а не на пожелания правительства, руководимого чиновниками на зарплате и мечтавшего о новых танках, пушках, кораблях, самолетах и новой войне.

Заочно поддерживая Вудса, Роберт Делл в 2011 году писал:

«С 1945 по 1947 год федеральные расходы сократились с 41,9 процента ВВП до 14,7 процента. Тем не менее, уровень безработицы в этот период оставался ниже 3,6 процента, а реальный ВВП вырос на 9,6 процента. Согласно [экономисту Дэвиду] Хендерсону, «послевоенный крах, которого ожидали многие кейнсианцы, так и не состоялся»»{91}.

О финансовом кризисе, который спровоцировал спад 2008–2010 годов, Вудс говорит: «Наибольший вклад внесла ФРС… С 2000 по 2007 год она напечатала больше долларов, чем за всю историю республики»{92}. Когда ФРС ужесточила политику, пузырь лопнул. Многие утверждают, что, если бы не абсолютная независимость главы ФРС Бена Бернанке и не его дальновидность, экономика могла бы рухнуть в пропасть после краха «Леман бразерс». Но кто привел нас к краю пропасти?

«В вопросах власти… не следует более верить в человека, необходимо обременить его узами конституции», – писал Джефферсон{93}. Столетие назад мы уже забывали о предупреждении Джефферсона: именно тогда конгресс и президент Вильсон передали Федеральной резервной системе, то есть группе банкиров, полномочия по контролю за объемом денежных средств в Америке. В том же 1913 году двадцатидолларовая банкнота имела покупательную способность, равную покупательной способности двадцатидолларовой золотой монеты. Сегодня такая золотая монета стоит 75 двадцатидолларовых купюр. Доллар потерял 98–99 процентов своей покупательной способности под «опекой» Федеральной резервной системы, обязанность которой – защищать покупательную способность национальной валюты.

На протяжении жизни четырех поколений американцев ловко и систематически лишали сбережений – стараниями Федеральной резервной системы, которая неуклонно раздувала денежную массу, потакая политикам, мечтавшим о войнах и добивавшихся популярности за счет бесконечного расширения правительства (сейчас последнее потребляет четверть ресурсов экономики, вводит такие налоги и так управляет населением, что Георг III кажется агнцем). «Первое лекарство от всех бед для нации, заведенной правительством в тупик, – инфляция, второе – война, – это слова Эрнеста Хемингуэя. – Оба приносят временное процветание, оба ведут к полному краху. Оба являются лазейкой для политических и экономических оппортунистов»{94}.

В конце 2009 года Бернанке, разочарованный четырнадцатью месяцами безработицы на уровне выше 9,5 процента, убоявшийся дефляции, пусть цены на золото и сырьевые товары достигли рекордных максимумов, дал понять, что ФРС снова начнет печатать деньги, потому что инфляция «слишком мала»{95}.

Тупик демократии

Мы были слепыми. Мы не видели того, что приближалось.

Так Ллойд Бланкфейн из компании «Голдман Сакс» прокомментировал финансовый кризис 2008 года, уподобив вероятность подобного коллапса вероятности четырех ураганов на Восточном побережье за один сезон. Председатель комиссии по расследованию причин финансового кризиса напомнил Бланкфейну, что ураганы – «деяния Господа». Но Бланкфейна поддержал Джейми Даймон из банка «Джи-Пи Морган Чейз»: «Так или иначе, мы прозевали… тот факт, что цены на жилье не могут расти вечно»{96}.

Титаны Уолл-стрит признали, что не предвидели возможного краха рынка жилья и не учитывали возможность девальвации ипотечных ценных бумаг, которые копились в их банках. Чистосердечное признание Бланкфейна в невежестве отражает неопровержимую истину: кризис, погубивший «Леман бразерс», уничтожил бы все инвестиционные банки, однако министерство финансов и Федеральная резервная система спасли американские, «слишком крупные, чтобы обанкротиться», финансовые учреждения вливанием сотен миллиардов кредитных долларов.

Еще до начала кризиса некоторые американцы предупреждали, что на рынке жилья постепенно надувается пузырь. Некоторые даже поговаривали, что «Империя долга», как назвал свою книгу Уильям Боннер, клонится к закату. Сегодня мы слышим новые предупреждения – Соединенные Штаты, имея дефицит бюджета в размере 10 процентов от ВВП, рискуют обесценить доллар или получить дефолт по государственному долгу. Среди тех, кто предостерегает нас от последствий колоссального бюджетного дефицита, – Рудольф Пеннер, экс-глава Бюджетного управления конгресса, и Дэвид Уокер, бывший генеральный ревизор США.

С учетом того, что государственный долг – та доля национального долга, которая принадлежит гражданам, корпорациям, пенсионным и суверенным фондам и зарубежным правительствам, – вырос к 2009 году с 41 до 53 процентов ВВП, Пеннер и Уокер считают необходимым в ближайшее время обуздать этот дефицит. Чтобы убедить мир, что Америка не собирается становиться второй Грецией, США должны как можно скорее подготовить убедительный план ликвидации бюджетного дефицита. Есть три способа это сделать. Первый – обеспечить ускоренный экономический рост, который увеличит налоговые поступления и снизит расходы по программам социальной защиты, например, по страхованию от безработицы. Но на деле рост происходит медленно и едва покрывает текущие потребности. Чтобы ликвидировать дефицит в размере 10 процентов от ВВП, нам не избежать радикального сокращения федеральных расходов и повышения налоговой нагрузки.

Теперь обратимся к политике. Пять крупнейших статей расходов в федеральном бюджете – социальное обеспечение, программы «Медикэйр» и «Медикэйд», оборона и проценты по государственному долгу. Но с дефицитом в триллионы долларов (такие прогнозы не редкость в годы президентства Обамы), проценты по долгу обязательно вырастут.

А при том, что пожилые американцы недовольны сокращением финансирования программы «Медикэйр» ради предоставления медицинского страхования незастрахованным, для демократов выглядит самоубийством далее уменьшать финансовую базу этой программы. То же самое верно для программы «Медикэйд». Неужели демократы, потерпев в 2010 году поражение на выборах в конгресс, лишат бонусов по здравоохранению тех людей, которые продолжают хранить верность партии? Или они готовы «оседлать третьего быка» американской политики и урезать расходы на социальное обеспечение?

Любые существенные сокращения финансовой части основных программ, предложенные республиканцами в палате представителей, должны быть одобрены Сенатом, который контролируется демократами Гарри Рида, а в Белом доме ныне демократ Барак Обама. Насколько вероятно, что республиканские инициативы будут приняты?

Что касается расходов на оборону, Обама уже распорядился увеличить военное присутствие Америки в Афганистане, удвоил численность нашего контингента – до 100 000 человек. Пентагону также нужно заменить оружие и технику, уничтоженные в ходе боевых действий или вышедшие из строя за десятилетие войны. При этом любые сколько-нибудь серьезные попытки сократить расходы на оборону встречают яростное сопротивление со стороны республиканцев.

Где же найти возможность урезать бюджет?

Согласятся ли конгресс и Белый дом сократить расходы на национальную безопасность, на деятельность ФБР и ЦРУ после едва не случившейся катастрофы в Детройте на Рождество 2009 года и после вовремя раскрытой попытки взорвать бомбу на Таймс-сквер[32]? Договорятся ли демократы и республиканцы сократить льготы ветеранам, отказаться от ремонта ветшающей инфраструктуры, дорог и мостов, а также от компенсации трат на образование, если Обама обещает каждому американскому ребенку шанс на институтский диплом?

Одобрит ли Сенат Гарри Рида сокращение расходов на продовольственные талоны, страхование по безработице или налоговые льготы на заработанный доход, если безработица по-прежнему балансирует на уровне девяти процентов? Согласится ли Сенат, который в 2010 году увеличил бюджет каждого федерального ведомства в среднем на 10 процентов, «обескровить» федеральные органы или уменьшить зарплаты, если федеральные чиновники и бенефициары федеральных программ являются наиболее лояльными и надежными сторонниками Демократической партии?

Обама пообещал не повышать налоги для среднего класса; более того, любое масштабное увеличение налогов будет смертельным для него самого и его партии – и никогда не получит одобрения республиканской палаты представителей. Обама в результате очутился, судя по всему, в безвыходном положении. Демократы – партия правительства. Они кормят последнее, а оно кормит их. Чем крупнее правительство, тем больше создается агентств и ведомств, тем больше чиновников принимают на работу, тем больше граждан получают льготы и бонусы, тем надежнее опора «партии правительства».

На протяжении восьмидесяти лет демократическая формула успеха гласила: «Вводи налоги, трать, избирайся»; эту формулировку приписывают помощнику Франклина Рузвельта Гарри Гопкинсу. Именно тут обнаруживается дилемма Обамы. Как лидеру «партии правительства» руководить в период жесткой экономии, когда федеральные зарплаты и пособия радикально снижаются, чтобы предотвратить дефолт по государственному долгу? Как лидеру «партии правительства» сократить размеры этого правительства?

Республиканцы тоже прочертили, так сказать, линию, дальше которой отступать не намерены. Они не станут поддерживать повышение налогов. Это не только нарушение обязательств, которые приняли на себя почти все республиканцы перед своими избирателями (подобное равноценно самоубийству). Республиканцы, которые согласятся на повышение налогов, не смогут вернуться в свои округа. Ведь ныне с партией сотрудничает Движение чаепития, этакие «нерегулярные части», которые фигурально расстреливают дезертиров налоговых сражений и бюджетных войн.

Республиканцы вовсе не собираются сердить эту публику, ибо у них перед глазами наглядный пример того, что происходит с теми, кто на подобное отважился. Сенатор от Пенсильвании Арлен Спектер проголосовал за президентскую программу стимулирования – и мгновенно оказался вынужден соперничать с бывшим конгрессменом Пэтом Туми. Тот с самого начала имел некоторое преимущество в голосах и фактически заставил Спектера сменить партийную принадлежность, чтобы сохранить шансы на переизбрание. В итоге Спектер проиграл, а Туми теперь в Сенате. Представители Движения чаепития не обучались в школе политических компромиссов и консенсуса имени Джеральда Форда[33].

Бывший сенатор Алан Симпсон, сопредседатель созданной Обамой Национальной комиссии по финансовой ответственности, подверг сомнению патриотизм коллег-республиканцев, которые сами себя подставляют, выступая за повышение налогов:

«Нет ни единого члена конгресса – ни единого, – который не знал бы наверняка, куда мы движемся… Сегодня действует политика страха, разобщенности и ненависти друг к другу, так что не имеет ни малейшего значения, демократ ты или республиканец. Главное – не забывать, что ты американец»{97}.

Республиканцы соглашались с триллионными расходами Буша на налоговые льготы и на ведение войн, соглашались на скидки пожилым по рецептурным лекарствам и на программу поощрения образования. Но Симпсон ошибается, полагая, что «страх и ненависть» определяют неприятие консерваторами повышения налогов.

История и принцип – вот истоки консервативной оппозиции повышению налогов. Рональд Рейган, который согласился с увеличением налогов по закону 1982 года о налоговой справедливости и бюджетной ответственности, говорил автору этих строк, что был обманут конгрессом. Президенту обещали три доллара сокращения расходов на каждый доллар повышения налогов, а в реальности получилось как раз наоборот. Джордж Буш-старший победил на выборах в 1988 году под лозунгом «Читайте по губам! Никаких новых налогов!». Нарушение собственного слова лишило его верных последователей силы духа – и стоило ему проигрыша в 1992 году.

Консерваторы сопротивляются повышению налогов, потому что убеждены: правительство сделалось слишком большим для блага нации. Если это означает, что придется посадить «зверя» на диету – никаких новых налогов, – значит, так тому и быть. По правде говоря, многие предпочитают риск дефолта передаче дополнительных средств от людей и частных учреждений, эти средства создающих, жадному правительству, которое не в состоянии утолить свой аппетит.

Как же быть президенту Обаме – и нам?

Если повышение налогов не рассматривается, расходы на оборону и военные действия растут, а сокращения трат на социальное обеспечение, «Медикэйр», «Медикэйд» и другие программы для политиков подобны смерти, то как же компенсировать дефицит в 1,5 триллиона долларов? Как не допустить, чтобы государственный долг взлетел до 100 процентов ВВП и вышел за эти пределы? Америка столкнулась не только с «затором» в управлении, но с тупиком демократии, с кризисом системы и самого государства.

Второго ноября 2010 года, в третий раз за четыре года, американцы проголосовали за то, чтобы избавиться от правящего режима[34]. Нация следует примеру французской Четвертой республики, которая меняла правящие партии и премьер-министров, пока исстрадавшийся народ не призвал генерала Шарля де Голля навести порядок. Сегодня обе наши партии лишились «мандата небес». Америка движется по неизведанным водам. Что называется, бери, кто хочет.

Наша конституция – конституция старейшей в мире республики, модель для всех последующих. Но если наши избранные лидеры не способны приносить жертвы, необходимые для спасения страны от девальвации или дефолта, невольно задумаешься – вправду ли демократия является будущим человечества? Или моделью для будущего окажется государственный капитализм по-китайски, устойчивый к потрясениям, разумно расходующий излишки и обеспечивающий двузначный ежегодный рост?

Как сойти с этой дороги к дефолту?

Финансовый кризис в Америке представляет собой испытание стабильности демократии. Джон Адамс, подобно другим отцам-основателям, не считал, что демократия долговечна. «Помните, демократия никогда не длится бесконечно. Она увядает, слабеет и убивает себя. На свете не было демократии, которая не совершила бы самоубийства»{98}.

Что с нами случилось?

Как дошла до сегодняшнего печального положения республика, которая выстояла в Великой депрессии, выиграла Вторую мировую войну, восстановила Европу и Японию, отправила человека на Луну, привела мир в эпоху процветания и одержала верх над Советской империей после полувека холодной войны?

Где мы свернули не туда? Каким образом сбились с пути?

Как, всего за поколение, мы достигли точки, когда большинство наших соотечественников верит, что Америка движется в неправильном направлении, что нашим детям не суждена хорошая жизнь их родителей, что американская мечта никогда не станет реальностью для десятков миллионы наших сограждан?

Ответ: наш провал коренится в социальном крахе.

Мы руководствуемся совсем не теми идеалами, что наши родители, и не обладаем их моральной стойкостью. Сегодня свобода уступила первенство равенству. «Единая и неделимая нация под Богом» – устаревший взгляд в эпоху торжества многообразия и мультикультурализма. Наша интеллектуальная и культурная элита отвергает Бога, которого чтили наши родители, и моральный кодекс, по которому они жили.

Отцы-основатели предупреждали, что, случись нечто подобное, республика неизбежно падет. «Добродетель, мораль и религия, – говорил Патрик Генри, – вот наша броня, мой друг, именно она делает нас непобедимыми… Если мы ее утратим, нас победят и завоюют»{99}.

«Не подлежит сомнению, – писал Вашингтон, – что добродетель, или нравственность, является источником народовластия». А источником самой добродетели, по Вашингтону, выступает религия:

«Будем с осторожностью следовать предположению, будто мораль может существовать без религии… Из всех возможностей и привычек, которые ведут к политическому процветанию, религия и нравственность суть незаменимые опоры. Напрасно будет взывать к патриотизму тот, кто вознамерится ниспровергнуть эти грандиозные опоры человеческого счастья, эти наитвердейшие основания обязанностей человека и гражданина»{100}.

Токвиль обнаружил, что американцы полвека спустя все еще разделяют убежденность Вашингтона в религии как опоре республики.

«Я не могу сказать, все ли американцы действительно веруют. Никому не дано читать в сердцах людей. Но я убежден, что, по их мнению, религия необходима для укрепления республиканских институтов. И это мнение принадлежит не какому-либо одному классу или партии, а всей нации, его придерживаются все слои населения»{101}.

«Наши предки, – заявил Дэниел Вебстер в своей знаменитой речи в Плимут-Роке в 1820 году, – возвели свою систему управления на нравственности и религиозном чувстве. Моральные качества, по их мнению, не способны зиждиться ни на каком ином фундаменте, кроме религиозных принципов, и никакое правительство не в состоянии должным образом управлять, если оно пренебрегает моральными качествами»{102}.

Религия – основа морали, лишь моральный народ способен учредить свободную республику; так считали отцы-основатели. Без религии мораль увядает и умирает, общество чахнет, нация распадается. Прозрения отцов-основателей во многом объясняют нынешний кризис, ведь Америка перестала быть христианской страной, в которой они и мы выросли.

2. Гибель христианской Америки

Америка родилась христианской нацией{103}.

Вудро Вильсон

Это христианская страна{104}.

Гарри Трумэн (1947)

…мы не считаем себя христианской нацией…{105}

Барак Обама (2009)

На инаугурации 2009 года официальную церковную службу вел Рик Уоррен, пастор церкви в Сэддлбеке в округе Оранж, Калифорния, и автор книги «Цель определяет жизнь», проданной в количестве тридцати миллионов экземпляров.

Уоррен, которого осуждали за поддержку Восьмой поправки к конституции Калифорнии, запрещающей однополые браки, закончил службу такими словами: «Я смиренно прошу во имя Того, Кто изменил мою жизнь, Иешуа, Исы, Хесуса [испанское произношение], Иисуса, Который научил нас молиться: «Отче наш, сущий на небесах»»{106}.

Многих христиан покоробило, что пастор Уоррен не назвал Иисуса Сыном Божиим, зато употребил мусульманское имя «Иса». Ислам учит, что у Господа нет сына, мусульманский Иса – не Бог, но пророк, которому «наследовал» Мухаммад. Уоррен как будто разделял исламское отношение к Иисусу, тем самым тоже отрицая Его божественность.

Президент Обама поддержал Уоррена и отверг идею о том, что Америка является христианской страной: «Мы – нация христиан и мусульман, иудеев, индуистов и неверующих»{107}. Впервые в истории американский президент отказал христианству в приоритете. Верховный суд еще в 1892 году заявил: «Это христианская страна»{108}. Теперь президент на своей инаугурации ясно дал понять, что мы перестали быть таковой.

Эпоха Обамы знаменует расцвет постхристианской Америки.

В своем инаугурационном благословении преподобный Джозеф Лаури затронул тему открытости и распространил ее с любой религии на любую расу:

«Господи… молим Тебя приблизить тот день, когда чернокожим не предложат снова удалиться, когда смуглые тоже будут с нами, когда желтокожие присоединятся, когда краснокожие будут преуспевать и когда белые воспримут это как должное»{109}.

Следующим утром преподобная доктор Шарон Уоткинс, президент Христианской церкви (учеников Христа), член Центрального комитета Всемирного Совета Церквей, взошла на кафедру вашингтонского Национального собора – первая женщина, которой поручили провести Национальный молебен.

Намеренная продемонстрировать экуменизм, Уоткинс начала со старой сказки индейцев чероки о волках и мудрости, а затем обратилась к Ветхому Завету и сказала: «В последних главах книги Исайи, это примерно 500-й год до н. э., пророк говорит…»{110}

До н. э.?

Такая аббревиатура используется теми, кто желает избавиться от сокращения «Р. Х.» – то есть до Рождества Христова. На протяжении столетий цивилизованный мир делил историю на периоды «до Р. Х.» и Anno Domini, «в год Господень».

BCE («до н. э.») означает «до нашей эры»[35], еще встречаются варианты «до текущей эры» и «до христианской эры». Секуляристы стремятся заменить ВС на BCE, а AD на CE – «общая эра» во всех исторических справочниках, тем самым как бы вычеркивая Христа и христианство из мировой истории.

Пересказав сказку чероки о добром и страшном волках, преподобная Уоткинс спросила аудиторию:

«Так как же нам обрести любовь к Богу? Что ж, как говорит Исайя, как подытожил Иисус и как утверждает всемирное сообщество мусульманских ученых и многие другие, нужно встречать суровые времена с щедрым сердцем, помогая друг другу, а не поворачиваясь друг к другу спинами. Как сказал однажды Махатма Ганди, «люди могут быть настолько бедными, что единственный способ увидеть Бога для них заключен в куске хлеба»{111}.

Это единственное за всю проповедь упоминание об Иисусе. Причем Иисус по Уоткинс – не Сын Божий и не спаситель человечества, а всего-навсего «тот парень», который «подытожил» Исайю.

Зато проповедь преподобной Уоткинс, «Гармония свободы», цитировала Эмму Лазарус, Мартина Лютера Кинга, Обаму и Кэтрин Ли Бейтс, автора книги «Америка прекрасная», которая двадцать пять лет живет в греховном союзе с коллегой – профессором колледжа Уэллсли, доктором Кэтрин Коман. В завершение Уоткинс прочла заключительную строфу «Споем на множество голосов» Джеймса Уэлдона Джонсона, этого «национального гимна негров»{112}.

Для христиан Христос – Сын Божий. Лишь через Него мы можем прийти к Отцу и обрести спасение. Тем не менее, преподобная Уоткинс фактически отвергла своего Господа и его весть о спасении перед всем миром, выбрав взамен сказку индейцев чероки.

Инаугурация Обамы символизирует ослабление и упадок некогда могучей христианской веры, которая руководила общественной жизнью Америки на протяжении двух столетий.

Признаки упадка христианства

Со времен президента Гарри Трумэна каждый год выбирается особый день – День национальной молитвы; президент традиционно посещает ежегодную экуменическую службу в Восточном зале Белого дома. Обама эту службу отменил. Пресс-секретарь администрации Роберт Гиббс пояснил: «Президент молится каждый день»{113}.

Атеисты давно возражали против Национального дня молитвы, и Обама, цитируя комментарий «Лос-Анджелес таймс», «выказал нетипичное внимание к просьбам атеистов, а также первым среди президентов упомянул о неверующих на своей инаугурации»{114}.

Тем самым Белый дом при Обаме затеял долгую и успешную кампанию по изгнанию христианства из публичного пространства, сокращению его присутствия в нашей общественной жизни, умалению его статуса до всего-навсего одной из множества религий. Культурная власть в Америке давно принадлежит антихристианской элите, которая правит академическим миром, Голливудом и искусством. Секуляризм сделался государственной религией Америки, и люди это чувствуют. В мае того же года компания «Гэллап» провела опрос, показавший, что 76 процентов американцев считают – религия утрачивает влияние на американскую жизнь{115}.

Оценим статистику упадка христианства. Согласно данным Всеамериканской религиозной переписи 2008 года (опрошено 54 500 человек в течение шести месяцев), которая проводилась в рамках программы изучения общественных ценностей Тринити-колледжа в Хартфорде:

• 16 процентов всех взрослых и 20 процентов мужчин не придерживаются никакого вероисповедания. Среди американцев младше тридцати лет 25 процентов нерелигиозны{116}. Тридцать процентов всех супружеских пар не венчались в церкви; 27 процентов американцев против заупокойной службы{117}.

• Атеисты – единственная группа, которая выросла в численности в каждом штате с прошлой переписи (2001){118}.

Роберт Патнэм и Дэвид Кэмпбелл, авторы исследования «Американская благодать. Как религия разъединяет нас и объединяет» (2010), приводят еще более красноречивые цифры:

«Сегодня 17 процентов американцев признают себя нерелигиозными людьми, и эти новые «атеисты» в значительной степени представляют группу населения, которая вступила в сознательный возраст после 1990 года. От 25 до 30 процентов двадцатилетних и старше говорят, что не придерживаются никакого вероисповедания, это примерно в четыре раза больше, чем в предыдущих поколениях»{119}.

«Если более четверти молодых людей вступает во взрослую жизнь без религиозной самоидентификации, – добавляют Патнэм и Кэмпбелл, – перспективы религиозности в ближайшие десятилетия видятся существенно ограниченными»{120}.

• Северная Новая Англия обогнала Тихоокеанский Северо-Запад по численности населения, никак не ассоциирующего себя с церковью. Вермонт, представляемый сенатором-социалистом Берни Сандерсом, возглавляет это движение: 34 процента населения штата не привержено ни одной религии{121}. Неудивительно, что в Новой Англии горячо одобряют однополые браки. Ряды неверующих в Новой Англии постоянно пополняются, а число тех, кто состоит в традиционных религиозных общинах, неуклонно снижается. «Благодаря иммиграции и естественному приросту среди испаноязычных, Калифорния сегодня демонстрирует более высокую долю католиков, чем Новая Англия, – пишет Барри Космин из Общества изучения американской религиозности. – Упадок католицизма на Северо-Востоке поистине поразителен»{122}.

«Меня это глубоко ранило», – признался Джону Мичему[36] президент Южной теологической семинарии баптистов Р. Альберт Молер. Северо-Восток Америки, по словам Молера, «был опорой, столпом американской религиозности. Утрата Новой Англии поразила меня в самое сердце»{123}.

Этот упадок религиозности помогает объяснить неожиданное укрепление позиций Демократической партии в прежде «твердокаменных», республиканских штатах. Таков банальный, но оттого не менее справедливый вывод американской политики: чем менее религиозен электорат, тем больше он поддерживает демократов. Чем чаще человек посещает церковь, тем более он консервативен. Половина из тех, кто ходит в церковь еженедельно, полагает себя консерваторами, лишь 12 процентов говорят о себе как о либералах. Патнэм прослеживает политический «разрыв с Богом» до десятилетия Рейгана, когда «публичная религия резко сдвинулась вправо»{124}.

Впрочем, есть и явное исключение из этого правила.

Три четверти членов исторических чернокожих общин являются демократами. Чернокожие христиане чаще любой другой церковной группы утверждают, что в Библии «дословно записана Божья весть», чаще любой другой церковной группы, кроме Свидетелей Иеговы, говорят, что «вера чрезвычайно важна», и чаще всех, за исключением мормонов, верят в рай и ад{125}.

Тридцать шесть процентов чернокожих американцев посещают церковь еженедельно, 44 процента молятся ежедневно. Благодаря своей вере они предстают этакими «органическими консерваторами». Афроамериканцы в подавляющем большинстве высказывались против однополых браков в Калифорнии. Но в политике раса превыше религии, и потому афроамериканцы составляют наиболее надежный этнический блок сторонников Демократической партии.

• «Если оценивать долю взрослого населения США, доля христиан сократилась с 86 процентов в 1990 году до 76 процентов в 2008 году»{126}. Наибольшие потери понесли такие конгрегации, как епископальная, методистская, лютеранская и пресвитерианская.

Это основополагающие конгрегации, которые исповедуют умеренные взгляды и фокусируются на социальной справедливости и личном спасении; они объединяли большинство протестантов в восемнадцатом, девятнадцатом и в начале двадцатого столетий. С распространением евангелического христианства[37], однако, численность паствы в этих церквях сократилась с 50 процентов взрослого населения США в 1958 году до 13 процентов сегодня{127}.

Напротив, «преуспевающие мегацеркви», наподобие общины Рика Уоррена в Лейк-Форесте, штат Калифорния, постоянно пополняются за счет «беженцев» из традиционных конгрегаций; в 1990 году они имели всего 200 000 приверженцев, в 2000-м – уже 2,5 миллиона, а сейчас – 8 миллионов{128}. Марк Силк, представитель Программы изучения общественных ценностей, говорит: «Универсальная форма евангелизма становится нормативной для некатолического христианства в Соединенных Штатах»{129}.

«Традиционные» протестанты сегодня в основном поддерживают демократов. В пропорции больше чем два к одному (64 против 27 процентов) они не одобряют какие-либо дополнительные ограничения на право женщины делать аборт{130}. Если учесть, что лишь в 1930 году англиканская церковь на Ламбетской конференции призвала христиан признать допустимость контроля рождаемости, упадок традиционной христианской доктрины очевидно драматичен.

• Упадок религиозности отмечается не только среди христиан. Численность иудеев, считающих себя соблюдающими все заповеди религии, сократилось с 3,1 миллиона в 1990 году до 2,7 миллиона человек в 2008 году (то есть с 1,8 процента взрослого населения до 1,2 процента){131}. Иными словами, истинно религиозные иудеи не более многочисленны, чем приверженцы новых религий, таких как сайентология, викка и сантерия[38].

Майкл Фелзен пишет в журнале «Форвард»:

«Исследование Центра еврейского единства показывает, что иудеев по всем параметрам оценки религиозных убеждений меньше, чем евангелистов, традиционных протестантов и римских католиков. По сравнению с христианами, иудеи гораздо реже признают, что верят в Бога, в Библию как Слово Божие, в жизнь после смерти, в рай и ад»{132}.

При этом в конгрессе насчитывается 8,4 процента иудеев (2010) и 13 процентов таковых среди сенаторов. Епископальная церковь имеет в конгрессе всего 7 процентов представительства{133}.

• Мормоны сохранили свою долю в 1,4 процента населения{134}. Исследование Центра Пью отдает мормонам долю в 1,7 процента взрослого населения США, которое выросло до 228 миллионов человек{135}. На 2010 год мормонами являлись пять сенаторов и девять членов палаты представителей. Эрик Кауфман в статье «Пестование Бога» в журнале «Проспект» пишет: «В 1980-х годах коэффициент рождаемости среди мормонов примерно втрое превышал рождаемость среди американских иудеев. Сегодня среди американцев в возрасте до 45 лет мормоны, некогда маргинальная секта, многочисленнее иудеев»{136}.

• Мусульмане с 1990 года удвоили свою долю в растущем населении США – с 0,3 до 0,6 процента{137}. Такой прирост в количественных показателях означает менее 1,5 миллиона взрослых мусульман, но цифра очевидно занижена. Выступая в Каире, Обама упомянул «почти 7 миллионов американских мусульман в нашей стране сегодня»{138}. Это самая высокая цифра, которую довелось встретить автору данных строк. В августе 2009 года стало известно, что в окрестностях Вашингтона, округ Колумбия, многочисленное мусульманское население арендовало синагогу для проведения пятничной молитвы: дело было в Рестоне, штат Виргиния. По сообщению «Вашингтон пост», о численности мусульман в США можно только догадываться: «Никто в точности не знает, сколько мусульман в Америке – оценки разнятся от 2,35 до 7 миллионов; но исследователи говорят, что исламское население быстро растет, это обусловлено сменой веры, иммиграцией и обычаем мусульман иметь большие семьи»{139}. В августе 2010 года Карл Бялик из «Уолл-стрит джорнэл» тоже затруднялся назвать хотя бы примерное число мусульман в Соединенных Штатах{140}.

Центр Пью обнаружил, что большинство христиан больше не считает, что их вера имеет значение для спасения. Семь из десяти религиозных людей полагают, что другие религии способны даровать вечную жизнь и что есть больше одного способа толковать христианское вероучение. Да, 92 процента американцев до сих пор верят в Бога, но лишь 60 процентов верят в «личного» Господа. Трое из каждых десяти считают, что Бог – обезличенное высшее существо.

Новое протестантское меньшинство

Данные опроса, проведенного учеными Тринити-колледжа, во многом пересекаются с результатами исследования религиозного ландшафта США, выполненного Центром Пью (изучение религии и общественной жизни). Опросив 35 000 американцев с мая по август 2007 года, Центр Пью выяснил, что:

– сорок четыре процента всех взрослых американцев утратили веру или сменили вероисповедание{141};

– накануне революции 99 процентов американцев были протестантами, в 2007 году эта цифра сократилась до 51 процента{142}. Впервые в нашей истории протестанты становятся религиозным меньшинством в Соединенных Штатах;

– среди людей семидесяти лет и старше протестантизм исповедуют 62 процента, таковых всего 43 процента в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет{143};

– всего 8 процентов американцев старше семидесяти лет называют себя атеистами, но четвертая часть тех, кто младше тридцати, не придерживается какого-либо вероисповедания.

«Мы стоим на краю – в ближайшие десять лет произойдет коллапс евангелического христианства», – пишет Майкл Спенсер{144}. Он в красках описывает ход процесса:

«Крах последует за упадком традиционного протестантизма и коренным образом изменит религиозную и культурную среду на Западе.

За два поколения евангелизм превратится в дом, покинутый его обитателями… Этот коллапс возвестит наступление антихристианской эры на постхристианском Западе»{145}.

Спенсер живет и работает в христианской общине штата Кентукки и считает, что евангелисты допустили стратегическую ошибку, «увязав» веру с политическим консерватизмом и культурной войной:

«Вмешательство евангелистов в этику, социальные и политические вопросы истощило наши ресурсы и обнажило наши слабости. Выступать против однополых браков и вещать с трибун о вере в жизнь – это не в состоянии замаскировать того факта, что подавляющее большинство евангелистов не в силах воспроизвести по памяти хотя бы малый фрагмент Евангелий. Мы попали в ловушку – храним больше верности политике, чем самой вере»{146}.

Спенсер цитирует наставление Христа: «Царствие Мое не от мира сего» – и считает, что «потребительские мегацеркви», наподобие церкви Уоррена в Сэддлбеке, окажутся бенефициарами коллапса евангелического христианства{147}.

В статье «Бог все еще не умер» Джон Миклтуэйт и Эдриан Вулдридж, авторы книги «Бог вернулся. Как глобальное возрождение веры меняет мир», соглашаются со Спенсером относительно того, кто «унаследует» евангелическую паству:

«…пасторы-бизнесмены, такие как Билл Хайбелс из Уиллоу-Крик и Рик Уоррен из Сэддлбека. Они гораздо более трезвомыслящие и разумные люди, нежели ориентированные на скандальность горе-телепроповедники 1970-х годов, но они не боятся использовать современные методы ведения бизнеса для распространения Слова Божьего.

Безукоризненно организованная церковь мистера Хайбелса располагает несколькими сотнями сотрудников, имеет собственную миссию и консалтинговое подразделение»{148}.

«Истинная сила религиозной Америки заключается в ее многообразии», – добавляют Миклтуэйт и Вулдридж:

«В США насчитывается более 200 религиозных общин, одних только баптистов более 20… Есть церкви байкеров, геев и обездоленных (церковь Отбросов Земли в Денвере); выпускаются Библии для ковбоев, невест, солдат и рэп-исполнителей. («Даже если я пойду / По дороге смерти, / Я не буду отступать, / Ведь Ты всегда со мною»); существуют даже тематические парки для каждого вероисповедания. На этой Страстной неделе можно посетить парк развлечений «Голгофа» в Кейв-Сити, штат Кентукки»{149}.

Это что, проявление «реальной силы» христианства или, наоборот, свидетельство упадка, потери единства народа Божия?

«Наблюдаем ли мы гибель христианских конфессий в Америке?» – спрашивает Рассел Д. Мур, декан школы богословия в Южной теологической семинарии баптистов, и сам отвечает на свой вопрос:

«Исследования, проводимые светскими и христианскими организациями, показывают, что так и есть. Все меньше и меньше американских христиан, особенно протестантов, отождествляют себя с какой-либо конкретной религиозной общиной – методистами, баптистами, пресвитерианами, пятидесятниками…

Все больше и больше христиан выбирают церковь не по названию, а по более прагматическим соображениям. Найдется ли, чем занять детей? Нравится ли музыка? Есть ли группы поддержки для тех, кто борется с зависимостью?»{150}

Спенсер считает, что евангелистам необходимо «совлечь евангелие процветания с его паразитического трона на евангелическом теле Христовом»{151}.

В самом деле, порой кажется, что в борьбе с теологией Первой церкви Христовой, социализмом, христиане чрезмерно увлекаются проповедями «капиталистической» церкви. Однако из жизнеописаний Христа и Его апостолов вовсе не следует, что они были успешными по меркам современного мира, особенно учитывая трагические кончины.

Атеизм может нарастать количественно, но его «хватка» все-таки слабеет. Половина из тех, кого воспитали атеистами, агностиками или нерелигиозными людьми, позднее приходит к Богу{152}. Даже в наш секулярный век поиски Бога и спасения бередят сердца. Многие из тех, кто утратил веру, стремятся с годами снова обрести Бога, пусть и не в той церкви, которая их взрастила.

Епископальный провал

Упадок и разрушение традиционного христианства наглядно отражаются в новейшей истории епископальной церкви.

В славные дни «Восточного истеблишмента»[39] епископальная церковь была известна как «Республиканская партия за молитвой». Сегодня эта церковь разобщена и распадается, потеряла с 2000 года миллион прихожан. Ее раздирают разногласия по вопросам морали, рукоположения женщин и гомосексуалистов и легитимности однополых союзов. Доля взрослого населения среди прихожан сократилась до менее 1 процента{153}.

В округе Фэйрфакс, штат Виргиния, девять приходов порвали отношения с национальной епископальной церковью после назначения Кэтрин Джеффертс Шори 26-м председательствующим епископом Вашингтонского национального собора. Шори благословляла однополые союзы и поддержала среди кандидатов на пост епископа штата Нью-Гемпшир Джина Робинсона, который бросил жену и дочерей ради гомосексуального союза.

Семь из 111 епископских епархий отказались принять назначение Шори. Их отказ, как и «бунт» округа Фэйрфакс, впрочем, вызвали язвительные насмешки обозревателя «Вашингтон пост» Гарольда Мейерсона:

«Дело в женщине, председательствующей в собственном загородном клубе Господа, или в геях, нашедших приют под кровом – так или иначе, это оказалось слишком для «фэйрфаксовских нетерпимых», – писал Мейерсон{154}. Такова, продолжал он, «последняя на сегодняшний день глава глобального противостояния с модернизмом и равенством, если более конкретно, формирования ортодоксального интернационала»{155}.

А что такое ортодоксальный интернационал?

«ОИ объединяет фундаменталистов из различных конфессий, испытывающих общий страх и отвращение к нарушению древних племенных норм… Отцом-основателем ОИ был папа римский Иоанн Павел II, который… стремился возвести церковь многих народов в странах развивающегося мира, где традиционная мораль и фанатизм, в особенности в отношении сексуальности, во многом… соответствовали неподражаемой отсталости католической церкви. Теперь епископальные схизматики Америки идут по стопам [Иоанна Павла] – традиционалисты двух великих западных иерархических христианских церквей ищут по всему миру убедительно отсталых епископов»{156}.

«Фундаменталисты», «нетерпимые»», «племенные», «фанатизм», «отсталость» – лексикон Мейерсона подозрительно смахивает на словесный запас хулителя христианства с какого-нибудь интернет-форума, вдруг попавшего на страницы крупнейших средств массовой информации. Тем не менее Мейерсон правильно показывает, куда дует ветер. Модернизм и вправду торжествует, а традиционализм отступает.

Все же, отвергая назначение епископа Шори и отказываясь благословлять однополые союзы, «схизматики», возможно, еще способны победить – по трем причинам.

Во-первых, на их стороне Святое Писание. Христос говорил фарисеям: «Он сказал им в ответ: не читали ли вы, что Сотворивший вначале мужчину и женщину сотворил их? И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть»[40].

Во-вторых, умирают прежде всего «приспособленческие» конфессии.

В-третьих, на стороне несогласных страна в целом. Тридцать один штат проголосовал против однополых браков. Ни один не высказался за. Когда в Вашингтоне, округ Колумбия, городской совет проголосовал за признание однополых браков в других штатах, Совет по выборам и этике отказался вынести вопрос на референдум{157}. Избиратели не вправе допускать дискриминацию, заявили в совете. На деле же возникло опасение, что, как и в Калифорнии, чернокожие клирики привлекут свою паству и отменят решение городского совета.

Все усилия традиционных конгрегаций по адаптации к современности сопровождаются тем, что «Ньюсуик» считает упадком и разрушением христианства в Соединенных Штатах{158}. В настоящее время пятнадцатая по численности прихожан епископальная церковь теряет паству быстрее, чем пресвитериане, лютеране или методисты{159}. Зато новые конгрегации активно наступают. Церковь Иисуса Христа Святых последних дней[41] сегодня четвертая по численности, насчитывает около шести миллионов прихожан, втрое больше, чем епископальные мормоны{160}. Другие примеры новых церквей – Всемирное братство ассамблей Бога[42] и свидетели Иеговы{161}.

Во всем мире, пишет социолог Родни Старк, процветают «высоковольтные» религии с «четко очерченными границами и высочайшими требованиями к прихожанам»{162}. Религии «низкого напряжения», например, унитарная, «растворяются в котле секуляризма»{163}.

Колумнист Уильям Мерчисон так объясняет этот феномен:

«Традиционные церкви – не вполне понимая свою задачу, которая прежде всего состоит в помощи прихожанам в контакте с Божеством, их создавшим, – все меньше и меньше преуспевают в двадцать первом столетии. Методисты, пресвитериане, епископальная церковь, лютеране – все они потеряли множество прихожан в последние несколько десятилетий торжествующего либерализма. Епископальная церковь, к которой принадлежу я сам, ныне располагает паствой меньше, чем у мормонов, – не в последнюю очередь потому, что мормоны искренне верят во все, что проповедуют»{164}.

«Обходительная толерантность и негромкое убеждение являются отличительными признаками современных традиционных конгрегаций», – размышляет Мерчисон. Епископская элита, «в особенности епископы, священники и богословы поколения бэби-бумеров, заправляющие на национальном уровне, не просто корректируют богословские взгляды; они отрицают эти взгляды как несовременные, чрезмерно суровые и жестокие. Радуйтесь жизни, увещевают они, – это угодно Господу»{165}.

Ревизия учения епископальной церкви, некогда опиравшегося на библейские истины и установленные нормы нравственности, ставит под сомнение авторитет этой конгрегации и других основных церквей. Ибо, если христианские церкви учили ложно, на протяжении пяти веков осуждая аборты и проклиная гомосексуализм, почему кто-то должен верить новому катехизису? Если церкви ошибались целых пятьсот лет, почему они вдруг правы сейчас?

Происходящее сегодня в епископальной церкви характерно для протестантского мира после Реформации. Восстав против Рима и папской власти, разве могут протестантские церкви отрицать диссидентство, внутреннее право на бунт и отделение? Если Рим, по их убеждению, не вправе требовать послушания и настаивать на безгрешности папы, откуда взялось такое право у них самих?

Протестантизм, по утверждению некоторых историков, неумолимо движется туда, куда должен прийти: в «место», где каждая секта, каждый человек решают для себя, каковы моральный закон и библейская истина; он идет к приватизации морали. Но если протестантизму суждено «распылиться», это означает и «распыление» Америки. Ведь Америка сотворена протестантами.

Христианский упадок продолжается. В 2009 году консерваторы откололись от 4,7-миллионной паствы евангелической лютеранской церкви в Америке после того, как эта церковь одобрила «рукоположение однополого духовенства»{166}. Назначение епископа-гея в штате Нью-Гемпшир раскололо епископальную церковь, но не прошло бесследно для самого епископа. В шестьдесят три года епископ Робинсон объявил об отставке с 2013 года, объяснив на ежегодном епархиальном съезде: «Физические угрозы, а также повсеместное обсуждение моего избрания епископом, стали настоящим испытанием не только для меня, но и для моего любимого мужа Марка», – и, добавлю, для прихожан всего штата{167}.

Нужна ли религия?

Гибель христианства уже давно предрекали люди, одновременно прославленные и печально известные. Карл Маркс именовал религию «опиумом для народа». Уинстон Черчилль, прочитав в двадцать один год в индийском Бангалоре откровенно антихристианское «Мученичество человека» Уинвуда Рида, писал матери:

«В один из этих дней холодный яркий свет науки и разума пробьется сквозь витражи собора, и мы выйдем наружу, чтобы искать Бога для себя. Великие законы природы будут открыты – наша судьба и наше прошлое станут ясны. Далее мы сможем обойтись без религиозных игрушек, которые много веков сопровождали развитие человечества»{168}.

Менее уважительно к «религиозным игрушкам» относился Фридрих Ницше: «Я рассматриваю христианство как самую роковую ложь соблазна, какая только была на свете, как великую и несвятую ложь»{169}. Поклонник Ницше Адольф Гитлер соглашался: «Самый тяжелый удар человечеству нанесло распространение христианства»{170}. Юджин Д. Уиндчи в «Конце дарвинизма» пишет:

«[Гитлер] думал, что для мира было бы лучше, победи мусульмане в битве восьмого века под Туром, остановившей арабское вторжение во Францию. Потерпи христиане поражение, рассуждал [Гитлер], германский народ приобрел бы более воинственный символ веры и, вследствие своего естественного превосходства, стал бы лидером исламской империи»{171}.

В книге воспоминаний гитлеровского архитектора Альберта Шпеера «Третий рейх изнутри» рассказывается, что Гитлер часто говорил:

«Видите ли, к нашему несчастью, мы исповедуем не ту религию. Почему бы нам не обратиться к религии японцев, которые величайшим подвигом считают самопожертвование во благо отечества? И мусульманство подходит нам больше, чем христианство. Ну почему обязательно христианство с его смирением и слабостью»{172}.

Тем не менее, даже ненавистники христианства часто признают, что человечество не в состоянии обойтись без религии. Презирая христианство Нагорной проповеди, Гитлер, однако, допускал в «Майн кампф», что религия необходима обществу{173}. Это подтверждают, цитируя фюрера, писатели и историки Хилэр Беллок и Кристофер Доусон:

«Сей человеческий мир немыслим без практического существования религиозных убеждений. Огромные массы народа состоят отнюдь не из философов. Для народных масс именно вера является абсолютно единственной основой морального взгляда на жизнь. Различные заменители, которые предлагались, не сумели доказать, что достойны быть таковыми, чтобы мы могли счесть, что они и вправду готовы заменить существующие веры».

Для нацистской элиты, с ее чисто дарвиновской языческой идеологией, Гитлер добавлял: «Несколько сотен тысяч высших людей могут жить мудро и разумно, не считаясь с общими стандартами, которые преобладают в повседневной жизни, но миллионы других на такое не способны»{174}.

Сталин, который стремился искоренить христианство, признал его власть над русским народом. В годы Великой Отечественной войны он распорядился снова открыть соборы и церкви, выпустил из тюрем епископов и других лиц духовного звания и звал русских солдат в бой не за партию или Политбюро, но за «Россию-матушку». Сталин понимал, что российские массы – не марксисты, но христиане, верные Богу и стране.

В 1938 году, придя к выводу, что Европа теряет веру под натиском скептицизма, агностицизма и атеизма, Беллок писал, что Запад вступил на путь, угрожающий завершиться рифом цивилизационного краха:

«Скептическое отношение к трансцендентному не может, для людских масс, существовать вечно. Отчаяние многих некогда способствовало такому развитию событий. Они осуждали позорную слабость человечества, побуждавшую принимать ту или иную философскую доктрину или религию в качестве светоча жизни. Но все же перед нами пример позитивного и универсального опыта»{175}.

Каждая нация, каждая культура должна вдохновляться этикой. А эта этика должна опираться на доктрину, которую принято именовать религией. На протяжении всей истории, как указывал Беллок, гибель религии означала смерть культуры и цивилизации, ею порожденной. Когда в Римской империи восторжествовало христианство, языческие боги были свергнуты, империя ушла в историю, зато утвердился христианский мир, начавший свое многовековое восхождение.

«Человеческое общество не может существовать вообще без веры, поскольку свод законов и обычаи суть плоды веры»{176}, – писал Беллок. Индивиды могут жить «с минимумом уверенности или необходимости в трансцендентном», однако «органически человеческая масса на это не способна». Выводы Беллока перекликаются с убежденностью Вашингтона и Джона Адамса в том, что религия и мораль взаимозависимы и необходимы для выживания свободного общества и возникновения добродетельной республики.

Социальное разложение

Если Бога нет, говорит у Достоевского Иван Карамазов, разве не все дозволено? Сегодня это похоже на правду. Ибо вот каковы социальные последствия того, что бывший редактор «Ньюсуик» Мичем назвал «крахом христианской Америки»{177}. С 1960 года:

• количество незаконнорожденных на территории США взлетело с 5 до 41 процента{178};

• среди афроамериканцев доля рожденных вне брака – 71 процент, по сравнению с 23 процентами в 1960 году{179};

• доля домохозяйств, где проживают семейные пары с детьми младше восемнадцати лет, резко упала к 2006 году – до 21,6 процента{180};

• с дела «Роу против Уэйда»[43] зафиксировано пятьдесят миллионов абортов;

• с 1960 по 1990 год уровень самоубийств среди подростков вырос втрое. Хотя затем цифра сократилась, по статистике 2006 года самоубийство оставалось третьей основной причиной смерти молодых людей и подростков в возрасте от пятнадцати до двадцати четырех лет, сразу за убийством{181};

• обман в спорте, науке, бизнесе и браке распространяется пандемически;

• с 1960 по 1992 год количество тяжких преступлений – убийств, изнасилований, нападений – взлетело на 550 процентов{182}. Последующий спад связан с выходом поколения бэби-бумеров из возраста преступной активности (шестнадцать – тридцать шесть лет), падением рождаемости и 700-процентным увеличением «населения» тюрем, где сегодня находятся 2,3 миллиона американцев, а еще 5 миллионов состоят на испытательном сроке или получили условно-досрочное освобождение{183}.

«Традиционная Америка умирает», – пишет Джеффри Кунер из Института обновления Америки имени Эдмунда Берка; он приписывает этот исход «индивидуалистическому гедонизму», философии «Плейбоя» и «морали Эм-ти-ви»{184}, доминирующим в Голливуде и в обществе.

«Вместо стремления к новой утопии мы отвергаем традиционную мораль, самолично разливая море страданий. Наша культура огрубела, обесценила значимость и достоинство человеческой жизни. Легализация абортов привела к убийству почти пятидесяти миллионов нерожденных младенцев. Инфекции, передающиеся половым путем, тот же СПИД, обрекли на гибель миллионы людей. Число разводов катастрофическое. Семья никому не нужна. Порнография повсеместна, особенно в Интернете. Повсюду отмечаются рождения вне брака и беременность среди подростков. Наркотики и бандитизм терроризируют наши города – и проникают в тихие пригороды»{185}.

Чтение мрачное, но что здесь грешит против правды?

Культурная деградация и социальное разложение сопровождают друг друга. Так предсказывал Т. С. Элиот, еще восемьдесят лет назад: «Мир пытается экспериментировать, создавая цивилизованную ментальность без христианства. Эксперимент обречен; но мы должны проявить максимум терпения в ожидании провала»{186}.

В своей речи «Значение свободы», произнесенной в 1987 году в Вест-Пойнте, писатель Том Вулф перечислил четыре фазы свободы, которые познала Америка. Во-первых, свобода от внешней тирании, завоеванная в ходе революции. Во-вторых, свобода от аристократической британской системы привилегий и сословий. В-третьих, свобода реализовывать мечты и искать место в жизни, пришедшая после гражданской войны. Четвертая фаза наступила в конце двадцатого века. Это «свобода от религии», то есть свобода от моральных и этических ограничений, предписываемых религией и нравственностью. Социальное разложение – итог четвертой фазы свободы. «На мой взгляд, в этом есть нечто ницшеанское, – сказал Вулф, – ведь мы говорим о стране, которая довела представление о свободе до абсолюта, избавляясь от ограничений рутинных правил»{187}.

Русский писатель Александр Солженицын полагал свободу от религии и моральных ограничений, ею налагаемых, «разрушительной и безответственной», видел в ней извращение идей, в которые верили и за которые сражались отцы-основатели:

«…все права признавались за личностью лишь как за Божьим творением, то есть свобода вручалась личности условно, в предположении ее постоянной религиозной ответственности… Еще 200 лет назад в Америке, да даже и 50 лет назад, казалось невозможным, чтобы человек получил необузданную свободу – просто так, для своих страстей…»{188}

Во времена отцов-основателей президент Йеля Тимоти Дуайт писал: «Без религии мы, возможно, сохраним свободу дикарей, медведей и волков, но не свободу Новой Англии»{189}.

Может ли нация сохранить свободу от религии? Мы скоро это узнаем.

Редактор «Кроникл» Том Пятак отмечает аналогичный упадок в некогда консервативной Великобритании, где сегодня лишь 7 процентов населения посещают церковь по воскресеньям{190}. В своем «Рассуждении о неудобстве уничтожения христиан в Англии» Джонатан Свифт, сатирик восемнадцатого века и англиканской священник, словно предвидел, что социальное разложение неизбежно наступит после гибели христианской веры. Крестьянин Свифта, выслушав доводы против Троицы, «весьма последовательно умозаключил», что «ежели все так, как вы говорите, я смело могу блудить и напиваться, а пастор пускай себе ярится»{191}.

«Моральный крах постхристианской Британии очевиден из статистики, а также из анекдотов, – пишет Пятак. – Доля незаконнорожденных среди белых британцев составляет 46 процентов, это вдвое больше, чем среди американских белых, а уровень преступности в Великобритании выше на 40 процентов». Детский фонд ООН (ЮНИСЕФ) считает Великобританию «наихудшей страной западного мира, в которой может расти ребенок»{192}.

Британские дети раньше и усерднее прочих в Европе подсаживаются на кокаин; вероятность того, что они станут нюхать химикаты, для них вдесятеро выше, чем для греческих детей; они в шесть-семь раз чаще курят марихуану, чем шведские дети. Почти треть британской молодежи в возрасте от 11 до 15 лет признается, что напивалась допьяна по крайней мере дважды{193}.

Теодор Далримпл, автор книги «Не взрыв, но всхлип[44]: политика культуры и упадка», пишет, что «в отсутствие трансцендентной цели материальный достаток… может обернуться скукой, порочностью и саморазрушением»{194}. В Великобритании, добавляет Далримпл, «приватизация морали полностью состоялась, никакой кодекс поведения не является общепринятым, разве что правило «делай, что хочешь, если сможешь улизнуть»; над всем довлеет удовольствие. Нигде в цивилизованном мире цивилизация не превратилась в свою изнанку так быстро, как в Великобритании»{195}.

Роман Энтони Берджесса «Заводной апельсин», антиутопию о будущем Великобритании, Далримпл называет «социально пророческим»{196}. Британский поэт, эссеист и драматург Т. С. Элиот придерживался схожих взглядов. Отвечая на вопрос поэта Стивена Спендера, что ожидает нашу цивилизацию, Элиот сказал: «Междоусобные войны… люди начнут убивать друг друга на улицах»{197}.

Вспоминается наблюдение Эдмунда Берка, английского философа и государственного деятеля восемнадцатого столетия:

«Люди достойны гражданской свободы в точном соответствии с их готовностью накладывать моральные узы на свои собственные спонтанные желания… Общество не может существовать без власти, контролирующей волю и естественные инстинкты, и чем меньше такой власти внутри нас, тем больше ее должно быть извне. Извечным порядком вещей предопределено, что натуры неумеренные не могут быть свободными. Их страсти куют им оковы»{198}.

В своей работе «Изучение религии и культуры» (1933) Кристофер Доусон подчеркивал, что религия – стержень культуры и источник морали. Если этот стержень удалить, общество распадется, а культура умрет, при всем видимом материальном процветании:

«Основным моим убеждением, что господствовало в моем сознании с тех самых пор, как я взялся за перо, было и остается убеждение в том, что общество или культура, утратившие свои духовные корни, являются умирающими, пусть извне они выглядят безусловно процветающими. Следовательно, проблема социального выживания не сводится исключительно к плоскости политики или экономики; это прежде всего религиозная проблема, так как именно в религии обнаруживаются истинные духовные корни общества и индивида»{199}.

Если Доусон прав, стремление дехристианизировать Америку, изгнать христианство с городских площадей, из государственных школ и из публичной жизни, будет культурным и социальным самоубийством нашей страны.

Джорджо Вазари, итальянский художник, архитектор и историк шестнадцатого века, изучавший труды Высокого Возрождения, считал, что общество является органическим и биологическим, что, когда оно минует пору своего расцвета, закат и гибель неизбежны: «…едва деяния человеческие начинают увядать, ничто уже не в силах их спасти, покуда не достигнута нижняя точка»{200}. Одного взгляда на то, что Запад создавал на протяжении веков, и сравнения с тем, что появляется на Западе сегодня, будь то живопись, скульптура, музыка, литература, кино или управление, вполне достаточно, чтобы понять – мы ближе к низшей точке, чем к расцвету.

В опубликованной в «Нью-Йорк таймс» рецензии на биографию Ницше американский ученый Фрэнсис Фукуяма пишет, что важнейшим среди всех вопросов, связанных с Ницше, видится отношение к его политико-культурной программе, «переоценке всех ценностей», каковая должна произойти «вследствие смерти христианства»{201}.

«Признание того, что Бог умер, есть бомба, способная взорвать многое – не только гнетущий традиционализм, но и ценности наподобие сострадания и уважения человеческого достоинства, на которых основана поддержка толерантного либерального политического порядка. Таков ницшеанский тупик, из которого западная философия до сих пор не выбралась»{202}.

Смерть Бога взорвала наше достойное гражданское общество.

Триумф Грамши

Сегодняшнее социальное разложение есть первое следствие коллапса христианства и морального порядка, который оно питало. Это триумф Антонио Грамши и культурной революции 1960-х годов. Пусть насильственное торжество Ленина и Мао оказалось недолговечным, Грамши, итальянский коммунист и теоретик, умерший в 1930 году после нескольких лет в фашистской тюрьме, оказался более дальновидным.

Посетив Россию времен Ленина и Сталина, Грамши увидел, что, хотя большевики сумели полностью присвоить себе власть, они не завоевали сам народ. Последний подчинялся, но ненавидел своих новых правителей и саму систему. Любовь и верность русского народа были отданы не партии или государству, но семье, вере и России-матушке.

Грамши сделал вывод, что христианство «иммунизировало» Запад от коммунизма. Русский народ прожил тысячу лет с христианской верой и культурными традициями, побуждавшими инстинктивно отвергать марксизм как аморальный и непатриотичный и не признавать новый коммунистический порядок, видеть в нем беззаконие, безбожие и зло. Пока христианство не выжжено из души западного человека, заключил Грамши, коммунизму на Западе не укорениться.

Поэтому марксисты должны предпринять «долгий марш через институты» Запада, религиозные, культурные и образовательные, выкорчевывая христианство и его учение о Боге, человеке и нравственности, чтобы родились новые люди, уже не готовые рефлекторно отвергать марксизм. Грамши оказался этаким социальным диагностом, а культурный марксизм, который он проповедовал, победил на Западе, тогда как революции Ленина, Сталина и Мао в конечном итоге провалились на Востоке.

Два тысячелетия христианство создавало и питало иммунную систему западного человека. Когда же иммунная система разрушается, равно в человеке и в обществе, зловредная инфекция проникает в организм и наносит тому непоправимый урон. Никакое сочетание лекарств не способно предотвратить неизбежный финал. Работа «Души переходного периода» социолога из Университета Нотр-Дам Кристиана Смита, как представляется, подтверждает эту точку зрения. Смит анализирует данные опросов Всеамериканского исследования молодежи и религии; Наоми Шефер Райли резюмирует обнаруженные Смитом резкие отличия в социальных перспективах и отношении к религии:

«Религия не только помогает молодым людям сосредоточиться и начать задумываться над вопросами морали; она также обеспечивает положительные социальные последствия. Религиозная молодежь скорее займется благотворительностью, будет участвовать в волонтерских проектах и сотрудничать с социальными учреждениями… Они с меньшей вероятностью будут курить, пить и употреблять наркотики. Для них характерен более поздний возрастной порог первого сексуального контакта; они вряд ли поддадутся депрессии или будут страдать от избыточного веса. Они меньше озабочены материальными благами и чаще сверстников учатся в колледжах»{203}.

Сегодняшняя молодежь, добавляет Райли, составляет «наименее религиозную группу взрослых в Соединенных Штатах». Всего около 20 процентов посещают церковь как минимум раз в неделю{204}. Вдобавок эти молодые люди почти глухи к общественным инициативам и не склонны к порядочности: «Всякое представление об ответственности перед человечеством, всякий трансцендентный вызов, потребность защитить жизнь и достоинство соседа, моральная ответственность за общее благо почти полностью чужды респондентам»{205}.

Смит описывает поколение моральных варваров – «горилл в штанах»[45], цитируя работу К. С. Льюиса «Человек отменяется».

Культурная война без конца

Вторым следствием гибели веры является утрата социального единства, распад нравственности социума – и бесконечная война культур. Ведь всякая культура, как пишет социальный критик и историк Рассел Кирк, проистекает из религиозной веры:

«Каков источник возникновения этого множества человеческих культур? Это культы. Некий культ объединяет людей в поклонении, то есть в попытке наладить контакт с потусторонними силами. Из культовых уз, среди массы верующих, рождается общество»{206}.

Кристофер Доусон также предостерегал, что, если Запад лишится своей христианской веры, его культура окажется фрагментированной, а сама цивилизация распадется:

«Именно религиозный импульс обеспечивает сплоченность культуры и цивилизации. Великие мировые цивилизации мира вовсе не порождали великих религий в качестве своего рода побочного культурного продукта… Великие религии суть основания, на которых зиждятся великие цивилизации. Общество, которое потеряло свою религию, рано или поздно становится обществом, утратившим культуру»{207}.

На протяжении столетий христианство предлагало народам Запада и всего мира общее пространство, единую опору. Это была вера, принимавшая мужчин и женщин всех рас, стран и континентов, всех слоев общества, независимо от происхождения, языка, культуры, цвета кожи или деяний в прошлом. Воздействуя на убеждения, христианство ликвидировало человеческие жертвоприношения в Америке, покончило с трансатлантической работорговлей и заставило индийцев забыть об обряде сати, когда вдова живьем всходила на погребальный костер мужа. Отмена рабства и утверждение гражданских прав – заслуга в том числе христианских священников, которые требовали от паствы жить в соответствии с учением Христа, изложенным в Нагорной проповеди, прежде всего в соответствии с заповедью об отношении к ближним. Христианство – универсальная религия. Его гибель лишает нацию объединяющей системы верований. В отсутствие христианства люди начинают искать социализации в расовой, племенной, партийной и идеологической идентификациях, которые неизбежно разделяют общество.

Сегодня от христианства и его этического кодекса отказались сотни миллионов человек на Западе и десятки миллионов в Америке; в итоге мы лишились общего морального фундамента. Поводы для споров и разногласий умножились многократно. Теперь мы спорим не только по вопросам политики и экономики, конфликты возникают из-за всего, будь то аборты, эмбриональные стволовые клетки, гомосексуализм, эвтаназия, публичная демонстрация религиозных символов, теория эволюции или необходимость обучать детей основам религиоведения и морали в государственных школах.

Культурная война вспыхивает вследствие непримиримых противоречий в убеждениях о том, что правильно и неправильно, нравственно и безнравственно. Среди американских атеистов, агностиков, секуляристов, иудеев-реформистов и ортодоксальных иудеев, буддистов, унитариев, прихожан епископальной церкви, сторонников идеологии нью-эйдж[46] и людей, вовсе не приверженных религиозности, от 70 до 80 процентов, если не более, считают гомосексуализм приемлемым социальным поведением. С ними согласны всего 12 процентов Свидетелей Иеговы, 24 процента мормонов, 26 процентов протестантов и 27 процентов мусульман. Среди атеистов, агностиков и нерелигиозных 70 процентов одобряют практику абортов. Их поддерживают лишь 33 процента евангелистов{208}.

Если мы не в состоянии договориться, что правильно, а что – нет, нам уже никогда не стать снова единой нацией. Традиционалисты отвергают современную культуру, которая видится им безнравственной, со всеми ее фильмами, журналами, музыкой, книгами и телешоу; укрываются в культурных «анклавах». Наши поэты и провидцы предугадывали такой поворот событий. Спустя восемь лет после публикации «Происхождения видов» Чарлза Дарвина Мэтью Арнольд в стихотворении «Дуврский берег» предрек, что вера, сотворившая Европу, неумолимо отступает:

«Веры океан

Когда-то полон был и, брег земли обвив,

Как пояс, радужный, в спокойствии лежал,

Но нынче слышу я

Лишь долгий грустный стон да ропщущий отлив,

Гонимый сквозь туман…»{209}

Накануне Первой мировой войны профессор Гарвардского университета, испанец по рождению Джордж Сантаяна охарактеризовал «сейсмический» культурный сдвиг следующим образом:

«Нынешняя эпоха является критически важной, и в ней интересно жить. Цивилизационные характеристики христианства не исчезли, но иная цивилизация постепенно занимает наше место. Мы по-прежнему признаем значимость религиозной веры… С другой стороны, панцирь христианства пробит. Непобедимый разум Востока, языческое прошлое, индустриальное социалистическое будущее – все противостоят ему с равным успехом. Вся наша жизнь насыщена медленно усвояемым новым духом – духом эмансипированной, атеистической, интернациональной демократии»{210}.

Ирландский поэт Уильям Батлер Йейтс полагал христианство магнетической силой, которая удерживает наш мир. Но к 1920 году он ощутил, что Запад более не внемлет Слову Божиему, и поведал о своем ощущении в сонете «Второе пришествие»:

«Все шире – круг за кругом – ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья…»{211}

Разве «сокольник» – не Бог? Разве «основа» – не христианство? Разве «беззаконие» не заполнило наш мир? Йейтс заканчивает свой сонет мрачным прогнозом: «И что за чудище, дождавшись часа, / Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме?»

Разве это «чудище» – не новое варварство?

Христианство – родной язык Европы, утверждал Иоганн Вольфганг Гёте столетия назад. В последних строках книги «Европа и вера», опубликованной, как и сонет Йейтса, в 1920 году, Беллок писал: «Европа вернется к вере или погибнет. Вера и есть Европа. А Европа есть вера»{212}.

Два десятилетия спустя Беллок пришел к выводу, что Европа утратила веру и Запад начинает распадаться:

«Культура возникает из религии… Упадок религии заключает в себе упадок культуры, ею созданной; мы видим это наглядно на примере гибнущего христианства. Катастрофа началась с Реформации, а последним ее этапом станет отмирание древних доктрин – сама структура нашего общества растворяется»{213}.

Еще до своего ареста гестапо в 1943 году Дитрих Бонхеффер, лютеранский теолог и пастор, казненный во Флоссенбурге за девять дней до освобождения лагеря американцами, повторил вывод Беллока: «Единство Запада – не фикция, но историческая реальность, единственным основанием которой служит Христос»{214}.

История цивилизации

Христианские народы старой Европы нередко воевали между собой, но объединялись, когда опасность угрожала их вере. Карл Мартелл, «Молот франков», остановивший вторжение мусульман при Туре в 732 году, стал героем всего христианского мира. Когда в 1095 году папа Урбан II объявил Первый крестовый поход и призвал обезопасить христианских паломников, освободив Иерусалим и Святую Землю от турок-сельджуков, христианские рыцари со всей Европы откликнулись на призыв – и предприняли девять Крестовых походов, вплоть до падения Акры[47] в 1291 году. Это поражение крестоносцев оставило землю, по которой ходил Иисус, под властью ислама, пока британский генерал Эдмунд Алленби не вошел в Иерусалим 11 декабря 1917 года.

Когда Арагон и Кастилия объединились, чтобы изгнать мавров в 1492 году, вся Европа возрадовалась. Когда в 1529 году Сулейман осадил Вену, испанские и австрийские солдаты, при поддержке германских наемников, сумели воспрепятствовать продвижению ислама вверх по течению Дуная, в самое сердце христианской Европы.

При Лепанто в 1571 году галерный флот Священной лиги[48] – коалиции, куда входили Испания, которая правила Неаполем, Сицилией и Сардинией, Венецианская республика и Генуя, папский престол, герцогство Савойя и орден госпитальеров во главе с доном Хуаном Австрийским, незаконнорожденным сыном Карла V, – вышел из Мессины навстречу огромному флоту Османской империи и разгромил последний в одном из решающих сражений в истории. Рим удалось спасти от турецкого нашествия, и христианство постепенно вытеснило Османскую империю из Средиземноморья.

В сентябре 1683 года турки вновь осадили Вену, но немцы, австрийцы и поляки под командованием короля Яна Собеского отстояли город. Битва под Веной положила начало долгому отступлению ислама из Центральной Европы и с Балкан.

Когда началась схватка между христианством и секуляризмом? Солженицын считает, что в эпоху Возрождения, когда человек отринул представление о Господе как средоточии всего, и в эпоху Просвещения, которая видела в церкви заклятого врага и угнетателя человечества, а новые философы пришли его освободить.

«Человек не будет свободен до тех пор, пока последний король не будет повешен на кишках последнего священника», – вещал Дидро{215}. «Écrasez l’Infâme! – вторил ему Вольтер. – Раздавите гадину!», имея в виду католическую церковь{216}. Ни Вольтер, ни Дидро не дожили до дней, когда их желания сбылись. Но всего через десять лет после смерти Дидро Людовика XVI обезглавили на гильотине, а сентябрьские убийства[49] начались с расправы над священниками.

Солженицын, как и Достоевский, полагал, что всякая настоящая «революция» с 1789 года стремилась искоренить христианство, обеспечив себе тем самым залог победы:

«Все тот же Достоевский, судя по французской революции, кипевшей от ненависти к Церкви, вывел: «Революция непременно должна начинать с атеизма». Так и есть»{217}. Солженицын видел в ненависти к Богу динамо-машину, питающую энергией идеологию, которая схватила за горло его родную страну:

«Но такого организованного, военизированного и злоупорного безбожия, как в марксизме, – мир еще не знал прежде. В философской системе и в психологическом стержне Маркса и Ленина ненависть к Богу – главный движущий импульс, первее всех политических и экономических притязаний. Воинствующий атеизм – это не деталь, не периферия, не побочное следствие коммунистической политики, но главный винт ее»{218}.

В своей темплтоновской лекции Солженицын попытался осмыслить нашу эпоху и согласился с Йейтсом: «Люди забыли Бога, оттого и все»{219}. Первая мировая война для него – всеобщее помрачение разума, «когда изобильная, полнокровная, цветущая Европа как безумная кинулась грызть сама себя, и подорвала себя, может быть, больше, чем на одно столетие, а может быть, навсегда»{220}.

Что привело к катастрофе? Солженицын дает такой ответ: «…ту войну нельзя объяснить иначе как всеобщим помрачением разума правящих, от потери сознания Высшей Силы над собой. И только в этой безбожественной озлобленности христианские по видимости государства могли тогда решиться применять химические газы – то, что так уже явно за пределами человечества»{221}.

Только правители, в чьих сердцах христианство умерло, по мнению Солженицына, могли допускать подобные зверства против братьев-христиан, зверства, многократно превосходившие жестокостью ужасы религиозных войн шестнадцатого и семнадцатого веков и Наполеоновских войн. Гражданская война в Испании (1936–1939), в ходе которой сталинисты и троцкисты стремились создать на Пиренейском полуострове государство ленинского типа, засвидетельствовала резню священников, насилие над монахинями, осквернение храмов и уничтожение церквей.

Исторический путь Запада, говорил Солженицын, «привел его сегодня к иссушению религиозного сознания. Тут были и свои раздирающие расколы, и кровопролитные межрелигиозные войны, и вражда. И само собой, еще с позднего Средневековья, Запад все более затопляла волна секуляризма…»{222}

Пусть схватка между воинствующим секуляризмом и христианством ведется ненасильственными методами, судьба Запада висит на волоске.

В своем специальном выпуске 2000 года журнал «Экономист» утверждал, что эта схватка завершилась, даже опубликовал некролог Богу и отметил, что «Всевышний на днях ушел в историю»{223}. Но пусть в Европе христианство действительно умирает, гибель этого вероисповедания в Америке еще не стала свершившимся фактом. Британский журналист Джеффри Уиткрофт считает «атлантический раскол» из-за религии и ее значимости основной причиной «величайшего политического события – и источника серьезных проблем – при жизни прошлого поколения, увеличения разрыва между США и Западной Европой»{224}.

«Митт Ромни был совершенно прав, когда… он говорил о пустых соборах Европы. Это удивительная история… Религиозные традиции в Европе пали, лютеранской Швеции и кальвинистским Нидерландам следуют католические Испания и Ирландия. В Англии действует национальная церковь, «установленная по закону», чью главу, королеву, венчает на правление архиепископ Кентерберийский; службы этой англиканской церкви в настоящее время регулярно посещают менее 2 процентов населения страны. Франция, родина Жанны д’Арк и епископа Боссюэ[50], некогда оплот католицизма, которым правили наихристианнейшие короли, сегодня признает, что едва ли один из каждых десяти французских граждан ходит в церковь хотя бы раз в год. Переход Европы от язычества к христианству… был грандиозным и плодотворным историческим событием; теперь предстоит изучать обратную паганизацию Европы, которая идет с девятнадцатого века»{225}.

Эта «обратная паганизация Европы» заставляет задаться весьма важным вопросом. Если Европа дехристианизируется или становится антихристианской, что мы защищаем? Почему Америка должна бесконечно сражаться и умирать за обратную паганизацию Европы, которая сделалась антирелигиозной и даже «христофобной»?

Ответ таков: Европа – демократическая, а мы защищаем демократию. Но Индия тоже демократическая. Должны ли мы сражаться за Индию? Другой ответ гласит: европейцы – наши предки. Увы, это больше не так: большинство нынешних американцев происходит из Азии, Африки и Латинской Америки. Кроме того, в отличие от демократической солидарности, этническая солидарность считается на современном Западе нелегитимной и иррациональной. Разве не поэтому мы отказались поддерживать режимы Яна Смита в Родезии и Боты в Южной Африке?

На Атлантической конференции в августе 1941 года в Пласентия-Бэй, у побережья Ньюфаундленда, Черчилль и Рузвельт пели «Вперед, Христово воинство» вместе с британскими и американскими моряками, чтобы показать соотечественникам, что война, которую ведет Великобритания и в которую вскоре вступит Америка, есть богоугодное дело, достойное всех христиан. Вечером 6 июня 1944 года, в день высадки в Нормандии, Рузвельт сказал, что наши солдаты пересекли Ла-Манш «ради спасения нашей республики, нашей религии и нашей цивилизации».

Антиинтервенционисты 1930-х годов – католики, осуждавшие участие Америки в «европейской войне», – активно участвовали в холодной войне, ибо для них большевизм был смертельным врагом. Они видели, что там, где коммунизм утвердился – в России, Мексике, Испании, Польше, Китае, – священников расстреливают, монахинь насилуют, церкви и соборы оскверняют, прихожан убивают, как и сотни тысяч католиков в Вандее в годы Террора в ходе французской революции[51].

Либералы потешались над словосочетаниями «безбожный коммунизм» и «атеистический коммунизм». Но именно это – ненависть коммунистов к Богу и мученические смерти христиан – побудили христиан взяться за оружие в годы холодной войны. Для католиков, лояльных иерархической церкви, которую возглавляет непогрешимый папа, холодная война велась вовсе не за демократию или свободный рынок. Война шла против сатанинской идеологии, овладевшей Россией и нацеленной на уничтожение нашей церкви и веры, а также нашей страны.

Но если христианство в Европе погибло и континент охватила, по выражению папы римского Иоанна Павла II, «культура смерти», если Европа превратилась, как сказал папа Бенедикт XVI, в «пустыню безбожия», что все-таки Америка защищает в Европе?{226} Почему американские христиане должны и далее сражаться за безбожный социализм или не менее безбожный капитализм по другую сторону Атлантики? С какой стати американским католикам биться за Великобританию, которую обозреватель «Файнэншл таймс» Крис Колдуэлл называет «преимущественно антикатолической страной», что устроила папе Бенедикту «самый враждебный прием за пятилетие его разъездов по миру»{227}? Британские интеллектуалы – некоторые из них требовали арестовать папу – «отринули католические принципы и доктрины, многие из которых широко разделяются другими конфессиями, как преступные»{228}.

Распад Запада – еще одно следствие отмирания веры.

Боги современности

«Когда мы перестаем поклоняться Богу, мы взамен не начинаем поклоняться чему-то – мы поклоняемся ничему», – это проницательное высказывание приписывается британскому писателю Г. К. Честертону{229}.

Третье следствие гибели христианства состоит в том, что люди ищут новых богов для почитания, новых объяснений смысла жизни и новых доказательств жизни после смерти. Когда вера умирает, нечто иное занимает опустевшее место в сердцах. Как природа не терпит пустоты, так и сердце человека не приемлет вакуума.

«Всем нужны боги», как говорил когда-то Гомер{230}. И если Бог Синая и Голгофы умер, люди найдут себе новых богов – или создадут таковых: вспомните, евреи, бродя по пустыне, сотворили золотого тельца и поклонялись ему. Мы видели результаты таких поисков в минувшем веке. «Если у вас нет Бога (а Он – ревнивый Бог), – писал Т. С. Элиот, – вам придется засвидетельствовать свое почтение Гитлеру или Сталину»{231}. Десятки миллионов человек так и поступили.

Уиттакер Чамберс, американский коммунист, который шпионил в пользу Советского Союза, а затем образумился и принял христианство, объяснял в своей книге «Свидетель» (1952) привлекательность марксизма для образованных молодых людей периода Великой депрессии. Это привлекательность «второй древнейшей веры»:

«Его посулы нашептывались с первых дней творения, под Древом Познания Добра и Зла: «Вы будете, как боги». Это великая альтернативная вера человечества. Как верно для всех великих конфессий, ее сила проистекает из простых истин… Коммунизм изображает человека без Бога»{232}.

Размышляя о «второй древнейшей вере» Чамберса, Уэйн Алленсуорт перечисляет других божеств, захвативших человеческие души в наше время:

«Чамберс сумел разглядеть духовные корни явления, которое в одной форме предстало как коммунизм, а в прочих – как гидра радикализма, которая преследовала человечество со времен изгнания из Эдема, в качестве сексуальной одержимости либертенов[52], феминисток и воинствующих гомосексуалистов, в распространении власти и могущества Левиафана бюрократии, в жестокости глобального капитализма и в эгоцентричном потребительстве»{233}.

Идеология первой завладела сердцами, в которых умерло христианство. Когда Европа утратила былую веру, сразу появились новые – коммунизм и нацизм. В Великобритании «религией», противостоявшей нацизму, стал национализм, патриотизм. Однако национализм объединяет соотечественников – и разделяет народы. Войны, спровоцированные этими светскими религиями, оказались страшнее религиозных войн шестнадцатого и семнадцатого веков. Эти ложные боги не смогли возобладать в Европе, когда та потеряла веру, которая ее породила, и именно тогда мы познали истину псалма 96: «Да постыдятся все, поклоняющиеся истуканам, хвалящиеся идолами своими»{234}.

Доусон видел в демократии, социализме и национализме стремление светского человека восстановить утраченное чувство священного:

«Демократия опирается на представление о святости народа, на сакральность последнего; социализм – на представление о святости труда, на сакральность работы; национализм – на представление о святости отечества, на сакральность места. Эти понятия до сих пор возбуждают неподдельные религиозные эмоции, хотя данные чувства никак не связаны с трансцендентными религиозными ценностями и принципами. Это религиозные чувства в отрыве от религиозной веры»{235}.

Неоконсерватизм, который отчасти разделяет точку зрения троцкизма, одного из своих истоков, стал той новой идеологией, что соответствует ощущениям тех, кто ищет духовного прибежища, – благодаря его «вере в борьбу, утопическому представлению о нравственном обществе в конце истории… и, самое главное, романтической убежденности в способности идей и морали изменить мир»{236}. Обращение Джорджа У. Буша в неоконсерватизм имело свои последствия.

Консервативный исследователь Роберт Нисбет выделяет еще одну новую религию:

«Вполне возможно, что, когда история двадцатого века наконец будет написана, важнейшим общественным движением этого периода окажется движение в защиту окружающей среды… Энвайроментализм уже проделал долгий путь к тому, чтобы стать третьей волной искупительной борьбы в западной истории; первую волну представляло христианство, а вторую – современный социализм»{237}.

Обязуясь спасти нашу планету, Мать-Землю, Гею, миллионы людей верят, что тем самым совершают искупление и спасают свои души. Данная попытка восстановить утраченное ощущение сакрального на самом деле есть истинно «религиозное чувство в отрыве от религиозной веры».

Другие новые религии последнего времени тоже на слуху – нью-эйдж, викка, сантерия, сайентология. Оккультизм возрождается. В бесконечном поиске трансцендентного молодые люди поглощают книги и фильмы о привидениях, вампирах и существах с других планет. Другие ищут единения и цели в контактах с людьми аналогичной сексуальной ориентации. В восемнадцатом веке Сэмюел Джонсон назвал патриотизм последним прибежищем негодяя. Вдобавок это первое прибежище многих людей, лишившихся веры. Увы, оно тоже, в конечном итоге, докажет свою бесполезность, ибо, как писал Беллок, «самопоклонения недостаточно»{238}. Тем не менее, самость также сделалась божеством, главным сегодня, когда индивидуализм, гедонизм и материализм движут поступками западного человека.

В 2009 году на церемонии вручения премии «Оскар» комик-атеист Билл Мэер пошутил, что «наши глупые боги обходятся миру слишком дорого»{239}.

«Он абсолютно прав, – заметил колумнист Род Дреер, – наши глупые боги продолжают обходиться миру слишком дорого»{240}.

«Бог гедонизма и сексуального наслаждения… одарил нас миром распадающихся браков, расколотых семей, разрушения института традиционной семьи, смерти от СПИДа, эпидемии подростковой беременности, безотцовщины и социальной (даже уголовной) дисфункции, которая ее сопровождает, миром молодого поколения, лишенного сексуального здравомыслия.

Бог денег, который правит Уолл-стрит и Вашингтоном, обрек мир на нынешнюю и будущие катастрофы, способные терзать общество минимум на протяжении столетия»{241}.

«Правда, которую Мэер вряд ли признает, – заключает Дреер, – в том, что не Бог нас подвел, а мы Его подвели»{242}.

В пасхальном выпуске 1966 года журнал «Тайм» задался вопросом: «Умер ли Бог?» Однако поиски Бога продолжаются по сей день, и, когда традиционные конфессии больше не способны удовлетворить духовные искания, люди обращаются к новым культам. Девятьсот членов секты погибли в результате массового самоубийства в Джонстауне, Гайана, куда харизматичный пастор Джим Джонс перевез свою паству из Сан-Франциско. В 1990-х годах члены культа «Небесные врата» в Сан-Диего практиковали коллективное самоубийство, дабы обрести Бога в космическом пространстве. В 1993 году два десятка детей и десятки взрослых последователей секты «Ветвь Давидова», возглавляемой Дэвидом Корешем, погибли или были убиты, когда агенты ФБР закончили осаду нападением на поместье в Уэйко, штат Техас. Впрочем, основным конкурентом дряхлеющего христианства может считаться его старинный соперник.

В год Мюнхенского соглашения (1938), когда мысли всего мира были сосредоточены на грядущей мировой войне между фашизмом, большевизмом и демократией, Беллок бросил взгляд на «сонный юг» и с поразительной четкостью разглядел оживление былого соперничества. «Мне всегда казалось возможным и даже вероятным, что произойдет возрождение ислама, что наши сыновья или внуки наши окажутся свидетелями нового этапа той грандиозной схватки между христианской культурой и ее главным противником на протяжении свыше тысячи лет»{243}.

Но как умиротворенный исламский мир может угрожать западной цивилизации? Что такого есть у этого отсталого мира, чего недостает современной Европе?

Приверженность вере в Бога.

«В исламе никогда не было такого растворения исходной доктрины… такого универсального краха религиозности, как в Европе. Вся духовная сила ислама по-прежнему ощутима, будь то в Сирии и Анатолии, в Восточной Азии и Аравии, в Египте или Северной Африке.

Окончательные плоды этой приверженности, этого второго периода исламизации, мы, возможно, увидим не скоро, но я не сомневаюсь, что рано или поздно это произойдет»{244}.

Эти пророческие слова написаны семьдесят лет назад, когда большая часть исламского мира находилась под властью Европы. Ислам, говорил Беллок, есть «самый грозный и стойкий враг, которого знала наша цивилизация, и в любой момент он вновь способен стать серьезной угрозой»{245}.

Полвека спустя Фуад Аджеми поблагодарил гарвардского профессора Сэмюела Хантингтона за его «замечательное предвидение» столкновения цивилизаций, очерченное Беллоком в 1938 году:

«Отношения между исламом и христианством… часто бывали непростыми. Каждый становился для другого Чужим. Конфликт двадцатого века между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом – всего лишь мимолетное и поверхностное историческое явление в сравнении с продолжающимся, глубоко конфликтным сосуществованием ислама и христианства»{246}.

Исламская альтернатива

Как и предрекал Беллок, вызов гегемонии светского Запада бросил окрепший ислам, который, имея 1 570 000 000 последователей, заместил католицизм в качестве крупнейшей мировой религии{247}. Ислам сегодня является основной религией сорока восьми государств, то есть четверти всех членов Организации Объединенных Наций. Мусульмане в настоящее время составляют 5 процентов от общей численности населения Европейского союза, их доля даже выше среди населения Великобритании, Испании и Нидерландов{248}.

Популярный миф утверждает, будто большинство мусульман являются арабами. Шестьдесят процентов мусульман проживают в Азии. В Индии 150 миллионов мусульман – седьмая часть населения страны, вдвое больше, чем в Иране. В Германии численность мусульман выше, чем в Ливане. Китай, где 26 миллионов верны исламу, превосходит по численности этой религиозной общины Сирию. В России мусульман больше, чем в Иордании и Ливии, вместе взятых. Исламизация планеты очевидна{249}.

Что позволяет утверждать, что ислам меняет и покоряет Запад?

Во-первых, благодаря высоким темпам рождаемости, исламское население неуклонно растет, тогда как западное сокращается. Во-вторых, иммиграция возвращает ислам в Европу – через пятьсот лет после его изгнания из Испании и спустя три столетия после отступления с Балкан. Миллионы иммигрантов заполнили «пробелы», возникшие вследствие старения, вымирания и абортов. В-третьих, когда-то воинствующей была христианская церковь, а сегодня таковой стала мечеть.

В-четвертых, ислам дает правоверным ясные, убедительные и последовательные ответы на великие вопросы жизни: кто сотворил меня? Почему я здесь? Как жить праведно? Уготовано ли мне место на небесах? «Настаивая на личном бессмертии, единстве и бесконечном величии Бога, Его справедливости и милосердии, на равенстве людей перед Творцом, ислам обретает силу», – писал Беллок{250}. Ислам предоставляет причину жить и причину умирать за веру. Это воинственная вера. А за что готов отдать жизнь светский, гедонистический западный человек, который считает, что иной жизни у него не будет? Где вы, мученики материализма?

Мусульманский мир, как и последние остатки христианства, ужасается сибаритству Запада. Как пишет Джеффри Кунер, «главнейшим источником глобальной ненависти к Америке выступает наша декадентская поп-культура»{251}. Многие западные авторы и мыслители разделяют вынесенный исламом приговор светской культуре Запада. Англо-американская культура, по характеристике английского журналиста Малькольма Маггериджа, «нигилистическая в целях, этически и духовно пустая и поистине гадаритская[53] в устремлениях»{252}.

Наконец, ислам является универсальной религией, которая утверждает, что только она предлагает путь к спасению, только ей суждено стать религией всего человечества. Ислам делит мир на «потерянных» и «избранных», Дар аль-харб и Дар аль-ислам[54]. Христианские миссионеры, которые проповедуют в Дараль-ислам, и мусульмане, обратившиеся в христианство, рискуют смертным приговором – от государства, чиновника любого ранга или уличной толпы. Для мусульман не существует равенства религий, считается кощунством и вероотступничеством относиться ко всем религиям одинаково. На светском Западе нетерпимость признается тяжким грехом, но она символизирует крепкую веру.

Когда Абдул Рахман, сорокаоднолетний афганец, обращенный в католицизм, пытался забрать своих дочерей у бабушек и дедушек, которые тех воспитывали, его арестовали и обвинили в вероотступничестве. Рахман отказался отречься от христианства. Прокурор потребовал смертной казни, и афганский народ поддержал это требование. Только бегство в Италию помогло Рахману сохранить жизнь{253}. Это произошло на шестой год после того, как США освободили Афганистан от талибов.

Исламское присутствие в Европе возрастает, и этим пользуются популистские партии, требуя остановить иммиграцию из мусульманских стран и обеспечить главенство западных ценностей. В ноябре 2009 года швейцарцы проголосовали против разрешения на строительство минаретов и молитвенных башен в местных мечетях{254}. В 2010 году выяснилось, что предложенный президентом Франции Николя Саркози запрет на ношение мусульманской женской одежды[55] поддерживают 70 процентов французов и большинство населения Германии, Великобритании, Голландии и Италии{255}.

Тем не менее, европейские элиты тяготеют к самоуспокоенности. Роуэн Уильямс, архиепископ Кентерберийский, полагает «практически неизбежным», что Великобритания «вынуждена будет смириться» с фактом, что «миллионы мусульман не признают британскую правовую систему. Прежний подход, «один закон для всех», кажется несколько чрезмерным»{256}.

То есть британский закон должен пополниться шариатом, сводом религиозных правил ислама, и начать нужно с законов о браке и финансовой деятельности, продолжает архиепископ Уильямс, иначе Великобритания окажется в состоянии бесконечной культурной войны со своими мусульманами. «Мы не желаем… противостояния, в котором закон будет противоречить совести людей. Нужно найти способ конструктивной адаптации ряда аспектов мусульманского права»{257}. Мусульман нельзя ставить в «такое положение, когда им придется выбирать между лояльностью культуре и лояльностью государству»{258}.

Учитывая яростное сопротивление секуляристов публичной демонстрации христианства, подобное стремление к принятию ряда положений исламского права со стороны британского архиепископа показывает, кого Запад действительно боится. Фетва[56] аятоллы Хомейни против писателя Салмана Рушди за роман «Сатанинские стихи» и беспорядки во всем мире и взрывы после публикации карикатур на Пророка Мухаммада в датской газете заставили Европу слегка встрепенуться, как и убийство мусульманским радикалом кинорежиссера Тео ван Гога. Убийца дважды выстрелил в ван Гога, уселся на него, перерезал горло, а затем вонзил в грудь нож – с листком, на котором был стих из Корана. В новом мире, в который мы вступили, оскорбление мусульман куда опаснее, чем оскорбление христиан.

Ван Гог, пишет фламандский историк Пауль Белиэн, «был несдержанным на язык и крайне неприятным типом», которому «особенно нравилось изводить верующих. Он начал с нападок на христиан, но, поскольку в толерантной Голландии конца двадцатого века это никого особенно не шокировало, вскоре перешел к оскорблению иудеев»{259}.

«К концу столетия, достаточно шокировав иудеев, ван Гог обратил внимание на новую «священную корову» мультикультурализма – ислам.

Когда его спросили, после убийства Пима Фортейна, активиста защиты прав животных, с которым они дружили, не боится ли он, ван Гог ответил: «Нет. Кому нужно убивать деревенского дурачка?» Как оказалось, он ошибался; в отличие от христиан и иудеев, мусульмане не слишком терпимы к деревенским дурачкам»{260}.

Мертвая вера мертвых людей

Последнее следствие увядания христианства – умирающая нация. Нет такой постхристианской нации, уровень рождаемости которой был бы достаточен для воспроизводства. Безусловно, имеется корреляция между ростом достатка и падением рождаемости, но она не является абсолютной. Мормоны отличаются стабильной рождаемостью – и принадлежат к числу самых богатых американцев. Но вот корреляция между увядающей верой и умирающей нацией видится абсолютной. Ортодоксальным иудеям свойственна высокая рождаемость. Светские евреи – на грани исчезновения. Белые в Калифорнии не воспроизводятся. Белые в «библейском поясе»[57] сохраняют стабильную рождаемость. В штате Юта[58] самый высокий уровень рождаемости по стране.

Гибель европейского христианства означает исчезновение европейцев как таковых; перспектива очевидна из демографической статистики для каждой западной страны. «Нация, которая убивает собственных детей, лишена надежды», – сказал папа Иоанн Павел II{261}. Во всей Европе, за исключением Ирландии, Польши и Португалии, действуют законы, разрешающие аборт по желанию; Африка и исламский мир защищают права нерожденных{262}. Европейцы как будто не понимают, что с ними происходит и почему, но обозреватель Ричард Минитер видит причинно-следственную связь между мертвой верой и умирающим континентом:

«Утрата веры в Европе – все равно что невидимая черная дыра с чрезвычайно высокой гравитацией… Они не понимают, почему их культура слабеет. Они не понимают, почему у них столько разводов и самоубийств. Не понимают, почему так мало европейских женщин рожают больше одного ребенка и почему на улицах большинства европейских городов встречаешь больше собак, чем детей. Таково влияние гибели исконной христианской веры на Европу»{263}.

Немецкий философ Юрген Хабермас, неверующий секулярист, писал в 2004 году: «Христианство, и ничто иное, является фундаментальной основой свободы, совести, прав человека и демократии, олицетворением западной цивилизации… Все прочее – пустая постмодернистская болтовня»{264}.

В работе «Победа разума» социолог религии Родни Старк соглашается с этим выводом. Европа, по его словам, обязана всем – культурой, свободой, наукой, богатством – христианству. По Старку, кризис умирающего континента имеет два выхода: «Европа станет более религиозной, чем сейчас, либо благодаря возрождению христианства, либо вследствие торжества ислама… Нельзя жить дальше, не рожая»{265}.

В своей рецензии на хантингтоновское «Столкновение цивилизаций» отец Джон Макклоски цитирует заданный автором вопрос: «Является ли западная цивилизация новым видом цивилизации, единственной в своем роде, несравнимой со всеми прочими цивилизациями, которые когда-либо существовали?»{266} Макклоски отвечает «да», но оговаривается, что «наша цивилизация прочно укоренена в истинной трансцендентной вере, из которой она возникла»{267}.

«Если Запад, однако, превратится в гедонистическую вымирающую цивилизацию, которая станет экспортировать свои «ценности» потребительства по всему мире, он скукожится и падет, как многие цивилизации ранее, а затем опустится тьма. Вера не может потерпеть неудачу, но люди – могут»{268}.

Цикл неумолим: когда вера умирает, за нею умирают культура, цивилизация и нация. Это не столько дерзкий прогноз, сколько сухая констатация факта на основе происходящего вокруг.

3. Кризис католицизма

«На хорах, где умолк веселый свист…»

Уильям Шекспир, сонет 73[59]

«Там, на французском берегу, погас последний блик».

Мэтью Арнольд «Дуврский берег»[60]

И если труба будет издавать неопределенный звук, кто станет готовиться к сражению?

Апостол Павел (1 Кор. 14:8)

Ни один институт не пострадал сильнее в ходе революции, что охватила Америку с 1960-х годов, чем католическая церковь.

При папе Пие XII (1939–1958) церковь совершила исторический прорыв. Число прихожан и священников удвоилось. Существующие приходские школы, лицеи и церкви не могли вместить всех верующих, чья численность росла вследствие католического бэби-бума и обращений приверженцев других религий после Второй мировой войны.

Годы 1950-е были «золотым веком» католической Америки. Моральный авторитет папы и американских епископов достиг небывалых высот. По субботам длинные очереди выстраивались к исповеди. На воскресных мессах только стояли – сесть не было возможности. «Крестовый поход розария» отца Патрика Пейтона[61] («Семья, которая молится вместе, остается единой») привлекал множество зрителей. Наиболее популярным у публики прелатом был монсеньор Фултон Дж. Шин, чьи телевизионные рейтинги опережали рейтинги Милтона Берла[62]. «Его сценаристы лучше моих», – язвил Берл. Легендарные спортивные команды Университета Нотр-Дам собирали миллионы поклонников. В 1960 году четверо из каждых пяти католиков отдали свои голоса Джону Ф. Кеннеди, который стал первым католическим президентом США. Мы были тогда единым народом.

Папа Иоанн XXIII, преемник Пия XII, поразил паству до глубины души, начав свое правление с созыва Второго Ватиканского собора (в последний раз собор состоялся в 1870 году и подтвердил догмат папской непогрешимости). Католики были едины и жизнеспособны как никогда, престиж и моральный авторитет церкви поднялись невероятно высоко, и многие считали созыв собора для модернизации конфессии ненужным и неразумным. Зачем собирать съезд, если партия в хорошей форме, – поведал Кеннеди коллеге-католику Юджину Маккарти.

В своем вступительном обращении к собору папа Иоанн осадил скептиков: «Мы полагаем, что должны согласиться с теми провозвестниками мрака, каковые всегда предрекают катастрофу, будто конец света вот-вот наступит»{269}.

Да упокоится папа Иоанн XXIII с миром. До конца католического мира и вправду оставалось подать рукой.

Хроника упадка

Минула половина столетия, и катастрофа стала очевидной. Зрелая, уверенная в себе церковь 1958 года больше не существует. Католические колледжи и университеты остаются католическими только по названию. Приходские школы закрываются так же стремительно, как они открывались в 1950-х годах. Численность монахинь, священников и семинаристов резко сократилась. Посещаемость месс составляет лишь треть от былой. Католические политики, от бывшего спикера палаты представителей Нэнси Пелоси до вице-президента Джо Байдена, открыто поддерживают право на аборт.

Спустя четыре десятилетия после Второго Ватиканского собора, когда миновала четверть понтификата Иоанна Павла II, Кеннет Ч. Джонс из Сент-Луиса представил томик статистических данных, которые показывают, что опасения традиционалистов, предупреждавших – мол, собор сулит изрядные проблемы, – были вполне оправданны{270}. Этих людей упрекали в наивности те, кто настаивал, что собор оживит веру, примирит католицизм с современностью и сделает церковь более привлекательной для нашего светского мира. Вот статистика упадка и разрушения по Джонсу{271}.

• Духовенство. Число священников в Соединенных Штатах с 1930 по 1965 год выросло более чем двукратно, до 58 000 человек, но с 1965 по 2002 год оно сократилось до 45 000 человек, а в перспективе снизится к 2020 году до 31 000 человек – тогда больше половины всех нынешних католических священников будет старше семидесяти.

• Хиротония. В 1965 году было рукоположено 1575 священников. В 2002 году этот показатель составил 450 человек.

• Приходы. В 1965 году всего 1 процент приходов оставался без священника. В 2002 году – уже 15 процентов, или 3000 приходов.

• Семинарии. С 1965 по 2002 год число семинаристов сократилось с 49 000 до 4700 человек, более чем на 90 процентов. Две трети из 600 семинарий, которые работали на момент окончания Второго Ватиканского собора, закрылись.

• Монахини. В 1965 году насчитывалось 180 000 католических монахинь. К 2002 году их численность снизилась до 75 000 человек, а средний возраст составлял 68 лет. К 2009 году численность упала до 60 000 человек – то есть минус две трети за четыре с половиной десятилетия{272}.

• Преподавание. В 1965 году 104 000 монахинь занимались преподаванием. На сегодняшний день таковых всего 8200 человек.

• Иезуиты. В 1965 году 3559 молодых людей готовились стать иезуитами. В 2000 году цифра составила 389 человек.

• «Христианское братство»[63]. Здесь ситуация еще более плачевная. Ряды братства сократились на две трети, число семинаристов упало на 99 процентов. В 1965 году 912 семинаристов вступили в братство, в 2000 году – только семеро.

• Религиозные ордена. Число молодых людей, желающих стать францисканцами или редемптористами, снизилось с 3379 человек в 1965 году до 84 человек в 2000 году. Для многих религиозных орденов в Америке гибель выглядит неизбежной.

• Епархиальные колледжи. Почти половина этих колледжей, работавших в Соединенных Штатах Америки в 1965 году, к 2002 году оказалась закрыта, а численность студентов сократилась с 700 000 до 386 000 человек.

• Приходские школы. В 1965 году 4,5 миллиона детей обучались в приходских школах. К 2000 году это число упало до 1,9 миллиона учащихся. В первом десятилетии текущего века число детей сократилось снова, до 1,5 миллиона человек. Налицо утрата двух третей учащихся в приходских школах с окончания Второго Ватиканского собора, и это в стране, население которой выросло за данный период более чем на 100 миллионов человек{273}.

В 2007 году, опросив в ходе исследования религиозного ландшафта США 35 000 человек, Центр Пью подтвердил выводы, к которым пришел Джонс. Со Второго Ватиканского собора католическая церковь в Америке неуклонно теряет влияние, аналогично тому, как это происходило в ряде североевропейских стран в период Реформации. К 2007 году:

• один из каждых трех католиков, воспитанных в вере, покинул церковь{274};

• один из каждых десяти взрослых американцев являлся «отпавшим» католиком{275};

• католики составляют 24 процента населения США исключительно благодаря иммиграции. Сорок шесть процентов всех иммигрантов – католики. По мере того как ирландские, немецкие, итальянские и польские католики покидают церковь или умирают, их место занимают мексиканцы, выходцы из Центральной Америки, филиппинцы и вьетнамцы. Если бы не иммигранты, доля католиков упала бы с четверти населения до 18,4 процента, или менее одной пятой{276}. «Каждую неделю я хороню литовского или польского католика и крещу детей латино», – признался священник из Чикаго.

Католические потери выглядят «ошеломительными», пишет отец Джозеф Сирба, «если исключить иммигрантов и обращенных, католическая церковь отдала прочим конфессиям и лагерю неверующих 35,4 процента прихожан – более трети – из своих 64 131 750 приверженцев»{277}.

• Латиноамериканцы составляют 29 процентов американских католиков и 45 процентов католиков в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет. По данным Конференции католических епископов, к 2020 году половину всей католической общины США будут представлять латиноамериканцы{278}. Поэтому клир поддерживает иммиграцию и призывы амнистировать нелегальных иммигрантов. Высокий уровень рождаемости среди выходцев из Латинской Америки и постоянный приток иммигрантов – последняя надежда церкви на сохранение доли католиков в размере четверти населения США и даже на увеличение этой доли. Не случайно новым архиепископом Лос-Анджелеса, который сменил кардинала Роджера Махони, стал Хосе Гомес, первый испаноязычный кардинал американской католической церкви. После назначения Гомес заявил, что Лос-Анджелес, «как никакой другой город в мире, воистину привержен католической церкви»{279}.

Тем не менее, среди американских католиков налицо культурный разрыв. Пятьдесят шесть процентов испаноязычных католиков предпочитают мессы на испанском языке. Только 8 процентов внимают мессам на английском. Среди храмов, которые посещают латиноамериканцы, 91 процент предлагает службы на испанском языке, 82 процента имеют испаноязычное духовенство, 79 процентов принимают в своих стенах преимущественно прихожан-латиноамериканцев{280}. Присловье, что воскресное утро – самое лучшее время для сегрегации в Америке, полностью применимо к католической церкви.

Эпоха неверия

Католики, остающиеся с церковью, далеко не столь тверды в вере и набожны, как их родители. Институциональный упадок отражается в распространении неверия в доктрины, определяющие кредо веры.

• Число католических браков снизилось с 1965 года на треть, зато годовой показатель разводов взлетел с 338 в 1968 году до 50 000 в 2002 году{281}.

• Опрос «Гэллап» (1958) показывал, что трое из каждых четырех католиков ходят к мессе по воскресеньям; недавнее исследование, проведенное Университетом Нотр-Дам, выявило, что сегодня воскресную мессу посещает лишь один из каждых четверых католиков{282}.

Учителя-миряне заменили монахинь в наставлении детей и молодежи вере, но их стиль и методы воспитания не имеют ничего общего с церковными поучениями 1940-х и 1950-х годов.

• Всего 10 процентов учителей-мирян принимают церковное учение о контрацепции{283}.

• Пятьдесят три процента учителей-мирян считают, что женщина может сделать аборт и остаться доброй католичкой, хотя по вероучению аборт подразумевает автоматическое отлучение{284}.

• Шестьдесят пять процентов учителей-мирян полагают, что католикам позволительно разводиться и вступать в новый брак.

• Семьдесят семь процентов считают, что можно быть хорошим католиком, не посещая воскресную мессу.

Иначе говоря, миллионы детей-католиков учатся у еретиков.

В апреле 2008 года опрос 1000 католиков, одобренный епископами и проведенный Центром прикладных исследований апостольства (ЦПИА) Джорджтаунского университета, показал:

• всего 23 процента католиков признают, что посещают воскресную мессу каждую неделю. Тридцать один процент ходит к мессе раз или два в месяц{285};

• двадцать шесть процентов опрошенных заявили, что исповедуются раз в год или чаще, но 30 процентов сказали, что ходят на исповедь реже одного раза в год, а 45 процентов вообще никогда не исповедовались{286}.

Согласно данным опроса газеты «Нью-Йорк таймс», 70 процентов католиков в возрасте от 18 до 44 лет верят, что причастие есть «символическое напоминание» об Иисусе, почти две трети всех католиков с ними соглашаются{287}.

При папе Пие XII католицизм оставался конгрегацией, приверженной глубоко традиционалистской доктрине Тридентского собора[64], который заново сформулировал католическое вероучение после потрясений протестантской Реформации и отказался изменить устои веры в соответствии с духом эпохи. После Второго Ватиканского собора церковь пошла навстречу миру. Статистика показывает результаты этого шага.

Правление Пия XII было для американского католицизма периодом взрывного роста, а понтификаты Павла VI и Иоанна Павла II оказались периодом беспрецедентного спада. При всей его личной харизматичности, при всех его заслугах в низвержении коммунизма, Иоанн Павел II не сумел остановить надвигающийся кризис. Но что этот кризис спровоцировало?

Ватикан ли виноват?

На открытии Второго Ватиканского собора реформаторы, «молодые львы», заявили, что пора вывести церковь из «католических гетто», модернизировать литургию, сделать Библию более доступной для широкого читателя, служить мессу на местных языках, отбросить старые традиции и открыться миру. Их называли periti[65]: если перечислять поименно, это Ганс Кюнг, Эдвард Шиллебек и американский иезуит Джон Кортни Мюррей. Один шутник съязвил, что церкви грозит свалиться с перитонитом. Так и произошло. Бывший иезуит Малахи Мартин пишет:

«Однажды историки Второго Ватиканского собора получат доступ ко всем интересующим их документам – к переписке periti, частным запискам и наброскам выступлений, черновикам докладов, – благодаря чему однозначно установят, что собор Иоанна XXIII был результатом согласованных и, как выяснилось, успешных атак лидеров модернистов среди представителей римской католической церкви»{288}.

За «экуменическим моментом» последовали четыре десятилетия разрухи, окончательный итог подвели епископы, которым недостало мужества бойскаутов, чтобы изгнать извращенцев и хищников из семинарий и вышвырнуть таковых из клира. «Ведь если золота коснулась ржа, / Как тут железо чистым удержать? – спрашивал Чосер. – К чему вещать слова евангелиста, / Коль пастырь вшив, а овцы стада чисты?»{289}

В апреле 2011 года «Христианскому братству» Северной Америки пришлось объявить о банкротстве, чтобы защитить свой орден от судебных исков вследствие открывшихся надругательств над мальчиками в школах и приютах в окрестностях Сиэтла.

Со времен Реформации церковь не получала столь жестокого удара. Запоздалое расследование показало, что на протяжении десятилетий многие священники буквально охотились на подростков и алтарных служек, то есть пастыри, которым Христос доверил заботу о своей пастве, поощряли волков и сами являлись волками под личиной. Отвратительная правда шокировала.

Результат: церковь потеряла большую часть своего морального авторитета и была вынуждена тратить миллиарды на оплату юридических услуг и на возмещение ущерба жертвам; это ускорило процесс закрытия католических школ, больниц и храмов, которые прихожане посещали всю свою жизнь. Также к списку потерь необходимо отнести разбитые сердца верующих – в стыде и позоре они разочаровались в церкви, которую искренне любили. Что касается ответственных за эти бесчинства, напомню им слова Спасителя[66]: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской»{290}.

Защитники Второго Ватиканского собора утверждают, что винить реформы в упадке веры и лояльности значит впадать в классическую логическую ошибку «post hoc ergo propter hoc»[67]. Тот факт, что стремительный упадок церкви начался после Второго Ватиканского собора, не доказывает, что этот собор его спровоцировал. Ведь все основные протестантские церкви – епископальная, методистская, пресвитерианская, лютеранская – также понесли соизмеримые потери в численности верующих и, в некоторых случаях, испытали даже более серьезные потрясения. Разве к этому причастен Второй Ватиканский собор?

Но если сопоставить ожидания от Второго Ватиканского собора и его результаты, мы убедимся, что собор провалился. Ни Павел VI, ни Иоанн Павел II не смогли остановить эпидемию ереси, дезертирства и неверия. Павел VI однажды печально заметил, что, когда папа Иоанн распахнул свои окна, смрад преисподней проник в пределы церкви.

Католикам пора перестать обманывать себя относительно силы и жизнеспособности их церкви, говорит архиепископ Денверский Чарльз Чапут: «Хватит завышать наше поголовье, наше влияние, восхвалять наши институты и наши ресурсы, ибо это все неправда. Мы не вправе притязать на следование пути святого Павла и обращение культуры, пока не протрезвеем и не признаем честно, кем и чем мы позволили себе стать»{291}. Католическая церковь в 2010 году представляет собой фикцию. Хотя численность прихожан, 65 миллионов человек, велика как никогда, церковь ныне видится институтом, моральные заповеди которой игнорируются даже католическими политиками. Пусть католики составляют почти четверть нации и почти треть конгресса, они сегодня имеют только крохи со стола{292}. Республиканские ораторы и президенты сулили налоговые льготы приходским школам, но не удосужились оформить свои посулы законодательно. А теперь школы умирают. Движение за право на жизнь, представляющее интересы миллионов человек, не смогло защитить нерожденных детей, пятьдесят миллионов которых скончались в материнских утробах, поскольку Верховный суд в решении по делу «Роу против Уэйда» в 1973 году постановил, что право на аборт является конституционным правом. Среди причин, по которым право на аборт успешно реализуется, – согласие католиков в конгрессе.

Неспособность католических политиков содействовать укреплению веры – их собственная коллективная вина. Расходящиеся во мнениях по любому вопросу, они редко отстаивают интересы католиков совместными усилиями. За исключением выходцев из Латинской Америки, католические этнические группы нечасто проявляют себя на публичном поприще, пусть польские и литовские католики немало способствовали «раскрытию» зонтика безопасности НАТО над Восточной Европой.

«Глубочайшее заблуждение»

«Антикатолицизм есть антисемитизм интеллектуалов», – писал Питер Вирек{293}. Артур Шлезингер рассуждал о «глубочайшем заблуждении в истории американского народа»{294}. Когда церковь ослабела, антикатолицизм выбрался в публичное пространство и теперь доминирует в культуре.

В 2007 году Филармоническое общество Нью-Йорка поставило оперу Пауля Хиндемита «Святая Сусанна» (1921) в зале Эйвери Фишера в Линкольн-центре. По сюжету сестры Клементина и Сусанна болтают между собой в часовне, и Клементина говорит Сусанне, что видела, как монахиня разделась и нагой приняла Христа на кресте. Сусанна тоже разоблачается донага и идет к распятию, но тут появляются другие монахини, которые осуждают ее за «бесовство»{295}.

В том же году анатомически верную скульптуру обнаженного Иисуса, изготовленную из шоколада Козимо Кавальяро, планировалось выставить на Страстной неделе в художественной галерее отеля «Роджер Смит». Статуя Иисуса располагалась на уровне улицы, была видна через окна всем, кто проходил мимо. После протестов Католической лиги и угрозы бойкота отель отменил выставку «Шоколадный Иисус», но не раньше, чем креативный директор галереи обвинил Лигу в выставлении отелю «фетвы»{296}.

В 2008 году телеканал «Камеди сентрал» повторно пустил в эфир тот эпизод мультсериала «Южный парк», где статуя девы Марии окропляет людей вокруг кровью из места ниже спины{297}. Осквернение христианских символов продолжается уже много лет. Унизительное и кощунственное «искусство», от статуи «Писающего Христа» в чане с мочой до Мадонны, вымазанной слоновьими экскрементами и окруженной женскими половыми органами, в Бруклинском музее; фильмы, от «Последнего искушения Христа» до «Кода да Винчи», преподносятся обществу как олицетворения творческой свободы. Католикам, которые протестуют, говорят: «Вы забываете о Первой поправке»[68].

В показанном в октябре 2009 на канале Эйч-би-оу эпизоде телесериала «Умерь свой пыл» Ларри Дэвид случайно мочится на изображение Иисуса в доме католиков. Женщина, которая это обнаруживает, принимает его мочу за слезы Иисуса, верит, что картина замироточила. Она бежит в церковь, чтобы поведать о чуде{298}. Когда Католическая лига выразила возмущение этим эпизодом, телеканал сообщил, что это просто еще один пример «острой… но не злой» шутки от Ларри Дэвида{299}. Дил Хадсон, владелец интернет-ресурса InsideCatholic.com, спрашивает: «Почему позволяют публично выказывать подобную степень неуважения к христианской символике? Если бы так поступили с символом любой другой религии, иудаизма или ислама, сразу поднялся бы шум»{300}.

Когда музей Лавленд в Колорадо в 2010 году экспонировал выставку, на которой среди прочего было представлено «творение» профессора искусств Стэнфордского университета Энрике Чагойи, изображающее мужчину, который занимается оральным сексом с голым Иисусом, Кэтлин Фолден, водитель грузовика из Монтаны, разбила ломом пластиковый контейнер картины, а затем порвала ее саму в клочья. Билл Донахью из Католической лиги пишет: «Если бы картина изображала мужчину, занимающегося оральным сексом с голым Мухаммадом, от музея, вероятно, ничего не осталось бы после взрыва. Повезло, что миссис Фолден всего-навсего христианка»{301}.

В самом деле, никто из модных художников не осмелится выставить в витрине шоколадную статую голого Мухаммада или помочиться на изображение Пророка в комедийном телесериале. В 2010 году «Южный парк» продемонстрировал публике персонажа по имени Мухаммад, облаченного в костюм медведя. Угроза физической расправы в адрес создателей этого проекта Мэтта Стоуна и Трея Паркера от нью-йоркского движения «Мусульмане-революционеры» заставила телеканал подвергнуть строгой цензуре следующий эпизод сериала{302}.

Насмешки над католиками, их верой, символами и убеждениями, тем не менее, считаются невинной забавой в Голливуде, который при этом трактует повторный показ «Эймоса и Энди»[69] как преступление на почве ненависти. Историк Джон Хайэм абсолютно прав: антикатолицизм «является наиболее богатой и стойкой традицией параноидальной агитации в американской истории»{303}.

Движение за права сексуальных меньшинств включает в себя группу ненавистников католичества, которые не стесняются выдвигать инициативы, каковые наверняка были бы восприняты как преступления на почве ненависти, касайся они других религий. Когда прошла Восьмая поправка, отменившая закон Калифорнии о легализации однополых браков, на стенах церкви Святого Искупления в Сан-Франциско появилась свастика. Рядом с нацистской символикой были намалеваны фамилии «Ратцингер» (папа Бенедикт) и «Нидерауэр» (архиепископ Сан-Франциско){304}. Распятия продаются в городе как секс-игрушки, а гомосексуалисты наряжаются монахинями и устраивают «мессы».

С 1930-х по 1950-е годы Легион приличия[70], при поддержке священников и угрозами бойкотов, мог заставлять Голливуд уважать веру. Ныне Голливуд упивается издевательствами над католическим вероучением и его символами – Ватиканом, епископатом, священниками и монахинями.

Зато «Город мишуры»[71] трусливо пятится, когда ему предлагают сценарии, связанные с исламом. В 1976 году вышел фильм «Послание» с Энтони Куинном, игравшим Пророка; тут же были озвучены угрозы спалить кинотеатры. Сообщение было услышано, фильм сняли с проката. Больше Голливуд не тревожил Мухаммада.

Режиссер Роланд Эммерих в фильме «2012» уничтожает Ватикан и статую Христа Искупителя на горе над Рио-де-Жанейро в ходе мирового апокалипсиса. На вопрос, почему он не показал разрушение Каабы, камня во дворе мечети в Мекке, главной святыни ислама, Эммерих, именующий себя врагом всех религий, ответил: «Я хотел это сделать. Но вынужден признать, что… вам разрешают уничтожать христианские символы, но вот с арабскими так поступать нельзя… иначе – фетва»{305}.

В ноябре 2010 года сайт Conservative News Service[72] устроил изрядный культурный переполох, поведав душещипательную историю о старинном, степенном вашингтонском музее:

«Финансируемая из федерального бюджета Национальная портретная галерея, один из музеев Смитсоновского института, в настоящее время экспонирует выставку, где присутствуют изображения покрытого муравьями Иисуса, мужских половых органов, голых братьев, сливающихся в поцелуе, мужчин в цепях, Эллен ДеДженерес[73], ласкающей свои груди, и картина, которую сам Смитсоновский институт называет в каталоге «гомоэротической»»{306}.

Муравьи, ползающие по фигуре распятого Христа, – сцена из ленты «Пожар в моем животе» (1987), фильма Дэвида Войнаровича, который умер от СПИДа в 1992 году. Этот видеофильм создавался, чтобы выразить гнев и тоску режиссера по его любовнику, Питеру Хайяру, который умер от СПИДа в год создания ленты.

Рождественская выставка привлекла внимание Католической лиги, которая охарактеризовала изображение Иисуса, покрытого муравьями, «возбуждением ненависти» и потребовала его удалить. Остальная часть четырехминутной ленты, пишет Пенни Старр, обозреватель сайта Conservative News Service, демонстрирует, «как человеку зашивают окровавленный рот… как мужчина раздевается, показывает мужские половые органы, миску крови и мумифицированных людей»{307}.

Газета «Вашингтон пост» встала на защиту выставки, осудив как цензоров всех, кто требовал удаления такого искусства. Но Национальная портретная галерея, услышав прозвучавшие из отвоеванной республиканцами палаты представителей намеки на бюджетные сокращения, поспешила удалить видео. Последнее было приобретено Музеем современного искусства в Нью-Йорке, который стал демонстрировать его в январе 2011 года.

Как пишет архиепископ Нью-Йорка Тимоти Долан, надругательство над католицизмом сделалось «национальным времяпрепровождением» и олицетворением классического лицемерия «так называемых развлекательных СМИ», «настолько распространенным, что оно видится почти рутинным и обязательным»{308}. Тот факт, что, помимо Католической лиги Билла Донахью, католики не предприняли никаких действий против кощунственных нападок на Христа, Богородицу, католические вероучение и символику, что католики смиренно терпят эти издевательства, доказывает – наша вера пребывает в серьезном упадке.

НотрДам католический?

Демонстрируя, что религиозные убеждения значат для них на самом деле меньше, чем убеждения политические, большинство католиков в 2008 году проголосовали за человека, который в состязании с Хиллари Клинтон заслужил одобрение Национальной лиги в поддержку права на аборт.

Обама поддержал аборт частично рожденных, когда младенцу через родовой канал вскрывают ножницами череп и извлекают мозг, чтобы облегчить выход мертвого тела; покойный сенатор Пэт Мойниган назвал эту процедуру «ближайшей аналогией детоубийства в нашей судебной системе». В конгрессе штата Иллинойс Обама участвовал в блокировке законопроекта о защите младенцев, родившихся живыми; этот проект предусматривал медицинский уход за детьми, пережившими аборт. Обама пообещал своим сторонникам, что подпишет «закон о свободе выбора», отменяющий все законодательно установленные ограничения на аборты, федеральные или на уровне штатов. Заняв пост, он одобрил федеральное финансирование исследований эмбриональных стволовых клеток и, специальным распоряжением, отменил запрет Рейгана – Буша на использование средств налогоплательщиков для финансирования зарубежных клиник, практикующих аборты.

Тем не менее, сей великолепный послужной список «аборциониста» не помешал Университету Нотр-Дам прислать Обаме приглашение выступить перед студентами в начале 2009 года и принять почетную степень доктора наук этого университета, само название которого синонимично католицизму. Позднее Ральф Макинерни, профессор философии в Нотр-Дам с 1955 года, рассказывал:

«Приглашая Барака Обаму в качестве почетного спикера в 2009 году, Университет Нотр-Дам утратил право именоваться католическим университетом… Это демонстративный щелчок по коллективному носу римско-католической церкви, лояльность которой Нотр-Дам якобы сохраняет.

Лояльность? Спросите у Юлиана Отступника»{309}.

Юлиан был императором после Константина и погиб, пытаясь вернуть Риму прежних, языческих богов.

По словам Макинерни, это приглашение намного хуже «типичного стремления университета наладить тесный контакт с представителями власти. Это намеренный отказ от всяких притязаний на статус католического университета»{310}.

Почетная степень католического университета, говорит Джордж Вайгель, биограф Иоанна Павла II, является подтверждением того, что ваша «жизнь достойна подражания, соответствует общепринятому пониманию истины, добра и красоты… Категорически отказываюсь понимать, как Нотр-Дам дошел до такого»{311}. Действительно, как может католический университет восторгаться жизнью и свершениями политика, который публично выдвинул таких кандидатов в члены Верховного суда, чьи воззрения гарантировали, что убийства нерожденных детей в Америке навсегда останутся конституционным правом?

Вследствие поддержки Обамой исследований эмбриональных стволовых клеток епископ Форт-Уэйна и Саут-Бенда Джон Д’Арси сообщил университету, что не собирается присутствовать на церемонии. «Делая вид, что разделяет политику и науку», сказал епископ Д’Арси, Обама «отделил науку от этики и заставил американское правительство, впервые в истории, согласиться на прямое истребление невинных человеческих жизней»{312}. Несмотря на протесты католиков по всей Америке, Обама выступил на церемонии и стал почетным доктором юриспруденции.

Преподобный Джон Дженкинс, президент Университета Нотр-Дам, не только разошелся во мнениях с большинством американских католиков, но и поднял «экзистенциальный» вопрос: что значит быть католическим университетом? Опорочены ли некие истины и догматы веры и нравственности в спорах о Нотр-Даме? Или католический университет является открытым форумом для общественных дискуссий, куда, как в лондонский Гайд-парк, приглашаются все идеи и все ораторы?

Для католиков аборт есть убийство нерожденного ребенка, нарушение заповеди «не убий». Больше не о чем рассуждать. Все, кто поддерживает аборты, подлежат автоматическому отлучению. Католических политиков, одобряющих «возможности выбора», изгоняли с церковной службы.

Как Нотр-Дам может учить студентов, что всякая невинная жизнь священна, а затем присуждать степень президенту, который считает, что право женщины оборвать жизнь ее невинного ребенка должно оставаться неприкосновенным? Разве отец Дженкинс не понимает того, что очевидно всем остальным: это противоречие лишает Нотр-Дам морального авторитета?

Любые воззвания к академической свободе со стороны католического института, «чтобы оправдать взгляды, противоречащие вере и учению церкви, – сказал Бенедикт XVI, – в значительной степени воспрепятствуют реализации идентичности и миссии университета или даже ее опровергнут»{313}. Разве церемония в честь наиболее популярного в Америке сторонника абортов не препятствует реализации идентичности и миссии Нотр-Дама?

Отец Дженкинс заявил, что приглашение Обамы «не следует воспринимать как потакание или одобрение позиции по конкретным вопросам, касающимся защиты человеческой жизни»{314}. Тем не менее, самим фактом приглашения Нотр-Дам дал понять, что безоговорочная поддержка со стороны президента той политики, которая обрекает на смерть до трех тысяч нерожденных детей ежедневно на протяжении тридцати шести лет, вовсе не повод отказать ему в почестях от университета, который носит имя Богоматери, родившей Сына Божиего.

Нотр-Дам – по-прежнему католический университет? Этот вопрос снова возник осенью, когда университет, на средства из студенческих взносов, оплатил поездку пяти членов университетского Прогрессивного студенческого альянса в Вашингтон, для участия в марше от Белого дома к Капитолию за права геев. Ведь церковь учит, что гомосексуальность противоестественна и аморальна, что гомосексуальные желания суть «признаки болезни».

Уильям Демпси, выпускник 1952 года, который возглавляет проект «Платан», представляющий десять тысяч «воинствующих ирландцев-выпускников», говорит, что участники проекта «рвут на себе волосы» из-за происходящего в городе Саут-Бенд. «То, что творится в Нотр-Даме, наглядно отражает ситуацию с религиозными учебными заведениями по всей стране. Как знать, не превратится ли он в новый Джорджтаун»{315}.

Хороший вопрос.

«Пустыня безбожия»

На той же неделе (первая неделя Великого поста), когда Обама получил почетную степень Университета Нотр-Дам, Университет Джорджтауна принимал у себя Неделю позитивного секса, проведение которой финансировалось Комиссией студенческой деятельности, а также различными студенческими клубами феминисток и геев, такими как GU Pride[74]. На заседании в понедельник выступал представитель организации, которая «предоставляет площадку» фетишистам, любителям переодеваться в одежду противоположного пола и мазохистам. В Пепельную среду университет предложил студентам мероприятие под названием «Унесенные порно?», обсуждение «альтернативных форм порнографии, которые не предусматривают эксплуатации». Первую субботу Великого поста выделили под лекцию режиссера порнографических фильмов об «отношениях за пределами моногамии»{316}.

Не надо думать, что в Джорджтауне преподается католическое учение о человеческой сексуальности, говорит профессор политологии Патрик Денин. «Нет, университет вяло притворяется, будто обеспокоен вопросами сексуальности, но обсуждает их исключительно с точки зрения «здоровья». Единственная допустимая ортодоксия – это сексуальная свобода»{317}.

Джорджтаунский университет имеет собственный Центр информации для лесбиянок, геев, бисексуалов и транссексуалов, а также куда меньший по размерам и насыщенности Центр католических исследований о человеческой сексуальности. Денин продолжает:

«Какое послание получают нынешние студенты? Секс, подобно прочему, есть дело вкуса, выбора, личной свободы и утилитарного удовольствия. Это в значительной степени свобода и отдых. Мы должны признать, что моральный климат, который способствовал разорению мировой экономики, сегодня обеспечивает проведение мероприятий наподобие Недели позитивного секса»{318}.

Церковь Второго Ватиканского собора собиралась христианизировать культуру. В итоге же культура дехристианизировала католические институты. «Вместо того чтобы участвовать в попытках формировать, даже изменять эту культуру, Джорджтаун поддается ее влиянию», – заключает Денин{319}.

В Джорджтауне охотно обсуждают альтернативные практики сексуальной жизни, зато внимания христианским практикам вовсе не уделяется. За три года до Недели позитивного секса в Джорджтауне шесть евангелических христианских групп были вынуждены покинуть кампус вследствие запрета своей деятельности, от богослужений и молитв до повседневной помощи коллегам-студентам в общежитиях. Евангелисты выступали за право на жизнь и против гомосексуальных браков{320}.

«Наша задача как преподавателей и как священников – не привести Бога к людям и даже не привести людей к Богу, – говорит отец Райан Маэр, заместитель декана и директор Центра католических исследований в Джорджтауне. – Наша задача… задавать правильные вопросы и помогать молодым людям задавать эти вопросы»{321}.

Автору этих строк довелось учиться в Джорджтауне полвека назад, и иезуиты, которые нас учили, говорили, что ответы на эти вопросы можно найти в вере.

Что случилось с католической церковью в Америке? Культурная война против христианства, некогда удел инакомыслящих и неверующих, перекинулась с приходом поколения бэби-бумеров в кампусы в 1964 году. Морально-социальная революции быстро охватила средства массовой информации, Голливуд и свободные искусства. Посредством музеев, кино, журналов, музыки, книг и телевидения секуляризм преобразовал большую часть нации и изменил представления миллионов людей о правильном и неправильном, о добре и зле. «Укорененный» в наименее демократическом из государственных институтов – в судебной системе, где судьи служат пожизненно и не несут ответственности перед электоратом, – секуляризм принялся искоренять и объявлять вне закона все символы и олицетворения христианства в американской общественной жизни и устанавливать собственные принципы в качестве законов. Потому однополые браки одобряются штат за штатом в судебном порядке, пускай население на референдумах их отвергает.

«С сожалением извещаю Пата Бьюкенена, – писал Ирвинг Кристол[75] в 1992 году, – что эта [культурная] война закончена, и левые победили»{322}. Кристол, возможно, был прав. Но, если так, это показательно. Ибо в «Христианстве и культуре» Т. С. Элиот, называвший себя «исследователем социальной биологии», предупреждал, что наступит, неизбежно наступит крах культуры, потому что религия, которая ее породила, умерла:

«Если христианство исчезнет, с ним исчезнет вся наша культура. Тогда придется заново начинать мучительный путь, и невозможно просто подставить на место уже готовую культуру. Придется ждать, пока вырастет трава, чтобы прокормить овец, которые дадут шерсть, из которой можно будет спрясти одежду. Придется вытерпеть многовековое варварство. Не следует жить ради новой культуры, и нашим прапраправнукам тоже не следует, а если мы все же попытаемся, никто из нас не будет счастлив»{323}.

Однако у Нотр-Дама и Джорджтауна есть много подражателей.

Согласно Обществу кардинала Ньюмена[76], в тот же период Великого поста 2009 года в Университете Лойолы в Чикаго департамент студенческого многообразия и культурной деятельности представил фильм об афроамериканце-гее, который совершает прыжок во времени в прошлое, чтобы «подрыгаться» с якобы гомосексуальным писателем Лэнгстоном Хьюзом. Этот фильм входил в программу организованного университетом и растянувшегося на целый семестр фестиваля «Вкус и цвет». Другой фильм из программы повествовал о двенадцатилетнем мальчике, который влюбляется в мужчину-полицейского{324}.

В католическом Университете Сиэтла департамент мультикультурализма и студенческий клуб выступили спонсорами Недели осознания трансгендерности, программа которой, в том числе, предусматривала доклад о трансгендерных героях и героинях в Библии. Еще был организован День переодеваний, когда студентам рекомендовали «приходить в университет в лучших нарядах противоположного пола»{325}.

«То обстоятельство, что католические университеты позволяют в любое время года проводить подобные мероприятия на своей территории, попросту немыслимо, а уж их проведение в дни Великого поста и вовсе кощунственно, – подчеркивает президент Общества кардинала Ньюмена Патрик Дж Рейли. – Самое трагичное в этой истории то, что данным университетам ничуть не стыдно, что они не испытывают неловкости от происходящего в стенах католических учебных заведений»{326}.

Остаются ли они католическими? В культурных войнах конца двадцатого и начала двадцать первого столетий разве не переметнулись они на другую сторону?

В Страстную пятницу 2009 года папа Бенедикт XVI, выступая на церемонии крестного пути в римском Колизее, выразил сожаление по поводу секуляризации западного общества и отметил, что «религиозные чувства» ныне презираются и высмеиваются как «рудименты далекого прошлого»{327}. Остановившись у седьмого стояния[77] крестного пути, «где Иисус упал во второй раз» и где Спасителя «подвергли осмеянию», пусть он шел на смерть, папа заявил:

«Нас шокирует та степень зверства и жестокости, до какой способен пасть человек. Иисуса унижают по сей день, новыми способами…

Все стороны общественной жизни рискуют утратить священный статус, будь то люди, места, заповеди, молитвы, практики, слова, священные писания, религиозные формулы, символы или обряды.

Наша общая жизнь все сильнее секуляризуется… Ценности и нормы, которые объединяли общества и влекли людей к высоким идеалам, осмеиваются и отвергаются. Над Иисусом по-прежнему смеются!»{328}

«Не дай нам заблудиться в пустыне безбожия», – молился папа{329}.

Осенью 2009 года папа Бенедикт отправился в Прагу, город, который «Нью-Йорк таймс» описывает как «место, каковое многие религиозные люди… считают средоточием религиозной апатии в Европе». Папа надеялся «воспламенить духовное восстание против того, что [он] именует… «атеистической идеологией, гедонистическим потребительством и неуклонным дрейфом в направлении этического и культурного релятивизма»». Отец Томас Халик, тайно рукоположенный при коммунистическом режиме, который задушил Пражскую весну 1968 года, не испытывал оптимизма относительно папского визита. Чехи живут в «духовной пустыне», сказал он, «реанимация католической церкви потребует долгих лет… и даже папа римский не способен творить чудеса настолько быстро»{330}.

Ярослав Плешль, бывшей католик и редактор ведущей чешской ежедневной газеты, суммирует равнодушие своих соотечественников к визиту папы: «Если Папа хочет затеять религиозное возрождение в Европе, нет хуже места для старта, чем Чешская Республика, где никто не верит ни во что… Добавьте к этому, что папа – немец по национальности и социальный консерватор; иными словами, он тут чужой»{331}.

Плешль, как представляется, во многом прав. Доклад о постепенном исчезновения религиозности на Западе (2011) свидетельствует, что в Чехии 60 процентов граждан не исповедуют никакой религии, это самый высокий процент среди населения девяти изученных стран{332}.

То, что случилось с католической церковью в Америке, произошло с самой Америкой. Католицизм и страна вместе пережили культурную революцию, которая изменила основополагающие убеждения мужчин и женщин. Пережили – и преобразились. Ницше говорил о «переоценке всех ценностей»; это произошло. Аморальное и скандальное в 1960-х годах – распущенность, аборты, гомосексуализм – теперь стало нормой. Вздумай сегодня кандидаты в члены Верховного суда повторить рассуждения Иоанна Павла II о жизни человеческой, сенаторы-католики в два счета отвергли бы таких кандидатов.

Что касается однополых браков, то совместный опрос телеканала Эй-би-си и газеты «Вашингтон пост» в 2011 году показал, что их легализацию теперь поддерживают 63 процента белых католиков – за пять лет поддержка выросла на 23 процента!{333} Журнал «Нэшнл ревью» шутил в 1961 году по поводу папской энциклики: «Mater si, Magistra no!»[78] Сегодня таково убеждение двух третей всех католиков в отношении церковного учения о браке как союзе мужчины и женщины.

Низшая точка, 2009 год

Почему усилия папы Бенедикта XVI по примирению с традиционалистским Обществом Святого Пия X вызвали бурю, на протяжении нескольких недель бушевавшую по всей Европе?

Буря началась 24 января, в день, когда папа аннулировал отлучение четырех архиереев из Общества Святого Пия X (ОСП). Эти четверо были отлучены Римом в 1988 году, когда стареющий архиепископ Марсель Лефевр, суровый критик решений Второго Ватиканского собора, рукоположил их, вопреки прямому распоряжению папы Иоанна Павла II: тот позволил всего одному епископу продолжить работу архиепископа Лефевра.

Безусловно, на протяжении этих лет велась кое-какая деятельность по возвращению ОСП и сотен тысяч его последователей-католиков в лоно церкви. Но почему эти внутрицерковные разбирательства разъярили светскую Европу?

Уроженец Великобритании епископ Ричард Уильямсон, один из четырех упомянутых епископов, давно придерживался весьма радикальных взглядов. Он утверждал, что события 9/11 организованы спецслужбами США и что женщинам-католичкам не место в университетах. Скажем так, спорным было его мнение по поводу холокоста. В 2008 году епископ сказал в Стокгольме: «Думаю, исторические свидетельства уверенно, если не безусловно, опровергают сознательное уничтожение 6 миллионов евреев в газовых камерах как целенаправленную политику Адольфа Гитлера… По-моему, никаких газовых камер не было»{334}.

Едва отлучение Уильямсона оказалось аннулированным, его взгляды на холокост были растиражированы СМИ по всему миру, и началась атака на папу, которого обвинили в «реабилитации» организаторов холокоста. Обвинение было ложным. Отлучение Уильямсона никак не было связано с его отношением к холокосту, и Бенедикт XVI ничего о последнем не знал. Папа сразу выразил несогласие с позицией Уильямсона и декларировал свою «полную и неоспоримую солидарность» с еврейским народом, особенно с теми, кто пострадал в годы Второй мировой войны{335}. ОСП также посоветовало епископу Уильямсону не излагать публично свои взгляды, и епископ направил в Ватикан письмо с личными извинениями.

Но на этом скандал не угас. На папу Бенедикта стали давить через СМИ, требуя вновь отлучить Уильямсона от церкви, если тот не откажется от своих убеждений (не имеющих, замечу, ни малейшего отношения к вопросам веры). Кампания была хорошо организована, в роли подстрекателя выступил Питер Стейнфелс, редактор религиозного отдела «Нью-Йорк таймс», и целью кампании было убедить американских епископов осудить папу{336}. Это не удалось, однако в Германии кампания принесла некоторые успехи. Кардинал Вальтер Каспер, ватиканский куратор отношений католиков и иудеев, настаивал на строгой каре. Теолог Герман Херинг потребовал от папы подать в отставку. Австрийский кардинал Кристоф Шенборн, до сих пор считавшийся papabile[79], потенциальным папой, заявил, что никто из священников, отрицающих холокост, не может ожидать возвращения в лоно Христово{337}.

В ситуацию вмешалась канцлер Германии Ангела Меркель. «Нельзя оставлять подобное без последствий, – заявила она. – Папа и Ватикан должны четко сформулировать, что отрицание холокоста невозможно и что необходимо устанавливать и поддерживать позитивные отношения с еврейской общиной в целом»{338}.

Неприятный для папы и драматичный для католиков, этот эпизод весьма поучителен. Многие католики внезапно осознали, что обманывают себя, полагая, будто критики исполнены благих побуждений.

На Западе налицо культурный конфликт между христианством и секуляризмом. Причина конфликта – вопрос о том, кто обладает правом на мораль в современном мире. Секуляристы ищут таких столкновений с церковью, в каких они смогут притязать на высокую нравственность и регулярно заставлять Рим капитулировать. Внутрицерковные проблемы наподобие мнения Уильямсона воспринимаются ими как возможность вынудить Рим постоянно извиняться – до тех пор, пока моральный авторитет церкви не разрушится полностью. Георг Ратцингер, брат папы, встал на защиту последнего и назвал Меркель невеждой в богословии; он поступил совершенно верно.

Папа и Ватикан, сделав все, что они могли сделать, объявили конфликт исчерпанным. Тем не менее, когда Бенедикт XVI посетил Израиль и иерусалимский монумент Яд ва-Шем[80], национальный мемориал жертв холокоста, папе пришлось выслушать упреки раввинов и местных политиков – мол, он не принес извинений за роль церкви в холокосте и за предполагаемое соучастие Пия XII в травле евреев (пусть и католические, и еврейские ученые заявляют, что подобные обвинения – преднамеренная клевета).

Возвращение воинствующей церкви?

К концу 2009 года американские епископы решили, что в культуре и политике все зашло слишком далеко, и политика умиротворения в отношении моральных заповедей должна смениться противостоянием. В разгар обсуждения в палате представителей реформы здравоохранения католические епископы выступили с шокирующим ультиматумом: немедленно и полностью запретить финансирование абортов из средств налогоплательщиков – или мы начнем призывать к блокировке всех предложений Пелоси и Обамы по реформе здравоохранения.

Епископов услышали. Поправка Ступака, по имени мичиганского конгрессмена Барта Ступака, запрещающая прямое и косвенное федеральное финансирование операций по абортам, была принята при поддержке шестидесяти демократов в палате представителей – и несмотря на ярость противников этого решения. Ступак сказал: «Католическая церковь использовала свою власть – свое влияние, если угодно, – чтобы добиться такого результата. Ей просто пришлось, ведь это основы вероучения»{339}.

Среди демократов никто не расстроился сильнее, чем Патрик Кеннеди из Род-Айленда, сын Эдварда Кеннеди и племянник Джона Ф. Кеннеди; он обвинил церковь в ликвидации наивысшего достижения в области прав человека при жизни нынешнего поколения.

Епископ Род-Айленда Томас Тобин в ответ обвинил Кеннеди в неспровоцированной атаке на церковь и потребовал извинений. Кеннеди заявил, что епископ Тобин уже открыто посоветовал ему не подходить за причастием и велел проследить за этим епархиальным священникам{340}.

«Ложь!» – кратко и емко возразил епископ.

Тобин сообщил, что отправил Кеннеди личное послание в феврале 2007 года; в письме говорилось, что конгрессмену следует отказаться от причастия, раз он своим поведением наносит урон церкви, но ни слова не было сказано о каких-либо распоряжениях священникам.

Поскольку Род-Айленд – самый католический штат США, Кеннеди пришлось замолчать, однако он получил «напутственный удар» от епископа Тобина: «Ваша позиция неприемлема для церкви и шокирует многих прихожан. Она лишает вас причастности церкви»{341}.

Этот конфликт стал национальной новостью. Публичная отповедь епископа Тобина политику-католику, который носит наиболее известную фамилию в американском политическом мире, приобрела дополнительную значимость, поскольку она отражала возрождение воинственности клира, еще недавно, казалось, не помышлявшего об участии в политической жизни страны. Вскоре после этого Кеннеди, которого ожидали непростые выборы, заявил, что не будет выставлять свою кандидатуру.

И другие епископы начали бросать вызов светским властям. Архиепископ Дональд Вуэрль проинформировал городской совет Вашингтона, округ Колумбия, что, вместо того чтобы рекомендовать католическим социальным учреждениям признать однополые браки и предоставить геям права и преимущества супружеских пар, он предпочтет закрыть эти учреждения, и пусть город сам разбирается, как хочет. Когда закон был принят, Католическое благотворительное общество в Вашингтоне свернуло свои программы опеки приемных детей, чтобы не участвовать в распределении детей по однополым парам.

Архиепископ Долан направил в «Нью-Йорк таймс» открытое письмо, обвинив газету в антикатолическом фанатизме и использовании тактики двойных стандартов в оценке деятельности церкви. Комментируя «жуткий» скандал со священниками, растлевавшими детей, газета, как сказал архиепископ, «настаивала на обнародовании имен подозреваемых, отмене правила срока давности, внешнем расследовании, публикации всех данных следствия и полной прозрачности»{342}.

Когда же «Таймс» «разоблачила трагический случай сексуального растления в ортодоксальной еврейской общине Бруклина… всего за один год в этой крохотной общине зафиксировано сорок преступлений на сексуальной почве…», окружной прокурор предпочел замять скандал, а газета ему в этом помогала. Архиепископ Долан выделил «особенно циничный… пасквиль» колумниста Морин Дауд, каковой «никогда бы – и вполне справедливо – не попал в номер, критикуй этот материал веру мусульман, иудеев или афроамериканцев». Дауд, сказал Долан, «перешерстила все архивы в поисках любых карикатур на католичество, от инквизиции до холокоста, презервативов, одержимости сексом, священников-педофилов и угнетения женщин, одновременно упрекнув Папу Римского Бенедикта XVI за его обувь, принудительную службу… в германской армии, покровительство бывшим католикам и недавний призыв сотрудничать с англиканами»{343}.

Колонка Дауд читается, как будто взятая из «Угрозы», невежественной антикатолической газеты столетней давности[81], прибавил архиепископ. «Таймс» отказалась публиковать язвительное письмо архиепископа Долана.

Это не единственные признаки новой католической воинственности, впервые проявившейся, когда десятки епископов осудили Университет Нотр-Дам за приглашение Обамы в 2009 году и присуждение президенту почетной степени.

В своем обращении к участникам Национального католического молитвенного завтрака[82] в 2009 году, архиепископ Рэймонд Л. Берк, префект Апостольской Сигнатуры, высшей судебной инстанции Ватикана, сказал: «В культуре, которая ориентируется на смерть, католики и католические институты обязаны быть контркультурными»{344}.

Вот именно. Католицизм неизбежно выступает противником культуры нынешней Америки, где культура пропитана секуляризмом во всех проявлениях, от Голливуда до средств массовой информации, искусства и академической науки, и где откровенно смакуются издевательства над римской церковью. Ватикан одобрил усилия американских прелатов по защите церкви и веры, и в октябре 2010 года архиепископы Берк и Вуэрль были избраны в коллегию кардиналов.

В ноябре 2010 года архиепископ Долан стал президентом Всеамериканской конференции католических епископов, голосом и лицом церкви в Америке. В голосовании на пост вице-президента архиепископ Чапут уступил архиепископу Джозефу Курцу из Луисвилла, известному противнику однополых браков. Преподобный Томас Риз из Вудстокского теологического центра в Джорджтауне говорит: «Это сигнал, что церковь хочет победить в культурной войне»{345}.

Quo vadis?

Пусть католицизм теряет прихожан, уходящих в другие религии или вообще отказывающихся от веры, большинство американцев спросит: какое это имеет отношение к Америке или лично к нам? Разве это не внутренняя проблема церкви?

Напомню слова папы Бенедикта XVI, сказанные в Страстную пятницу, когда он предупредил, что Европа становится «пустыней безбожия». Если Европа перестанет быть нравственным сообществом, если «ценности и нормы, которые удерживали общество вместе и устремляли людей к высоким идеалам», ныне «осмеиваются и отбрасываются»», что же ныне объединяет Европу? Что объединяет Запад?

В 1899 году папа Лев XIII осудил ересь, известную как «американизм». Папа опасался, что, с разделением церкви и государства, возвышением либерализма и торжеством индивидуализма, католики привыкнут полагаться на светские идеи в строительстве нового государства, забудут о духовных ценностях и социальном учении церкви Христовой. Сам Лев XIII восхищался Америкой, американские епископы, духовенство и прихожане были истинными патриотами, но папа боялся секуляризма, способного увлечь за собой великую нацию на другом берегу Атлантики. «По крайней мере со времен Льва XIII, – пишет колумнист Расс Шоу, – американские католики вынуждены делать выбор между ассимиляцией и контркультурой… Приглашение Обамы в Нотр-Дам есть пример фактически полной ассимиляции католического американизма. Возмущение, вызванное этим приглашением, есть ответ контркультуры… Спор продолжается»{346}.

Однако, по мере отказа Америки от христианского наследия, этот спор рано или поздно завершится и окончательно состоится отделение католичества от культуры и страны. Чем бы ни объяснялся конфликт между католицизмом и Америкой столетие назад, этот конфликт сделался непримиримым в период правления Обамы. Принципиальная позиция церкви относительно исследования эмбриональных стволовых клеток, абортов, однополых браков, эвтаназии и содействия самоубийству все настойчивее отодвигает ее за пределы американского политического мейнстрима. Для католиков-традиционалистов это уже не страна, в которой мы выросли. Это другая страна. А учитывая, куда Америка движется с точки зрения морали и культуры, недалек тот день, когда католики-традиционалисты скажут: «Это больше не моя страна».

В ноябре 2009 года девять американских архиепископов присоединились к Предстоятелю православной церкви в Америке и 135 евангелическим, римско-католическим и православным лидерам христиан, подписав Манхэттенскую декларацию, «Призыв к христианской совести»[83]. Мы клянемся, заявили все подписавшие, что «никакая сила на земле, культурная или политическая, не принудит нас к молчанию или молчаливому согласию».

«Мы не станем исполнять никакое распоряжение, цель которого заключается в принуждении наших учреждений к участию в абортах, в деструктивных исследованиях эмбрионов, в помощи самоубийцам и сторонникам эвтаназии, в любом действии, направленном против святого таинства жизни; мы отказываемся подчиняться всякому правилу, требующему от нас благословлять безнравственные сексуальные партнерства [или] рассматривать их как аналог брака»{347}.

«Угроза религиозной свободе абсолютно реальна», – говорит доктор Роберт Джордж из Принстона, католик, который, вместе с евангелистом Чарльзом Колсоном, составил текст декларации{348}. Ожидает ли нас эра христианского гражданского неповиновения?

Католицизм остается домом разделенным. Страна все дальше от своего сердца. В «Этой благословенной стране», первой главе книги «США сегодня», Рид Бакли, брат Уильяма Ф.[84], признается: «Я обязан публично заявить, что не могу любить свою страну… Мы омерзительны»{349}.

Чтобы любить свою страну, эта страна должна быть прекрасной, утверждал Берк.

Кто-либо готов сказать такое об Америке сегодня?

Конец христианского мира?

В 312 году, перед битвой у Мульвиева моста, в которой Константин сошелся с легионами императора Максенция, он увидел в небе знак креста. Над крестом виднелись слова «In Hoc Signo, Vinces» – «Этим знаком ты восторжествуешь»[85]. Победа Константина ознаменовала завершение трехвекового гонения христиан. Подтверждение того, что христианство стало новой верой империи, пришло со смертью Юлиана Отступника, героя Гиббона[86], попытавшегося силой восстановить власть языческих богов. «Галилеянин, ты победил!» – изрек смертельно раненный Юлиан.

После падения империи католицизм унаследовал ее владычество, объединил Европу и подарил континенту его культуру и идентичность. Тысячу лет католицизм удерживал Европу вместе, христианские народы сопротивлялись вторжениям, которые угрожали погубить нашу цивилизацию. Угроз был легион. Как писал Хилер Беллок:

«Магометане стояли в трех днях пути от Тура, монголов видели со стен Турноса, города на Соне во Франции. Скандинавские дикари поднимались по руслам всех рек Галлии и почти заполонили собой остров Британии. От Европы не осталось почти ничего, только ее ядро»{350}.

Христианское ядро уцелело, и в последний год одиннадцатого столетия крестоносцы вошли в Иерусалим. Единство, выкованное церковью, продержалось четыре века. Потом состоялся великий раскол христианского мира. Мартин Лютер, Генрих VIII Английский и Жан Кальвин начали Реформацию, которая обернулась массовыми убийствами и мученичеством – от резни на день Святого Варфоломея до Тридцатилетней войны и до устроенной Оливером Кромвелем бойни ирландских католиков в Уэксфорде и Дрогеде[87].

Европа сохраняла христианский дух вплоть до начала двадцатого века – в 1914 году британские и немецкие солдаты выходили из окопов, чтобы петь рождественские песенки и обмениваться подарками на ничейной земле. Ничего подобного уже не наблюдалось ни в 1915 году, ни годом позже, под Верденом и на Сомме. Наполеон был прав: любая европейская война – это гражданская война.

Двадцатый век породил больше христианских мучеников, чем любой другой отрезок времени. С 1917 по 1960 год мир стал свидетелем ленинской коммунистической революции и возвышения фанатично антихристианского государства большевиков, антикатолической революции в Мексике, появления гитлеровского рейха, гражданской войны в Испании, когда мадридский режим истреблял епископов, священников и монахинь, а также китайской, вьетнамской и кубинской революций, каждая из которых стремилась покончить с католицизмом и христианством в целом. Когда Красная Армия вошла в Центральную Европу и задержалась там на половину столетия, католики и протестанты подверглись тем же преследованиям, что и православные в России.

С падением коммунизма преследования христиан в Европе прекратились, состоялось возрождение христианства в России. Но в исламской, индуистской и китайской культурах все иначе. Пусть не столь жестоко, как делал Мао, но Китай по-прежнему преследует христиан. В Южной Азии к гонениям причастны не правительства, а религиозные фанатики.

В августе 2009 года семь христиан в пакистанской Годжре сожгли заживо, их дома были разрушены толпой мусульман, жаждавшей отомстить за якобы имевшее место надругательство над Кораном{351}. При этом в Пакистане христиане составляют три процента населения (всего там проживает 170 миллионов человек) и являются крупнейшим религиозным меньшинством страны.

В начале 2011 года Шахбаза Бхатти, министра по делам религиозных меньшинств, единственного христианина в парламенте Пакистана, вытащили из машины и убили. Двадцать пять лет Бхатти сопротивлялся пакистанскому закону о богохульстве, согласно которому смерть служит предписанным наказанием за оскорбление Пророка.

Католик Бхатти выступил в защиту Азии Биби, христианки, приговоренной к смерти по обвинению в богохульстве.

Незадолго до своей мученической смерти Бхатти сказал: «Талибы угрожают мне. Но я хочу поделиться тем, что верю в Иисуса Христа, Который отдал собственную жизнь за нас всех. Я знаю, каково значение креста, и следую кресту». Колумнист Майкл Герсон пишет, что «[он] прошел весь крестный путь до конца»{352}.

В сентябре 2009 года лондонская «Таймс» сообщила о «крупнейшем антихристианском насилии» в истории Индии. В штате Орисса, по утверждениям местных чиновников, «индуистские фанатики пытались отравить источники воды в лагерях беженцев, где укрывались от преследований не менее 15 000 человек». Миссионеры Христовы матери Терезы[88] были избиты за то, что взяли четырех сирот в центр усыновления.

«Католическая церковь сообщает, что в штате Орисса с 23 августа по меньшей мере 35 человек – многих из них сожгли заживо – были убиты индуистскими экстремистами»{353}. К октябрю, рассказывал телеканал «Скай ньюс», «десятки тысяч христиан остались без крова после оргии насилия, устроенной индуистскими «ястребами»»{354}.

«Более 300 деревень разрушены, более 4000 домов сожжены, нападения продолжаются с августа и никак не прекратятся… Почти 60 человек погибли, 18 000 ранены, поступает множество сообщений о групповых изнасилованиях, в том числе одной монахини. Четырнадцать районов штата затронуты бунтами, сгорело более 200 церквей»{355}.

Таков индуистский погром католиков. Запад ответил молчанием.

В начале 2010 года семь церквей в Малайзии осквернили и забросали бутылками с зажигательной смесью в знак протеста против решения суда, позволившего христианам использовать имя Аллаха при обращении к Богу{356}. Мусульмане в Ираке убивают священников и епископов и взрывают церкви, чтобы прогнать христиан, которых они считают коллаборационистами и сторонниками американских «крестоносцев». Половина христиан Ирака, чьи предки жили в Месопотамии почти со времен Христа, бежала из страны. В репортаже британской газеты «Католик геральд» под названием «Ближний Восток вскоре может лишиться христиан» халдейский[89] епископ Бейрута Мишель Кассарджи предупреждает: «Арабские и мусульманские страны должны приложить серьезные усилия, чтобы остановить истребление христианского населения в Ираке»{357}.

После полуночной мессы в египетском Наг-Хамади, в сорока милях от Луксора, в канун коптского Рождества 7 января 2010 года шесть христиан были расстреляны, а десять ранены на выходе из церкви. Стрельба из пулеметов стала местью за изнасилование мусульманского ребенка в ноябре (якобы это вина христиан) и продолжилась пятью днями беспорядков, поджогов и уничтожения христианского имущества{358}.

Накануне Дня Всех Святых, 1 ноября 2010 года, прихожане ассирийской католической церкви собрались в храме Богоматери Спасения в Багдаде. Когда отец Вассим Сабих отслужил мессу, восемь боевиков ворвались в храм и приказали священнику лечь на пол. Отец Сабих просил пощадить прихожан, и его застрелили, а потом и всех остальных{359}.

Когда силы безопасности ворвались в церковь, убийцы кинули гранаты, чтобы добить уцелевших католиков, а затем взорвали себя. Жертвами теракта стали два священника и сорок шесть прихожан, семьдесят восемь человек были ранены, многие оказались изувечены. Это самая кровопролитная резня христиан в наши дни. Ассирийским католикам, известным как халдеи, чьих предков обратил святой апостол Фома, «освобождение» Ирака США принесло восемь лет ада.

Сорок восемь часов спустя «Аль-Каида» в Месопотамии опубликовала бюллетень: «Все христианские центры, организации и институты, лидеры и прихожане являются законными целями для воинов Пророка»{360}. В следующем месяце погибли еще десять христиан. «По оценкам, в Мосуле сегодня осталось всего 5000 из живших там прежде 100 000 христиан»{361}.

После полуночной мессы в первый день 2011 года, в церкви Всех Святых в египетской Александрии, 21 прихожанин погиб на месте и 97 были ранены вследствие взрыва, устроенного террористом-смертником; это самый кровавый акт антихристианского насилия в текущем десятилетии. Шериф Ибрагим вспоминает: «Повсюду на улицах мертвые тела… Руки, ноги, желудки… Девушки, женщины и мужчины… Мы здесь умрем. Но тут наши церкви. Тут наша жизнь. Что нам делать?»{362}

В марте 2011 года около десяти тысяч христиан в западной части Эфиопии были вынуждены бежать, когда мусульмане захватили их дома и сожгли пятьдесят церквей – за то, что христиане якобы осквернили Коран. Федеральная полиция не смогла разогнать воинственную толпу.

По-видимому, за этим погромом стоит малоизвестная исламистская группировка «Каварджа». Премьер-министр Мелес Зенави заявил: «Мы считаем, что бойцы «Каварджи» и другие экстремисты проповедуют религиозную нетерпимость в этой области»{363}. Нападения на христиан отмечаются по всей Эфиопии, где мусульмане в настоящее время составляют треть населения.

Седьмого мая 2011 года мусульмане-салафиты, утверждая, что христианку, желающую принять ислам, удерживают против ее воли в церкви Святого Мины в каирском районе Имбаба, напали на церковь и сожгли ее; в схватке пали десятки человек, более 200 получили ранения. Новое египетское правительство в воскресенье, 8 мая, провело экстренное заседание, на котором обсуждалось, как справиться с кризисом, если воинственные салафиты вновь нападут на коптов.

Пол Маршалл из Центра религиозной свободы при Гудзоновском институте предупреждает, что нас может ожидать волна дальнейшего насилия, «недаром христиане бегут с палестинских территорий, из Ливана, Турции и Египта. В 2003 году в Ираке христиане составляли около 4 процентов населения, но с тех пор они обеспечили 40 процентов от общего потока беженцев»{364}. От Египта до Ирана Ватикан насчитывает сегодня лишь семнадцать миллионов христиан{365}.

«По всему Ближнему Востоку, – пишет Роберт Фиск в «Индепендент», – повторяется та же история: отчаявшиеся, напуганные христианские меньшинства, исход, достигающий почти библейских пропорций»{366}.

В статье, название которой цитирует слова Христа: «Кто потеряет душу свою ради Меня…[90]», Дуг Бэндоу из Института Катона пишет:

«Хотя христиан больше не кидают на арену львам, как когда-то в римском Колизее, верующих повсюду убивают, сажают в тюрьму, пытают и избивают. Храмы, предприятия и дома регулярно уничтожаются. Возможности встречаться для поклонения и молитвы блокируются. Налицо реальные преследования, а не культурная враждебность, часто осуждаемая как «преследования» в Америке»{367}.

Что стоит за этим стремлением преследовать и уничтожать христиан?

С падением Османской и европейских империй и возвышением национализма от Магриба до Малайзии религиозная идентичность мусульман, индуистов, суннитов и шиитов стала частью национальной идентичности. А поскольку американские христианские евангелисты поддерживают Израиль в арабо-израильском конфликте и поскольку Америка воюет с рядом мусульманских стран, христиане, чьи предки жили на Ближнем Востоке за много столетий до Мухаммада, ныне воспринимаются как лазутчики и предатели, пятая колонна «крестоносцев» и сионистов.

Явление, увы, не новое. Католицизм стал восприниматься как составная часть испанской идентичности еще до изгнания мавров в 1492 году; стал ядром ирландской идентичности в ходе долгой борьбы с протестантской Англией; сделался частью польской идентичности при коммунизме, благодаря чему папа Иоанн Павел II, поляк по национальности, приобрел такую популярность. По всему Ближнему Востоку мусульманская идентичность в настоящее время опирается на патриотизм, как и индуистская идентичность в Индии. Плюрализм и толерантность к христианам, в частности, там не приветствуются. Мы можем оказаться свидетелями уничтожения христианства в его колыбели.

Каково же будущее католичества и христианства во всем мире?

Папа Бенедикт XVI назвал Европу «пустыней безбожия», где царит «культура смерти». Невозможно испытывать оптимизм относительно христианского возрождения или даже выживания религии на стареющем континенте. Как пишет Маршалл, все больше людей ходят в церковь в Китае, а не в Европе{368}. Во Франции, «старшей дочери церкви», менее половины детей крещены, и только один из восьми католиков соблюдает предписания вероучения{369}.

После смерти Пия XII в 1958 году католическая церковь в Америке на протяжении полувека пребывает в ошеломительном упадке. Латинская Америка ныне менее католическая, чем за всю свою историю. На Ближнем и Среднем Востоке и в Южной Азии христиан, будь то копты в Египте, халдеи в Ираке или католики в Пакистане и Индии, яростно преследуют и обрекают на мученическую смерть исламские и индуистские религиозные фанатики. Некогда христианский же Запад гораздо сильнее озабочен, как кажется, результатами очередных выборов, нежели мученичеством собратьев-христиан.

В книге «Будущая церковь» Джон Аллен, ватиканский корреспондент газеты «Нэшнл кэфолик рипортер», усматривает кардинальный сдвиг фокуса католицизма в ближайшей перспективе. В двадцатом веке доля католиков среди населения Африки выросла многократно – с 1,9 миллиона до 130 миллионов человек. С 2001 по 2006 год, сообщает «Католический статистический ежегодник», доля католического населения Африки увеличилась на 16,7 процента, «число священников выросло на 19,4 процента, а число студентов и семинаристов – на 9,4 процента». В Азии доля католиков возросла на 9,5 процента.

«Американцы имели одиннадцать кардиналов в конклаве, который избрал Бенедикта XVI… Столько же у Африки, хотя в Африке вдвое больше католического населения. Бразилия, крупнейшая на планете католическая страна, обладает всего тремя голосами, то есть один кардинал-выборщик представляет 6 миллионов американских католиков и 32 миллиона католиков Бразилии»{370}.

«Это должно измениться и, разумеется, изменится до 2020 года», – утверждает профессор университета штата Пенсильвания Филипп Дженкинс{371}. Когда число епископов и кардиналов из Латинской Америки, Африки и Азии неизбежно вырастет, церковь, по словам Аллена, станет церковью «третьего мира», более пятидесятнической и харизматичной, и еще до 2050 года будет избран папа-африканец. Да, церковь может оказаться ортодоксальнее в отношении богословских и нравственных вопросов, зато она будет гораздо менее восприимчивой к капитализму и интересам Запада.

Аллен рассматривает устойчивую исламизацию Европы как «значимую в массовом выражении тенденцию» для католической церкви: «Церковь, которая в последние сорок лет выстраивала межрелигиозные отношения преимущественно с иудаизмом, теперь пытается достичь согласия с победительным исламом, не только на Ближнем Востоке, в Африке и Азии, но и собственно в Европе»{372}. Мусульмане в Европе превосходят иудеев численностью в соотношении «пятнадцать к одному», а во всем мире – в соотношении «сто к одному», поэтому католическо-иудейский диалог, вполне вероятно, сменится католическо-мусульманским диалогом между конфессиями, которые объединяют 40 процентов человечества. Дженкинс перечисляет возможные мусульманские требования: извинения за крестовые походы, возвращение мечетей, давно превращенных в христианские храмы, – в Южной Италии и Испании, в Толедо, Кордове, Севилье и Палермо.

Как пишет Дженкинс:

«Принципиальных богословских расхождений предостаточно. Но главное, что такое ислам: отдельная религия, столь же далекая от христианства, как синтоизм или индуизм, или сестринская религия, которую разлучили с христианством при рождении и взращивали в иных условиях? Считать ли ислам происками дьявола? Или это христианская ересь [как утверждал Беллок], которую можно образумить?»{373}

По моральным вопросам, например, в отношении абортов и гомосексуализма, Ватикан, как и Белый дом при Рейгане, заодно с мусульманскими странами и против заново паганизирующейся Европы. Растет число мусульман из-за рубежа, обучающихся в католических колледжах и университетах Соединенных Штатов. В декабре 2010 года газета «Вашингтон пост» сообщала:

«В последние несколько лет зачисление студентов-мусульман… стало обычным для католических университетов по всей стране. В прошлом году католические колледжи получили более высокий процент студентов-мусульман, чем любые образовательные учреждения Соединенных Штатов с четырехлетним циклом обучения… Некоторые католические кампусы готовят молельные комнаты для студентов-мусульман и нанимают исламских священников»{374}.

С 2006 по 2010 год количество людей, считающих себя католиками, в кампусе католического университета на северо-востоке Вашингтона, округ Колумбия, сократилось, а число мусульман более чем удвоилось, с 41 до 91 человека. Самая большая группа иностранных студентов прибыла из Саудовской Аравии.

Тот же Джорджтаунский университет, который изгнал евангелические группы за пределы кампуса, теперь хвастается «молельной комнатой, студенческой ассоциацией и учебным центром по изучению взаимодействия христианства и ислама; также мы в 1990 году наняли на полный рабочий день мусульманского священника»{375}.

В конечном счете и для церкви тоже демография – это судьба. Европа, США, Канада и Австралия, на долю которых приходилось 29 процентов мирового населения в 1950 году, будут представлять только 10 или 12 процентов в 2050 году. Латинская Америка и Африка (13 процентов мирового населения в 1950 году) к 2050 году достигнут, наоборот, 29 процентов. Запад и Юг в течение одного столетия поменяются местами. Если Запад не вернется к своей древней вере, признаков чего нигде не наблюдается, католицизм превратится в церковь со Святым престолом в Риме и подавляющим большинством епископов, священников и прихожан в Азии, Африке и Латинской Америке. Иначе говоря, католицизм сегодня встал на путь к преображению в религию «третьего мира».

4. Конец белой Америки

«Новая Америка в двадцать первом столетии будет в первую очередь не-белой, и Джордж Вашингтон ее бы не узнал»{376}.

Джон Хоуп Франклин, афроамериканский историк

«Победа Обамы означает перспективы новой «реальной» Америки… Это уже не «страна белых»…»{377}

Джо Клейн, 5 ноября 2008 года

«В демографическом, экономическом и геополитическом отношениях белая Америка находится в упадке»{378}.

«Нейшн» (2009)

«– Цивилизация идет насмарку! – со злостью выкрикнул Том. – Я теперь стал самым мрачным пессимистом. Читал ты книгу Годдарда «Цветные империи на подъеме»?

– Нет, не приходилось, – ответил я, удивленный его тоном.

– Великолепная книга, ее каждый должен прочесть. Там проводится такая идея, если мы не будем настороже, белая раса… ну, словом, ее поглотят цветные. Это не пустяки, там все научно доказано»{379}.

Эта сцена из «Великого Гэтсби» Ф. Скотта Фицджеральда служит эпиграфом к «Финалу белой Америки», объемной статье музыкального критика и вассаровского стипендиата[91] Хуа Сюя в «Атлантик мансли»{380}. Упомянутый «Годдард» представляет собой собирательный образ, этакую комбинацию Годдарда, Мэдисона Гранта и Лотропа Стоддарда.

Реальный Годдард был евгеником, перевел на английский методику интеллектуального теста Бине[92], обогатил научный лексикон термином «дебил» и составил первый законопроект, предусматривавший специальное образование для умственно отсталых детей. Грант – автор книги «Уходящая великая раса», где он делит европеоидную расу на северные, альпийские и средиземноморские народы, причем северяне превосходят прочих по всем параметрам. Как следует из приводимого ниже отрывка, Грант тоже, мягко говоря, не чурался евгеники:

«Ошибочное уважение законов, полагаемых богоданными, и сентиментальная вера в святость человеческой жизни не позволяют, с одной стороны, избавляться от дефективных детей, а с другой – стерилизовать таких взрослых, которые сами по себе не имеют ни малейшей ценности для общества. Законы природы требуют уничтожения непригодных, а человеческая жизнь является ценной, только если она полезна обществу или расе»{381}.

Социальный дарвинизм в чистом виде.

Стоддард написал книгу «Прилив цвета против мирового превосходства белых», в которой предупреждал, что резня в ходе «гражданской войны белых» в 1914–1918 годах и демографический взрыв в Азии и Африке сулят европейцам расовый катаклизм, утрату мирового господства и гибель цивилизации. «Цветная миграция представляет собой всеобщую опасность, угрожающую всем регионам белого мира». При этом книга Стоддарда прямо-таки устрашающе спокойна, академична, изложение сугубо «джентльменское», ненависть рационализирована и, словами Тома Бьюкенена, «научно доказана». Опубликованная издательством «Скрибнерс», эта книга в свое время «прозвучала»{382}.

Прошедшие Лигу плюща[93], Грант и Стоддард пользовались уважением в академических кругах и принадлежали к элите, которая поддерживала евгеническое движение, Маргарет Сэнгер[94] и законопроекты по стерилизации. Стоддард, пусть и откровенный расист, оказался своего рода пророком. Он предсказал возвышение Японии, ее войну с Соединенными Штатами Америки, вторую европейскую войну, крах западных империй, массовую миграцию цветных народов на Запад и утверждение ислама как угрозы западной цивилизации{383}.

Том Бьюкенен и «Годдард» этого опасались, но профессор Сюй это приветствует: «Конец белой Америки является культурной и демографической неизбежностью»{384}.

Согласно переписи 2010 года, белые американцы окажутся в 2041 году меньшинством{385}. Среди людей моложе восемнадцати лет белые станут меньшинством в 2019 году. Каждый американский ребенок, родившийся после 2001 года, принадлежит к поколению скорее «третьемирному», нежели европейскому{386}. Вопросы о будущем возникают сами собой. Если конец белой Америки видится «культурной и демографической неизбежностью», какова будет «новая основа Америки – и какие идеалы и ценности будет она исповедовать? Что будет означать быть белым, когда белизна кожи перестанет служить символом принадлежности к большинству?{387} Кто оплачет гибель белой Америки? Попытается ли кто-нибудь сохранить ее?»

Профессор Сюй указывает, что среди культурных элит распространяется стремление «замаскировать» свою белую идентичность. «Если белая Америка «теряет контроль» и если будущее принадлежит людям, которые смогут успешно ориентироваться в пострасовом, поликультурном ландшафте, уже не удивляет, что многие белые американцы готовы полностью избавиться от бремени белизны»{388}. В самом деле, кто захочет быть причисленным к «глупым белым людям», если вспомнить одноименный бестселлер (2002) Майкла Мура о народе, не обращающем внимания на то, что с ним происходит?

На следующий день после инаугурации Обамы телеведущий Ларри Кинг озвучил Бобу Вудворду[95], явно испытывавшему неловкость, тайное желание своего сына: «Моему младшему, Кэннону… восемь. Теперь он говорит, что хотел бы быть чернокожим. Я не шучу. Он сказал, что чернокожим быть прикольно. Наступает новый прилив?»{389}

«Это десятилетие Тайгера Вудса и Барака Обамы… десятилетие расовых комбинаций, – говорит глава Бюро переписи населения США Роберт Гроувс, предвкушающий результаты переписи 2010 года. – Не могу дождаться, чтобы увидеть структуру ответов на расовой матрице. Это очень показательные данные»{390}.

Профессор Сюй приводит примеры в доказательство того, что в нынешней поп-культуре немодно быть белым, а художники стремятся избегать белой идентичности:

«Успешные телевизионные шоу, наподобие «Остаться в живых», «Героев» или «Анатомии страсти», демонстрируют чрезвычайно разнообразный подбор актеров, и целый жанр получасовой комедии[96], от «Доклада Колберта» до «Офиса», обыгрывает, как кажется, типаж невежественного белого мужчины. Рынок молодежной продукции действует по той же схеме…

Поп-культура сегодня агитирует за этику поликультурного включения, каковая ценит все идентичности – кроме белой. «Становится все труднее найти работу для светловолосого и голубоглазого актера», – признает Рошель Ньюман-Карраско из «латинской» маркетинговой компании «Энлейс»{391}.

Тренд, как говорится, очевиден. Но, цитируя художников, которых смущает белая идентичность, наш музыкальный критик также видит, что белый рабочий класс замыкается в социально-культурных анклавах, вроде телесериала «Нэшвилл» и автогонок НАСКАР[97]. «Суть страданий» нарождающегося меньшинства «сосредоточена в культурной и социально-экономической дислокации – в ощущении того, что система, которая гарантирует белому рабочему классу определенную стабильность, разладилась»{392}.

Здесь профессор абсолютно прав. Движение чаепития и протесты в муниципалитетах в 2009 году – почти исключительно белые. Насмехаясь над ними, Рич Бенджамин, автор книги «В поисках белой утопии: Невероятное путешествие в сердце белой Америки», объясняет, чего страшатся эти люди:

«К 2042 году белые уже не будут большинством американского населения. Такой демографический прогноз звучит погребальным колоколом для персонажей наподобие… Джо Уилсона. Грядут значительные изменения в культуре нашей страны, в электоральной политике и в распределении ресурсов.

Эмоциональные заявления Уилсона следует анализировать с учетом былого и грядущего контекстов – включая тот, который я обозначаю как «крайний срок белых людей, 2042 год»»{393}.

Книга Бенджамина читается как путеводитель по укромным уголкам страны, куда сбегаются белые, ища спасения от мультирасовой Америки.

В ходе выяснения отношений между сержантом Кроули и профессором Гейтсом в Кембридже, штат Массачусетс, и последующего «пивного саммита» Обамы[98], также фиксировались аналогичные опасения, как пишет колумнист «Нью-Йорк таймс» Фрэнк Рич, тоже упоминающий о 2042 годе:

«Такая реакция [на скандал с Гейтсом] представляет собой самый свежий пример неумолимой трансформации Америки в страну белого меньшинства в ближайшие тридцать лет – к 2042 году, по прогнозам Бюро переписи населения; эта трансформация изрядно пугает и даже заставляет паниковать белый истеблишмент… Мы только в начале периода, который может растянуться на 30 лет. Пиво не охладит ярость тех, кто не в состоянии принять как данность, что расовый профиль Америки больше не соответствует их собственному»{394}.

Когда активисты Движения чаепития митинговали за стенами Капитолия, где демократы проталкивали президентский проект реформы здравоохранения, Ричу пригрезилась новая Ночь разбитых витрин[99], еврейский погром, устроенный нацистами в 1938 году, и расовую ненависть он посчитал «истинным источником выплеснувшегося недовольства». К 2012 году, по его мнению, «белые, не учитывая людей латиноамериканского происхождения, окажутся в меньшинстве. Движение чаепития практически целиком состоит из белых… Их обеспокоенность быстро меняющейся Америкой вполне обоснованна», ибо приближается «экзистенциальное перераспределение в масштабах страны», равного которому не случалось с принятия закона о гражданских правах (1964), когда некоторые американцы, «что называется, сошли с рельсов»{395}.

Триумф Движения чаепития в 2010 году побудил Тима Уайза из «Дэйли кос» заявить в статье под названием «Последний вздох стареющей белой власти», что эта победа – лишь битва, выигранная умирающем племенем в проигранной войне:

«Что ж, богачи, открывайте шампанское или откупоривайте тот выпендрежный скотч, который вы пьете. А если вы слегка просели экономически, наслаждайтесь своим «Пабст блю риббон»[100] или иным заковыристым пивом.

При любых раскладах, при любом экономическом статусе, усвойте следующее. Пейте. Пейте быстро. Пейте много. Потому что ваш срок выходит. Часики тикают. Пируйте, пока можется, но слушайте, как эти часы тикают все громче. Тик-тик. Эти часы напоминают, как мало времени у вас осталось»{396}.

Высказывания Ларри Кинга, Рича Бенджамина и профессора Сюя заставляют вспомнить замечание Джеймса Болдуина[101] относительно похвал в адрес сборника его статей «В следующий раз – пожар»: «Пока ты считаешь себя белым, для тебя нет никакой надежды»{397}.

В шоу «Утренний Джо» на радиостанции Эм-эс-эн-би-си в день инаугурации Том Брокоу назвал торжество Обамы расплатой за «белый фанатизм», которому сам был свидетелем: «Будучи в 1960-х, когда страна развивалась, на Юге и в Лос-Анджелесе, в районе Уоттс и в северных пригородах, я устал считать ханжей и жлобов. Всем людям, которые встречались на моем пути, я говорю: «Вот! Подавитесь!»»{398} Роберт Райх придерживается, похоже, аналогичного мнения. Когда президентский проект стимулирования экономики поступил в конгресс, бывший министр труда, а теперь профессор Университета Беркли, высказался по поводу того, кому проект принесет пользу, а кто от него пострадает: «Подобно многим из вас, я озабочен тем, чтобы новые рабочие места достались не тем высококвалифицированным специалистам, которые и без того профессионалы в своем деле, и не белым мужчинам-строителям. Я ничего не имею против белых мужчин-строителей, просто есть и другие люди со своими потребностями»{399}. Желание Райха исполнилось. К середине 2009 года уровень безработицы среди женщин достиг 8 процентов, а среди мужчин – 10,5 процента; это самый большой гендерный разрыв, когда-либо фиксировавшийся Бюро статистики труда{400}. Среди мужчин-строителей безработица в годы Великой рецессии выросла до 19,7 процента, при этом нелегальные мигранты занимали 17 процентов всех рабочих мест в строительстве – по сравнению с 10 процентами в 2003 году{401}.

В октябре 2010 года газета «Вашингтон пост» сообщила, что с 1 июля 2009 года по 1 июля 2010 года латиноамериканцы, рожденные за рубежом, заняли 98 000 рабочих мест в строительном секторе США, а латиноамериканцы «внутреннего происхождения» лишились в этом секторе 133 000 рабочих мест. Чернокожие и белые строители в том же году совокупно лишились 511 000 рабочих мест. Во втором квартале 2010 года работники иностранного происхождения заняли при этом 656 000 рабочих мест. Среди местных уроженцев остались без работы 1,2 миллиона человек{402}.

Экономист Марк Перри рассуждает о «великом человекоизгнании», об уничтожении строительного и производственного секторов, где традиционно отмечалась высокая концентрация «синих воротничков», преимущественно белых{403}. Дэвид Пол Кун из «Политико» пишет: «Миллионы белых мужчин, которые голосовали за Барака Обаму, покидают ряды Демократической партии, и кажется все более и более вероятным, что это определит результат ноябрьских выборов»{404}. Кун также отмечает, что на долю «синих воротничков» пришлись 57 процентов всех рабочих мест, утраченных благодаря рецессии. «А ведь эти белые мужчины, которые составляют лишь 11 процентов рабочей силы, представляют 36 процентов тех, кто потерял работу»{405}.

Ощущая, что их страна исчезает, чувствуя себя брошенными собственными элитами, белые из среднего и рабочего классов обращаются за поддержкой к таким телеведущим и комментаторам, как Раш Лимбо и Гленн Бек[102], а также к Саре Пэйлин. Но деморализация глубока. Всего за девять месяцев президентства Обамы, по данным опроса, проведенного «Нэшнл джорнэл», множество белых американцев старше тридцати лет не просто разуверились в Уолл-стрит и корпоративной Америке, но и утратили доверие к правительству США.

В ноябре 2010 года Демократическая партия понесла самое тяжелое поражение на промежуточных выборах со времен Второй мировой войны: потеряла шестьдесят три места в конгрессе и контроль над палатой представителей. Белые составили более трех четвертей избирателей и проголосовали за республиканцев в соотношении 62:38. На Юге голоса белых распределились в соотношении 73:27 в пользу республиканцев{406}. Всего один белый конгрессмен-демократ представляет теперь Южную Каролину, Джорджию, Алабаму, Миссисипи и Луизиану. Белые демократы из «Южной глубинки»[103] близки к вымиранию.

В 2011 году «Вашингтон пост» сообщала об отчужденности и отчаянии белых рабочих в Америке. Если и существует «эпицентр финансового стресса и фрустрации», это белые люди без высшего образования, указывает «Пост». Всего 14 процентов этих американцев считают, что политика Обамы способна исцелить экономику; 56 процентов уверены, что лучшие дни Америки миновали; 61 процент согласен, что восстановление займет много времени, а 64 процента винят во всем правительство в Вашингтоне{407}.

Возвышение нового племени?

«Превращаются ли белые в новых черных?»

Таким вопросом задается Келефа Саннех в своей рецензии на книгу «В поисках белой утопии» в журнале «Нью-йоркер». Саннех полагает, что мы можем стать свидетелями «постепенного рождения новой нации»{408}.

Нечто подобное уже бывало раньше. В 1754 году американские колонисты в Южной Каролине, Нью-Йорке, Пенсильвании и Виргинии все были верными подданными короны. Но после высокомерия, проявленного солдатами колониальной армии в годы Французской и Индейской войн, после закона о гербовом сборе, тауншендовских пошлин, «бостонского чаепития», закона о постое, Квебекского акта и битв при Лексингтоне и Конкорде родилась новая нация – американцы. Виргинские «кавалеры»[104], бостонские пуритане, пенсильванские квакеры и шотландцы и ирландцы Аппалачей, прежде глубоко ненавидевшие друг друга, начали объединяться.

Бедствия и злоупотребление исторически способствуют осознанию особой идентичности и ускоряют раскол среди народа. Как пишет Саннех, Америка, пытаясь растоптать Движение чаепития, использует расовые аргументы:

«Почему комментаторы, от Кристиана Лэндера до Джона Стюарта[105], зачастую ставят диагноз «белизны» и почему этот диагноз звучит как своего рода обвинение? Дело в том, что данный диагноз нередко отягощен, явно или неявно, расизмом. Постепенно укрепляется мнение, что дискриминация «встроена» в самую суть «белизны» как расовой категории, и последняя поэтому приобретает негативную характеристику…»{409}

Наиболее распространенным в СМИ описанием для митинга Гленна Бека «Восстановление чести»[106], который привлек сотни тысяч человек к мемориалу Линкольна в сорок седьмую годовщину знаменитой речи Мартина Лютера Кинга (1963), было упоминание о «подавляющем большинстве белых»{410}.

Среди выступавших на митинге была и племянница доктора Кинга Алведа Кинг. Тем не менее, «Ассошиэйтед пресс», «Политико», «Ньюсуик», Си-би-эс, «Вашингтон пост», «Лос-Анджелес таймс», «Сэлон», Си-эн-эн, Эн-пи-ар и «Ю-Эс-Эй тудэй» – все сосредоточились на «преимущественно», «массово» и «почти безоговорочно» белом расовом составе демонстрантов. Подтекст публикаций очевиден: Движение чаепития есть форма протеста людей с белым цветом кожи.

В 2004 году, когда кандидат в президенты Говард Дин обратился к «парням в пикапах с флагами Конфедерации», Шелби Стил отметила, что это «абсолютно запрещенный прием. Расовая идентичность белым в Америке недоступна», вследствие их истории и «комплекса вины белых»{411}.

Саннех предполагает, что ситуация может измениться. Пусть Движение чаепития жалят обвинения в расизме – популярный на митингах плакат гласит: «Что бы мы ни говорили, для вас мы – расисты», – большинство от этих обвинений отмахивается{412}. Почему? Во-первых, даже президент им не верит. Как заявил Роберт Гиббс после состоявшегося 12 сентября 2009 года протестного марша сторонников Движения чаепития, «не думаю, что президент считает, будто людей заботит цвет его кожи»{413}.

Во-вторых, мало кто возлагает вину на убежденных республиканцев – и все считают обвинение в расизме надуманными. Да, Движение чаепития выступает против Обамы, но оно также против Пелоси, против Гарри Рида, против Марты Коукли и против Чарли Криста[107], а они все белые. В 2010 году Движение чаепития поддержало двух чернокожих кандидатов Республиканской партии на Юге, и оба прошли в палату представителей.

Однако летом 2010 года около двух тысяч делегатов общенационального съезда Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН) приняли резолюцию, которая требовала от Движения чаепития очистить свои ряды от расистов. Президент НАСПЦН Бенджамин Тодд Джелоус заявил: «Мы не приемлем приверженности Движения чаепития фанатизму и двуличности. Для них настало время взять на себя ответственность, которая сопровождает обретение влияния, и показать обществу, что в их движении нет места расизму и антисемитизму, гомофобии и иным формам нетерпимости»{414}. Словом, НАСПЦН вдруг обнаружила себя под ударом и заняла оборону.

Белая Америка – дом разделенный, она вынашивает новый народ, который готовится появиться на свет.

Будущее белое меньшинство

Пристальный взгляд на данные Бюро переписи населения США конкретизирует картину. В 2004 году Бюро сообщило, что меньшинства, которые сегодня идентифицируют себя как чернокожие, выходцы из Латинской Америки, Азии, Индии, с Гавайев и островов Тихого океана, к 2050 году превзойдут белых по численности.

В 2008 году газета «Нью-Йорк таймс» отмечала, что Бюро уточнило прогноз: белые станут меньшинством в 2042 году, их численность сократится до 46 процентов населения в 2050 году, причем среди тех, кому младше восемнадцати лет, эта доля составит всего 38 процентов{415}.

Перепись 2010-го подтвердила: конец белой Америки наступит в ближайшие тридцать лет. «По оценкам Бюро переписи населения, белое население, без учета выходцев из Латинской Америки, сократится до 50,8 % к 2040 году и до 46,3 процента к 2050 году; эта демографическая трансформация – выходцы из Латинской Америки в настоящее время представляют одного из каждых четырех человек моложе восемнадцати, – грозит изменить политическую динамику страны»{416}.

Так и происходит. Новое надвигается неумолимо.

В 2000 году испаноязычными были 15 процентов детей, записанных в детские сады. К 2010 году эта доля возросла до 25 процентов. За то же десятилетие доля белых детей снизилась с 59 до 53 процентов. «Почти 92 процента прироста населения страны за последнее десятилетие – 25,1 миллиона человек – обеспечили меньшинства»{417}.

«В основном страдают белые нелатинского происхождения», – говорит Стив Мердок, бывший директор Бюро переписи населения США, и добавляет, что в Техасе двое из каждых трех детей не принадлежат к белым нелатинского происхождения, а к 2040 году всего один ребенок из каждых пяти в штате будет белым{418}.

Образование и уровень доходов испаноязычных американцев отстают от данных показателей для белых, уточняет Мердок, поэтому будущее выглядит мрачно. Если тенденция не изменится, 30 процентов рабочей силы Техаса к 2040 году не получат даже среднего образования, а средний доход домохозяйств штата будет значительно ниже, чем в 2000 году. «Ситуация катастрофическая», – подытожил Мердок выступая перед законодателями Техаса{419}.

Что послужило причиной постепенного превращения белой Америки в национальное меньшинство?

Во-первых, рождаемость среди белых, которая на протяжении десятилетий находится ниже уровня воспроизводства. Во-вторых, сорок лет «прилива» иммигрантов; еще до рецессии прогнозировалось, что приток возрастет с 1,3 миллиона до 2 миллионов в год к 2050 году, и почти все они – из Азии, Африки и Латинской Америки. В 2008 году более одного миллиона иммигрантов стали гражданами США. Из них 461 000 человек – выходцы из Латинской Америки; более половины последних прибыли из Мексики{420}. В-третьих, рождаемость среди выходцев из Латинской Америки, в особенности среди нелегалов, намного превышает рождаемость среди белых американцев.

Тем не менее, независимо от того, сколько иммигрантов к нам прибывает и откуда, белая Америка вымирает. В период с 2000 по 2010 год число белых детей снизилось на 4,3 миллиона человек, или на 10 процентов; скорость исчезновения составляет 430 000 детей ежегодно{421}. К 2020 году белых в возрасте старше шестидесяти пяти лет будет больше, чем в возрасте семнадцати лет и младше. Смертность превысит рождаемость{422}. Белое население начнет сокращаться и, если нынешние темпы рождаемости не изменятся, медленно исчезнет. Выходцы из Латинской Америки уже составляют 42 процента населения Нью-Мексико, 37 процентов населения Калифорнии, 38 процентов населения Техаса и более половины населения штата Аризона в возрасте до двадцати лет. Ссылаясь на исследование Центра Пью 2008 года, Майкл Герсон в 2010 году отмечал, что «выходцев из Латинской Америки 40 процентов учащихся K-12[108] в Аризоне, 44 процента – в Техасе, 47 процентов – в Калифорнии и 54 процента – в Нью-Мексико»{423}. Агентство штата Техас по образованию сообщало, что в 2011 году выходцы из Латинской Америки представляют большинство (50,2 процента) учеников государственных школ{424}.

Мексика движется на север. Этнически, лингвистически и культурно вердикт 1848 года[109] ликвидируется. Готова ли мексиканская «нация внутри нации» отстаивать цели, записанные в нашей конституции, – «гарантировать внутреннее спокойствие» и «содействовать всеобщему благоденствию»? Или пассивность, с какой мы реагируем на это вторжение, уничтожит наш союз?

Насколько это важно?

В 1997 году президент Клинтон охарактеризовал демографическую трансформацию нашей страны так: возможна «третья великая революция в Америке… которая докажет, что мы способны жить, в буквальном смысле… без доминирующей европейской культуры»{425}. Год спустя в выступлении перед выпускниками Портлендского университета штата он описал общество, в котором будут жить их дети и внуки:

«Минет чуть более 50 лет, и в Соединенных Штатах не останется расового большинства. Ни одна другая страна в истории не испытывала столь масштабных демографических изменений за столь малый срок… [Эти иммигранты] вольют свежие силы в нашу культуру и расширят наше видение мира. Они обновят наши основополагающие ценности и напомнят всем нам о том, что на самом деле значит быть американцем»{426}.

Поразительно, не правда ли? Президент Соединенных Штатов Америки сообщает преимущественно белым студентам, что однажды их собственная раса перестанет быть большинством в стране, где правит большинство. Многие наверняка обомлели бы от такого «откровения» или ужаснулись подобной перспективе. Но студенты Портлендского университета штата восторженно встретили новость о грядущем статусе меньшинства, на который их самих и их детей давно обрекло правительство. Среди наших «лучших людей» многие предвкушают тот день, когда белые американцы превратятся в меньшинство в стране, созданной их предками «для себя и для наших потомков».

Этнический мазохизм, удовольствие от унижения собственной этнической группы есть заболевание души, никогда не прикипавшей к Америке Эндрю Джексона, Теодора Рузвельта и Дуайта Эйзенхауэра. Оно проистекает из того, что Джеймс Бернэм назвал «идеологией самоубийства Запада», из системы убеждений, подпитывающей, словно морфином, людей, которые приняли неизбежность своего исчезновения из истории. Олицетворением этномазохизма можно считать Сьюзен Зонтаг, которая заявила в «Партизан ревью»: «Белая раса – рак человеческой истории»{427}.

Большинство людей встретит известие о том, что им суждено стать меньшинством, изумленным молчанием, мрачным смирением и даже ужасом. Как говорил Еврипид, «злее нет горя в жизни», чем лишиться родины[110]. Чем объяснить нашу беспечность? Откуда берется спокойствие, откуда уверенность, что все будет хорошо? Озирая мир и собственную страну, Артур Шлезингер двадцать лет назад писал:

«Национализм по истечении двух столетий остается важнейшей политической эмоцией, гораздо более сильной, чем любые социальные идеологии, такие как коммунизм, фашизм или даже демократия… В национальных государствах национализм принимает форму этнической принадлежности или межплеменной вражды… Этнический подъем в Америке не уникален, это всемирная лихорадка»{428}.

Эта всемирная лихорадка не стихает. Более того, она, если угодно, усугубляется. В рецензии на работу историка Нелла Ирвина Пейнтера «История белого человека» Энтони Пэгден отчаянно старается отмежеваться от идеи, которая ему самому и большинству интеллектуалов видится одиозной – от идеи, что расовая и этническая принадлежность имеют определяющее значение для социума:

«Современная генетика убедительно продемонстрировала, что расы как таковой не существует. Благодаря расшифровке генома человека, мы теперь знаем, что каждый человек делит 99,99 процента своего генетического материала с остальными людьми. Аналогично, цвет кожи и разрез глаз больше не рассматриваются научным сообществом в качестве наиболее очевидных способов классификации людей…

Но все же понятие расы живет, и Америка им одержима»{429}.

Да, перед нами типичное академическое мудрствование. Тем не менее, признавая истинность рассуждений о расшифровке генома и о взглядах «научного сообщества», любой, кто станет вести себя так, будто раса не имеет значения, рискует сам, фигурально выражаясь, утратить значение. Эта сила обрушила западные империи в Африке и Азии и раздирает нашу страну. Этнический национализм, цитируя Шлезингера, является «важнейшей политической эмоцией» в нашем мире.

«Подобие… есть причина любви», – писал Фома Аквинский; «двое белых мужчин подобны друг другу в белизне. Следовательно, один тяготеет к другому, будучи с ним одним целым, и желает ему того же блага, что и самому себе»{430}.

Аквинат, этот «ангельский доктор»[111], утверждал, что привязанность людей вследствие общей расовой принадлежности естественна и нормальна. Если это верно для чернокожих американцев, которые торжествовали после победы Обамы, значит, верно и для белых американцев. Расовое сознание белых крепнет и уже начало проявляться в политике, ибо десятки миллионов американцев не хотят жить в стране, настолько отличной от той, в которой они выросли.

Мрачные прогнозы о будущем Америки опираются на этнические конфликты недавнего прошлого и нашего сегодняшнего. Тот, кто считает, что Америка сегодня более едина, чем была пятьдесят лет назад, когда старейший из президентов наблюдал, как самый молодой избранный президент приносит клятву[112], – либо не жил в 1960-х годах, либо ничего не знает о них, либо обманывает сам себя.

«Миф об искупителяхлатиноамериканцах»

Помимо радикального изменения расовой демографии, данные переписи позволяют узнать дополнительные подробности о мире, который унаследуют наши дети и внуки. В 2007 году вновь пошло в рост количество незаконнорожденных детей. Среди чернокожих этот показатель вырос с 69,9 процента всех рожденных до 71,6 процента. Среди выходцев из Латинской Америки он впервые поднялся выше 50 процентов, а на эту группу населения сегодня приходятся одни из каждых четырех родов в США. Среди белых показатель незаконнорожденности вырос до 28 процентов. При этом рождаемость в браке упала, но рождаемость среди незамужних увеличилась на 12 процентов{431}. Сорок один процент всех родов в США – это роды вне брака.

Стоит ли американцам беспокоиться?

Когда сенатор Дэниел Патрик Мойниган опубликовал в 1965 году свой шокирующий доклад «Негритянская семья: повод для вмешательства», показатель незаконнорожденности среди чернокожих американцев составлял 23,6 процента{432}. Цифра меньше, чем сегодняшний показатель среди белых и менее половины показателя выходцев из Латинской Америки, а также менее трети от показателя для нынешних афроамериканцев.

Почему эти проценты и их увеличение имеют значение? Потому что корреляция между незаконнорожденностью и другими социальными параметрами – уровнями деклассированности, преступности и «насыщенности» тюрем – является абсолютной. Чем больше детей рождается вне брака, тем больше тех, кто не заканчивает среднюю школу и кто ввязывается в неприятности еще до совершеннолетия. Социолог Чарльз Мюррей называет рождение вне брака «одной из важнейших социальных проблем нашего времени; она важнее, чем преступность, наркотики, бедность, неграмотность, социальное обеспечение и беспризорность, поскольку именно она порождает все остальные проблемы»{433}. Консервативный журналист Энн Коултер пишет:

«Исследование, на которое ссылается откровенно левый «Виллидж войс», показывает, что дети, воспитывающиеся в неполных семьях, матерями-одиночками, впятеро чаще совершают самоубийства, в девять раз чаще бросают школу, вероятность злоупотребления химическими веществами для них выше десятикратно, они в 14 раз чаще совершают изнасилование (мальчики), вероятность оказаться в тюрьме для них выше в 20 раз, а вероятность сбежать из дома – выше в 32 раза»{434}.

Многие надеялись, что иммигранты из католических стран Латинской Америки помогут нам укрепить традиционные институты. Надежда, как выяснилось, была тщетной.

Традиционные ценности умерли в Латинской Америке, как и в Соединенных Штатах. Хотя Мексика является номинально католической страной и там действуют ограничения на аборты, мексиканки сегодня делают аборт чаще американок{435}. Миф об «искуплении из Латинской Америки», пишет Хизер Макдональд из Манхэттенского института, давно развенчан. Она цитирует отчет из журнала «Экономист» с «плохими новостями из Калифорнии. Хваленая семья «латино» все больше напоминает семьи чернокожих»{436}. Социолог Дэвид Попено подтверждает:

«Выходцы из Латинской Америки, кажется, переняли из американской культуры светского индивидуализма больше, чем в нее привнесли. Например, процент родов для незамужних среди выходцев из Латинской Америки вырос с 19 процентов в 1980 году до 48 процентов в 2005 году [и 51 процента сегодня]… Эти тенденции противоречат былым ожиданиям, что «латино» смогут возродить в нашем обществе популярность традиционной семьи»{437}.

Рожденные в США латиноамериканцы куда вероятнее будут курить, пить, употреблять наркотики и страдать от ожирения, чем «латино», родившиеся за пределами страны; более того, их продолжительность жизни снижается, когда они американизируются. «В процессе аккультурации люди принимают американский образ жизни, много сидят и поглощают фастфуд», – уточняет доктор Марио Молина из Лонг-Бич, пациентами которого являются представители испаноязычного сообщества{438}.

Наша «коррозийная» культура способна уничтожить любые традиционные ценности, которые «латино», возможно, везут в Америку. «Выходцы из Латинской Америки в целом не столь социально консервативны, как считают многие», – говорит Руй Тейшейра из Центра американского прогресса. Опрос 2009 года, добавляет он, «показал, что среди всех расовых групп «латино» имеют самый высокий средний балл по 10-балльной шкале прогрессивности культуры… Молодые латиноамериканцы, как правило, в социальном отношении более прогрессивны, чем старшее поколение»{439}. Тем не менее, согласно данным переписи 2010 года, в США будет 130 миллионов выходцев из Латинской Америки в 2050 году.

Buenas Noches, США

«Мексика не заканчивается на границе. Там, где есть мексиканцы, Мексика продолжается», – заявил президент Фелипе Кальдерон на встрече в Национальном дворце, заставив аудиторию в едином порыве вскочить и наградить мексиканского лидера бурными аплодисментами{440}.

Всего столетие назад претензии Кальдерона на то, что его страна простирается в глубь нашей страны, обернулись бы дипломатическим демаршем, и посол США потребовал бы разъяснений (не сделай он этого, его бы попросту отозвали). В те дни Америка уважала себя.

Теперь же для мексиканских президентов стало традицией требовать территориальных уступок от Соединенных Штатов. Они регулярно информируют граждан США мексиканского происхождения и рождения, что лояльность Мексике выше лояльности Соединенным Штатам. В 1995 году президент Эрнесто Седильо сообщил в Далласе аудитории из мексиканских американцев: «Вы – мексиканцы, просто живете к северу от границы»{441}. В 1997 году он заставил вскочить на ноги в воодушевлении всех, кто собрался в Чикаго на Ла Раса[113], воскликнув: «Я с гордостью подтверждаю, что мексиканский народ выходит за пределы территории, очерченной границами»{442}.

В 1998 году Мексика изменила свою конституцию, чтобы восстановить гражданство мексиканских американцев, поклявшихся в верности США (а эта клятва требует отказа от верности любой другой стране). Цель Мексики ясна – заново связать мексиканских американцев с родной страной и убедить их отстаивать интересы Мексики в США.

В июне 2004 года президент Висенте Фокс, выступая перед мексиканской общиной в Чикаго, последовал примеру Седильо: «Мы все мексиканцы – кто живет в Мексике и кто проживает на территории других стран. В действительности нас 120 миллионов человек, мы живем и работаем вместе на благо нашего государства»{443}. Фокс фактически сказал, что благо государства Мексика создается в государстве Соединенные Штаты Америки.

Разве это не призыв к мятежу?

В следующем году Карлос Гонсалес Гутьеррес, директор Мексиканского института для соотечественников за рубежом, заявил, что «мексиканский народ выходит за пределы, которые ограничивают Мексику»{444}. Эти мексиканцы отвергают идею Америки как плавильного тигля, породившего новую нацию – американцев. Они пребывают в плену, как замечал Шлезингер, «культа этнической принадлежности».

«Новое этническое евангелие отвергает объединяющее видение, благодаря которому представители всех народов слились в новую нацию. Основная идея очевидна: Америка – вовсе не нация личностей, но государство групп, где этническая принадлежность является определяющей для большинства американцев; этнические узы, говорят они, постоянны и неразрывны, а разделение на этнические общины образует фундамент американского общества и четко просматривается в американской истории»{445}.

Мексиканские лидеры считают, что Мексика – средоточие всего и что лояльность Мексике для людей мексиканского происхождения, будь то граждане США или нет, заменяет всякую лояльность США. «Я хочу, чтобы третье поколение, седьмое и все прочие думали в первую очередь о Мексике», – заявил Хуан Эрнандес, человек с двойным гражданством, который возглавлял кампанию по избранию Висенте Фокса среди мексиканцев за рубежом, а затем стал работать на Джона Маккейна{446}.

Эрнандес как будто сознательно берет пример с дуче. В 1929 году Муссолини сказал, обращаясь к итальянцам, живущим в Америке: «Мой приказ таков – гражданин Италии остается гражданином Италии, независимо от того, в какой стране он живет, даже в седьмом поколении»{447}.

Большинство мексиканцев поддерживают Эрнандеса. Международный опрос показал, что 69 процентов людей в Мексике считают – для граждан США мексиканского происхождения на первом месте должна стоять преданность Мексике{448}. Кровные узы «побивают» любую клятву верности США.

На саммите НАФТА в Квебеке Джордж Буш-младший высмеял досужие слухи о создании Североамериканского союза Канады, Мексики и Соединенных Штатов, с единой валютой, по образцу Европейского союза, как фантазию адептов теории заговора. «Это довольно комично, если учитывать разницу между реальностью и тем, что некоторые болтают в телевизоре»{449}.

Кальдерон тоже смеялся. «Я был бы счастлив стоять одной ногой в Мехикали, а другой – в Тихуане»{450}. Но в своем обращении к нации Кальдерон говорил о ноге в Тихуане и о другой в Лос-Анджелесе. Интересно, в курсе ли Буш, что его друг Висенте Фокс заявил в Мадриде относительно целей мексиканской государственной политики:

«В конце концов нашей долгосрочной задачей является установление с Соединенными Штатами… отношений, предусматривающих общие институты и учреждения, аналогичные тем, которые существуют в Европейском союзе, ради совместных действий в столь важных областях, как… свобода передвижения капиталов, товаров, услуг и людей. Эта новая система, которую мы хотим построить, по образу и подобию Европейского союза»{451}.

То есть Фокс сообщил европейцам, что цель Мексики заключается в ликвидации границы с США и объединении двух стран в Североамериканский союз, аналогичный ЕС. Впрочем, был Буш в курсе или нет, уже не имеет значения. Мексиканские президенты делают громкие заявления, они чувствуют, что Америка не в состоянии предотвратить такой исход, а истеблишмент США совершенно не волнует американский суверенитет.

Неужели мы прошли точку невозврата?

Стивен Камарота из Центра по изучению иммиграции, используя данные Бюро переписи населения (совокупно 1,25 миллиона легальных и нелегальных иммигрантов, въезжающих и находящихся в Соединенных Штатах каждый год), делает вывод, что численность населения страны к 2060 году достигнет 468 миллионов человек{452}. Если иммиграционная политика и законы останутся неизменными, «пополнение» населения США за пятьдесят лет будет сопоставимо с численностью населения США на момент вступления в должность Джона Ф. Кеннеди. Примерно 105 миллионов составят иммигранты и их дети. Приблизительно это соответствует численности населения нынешней Мексики, родины большинства иммигрантов.

Когда Аризона приняла закон, разрешающий полиции во время «законного контакта» и при условии, если имеется «обоснованное подозрение», предполагать, что задержанный находится в США нелегально, Кальдерон обвинил Аризону в том, что штат «распахивает двери нетерпимости, ненависти, дискриминации и насилию со стороны правоохранительных органов»{453}.

Спустя несколько дней Кальдерон уже обсуждал с Обамой в Белом доме этот закон Аризоны. Когда президент Мексики сообщил нашему конгрессу, что закон – где особо оговаривается недопустимость расовой избирательности – «вводит расу как основу деятельности правоохранительных органов», демократы, и среди них генеральный прокурор США Эрик Холдер и министр внутренней безопасности Джанет Наполитано, зааплодировали устроенной Кальдероном диффамации Аризоны{454}.

Затем мексиканское правительство представило краткий свод документов, подтверждавших жалобу министерства юстиции на то, что закон Аризоны «затрагивает область внешней политики и интересы национальной безопасности, нарушая отношения Соединенных Штатов Америки с Мексикой и другими странами»{455}. Госдепартамент США подготовил собственную справку, со ссылкой на мексиканскую жалобу, и фактически выступил против американского штата Аризона. Объявляя закон Аризоны недействительным, судья Ричард Паэс, «латино» из Апелляционного суда США Девятого округа, процитировал мексиканскую справку и заявления с осуждением этого закона, поступившие почти от десятка стран Латинской Америки. Будем знать, что ныне в суде США прислушиваются к мнению из-за рубежа.

Массовая иммиграция последних четырех десятилетий, легальная и нелегальная, превосходит по масштабам все переселения народов в истории. Десятки миллионов мигрантов прибывают из культур, стран и цивилизаций, представители которых никогда прежде не ассимилировались. Наш плавильный тигель не просто треснул, его отодвинули подальше ради мультикультурализма. Иммигрантам настоятельно рекомендуют сохранять свой язык, обычаи, традиции, культуру и национальную идентичность. Больше всего иммигрантов проникает к нам из Мексики, страны, исторически обиженной на Соединенные Штаты Америки: 58 процентов мексиканцев считают, что американский юго-запад по праву принадлежит Мексике{456}.

Да и сама ассимиляция идет не так, как это происходило с европейскими иммигрантами. Всего 3 процента молодых латиноамериканских иммигрантов в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет ответили «американец», когда их попросили определить свою национальность. Лишь 33 процента «латино» второго поколения и граждан США, родившихся на нашей земле, считают себя прежде всего американцами. Лишь после третьего поколения 50 процентов идентифицируют себя как американцев. И даже в этом случае половина непременно упоминает о себе как о выходцах из Латинской Америки или испаноязычных, и отождествляет себя со страной, откуда когда-то приехали их бабушки и дедушки{457}.

Калифорния, вот и мы!

«В Калифорнии хаос», – уверен Джон Джадис, автор статьи «Штат на грани: с Калифорнией покончено?» Эта статья в «Нью рипаблик» посвящена Золотому штату, который Джадис полюбил, будучи студентом в Беркли в 1960-х. Перечислив признаки катастрофы, Джадис задается вопросом, способен ли штат возродиться и обновиться. «Сильно сомневаюсь», – заключает он{458}.

Пессимизм журналиста видится оправданным и знаменательным, ибо, как пишет Джадис: «Калифорния остается американским штатом в составе США, но состояние дел в этом штате отражает положение Америки в целом»{459}. И потому следует в подробностях изложить хронику крушения Золотого штата, ведь Калифорния демонстрирует, куда идет страна.

Белые американцы нелатиноамериканского происхождения сегодня составляют менее 40 процентов населения штата, их численность неуклонно сокращается. Выходцы из Латинской Америки представляют 38 процентов населения штата, их численность растет. Всего 27 процентов учеников в государственных школах Калифорнии белые{460}. В 2007 году латиноамериканки произвели на свет вдвое больше детей, чем белые женщины, среди первых рождаемость за год увеличилась с 284 000 до 297 000 младенцев, а среди последних упала с 160 000 до 156 000 младенцев{461}.

«Калифорнийская мечта в прошлом?» – спрашивает в заголовке своей статьи 2009 года репортер «Ассошиэйтед пресс» Майкл Блад. «Майкл Рейли провел свою жизнь в погоне за калифорнийской мечтой, – пишет Блад. – В этом году он собирается поискать ее в Колорадо… С его точки зрения, многолетний рост налогов, гибнущие школы, неконтролируемая нелегальная иммиграция и чудовищный дорожный трафик лишили Золотой штат всякой привлекательности». Рейли не одинок. С июля 2007-го по июль 2008 года из штата уехало на 144 000 человек больше, чем прибыло, – это уже четвертый год подряд, ничего подобного не фиксируется ни в каком другом штате{462}.

Калифорния может похвастаться восьмой по величине экономикой в мире, однако штат все усерднее «перенимает» характеристики страны «третьего мира». Облигации Калифорнии имеют наиболее низкий рейтинг среди всех штатов. Ставка налога на прибыль достигла 10 процентов. В 2009 налог с продаж составлял 8,25 процента, при этом округам и городам позволено добавлять еще 2 процента{463}. Возвращаясь к ситуации с Рейли, отмечу, что налог на недвижимость в Колорадо обойдется ему в треть аналогичного налога в Калифорнии. В опросе Си-эн-би-эс Калифорния заняла пятидесятое место среди штатов по стоимости ведения бизнеса и сорок девятое по степени дружелюбия к бизнесу{464}.

Осенью 2010 года Дэвид Брукс из «Нью-Йорк таймс» отправился в Калифорнию – и вернулся с впечатлениями, очень похожими на впечатления Джадиса. Калифорния, пишет он, представляет собой «штат в условиях кризиса»:

«Восемьдесят два процента калифорнийцев говорят, что, по их мнению, штат движется в неверном направлении… Развитие штата отстает от национального развития. Безработица достигает 12,4 процента, в Большой Калифорнийской долине она и вовсе на катастрофическом уровне. Больше людей покидает Калифорнию ради Оклахомы и Техаса, чем приехало сюда в дни «Пыльного котла»[114] 1930-х годов. Том Джоуд[115] сдается»{465}.

В своем мониторинге лучших и худших штатов с точки зрения ведения бизнеса (2010) журнал «Чиф экзекьютив» уверенно отвел Калифорнии последнее место и задал такой вопрос: «Как самый густонаселенный штат страны, имеющий 37 миллионов человек и восьмую по величине экономику в мире… гордившийся наиболее высокими темпами роста в 1950-х и 1960-х годах при губернаторах демократе Пэте Брауне и республиканцах Эрле Уоррене и Рональде Рейгане, превратился в этакую Венесуэлу Северной Америки?»{466}

Журнал предлагает следующее объяснение:

«Калифорнийцы платят едва ли не самые высокие подоходный налог и налог с продаж в стране, первый превышает 10 процентов для наиболее обеспеченных… Политики штата как будто озабочены тем, как поделить исчезающий на глазах пирог, а не тем, как испечь новый… Необеспеченные обязательства по пенсиям и здравоохранению для государственных служащих перевалили за 500 миллиардов долларов… Когда число государственных служащих достигает критической массы, они превращаются в стойкое лобби, выступающее за дальнейшее расширение правительства»{467}.

Билл Дорманди, генеральный директор базирующейся в Сан-Франциско компании-производителя медицинской техники «Ай-ти-си», говорит: «Налоги такие, что просто не выжить»{468}. В 2009 году, когда безработица в штате впервые превысила 12 процентов, самый высокий показатель с «Пыльного котла» и депрессии, Сакраменто выпустило долговые обязательства.

Перед референдумом, на котором обсуждались пять проектов повышения доходов, губернатор Арнольд Шварценеггер призвал калифорнийцев «не уподобляться безответственному ребенку». Но «18 мая они поступили именно так», пишет «Экономист», поскольку «отвергли все проекты, кроме того, который предлагал замораживать зарплаты законодателей в периоды бюджетного дефицита; это ритуализованная форма выражения массового недовольства»{469}.

С 2000 по 2008 год, по данным Бюро переписи населения, 1,4 миллиона «внутренних» мигрантов покинули Калифорнию и перебрались в другие районы Соединенных Штатов, тогда как 1,8 миллиона «международных» мигрантов прибыло в Калифорнию из-за границы{470}. Значительная доля этих иммигрантов – «поглотители» налогов, а большинство тех, кто покинул Калифорнию, были налогоплательщиками. Выходцы из Латинской Америки, которые собирают фрукты, моют машины, помогают на кухнях, таскают кирпичи и убираются в офисах, не зарабатывают столько же и не отдают столько же налогов, сколько получали и отдавали работники автомобильной и аэрокосмической отраслей. При этом стоимость образования, здравоохранения, жилья, услуг полиции и пенитенциарной системы растет, а потому Майк Рейли и ему подобные отправляются обратно через горы, вспять по пути, пройденному когда-то дедами[116].

К 2010 году один из каждых шести американских рабочих не являлся по происхождению американцем. В Калифорнии же иммигранты представляют 35 процентов всей рабочей силы. Десять процентов всех рабочих мест в Калифорнии, штате с едва ли не самым высоким в стране уровнем безработицы, занимают нелегальные иммигранты{471}. Бюджетные расходы на Калифорнию, совокупно местные и федеральные, оцениваются приблизительно в 22 миллиарда долларов{472}.

В июне 1998 года Марио Обледо, соучредитель Американо-мексиканского фонда правовой защиты и образования, заявил на радио: «Калифорния станет испаноязычным штатом. Кому это не по нраву, пусть уезжают»{473}. Если белые против, добавил он, «пусть возвращаются в Европу»{474}.

А Билл Клинтон наградил Обледо медалью Свободы[117].

Обледо ошибался относительно того, куда уезжают бывшие калифорнийцы, но он абсолютно прав в рассуждениях о том, кто «унаследует» Золотой штат. К 2042 году, через два столетия после обнаружения золота в Саттерс-Милл и вступления «республики Медвежьего флага»[118] в состав Союза, выходцев из Латинской Америки в Калифорнии будет больше, чем белых, азиатов и афроамериканцев, вместе взятых, они составят абсолютное и растущее большинство калифорнийцев{475}.

Это не означает, что иммиграция из Латинской Америки завершится в 2042 году. Для американцев Калифорния уже не рай за горами, но для мексиканцев она гораздо лучше, чем сама Мексика. Треть из тех, кто проникает к нам незаконно, направляется в Калифорнию. Американцы уезжают, мексиканцы прибывают. Банкротство и дефолт видятся неизбежными для Калифорнии, которая подозрительно напоминает страны «третьего мира», полагающиеся на регулярные денежные субсидии МВФ и Всемирного банка.

Данные Национального исследования иммиграции содержат массу сведений о положении иммигрантов в США. Изучив эти данные для своей диссертации в Гарвардском университете, Джейсон Ричвайн, старший политический аналитик фонда «Херитейдж», обнаружил, что по тестам Векслера[119], определяющим уровень базовых знаний, степень запоминания на слух, словарный запас, арифметические навыки и понимание, дети испаноязычных иммигрантов в среднем набирают 82 балла, на семь ниже, чем дети граждан США – выходцев из Латинской Америки{476}.

Конечно, коэффициент IQ не является точным прогнозом успеха в жизни, но это надежный показатель успеваемости. При уровне неграмотности 23 процента среди взрослых жителей Калифорнии (выше всего по стране), при том, что от трети до половины учеников-«латино» не заканчивают среднюю школу, а те, которые все же заканчивают обучение, читают и обрабатывают информацию не лучше восьми– или девятиклассников, смотреть в будущее Золотого штата с оптимизмом просто глупо{477}. Калифорнийские школы, некогда бывшие среди лучших в стране, ныне по отсеву учеников и успеваемости – среди худших. В конце 2010 года стало известно, что «латино» (50,4 процента) сделались большинством среди учащихся и студентов калифорнийских государственных учебных заведений{478}.

Лос-Анджелес, «прообраз» того, как будет выглядеть большинство американских городов через сорок лет, считается самым разобщенным городом на планете. Десятки тысяч местных бандитов ведут между собой «войну деклассированных». В 2005 году Верховный суд постановил, что Калифорния должна покончить с тридцатилетней тюремной сегрегацией. Но в тюрьмах Города Ангелов, где действуют «Арийское братство», «Черная герилья» и мексиканская мафия[120], конкурируя за сбыт наркотиков и торговлю спиртным, интеграция убивает. В августе 2009 года в исправительном учреждении Чино вспыхнул бунт, длившийся одиннадцать часов; это был бунт «по расовому признаку», пишет «Нью-Йорк таймс», ссылаясь на тюремных чиновников: «чернокожие бандиты сошлись с бандитами-«латино» в рукопашной»{479}. Около 250 заключенных получили ранения, 55 человек госпитализировали, большая часть тюрьмы сгорела.

В июне 2008 года Ли Бака, латиноамериканец, выросший в Восточном Лос-Анджелесе и десять лет проработавший выборным шерифом округа, написал открытое письмо в «Лос-Анджелес таймс» под названием «В Лос-Анджелесе раса убивает». В письме говорилось, что «налицо серьезная проблема межрасового насилия между чернокожими и «латино»»:

«Некоторые это отрицают. Они говорят, что раса никак не связана с бандитским насилием в Лос-Анджелесе. Проблема, говорят они, не в том, что чернокожие идут против «латино», а «латино» нападают на чернокожих; просто одни бандиты убивают других (впрочем, иногда признается, что банды формируются по расовому признаку).

Но эти люди ошибаются. Правда в том, что во многих случаях раса – главный источник противостояния. Бандиты-«латино» стреляют в чернокожих не потому, что те принадлежат к соперничающей банде, а потому, что они черные. Точно так же чернокожие бандиты палят в «латино» потому, что те смуглые»{480}.

Среди преступлений на почве ненависти, совершенных в Лос-Анджелесе латиноамериканцами против негров, 78 процентов считаются «связанными с организованной преступностью», как и 52 процента преступлений, совершенных чернокожими против «латино»{481}.

Поскольку между чернокожими и выходцами из Латинской Америки нет никакой «темной» истории, никакого темного прошлого – в Мексике не было ни рабства, ни законов Джима Кроу[121], и афроамериканцы не сыграли никакой роли в войне, лишившей мексиканцев половины их страны, – что может объяснить эту взаимную ненависть, если не расовая ненависть?

Впрочем, пусть раса и вправду объясняет бандитские убийства латиноамериканцев афроамериканцами и наоборот, насилие внутри групп меньшинств, как между «Крипс» и «Бладс»[122] когда-то, также процветает. В декабре 2009 года «Нью-Йорк таймс» сообщила о росте числа банд из индейских резерваций{482}. Для навахо зафиксировано утроение количества банд, с 76 до 225, за двенадцать лет. Среди сиу в резервации Пайн-Ридж в Южной Дакоте 5000 молодых мужчин состоят в 39 бандитских бригадах. «Такие группы, как «Дикие парни», TBZ, «Номады» и индейская мафия, привлекают детей из неполных, подорванных алкоголем семей… предлагают им братство, идентичность на основе городского гангста-рэпа и возможность самозащиты»{483}.

Распад семьи, безотцовщина, пожизненные поиски семьи, сообщества, идентичности и защиты – вот что стоит за распространением бандитизма среди меньшинств, в том числе в настоящее время и среди молодых азиатов, чьи родители остаются наиболее законопослушными гражданами США.

Калифорнийцы бегут из общин и городов, в которых они выросли, в Аризону, Айдахо, Колорадо, Юту и Неваду. Куда побегут их дети, когда вся страна превратится в одну огромную Калифорнию?

Пострасовая Америка?

В племенной политике нет ничего необычного, такая политика вечна. Джон Ф. Кеннеди не получил бы 78 процентов голосов католиков, не будь он сам католиком. Хиллари Клинтон не убедила бы женщин Нью-Гемпшира, не будь она их «сестрой по несчастью». Митт Ромни не прошел бы победным маршем по Юте и не покорил бы «Дикси»[123], не будь он мормоном. Майк Хакаби[124] не торжествовал бы в «библейском поясе», не будь он евангельским христианином и баптистским проповедником. Недавний городской глава Харви Милк не преуспел бы в Кастро[125], квартале Сан-Франциско, не будь он «одним из нас».

Афроамериканцы голосовали в соотношении 9:1 против республиканских кандидатов в президенты с тех пор, как сенатор Барри Голдуотер баллотировался в 1964 году. Что еще, кроме расовых предпочтений, способно объяснить победу Обамы среди чернокожих избирателей над женой человека[126], которого Тони Моррисон назвал «нашим первым чернокожим президентом»? Даже «Нью-Йорк таймс», похоже, была ошеломлена солидарностью черного электората и черного радио. Совокупная аудитория таких передач, как «Утреннее шоу Тома Джойнера», «Шоу Майкла Бэйсдена» и «Утреннее шоу со Стивом Харви», достигает двадцати миллионов человек, пишет Джим Рутенберг, и в эфире «редко встретишь хотя бы намек на беспристрастность… Чаще всего избрание Обамы обсуждается как дело чести чернокожих»{484}.

Телеканал «Блэк энтертейнмент телевижн» объявил, что будет транслировать речь Обамы на съезде Демократической партии в прямом эфире, но вовсе не собирался транслировать речь Маккейна на съезде республиканцев. Выступление Обамы «является историческим событием, – пояснила глава телеканала Дебра Л. Ли, – поэтому от нас потребуются особые усилия»{485}.

Средства массовой информации «полевели», ток-шоу на радио «поправели», кабельное телевидение раскололось по идеологическому признаку, и началась этническая балканизация прессы. 27 июля 2008 года, в последний день проводимой раз в четыре года конференции «Единство: объединяем цветных журналистов», в зале присутствовали 6800 человек. Буша на подобной конференции в 2004 году освистали, тогда как кандидата от Демократической партии Джона Керри встретили овацией. В 2008 году Маккейн отказался от приглашения. Основным докладчиком, разумеется, был Барак Обама.

Организаторы «Единства» опасались главным образом того, как бы аплодисментами не сорвало крышу с выставочного центра «Маккормик-плейс». Луис Вильярреал, продюсер шоу «Выходные данные» на телеканале Эн-би-си, заметил: «Не думаю, будто есть что-то дурное в том, что ты на пятнадцать минут перестаешь быть репортером и встречаешь [Обаму] как обычный человек, на мероприятии, где тебя окружают цветные, которых свела вместе общая цель»{486}.

Какая же цель объединила тысячи журналистов, состоящих в «Единстве»?

Популяризация «цветной» журналистики на основе цвета кожи. «Единство» состоит из четырех групп, каждая их которых развивает журналистику конкретной расы или этнической группы: это Журналистская ассоциация азиатских американцев, Индейская ассоциация журналистов, Национальная ассоциация латиноамериканских журналистов и Национальная ассоциация чернокожих журналистов. Ликвидируя сомнения относительно задач «Единства», пресс-релиз от 22 июля 2008 года сообщал: «Новая инициатива призвана обеспечить большее разнообразие в прессе»{487}.

«По прогнозам, более пятидесяти процентов населения страны будут цветными меньше чем через поколение, – заявила президент «Единства» Карен Линкольн Мишель, – но индустрия новостей год за годом продолжает демонстрировать снижение многообразия… «Десять в 2010 году» – важный шаг в правильном направлении»{488}.

Что она имела в виду?

«Единство» требовало, чтобы десять основных американских новостных корпораций к середине 2010 года ввели в состав своего высшего руководства минимум одного цветного журналиста и обеспечили «специализированное обучение для подготовки таких кадров»{489}. Этим журналистом мог быть (по происхождению) азиат, индеец или «латино», но не ирландец, англичанин, поляк, итальянец, немец или еврей.

С избранием Обамы дух «Единства» проник в Федеральную комиссию связи через «царя многообразия» Марка Ллойда. Работая в Центре содействия американскому прогрессу, Ллойд приветствовал «невероятную революцию» Уго Чавеса, восторгался захватом тех средств массовой информации, которые выступили против боливарианской революции:

«Собственники и люди, которые тогда контролировали СМИ в Венесуэле, восстали – по указке, говоря откровенно, отсюда, из правительства США, – чтобы свергнуть Чавеса… Но он устроил новую революцию, а затем начал серьезную зачистку СМИ в своей стране»{490}.

Под «серьезной зачисткой» Ллойд, видимо, подразумевал решение Чавеса не продлевать лицензию Ар-си-ти-ви, старейшей телевизионной сети Венесуэлы; эту сеть, пишет колумнист Аманда Карпентер, заменил «государственный телеканал, передававший мультфильмы и старое кино, пока на улицах протестовали против закрытия сети»{491}.

Ранее Ллойд также говорил, что белым журналистам пришлось «потесниться», чтобы пустить в журналистику цветных:

«Нет ничего сложнее этого, потому что по-настоящему хорошие, правильные, умные белые люди занимают важные позиции… а количество этих позиций ограничено. Если мы не осознаем необходимости продвигать на эти позиции цветных, геев и прочих, то не сможем переломить ситуацию. Мы сейчас в таком положении, когда нужно ткнуть пальцем и сказать, что вон тому следует уйти, чтобы его место занял другой»{492}.

Ллойд добавлял, что «в сознании американского обывателя мало что сравнится по степени неприятия с темнокожими мужчинами. Но вот он я»{493}.

Через полвека после того, как Мартин Лютер Кинг предрек наступление дня, когда человека будут судить «не по цвету кожи, но по его умениям и талантам», цветные журналисты требуют найма и продвижения по редакционной иерархии в соответствии с цветом кожи! Джим Кроу вернулся. Только преследователи и жертвы поменялись местами.

Племенная политика

С тех пор как закон о самоуправлении (1973) позволил вашингтонцам избирать своего мэра, каждым новым мэром становился афроамериканец. Так же обстоят дела в Детройте и Атланте, где первые чернокожие мэры были избраны в 1973 году, и то же самое справедливо для Мемфиса и Бирмингема[127].

К 2006 году каждый избирательный округ с черным большинством в Америке имел чернокожего конгрессмена. В том же году, однако, конгрессмен Гарольд Форд решил баллотироваться в Сенат США, и сенатор штата Стив Коэн выиграл праймериз Демократической партии в соперничестве с дюжиной чернокожих кандидатов. Коэн в итоге оказался единственным белым, представляющим округ черного большинства, и первым конгрессменом-евреем, когда-либо избиравшимся от Теннесси.

Коэн отправился в Вашингтон и лично внес в конгресс законопроект об извинении перед чернокожей Америкой, пообещав палате компенсировать «затянувшиеся последствия злодеяний, совершенных против афроамериканцев, когда действовали законы Джима Кроу»{494}. Таким образом, Коэн спровоцировал начало волны репараций за период рабовладения. И, как и обещал своим избирателям, он подал заявление на вступление в «Черное совещание»[128]. Но его отвергли.

«Думаю, на самом деле они рады, что я к ним не присоединюсь, – резюмировал Коэн. – Это их общество, они поступают по-своему. Нельзя заставлять. Нужно, чтобы тебя пригласили».

Ни одного белого конгрессмена в «совещание» никогда не приглашали. А всем, кто осмеливался подавать заявку, как Пит Старк из Калифорнии, неизменно отказывали. Как говорит конгрессмен Уильям Клэй-старший, «критически важно», чтобы «Черное совещание» оставалось «сугубо афроамериканским». Сын и преемник Клэя, конгрессмен Уильям Лэйси Клэй, подтвердил отказ Коэну: «Мистер Коэн просил его принять и получил ответ… Время двигаться дальше. Таково неписаное правило. Все всё понимают. Никаких обид»{495}.

Разумеется. Белым не обращаться. При этом «Черное совещание» ведет свою деятельность в кабинетах федеральных чиновников правительства США.

Участвуя в 2008 году в предварительных выборах в округе с 60 процентами чернокожего населения против афроамериканца Никки Тинкера, Коэн стал персонажем телевизионного ролика, где он стоял бок о бок с облаченным в капюшон куклуксклановцем. Откуда вообще взялось это омерзительное сравнение? Коэн выступал против перенесения мемориала и статуи генерала Натана Бедфорда Форреста из городского парка в Мемфисе и лишения названного в честь военачальника парка его имени. Этот человек – герой Конфедерации, пусть позже он вступил в Ку-клукс-клан. Другой ролик упрекал Коэна в том, что он ходит в «наши церкви, хлопая в ладоши и притоптывая», а сам – единственный конгрессмен, считающий, что «нашим детям нужно запретить молиться в школе»{496}. На заседании Мемфисской ассоциации баптистских священников Коэна освистали и осыпали насмешками{497}.

«Антисемитские листовки – «Почему Стив Коэн и евреи ненавидят Иисуса?», спрашивалось в одной, – подготовленные священником– афроамериканцем из-за пределов округа», распространялись по Мемфису, пишет «Нью-Йорк таймс»{498}. Цель подобных листовок состояла в том, чтобы донести до чернокожих избирателей нехитрую истину: Коэн – еврей, а не «один из нас». Затей подобную кампанию республиканцы, шум поднялся бы на всю страну. Газета «Линкольн ревью», которую издает афроамериканец-консерватор Джей Паркер, подробно изложила историю очернения Коэна и осудила тех, кто использовал тактику двойных стандартов бывшего конгрессмена от штата Иллинойс Гаса Сэвиджа, который однажды сказал: «Расизм есть действия, мысли или слова белых американцев против афроамериканцев… Расизм есть попытка влиятельных людей угнетать зависимых – у чернокожих нет власти притеснять белых. Расизм белый. Черного расизма не существует»{499}.

Хотя резолюция Коэна с извинениями за рабство была принята палатой представителей в 2008 году, мэр Мемфиса Уилли Херентон решил в 2009 году выступить против конгрессмена. Пусть Херентон находился под следствием в связи с обвинением в федеральном преступлении, профессор колледжа Роудса Маркус Полманн предсказывал на выборах победу мэру: «Одним из побудительных мотивов может быть то, что он и его сторонники считают, что округ большинства меньшинства должен иметь представителя из этого меньшинства»{500}.

Херентон откровенно обозначил причину недовольства Коэном: цвет кожи. «Остается неоспоримым фактом, что 9-й избирательный округ обеспечивает единственную реальную возможность избрать квалифицированного афроамериканца в состав исключительно белой группы из 11 конгрессменов, представляющих Теннесси в Вашингтоне»{501}.

«Знающие Стива Коэна согласятся, что он на самом деле мало думает об афроамериканцах… Он просто притворяется, соблазняя чернокожее население», – прибавил Херентон, объявляя о начале своей предвыборной кампании{502}. Глава избирательного штаба Херентона Сидни Чисм уточнил: «Это место предназначено для людей, которые выглядят, как я… Оно не для еврея и не для христианина. Оно специально учреждалось, чтобы черные имели представительство в конгрессе». Херентон, бывший боксер и обладатель «Золотой перчатки»[129], пообещал: «Эти выборы в конгресс будут соперничеством за расу, представительство и власть», на что Коэн робко ответил: «Я голосую, как черная женщина»{503}.

Это самое уродливое политическое соперничество в Америке в 2010 году. Нападки Херентона сделались столь омерзительными, что был вынужден вмешаться Обама, который поддержал Коэна – и тот в итоге победил.

Белый конгрессмен Крис Белл, в отличие от него, не справился. После того как в результате изменения окружных границ в его округе оказалось чернокожее большинство, сразу десяток конгрессменов-демократов из «Черного совещания» поддержал чернокожего претендента Эла Грина, который разгромил Белла на праймериз{504}. Чтобы конгрессмены объединились по расовому признаку против коллеги – это весьма необычно.

Истории Коэна и Белла заставляют вспомнить участь еврейских лидеров движения за гражданские права – после того как чернокожие получили власть, доступ к средствам массовой информации и федеральные деньги. Их попросту «подвинули» ради чернокожих. Те, кто верит, будто приход Обамы к власти во главе «радужной коалиции» цветных народов означает, что белых, которые им помогали, наградят по заслугам, очень сильно заблуждаются. Белые на собственном опыте узнают, каково ездить в «хвосте» автобуса[130].

«Кровь течет гуще»

В начале 2008 года конгрессмен от Джорджии Джон Льюис, ветеран и герой Сельма-Бридж[131], оказался перед непростым выбором: ему пригрозили поражением в праймериз, если он не отречется от своей старинной подруги Хиллари Клинтон и не поддержит Барака Обаму. Льюис просчитал последствия – и переметнулся от Хиллари к Обаме. Свое обращение «по дороге в Дамаск» он объяснил так: «Что-то происходит с Америкой, что-то такое, чего некоторые из нас не ожидали… Барак Обама сподвиг нас на нечто исключительное… Это движение. Духовное движение… Происходящее поистине удивительно»{505}.

После вереницы побед Обамы на праймериз покойная Джеральдин Ферраро, икона феминисток с момента ее появления на публике в 1984 году как первой женщины, баллотирующейся в вице-президенты по согласию партийного большинства, выразила свое недовольство тем, как поступают с Хиллари: «Будь Обама белым, он не оказался бы в таком положении. Будь он женщиной [с любым цветом кожи], он не оказался бы в таком положении. Ему очень повезло быть тем, кто он есть. А страна попросту повелась»{506}. Ферраро не сказала, что расовая принадлежность – единственная причина успеха Обамы. Она сказала, что эта принадлежность столь важна для успеха Обамы, как принадлежность к женскому полу – для ее собственного выдвижения. Ферраро добавила: «Если бы меня звали Джеральд, а не Джеральдин, я бы не прошла в голосовании 84-го года».

Выдержав сорокавосьмичасовой шквал обвинений в расизме со стороны политических и медиасоюзников Обамы, Ферраро покинула избирательный штаб Клинтон. Тем не менее, она ничуть не погрешила против правды. Разве тот факт, что Обама чернокожий, не стоит за решением Демократической партии предоставить сенатору штата Чикаго право выступить с речью на съезде партии в 2004 году? Разве этот факт никак не связан с тем, что в соперничестве с Хиллари в Миссисипи Обама получил 91 процент голосов чернокожих?

Билла Клинтона обвинили в расизме, когда он сказал, что рассуждения Обамы о последовательности действий в Ираке напоминают «детскую сказку», а также за намек, что победа Обамы в Южной Каролине – не такое уж грандиозное событие, ведь Джесси Джексон побеждал там дважды[132]. Но оба заявления вполне соответствовали истине.

Профессор Гарвардского университета Орландо Паттерсон усмотрел расизм в рекламе, где Хиллари поднимает трубку красного телефона[133] в Белом доме в 3 часа утра. В чем расизм? Ни один из показанных спящих детей не был чернокожим. Красный телефон, заявил Паттерсон, напомнил ему фильм Д. Гриффита «Рождение нации» (1915), где восхвалялся Ку-клукс-клан{507}.

За две недели до выборов Колин Пауэлл, который вырос от армейского полковника до советника президента по национальной безопасности, председателя Объединенного комитета начальников штабов и государственного секретаря при республиканских президентах, Рейгане и обоих Бушах, – первый афроамериканец, достигший таких высот, – повернулся спиной к кандидату партии и своему давнишнему другу Джону Маккейну и поддержал Обаму. Так даже Пауэлл, отринув коллегу-республиканца, вместе с которым был во Вьетнаме, примкнул к либеральному демократу, который обязан своим выдвижением провалу Пауэлла в худшей из войн в американской истории, войны, в которую Колин Пауэлл лично втравил страну[134].

Расовая принадлежность – причина побега Пауэлла к Обаме или нет?

Пауэлл не отрицал этого, заметил лишь, что раса не была единственным или решающим фактором. «Если бы я учитывал только это, – сказал он Тому Брокоу, – то поступил бы так шестью, восемью или десятью месяцами ранее». Однако, восхваляя Обаму как «трансформирующую фигуру», победа которой «наполнит новой энергией нашу страну и весь мир», Пауэлл тем самым невольно подчеркнул значимость расовых соображений для своего решения{508}. Ибо чем еще сенатор-новичок с нулевым балансом законодательных достижений способен трансформировать американскую политику и «наполнить энергией» мир, кроме как стать первым чернокожим президентом США?

Республиканцев расовая составляющая кампании Обамы отталкивала ничуть не меньше, чем она привлекала Пауэлла. Когда республиканцы Северной Каролины запустили рекламу о связи Обамы и преподобного Иеремии («Боже-прокляни-Америку!») Райта, который венчал Барака и Мишель и крестил Сашу и Малию, Маккейн попросил своих коллег в штате отозвать ролик. Осенью партия упрекнула Обаму за контакты с «синоптиком»[135] 1960-х годов Биллом Эйерсом, но не стала поднимать вопрос о двадцатилетней тесной дружбе с расистом Райтом, опасаясь обвинений в «разыгрывании расовой карты».

Организуя сбор средств для губернатора-демократа Билла Ричардсона в 2007 году, его приятель Лионель Соса из Сан-Антонио, стратег Рейгана, Буша-старшего и Буша-младшего, сказал: «Кровь течет гуще, чем политика»{509}.

«Дитя позитивных действий»

Позитивные действия становятся все более и более обременительным грузом для белых в Америке. Причина, по выражению Стива Сэйлера, заключается в «изменении расовых пропорций». Когда администрация Никсона приняла «филадельфийский план»[136], который определял расовые квоты для профсоюзов, работающих по федеральным контрактам, на одного афроамериканца приходилось восемь белых работников{510}. Соответственно, «расовое бремя» при найме на работу и продвижении по службе, да и при поступлении в колледжи и университеты, было значительно легче.

С тех пор чернокожее сообщество увеличило свою численность, сегодня соотношение составляет пять к одному. Что более важно, выходцы из Латинской Америки, пусть они никогда не страдали от рабства и от законов Джима Кроу, также стали бенефициарами программы позитивных действий. В настоящее время у нас пятьдесят миллионов «латино». Добавим выходцев из Азии, коренных американцев и иммигрантов с островов Тихого океана – и получим менее двух белых американцев на каждого цветного. И не забудем о позитивных действиях для женщин. В итоге белые мужчины, сокращающаяся треть нации, несут на себе тяжкий груз обратной дискриминации.

Так социальный мир не обеспечить. Так провоцируются конфликты, наподобие случая с пожарными Нью-Хейвена, когда Фрэнку Риччи и его товарищам, вопреки результатам конкурсных экзаменов, отказали в повышении по службе, потому что они были белыми. Расовые предпочтения следует отменить на референдумах в штатах или объявить неконституционными постановлением Верховного суда, иначе Америка станет новой Малайзией или Южной Африкой, где господствуют режимы расового и этнического доминирования.

Общество понемногу просыпается. В Мичигане, Калифорнии и штате Вашингтон большинство голосует за отмену всех расовых, этнических и гендерных квот. В 2010 году штат Аризона последовал их примеру, 60 процентами голосов электората поставив вне закона позитивные действия. Оппозицию расовым, этническим и гендерным квотам выразил тридцать один сенатор-республиканец, выступивший против выдвижения в Верховный суд Сони Сотомайор. В двух предыдущих случаях за сорок лет, когда демократические президенты предлагали своих кандидатов, Сенат голосовал в соотношении 87:9 за Стивена Брейера и в соотношении 96:3 за Рут Бэйдер Гинзбург. Для консерваторов выдвижение кандидатуры Сотомайор означало, что Обама готов сохранить позитивные действия навсегда.

Судья Сотомайор сама выросла на социальном обеспечении и потому однажды назвала себя «дитя позитивных действий». Доведись ей поступать «традиционным маршрутом» на юридические факультеты Принстона и Йеля, прибавила она, «весьма сомнительно, чтобы меня приняли… Мои оценки были намного ниже, чем у одноклассников»{511}.

Соня Сотомайор, пишет «Нью-Йорк таймс», «отстаивала значимость расовых и этнических критериев при обучении, найме и даже в судебной практике, почти на каждом этапе своей карьеры». Обучаясь в Принстоне, она подала жалобу в департамент здравоохранения, образования и социального обеспечения и потребовала от университета пригласить преподавателей-«латино». В Йельском университете она была сопредседателем коалиции, которая настаивала на приглашении большего числа профессоров и администраторов латиноамериканского происхождения и «вместе с другими членами группы встревожилась, когда в 1978 году Верховный суд запретил квоты при приеме в университеты постановлением «Ректорат Калифорнийского университета против Бакке»»{512}. Алан Бакке пытался поступить в Медицинскую школу Калифорнийского университета в Дэвисе, но не прошел конкурс, хотя набрал в тестах больше баллов, чем почти все представители меньшинств. Но Бакке был белым.

Племенная политика – константа карьеры Сотомайор. Будучи федеральным судьей, она постановила, что законы штата Нью-Йорк, запрещающие осужденным преступникам голосовать, противоречат закону о гражданских правах. В наших тюрьмах непропорционально велико число чернокожих и латиноамериканцев, заявила Сотомайор. Таким образом, лишать преступников права голоса значит ущемлять права меньшинств, а это недопустимо{513}.

В своей речи 2001 года Сотомайор отклонила предположение судей Рут Бэйдер Гинзбург и Сандры Дэй О’Коннор, что, обсуждая спорные вопросы, мудрый старик и мудрая старуха придут к одному и тому же выводу: «Полагаю, мудрая латиноамериканка, опираясь на богатство своего жизненного опыта, намного чаще делает правильный вывод, чем белый мужчина, который не жил такой жизнью»{514}.

Американская ассоциация юристов обнаружила, что фраза Сотомайор – насчет того, что «пол и национальное происхождение могут и должны иметь значение в наших судах», – вполне соотносится с реальностью{515}. Обзор двадцатидвухлетней практики судебных решений по шести федеральным округам показывает, что по искам о расовом преследовании истцы проигрывали в 54 процентах случаев, если судья был афроамериканцем, и в 79 процентах случаев, если судья был белым. Другое исследование 556 дел федерального апелляционного суда по обвинениям в сексуальных домогательствах и дискриминации по половому признаку выявило, что истцы в два раза чаще берут верх, если судья – женщина{516}.

Десятилетия назад было сказано, что чернокожие «Южной глубинки» никогда не добьются справедливости от белого жюри присяжных. В фильме «Убить пересмешника» Грегори Пек в роли Аттикуса Финча защищает чернокожего, ложно обвиненного в покушении на изнасилование белой женщины; все решается довольно просто. Учитывая дело Симпсона[137], в настоящее время прокуроры уверены, что теперь гораздо сложнее осудить даже заведомо виновного чернокожего преступника, если приговор будет выносить преимущественно черное жюри. Расовое правосудие – таково возможное будущее Америки.

Трайбализм в пятидесятом штате

На Гавайях, в последнем штате, который присоединился к американскому Союзу, трайбализм на подъеме. Законопроект сенатора Дэниела Акака предлагает «расово эксклюзивное» правительство, не подчиненное правительству штата и не обязанное платить налоги штата. Это правительство «коренных гавайцев» получит в собственность 38 процентов земли, находящейся в общественном владении. Около 400 000 американцев гавайского происхождения будут иметь право голоса, а комиссия из девяти человек, все специалисты по генеалогии, станет решать, достойны ли они считаться таковыми. Гейл Хэриот, член Комиссии США по гражданским правам, задала конгрессу уместный вопрос: «Если этническим гавайцам может быть предоставлен племенной статус, почему бы не наделить тем же статусом чикано на юго-западе? Или каджунов в Луизиане?[138]»{517}

В 2010 году законопроект Акака, при поддержке Обамы, был принят палатой представителей 245 голосами против 164. «Мы помним о моральном обязательстве, которое осталось в силе после свержения королевы Лилиуокалани, и сегодня мы приблизились к его осуществлению», – заявил Акака. Если законопроект станет законом, «коренное правительство должно вступить в переговоры с правительством штата Гавайи и правительством США»{518}.

Независимость Ирландии спровоцировала требования независимости Шотландии, а «коренное правительство» Гавайев из лиц гавайской крови станет важным шагом к созданию других этнических анклавов внутри Соединенных Штатов – например, на былых территориях индейских племен.

В середине 2010 года еще один народ, составляющий американскую нацию, а именно ирокезы, отказался разрешить своим игрокам в лакросс отправиться по паспортам граждан США в Великобританию на чемпионат мира. Приглашение участвовать в качестве ирокезов было редким примером, соглашались индейцы, международного признания суверенитета ирокезов. Но условие путешествовать по паспортам граждан США представляет собой покушение на их национальную идентичность{519}.

Вмешательство госсекретаря США Хиллари Клинтон позволило команде выехать по паспортам ирокезов. Однако британцы не впустили спортсменов без американских паспортов. В итоге команда не попала на чемпионат мира, зато заявила о своей позиции: мы прежде всего ирокезы, а потом уже американцы.

Сердитые белые люди

«Небольшие бунты время от времени – хороший знак, они необходимы в политическом мире, как бури в мире физическом, – писал Джефферсон о восстании Шейса[139].

Сегодня в Америке идет новое восстание: отмечается радикализация рабочего и среднего классов, как было в эпоху Трумэна и Маккарти, в кампаниях Джорджа Уоллеса[140], в массовом противостоянии проекту об амнистии, который похоронил стремление Буша, Кеннеди и Маккейна предоставить гражданство нелегалам. Общим для всех этих движений является народный гнев, направленный на истеблишмент. Но в чем причина нежелания истеблишмента прислушаться к своим соотечественникам?

Когда вспыхнули городские бунты 1960-х годов – в Гарлеме в 1964-м, в Уоттсе в 1965-м, в Детройте и Ньюарке в 1967-м, в Вашингтоне, округ Колумбия, и еще в десятках городов в 1968-м, – либералы объявили их естественной реакцией на бедность, отчаяние и «белый расизм», как сформулировала комиссия Кернера[141], учрежденная Линдоном Джонсоном. Когда студенты-радикалы сожгли здания Службы подготовки офицеров резерва, противники войны во Вьетнаме тут же нашли объяснение, почему «лучшее молодое поколение, которое у нас когда-либо было», повело себя так.

Но когда представители Движения чаепития собрались в муниципалитетах, чтобы осудить «Обамакэйр»[142], началась истерика. Для Гарри Рида они оказались «злобными поджигателями». Для Нэнси Пелоси их поведение было «антиамериканским».

Роберт Гиббс сравнил их с «бунтом братьев Брукс»[143] в штате Флорида{520}. Некоторые комментаторы усмотрели в этих протестах расовый подтекст. В статье «Толпа в муниципалитетах» Пол Кругман пишет, что «циничные политические манипуляторы… использовали расовые страхи рабочего белого класса»{521}. Синтия Такер подсчитала, что от 45 до 65 процентов нелестных выкриков в адрес Обамы продиктованы расовой враждебностью к чернокожему президенту{522}.

Насколько же далеки наши левые от реальной жизни! Полгода спустя опрос «Уолл-стрит джорнэл» и «Эн-би-си ньюс» показал, что «Движение чаепития оценивается более положительно – 41 процент одобряет, 24 процента относятся негативно, – чем обе политические партии»{523}.

Что объясняет массовую отчужденность рабочего класса Америки?

В статье «Закат американского мужчины» в «Ю-Эс-Эй тудэй» Дэвид Зинченко пишет: «Среди 5,2 миллиона человек, которые лишились своих рабочих мест с лета прошлого года, четверо из пяти – мужчины. Ряд экспертов прогнозирует, что в этом году, впервые в истории, американки будут занимать больше рабочих мест, чем мужчины»{524}.

Эдвин Рубенстайн, бывший редактор журнала «Форбс», писал, вспоминая начало президентства Буша-младшего, что на каждых 100 выходцев из Латинской Америки, трудоустроенных в январе 2001 года, насчитывалось 124 вакантных рабочих места в июле 2010 года. Но на каждых 100 человек иного происхождения, трудоустроенных в январе 2001 года, лишь 97,8 сохранили работу в 2010 году»{525}.

В период с января 2001 года по июль 2009 года занятость среди «латино» увеличилась на 3 627 000 позиций. Для других рас занятость сократилась на 1 362 000 позиций{526}. Для белого рабочего класса десятилетие Буша плохо началось и плохо закончилось; возможно, именно поэтому Обама получил от них больше голосов, чем Керри или Гор.

Почему отчуждается средний класс?

На глазах этого поколения их христианскую веру изгнали из школ, которые содержатся на их налоги, и стали издеваться над нею в кино и на телевидении. Их заводы закрылись, рабочие места «утекли» за рубеж. Триллионы долларов налогоплательщиков расходуются на программы «Великого общества», но самого общества нет и в помине – только преступность, незаконнорожденные и деклассированные. Кабельное ТВ показывает, как нелегалы проникают в их страну, пользуются бесплатным здравоохранением и образованием, отнимают рабочие места у американцев и маршируют с мексиканскими флагами в американских городах, требуя гражданства США.

Средний класс видит, как ведут себя банки Уолл-стрит, читает, что банкиры используют миллиарды долларов не для кредитования экономики, а для сомнительных операций, но не забывают получать бонусы. Они видят, что правительство швыряет миллиарды компаниям из списка «Форчун 500», спасая страну от финансового кризиса, возникшего по вине того же правительства и тех же компаний и банков. Они чувствуют, что теряют свою страну. И они правы.

5. Демографическая зима

«Россия исчезает. Япония тоже. Европа следующая на очереди»{527}.

Джон Феффер «Эпохальные времена» (2010)

«В течение ста лет… Господь сойдет на землю с большой связкой ключей и скажет человечеству: «Господа, пора собираться»»{528}.

Пьер Эжен Марселен Бертло (1827–1907), французский государственный деятель

Демография – это судьба.

Как говорят, первым изрек эту фразу Огюст Конт, философ и математик, известный как отец социологии. Тем не менее, она была истиной до него и осталась таковой после. Европейцы, пересекавшие Атлантику в шестнадцатом, семнадцатом и восемнадцатом столетиях, определили участь коренных американцев. Население потерпевшей поражение Германии стремительно росло, тогда как численность населения победившей Франции стагнировало, и это справедливо внушало серьезные опасения Кэ д’Орсэ[144] – настолько серьезные, что они побудили союзников настоять на унизительном Версальском мире, который обесчестил, обезглавил и разделил побежденную Германию в ноябре 1918 года.

Впрочем, демография – не всегда судьба, ведь совокупный человеческий капитал неравноценен. В ходе мировой истории нередко имело решающее значение «качество» людей. Вспомним, например, достижения горстки греков в Афинах пятого века, вспомним триста спартанцев при Фермопилах – или дар, преподнесенный миру сыном галилейского плотника и дюжиной его учеников. Вспомним, чего добились несколько десятков человек в Филадельфии в 1776 и 1787 годах[145]. К 1815 году расположенный у берегов Европы остров с населением восемь миллионов человек победил Наполеона, обрел владычество над морями и создал огромную империю, подчинив себе четверть человечества. Вспомним, наконец, что в итоге совершили несколько большевиков, устроив штурм Зимнего дворца и вынудив в панике разбежаться Временное правительство.

Демография приобрела еще большее значение в наше время. Почему?

Во-первых, потому что демократия является религией Запада. Согласно американским воззрениям, политическая легитимность возникает исключительно из консенсуса управляемых, каждый из которых обладает равноправным голосом. Демократия есть «насильственный множитель» демографии. Численность в конечном счете равна власти.

Во-вторых, благодаря всплеску этнонационализма во всем мире и утверждению политики идентичности в Америке, демография все больше определяет распределение богатства и общественного вознаграждения. В-третьих, и это взаимосвязано, следует учитывать торжество эгалитаризма, идеологии, которая полагает все этнические группы равными и видит в существующем неравенстве вероятное проявление институционального расизма.

Запад продолжает преклоняться перед алтарем демократии, он глубоко эгалитарен и широко распахнул двери для «третьего мира», где правит этнонационализм; судьбу этого Запада решит именно демография. Какова будет эта судьба? Обратимся к статистическим данным Отдела народонаселения департамента ООН по экономическим и социальным вопросам.

С настоящего времени по 2050 год:

• исчезнет минимум одна из каждых шести восточноевропейских стран (в количественном выражении – 50 миллионов человек);

• Германия, Россия, Беларусь, Польша и Украина потеряют 53 миллиона человек;

• на момент освобождения в 1990 году Литва, Латвия и Эстония имели 8 миллионов человек, но 2,3 миллиона из этих 8 исчезнут к 2050 году;

• с момента освобождения в 1990 году до 2050 года бывшие советские сателлиты Румыния и Болгария лишатся совместно 10 миллионов человек;

• численность европейцев и североамериканцев составляла 28 процентов мирового населения в 1950 году, но упадет до 12 процентов в 2050 году; эта группа населения окажется среди наиболее возрастных на планете – ее средний возраст будет около 50 лет.

Ни один народ Европы или Северной Америки, за исключением исландцев, не обладает уровнем рождаемости, достаточным для естественного воспроизводства населения. Для всех характерна позиция ниже нулевого роста (2,1 ребенка на одну женщину) на протяжении десятилетий. Кто унаследует западный мир? К 2050 году население Африки удвоится до 2 миллиардов человек, Латинская Америка и Азия добавят к этой цифре еще 1,25 миллиарда человек. К 2050 году население Афганистана, Бурунди, Демократической Республики Конго, Гвинеи-Бисау, Либерии и Уганды утроится по сравнению с рубежом столетий, а население Нигера вырастет в пять раз, с 11 до 58 миллионов человек{529}.

В статье 2010 года «Демографическая бомба: четыре мегатренда, которые изменят мир», опубликованной в журнале «Форин афферс», Джек Голдстоун показывает, как западные народы, чьи империи правили человечеством накануне Великой войны, стареют, умирают и уходят в небытие:

«В 1913 году в Европе было больше людей, чем в Китае, и доля мирового населения, живущего в Европе и бывших европейских колониях в Северной Америке, превысила 33 процента…

К 2003 году объединенное население Европы, США и Канады составляло всего 17 процентов мирового населения. В 2050 году эта цифра, как ожидается, снизится до 12 процентов – что значительно меньше показателя 1700 года»{530}.

Поколение наших родителей и наше собственное поколение стали свидетелями эпохального краха христианского мира. Все произошло в один век, с завершением эдвардианского периода, после кончины короля Эдуарда VII в 1910 году. Великие европейские державы сражались между собой в двух мировых войнах. Все они лишились своих империй. Все наблюдали неуклонное сокращение армий и флотов. Все утратили христианскую веру. Все фиксировали падение рождаемости. Все отмечали старение населения – и его вымирание. Все оказались уязвимыми для вторжений из прежде покоренных стран, народы которых отбирают метрополии у внуков колонизаторов. Все государства всеобщего благосостояния столкнулись с кризисом, отягощенным угрозой распада на племена и последующей гибели.

«Размышляя об участи Рима, внук Чарлза Дарвина[146] оплакивал ход истории: «Неужели цивилизация всегда приводит к ограничению размера семьи и к последующему ее упадку, за которым наступает прилив из варварских земель, каковым, в свою очередь, суждено пережить тот же опыт?»»{531}

Так писал Филипп Лонгман, автор «Пустой колыбели». Кто заменит нерожденных детей Запада? На наших глазах начинает сбываться дерзкое пророчество президента Алжира Хуари Бумедьена, сделанное в 1974 году на заседании Организации Объединенных Наций:

«Однажды миллионы людей покинут Южное полушарие нашей планеты, чтобы перебраться в Северное. Они придут не как друзья. Они вторгнутся, чтобы победить, покорить, и они победят, населив северные земли своими детьми. Победы придут к нам из чрева наших женщин»{532}.

Завоевание Европы цветными народами из бывших колоний уже в разгаре. Количество тех, кто выстроился в ожидании вторжения, и тех, кто их подпирает, поражает воображение.

К середине столетия десятка самых густонаселенных стран будет выглядеть так (по убыванию): Индия, Китай, США, Индонезия, Пакистан, Нигерия, Бразилия, Бангладеш, Демократическая Республика Конго, Эфиопия{533}. Пять азиатских стран, три страны Африки к югу от Сахары, одна из Латинской Америки – и Соединенные Штаты, единственная страна первого мира в этом списке. Впрочем, к 2050 году Америка по составу населения уже превратится в страну «третьего мира»: 54 процента от 435 миллионов человек населения США, по данным доклада ООН «Перспективы народонаселения» (2006), будут выходцами из Азии, Африки и Латинской Америки.

Реалии неопровержимы, их легко обнаружить на тысячах страниц этого доклада ООН.

Народы европейского происхождения находятся не просто в относительном, но в абсолютном упадке. Они стареют, умирают, исчезают. На Западе бушует экзистенциальный кризис. Среди же цветных народов, идущих на смену западным, быстрее всего плодятся беднейшие слои наименее развитых стран. Прежние лидеры, самые эффективные нации Азии, тоже, подобно Японии и Южной Корее, начинают стареть и вымирать.

В 2007 году Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), членами которой являются ведущие экономически развитые державы, выразила тревогу в связи с сокращением рождаемости в наиболее развитых странах.

«Уровень рождаемости в большинстве стран ОЭСР резко понизился, до всего 1,6 ребенка на одну женщину, что значительно ниже среднего показателя в 2,1 ребенка на одну женщину, необходимого для поддержания текущих значений воспроизводства населения.

Наиболее прямым следствием низкой рождаемости видится «порочный круг» сокращения численности населения: меньше детей сегодня – значит, меньше женщин детородного возраста спустя двадцать лет; поэтому кумулятивный эффект нынешнего падения рождаемости будет трудно преодолеть – если вообще возможно.

Влияние данного фактора на общество существенное. Меньше молодых людей, способных заботиться о пожилых родственниках; все больше государственных расходов на пенсии и страховую медицину; рабочая сила постареет и утратит мобильность; объем национальных сбережений также может уменьшиться»{534}.

«Сегодня около половины всех детей в большинстве стран ОЭСР растут без братьев и сестер»{535}. ОЭСР указывает, что рождаемость в Японии и некоторых странах Восточной и Южной Европы упала до 1,3 ребенка на одну женщину. Какие там две трети, необходимые для естественного воспроизводства населения! Краткое заключение звучит зловеще: «Рассуждая с сугубо биологической точки зрения, возможность вернуться к прежним уровням [рождаемости] по-прежнему существует, однако темпы подобного восстановления будут беспрецедентными в истории человечества»{536}.

Словом, ОЭСР говорит, что смерть Европы необратима и неизбежна.

В Португалии, Ирландии, Греции и Испании дефицит бюджета и государственный долг уже намного превышают нормативы ЕС и угрожают уничтожить европейский валютный союз. Эти дефициты связаны, помимо прочего, с тем, что все меньше и меньше молодых работников несут налоговую и страховую нагрузку для обеспечения пенсий и медицинского ухода за старшим поколением. Беспорядки, охватившие Грецию, Францию и Великобританию в 2010 году, коренятся в демографическом кризисе Запада и являются предвестниками трагического грядущего.

Стареющие «тигры» и заходящее солнце

Не только народы Европы и Северной Америки демонстрируют рождаемость, которая сулит крах естественного воспроизводства. Две наиболее динамичные страны Азии также стоят на пути к национальному самоубийству. Япония, чье население достигло пика в 128 миллионов человек в 2010 году, потеряет к 2050 году 25 миллионов человек{537}; пятая часть населения исчезнет, каждому шестому японцу будет больше 80 лет. Средний возраст в Японии вырастет с 45 до 55 лет. Причем эти прогнозы предполагают увеличение темпов рождаемости японских женщин, признаков которого пока не видно.

В марте 2010 года поступили еще более суровые новости. Журнал «Маркетуотч» сообщил, что рождаемость в Токио упала до 1,09 ребенка на одну женщину; если «текущая тенденция сохранится, население Японии сократится до 95 миллионов в 2050 году с примерно 127 миллионов на сегодняшний день», потеряв 32 миллиона человек. В этом случае четверть нации сгинет бесследно за четыре десятилетия{538}. «Поскольку минимум 40 процентов населения старше 65 лет, – пишет Джоэл Коткин в журнале «Форбс», – независимо от параметров инновационности Dai Nippon[147] будет просто слишком старой для успешной конкуренции»{539}.

Отмечая, что в 2008 году рождаемость в Японии оказалась на 40 процентов ниже, чем в 1948 году, Николас Эберстадт пишет в «Форин афферс»: «Тренды рождаемости, миграции и смертности ввергают Японию в ситуацию старения… до сих пор возникавшую лишь в воображении фантастов»{540}.

В декабре 2010 года агентство «Франс Пресс» со ссылкой на Национальный институт изучения народонаселения и социальной безопасности сообщило: «При сохранении нынешних тенденций население Японии – 127 миллионов человек – к 2055 году сократится до 90 миллионов»{541}. Признавая серьезность демографического кризиса, Демократическая партия Японии, которая пришла к власти в 2009 году, выделяет пособие в размере 3000 долларов на каждого ребенка и помогает в уходе за детьми семьям, где есть дети младшего школьного возраста. К сожалению, эти меры почти наверняка запоздали. В 2010 году газета «Вашингтон пост» поведала об уменьшении числа японских студентов в университетах США; корреспондент Блэйн Харден пишет, что «количество детей [в Японии] младше 15 лет падает 28 лет подряд. За два десятилетия массив выпускников средней школы в стране сократился на 35 процентов»{542}.

В 2010 году Китай обогнал Японию и стал второй по величине экономикой в мире, а ведь Япония занимала эту позицию с тех самых пор, как обошла Германию сорок лет назад. «Нью-Йорк таймс» отмечает:

«Подъем Китая может ускорить экономический спад Японии, поскольку Китай захватывает японские экспортные рынки, а по мере стремительного роста национального долга Японии и неуклонного старения населения, которое становится все менее продуктивным, стране грозит движение по нисходящей спирали.

«Просто не могу вообразить, насколько Япония упадет экономически за 10 или 20 лет», – говорит Хидео Кумано, экономист исследовательского института Дайичи[148] в Токио»{543}.

С 1970-х годов уровень рождаемости в Японии находится ниже уровня воспроизводства. К 2050 году он обеспечит нулевой прирост населения на протяжении восьмидесяти лет. Если рождаемость не повысится, население Японии к концу столетия составит всего 20 процентов от нынешнего.

Старение Японии, старейшей по возрасту ее представителей нации на планете, находит свое отражение, как представляется, в хозяйственной деятельности. В 1960-х годах экономика Японии росла на 10 процентов в год; в 1970-х – на 5 процентов в год; в 1980-х – уже на 4 процента; пусть наблюдалось снижение, но рост сохранялся. Однако в 1990-е годы, в так называемое «потерянное десятилетие», ВВП Японии рос всего на 1,8 процента ежегодно{544}. В двадцать первом столетии Японии не удалось сохранить даже этот анемичный темп, а вследствие колоссальных социальных расходов 1990-х годов страна в настоящее время имеет государственный долг в размере 200 процентов ВВП.

В 1988 году восемь из десяти крупнейших в мире компаний по капитализации были японскими, во главе с «Ниппон телеграф энд телефон». Сегодня ни одна японская компания не входит в первую двадцатку, и всего шесть входят в «Топ-100». «Китай также опередил Японию по профициту торгового баланса и валютных резервов, – пишет Табути, – и по объемам производства стали. В следующем году Китай может обогнать Японию в качестве крупнейшего производителя автомобилей»{545}. И обогнал, разумеется.

Население Южной Кореи, по прогнозам, достигнет 49,5 миллиона человек к 2025 году, но сократится до 44 миллионов к 2050 году, потеряв 10 процентов за двадцать пять лет{546}. Немногие страны несли такие потери в войнах. В гражданской войне Север и Юг потеряли совокупно 620 000 человек, 2 процента населения.

К 2050 году средний возраст южнокорейцев вырастет с сегодняшних 38 лет до 54 лет, а треть всех южнокорейцев будет старше шестидесяти пяти лет; это грандиозное бремя пенсионного обеспечения для трудоспособного населения{547}. «Корея может уступить в глобальной экономической конкуренции из-за дефицита рабочей силы, – заявил министр здравоохранения Чон Чжэ Хи в интервью «Кореан таймс». – Это наиболее актуальная и важнейшая проблема, стоящая перед страной»{548}.

Технологически Япония – один из мировых лидеров. Южная Корея является крупнейшим и сильнейшим из азиатских «тигров». Невозможно поверить, что кто-либо из них сумеет сохранить позитивную динамику, если вместе они потеряют тридцать миллионов человек и добавят целое десятилетие к среднему возрасту своих граждан. К 2050 году 40 процентов всех южнокорейцев и японцев будут старше шестидесяти лет{549}.

По-видимому, обе страны готовы принять свою судьбу, то есть вымирание населения и упадок нации, и вовсе не стремятся следовать американскому примеру, приглашая на смену уходящим «уроженцам» миллионы иммигрантов.

Другой азиатский «тигр», Сингапур, движется в том же направлении, поскольку его уровень рождаемости составляет лишь 60 процентов от необходимого для воспроизводства населения. Чем ближе к середине столетия, тем увереннее средний возраст граждан Сингапура будет возрастать к пятидесяти четырем годам с сорока сегодняшних; почти 40 процентов населения окажутся старше шестидесяти, и к 2020 году ежегодная смертность будет вдвое превышать рождаемость. Сингапур настолько обеспокоен этими цифрами, что предлагает матерям «бонус при рождении» – 3000 долларов за первого и второго ребенка, 4000 долларов за третьего и четвертого, а также оплачиваемый отпуск по беременности и родам{550}.

Свободная Азия, экономическое чудо двадцатого века, как будто наслаждается хорошей жизнью, чтобы затем исчезнуть. В конце 2010 года агентство «Франс Пресс» сообщало, что рождаемость в Сингапуре упала до 1,2 ребенка на одну женщину, в Южной Корее – до 1,1 ребенка, а на Тайване – до 1,03 ребенка на одну женщину{551}.

Исчезающий Volk[149]

Никакая другая страна не осознала яснее, что демография – это судьба, чем Германия.

За кулисами обеих великих войн, которые разорвали Европу на части, таился страх Британии, опасавшейся, что Германия, сокрушив в 1870 году Францию, станет слишком густонаселенной и могущественной. Политика баланса сил побуждала Британию к сближению с извечными колониальными соперниками, Россией и Францией. Премьер-министр Бенджамин Дизраэли признавал колоссальную важность франко-прусской войны и организованное Бисмарком объединение германских государств и народов под прусскими знаменами:

«Война олицетворяет германскую революцию, политическое событие более крупное, нежели французская революция прошлого столетия… Не осталось ни единой дипломатической традиции, которая бы уцелела. Мы проснулись в новом мире… Баланс сил полностью уничтожен»{552}.

Десять лет, в 1914–1918 и в 1939–1945 годах, британцы и немцы сражались между собой. К 1945 году Германия лишилась военного могущества, а Великобритания утратила статус мировой державы. Затем немцы начали исчезать. «С 1972 года Германия ни единожды не фиксировала превышения количества новорожденных над числом умерших», – пишет Райнер Клингхольц, представитель Берлинского института по вопросам народонаселения и развития{553}.

«Неочевидный процесс сокращения населения маскировался высокой иммиграцией, которая позволяла скрывать естественные потери вплоть до 2003 года С тех пор общая численность населения Германии неуклонно снижается; Федеральное бюро статистики ожидает, что страна к середине столетия лишится около восьми миллионов граждан – это эквивалентно потере населения Берлина, Гамбурга, Мюнхена, Кёльна и Франкфурта, вместе взятых»{554}.

Слова Клингхольца заслуживают повторения: немцы вымирают вот уже сорок лет, и убыль покрывалась за счет турок, восточноевропейцев и арабов, перебирающихся в Германию. А теперь даже иммигранты из мусульманских стран, Восточной Европы и стран «третьего мира» не в состоянии замаскировать печальную реальность.

Удивительно. Вскоре после Второй мировой войны Западная Германия была второй по величине экономикой мира. Сегодня объединенная Германия постепенно превращается в приют пенсионеров, дом престарелых и кладбище германских народов, чье происхождение датируется периодом еще до рождения Христа.

«Сегодня 20 процентов населения Германии старше 65 лет, а 5 процентов – старше 80 лет. К 2050 году возрастная группа «65 плюс» составит 32 процента населения, а группа «80 плюс» – 14 процентов населения… К середине столетия каждый седьмой немец будет старше 80 лет. Указанные цифры также верны для Испании и Италии»{555}.

В Австрии, где уровень рождаемости снизился до 1,4 ребенка на одну женщину, восьмидесятипятилетний Карл Джерасси, причастный к ключевому открытию, которое предвещало появление противозачаточных пилюль, называет демографический упадок Европы «катастрофическим сценарием», «фильмом ужасов». В Европе «нет никакой связи между сексуальностью и воспроизводством»{556}. Дональд Рамсфелд был абсолютно прав, рассуждая о «старушке Европе».

Что касается Южной Европы, где уровень рождаемости среди католиков упал на две трети от необходимого для воспроизводства, Карл Хауб из Бюро информации о народонаселении пишет:

«Нельзя продолжать до бесконечности, имея уровень рождаемости 1,2 [ребенка на одну женщину]. Если сравнить размеры возрастных групп 0–4 и 29–34 в Испании и Италии, то выяснится, что младших почти наполовину меньше, чем старших. Нельзя существовать с полностью перевернутым возрастным распределением, с пирамидой, стоящей на макушке. Нельзя обеспечить выживание страны, где все население обитает в доме престарелых»{557}.

Как пишет Лонгман, «это не просто игра цифр».

«Последние трагические главы европейской истории намекают на то, что точка перехода от роста к демографическому спаду может оказаться совсем близко. Фашистская идеология в Европе во многом вдохновлялась «Закатом Европы» Освальда Шпенглера, «Приливом цвета против мирового превосходства белых» Лотропа Стоддарда и работами других евгеников, одержимых демографическим упадком «арийцев»»{558}.

Сегодня новое поколение европейцев чувствует себя осажденным мусульманскими иммигрантами и начинает присягать не столько пролетариату и консервативным партиям, сколько антиисламским и антииммиграционным движениям, которые существуют ныне практически во всех европейских странах. Кое-где они уже делят власть с традиционными партиями и все громче озвучивают свои требования.

«Англия будет всегда»[150]

На фоне вымирающей Европы Великобритания выглядит радикальным исключением. В своем демографическом прогнозе 2006 года ООН предсказывала, что Великобритания к 2050 году прибавит 8,5 миллиона человек (больше, чем потеряет Германия). В версии прогноза 2008 года эта цифра увеличена до 10 миллионов, а в целом население Великобритании к середине века составит 72,4 миллиона человек{559}.

Но присмотримся к этим цифрам повнимательнее. Рождаемость в Великобритании ниже уровня воспроизводства с начала 1970-х годов. Даже пересмотренный прогноз 2008 года указывает, что рождаемость англичан останется на 15 процентов ниже нулевого прироста населения вплоть до 2050 года. Стоит вспомнить и данные по десяткам и даже сотням тысяч урожденных британцев, ежегодно эмигрирующих из страны.

Как прибавить 10 миллионов человек к своему населению, если ваши женщины не рожают достаточно младенцев, чтобы восполнить естественную убыль, и если ваши соотечественники эмигрируют? Ответ прост – за счет иммиграции. Государства Карибского бассейна, Африка, арабские и азиатские страны – выходцы из этих регионов обеспечивают прирост населения Великобритании, а новые иммигранты гарантируют, что население вырастет минимум на 8,5 миллиона, если не на все 12 миллионов человек. Германия вымирает, зато Великобритания растет – и меняет цвет.

«Пятая часть Европы будет мусульманской к 2050 году» – гласила передовица газеты «Телеграф» в августе 2009 года{560}. В статье, цитируемой Кэлом Томасом, «Мусульманская Европа: демографическая бомба трансформирует наш континент», «Телеграф» пишет, что «Великобритания и остальная часть Европейского союза игнорируют бомбу замедленного действия – недавний приток в ЕС новых мигрантов, в том числе миллионов мусульман, за следующие два десятилетия изменит континент до неузнаваемости, но политики об этом почти не говорят»{561}.

Дэвид Коулман, демограф из Оксфорда, добавляет, что цветное население Великобритании «очевидно вырастет с 9 процентов, по данным переписи 2001 года, до 29 процентов к 2051 году»{562}. Это означает, что 21 миллион из 72 миллионов подданных британской короны к 2050 году будут выходцами из Африки, Ближнего Востока, Южной Азии и стран Карибского бассейна. Налицо демографическая трансформация страны, которая никогда раньше не ассимилировала большое число иммигрантов. В конце 2010 года Коулман обновил свой прогноз. «Бритты» – англичане, валлийцы, ирландцы и шотландцы – окажутся меньшинством к 2066 году, а иммигранты «преобразят» Великобританию. «Переход к «большинству меньшинства», когда он произойдет, будет означать кардинальные изменения в национальной идентичности – персональной, культурной, политической, экономической и религиозной»{563}. Названная дата, 2066 год, между прочим, тысячелетняя годовщина норманнского завоевания Англии.

Кто прибывает в Старый Свет?

В своей работе «Размышления о революции в Европе: иммиграция, ислам и Запад» Крис Колдуэлл пишет, что среди более чем 15 миллионов мусульман в Западной Европе подозрительно много «воинствующих лиц, любителей жить за чужой счет и оппортунистов»{564}. Фуад Аджеми добавляет:

«Воинствующие исламисты воспринимают европейские свободы как признак морального и политического упадка. «Активисты» всерьез мечтают о введении шариата в Дании и Великобритании. Воины веры, из мечетей в Амстердаме и Лондоне, открыто сочувствуют врагам Запада. И уже второе поколение иммигрантов никоим образом не желает присягать на верность Европе»{565}.

В потрясающем откровении Эндрю Нитер, спичрайтер и советник Тони Блэра и министра внутренних дел Джека Стро, поведал, что лейбористское правительство Блэра сознательно распахнуло двери для массовой иммиграции и намерено создавать методами социальной инженерии «по-настоящему мультикультурную» страну, одновременно «утерев нос правым»{566}. Правительство не спешило обнародовать свои планы, прибавил Нитер, поскольку иначе голоса, отданные на выборах за лейбористов, «могли достаться» Британской национальной партии Ника Гриффина[151].

«Правда просочилась, и она взрывоопасна, – говорит сэр Эндрю Грин, глава аналитического центра «Мигрейшнуотч». – Многие давно подозревали, что массовая иммиграция при лейбористах – не стечение обстоятельств, а настоящий заговор против страны. Они оказались правы»{567}. Закулисная политика лейбористов изменила расовый баланс и само лицо Великобритании, привлекла из стран «третьего мира» 3 миллиона иммигрантов – 5 процентов населения Великобритании.

Разве это не измена – привлекать обманом иностранцев, лгать соотечественникам и лишать их родной культуры и родной страны? В чем разница между «свершениями», которые приписывают лейбористам, и политикой Сталина в прибалтийских республиках в 1940-х годах – или сегодняшней политикой Китая в Тибете?

Согласно лондонской «Таймс», с 2004 по 2008 год мусульманское население страны выросло на 500 000 человек, т. е. до 2 422 000 человек, причем оно растет в десять раз быстрее «урожденных» британцев за счет более высокого уровня рождаемости, иммиграции и обращений в ислам. Все больше и больше этих мусульман отстаивают свою исламскую идентичность, наблюдая, как их собратья сражаются с Западом в Ираке, Афганистане и Пакистане. Индусов в Великобритании в первые семь лет нового века стало втрое больше (1,5 миллиона человек). «Черных британцев» из стран Карибского бассейна и Африки к югу от Сахары ныне насчитывается 1,45 миллиона человек{568}. Разумеется, индусы, мусульмане и чернокожие британцы живут по всей стране, однако значительное их количество обитает в регионе, получившем прозвище «Лондонистан».

Из примерно миллиона поляков, которые эмигрировали в Великобританию, когда Польша вступила в ЕС, некоторые вернулись домой – дома заработная плата растет, а Великобритания переживает финансовый кризис и «эру скудости» при Дэвиде Кэмероне{569}.

Потерянные колена Израилевы

«Глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет»[152], – так писал евангелист Матфей.

Спустя шестьдесят четыре года с момента создания еврейского государства израильтяне вправе гордиться собой. Израиль – демократическая страна с самым высоким уровнем жизни на Ближнем Востоке. Ее высокотехнологичные отрасли производства занимают лидирующие позиции. С группы численностью менее миллиона человек в 1948 году население выросло до 7 миллионов человек. В семи войнах – войне за независимость в 1948 году, вторжении на Синай в 1956 году, Шестидневной войне 1967 года, войне Судного дня (или Йом Кипур) 1973 года, войн в Ливане в 1982 и 2006 годах и войне в секторе Газа – Израиль победил своих противников.

Израиль возродил иврит, создал национальную валюту, погрузил своих детей в историю еврейского народа, древнюю и современную, и сотворил родину для евреев, миллионы которых приезжают сюда на постоянное поселение. Страна является местом проживания крупнейшей общины евреев на планете.

Тем не менее, израильские реалисты испытывают противоречивые чувства. Ведь Израиль стал домом для крупнейшей еврейской общины только потому, что численность американских евреев сократилась в 1990-х годах с 5,5 до 5,2 миллиона человек. Шесть процентов еврейского населения США, 300 000 человек, ушли за последнее десятилетие. К 2050 году еврейское население США сократится еще на 50 процентов, до 2,5 миллиона человек{570}. Кажется, что американские евреи скоро окажутся под угрозой исчезновения.

Почему так происходит? Таково коллективное решение самих евреев. От Бетти Фриден до Глории Стейнем[153] в 1970-х и до Рут Бэйдер Гинзбург сегодня еврейские женщины отстаивали право на аборт. Общество к ним прислушалось. Исследование, проведенное в 2000 году Центром еврейских исследований в Балтиморе, показало, что 88 процентов еврейского населения согласны: «Аборт должен быть общедоступной услугой»{571}.

Евреи представляют от 2 до 3 процентов населения США, согласно делу «Роу против Уэйда» (2010), но сколько из пятидесяти миллионов абортов с 1973 года пришлись на долю еврейских девушек и женщин? Сколько еврейских детей так и не появилось на свет благодаря контролю над рождаемостью?

В романе Филипа Рота «Другая жизнь» воинственный израильтянин говорит: «Чего Гитлер не добился в Освенциме, американские евреи творят над собой в спальне»{572}.

Стивен Стейнлайт, бывший директор по национальным вопросам Американского еврейского комитета, видит в численности населения США экзистенциальную угрозу для Израиля:

«Гораздо более опасным в потенции выглядит для евреев – и для американской поддержки Израиля, в случае, когда еврейское государство столкнется с экзистенциальной опасностью, – тот факт, что ислам является самой быстрорастущей религией в США. Несомненно, что в какой-то момент в ближайшие 20 лет мусульман станет больше, чем евреев, и что мусульмане с «исламской повесткой» становятся политически активными посредством широкой сети национальных организаций. При этом во многих странах, откуда прибывают исламские иммигранты, сам ислам вытесняется тоталитарной идеологией исламизма, которая опирается на яростный антисемитизм и антисионизм»{573}.

«Пострадает ли наш статус, – спрашивает Стейнлайт, – когда иудео-христианский культурный конструкт уступит сначала иудео-христианско-мусульманскому, а затем еще более экспансивному, то есть национальной религиозной идентичности?»{574} Выступления президента Обамы дают понять, что постхристианская Америка уже достигла этого «экспансивного» конструкта «национальной религиозной идентичности».

Экзистенциальный кризис Израиля

Если демография – это судьба, то будущее Израиля видится в мрачном свете. Его население – 7,5 миллиона человек – на 80 процентов состоит из евреев. Но арабское меньшинство растет быстрее, если не учитывать ультраортодоксальных иудеев-харедим, для которых нет ничего необычного, если в семье восемь детей. Согласно выводам Центра исследований социальной политики Тауба, если нынешние тенденции сохранятся, то к 2040 году 78 процентов всех детей младшего школьного возраста в Израиле будут детьми ультраортодоксов или арабов{575}.

Как говорилось выше, чем религиознее общество, тем крупнее семьи, а чем оно более светское и агностическое, тем меньше детей; эту точку зрения подкрепляет Эрик Кауфман, автор статьи «Унаследуют ли верующие землю?». По Кауфману, «ультраортодоксальные иудеи, будь то в Израиле, Европе или Северной Америке, вдвое или втрое превосходят по уровню рождаемости своих либеральных единоверцев. Их постепенное доминирование, обретение статуса большинства в еврействе двадцать первого столетия выглядит неизбежным»{576}.

Израильский блогер пишет, что в Израиле почти 30 процентов всех детей в возрасте от 1 года до 4 лет составляют арабы. Многие израильтяне, добавляет Джон Мирсхеймер, теперь предпочитают жить за пределами страны:

«От 700 000 до 1 миллиона израильских евреев проживают за пределами страны, многие из них вряд ли вернутся. С 2007 года эмиграция опережает иммиграцию. Согласно исследованию Джона Мюллера и Яна Лустика, «недавний опрос показывает, что лишь 69 процентов израильских евреев хотели бы остаться в стране, а опрос 2007 года выявил, что четверть израильтян подумывают об отъезде, причем среди этой четверти почти половину представляет молодежь»{577}.

Министр жилищного хозяйства Ариэль Атиас предупреждает об увеличении миграции арабского населения в еврейские регионы Израиля:

«Я считаю нашим национальным долгом предотвратить рост численности населения, которое, очень мягко выражаясь, не любит государство Израиль… Если мы продолжим курс, которым следовали до сих пор, то потеряем Галилею. Там растет численность групп населения, которые ни в коем случае не должны жить бок о бок. Не думаю, что уместно [для них] проживать рядом друг с другом»{578}.

«Мэр Акко вчера три часа просил меня сохранить его город, – прибавил Атиас. – Он говорит, что арабы живут в еврейских зданиях и приводят их в жуткий вид». Атиас призвал продавать землю евреям и арабам по отдельности, «чтобы обеспечить разделение… между евреями и арабами, а также между другими секторами, такими как ультраортодоксы и светские евреи»{579}.

Никакое не иранское оружие массового уничтожения, а демография олицетворяет экзистенциальный кризис еврейского народа. По данным ООН, к 2050 году население Израиля превысит 10 миллионов человек. Но арабская доля в этом населении составит почти 30 процентов. Палестинцев на Западном берегу реки Иордан, в Восточном Иерусалиме и в секторе Газа сегодня 4,4 миллиона человек, а к середине столетия их будет больше 10 миллионов. Население Иордании, 60 процентов которого – палестинцы, также удвоится, достигнув 10 миллионов человек.

То есть к середине века палестинцы к западу от реки Иордан превзойдут евреев по численности в пропорции два к одному. Если приплюсовать палестинцев Иордании, соотношение составит три к одному. И это не считая палестинцев в Египте, Ливане, Саудовской Аравии, Сирии и странах Персидского залива, чья численность также удвоится к 2050 году – ведь у нынешних палестинцев фиксируется один из наиболее высоких показателей рождаемости на планете – 5 детей на одну женщину; по сведениям израильского источника, в самом Израиле этот показатель упал до 3,9 ребенка, а у бедуинов пустыни Негев – до 3,2 ребенка на одну женщину{580}. Только ортодоксальные иудеи, которых около 800 000 человек, демонстрируют более высокую рождаемость.

Если Израиль желает остаться еврейским государством, создание палестинского государства видится для него национальным императивом. Ицхак Рабин признавал это, но был убит. Эхуд Барак понимал неизбежность такого шага и пытался его осуществить. В последние дни пребывания на своем посту Эхуд Ольмерт предупреждал, что «если решение о двух государствах не будет принято», Израиль ожидает «перспектива Южной Африки»{581}.

За три месяца до начала войны в секторе Газа Ольмерт сказал журналистам, что мир потребует возвращения Сирии Голанских высот, отказа от притязаний почти на весь Западный берег и возвращения Восточного Иерусалима палестинцам:

«В конце концов нам придется отказаться от львиной доли территорий, а за те земли, которые мы оставим себе, придется выплатить компенсацию в виде территорий в пределах государства Израиль в соотношении примерно один к одному… Всякий, кто хочет сохранить Иерусалим целиком, должен допустить 270 000 арабов в границы суверенного Израиля. Это не сработает»{582}.

При отсутствии палестинского государства у Израиля три варианта действий. Первый – аннексировать Западный берег, создать единое государство. Это значит признать своими гражданами 2,4 миллиона палестинцев, обеспечить 40-процентный прирост численности арабского населения. С учетом их рождаемости палестинцы быстро потеснят евреев и наверняка проголосуют за ликвидацию еврейского государства. Прощай, мечта сионистов. Второй вариант – решение Кахане. Покойный раввин Меир Кахане, убитый в Нью-Йорке, требовал изгнания всех палестинцев из Иудеи и Самарии. Такая этническая чистка неминуемо повлечет за собой войну с арабами, международную изоляцию Израиля и отчуждение Соединенных Штатов. Третий вариант – не аннексия, не создание палестинского государства и не высылка, но постоянный контроль над Западным берегом и сектором Газа. Тем самым Газа как бы превращается в колонию ссыльных для полутора миллионов человек, не имеющих права покидать сектор по суше, морю или воздуху, иначе как с разрешения израильских сил самообороны. На Западном берегу это будет означать «втискивание» миллионов растущего населения между пограничной стеной и рекой Иордан, на территории, усеянной контрольно-пропускными пунктами и рассеченной дорогами, которые предназначены исключительно для израильтян. Поездка на Западный берег и обратно будет возможна только с позволения ЦАХАЛ[154].

В январе 2010 года министр обороны Эхуд Барак дал понять, что премьер-министр Нетаньяху ведет Израиль именно к такому будущему и что еврейскому народу с этим не справиться:

«Отсутствие четких границ внутри Израиля, а вовсе не иранская бомба, представляет наибольшую угрозу нашему будущему… Следует сознавать, что если между Иорданом и Средиземным морем будет всего одна политическая единица, называемая Израиль, это решение не в интересах евреев и не в интересах демократии; мы тогда превратимся в страну апартеида»{583}.

Ольмерт вторит Бараку: «Как только это произойдет, с Государством Израиль будет покончено»{584}.

Соседи

Израилю грозит не только демографический кризис. По прогнозам ООН относительно народонаселения, к 2050 году население Сирии (сейчас 22 миллиона) вырастет до 37 миллионов человек, население Саудовской Аравии (26 миллионов) – до 44 миллионов человек. Египет «прирастет» с 46 до 130 миллионов человек. Исламская Республика Иран, чье население сегодня составляет 75 миллионов, к середине века прибавит, как ожидается, еще 22 миллиона человек. При наличии ХАМАС на юге, «Хезболлы» на севере и «Братьев-мусульман» на западе, исламская угроза Израилю становится все ощутимее. Внутренняя угроза исходит от постоянно растущего палестинского населения, а внешняя – от соседей. Чтобы оценить масштаб проблемы, достаточно сравнить население Израиля и тех стран, с которыми Израиль воевал в 1967 году – а также учесть прогнозы на 2050 год.

К этому соотношению сил следует приплюсовать тот факт, что палестинцев к западу от Иордана сегодня практически столько же, сколько евреев в Израиле.

Израильские правые, во главе с партией «Ликуд» Нетаньяху и партией «Наш дом Израиль» Авигдора Либермана, утверждают, что никогда не допустят появления палестинской столицы в Иерусалиме, никогда не станут вести переговоры с ХАМАС и не признают палестинское государство под эгидой ХАМАС. Они также не согласны на создание палестинского государства, если оно не откажется от прав на утраченные территории, не признает Израиль еврейским государством раз и навсегда и не примет жестких ограничений своего суверенитета. Гарвардский профессор-правовед Алан Дершовиц добавляет, что любое решение о признании права палестинских арабов на земли, с которых их отцы и деды были изгнаны или бежали, «реализует демографически ту цель, какой арабские страны не смогли достичь военным путем, то есть уничтожит еврейское государство». По словам Дершовица, израильтянам нужно «защитить Израиль от демографического уничтожения»{585}.

Значит, никакого палестинского государства. Никто из арабских лидеров не признает Палестину, которая отказалась от территориальных притязаний и согласилась уступить Иерусалим целиком и навсегда. За позицией Израиля кроется убеждение, которое вовсе не самоочевидно: что время на стороне Израиля. Если демография – это судьба, данная посылка ложна, ибо исламский мир бурлит новой жизнью.

Вот цифры. В 1950 году, пишет Голдстоун, население Бангладеш, Египта, Индонезии, Нигерии, Пакистана и Турции достигало 242 миллионов человек. В прошлом году общее население этих шести наиболее густонаселенных мусульманских стран составило 885 миллионов человек. Как ожидается, к 2050 году к этой цифре прибавится еще 475 миллионов; в общей сложности имеем 1,36 миллиарда человек, причем почти все – бедные мусульмане. «По всему миру, – указывает Голдстоун, – из 48 наиболее быстро растущих стран – с годовым приростом численности населения 2 процента или более – 28 являются преимущественно мусульманскими или обладают мусульманскими меньшинствами с долей 33 и более процентов в составе населения»{586}.

Стареющая матушка Россия

С распадом империи и коллапсом Советского Союза Россия, кажется, утратила волю к жизни. В историческом развитии население России сократилось со 148 миллионов человек в 1991 году до 140 миллионов сегодня и по прогнозам упадет до 116 миллионов человек к 2050 году, потеряв 32 миллиона россиян за шесть десятилетий{587}. Если эти прогнозы оправдаются, шестьдесят лет свободы ознаменуются исчезновением большего числа русских, чем было уничтожено за семьдесят лет большевизма, считая Октябрьскую революцию, Гражданскую войну 1919–1920 годов, голод и раскулачивание, Большой террор 1930-х годов, ГУЛАГ и всех жертв Великой Отечественной войны с нацистской Германией в 1941–1945 годах.

Из всех прогнозов ООН, касающихся численности населения, прогноз по России самый депрессивный. Ее коэффициент рождаемости составляет две трети необходимого для естественного воспроизводства населения. Каждый год на тысячу россиян приходятся 11 родов и 15 смертей. В 2007 году прогноз ООН предрек, что численность населения России будет сокращаться в среднем на 750 000 человек ежегодно на протяжении следующих сорока лет. И конца этому вымиранию не видно.

Пересмотренные цифры 2008 года рисовали более оптимистическую картину. Уровень рождаемости должен вырасти до трех четвертей необходимого для поддержания нулевого прироста населения. Тем не менее, ОЭСР в 2009 году оценила численность населения России в 2050 году в 108 миллионов человек{588}. Мартин Уокер ярко описывает происходящее в покойной сверхдержаве и крупнейшей стране на планете:

«В России последствия снижения рождаемости усугубляются побочными явлениями, причем настолько, что даже возник новый зловещий термин – гиперсмертность. Вследствие распространения ВИЧ / СПИД и алкоголизма, а также снижения качества медицинского обслуживания, говорится в докладе Программы развития ООН 2008 года, смертность в России в 3–5 раз выше для мужчин и вдвое выше для женщин, чем в других странах на аналогичной стадии развития. В докладе… прогнозируется, что чуть более чем за десятилетие численность населения трудоспособного возраста начнет сокращаться примерно на один миллион человек ежегодно. Россия переживает демографический спад в масштабах, которые, как правило, вызываются большой войной»{589}.

В статье «Пьяная нация: депопуляционная бомба для России» Николас Эберстадт из Американского института предпринимательства пишет:

«Призрак бродит по сегодняшней России. Это не призрак коммунизма – тот уже давно заперт на чердаке, – а, скорее, призрак депопуляции – непрерывной, неослабевающей и, возможно, неостановимой… Русские фактически практикуют то, что можно назвать этническим самоочищением»{590}.

Марксистская теория провозглашала «отмирание» государства. Но, пишет Эберстадт, «Россия столкнулась с всепроникающими и радикальными переменами в моделях деторождения и условиях жизни; эти перемены можно охарактеризовать как вымирание самой семьи»{591}.

Смертность в России, особенно среди мужчин, в настоящее время соответствует уровню гораздо менее развитых стран «третьего мира». «История, – продолжает Эберстадт, – не знает прецедентов, когда общество демонстрировало бы устойчивое материальное развитие на фоне долгосрочного снижения численности населения»{592}.

Одним из последствий вымирания населения России будет «адаптированная» внешняя политика. Как писал бывший посол Ричард Фэрбенкс после конфликта России и Грузии в 2008 году:

«Вторжение России в Грузию пробуждает вполне объяснимые опасения перед возрождением советского империализма времен холодной войны. Но подобные опасения игнорируют фундаментальный факт: Россия быстро теряет молодых мужчин.

С 2010 по 2025 год число потенциальных российских призывников, в возрасте 20–29 лет, снизится, по данным Организации Объединенных Наций, на 44 процента. Этот прогноз не подлежит существенной коррекции; он, так сказать, высечен в камне, если судить по уровню рождаемости»{593}.

Консультант министерства обороны Уильям Хокинс согласен с Фэрбенксом. Ссылаясь на доклад Национального разведывательного совета «Глобальные тенденции до 2025 года», Хокинс отмечает, что «потеря ближнего зарубежья и демографический спад в самой России сократили население страны. К 2017 году, по выводам НРС, Россия, скорее всего, будет располагать всего 650 000 18-летних призывников для армии, которая сегодня комплектуется 750 000 военнослужащих»{594}.

Подобно Аральскому морю, четвертому по величине озеру в мире в 1960 году, которое лишилось 60 процентов площади и 80 процентов объема, Россия теряет своих молодых мужчин, и это обстоятельство будет ограничивать воинственность Москвы. Человеческий дефицит также скажется на российской экономике, поскольку число людей, пополняющих рабочую силу, будет уменьшаться год за годом. Бывший директор ЦРУ Майкл Хейден считает, что Россия станет импортировать рабочую силу с Кавказа, из Центральной Азии и Китая, усугубляя этническую и религиозную напряженность в исторически ксенофобной стране{595}.

Еще одну кризисную ситуацию обеспечивает быстрый прирост мусульманского населения России, особенно в Чечне, Дагестане, Ингушетии и на Северном Кавказе, где сильны сепаратистские настроения. Грозный, столицу Чечни, сровняли с землей в ходе второй чеченской войны, когда Владимир Путин усмирил мятежный регион обильным кровопролитием.

С 1989 года мусульманское население России выросло на 40 процентов, до 25 миллионов человек, поскольку мусульмане, группа с высоким уровнем рождаемости, хлынули в страну из бывших советских республик. К 2020 году мусульмане, как ожидается, составят пятую часть населения. Арабская новостная сеть «Аль-Джазира» прогнозирует, что к 2040 году половина населения России будет исповедовать ислам. Журнал «Форин полиси» добавляет: «Учтем раздражение по поводу продолжающегося мусульманского мятежа в Чечне и тлеющее недовольство из-за распада Советского Союза – и мы получим надежный рецепт создания мощного националистического движения, если не чего-либо похуже»{596}.

Матушка-Россия умирает, и геостратегические последствия этого процесса кардинально изменят мир. К 2050 году Россия, вполне возможно, будет по-прежнему контролировать массив суши, вдвое превышающий размерами территорию Китая, но иметь менее одной десятой населения последнего. На Дальнем Востоке шесть миллионов россиян уступают китайцам в соотношении двести к одному{597}. Стареющие русские владеют последним на планете великим природным хранилищем нефти, газа, древесины, золота, угля, меха и прочих ресурсов, в которых отчаянно нуждается многолюдный и голодный Китай. В статье «Соперничество медведя и дракона» газета «Файнэншл таймс» отмечает, что Россия «параноидально озабочена малонаселенной восточной третью своей территории»{598}. Это логично. Арнон Гутфельд из Тель-Авивского университета «прогнозирует, что к 2050 году Россия не будет иметь достаточно человеческих ресурсов для контроля над территорией, ею занимаемой»{599}. Перед Россией, цитируя Путина, возникла «серьезная угроза превращения в умирающую нацию»{600}.

Хотя Москва взаимодействует с Пекином в рамках Шанхайской организации сотрудничества, созданной для «выдавливания» Соединенных Штатов из Центральной Азии, Америка не представляет опасности для России-матушки. Американцы предпочитают покупать, а вот китайцы в один прекрасный день могут просто прийти и взять.

В Восточной и Южной Европе также наблюдаются старение и вымирание населения; поэтому нет недостатка в идеях по поводу преодоления экзистенциального кризиса Запада. Тем не менее, некоторые экологисты умоляют не вмешиваться, не стимулировать семьи к рождению двух и более детей. «Женщины, рожающие детей в промышленно развитых странах… оказывают громадное влияние на глобальное потепление, – пишет Джон Феффер в журнале «Форин полиси ин фокус». – Американки с детьми генерируют в семь раз больше выбросов углерода, чем китаянки, имеющие детей»{601}. Феффер убежден, что западным странам не следует стремиться к повышению рождаемости; эти страны должны распахнуть двери перед людьми, которых в изобилии производит «третий мир» и которые почти не оставляют углеродных «следов». Явно преуменьшая, Феффер утверждает: «Безусловно, будет нелегко убедить русских допустить массовое переселение китайцев в Сибирь или уговорить Италию принять больше нигерийцев»{602}. Его решение – саммит по иммиграции.

«Президент Обама, сын иммигранта, должен представить эту инициативу и возглавить проект. Настаивая на проведении такого саммита, он продемонстрирует, что Соединенные Штаты наконец-то готовы играть по-честному. Игра в духе статуи Свободы выглядит вполне уместным способом потратить политический капитал Нобелевской премии и закрепить статус президента как мирового лидера»{603}.

Еще это отличный способ ускорить возвращение Обамы в штат Иллинойс.

Мысли из Шанхая

В декабре 2009 года газета «Вашингтон пост» сообщила о демографическом кризисе в стране, от которой мало кто этого ожидал, – в самой густонаселенной стране мира, в Китае, чье население составляет 1,3 миллиарда человек.

«Более 30 лет в Китае действует политика «один ребенок на семью»; выросло уже два поколения избалованных единственных детишек, ласково именуемых «маленькими императорами», – пишет Ариана Юнчун Ча из Шанхая, – но демографический кризис все ощутимее»{604}.

«Средняя рождаемость резко упала, до 1,8 ребенка на семейную пару, тогда как ранее, по данным департамента народонаселения ООН, этот показатель равнялся 6; число китайцев 60 лет и старше, по прогнозам, вырастет с 16,7 процента населения в 2020 году до 31,1 процента в 2050 году»{605}.

Если опираться на прогноз ООН о численности китайского населения в 1,4 миллиарда человек в 2050 году, это означает, что 440 миллионов китайцев окажутся в возрасте старше шестидесяти лет – колоссальное бремя для пенсионной системы и здравоохранения, не говоря уже о рабочей силе. Шанхай приближается к этому показателю, имея более 20 процентов населения старше шестидесяти лет, тогда как уровень рождаемости в городе – менее 1 ребенка на пару, один из самых низких на планете. Благодаря государственной политике «одна семья – один ребенок», трагическим результатом которой стали десятки миллионов эмбрионов женского пола, уничтоженных абортами, от 12 до 15 процентов молодых китайских мужчин не смогут найти себе жен. Поскольку одинокие мужчины ответственны за большую часть общественного насилия, сам факт наличия десятков миллионов молодых одиноких китайцев сулит Поднебесной немалые проблемы. Питер Хитченс объездил Китай, оценивая результаты этой драконовской политики, которую он называет «гендерцидом» – за систематическое истребление женских эмбрионов:

«К 2020 году в гигантской стране будет на 30 миллионов больше мужчин, чем женщин брачного возраста… Ничего подобного никогда не случалось ни с одной цивилизацией… Сейчас множатся рассуждения о возможных последствиях такого дисбаланса: варианты – война, чтобы сократить излишек мужчин; рост преступности, резкий всплеск проституции, и без того процветающей в каждом китайском городе; рост гомосексуальных связей»{606}.

Китаю повезло, что политика «одна семья – один ребенок», зафиксированная в Конституции 1978 года, никогда не являлась неумолимым мандатом. Иначе бы за два поколения родилась нация с одним трудоспособным внуком или внучкой у каждых четырех бабушек и дедушек. Как пишет Лонгман, Китай «уже быстро превращается в общество, которое демографы обозначают как «4–2–1», когда один ребенок содержит двоих родителей и четырех бабушек и дедушек»{607}.

Эберстадт указывает на другое следствие этого дефицита рождаемости. Китайская «ключевая рабочая сила», молодые работники в возрасте от пятнадцати до двадцати девяти лет, как ожидается, сократится к 2030 году на 100 миллионов, примерно на 30 процентов{608}.

Впрочем, психологически не так-то просто убедить китайцев отказаться от следования государственной политике. «Пост» цитирует некую чиновницу из китайской службы людских ресурсов, которая сама была единственным ребенком в семье: «Мы были в центре интересов семьи, все заботились только о нас. Мы не привыкли проявлять внимание к другим и не хотим этого делать»{609}.

На другом берегу Тайваньского пролива коэффициент рождаемости опустился до 1 ребенка на одну женщину; правительство предлагает премию в размере 31 250 долларов тому гражданину Тайваня, который придумает, как убедить сограждан обзаводиться детьми{610}.

Почему Запад умирает

Причина вымирания Запада очевидна: дети уже не воспринимаются как желанные. Ориентированное на детей общество сменилось обществом эгоцентрическим. Целью жизни сегодня представляется получение удовольствия, в ней не осталось места жертвам, необходимым при воспитании детей.

Освободившись от моральных ограничений христианства, молодые европейцы и американцы хотят пользоваться преимуществами брака, но без бремени, которое брак налагает. Общество и наука снабдили их контрацептивами, пилюлями, пластырями, методами стерилизации и абортами по желанию. А социальные санкции в отношении сексуальной распущенности и одинокой жизни в значительной степени исчезли.

Также дети стали менее желанными, поскольку они изрядно «подорожали». В первой половине ХХ века каждый пятый или каждый десятый молодой человек поступал в колледж. Молодые люди покидали дом накануне совершеннолетия, вступали в брак и создавали собственные семьи. Девушки выходили замуж в молодости. Сегодня, если родители хотят обеспечить детям хорошую жизнь, они должны оплатить шестнадцать, а то и девятнадцать лет обучения каждому ребенку, тогда как стоимость образования достигает сотен тысяч долларов, что выходит далеко за пределы возможностей большинства представителей среднего класса.

Женщины, откладывая рождение детей, выходят на рынок труда, где их таланты вознаграждаются, где обретается социальная и экономическая независимость. Зачем вступать в брак и заводить детей, зачем быть к ним «прикованной» в течение многих лет – чтобы отстать от других? Если желательно получить опыт материнства, вполне достаточно одного ребенка.

Для образованных женщин, мечтающих о хорошей жизни, идеалом стала юридическая практика или степень доктора наук, а не муж и двое детей. Многие семьи уже не в состоянии прожить на одну зарплату. Но когда жена работает, она редко возвращается домой в привычном понимании этого выражения. Еще вчера большая семья была привлекательной, но сегодня все изменилось. Хакстейблы из «Шоу Косби» и «Семейка Брейди»[155] давно уступили в популярности «Сексу в большом городе».

Два поколения Запад наслаждался сладкой жизнью. Ныне пора платить по счетам. С учетом сокращения численности молодой рабочей силы, благодаря мерам по контролю рождаемости и практике абортов, внедренных бэби-бумерами и последующим поколением, Европа больше не обеспечивает налоговых поступлений для поддержания государства всеобщего благосостояния и сладкой жизни. Наступает время экономить. Вспомним беспорядки во Франции, нападение анархистов на штаб-квартиру партии тори в Лондоне, «мусорные» забастовки в Марселе и Неаполе осенью 2010 года – они показывают, что Европу ожидают серьезные испытания. И от них никуда не деться.

Впрочем, кое-кто считает, что все не так трагично. Набирает силу теория, что чем меньше детей у человека, тем выше его статус гражданина мира, особенно в Америке, где чрезвычайно плотен углеродный «след» на душу населения. Эндрю Ревкин пишет в «Нью-Йорк таймс»: «Вероятно, самый очевидный, самый значимый шаг, который американец, молодой американец, может предпринять для уменьшения углеродных выбросов, – это не выключать свет в доме и не ездить на «приусе», но иметь как можно меньше детей»{611}.

Логику аргументации Ревкина не опровергнуть. Имея одного ребенка, что означает более быстрое вымирание и исчезновение Запада, западный человек таким образом служит всему человечеству. Большей жертвенности трудно ожидать.

6. Равенство или свобода?

Равенство условий несовместимо с цивилизацией{612}.

Джеймс Фенимор Купер

Утопии равенства биологически обречены{613}.

Уильям и Ариэль Дюранты (1968)

Неравенство… коренится в биологической природе человека{614}.

Мюррей Ротбард (1973)

«Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными», – писал Джефферсон, и его слова стали одним из наиболее цитируемых политических высказываний. На поле боя при Геттисберге в 1863 году Линкольн не преминул вспомнить слова Джефферсона: «Восемьдесят семь лет назад наши отцы сотворили на этом континенте новую нацию, зачатую в свободе и приверженную убеждению, что все люди созданы равными». В нашей гражданской религии это – священный текст.

Барак Обама сослался на него в своей инаугурационной речи: «Пришло время… нести далее этот драгоценный дар, эту благородную идею, что передается из поколения в поколение, представление о том, что перед Богом все равны, все свободны и все заслуживают шанса обрести счастье в полной мере»{615}.

Американцев учат, что, в отличие от «почвенных» народов, наша нация – «пропозициональная», «идеологическая», наша общность опирается на идеи{616}. Нас делает исключительными и определяет цель нашего существования как нации тот факт, что Америка с самого рождения привержена утверждению равенства и демократии – для себя и всего человечества. С 1776 года, говорил Линкольн, мы «привержены убеждению, что все люди созданы равными».

Так учат наших детей. Оспаривать утверждение, что Америка всегда была и будет предана равенству, демократии и многообразию, значит выставить себя едва ли не откровенным антиамериканцем. Тем не менее, это миф, по своему влиянию на американскую историю ничуть не уступающий влиянию на историю европейской «Энеиды», где рассказывается, как после падения Трои уцелевшие горожане уплывают в Средиземное море и впоследствии основывают Рим.

Сегодняшнее эгалитаристское стремление сделать всех равными не является исполнением мечты отцов-основателей. В данной главе будет показано, что Америка отправилась в идеологической крестовый поход за утопической целью, что она неизбежно потерпит неудачу и что в ходе этого процесса погибнет сама наша страна.

Во что верили отцы

Отцы-основатели не верили в демократию. Не верили в многообразие. И не верили в равенство. Из текста, который Джефферсон составил, а другие подписали[156], очевидно следует, что единственное равенство в их понимании есть идеал и далекая цель, равенство прав, коими Господь наделил человека. «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью»[157].

Правительства, писал Джефферсон, учреждаются для соблюдения этих прав, а когда они не в состоянии этого сделать, такие правительства оказываются нелегитимными, и люди вправе восставать, свергать такие правительства и учреждать новые, опираясь на общественное согласие:

«Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье».

Вот идея, которая вдохновила человечество.

Вырывать фразу «все люди созданы равными» из контекста, в котором она была высказана, и использовать ее в качестве «фундамента» эгалитарного общества значит искажать слова Джефферсона, поддержанные вторым Континентальным конгрессом. Не стоит забывать, что этот документ провозглашал независимость! А в заключительном абзаце отцы-основатели поведали миру, за что, собственно, сражаются:

«Мы, представители Соединенных Штатов Америки, собравшись на общий конгресс, призывая Всевышнего подтвердить честность наших намерений, от имени и по уполномочию доброго народа этих колоний, торжественно записываем и заявляем, что эти соединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми штатами, что они освобождаются от всякой зависимости по отношению к британской короне и что все политические связи между ними и Британским государством должны быть полностью разорваны».

Этих людей сделала героями не фраза Джефферсона о равенстве прав, но пылкое и страстное обвинение короны в тирании, свойственной Ивану Грозному, и утверждение, что американцы больше не считают себя верными британской короне. Люди «76-го года» посвятили свои жизни, свою судьбу и честь низвержению британского правления. Многие заплатили достатком и жизнью за это предательство.

С самого рождения Америка выступала за свободу. Равенство, egalité, с другой стороны, являлось лозунгом Французской революции. Никакая американская война не велась за равенство, что бы ни плела потом послевоенная пропаганда.

Война 1812 года была войной против «матери всех парламентов», в фактическом альянсе с величайшим деспотом эпохи, Наполеоном Бонапартом. Цели войны сводились к отстаиванию прав наших граждан – и захвату Канады. Техасская война 1835–1836 годов велась за независимость от абсолютистской католической Мексики. Какое там равенство, если республика Одинокой звезды, что возникла в результате этой войны, стала вторым рабовладельческим государством в Северной Америке?

Никто не осмелится сказать, что индейские войны шли за равенство. Нет, это были войны за подчинение и завоевание. Как мы увидим из собственных слов Линкольна, гражданская война велась за восстановление Союза. Испано-американская война ставила целью месть за потопление «Мэна»[158] и изгнание испанцев с Кубы. Она завершилась нашей аннексией Пуэрто-Рико, Гавайев, Гуама и Филиппин. На Филиппинах мы ввязались в наиболее несправедливую войну в американской истории, лишив филиппинцев, которые нам доверяли, права на свободу и независимость.

Первая мировая война велась не за то, чтобы «сделать мир безопасным и демократическим», но чтобы сокрушить кайзеровскую Германию. Мы не объявляли войну до тех пор, пока немецкие субмарины не принялись топить наши торговые суда, доставлявшие военную технику в Великобританию; Америка, сама почти империя, выступала как «ассоциированная держава» совместно с пятью империями – британской, французской, российской, японской и итальянской. В конце войны Германская и Османская империи с миллионами подданных были поделены между победителями – с благословения Вудро Вильсона.

Что касается Второй мировой войны, как мы могли сражаться за демократию, если не участвовали в войне, пока на нас не напала Япония, которую поддержал Гитлер? Нашим союзником, принявшим на себя основной удар и понесшим наибольшие жертвы, был сталинский Советский Союз – соратник Гитлера в развязывании войны, чудовищная тирания, число пострадавших от которой до начала войны превосходило число пострадавших от Гитлера в соотношении тысяча к одному. Гамбург, Дрезден, Хиросима и Нагасаки – это попытки установить демократию в Германии и Японии или уничтожить Третий рейх и японскую империю?

Америка и равенство

Конституция и Билль о правах являются основополагающими документами республики и исходными текстами американского союза. Слова «равенство» не найти ни в одном из них. Как и слова «демократия». Могут ли вышеназванные идеалы быть целями, ради которых создавались Соединенные Штаты, если они даже не упоминаются в «учредительных» документах страны?

Чтобы установить, верил ли Джефферсон в равенство, давайте сопоставим его слова с взглядами этого политика и с жизнью, которую он вел. Мог ли этот молодой виргинец по-настоящему верить, что все люди созданы равными, если ему принадлежала рабовладельческая плантация, всех работников которой, за исключением семьи Хемингс, он не позаботился освободить даже на смертном ложе полвека спустя?

В «обвинительном заключении» против Георга III Джефферсон писал: «Он подстрекал нас к внутренним мятежам и пытался натравливать на жителей наших пограничных земель безжалостных дикарей-индейцев, чьи признанные правила ведения войны сводятся к уничтожению людей, независимо от возраста, пола и семейного положения».

Верил ли Джефферсон, что коренные американцы, эти «безжалостные дикари-индейцы», равны своим белым соотечественникам или могут стать таковыми? Лишь после принятия закона о гражданстве (1924) коренные американцы сделались полноправными гражданами США. Лишь когда автор этих строк поступил в колледж, индейцы обрели право голоса во всех штатах.

В том же «обвинительном заключении» Джефферсон упрекал британского монарха в отправке через океан армии для подавления восстания: «Он в настоящий момент посылает к нам большую армию иностранных наемников с тем, чтобы окончательно посеять у нас смерть, разорение и установить тиранию, которые уже нашли свое выражение в фактах жестокости и вероломства, какие едва ли имели место даже в самые варварские времена, и абсолютно недостойны для главы цивилизованной нации». Очевидно, что Джефферсон считал английских солдат превосходящими «иностранных наемников» в нравственном отношении и полагал, что король Англии, «глава цивилизованной нации», не должен уподобляться варварским правителям прошлых эпох.

Среди бед, на которые король обрек Америку, назывались пленение колонистов и отправка захваченных на военную службу, чтобы они воевали против соотечественников-американцев, вынужденных «убивать своих друзей и братьев».

Слово «братья» неоднократно повторяется по тексту декларации Джефферсона. Ведь одним из величайших преступлений короля признается то, что он учинил все это не с чужестранцами и не с «безжалостными дикарями-индейцами», но с людьми той же крови. Снова и снова Джефферсон взывал к узам родства и крови. «…Не оставляли мы без внимания и наших британских братьев… Мы взывали к их прирожденному чувству справедливости и великодушию и заклинали их, ради наших общих кровных уз, осудить эти притеснения…» В итоге, когда выяснилось, что британцы «оставались глухими к голосу… общей крови», пришлось «признать неотвратимость нашего разделения и рассматривать их, как мы рассматриваем и остальную часть человечества, в качестве врагов во время войны, друзей в мирное время».

Джефферсон говорил, что отделение от Англии не будет просто политическим разрывом. Это будет разделение единой нации, разделение народа, издавна жившего вместе, разделение «братьев». По выражению историка Кевина Филлипса, наша революция была «войной кузенов»{617}.

В «Заметках о штате Виргиния», текст которых часто цитируется для характеристики его отношения к рабству, Джефферсон писал о мужчинах и женщинах, что трудились на его плантации:

«Когда я сравниваю их память, воображение и умственные способности с памятью, воображением и умом белых, мне кажется, что память у них одинаковая с нами, но умственными способностями они намного уступают белым – так что, я думаю, с трудом можно будет найти негра, способного изучить и понять исследования Евклида. Воображение у них тусклое, безвкусное и аномальное»{618}.

Можно ли, ознакомившись с подобным циничным отрывком, по-прежнему утверждать, что Томас Джефферсон искренне верил, будто все люди созданы равными?

В 1813 году Джефферсон писал Джону Адамсу, некогда сопернику, а теперь другу:

«Я согласен с Вами, что среди людей существует естественная аристократия. Ее отличительными признаками являются добродетель и талант… Естественную аристократию я считаю самым ценным даром природы для обучения ее тому, как занимать ответственное положение и управлять обществом. В самом деле, было бы непоследовательно со стороны миропорядка сотворить человека как социальное существо и не наделить его добродетелью и мудростью в степени, достаточной для разрешения забот и тревог общества. Возможно, мы даже вправе сказать, что та форма правления будет наилучшей, каковая обеспечивает во всей полноте чистый отбор этих естественных aristoi[159] для постов в правительстве»{619}.

Джефферсон говорит, что согласен с Адамсом – природа вовсе не делает всех людей равными. Наоборот, природа подчеркивает неравенство. Мы должны быть благодарны за «ценный дар» в виде «естественной аристократии» добродетели и таланта, каковым обеспечил нас «миропорядок». Aristoi, лучшие, предназначены природой вести и наставлять людей. Причем к лучшим принадлежат не только отдельные личности, но и целые народы. «Йомены Соединенных Штатов – вовсе не canaille Парижа[160]», – писал Джефферсон в 1815 году Лафайету{620}.

Джефферсон и другие отцы-основатели причисляли себя к аристократической элите, чьему попечению следует поручить республику. Джефферсон никогда не отрекался от этих взглядов. В своей «Автобиографии», написанной спустя сорок пять лет после принятия Декларации независимости, он вновь упомянул об «аристократии добродетели и таланта, которую природа мудро предназначила для руководства интересами общества»{621}.

Относительно Джефферсона и равенства Бертран Рассел заметил: «В Америке всякий придерживается мнения, что никто не выше его самого в социальном отношении, поскольку все люди равны, но не признает, что у него нет никаких социально нижестоящих, ибо еще со времен Джефферсона господствует точка зрения, что принцип равенства применим только вверх, но не вниз»{622}.

Молчание мистера Мэдисона

Примечательно, что в конституции равенство не только не объявляется обязательным условием, но вообще не упоминается. Профессор Йельского университета Уиллмур Кендалл, наставник Уильяма Ф. Бакли-младшего, пишет:

«Отцы-основатели… ни словом не обмолвились по поводу равенства в новом документе для управления государством – даже в преамбуле, где, напомню, перечисляются цели (более совершенный союз, блага свободы, справедливости и т. д.), ради которых «мы, народ», провозгласили и устанавливаем конституцию, и где вполне логично ожидать отсылки ко второму абзацу Декларации [независимости], во имя осуществления которого велась великая война и только что была одержана победа»{623}.

В тексте конституции, проект которой Джеймс Мэдисон в основном составил в Филадельфии в 1787 году, нет ни одной отсылки к знаменитым словам Декларации независимости, написанной соседом-виргинцем в Филадельфии в 1776 году. О равенстве также не упоминается нигде в «Федералисте», основным автором которого был Мэдисон. Мы не найдем упоминаний о равенстве ни в Билле о правах, ни в десяти поправках к Конституции, которые Мэдисон представил первому конгрессу, хотя Виргинская декларация о правах[161] – Мэдисон, несомненно, приложил к ней руку – «начинается с этакого придворного реверанса в сторону равенства». Кендалл добавляет: «Публий… располагал способом, если можно так выразиться, изворачиваться всякий раз, когда (а такое случалось) тема равенства оказывалась в поле зрения»{624}.

«Публий» – это совместный псевдоним Мэдисона, Гамильтона и Джона Джея в «Федералисте». Как же Америка может быть с рождения привержена равенству всех людей, если в ее «свидетельстве о рождении», конституции, о равенстве не говорится вообще, если пятеро из первых семи президентов, включая Мэдисона, были рабовладельцами, а Верховный суд, через семьдесят лет после принятия конституции, постановил, что рабам запрещено становиться гражданами?

«Мы не можем… сделать их равными себе»

Что насчет Линкольна? Верил ли автор Прокламации об освобождении рабов в равенство всех людей?

Линкольна, которого знают американцы, отеческая фигура, исполненная мудрости и остроумия, прибывшая из Иллинойса освободить рабов, наверняка поддержавшая бы Мартина Лютера Кинга, – этого Линкольна совершенно не узнали бы его современники. Да, еще в 1854 году Линкольн осуждал рабство как «чудовищную несправедливость» и смело выступил против рабства в дебатах со Стивеном Дугласом, но вот слова кандидата в Сенат от Республиканской партии, произнесенные в Чарльстоне, штат Иллинойс, 18 сентября 1858 года, после подкинутой «маленьким великаном» наживки относительно социального и политического равенства:

«Я скажу так, что не являюсь, что никогда не был сторонником сколько-нибудь осуществленного на практике социального и политического равенства белой и черной рас. Я никогда не поддерживал предоставление неграм избирательных прав или допуска в суды присяжных, или позволения занимать должности, или вступать в браки с белыми; я скажу, в дополнение к этому, что налицо физическая разница между белой и черной расами, каковая, по моему мнению, и впредь не позволит обеим расам жить вместе на условиях социального и политического равенства. И поскольку они не могут жить вместе указанным образом, то, пока они остаются рядом, следует определить позиции выше– и нижестоящих, и я не менее любого другого выступаю за то, чтобы положение вышестоящих осталось за белой расой»{625}.

Сегодня подобное заявление о превосходстве белых означало бы крах политической карьеры. Четырьмя годами ранее, 16 октября 1854 года в Пеории, Линкольн признался, что испытывает двойственные чувства по отношению к тому, как поступать с вольноотпущенниками, если рабство будет отменено:

«Достанься мне вся мирская власть, я бы не знал, что делать при нынешних обстоятельствах. Моим первым побуждением было бы освободить всех рабов и отправить их в Либерию – на родину… [Но] освободить их и сделать политически и социально равными нам? Мои собственные убеждения не допускают этого; и даже если я смирюсь, мы хорошо знаем, что огромная масса белых такого смирения не примет… Общим мнением, будь оно обоснованным или нет, нельзя попросту и без последствий пренебрегать. Мы не можем… сделать их равными себе»{626}.

Линкольн пытался сказать, что вера в превосходство белой расы является «общим мнением» «огромной массы белых» в Америке. Сам он разделял это мнение. Он верил в свободу для всех, но не в равенство для всех – разве только в то, что черная и белая расы принадлежат к роду человеческому и имеют равное право на свободу. После слов «Мы не можем… сделать их равными себе» Линкольн продолжал:

«Я никогда не говорил ничего вопреки этому, но я считаю, что, несмотря на сказанное выше, нет никаких причин для негра не обладать всеми правами, перечисленными в Декларации независимости, – правом на жизнь, на свободу и на счастье. Я считаю, что он имеет столько же прав на все это, сколько и белый человек. Я согласен с судьей Дугласом, что негр не равен мне во многих отношениях – конечно, в цвете кожи, может быть, в нравственных и интеллектуальных достижениях. Но в праве есть хлеб, заработанный собственным трудом, без чьего-либо позволения, негр мне равен, как равен он судье Дугласу и вообще всякому живому человеку»{627}.

Красноречиво – и, для своего времени, очень смело.

Откликаясь в 1857 году на решение по делу Дреда Скотта[162], о котором он сожалел, Линкольн объяснил свое восприятие взглядов отцов-основателей, выраженных в знаменитых словах из Филадельфии:

«Думаю, что авторы этого памятного документа имели в виду всех людей, но не намеревались объявлять всех людей равными во всех отношениях. Они не хотели сказать, что все равны цветом кожи, ростом, умственными способностями, нравственным развитием или общественными свершениями. Нет, они определили с наивозможной строгостью, в каких отношениях они считают, будто все люди созданы равными – люди равны в «определенных неотчуждаемых правах, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Вот что они говорили и вот что имели в виду»{628}.

Линкольн тем самым пояснял: негры имеют такие же, данные Богом права на жизнь, свободу и стремление к счастью, что и белые люди, и декларации 1776 года представляют собой своего рода гарантию того, что они в один прекрасный день обретут эти права. Но пусть все люди равны перед Господом в правах, они не равны в дарованных Богом талантах.

Человека следует оценивать в контексте своей эпохи. «Не судите, да не судимы будете!»[163] – процитировал Евангелие в своей второй инаугурационной речи Линкольн. Его отношение к рабству – это зло, в котором он не желает участвовать, – было отношением принципиального, мужественного политика. Его отношение к равенству соответствовало взглядам современников и соотечественников.

Но пусть Линкольн не шел на войну, чтобы сделать людей равными, разве он не воевал за то, чтобы «сделать людей свободными»? Нет. Линкольн воевал, чтобы восстановить Союз – после спуска флага в форте Самтер[164]. В своей первой инаугурационной речи, 4 марта 1861 года, он предложил семи отделившимся штатам помощь федерального правительства в поимке беглых рабов и одобрил поправку к конституции, закреплявшую существование рабства во всех 15 штатах, где оно практиковалось. Он писал Хорасу Грили 22 августа 1862 года: «Моя первостепенная цель в этой борьбе состоит в спасении Союза, а вовсе не в спасении или уничтожении рабства. Если бы я мог спасти Союз, не освободив ни одного раба, я бы сделал это…»{629}

Тем не менее, 1 января 1863 года в Прокламации об освобождении рабов Линкольн объявил свободными всех рабов на территории мятежников и поддержал поправку к конституции, предусматривавшую освобождение всех рабов в стране. В своей второй инаугурационной речи в апреле 1865 года, за месяц до смерти, Линкольн заявил:

«Мы надеемся и пылко молимся, чтобы это тяжелое наказание войны вскоре прошло. Однако если Богу угодно, чтобы она продолжалась, пока богатство, накопленное невольниками за двести пятьдесят лет неоплаченного труда, не исчезнет и пока каждая капля крови, выбитая кнутом, не будет отплачена другой каплей, вырубленной мечом, – как было сказано три тысячи лет назад, – это все равно должно свидетельствовать, что «суды Господни – истина, все праведны».[165]

Вторая инаугурационная речь Линкольна могла бы быть написана Джоном Брауном. Линкольн говорил, что мы, американцы, наказаны Богом за владение рабами на протяжении двух с половиной столетий, за то, что не сумели жить в соответствии с вероисповеданием. Он утверждал, что шестьсот тысяч мертвых американцев – таково праведное Божье возмездие, обрушившееся на народ.

Но все же вторая инаугурационная речь не упоминает о равенстве всех людей. Она – о равном праве всех людей на свободу, о конце рабства. В течение девяноста лет после Декларации независимости идея равенства не возникала – ее нет ни в конституции, ни в Билле о правах, ни в «Федералисте», ни в государственной политике. Лишь с принятием Четырнадцатой поправки эта идея появилась, ограниченная «равной защитой закона»:

«Ни один штат не должен издавать или применять законы, которые ограничивают привилегии и льготы граждан Соединенных Штатов; равно как ни один штат не может лишить какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры либо отказать какому-либо лицу в пределах своей юрисдикции в равной защите закона».

Равенство тогда и сейчас

Четырнадцатая поправка не обязывает обеспечивать равенство и не упоминает о социальном, политическом или экономическом равенстве. Конгресс, который одобрил эту поправку в 1866 году, установил сегрегацию в государственных школах Вашингтона, округ Колумбия{630}. Двадцать четыре из тридцати семи тогдашних штатов также сегрегировали свои школы, невзирая на Четырнадцатую поправку{631}. В законе о гражданских правах 1875 года о сегрегации в Вашингтоне и в штатах даже не упоминается{632}. Вердиктом по делу «Плесси против Фергюсона» (1896) Верховный суд оставил сегрегацию в силе как соответствующую Четырнадцатой поправке.

Сегрегация в государственных школах Вашингтона, округ Колумбия, сохранялась до вердикта по делу «Браун против Совета по образованию» (1954), который отменил вердикт по делу Плесси. Но этот вердикт опирался не на конституцию, а на социологию. Заголовок статьи Джеймса Рестона в «Нью-Йорк таймс» 13 мая 1954 года гласит: «Социологическое решение: суд обосновал свое решение по сегрегации сердцами и умами, а не законом»{633}.

Лишь в 1960-х годах суды начали использовать Четырнадцатую поправку для навязывания концепции равенства, в которую не верили ни авторы Декларации независимости, ни авторы конституции, Билля о правах, «Федералиста» и геттисбергской речи. До 1960-х годов равенство означало возможность каждого гражданина получить конституционные права и возможность равной защиты в рамках существующего закона. Ни конституция, ни федеральное законодательство не предусматривали социального, расового или гендерного равенства. Нация в 1960-х годах выступала за федеральную ликвидацию сегрегации – там, где та еще бытовала; но все понимали, что неравенство доходов и вознаграждений неизбежно в конкурентоспособном и свободном обществе.

1963 год: «Пусть свобода звенит»

В августе 1963-го у мемориала Линкольна, в год столетия Прокламации об освобождении рабов, Мартин Лютер Кинг произнес одну из важнейших речей в американской истории. Темой речи, однако, было вовсе не равенство. Кинг упомянул о равенстве всего дважды, сначала вместе со свободой, а затем – когда цитировал Джефферсона: «У меня есть мечта, что настанет день, когда наша нация воспрянет и доживет до истинного смысла своего девиза: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными». Цель знаменитого марша на Вашингтон заключалась в лозунге «Работа и свобода», а тема речи Кинга ясна из вступительной фразы: «Я счастлив быть с вами сегодня во время события, которое войдет в историю как самая грандиозная демонстрация за свободу в истории нашей нации»{634}. Слово «свобода» звучит в речи Кинга десяток раз и повторяется еще столько же в памятном рефрене: «Пусть свобода звенит!»

Какой свободы требовал Кинг? Свободы от «кандалов сегрегации и оков дискриминации», свободы от «пустынного острова бедности посреди огромного океана материального процветания»{635}.

1965 год: «Свободы недостаточно!»

В ходе сенатских дебатов по закону о гражданских правах 1964 года Хьюберт Хамфри заверил нацию, что принимаемый закон «не требует от работодателя какого бы то ни было расового баланса в рабочей силе, не дает преференций каким-либо индивидам или группам»{636}.

До 1965 года целью движения за гражданские права оставалась ликвидация сегрегации, лишь позднее она трансформировалась в стремление к социальному и экономическому равенству. «Большой скачок» состоялся, когда в 1965 году в приветственном обращении президента к Университету Хауарда свободу, о которой рассуждал Кинг, заменило «равенство как факт и равенство как результат»{637}.

Президент Линдон Джонсон начал свое выступление с описания свободы как первого, начального этапа «революции»: «Свобода есть право быть причастным, полностью и в равной степени, американскому обществу – голосовать, иметь работу, посещать общественные места, ходить в школу. Это право на обращение во всех аспектах нашей национальной жизни как с человеком, равным по достоинству и возможностям всем остальным»{638}.

«Со свободы все начинается…» – продолжал Джонсон, но «свободы недостаточно… ее просто недостаточно, чтобы распахнуть врата возможностей. Все наши граждане должны иметь возможность пройти через эти врата»{639}.

«Такова следующая, более важная стадия битвы за гражданские права. Мы стремимся не только к свободе, но к возможностям. Мы ищем не… равенства в правах и в теории, но равенства как факта и равенства как результата…

Равные возможности необходимы, но недостаточны, да, недостаточны. Мужчины и женщины всех рас рождаются с одинаковым набором способностей. Однако способности не только плод наследства. Способности развиваются или губятся в семье, в которой живет человек, в его окружении, в школе, в которую он ходит, бедностью или богатством его окружения. Это продукт сотни невидимых сил, воздействующих на ребенка, подростка и на взрослого человека»{640}.

Профессор права Уильям Куирк писал о «сдвиге цели» по Джонсону, то есть о переходе от отсутствия дискриминации по признаку расы к полному равенству результатов по тому же признаку: «Люди никогда не согласятся на это. Все опросы показывают, что 80 процентов людей не согласны с этим. Конституция ничего об этом не говорит. Законы, принимаемые конгрессом, не содержат ничего подобного»{641}. Джонсон представил нации концепцию равенства, которую американский романист Джеймс Фенимор Купер считал невозможной в цивилизованном обществе:

«Равенство в социальном отношении следует разделять на равенство условий и равенство прав. Равенство условий несовместимо с цивилизацией и обнаруживается только в тех обществах, которые недалеко ушли от первобытного состояния. На практике это означает лишь общее прозябание»{642}.

Джонсоновское равенство в результате вскоре расширилось за счет распространения этой концепции на мужчин и женщин, на выходцев из Латинской Америки и американцев европейского происхождения. Вердиктом по делу «Члены правления Университета Калифорнии против Бэкки» (1978) Верховный суд постановил, что расовая дискриминация в отношении белых во имя равенства в Америке отныне конституционна и моральна. Судья Гарри Блэкман сказал: «Чтобы преодолеть расизм, мы должны сначала принять во внимание расу. Нет другого пути. А для того, чтобы обращаться с людьми равноправно, мы должны относиться к ним по-разному. Мы не можем – не смеем – допустить, чтобы условие равной защиты увековечивало расовое превосходство»{643}.

Блэкман говорил, по сути, что, если свободная и честная конкуренция в нашем обществе неоднократно приводила к неравенству в результатах и выгодах, поскольку одна социальная группа «изувечена» исторически, государству следует вмешаться и обеспечить равенство результатов. Тем не менее, такая концепция равенства не имеет ни малейших оснований в конституции, в формулировках Четырнадцатой поправки или в законах о гражданских правах, которые конгресс и страна утвердили в 1960-х годах. Эта идея равенства коренится в эгалитарной идеологии, представляющей собой антитезу всему, во что верили отцы-основатели и все президенты до Линдона Джонсона – если, конечно, Джонсон искренне верил в то, что он говорил.

Те, кому предстояло изменить наше общество, начали с изменения смысла слов. В Университете Хауарда Линдон Джонсон изменил смысл слова «равенство» с достижимого – отмена сегрегации и законодательное уравнивание афроамериканцев в правах с белыми – до невозможного, до социалистической утопии. Ибо где еще, как не в рамках социалистической идеологии, действует догма: «Мужчины и женщины всех рас рождаются с одинаковым набором способностей»? Более справедливо утверждать, что на свете нет двух мужчин или женщин, рожденных абсолютно равными. Таланты распределяются неравномерно не только в пределах этнических групп, но и внутри семей. Навязывать равенство результатов за неравные достижения значит дезавуировать одно из исходных положений нашей конституции – установление справедливости. Такой подход замещает справедливость несправедливостью.

Единственный путь к достижению равенства, когда свободный рынок, свобода собраний и свободная конкуренция не в состоянии его обеспечить – это использовать государственную власть, чтобы насильно добиться равенства доходов, влияния, наград и богатства. То есть социализм.

В Хауарде Линдон Джонсон заявил, что целей американской революции недостаточно для его собственной революции. Отмечая высокую диспропорцию между уровнями бедности и достатка в Америке, он сказал:

«Эти различия не являются [результатом] расовых различий. Они коренятся, исключительно и сугубо, в древней жестокости, в несправедливости прошлого и в предрассудках настоящего… Для негров это постоянное напоминание о предубежденности. Для белых это постоянное напоминание о виновности. Но их следует принять, изучить и преодолеть, если мы стремимся когда-нибудь оказаться в эпохе, когда единственное различие между неграми и белыми будет заключаться в цвете их кожи»{644}.

В самом ли деле Линдон Джонсон считал, что все расовые неравенства сводятся «исключительно и сугубо» к расизму, что если предрассудки белой Америки «преодолеть», то «равенство как факт и равенство как результат» установятся волшебным образом и «единственным различием между неграми и белыми» останется цвет кожи?

Эмпирические доказательства справедливости такого взгляда отсутствуют. Их и не может быть. Это чисто эгалитарная идеология. Как писал Мюррей Ротбард: «Поскольку эгалитаризм исходит из априорной аксиомы, что все люди и, следовательно, все группы людей… равны, то отсюда делается вывод, что любые групповые различия в статусе, престиже или власти в обществе должны быть результатом несправедливого «притеснения» и иррациональной «дискриминации{645}».

Доказательств «априорной аксиомы» Линдона Джонсона не существует. Вообще-то в своей речи Джонсон противоречит сам себе. Он утверждал, что безработица среди афроамериканцев и белых была одинаковой в 1930 году, но теперь безработица среди черных вдвое выше, чем среди белых. Он утверждал, что безработица среди чернокожих подростков в 1948 году была ниже, чем среди белых, но с тех пор выросла втрое, до 23 процентов. Он утверждал, что неравенство доходов в 1950-х годах заметно увеличилось. Короче говоря, за те десятилетия, пока умирала сегрегация, негры все больше отставали. Как позитивные изменения в отношении белых к чернокожим американцам могут быть причиной ухудшения жизненных условий черной Америки?

Аристотель говорил: «…Демократическое устройство возникло на основе того мнения, что равенство в каком-нибудь отношении влечет за собой и равенство вообще»[166]. Отцы-основатели и Линкольн не верили этому «мнению» о равенстве. Зато Джонсон его принял. И с тех пор мы пытаемся создать равноправное общество, основанное на ложном понятии. Мы не добьемся успеха. Но республика умрет прежде, чем мы это поймем.

«Неравенство является естественным»

Историки Уильям и Ариэль Дюранты, авторы одиннадцатитомного монументального исследования цивилизаций, писавшегося на протяжении четырех десятилетий, пришли к противоположному выводу.

В «Уроках истории» Дюранты отмечают, что «Природа… не слишком внимательно читала американскую Декларацию независимости и французскую Декларацию прав человека»{646}.

«[Мы] все рождаемся несвободными и неравными, вследствие нашей физической и психологической наследственности, вследствие обычаев и традиций нашей группы; мы в различной степени наделены здоровьем и силой, умственными способностями и личными качествами. Природа ценит различия как необходимое условие естественного отбора и эволюции; даже однояйцевые близнецы различаются между собой, и две капли воды не похожи друг на друга»{647}.

Неравенство «не только является естественным и врожденным, оно нарастает с усложнением цивилизации»{648}. Опровергая все сказанное Линдоном Джонсоном в Университете Хауарда, Дюранты заявляли:

«Природа усмехается союзу свободы и равенства в наших утопиях. Ведь свобода и равенство – заклятые, вечные враги, и когда один из них побеждает, второй умирает. Оставьте людей свободными, и их природное неравенство возрастет почти в геометрической прогрессии, примером чему могут служить Англия и Америка девятнадцатого века. Чтобы ограничить неравенство, свободой следует пожертвовать, как произошло в России после 1917 года»{649}.

Итак, «чтобы ограничить неравенство, свободой следует пожертвовать».

Вот суть данной главы. Там, где равенство возводят на трон, свобода исчезает. Возвышение эгалитарного общества означает смерть свободного общества. «Свобода по самой своей природе… избегает равенства, – пишет Джуд Догерти, почетный декан Философской школы Католического университета. – Люди различаются силой, интеллектом, амбициями, смелостью, упорством и всем прочим, что необходимо для достижения успеха. Нет способа сделать людей одновременно свободными и равными»{650}.

Изучая революции, отстаивавшие равенство – французскую революцию Марата и Робеспьера, русскую революцию Ленина и Троцкого, китайскую революцию Мао, кубинскую революцию Кастро и Че Гевары, – не очевидно ли, что Дюранты правы? И Догерти тоже прав?

Утверждение, что мужчины и женщины равны, представляет собой принцип феминизма, но не принцип человеческой природы. Мужчины крупнее, сильнее, агрессивнее. Вот почему они совершают преступления и попадают в тюрьму в десять раз чаще женщин{651}. Вот почему они воюют, ведут за собой армии и строят империи. Умственные способности мужчин варьируются в диапазоне выше и ниже женских. Мужчины достигают таких высот в области математики, точных наук, философии, каких способны достичь немногие женщины. Мужчины также больше склонны к порочности и развращенности. В спорте, где представлены лучшие физические образцы нации, мужчины и женщины соревнуются отдельно.

Первая статья французской Декларации прав человека перекликается с мыслями Джефферсона и Руссо: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе». Младенцы и вправду рождаются свободными? И кто решает, какова «общая польза»? Что касается равенства прав – да, это верно, однако дети от рождения обладают разными способностями к обучению. У половины эти способности ниже среднего. Проведя всего два месяца в первом классе, дети уже понимают, что они не равны, – одни талантливы и быстро все схватывают, другие никак не могут усвоить элементарные навыки; одни спортивны, другие нет; некоторые могут петь, у других нет ни голоса, ни слуха. В конце концов, одни девочки красивы, другие ничем не примечательны. «Поэтому чрезвычайно далеко от истины утверждение, будто люди от природы равны; любым двоим людям достаточно провести половину часа вместе, чтобы один ощутил явное превосходство над другим», – писал Сэмюел Джонсон{652}.

Равны ли все люди в Ветхом и Новом Заветах? Евреи – избранный народ, которому Господь обещал ниспослать Мессию. Сын Божий, Его мать и двенадцать апостолов были евреями. Среди Своих учеников Христос выделял Иоанна, возвысил Петра как основание грядущей церкви и отвергал Иуду. В притче о талантах рабов наделяют деньгами неравномерно, и каждый из них поступает по-разному[167]. Если Христос учил, что некоторые люди одарены больше прочих, значит, эгалитаризм, поддержанный президентом в обращении к Университету Хауарда, противоречит нашей христианской вере. Апостол Павел говорил в Послании к римлянам: «…по данной нам благодати, имеем разные дарования»[168].

Додо

Наблюдая за судорожными попытками идеологов навязать обществу равенство результатов, поневоле вспоминаешь «бег по кругу» из «Алисы в Стране чудес». Все «побежали, когда захотели. Трудно было понять, как и когда должно кончиться это состязание. Через полчаса, когда все набегались и просохли, Додо вдруг закричал:

– Бег закончен!

Все столпились вокруг него и, тяжело дыша, стали спрашивать:

– Кто же победил?..

Наконец, Додо произнес:

– Победили все! И каждый получит награды!»{653}

Идеология начинается с идеи – все равны и должны иметь равную долю благ в жизни; далее следуют попытки заставить общество соответствовать этому идеалу. «Идеология, – пишет Рассел Кирк, – представляет политику как революционное орудие преобразования общества и даже как инструмент трансформации человеческой природы. В своем марше к утопии идеология беспощадна»{654}.

Для идеологии, добавляет профессор Джиллис Харп из колледжа Гроув-Сити, «факты не имеют значения, допустимо убийство всякого, кто мешает»{655}. Нынешняя публичная чехарда в информационном пространстве, злоупотребление «ярлыками» наподобие «расист», «сексист» или «гомофоб», свидетельствует о нетерпимости эгалитаризма к тем, кто осмеливается не верить в эту доктрину.

«Утопии равенства биологически обречены», – писали Дюранты{656}. «Вилой природу гони, она все равно возвратится»[169], – заверял римский поэт Гораций. Будь то в спорте, искусстве, музыке, образовании или политике, свободная и честная конкуренция позволяет «естественной аристократии» выделиться и утвердиться. Свобода создает иерархию на основе интеллекта, таланта и настойчивости. Афроамериканский общественный деятель У. Дюбуа писал в 1903 году, что высшим приоритетом его народа должно стать возвышение и воспитание такой «естественной аристократии», «даровитой десятой части» чернокожего населения Америки:

«Негритянская раса, подобно всем прочим расам, сохранится благодаря своим исключительным представителям. Следовательно, проблема образования среди негров подлежит разрешению прежде всего; необходимо выявить лучших из лучших нашей расы, которые поведут массы за собой, прочь от грязи и смерти худших, все равно – нашей собственной или иных рас»{657}.

Нация, приверженная убеждению, что все равны и имеют право на равное вознаграждение, в конечном счете будет просто вынуждена постоянно дискриминировать свою «даровитую десятую часть», поскольку это единственный способ, каким свободное общество может гарантировать социальное и экономическое равенство. Во имя равенства творятся несправедливости, тратятся колоссальные средства и урезается свобода.

• Сотни тысяч детей насильственно свозят на автобусах в слабые и зачастую опасные школы, провоцируя расовые конфликты, в результате чего белые уезжают, отказываются от городских школ и рушится сама система образования – гордость американской культуры.

• Право компаний нанимать на работу и стимулировать сотрудников по способностям и эффективности на протяжении десятилетий регулируется десятками тысяч правительственных агентов. Если рабочая сила не соответствует требованиям гендерного или расового равенства, против компании может быть возбуждено уголовное дело.

• Правительства де-факто навязывают расовые и гендерные квоты, существенно увеличивающие издержки бизнеса. Десятки миллиардов долларов «выкачиваются» из компаний благодаря соответствующим судебным искам и обвинениям в дискриминации – это один из наиболее прибыльных видов рэкета в американской истории.

• Верхний 1 процент наемных работников в настоящее время несет 40 процентов всей налоговой нагрузки, тогда как нижние 50 процентов вообще не платят налогов. Разве не «Коммунистический манифест» требовал «высокого прогрессивного налога»?

• В стране, некогда славной свободой слова, распространяется цензура, вводятся всевозможные ограничения, действуют законы о преступлениях на почве ненависти, которые карают словесные «покушения» на догму эгалитаризма о равном уважении всех рас, всех этнических групп и всех сексуальных ориентаций.

• Ради обеспечения равенства всех религий христианство, наша исконная вера, удалено из государственных школ и публичного пространства и трактуется ныне лишь как одна из религий.

• От университетов требуют – в рамках исполнения поправки № 9[170] – уравнять расходы на мужской и женский спорт, что ведет к ликвидации мужских спортивных команд и созданию женских команд, пусть они не пользуются популярностью.

• Почти все мужские колледжи вынуждены сегодня принимать женщин.

• ВВИ и «Цитадель»[171] теперь принимают курсантов женского пола, хотя выпускники, матери, жены и сестры курсантов и выпускников протестовали против этого одобренного судом нарушения полуторавековой традиции.

• Мужчин дискриминируют столь безжалостно, что работающих женщин в настоящее время больше, чем представителей сильного пола, и мужчины составили от 70 до 80 процентов всех, кто потерял рабочие места вследствие депрессии{658}.

• Южные штаты по-прежнему должны улещивать чиновников министерства юстиции для получения разрешения на внесение даже минимальных изменений в избирательное законодательство.

• «Данбар-Хай», возможно, лучшая элитная черная школа Америки, альма-матер генералов и сенаторов, большинство выпускников которой, в отличие от любых учебных заведений Вашингтона, округ Колумбия, поступали в колледжи, была преобразована во имя равенства в школу по месту жительства и сделалась одной из самых проблемных школ в городе.

• Вердиктом по делу «Бейкер против Карра»[172] (1962) Верховный суд запретил всем штатам формировать законодательные собрания по образцу конгресса и обязал обеспечивать представительство соответственно численности населения. Цель проста: демократия по принципу «один человек – один голос», которую отвергли наши отцы-основатели, предоставив Делавэру и Род-Айленду столько же мест в Сенате, сколько Массачусетсу и Виргинии.

• Во имя равенства Верховный суд признал гомосексуализм конституционным правом.

• Вон Уокер, федеральный судья-гей из Сан-Франциско, постановил, что однополые браки гарантированы Четырнадцатой поправкой. Может кто-нибудь поверить, чтобы столь абсурдное толкование равенства предполагалось конгрессом, который принимал Четырнадцатую поправку?

• Хотя на референдумах против однополых браков высказалось население тридцати одного штата, судьи продолжают заявлять, что подобные союзы являются законными. Идея равенства, отвергнутая демократическими избирателями, навязывается тиранически.

• В декабре 2010 года глубоко либеральный конгресс распространил «ценности Сан-Франциско» на наши вооруженные силы, обязав допускать гомосексуалистов к службе во всех родах войск. Воспитание призывников, солдат и офицеров в духе уважения к гомосексуальному образу жизни обеспечит власть над военными, наиболее уважаемой социальной группой Америки, агентам широко критикуемого и вызывающего всеобщее недовольство «правительства менеджеров».

• Чтобы уравнять процент домовладений среди чернокожих и испаноязычных с процентом среди белых, Джордж У. Буш фактически заставил банки предоставить миллионы субстандартных ипотечных кредитов, дефолт по которым способен погубить нашу систему свободного предпринимательства. Эгалитаризм вполне может оказаться оружием убийства американского капитализма.

• Во имя равенства для всех народов мира закон об иммиграции 1965 года распахнул двери нации, превратив Америку в «многоязычный пансион», цитируя Теодора Рузвельта.

Прикидывая, сколько чиновников в федеральных, местных и муниципальных структурах, в колледжах и корпорациях трудятся, чтобы обеспечить пропорциональное представительство рас, этнических групп и полов, несложно заметить, что равенство и свобода находятся в состоянии войны, и догадаться, почему Америка терпит поражение.

Погоня за расовым, гендерным, этническим и экономическим равенством является утопией. Представьте себе, что правящий режим стремится к абсолютному равенству, конфискуя все имущество и богатство и перераспределяя его в равных долях. Как долго это будет продолжаться, прежде чем наиболее способные и агрессивные граждане присвоят это богатство? Конфискацию и перераспределение придется начинать заново.

«Эгалитарное общество, – пишет Ротбард, – может добиться реализации своих целей тоталитарными методами принуждения; и даже так, мы все верим и надеемся, что дух свободного индивида пресечет любые подобные попытки по созданию мира-муравейника»{659}.

Нет двух людей, более различающихся между собой, чем Мюррей Ротбард и Джордж Кеннан[173]. Но здесь они соглашались. «Я ни в коем случае не эгалитарист, – говорил Кеннан Эрику Севарейду. – Я категорически против уравнительных тенденций во всех видах»{660}. Биограф Лео Конгдон утверждает, что Кеннан «расценивал стремление к равенству как проявление зависти и обиды»{661}.

Тем не менее, даже убежденные консерваторы внемлют сладкоголосым сиренам эгалитаризма. Когда калифорнийцы проголосовали за поправку, постановлявшую считать браком союз мужчины и женщины, бывший генеральный солиситор Тед Олсон заявил, что избиратели нарушили положение конституции о равных правах. «Конституция Томаса Джефферсона, Джеймса Мэдисона и Авраама Линкольна не позволяет» лишать гомосексуалистов права на брак{662}.

Известно ли Олсону, что конституция Джефферсона, Мэдисона и Линкольна не содержит слов «равные» или «равенство» и не включает в себя в изначальном варианте положения о равной защите? Все три президента, им упомянутых, скончались до принятия Четырнадцатой поправки. Известно ли Олсону, что Джефферсон отождествлял гомосексуализм с изнасилованием и считал, что гомосексуалистов следует кастрировать, а лесбиянок наказывать «прорезанием» в носу отверстия диаметром минимум в полдюйма?{663}

Никто не призывает выполнять пожелание Джефферсона, но это еще одно доказательство того, что эгалитарный экстремизм конца двадцатого и начале двадцать первого столетий коренится не в истории нашей республики, но в идеологии современного человека.

Равенство в результатах тестов

Нигде эгалитарный импульс не оказался более дорогостоящим для страны или более печальным по своим последствиям, чем в стремлении преодолеть расовый разрыв в результатах учебных тестов. И не стоит говорить, будто нас не предупреждали.

В 1966 году, через год после одобрения Линдоном Джонсоном закона о начальном и среднем образовании, который предусматривал серьезное вмешательство федерального правительства в образовательную политику штатов и муниципалитетов, был опубликован знаменитый доклад Коулмана[174]. Оценивая показатели двух третей из миллиона детей, социолог Чарльз Мюррей, выпускник Гарварда и МТИ, пишет:

«Ко всеобщему потрясению, доклад Коулмана… показал, что качество школ не объясняет почти ничего относительно разницы в успеваемости. Такие факторы, как подготовка учителей, учебная программа, обилие и новизна наглядных материалов, объем средств на одного ученика – словом, все, что считалось важным для образования, – на самом деле не имели значения. Семейный фон – вот главный и важнейший фактор успеваемости учеников»{664}.

Природа и воспитание, наследственность и домашняя среда, умственные способности и мотивация – таковы, как продемонстрировало исследование, эти первичные детерминанты образовательного процесса.

В 1971 году журнал «Атлантик мансли» опубликовал статью ученого из Гарварда Ричарда Хернстайна. Профессор утверждал, что даже если мы «уравняем» домашнюю и школьную среды для всех детей, природные способности позволят одним детям превзойти других в успеваемости. Не имеет значения, сколько средств вкладывается в сокращение численности школьного класса и повышение качества педагогической подготовки; «наследственная меритократия» возникает даже в государственной школьной системе, где расходы на учеников равны{665}.

Коулман и Хернстайн обозначили наличие, скажем так, предрасположенности к образованию. Они подразумевали, что усилия правительства, только-только предпринятые, по уравниванию тестовых баллов детей из меньшинств с баллами белых детей представляют собой эксперимент, благородный по цели, но обреченный на провал. Однако пессимизм в отношении возможности федерального правительства преуспеть в реализации своих амбиций был не в моде в ту пору, когда это правительство преподносили как архитектора и строителя «Великого общества».

Америка рванулась вперед. Федеральное правительство, правительства штатов и местные школьные округа начали масштабнейшую в истории программу инвестиций в образование. Расходы на одного учащегося удвоились, если не утроились. «Хэд старт», программа дошкольного воспитания для детей из семей с низким уровнем доходов, учрежденная в 1965 году, получила щедрое дополнительное финансирование. Около 200 миллиардов долларов было выделено на выполнение первого раздела закона о начальном и среднем образовании, который определял, что школы с большим количеством учеников из семей с низким уровнем дохода должны получать государственные субсидии.

Каковы результаты? Мюррей указывает, что «никакие данные по реализации первого раздела закона, с 1970-х годов по настоящее время, не демонстрируют убедительных доказательств значительного позитивного влияния на успеваемость учащихся… Исследование 2001 года, проведенное министерством образования, свидетельствует, что разрыв увеличился, а не уменьшился».

Джордж У. Буш возмущался несоответствием успеваемости между большинством и меньшинством; отсюда программа NCLB, по которой бюджет министерства образования снова увеличили вдвое. Итоги? Судя по результатам тестов, пишет Мюррей, «программа NCLB никоим образом не улучшила навыки чтения, несмотря на грандиозность затраченных усилий».

«Уверенность в том, что мы знаем, как добиться значимых улучшений в [детской] успеваемости по математике и чтению, не имеет под собой фактической основы… Даже лучшие школы в наилучших условиях не в состоянии преодолеть пределы успеваемости, возникающие вследствие различия способностей к обучению»{666}.

Хизер Макдональд из Манхэттенского института приводит дополнительные свидетельства. «По результатам теста SAT[175] 2006 года средний балл по базовым навыкам чтения составлял 434 для чернокожих, 527 для белых и 510 для азиатов; по базовым навыкам математики – 429 для чернокожих, 536 для белых и 587 для азиатов»{667}.

В рейтинге расходов на одного ученика (2005) для пятидесяти штатов и Вашингтона, округ Колумбия, штат Нью-Йорк занимал первое место, а округ Колумбия – третье{668}. Каковы плоды этих инвестиций средств налогоплательщиков? В некоторых школах округа Колумбия отсеивается половина всех учеников – представителей меньшинств. Из тех, кто все-таки заканчивает школу, половина читает и делает математические вычисления на уровне седьмого-девятого классов. Занимая место близко к вершине по расходам бюджетных средств на одного ученика, Вашингтон, округ Колумбия, пребывает внизу по средней успеваемости.

В 2007 году федеральный коэффициент успеваемости для старшеклассников снизился второй год подряд, до 69 процентов{669}. Сорок шесть процентов чернокожих, 44 процента выходцев из Латинской Америки и 49 процентов американских индейцев оказались не в состоянии получить диплом о среднем образовании на протяжении четырех лет. Если вернуться в 1969 год, 77 процентов старшеклассников успешно получили свои дипломы за четыре года. Америка не топчется на месте. Америка тонет.

В 2009 году появился доклад о ситуации в Нью-Йорке, и выяснилось, что школы округа Колумбия по сравнению с нью-йоркскими – почти Массачусетский технологический институт. Согласно докладу, были изучены результаты около двухсот студентов-первокурсников Городского университета Нью-Йорка по математике. Две трети первокурсников не сумели преобразовать десятичную дробь в простую. Девяносто процентов не смогли провести простейшие алгебраические вычисления{670}.

Чествуя своего советника по школьному образованию Джоэла Клейна, мэр Майкл Блумберг хвастался в 2009 году: «Мы ликвидируем этот постыдный разрыв в достижениях быстрее, чем когда-либо ранее». Но когда стали известны результаты федеральных тестов 2010 года, стало очевидно, что разрыв сохраняется. «Среди городских учащихся с третьего по восьмой класс, – писала «Таймс», – успевают [по английскому языку] 33 процента чернокожих и 34 процента испаноязычных, по сравнению с 64 процентами среди белых и азиатов». Школьные чиновники все чаще рассуждают о «пузыре тестовых баллов»{671}.

Когда Клейн ушел в отставку, газета «Дэйли ньюс» подвела итоги его работы: «Результаты тестов стабильно росли вплоть до прошлого года, когда они упали катастрофически вследствие ужесточения требований»{672}. Когда Клейн еще готовился к отставке, Совет городских школ представил отчет, содержавший «умопомрачительные», как там было сказано, цифры. Газета «Нью-Йорк таймс» пишет:

«Разрыв в достижениях, разделяющий чернокожих и белых учеников, уже давно документирован; это социальная пропасть, существование которой чрезвычайно досадно для политиков и преодолеть которую призваны бесчисленные школьные реформы.

Но новый доклад, посвященный мальчикам-чернокожим, позволяет предположить, что реальная картина еще мрачнее, чем кажется»{673}.

Опираясь на данные такого источника, как Национальная оценка успеваемости в образовании[176], Совет установил, что белые мальчики из бедных семей, имеющие право на бесплатное питание в школе, успевают в математике и чтении наравне с чернокожими мальчиками из семей среднего класса и богатых кварталов. Рональд Фергюсон, директор Инициативы по изучению разрыва в достижениях в Гарварде, говорит:

«Имеется множество доказательств того, что существуют расовые различия в опыте детей, получаемом до первого дня в детском саду… Дети сталкиваются с изрядным числом социологических и исторических сил. Чтобы выяснить, каких именно, приходится задавать вопросы, на которые люди отвечают не слишком охотно»{674}.

Отчет Совета, разумеется, призывал конгресс «выделять больше средств на школы»{675}. Но все же встречаются люди, готовые отвечать на «нежелательные» вопросы. Один из таких людей – Роберт Вайсберг, почетный профессор политологии университета штата Иллинойс и автор книги «Плохи ученики, а не школа»; он согласен с Чарльзом Мюрреем в том, что «демократизация» школьного образования – присуждение диплома об окончании школы едва ли не каждому ученику – привела в учебные заведения тех, кто не в состоянии освоить материал. Уверять, будто эти молодые люди могут вырасти специалистами, – романтическая глупость{676}. Реальная школьная реформа заключается не в усиленной «опеке» лентяев и непослушных, но в изгнании таких учеников из классов.

«Если и существует некий «чудодейственный» препарат, способный исцелить образование в Америке, это отчисление из школ нижней четверти учеников после 8-го класса. К сожалению, «демократизация» образования, кажется, неумолима, и школьные реформаторы настаивают на зачислении малограмотных в колледжи, как будто степень бакалавра удостоверяет эффективность обучения»{677}.

Вайсберг считает, что мы должны требовать от учащихся максимально проявлять свои способности и даже преодолевать этот максимум; когда же они перестанут учиться, их следует «выпроводить за дверь» и смириться с тем фактом, что люди не равны по своим способностям и отношению к образованию. Прежде такая точка зрения именовалась здравым смыслом.

Глобальный разрыв в баллах

«Это показывает, кто будет лидером завтра», – уверен Анхель Гурриа, генеральный секретарь Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), штаб-квартира которой находится в Париже и которая раз в три года проводит собственную оценку навыков чтения, математики и естественно-научной грамотности среди пятнадцатилетних школьников по всему миру{678}. Гурриа ссылался на результаты оценки 2009 года. Были протестированы школьники из шестидесяти пяти стран. Китайские ученики заняли весь пьедестал. Школы Шанхая стали первыми в математике, чтении и по естественно-научной грамотности. Гонконг – третий в математике и по естественно-научным навыкам*. Сингапур, город-государство, где доминируют приезжие китайцы, оказался вторым в математике и четвертым по естественно-научной грамотности.

А что же Соединенные Штаты? Америка заняла семнадцатое место в чтении, двадцать третье по естествознанию и тридцать первое в математике. «Это недвусмысленный сигнал – пора просыпаться, – признает министр образования Арне Дункан. – Мы должны принять жестокую правду. Следует всерьез задуматься об инвестициях в образование»{679}.

Тем не менее, пристальный взгляд на баллы PISA[177] позволяет узреть очевидное (но не для всех). Представители Северной Азии неизменно присутствуют в верхней десятке, за ними идут европейцы, канадцы, австралийцы и новозеландцы; но в списке тридцати стран, лидирующих в области образования, нет ни единой латиноамериканской, африканской или мусульманской страны, как нет в этом списке и стран Южной и Юго-Восточной Азии (за исключением Сингапура), а также республик бывшего Советского Союза, за исключением Латвии и Эстонии. Среди тридцати четырех членов ОЭСР, представляющих наиболее развитые государства планеты, Мексика, основной «поставщик» учеников в школы США, заняла твердое последнее место по навыкам чтения.

Стив Сэйлер взял полный список показателей шестидесяти пяти стран, категоризировал американские баллы по этническому признаку и сопоставил баллы американских учеников с баллами тех континентов и стран, откуда прибыли предки этих учеников. Его выводы поистине поразительны. Азиатские американцы превзошли всех азиатских учеников, за исключением ребят из Шанхая. Белые американцы превзошли учеников из всех тридцати семи преимущественно белых стран, кроме Финляндии. Выходцы из Латинской Америки опередили учеников всех восьми стран Латинской Америки, которые участвовали в программе. Афроамериканцы же опередили единственную черную страну-участницу, Тринидад и Тобаго, на 25 баллов{680}.

Школы США стараются как могут. Они успешно обучают иммигрантов и их потомков, позволяя тем превзойти сородичей, которые остались, по разным причинам, в родных местах. Но американские школы терпят неудачу, несмотря на триллионы долларов бюджетных средств, из-за того, что закон о начальном и среднем образовании 1965 года требует преодоления расового разрыва. Мы не знаем, как ликвидировать разницу в баллах по чтению, естествознанию и математике между белыми учащимися нелатиноамериканского происхождения и их азиатскими сверстниками, с одной стороны, и чернокожими учениками и «латино» – с другой. Судя по результатам PISA, этого не знает мир в целом.

Разрыв между результатами восточноазиатских и европейских ребят и учеников из стран Латинской Америки и Африки отражает аналогичный разрыв в Соединенных Штатах.

Как сообщил фонд «Наследие», проанализировав результаты теста PISA по чтению, «если бы белые американские ученики считались отдельной группой, их баллы позволили бы им занять третье место в мире. Тогда как выходцы из Латинской Америки и чернокожие американцы, считая по отдельности, заняли бы соответственно 31-е и 33-е места»{681}.

«Образовательные проблемы Америки отражают нашу демографическую комбинацию», – пишет Вайсберг.

«Сегодняшние школы заполнены миллионами молодых людей, многие из которых являются испаноязычными иммигрантами, едва способными говорить по-английски; приплюсуем сюда и миллионы тех, кто наделен посредственными интеллектуальными способностями, а потому брезгует успеваемостью… Это глубоко политически некорректно, однако большинство образовательных проблем Америки исчезнет, если эти равнодушные и доставляющие немало хлопот ученики уйдут, получив тот объем знаний, который устраивает их самих, а вакантные места займут жадные до обучения студенты из Кореи, Японии, Индии, России, Африки и стран Карибского бассейна»{682}.

Школьный реформатор Мишель Ли утверждает, что «из исследований совершенно ясно – наиболее важным фактором в определении успехов ребенка в школе является качество учителя, стоящего перед классом»{683}.

Так ли уж это «ясно»? Вайсберг напоминает, что, по докладу Коулмана и выводам Чарльза Мюррея, 80 процентов успеха ребенка зависят от его познавательных способностей и отношения к учебе, с которым этот ребенок приходит в класс, а вовсе не от учебников или от «учителя перед классом». Если интеллект и желание учиться отсутствуют, никакие расходы на школы, на зарплаты учителей и консультантов и на новые учебники не оправдаются.

Даже если бы мы могли «уравнять» домашнюю обстановку и школьную среду для всех детей, мы все равно не получили бы одинаковых баллов на тестах. Как пишет научный обозреватель журнала «Дискавер» и блогер Разиб Хан: «Когда удаляешь переменные окружающей среды, остается познавательная вариативность»{684}.

Сжигая еретиков

Отказ принять то, чему учит человеческий опыт, – характерный признак идеологии. На академическом собрании в январе 2005 года президента Гарвардского университета Ларри Саммерса спросили, почему так мало женщин получают степени по математике и естественным наукам. Саммерс предположил, что это может быть связано с неравными возможностями мужчин и женщин. «В конкретном случае науки и техники нужно вспомнить о врожденном потенциале, в частности, о способностях к адаптации», – уточнил Саммерс, заплывая, так сказать, в коварные воды. В итоге вполне возможны «различные реализации потенциала на самом высоком уровне»{685}.

«Я чувствовала себя так, будто заболеваю, – признавалась профессор биологии МТИ Нэнси Хопкинс. – Сердце громко стучало, дышать вдруг стало тяжело… Я просто не могла дышать, такую дурноту вызвал у меня этот ответ». Не выйди она из зала, прибавила Хопкинс, «я бы потеряла сознание или меня вынесли бы на носилках»{686}.

Год спустя факультет наук и искусств обвинил Саммерса в «утрате доверия» и провел голосование за отставку президента; Саммерсу пришлось уйти. Эгалитаризм не слишком-то терпим к инакомыслию.

Через год после отставки Саммерса доктор Джеймс Уотсон, лауреат, вместе с доктором Фрэнсисом Криком, Нобелевской премии 1962 года за открытие спиральной структуры ДНК, заявил газете «Санди таймс», что он «мрачно смотрит на перспективы Африки», поскольку «вся наша социальная политика строится на тезисе, что умственные способности африканцев аналогичны нашим, тогда как практика опровергает эту точку зрения»{687}.

В автобиографии Уотсона «Избегайте занудства: уроки жизни, прожитой в науке» (2007) обнаруживается такой еретический пассаж:

«Априори у нас нет надежных оснований ожидать, что интеллектуальный потенциал людей, географически разделенных в ходе эволюции, окажется совершенно одинаковым. Нашего желания, чтобы все были наделены одинаковой силой разума как неким всеобщим наследием человечества, будет недостаточно, чтобы это стало правдой»{688}.

Выступление Уотсона в лондонском Музее науки немедленно отменили, как и тур с презентацией книги. Также ему пришлось подать в отставку с поста директора лаборатории Колд-Спринг-Харбор, где он проработал сорок лет.

«Я не одобряю того, что вы говорите, но я ценой собственной жизни буду защищать ваше право говорить это», – заявил Вольтер, обращаясь к Руссо[178]. «Ошибочное мнение допустимо, если истине позволяют ему противостоять», – писал Джефферсон. Что говорит о либерализме двадцать первого века, а заодно и об Америке двадцать первого столетия тот факт, что один из ее величайших ученых подвергся порицанию, социальной обструкции и был вынужден отречься от убеждений, которые составил за годы исследований и опыта?

В книге «Человеческие достижения: стремление к совершенству в искусстве и науке, 800 г. до н. э. – 1950 г.» Мюррей описывает величайших деятелей четырех тысяч лет истории человечества и основные достижения в науке, искусстве, музыке, философии и математике. Он приходит к выводу, что 97 процентов этих фигур происходят из Европы и Северной Америки и там же сделаны 97 процентов основных достижений в астрономии, биологии, науках о Земле, физике, математике, медицине и технологиях. Удивительный «рекорд» единственной цивилизации! Женщины имеют ровно 0 процентов достижений в философии, 1,7 процента – в науках, 2,3 процента – в западном искусстве, 4,4 процента – в западной литературе и 0,2 процента – в западной музыке{689}.

Настала пора признать правду. Большинство детей не обладает физическими способностям для спорта высоких достижений, музыкальными способностями для успешного выступления в рок-группе или «лексическими» способностями для победы в школьных дебатах; точно так же далеко не каждый ребенок способен усвоить в полном объеме учебный материал средней школы. Не бывает двух совершенно одинаковых детей, даже однояйцевые близнецы разнятся между собой. Семья – инкубатор неравенства, предусмотренного Господом. При равных возможностях одаренные поднимутся, а менее талантливые – в спорте, художественно или в учебе – неизбежно будут отставать. Тем не менее, вот уже сорок лет, пишет Чарльз Мюррей, «американские лидеры не желают обсуждать те базовые различия в способности к обучению, с которыми дети приходят в школу»{690}.

В статье «Табу на неравенство», опубликованной в сентябрьском номере журнала «Комментари» за 2005 год, Мюррей указывает, что в основе программы позитивных действий лежит ошибочное убеждение, будто если ликвидировать все социально обусловленные преграды для равенства, немедленно установится подлинное равенство.

«Позитивные действия… предполагают, что не существует врожденных различий между группами, которым данная программа призвана помочь, и всеми остальными. Допущение отсутствия каких-либо врожденных различий между группами определяет американскую социальную политику. Это предположение в корне ошибочно.

Когда результаты, на которые нацелена вышеупомянутая политика, так и не достигаются, и некая группа явно отстает, вину за подобное несоответствие возлагают на общество. По-прежнему считается, что лучше проработанные программы, лучшие правила или правильные судебные решения помогут ликвидировать различия. Это предположение также ошибочно»{691}.

Наблюдая за попытками Америки обеспечить недостижимое равенство – посредством позитивных действий, квот, бенефиций, прогрессивного налога и гигантского социального государства, – поневоле вспоминаешь рассказ Натаниэля Готорна «Родимое пятно». Герой этого рассказа, ученый Эйлмер, страстно влюбленный в свою прекрасную молодую жену Джорджиану, становится одержимым маленьким родимым пятном на ее щеке. Возненавидев это пятно, Эйлмер решается на опасную хирургическую операцию – чтобы удалить родинку и сделать жену совершенством. Родимое пятно исчезает – и жена Эйлмера умирает. Наше стремление к идеальной стране, где все будут равны, убивает нацию.

Равенство как политическое оружие

Те революции, которые возводили равенство на трон – французская, русская, китайская и кубинская, – нередко превращали ликвидацию старого режима в беспощадную резню. Представителей классов, имевших привилегии и власть, а также священников и поэтов, отправляли на гильотину, в подвалы Лубянки или на виселицу, расстреливали или обрекали на мучения трудовых лагерей. Когда старый порядок заканчивал свои дни в тюрьмах, ссылке и могилах, революционная элита, более неприглядная и жестокая, чем та, которую она сместила, занимала дворцы, особняки и дачи.

Джордж Оруэлл в своем «Скотном дворе» абсолютно прав. Революция начинается под лозунгом «Все животные равны». Но едва она побеждает, свиньи захватывают власть на ферме, и лозунг теперь звучит так: «Все животные равны. Но некоторые животные равны более, чем другие». Революция за равенство для всех неизменно завершается установлением диктатуры меньшинства.

«Всякая революция должна иметь собственный миф, – пишет Дункан Уильямс, британский профессор литературы, – и самым стойким из этих мифов, тем, который, вопреки всему человеческому опыту, обрел сугубо «романтическую» поддержку в минувшие полтора столетия, является миф о «равенстве людей». Опираясь на свой опыт в антропологии, Маргарет Мид пришла к выводу, что вера в равенство коренится в мифах и мечтаниях: «Допущение, что люди созданы равными, с одинаковыми способностями преодолевать себя и добиваться успеха при жизни, пусть его опровергает каждый день повседневного бытия, упорно сохраняется в нашем фольклоре и мечтах». Уильямс пишет: «В области спорта подобная вера отсутствует, и это кажется любопытным исключением. Ни один человек в здравом уме не рискнет предположить, что он имеет, в силу принципа равенства, неотъемлемое право представлять свою страну на Олимпийских играх; у него на это столько же прав, сколько у обычного школьника на место в составе школьной футбольной команды»{692}. Спорт слишком важен, чтобы американцы тешили себя мифом о равенстве всех людей.

За последние полвека мы израсходовали триллионы долларов на программы образования, и большая доля расходов пришлась на усилия по ликвидации расового разрыва. Но ожидаемого «выравнивания» в результатах тестов не произошло и не предвидится. Мы создали монструозное государство всеобщего благосостояния, но процент населения, живущего за чертой бедности, остается тем же, что и четыре десятилетия назад. Мы освободили половину граждан от налогообложения и возложили три четверти налогового бремени на талантливую десятую часть населения. Но равенства доходов нет и в помине – и не будет до тех пор, пока люди остаются свободными. Наоборот, чем прочнее утверждается экономика, основанная на знаниях, вытесняющая ручной труд, тем шире становится неравенство. Ради создания равноправного общества, которое существует только в воображении идеологов, мы убиваем замечательную страну, доставшуюся нам в наследство от величайшего поколения.

Многие десятилетия мы кормим армию бюрократов, чьи зарплаты и льготы намного превышают доходы налогоплательщиков, которые, собственно, обеспечивают существование этой социальной группы. В конце концов понимаешь, что подобный переход богатства и власти от одного класса к другому составляет истинную суть «игры в равенство».

«Доктрина равенства не имеет смысла, потому что никто – кроме, возможно, Пол Пота и Бена Уоттенберга[179] – в нее по-настоящему не верит, и никто, причем меньше всего те, кто громче всех о ней рассуждает, не руководствуется ею в своей деятельности… Истинное значение доктрины равенства в том, что она является политическим оружием»{693}.

Так писал эссеист Сэм Френсис. Полутора столетиями ранее Токвиль предвидел эгалитаризм и лежащее в его основе стремление к власти:

«Единственным необходимым условием централизации общественной власти является реальная или воображаемая приверженность людей к равенству. Поэтому искусство деспотизма, некогда столь сложное, сейчас упрощается: можно сказать, что оно свелось к следованию голому принципу»{694}.

Бертран де Жувенель, переживший нацистскую оккупацию, вторит Токвилю: «Именно в погоне за утопией приверженцы государственной власти находят себе наиболее могущественного союзника. Лишь чрезвычайно мощный аппарат способен сделать все то, о чем вещают проповедники правительства как панацеи»{695}.

Задолго до Жувенеля итальянский философ Вильфредо Парето писал, что равенство «входит в прямые интересы тех индивидов, которые стремятся избежать конкретного неравенства, ущемляющего их пользу, и породить новые неравенства, уже в свою пользу; последнее и есть их главная забота»{696}.

Qui bono? Кому выгодно? Этот вопрос всегда актуален. Когда возвышается новый класс, проповедующий «евангелие» равенства, кому достанется власть?

7. Культ многообразия

В истории человечества многообразие доставляло только проблемы{697}.

Энн Коултер (2009)

Привлекательность многообразия – в глазах смотрящего{698}.

Питер Скерри «За пределами сушиологии: как действует многообразие»

Я твердо верю, что сила нашей армии проистекает из многообразия{699}.

Генерал Джордж Кейси, начальник штаба армии США

Четвертого июля 1776 года Континентальный конгресс определил, что на Большой печати Соединенных Штатов Америки следует выгравировать девиз «E Pluribus Unum». Представители Филадельфии отдавали себе отчет, что только единство обеспечит им возможность бросить вызов могучей Британской империи.

Накануне войны Патрик Генри заявил, выступая в виргинской палате представителей: «Различий между виргинцами, пенсильванцами, ньюйоркцами и жителями Новой Англии больше нет. Я не виргинец, я американец». Если американцы намерены отвоевать свободу, национальная идентичность должна стоять выше прочих. «Мы все должны быть заодно, – говорил Франклин, – иначе нас наверняка повесят поодиночке».

Тем не менее, сейчас модно уверять, что величие Америки опирается именно на многообразие. Логика такова: чем разнообразнее Америка, тем она крепче и сильнее, и Америка не осознает своего истинного предназначения, пока не превратится – вспоминая название книги Бена Уоттенберга 1991 года, – в «Первую универсальную нацию», обнимающую все расы, племена, вероисповедания, культуры и цвета кожи планеты Земля.

«Деевропеизация Америки – радостная новость, почти трансцендентная по значению», – восторгался Уоттенберг{700}. Нельзя не задуматься: какой человек способен ожидать с «трансцендентной» радостью того дня, когда люди, среди которых он вырос, сделаются меньшинством в стране, где правит большинство? Такие воззрения обычно свойственны разве что левым.

«Полномасштабный современный этномазохизм, – пишет Джон Дербишир, колумнист «Нэшнл ревью», – есть, подобно многим другим психологическим патологиям, продукт англо-американской прогрессивности. В своей законченной форме он проявляется в сочинениях Сьюзан Зонтаг (р. 1933) и Энн Данэм (р. 1942)»{701}.

«Мы читаем об Энн в автобиографии ее сына… Она отказывалась сопровождать мужа-индонезийца на вечеринки с участием американских бизнесменов. Это ее соотечественники, напоминал Энн муж; на что, как рассказывает сын, «голос моей матери взлетал почти до крика. Это не мой народ!»{702}

Если кто забыл, сына Энн Данэм зовут Барак Обама.

Американцев, которые настаивают на ужесточении иммиграционного контроля, обвиняют во многих социальных грехах, от расизма и ксенофобии до нативизма. Однако никто из нас не требует изгнать из страны соотечественников иного цвета кожи или вероисповедания. Мы лишь хотим сохранить страну, в которой выросли. Разве не везде люди поступают так – и не подвергаются поношениям? Что движет теми, кто продолжает утверждать, что двери Америки следует держать нараспашку, пока европейское большинство не исчезнет?

Чем их обидела прежняя Америка? На что они так злы?

В 1976 году кандидат в президенты Джимми Картер защищал этнические анклавы, сформированные по принципу свободного объединения, и обещал не допустить принудительной «перекройки» со стороны федеральной власти:

«Я не собираюсь использовать полномочия федерального правительства, чтобы воспрепятствовать естественному стремлению людей жить в этнически однородных районах… Думаю, поддерживать однородность среды – правильно, если она сложилась таким образом»{703}.

Чтобы определить эту однородность, Картер прибегнул к выражению «этническая чистота»: «Я не имею ничего против общины, состоящей из поляков, чехословаков, франко-канадцев или чернокожих, которые пытаются сохранить этническую чистоту своего района. Это естественное человеческое стремление»{704}.

Что Картер хотел сказать? Что американцы, выступающие против массовой иммиграции, как бы говорят о своей стране: «Это естественное стремление людей». Нас же интересует мотивация тех, кто убежден, что этнический характер былой Америки подлежит безоговорочной ликвидации.

Когда весной 1992 года в Лос-Анджелесе вспыхнули бунты, когда на корейцев и белых обрушилась волна насилия, невиданного со времен нью-йоркского восстания 1863 года[180], вице-президент Дэн Куэйл находился в Японии. Когда его спросили, не страдают ли Соединенные Штаты от чрезмерного разнообразия, Куэйл ответил: «Мы же с вами отличаемся, верно? В нашем разнообразии наша сила»{705}.

Надо полагать, японцев этот ответ не убедил. Япония настолько боится разнообразия, которое восхвалял Дэн Куэйл, что японцы отказываются открыть страну для иммиграции, даже при том, что их уровень рождаемости правильнее называть уровнем смертности. Страдает ли Япония от недостатка разнообразия? Превращенная в руины в 1945 году, страна размером с Монтану, но с меньшим объемом ресурсов, по-прежнему обладает экономикой, равной трети экономики США и в некоторых отношениях опережает нас – как в производстве, так и в технологиях.

Многообразие как идеология

Все мы ценим разнообразие ресторанов и кухни – французской, например, китайской, японской, итальянской, мексиканской, сербской, тайской, греческой… Это обогащает нашу жизнь. Разнообразие взглядов в политике обеспечивает интересные дискуссии и лучшие решения. Так реализуются на практике свобода слова и свобода печати. Академическая свобода сохраняется в колледжах и университетах по той же причине. Мы учимся, узнавая новое и внимая тем, с кем, возможно, не согласны.

В обществе также существует полезное разнообразие функций. При строительстве домов нужны архитекторы, плотники, электрики, сантехники, каменщики, кровельщики и прорабы. В симфоническом оркестре налицо разнообразие талантов и инструментов: струнные, духовые, медные, ударные, скрипки, виолончели, кларнеты, трубы, валторны, тромбоны, тубы, арфы – все «синхронизируются» под руководством дирижера. В команде НФЛ квотербекам требуются иные таланты, нежели раннинбекам. Тайт-энды крупнее и сильнее, но медленнее, чем уайд-ресиверы. Лайнбекеры и сейфти выполняют схожие, но все-таки различающиеся функции. Плейскикеры и пантеры – штучные специалисты[181]. Но разнообразие, которому посвящена эта глава, представляет собой идеологическую концепцию. По словам Питера Вуда, исполнительного директора Национальной ассоциации ученых и автора книги «Многообразие: изобретение концепции», разнообразие (это слово он неизменно выделяет курсивом) обозначает «современный набор идей… отличный от прежних значений»{706}.

«Разнообразие побуждает нас видеть в Америке не единое целое, но сочетание групп – расовых, этнических и гендерных, как минимум, – причем некоторые из них исторически пользовались привилегиями, недоступными другим.

Разнообразие… есть, прежде всего, политическая доктрина, утверждающая, что некоторые социальные группы заслуживают компенсации вследствие предосудительного обращения с этими группами в прошлом и вследствие проблем, которые они продолжают испытывать сегодня»{707}.

Идеология многообразия учит, что поскольку женщины и люди иного цвета кожи, чем белый, подвергались дискриминации в прошлом, то справедливость требует, чтобы они имели преференции при приеме на работу, в продвижении по службе, при поступлении в учебные заведения и при подписании контрактов – пока не будет достигнуто истинное равенство полов и рас.

Помимо очевидной справедливости, говорят нам, многообразие морально и социально благотворно, оно ведет Америку к лучшему, чем у любой другой нации, будущему. Радостное возбуждение, характерное для адептов многообразия, сродни восторгу журналиста Линкольна Стеффенса, который воскликнул по возвращении из ленинской России: «Я побывал в будущем, и это работает!» Вуд пишет:

«Идеал разнообразия состоит в том, что, когда индивидов разного происхождения сводят вместе, происходит трансформация взглядов – в первую очередь, взглядов представителей прежней эксклюзивной группы, которые открывают для себя богатство культурного багажа новичков»{708}.

Вуд говорит, что, в соответствии с этой идеологией, по мере того как многообразие утверждается в Америке, белым мужчинам, чьи отцы управляли страной, не допуская к процессу женщин, афроамериканцев и коренных американцев, придется принять и научиться ценить то, чего ведать не ведали их отцы – красоту и милосердие разнообразия. Америка шагает в прекрасный новый мир, который заставит остальное человечество ей завидовать, и прочие народы будут Америке подражать. Так Вуд описывает «идеал разнообразия»:

«Разнообразие пестует толерантность и уважение, а поскольку оно увеличивает объем полезных навыков, его распространение повышает эффективность групповой работы и неминуемо внесет свой вклад в экономическое процветание. В более масштабных картинах, предстающих воображению сторонников разнообразия, оно повсюду утверждает добрую волю и обеспечивает социальный прогресс. Афроамериканский менеджер, белый секретарь-гей и консультант-«латино» учатся друг у друга, усваивают разнообразный культурный опыт и становятся более эффективными работниками, лучшими гражданами и лучшими людьми»{709}.

В работе «Мы обречены: восстанавливая консервативный пессимизм» Дербишир опирается на контекст, задаваемый Вудом, и формулирует собственную «теорему многообразия»:

«Различные группы населения, различные расы, обычаи, религии и предпочтения могут смешиваться в любых количествах и пропорциях ради гармоничного результата. Причем результат будет не только гармоничным, но и выгодным для всех людей, смешанных таким образом. Они станут лучше и счастливее, чем если бы их предоставили своей участи, своей унылой стагнации и мрачной гомогенности.

Следствие данной теоремы разнообразия гласит, что если необходимо провести эксперимент с какой-либо нацией… эта нация в итоге станет сильнее и лучше благодаря многообразию, при условии, что процесс будут контролировать и управлять им надлежащим образом обученные и подготовленные менеджеры по разнообразию. Нация станет более мирной, более процветающей, более образованной, более развитой, надежнее защитит себя от врагов. Разнообразие – наша сила!»{710}

Разнообразие, как его характеризуют Вудс и Дербишир, выглядит утопией, ибо рисует народ, которого никогда раньше не существовало. Тем не менее, это утопическое видение вызывает восторг у американской элиты. «Многообразие Америки – вот наша сила», – заявлял Билл Клинтон{711}. «В многообразии заключается сильная сторона Америки», – вторил ему Джордж У. Буш{712}. Наберите в поисковике «Гугл» фразу «Многообразие наша сила», и вы получите около двадцати тысяч ссылок.

Если верить бывшему командующему силами НАТО Уэсли Кларку, одному из кандидатов в президенты на выборах 2004 года, «демократы всегда верили, что в нашем разнообразии состоит наша сила, будь то наши школы, рабочие места, правительство или наши суды»{713}. Это не совсем верно, о чем генерал, который вырос в Арканзасе, хорошо знает. Именно его Демократическая партия целое столетие после отмены рабства поддерживала политику сегрегации, а губернатор-демократ Орвал Фобус в 1957 году изрек, что не потерпит присутствия хотя бы одного чернокожего ученика в средней школе города Литл-Рок. Вуд пишет:

«Некогда американцы воспринимали многообразие мира с благоговением, гневом, отвращением, предубеждением, эротическим возбуждением, жалостью, восторгом – и любопытством. Затем мы объявили себя поборниками толерантности и многообразия, стали бояться неудобных фактов и потеряли интерес»{714}.

Действительно, прежняя концепция Америки как плавильного тигля наций предусматривала превращение иммигрантов – ирландцев, итальянцев, немцев, евреев, поляков, греков, чехов, словаков – в американцев. Плавильный тигель отрицал многообразие, стимулировал американизацию иммигрантов, поэтому наши мультикультуралисты отказались от него как от инструмента культурного геноцида.

Опасения отцовоснователей

«Наша сила в разнообразии» – таков теперь символ веры нашего правящего класса. Отрицать этот слоган как смехотворный, не имеющий основания в истории страны и оскорбляющий здравый смысл, значит выставлять себя реакционером или расистом.

Когда многообразие и мультикультурализм сделались национальным достоянием? Уж, конечно, не в колониальные времена.

Первым совместным решением поселенцев Джеймстауна было решение о строительстве форта для защиты от индейцев, которых считали причастными к истреблению колонии Роанок[182]. Индейский набег 1622 года, унесший жизни трети колонистов Джеймстауна, как будто подтвердил убежденность поселенцев в том, что «краснокожие» являются смертельными врагами, которых следует изгнать с территории, обустраиваемой во имя Англии.

Колонисты инстинктивно придерживались воззрений, позволяющих причислить их к приверженцам теории «белого превосходства» (WASP[183]). Не испытывая ни малейших душевных терзаний, они прогнали индейцев за горы и создали общество белых христиан, мужчин и женщин, которым служили африканские рабы. На католиков смотрели с подозрением. Священников сажали обратно в лодки, которые доставляли тех на берег. Виргиния получила свое название в честь «королевы-девственницы» Елизаветы, твердо намеренной завершить дело своего отца, Генриха VIII, который стремился покончить с религиозным многообразием в Англии и искоренить католицизм.

Америку заселяли прежде всего колонисты с Британских островов. Почти два столетия спустя после Джеймстауна и Плимут-Рока, когда Вашингтон принимал присягу в качестве президента, население тринадцати штатов на 99 процентов составляли протестанты. В 1790 году было решено предоставлять американское гражданство «свободным белым людям достойного морального облика». Другим оно было заказано.

К англичанам, шотландцам, ирландцам, валлийцам и голландцам, впрочем, добавились немцы, чье присутствие в Пенсильвании тревожило светоча Просвещения, Бенджамина Франклина.

«Те, кто прибывает сюда, олицетворяют собой, как правило, наиболее невежественную и скудоумную чернь собственной нации… а поскольку лишь немногие англичане понимают немецкий язык, то не в состоянии обращаться к ним через прессу или с церковной кафедры, и потому почти невозможно избавиться от предрассудков, коими эти люди пробавляются… Непривычные к свободе, они не знают, как оною воспользоваться…

Почему должна Пенсильвания, основанная англичанами, стать колонией чужестранцев, каковые в ближайшее время сделаются столь многочисленными, что смогут онемечить нас, вместо того чтобы мы их обангличанили, и никогда не воспримут наш язык и обычаи, как не смогут принять нашу культуру»{715}.

С окончанием французской и индейской войн немецкая иммиграция сократилась, ослабив озабоченность доктора Франклина. Тем не менее, генерал Вашингтон продолжал испытывать страх. Оказавшись в суровых условиях Вэлли-Фордж[184], он не собирался доверять иммигрантам: «Пусть одни американцы несут сегодня караул».

Во втором выпуске «Федералиста» Джон Джей рассуждал о нации общей крови, веры, языка, истории, обычаев, культуры и принципов:

«Провидению угодно было ниспослать эту единую страну единому народу, который происходит от одних предков, говорит на одном языке, исповедует одну религию, привержен одним и тем же принципам правления, следует одинаковым обычаям и традициям, народу, который в результате совместных усилий, борясь плечом к плечу в долгой и кровавой войне, завоевал свободу и независимость»{716}.

Джей описывает нацию Вашингтона, Адамса, Гамильтона и Джефферсона и говорит, что наше единообразие делает возможным преодоление трудностей и достижение успеха в качестве великой нации. Далее он высказывает следующее предупреждение:

«Эта страна и этот народ, похоже, были созданы друг для друга. По-видимому, план Провидения в том и состоял, чтобы наследие столь богатое и достойное братской семьи народов, соединенных крепчайшими узами, никогда не дробилось на враждебные, соперничающие между собой государства»{717}.

Здесь Джей выражает опасение, что страна, столь подходящая для «братской семьи народов, соединенных крепчайшими узами», может превратиться в страну, раздробленную на «враждебные, соперничающие между собой» группировки.

Сегодня мы принимаем то, чего так боялись наши предки.

Поборники многообразия указывают на ирландскую иммиграцию 1840-х годов и на волну иммиграции из Южной и Восточной Европы с 1890 по 1920 год. Америка, утверждают они, вопреки опасениям нативистов, успешно объединила эти разные народы в одну нацию. Но это утверждение лукаво опускает несколько важнейших фактов.

Все эти иммигранты были европейцами. Все были белыми. Почти все были христианами. После каждой волны иммиграции наступал длительный период, когда поток иммигрантов практически прерывался, и это давало Америке время ассимилировать новоприбывших. А прежде чем те полностью ассимилировались, их дети и внуки оказывались в среде глубоко патриотических государственных и приходских школ, где погружались в язык, литературу, историю и традиции нашего уникального народа. Сегодня, однако, эти школы преобразованы в «медресе современности», где запрещено воскрешать веру наших отцов и где американская история часто преподается как история преступлений против цветных народов.

До 1965 года иммиграционное законодательство США преследовало единственную цель – сохранить европейский характер страны. В ходе дебатов по закону об иммиграции 1965 года Эдвард Кеннеди, председатель подкомитета, проводившего слушания, страстно заверял, что новый закон не противоречит традиции и не изменит этнический характер нации:

«Наши города вовсе не затопят миллионы иммигрантов. В соответствии с предлагаемым законопроектом нынешний уровень иммиграции остается фактически тем же самым… Во-вторых, этнический состав этой нации не пострадает… Вопреки некоторым обвинениям, [этот законопроект] не наводнит Америку иммигрантами из прочих стран и регионов, из наиболее населенных и бедных стран Африки и Азии»{718}.

Только злопыхатели способны повторять подобную ложь, утверждал Кеннеди: «Обвинения, о которых я упомянул, чрезвычайно эмоциональны, иррациональны и практически ничем не обоснованы. Они никак не соответствуют обязательствам ответственного гражданства. Они провоцируют ненависть к нашему наследию»{719}.

Кеннеди убеждал нацию, которая, по данным опроса Харриса 1965 года, была против (в соотношении два к одному) какого бы то ни было прироста иммиграции вообще.

Случившееся после 1965 года сокращение и трансформация европейского большинства произошло против воли большинства американцев. Многие десятилетия американцы говорили социологам, что желают ограничить иммиграцию и отправить нелегалов обратно домой. Но желания американцев, похоже, перестали иметь значение.

«Будущее, богатое обещаниями»

Хуа Сюй, автор статьи «Конец белой Америки?», с нетерпением ожидает того дня, когда белые американцы станут меньшинством. «Для некоторых исчезновение этого центрального ядра предвещает будущее, богатое обещаниями», – пишет он и цитирует «ныне знаменитую речь перед студентами Портлендского университета» президента Билла Клинтона, в которой тот заявил: «Минет чуть более 50 лет, и в Соединенных Штатах не останется расового большинства». Профессор Сюй продолжает:

«Не все отреагировали восторженно. Слова Клинтона привлекли внимание очередного бдительного Бьюкенена[185] – Пата Бьюкенена, консервативного теоретика. Возвращаясь к речи президента в своей книге 2001 года «Смерть Запада», Бьюкенен писал: «Мистер Клинтон заверяет нас, что для Америки будет лучше, когда все мы станем меньшинствами и когда установится истинное «разнообразие». Что ж, студенты [Портлендского университета] увидят это собственными глазами, ибо их золотые годы пройдут в Америке «третьего мира».

Сегодня наступление того, что Бьюкенен язвительно поименовал Америкой «третьего мира», выглядит неизбежным»{720}.

То, что видится Клинтону и Сюю неизбежным, случится, только если американский народ это допустит. Также нельзя не задаться вопросом, почему возвышение и итоговое «воцарение» в Америке цветного населения означает «лучшую долю»? Чем многонациональная, мультирасовая страна лучше той страны, в которой мы выросли? Всюду, куда ни посмотри, расово и этнически многообразные нации очевидно распадаются.

Историки с изумлением будут изучать поведение американцев двадцатого и двадцать первого столетий, искренне убежденных, что великую республику, которую они унаследовали, можно «обогатить» привлечением десятков миллионов иммигрантов из несостоявшихся государств «третьего мира».

Где многообразие не становилось причиной распада?

Разнообразие языков – это сила? Спросите канадцев и бельгийцев, чьи страны постоянно балансируют на грани коллапса вследствие языковых различий.

«Язык – самая очевидная проблема, порожденная многообразием», – пишет старший научный сотрудник института Брукингса Питер Скерри в статье «За пределами сушиологии: как действует многообразие». Скерри прибегает к слову «сушиология», чтобы описать синдром, характерный для тех, кто воспринимает «колоссальное разнообразие и качество этнической кухни, ныне доступное в Соединенных Штатах, как доказательство наичестейшей пользы нашего расового и этнического многообразия»{721}.

В Книге Бытия рассказывается, что обуянные гордыней народы Земли решили возвести огромную башню, достигающую небес, и бросить вызов Яхве.

«И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.

И рассеял их Господь оттуда по всей земле…

Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле»[186].

Разве Бог Пятикнижия укреплял дух людей, которых сотворил, когда Он уничтожил единство их языка и рассеял народы по «всей земле»? Слушая бесконечное повторение бессмысленной мантры «Наша сила в разнообразии», когда племенное, этническое и религиозное многообразие заставляет распадаться нации, поневоле вспоминаешь Оруэлла: только интеллектуал способен сказать такое – обычный человек не может быть настолько глуп.

Бегство от многообразия

В самом ли деле нынешние американцы настолько дорожат многообразием? Если да, то почему же, при праве на свободу собраний, столько граждан США предпочитают уединение и самосегрегацию?

В своей статье «Равенство» профессор Гарвардского университета Орландо Паттерсон пишет, что, пусть они «почти полностью интегрированы в публичное пространство американской жизни, чернокожие американцы остаются, что поражает, вне большинства сфер частной жизни страны. Сегодня сегрегация очевиднее, чем когда-либо ранее, ибо налицо крайне редкие примеры тесной дружбы с нечерными; эта группа также является наиболее эндогамной в стране… Эта отчужденность… усугублялась по мере социальной интеграции чернокожих»{722}.

Представляя в министерстве юстиции месячник истории чернокожих, генеральный прокурор Эрик Холдер в своей речи о «нации трусов» сетовал на самосегрегацию, по-прежнему актуальную спустя полвека после победы движения за гражданские права:

«За пределами рабочих мест ситуация еще более печальная, и между нами практически отсутствует значимое взаимодействие. По субботам и воскресеньям Америка в 2009 году немногим, в некоторых отношениях, существенно отличалась от страны, которой она была около пятидесяти лет назад. Это действительно грустно. Учитывая все, через что мы как нация прошли в годы кампании за гражданские права, мне тяжело признавать, что результатом этих усилий стала Америка более процветающая, более позитивно настроенная в расовом отношении – и все же сохраняющая добровольную социальную самосегрегацию»{723}.

Холдер явно подразумевал речь Обамы 2008 года, когда тот упомянул «старую прописную истину, что час наибольшей сегрегации в Америке наступает воскресным утром».

Несколько месяцев спустя Паттерсон в статье для «Нью-Йорк таймс» поддержал Холдера:

«В частной жизни чернокожие изолированы от белых почти так же, как во времена законов Джима Кроу… Важнейший вопрос, стоящий перед нацией сегодня, таков: почему белые граждане, публично признающие своих чернокожих соотечественников спортивными героями, популярными актерами, королями поп-музыки, королевами ток-шоу, сенаторами, губернаторами, а теперь и президентами, по-прежнему избегают их домашней, школьной, частной жизни?»{724}

Паттерсон задается и еще одним вопросом: «С учетом их настойчивого стремления сохранить расовую идентичность, насколько черные американцы сами виноваты в своей социальной изоляции?»{725}

Из слов Холдера и Паттерсона следует, что, будучи предоставленными самим себе, чернокожие и белые предпочитают жить раздельно. Доказательств тому множество. В 2010 году газета «Нью-Йорк таймс» сообщила о провале идеи привести афроамериканцев с детьми в наши национальные парки:

«Среди посетителей 393 национальных парков – их в 2009 году насчитывалось 285 500 000 человек – подавляющее большинство составили неиспаноязычные белые, а чернокожие бывали в парках реже всего. Эта картина не меняется с 1960-х годов, когда на ситуацию впервые обратили внимание. Парковая служба утверждает, что на кону само выживание парков… ни одна социальная группа не избегает национальных парков успешнее, чем афроамериканцы»{726}.

Если цветные американцы не интересуются историческим и природным наследием наших национальных парков, сокращающееся белое большинство не в состоянии в одиночку обеспечить их выживание.

Поскольку суды больше не следят за этим, «интеграционные автобусы» выходят из моды и сегрегация возвращается в государственные школы. Родители, которые не могут обеспечить своим детям частные школы, покидают районы, куда начинают переселяться выходцы из Латинской Америки и афроамериканцы.

«Сейчас мы практически достигли точки почти абсолютной сегрегации в наихудшем среди сегрегированных городов, из тех одного или двух процентов, которыми печально славился Старый Юг, – говорит Гэри Орфилд из проекта «Гражданские права». – Крупнейшие мегаполисы являются эпицентрами сегрегации. Ситуация ухудшается как для афроамериканцев, так и для выходцев из Латинской Америки, и никто ничего не предпринимает». В школьном округе Шарлотт-Мекленбург в Северной Каролине, «знаковом» месте интеграции эпохи Никсона[187], «около половины начальных школ посещают 10 или менее процентов белых учеников и 10 или менее процентов афроамериканцев». Две трети детей испаноязычных американцев и чернокожих в крупных городах посещают школы, где менее 10 процентов белых учеников{727}.

Почему? Во-первых, доля белых учеников сокращается в рамках государственного школьного образования. Во-вторых, белые родители стремятся подыскать своим детям условия, аналогичные тем, в которых росли они сами.

«Сегрегация означает, что учеников сознательно приписывают к той или иной школе, исходя из цвета кожи, – замечает Роджер Клегг из Центра равных возможностей. – Если же расовый состав просто отражает ситуацию с населением конкретного района, это не сегрегация»{728}.

Утраченное чувство нации

В книге «Большая сортировка: почему кластеризация единомышленников Америки разрывает нас на части» журналист Билл Бишоп и социолог Роберт Кушинг указывают, что самосегрегация американцев фиксируется не только по доходам и расе, но и по социальным ценностям и политическим убеждениям. Один из наиболее поразительных выводов гласит, что 27 процентов всех округов в Соединенных Штатах в 1976 году были «обвальными»[188]. Эти округа обеспечили 20 и более голосов для Картера и Форда. К 2004 году, однако, 48 процентов всех округов отдавали 20 и более голосов за Керри и Буша{729}.

«Люди предпочитают жить рядом с такими же людьми, как они сами», – пишет колумнист «Вашингтон пост» Роберт Сэмюелсон:

«Несмотря на широкую пропаганду «разнообразия», доминирует сходство. Большинство людей предпочитает дружить с теми, кто имеет схожее происхождение, интересы и ценности. Их объединяет общий опыт, облегчающий поддержание беседы или комфортное молчание. Пусть имеются исключения, данное стремление выглядит почти универсальным. Такова человеческая природа»{730}.

Наблюдения Сэмюелсона схожи с теми, которые сделал куда более известный американец, узнавший кое-что о своих ближних в ходе паломничества в Мекку.

«Я держал в уме, что, когда вернусь домой, я поделюсь с американцами этим наблюдением: там, где существует подлинное братство всех цветов кожи, где никто не чувствует себя отчужденным, где не было никакого комплекса «превосходства», нет комплекса «неполноценности» – там люди, добровольно и органично, ощущают влечение друг к другу на основе чего-то общего»{731}.

Мистер Сэмюелсон, познакомьтесь с Малькольмом Иксом[189].

Рецензируя «Большую сортировку» в «Нью-Йорк таймс», Скотт Стоссел пишет:

«Трехсетевая эра[190] массмедиа, которая помогла создать национальный источник общих смыслов и ценностей, давно миновала, ее сменил новый медиаландшафт, калейдоскоп из тысяч каналов… Консерваторы смотрят «Фокс»; либералы смотрят Эм-эс-эн-би-си. Блоги и RSS-каналы в настоящее время позволяют легко создать и обжить собственную культурную вселенную, адаптированную под личные социальные ценности, музыкальные вкусы, личный взгляд на каждую политическую проблему. Мы даже в боулинг ходим в одиночку – или, в лучшем случае, с людьми, которые напоминают нас самих и соглашаются с нами»{732}.

Снова Бишоп и Кушинг:

«Мы построили страну, где каждый волен выбрать соседей (равно как церковь и ток-шоу), наиболее совместимых с его убеждениями и верованиями. Мы живем с последствиями этой сегрегации по образу жизни, в «гетто» единомышленников, столь идеологически замкнутых, что мы не понимаем и едва в состоянии вообразить людей, которые живут всего в нескольких милях от нас»{733}.

Отступление в анклавы расы и идентичности зашло далеко. Штаты сегодня не могут отделяться, как это было в 1861 году, но люди могут – например, перебраться туда, где они надеются обрести чувство общности, напоминающее о безвозвратно ушедшей Америке.

В «Белой утопии» Рич Бенджамин описывает «убежища» белых американцев:

«Белое общество белее нации в целом, ее регионов и ее штатов. Оно продемонстрировало прирост населения не менее 6 процентов с 2000 года. Основную долю этого роста (зачастую до 90 процентов) обеспечивают белые мигранты. Белая утопия je ne sais quoi[191] – обладает неотразимой социальной харизмой, весьма привлекательным обликом»{734}.

Среди новых «убежищ» для белых – Сент-Джордж, штат Юта; Кер д’Ален, штат Айдахо; Бенд, штат Орегон; Прескотт, штат Аризона; Грили, штат Колорадо. Мигранты в «белую утопию» сознательно отделились от новой Америки ради страны, в которой они выросли.

Американцы, пишет Бишоп, «случайно утратили чувство нации благодаря масштабным экономическим и культурным преобразованиям после середины 1960-х годов. Инстинктивно они ищут современные варианты «островных сообществ» девятнадцатого столетия в местах проживания и образе жизни»{735}.

Вывод Бишопа стоит повторить. С середины прошлого века мы, американцы, утратили наше чувство нации, ощущение того, что мы одна нация и один народ. Из единого мы стали многим.

Нельзя сказать, что в этом отношении американцы не соответствуют остальному миру. По данным опроса 45 000 человек, проведенного Центром Пью в 2007 году в 47 странах, «люди из богатых и бедных стран равно встревожены потерей традиционной культуры. В 46 из 47 стран большинство считает, что их традиционный образ жизни под угрозой… 73 процента американцев недовольны происходящим». Трое из каждых четырех респондентов в США высказались за введение новых ограничений на иммиграцию{736}.

Верят ли американцы, что наша сила в разнообразии? Нравится ли им «прекрасная мозаика», в которую превращается Америка? В декабре 2009 года журнал «Нэшнл джорнэл» привел данные опроса «Ю-Эс-Эй нетуорк», из которых следовало, что «всего 25 процентов… полагают многообразие нынешней Америки неоспоримым преимуществом для страны, [в то время как] 55 процентов считают, что напряженность между американцами различной этнической принадлежности увеличилась за последние десять лет». Более половины нации утверждает, что Америка остается разделенной по этническому признаку, и лишь один из двадцати уверен, что расовые отношения больше не являются проблемой{737}!

Среди тех факторов, которые не принято называть в разговорах о расовой разобщенности, безусловно, выделяется преступность. Анализ ФБР «виктимологии правонарушений» за 2007 год показывает, что чернокожие совершили 433 934 насильственных преступления против белых, в восемь раз больше тех 55 685, которые белые совершили в отношении чернокожих. Межрасовые изнасилования – почти исключительно насилие чернокожих: 14 000 нападений мужчин-афроамериканцев на белых женщин в 2007 году – и ни одного случая белого сексуального насилия в отношении черной женщины{738}. Разве такие преступления – межрасовое насилие и сексуальное домогательство – не являются преступлениями на почве ненависти?

Газеты крайне редко приводят подобную статистику. Но, принимая решения о том, где жить, куда ходить в магазины и где социализироваться, люди учитывают эту реальность. Возражая Эрику Холдеру и его словам о «нации трусов», Хизер Макдональд пишет, что, прежде чем обвинять расизм и расовую сегрегацию, «Холдеру и его прокурорам» следовало бы изучить статистику преступлений:

«Например, число убийств для черных мужчин в возрасте от 18 до 24 лет более чем в десять раз превосходит показатель белых… В Нью-Йорке… чернокожие устроили 83 процента всех вооруженных нападений в первые шесть месяцев 2008 года, если верить потерпевшим и свидетелям, хотя чернокожие составляют всего 24 процента населения города. Добавим сюда испаноязычных преступников, и мы получим показатель в 98 процентов. Это объясняет, почему люди пугаются, когда видят, что к ним направляется группа чернокожих подростков. Это не расизм, а реальность наших дней»{739}.

Если статистика Maкдональд точна, 49 из каждых 50 грабежей и убийств в Нью-Йорке совершают представители меньшинств. Это может объяснить, почему чернокожих неохотно сажают в такси. Каждый городской таксист прикидывает, каковы его шансы выжить, если он подберет цветного клиента в ночное время. Сорок девять к одному, что на него нападут или он никогда не вернется домой, если клиент – цветной.

В статье «Считать ли расовое профилирование расизмом?» колумнист «Вашингтон таймс» Уолтер Уильямс, сам чернокожий, объясняет существующую практику и защищает профайлеров:

«Если расовое профилирование – расизм, тогда вашингтонские таксисты, в основном чернокожие и «латино», все им заражены. Главный диспетчер округа Сандра Сигарс, афроамериканка, подготовила правила безопасности, обязывающие 6800 таксистов Вашингтона отказывать в посадке пассажирам «опасного вида». Под этим «опасным видом» подразумеваются прежде всего молодые чернокожие мужчины… рубашки которых торчат из-под свитеров и курток, которые носят мешковатые штаны и теннисные туфли без шнурков»{740}.

Сигарс также рекомендовала таксистам держаться подальше от черных кварталов с дурной репутацией.

Когда в Нью-Йорке застрелили таксиста, причем грабитель – полиция опознала в нем «латино» – был одет в куртку с капюшоном, то Фернандо Матео, президент федерации таксистов штата Нью-Йорк, посоветовал своим водителям ради собственной безопасности «присматриваться» к чернокожим и выходцам из Латинской Америки. По словам Матео, «чистейшая правда, что 99 процентов тех, кто грабит, ворует и убивает водителей – это черные и «латино»»{741}.

Сам Матео – чернокожий латиноамериканского происхождения.

Когда против службы доставки пиццерии «Папа Джон» в Сент-Луисе было выдвинуто обвинение в расовой дискриминации, пишет Уильямс, выяснилось, что три четверти водителей этой службы – чернокожие. Но они отказывались доставлять заказы в районы, где жили сами, опасаясь ограбления или худшей участи.

Кажется, даже Джесси Джексон понимает, что расовое профилирование не обязательно является проявлением расизма. Преподобный говорит: «Ничто не терзает меня сильнее на данном этапе моей жизни, чем страх, который я испытываю, когда на улице слышу чьи-то шаги; оглянувшись и увидев белого человека, я, к стыду своему, чувствую облегчение»{742}. Джексон участвовал в митинге «Перестроим Америку!» в Детройте на День труда в 2010 году, и автомобиль «Кадиллак эскалейд», на котором его возили по городу, угнали и разобрали на запчасти. Служебную машину мэра Детройта Дейва Бинга, «Юкон денали», тоже угнали – и позже нашли стоящим на кирпичах, без колес и колесных дисков{743}.

Самосегрегация

В редакционных статьях газета «Нью-Йорк таймс» может сожалеть о «возвращении сегрегации»{744}, однако происходящее отражает представления свободных людей о том, где они хотели бы жить и с кем хотели бы общаться. Если наше общество намерено оставаться свободным, ни Большой Брат, ни социальные инженеры не должны мешать этой свободе.

В 2009 году, под броским заголовком «Черный женский клуб против дней Старого Юга», газета «Монтгомери эдвертайзер» опубликовала историю, подтверждающую тезис Орландо Паттерсона о стремлении чернокожих к «собственной социальной изоляции»{745}.

«Тускалуза. Члены женского клуба афроамериканок при Алабамском университете собирались на свой праздник, когда улицу перед зданием вдруг заполнили белые, причем некоторые носили форму конфедератов и размахивали флагами мятежников.

Оказалось, это ежегодный парад «Ордена Каппа Альфа» в честь довоенного Юга. Событие побудило дам из клуба обратиться к университетским чиновникам с просьбой прекратить парад, поскольку он оскорбляет чувства чернокожих»{746}.

Удивляют вовсе не белые студенты, носящие форму Конфедерации и марширующие под ее боевыми знаменами. Реконструкции сражений гражданской войны и собрания «Сыновей ветеранов Конфедерации»[192] широко распространены в южных штатах. Кроме того, студенческий «Орден Каппа Альфа» был основан в 1865 году в Вашингтоне, когда Роберт Э. Ли был президентом колледжа.

Примечательно упоминание о «женском клубе афроамериканок». Спустя полвека после того как губернатор Джордж Уоллес встал в школьных дверях, закрывая своим телом «дорогу к интеграции», многие талантливейшие чернокожие женщины Алабамского университета добровольно самоизолируются. Женский клуб «Альфа Каппа Альфа», уязвленный маршем реконструкторов, отмечал столетие со дня своего основания (в Университете Хауарда в 1908 году) и пригласил на торжество Мишель Обаму. Клуб «Альфа Каппа Альфа» – один из «божественной девятки» чернокожих женских клубов и братств, основанных в позапрошлом веке. Само существование этого клуба, через пятьдесят семь лет после решения по делу Брауна[193], свидетельствует о справедливости утверждения Холдера: американцы по-прежнему привержены «объединенным» школам и спортивным командам, но когда дело касается личного общения, они предпочитают самоизоляцию. Наша политическая элита проповедует «евангелие» многообразия, но люди не практикуют эту веру в своей частной жизни.

Тем не менее, хотя самоизолированные клубы, братства и «сестринства» по-прежнему существуют, «Орден Каппа Альфа» после инцидента в Тускалузе запретил ношение униформы конфедератов в праздничную неделю Старого Юга{747}.

Многообразие – сила?

Правда ли, что американцы становятся сильнее благодаря тому, что десятки миллионов иммигрантов и их детей не говорят по-английски у себя дома, а наиболее популярные и перспективные радиостанции и ТВ-каналы в США вещают на испанском языке? Ущемляем ли мы собственные права, настаивая, чтобы новые граждане читали по-английски, а дети иммигрантов учились на английском языке в государственных школах?

Какая другая нация всерьез верит, что многообразие составляет ее величайшую силу? Британцы сегодня гораздо более разнообразны, чем это было в «дни надежды и славы», при Виктории и Черчилле. Неужели нынешняя Британия сильнее и лучше, если Лондон превратился в Лондонистан, муллы покрывают мусульман-террористов, а беспорядки на расовой почве случаются ежегодно? Если многообразие – воистину сила, почему шотландцы и валлийцы стремятся отделиться и обрести независимость по примеру ирландцев?

Является ли силой этническое разнообразие Балкан? Стала ли Германия сильнее вследствие многообразия, привнесенного турками? Сильнее ли Франция, приютившая от пяти до восьми миллионов отчужденных мусульман в пригородах Парижа?

Пытаются ли израильтяне построить многонациональное общество или хотят сохранить землю, где привечают только евреев? Одобряют ли они возвращение палестинцев, которые когда-то населяли эти территории? Оказалось ли благословением религиозное и этническое разнообразие Ливана, где живут бок о бок христиане и мусульмане, сунниты и шииты, арабы и друзы? Или это разнообразие предвещает распад Ливана?

Если многообразие – сила, почему настолько успешны «монохроматические» нации, наподобие Южной Кореи и Японии? Верит ли Пекин в лозунг «разнообразие – наша сила», переселяя миллионы китайцев в Тибет и Синьцзян, чтобы «задавить числом» тибетских буддистов и уйгурских мусульман?

Если разнообразие – сила, почему Мексика столь сурово обходится с гватемальцами, пересекающими мексиканскую границу? Глупцы ли мексиканцы, раз они не в состоянии оценить красоту и преимущества многообразия? Или глупцы – не они, а мы, приглашающие к себе весь мир?

Принесло ли пользу этническое разнообразие Африке – кикуйю, луо и масаям в Кении; машона и матабеле в Зимбабве; зулусам, коса и банту в Южной Африке; хуту и тутси в Руанде и Бурунди; йоруба и ибо в Нигерии? Или разнообразие оказалось главной причиной массовой резни, от которой пострадали миллионы? Разве не стали бы все эти народы счастливее, окажись их национальные границы проведенными по линии племенных рубежей?

«Подводя итог тщательному сорокалетнему изучению многообразия (в том числе расового и этнического) в организациях, – пишет Скерри, – психологи Кэтрин Уильямс и Чарльз О’Рейли заключают: эмпирические доказательства определенно указывают, что многообразие в большинстве случаев препятствует функционированию группы»{748}.

Возникает несколько вопросов.

Какие эмпирические данные подтверждают слова генерала Кейси, будто «сила нашей армии проистекает из нашего многообразия»? Вправду ли сегодняшняя «разнообразная» армия превосходит войско Северной Виргинии под командованием генерала Ли, которое четыре года противостояло могучей Потомакской армии[194]? Или ту армию США, которая высаживалась в Нормандии? Если да, то в чем? Где доказательства, что армия укрепилась, когда рядовой и офицерский составы превратились в «мозаику» белых, чернокожих, азиатов, «латино», мужчин, женщин, натуралов и геев?

Никто не скажет, что хирургическая бригада, хоккейная команда или дискуссионная группа лучше прочих, поскольку она составлена из людей всех рас и этнических групп. Мы будем оценивать каждый коллектив по его эффективности. А генерал Кейси, кажется, утверждает, что сила армии США возросла благодаря сокращению доли белых мужчин. Этому кто-нибудь верит?

В экспертном заключении, поддерживая право Мичиганского университета дискриминировать белых абитуриентов ради расового многообразия, «Дженерал моторс» и десяток других компаний из списка «Форчун 500» заявили: «Не может быть никаких сомнений в том, что расовое и этническое разнообразие среди высшего руководства в корпоративном мире имеет определяющее значение для экономических перспектив нашей страны».

С учетом трудностей «Дженерал моторс», возможно, несправедливо, как говорится, пинать больного льва. Но как эта компания могла стать лучше, если количество белых руководителей-мужчин, которые сделали «Дженерал моторс» величайшей компанией планеты, сократилось? А если «разнообразие среди высшего руководства в корпоративном мире имеет определяющее значение для экономических перспектив нашей страны», почему мы превратились в мирового лидера в производстве и в экономике в целом задолго до наступления «эпохи многообразия»?

Сегодня множество бюрократов – правительственных, корпоративных, академических, медиачиновников – пытается пропагандировать разнообразие везде и всюду: среди самих себя, на рабочих местах, в студенческой среде и в новостях; ежегодно поступают сотни тысяч жалоб на этническую, расовую и гендерную предвзятость. Стоимость рассмотрения этих жалоб составляет десятки миллиардов долларов. Восемь лет назад журнал «Форбс» оценил «обучение многообразию» в 10 миллиардов долларов{749}. Огромные суммы тратятся на корпоративных юристов и на компенсации якобы пострадавшим работникам. В декабре 2010 года конгресс проголосовал за выделение 75 000 чернокожим фермерам и бывшим фермерам в среднем по 50 000 долларов каждому в качестве компенсации ущерба, будто бы возникшего вследствие расовой дискриминации со стороны министерства сельского хозяйства два десятилетия назад{750}.

В мае 2011 года министерство сельского хозяйства добровольно предложило 1,3 миллиарда долларов мексиканоамериканцам и женщинам-фермерам в качестве компенсации за дискриминацию предыдущих тридцати лет, а также выразило готовность простить 160 миллионов долларов просроченных кредитов. Адвокаты мексикано-американцев не согласились. Сумма в 50 000 долларов каждому фермеру оказалась ниже той, которую получили афроамериканцы – некоторым из последних досталось по 250 000 долларов. Кроме того, от мексиканоамериканцев ожидали кредитных заявок на те займы, которые министерство собиралось простить; от чернокожих фермеров никто ничего подобного не требовал{751}.

Фредерик Пфэффл, заместитель помощника министра по гражданским правам, встретился с фермерами штата Флорида, чтобы ускорить процесс. Однако, как сообщало «Ассошиэйтед пресс», никто из фермеров штата «не выдвинул обвинений в дискриминации»{752}. Поиск жертв продолжился.

«Каждая крупная компания или учреждение должны иметь должность вице-президента по многообразию, а если таковой нет, как случается все чаще, то должность инспектора по многообразию, – пишет Джон Дербишир. – В университете штата Вашингтон инспектор распоряжается годовым бюджетом в размере 3 миллиона долларов и имеет штат из 25 постоянных сотрудников»{753}.

Вся эта бюрократия делает нас менее свободными. Но становимся ли мы сильнее и лучше? Нет, отвечает Томас А. Кохан, один из наших наиболее уважаемых специалистов в области человеческого капитала. После пятилетнего изучения влияния многообразия на бизнес он пришел к выводу, что «индустрия многообразия построена на песке. Бизнес-риторика в пользу многообразия попросту наивна и нелепа»{754}.

Обучение многообразию способно снизить корпоративную эффективность, пишет Ханс Бадер на сайте Openmarket.org, ибо зачастую оно «провоцирует конфликты на рабочем месте и судебные иски, поскольку побуждает сотрудников обсуждать расовые и сексуальные проблемы, и в ходе таких обсуждений нередко звучат язвительные фразы и комментарии, которые при желании легко истолковать как оскорбительные и расово или сексуально предвзятые»{755}. Всякий, кому доводилось участвовать в дебатах по «расово заряженным» вопросам – например, по ложному обвинению спортсменов в изнасиловании чернокожей женщины, – знает, насколько быстро накаляются страсти.

Даже президент Обама не вполне удовлетворяет адептов многообразия. Его пресс-служба, пусть и «интегрированная», не прошла «квалификацию» у репортера Си-эн-эн Роланда Мартина:

«Во вторник я получил по электронной почте письмо. Там перечисляются все сотрудники пресс-службы, с контактной информацией. Среди них почти нет афроамериканцев или выходцев из Латинской Америки. Конечно, заместитель пресс-секретаря – афроамериканец, а директор по эфирным СМИ – латиноамериканского происхождения. Но этого недостаточно… То, что у нас чернокожий президент, не означает, что о многообразии можно забыть»{756}.

На что, собственно, Роланд Мартин жалуется? Что бы там ни происходило в пресс-службе Барака Обамы, программа позитивных действий реализовывалась в федеральном правительстве даже при Джордже У. Буше.

Хотя их всего 10 процентов американской рабочей силы, афроамериканцы составляют 18 процентов всех федеральных работников, 25 процентов сотрудников министерства финансов и министерства по делам ветеранов, 31 процент сотрудников Госдепартамента, 37 процентов сотрудников министерства образования и 38 процентов сотрудников министерства жилищного строительства и городского развития. Они составляют 42 процента сотрудников КСРТ[195] и Корпорации пенсионных гарантий, 55 процентов сотрудников Управления правительственной печати и 82 процента сотрудников Агентства по обслуживанию суда и надзору за правонарушениями{757}.

Федеральное управление кадровой службы использует «квоты» по найму женщин, афроамериканцев и американцев латиноамериканского и азиатского происхождения, но не белых мужчин.

Когда администрация Обамы предложила закрыть «Фанни Мэй» и «Фредди Мак», ипотечные гиганты, чьи потери в 150 миллиардов долларов уже пришлось покрывать налогоплательщикам, газета «Вашингтон пост» в статье под названием «Ликвидация «Фанни» и «Фредди» угрожает карьере меньшинств» предупредила, что 44 процентов сотрудников «Фанни Мэй» и 50 процентов сотрудников «Фредди Мак» – цветные{758}.

Если многообразие столь благотворно, почему множество знаменитых его поборников готовы платить сумасшедшие деньги за проживание в общинах подальше от воспеваемого ими очарования? В письме к сенатору Мойнигану Джеймс К. Уилсон охарактеризовал десегрегацию как комплементарную и совместимую со свободой – свободой общаться с теми, кто тебе близок:

«Возведение стены, которые отделяет «нас» от «них», представляет собой необходимый коррелят морали, поскольку она определяет пределы, в которых реализуются симпатии, справедливость и долг. Главный раздел проходит по линии «семья / клан / деревня», но в конкретные исторические периоды становится важна этническая составляющая. Грандиозное достижение западной культуры, начиная с эпохи Просвещения, состоит в том, что многие из нас заглянули через стену и стали оказывать некоторое уважение людям извне; трагический провал западной культуры – отрицание самого факта существования стен или их значимости»{759}.

Короче говоря, надежный забор – хорошие соседи.

Суды и квоты

На протяжении десятилетий Верховный суд бомбардировали просьбами обеспечить многообразие и более широкое представительство женщин и меньшинств. Выдвижение президентом Обамой кандидатуры Сони Сотомайор преподносилось как большой шаг в этом направлении.

Никсон и Форд – последние президенты, отстаивавшие гегемонию WASP в суде. Никсон выдвинул шесть кандидатур, Форд – одну. Все семеро принадлежали к белым протестантам англо-саксонского происхождения: Уоррен Бергер, Клемент Хэйнсуорт, Гаррольд Карсуэлл, Гарри Блэкман, Льюис Пауэлл, Уильям Ренквист и Джон Пол Стивенс.

Однако еще до Никсона демократы увлеклись «новой» этнической политикой. Большинство старых этносов – немцы, ирландцы, итальянцы, поляки, словаки, греки – исчезли. С 1940 года ни один президент-демократ не выдвигал кандидатуры католика-ирландца. Ни один президент-демократ также не выдвигал в состав Верховного суда итальянских или польских католиков. Партия Дэйли, Риццо и Ростенковски[196] мертва. С тех пор как полвека назад Кеннеди назвал имя Байрона Р. Уайта, ни один президент-демократ не представлял кандидатуру белого христианина, мужчины или женщины, хотя белые христиане остаются подавляющим большинством населения страны.

Семь кандидатов были выдвинуты с 1962 года демократическими президентами: Артур Гольдберг, Эйб Фортас, Тергуд Маршалл, Рут Бэйдер Гинзбург, Стивен Брейер, Соня Сотомайор и Елена Каган – один афроамериканец, одна пуэрториканка и пять евреев. Таково представление Демократической партии о многообразии в суде. Принцип можно сформулировать иначе: никаких белых христиан.

При президенте Рейгане республиканцы тоже начали играть в многообразие, хотя их подход видится более сдержанным. Первой кандидатурой Рейгана стала Сандра Дэй О’Коннор, первая женщина в составе Верховного суда. Вторая кандидатура – Антонин Скалиа, первый американец итальянского происхождения. Третья – Роберт Борк, белый протестант. Когда кандидатуру Борка отклонил Сенат, Рейган выбрал Дугласа Гинзбурга, еврейского коллегу Борка из апелляционного суда в округе Колумбия. Когда Гинзбург отказался, вследствие того, что стал известен факт употребления им марихуаны в годы учебы в колледже, Рейган назвал имя ирландца-католика из своего родного штата Калифорния, Энтони Кеннеди.

Джордж Г. Буш предложил кандидатуры Дэвида Сутера, белого протестанта, и афроамериканца Кларенса Томаса. Заменяя Ренквиста и О’Коннор Джоном Робертсом и Сэмом Алито, Джордж У. Буш заменил двух белых протестантов двумя белыми католиками, один из которых стал вторым американцем итальянского происхождения среди членов Верховного суда. Таким образом, сегодня суд состоит из шести католиков и трех евреев; впервые в истории США в его составе нет ни одного протестанта, хотя протестанты составляют половину населения страны. Исторический характер этого изменения отмечает декан юридического факультета Университета Нотр-Дам Ричард Гарнетт:

«Когда в 1790 году впервые собрался Верховный суд, в США насчитывалось всего около 30 000 католиков и 2500 евреев. Первый католик вошел в состав суда почти 50 лет спустя – Роджер Тэни в 1836 году. Прошло еще больше 80 лет до назначения первого судьи-еврея, Луиса Брэндейса»{760}.

Слушания по кандидатуре Елены Каган, пишет гарвардский профессор права Ноа Фельдман в статье «Триумфальный закат WASP» в «Нью-Йорк таймс», начались с восторгов по поводу «наконец-то освободившегося» от белых протестантов Верховного суда. «Все так увлеклись празднованием, что никто не вспомнил о вероисповедании номинанта», – добавляет Фельдман, поздравляя протестантов с утратой власти{761}.

«В отличие от почти любой другой доминантной этнической, расовой или религиозной группы в мировой истории, белые протестанты уступили свою социально-экономическую власть добровольно, следуя правилам заслуг и вознаграждений – ценностей, в настоящее время широко поддерживаемых различными слоями населения Америки. Упадок протестантской элиты – на самом деле ее великий триумф»{762}.

Религия может не иметь значения для профессора Фельдмана, но это не значит, что ею пренебрегают остальные. Наиболее скудно представленная социальная группа в Верховном суде – евангельские христиане. Более многочисленные, чем католики и евреи вместе (а эти две группы занимают все девять мест), евангелисты не удостоились ни одного назначения в наши дни. Джордж У. Буш пытался исправить ситуацию, предложив кандидатуру Гарриет Майерс, но не преуспел.

Республиканцы требуют от судей строгости и решительности, а демократы настаивают на том, чтобы судьи обеспечивали действие постановления по делу «Роу против Уэйда»; тем временем племенная политика стала нормой для обеих партий, ею они руководствуются при выдвижении кандидатур в состав Верховного суда и на другие должности. Сегодня, впервые в истории, менее половины членов кабинета министров и менее половины старших помощников в Белом доме являются белыми мужчинами. Меньшинства и женщины начинают доминировать в федеральном правительстве, по примеру Демократической партии.

Это «отражает как изменение лица нации, – говорит бывший директор Белого дома по коммуникациям Анита Данн, – так и искреннюю убежденность нынешнего президента в том, что различный опыт действительно обеспечивает принятие наилучших решений». Исследователь из Принстонского университета Фред Гринстейн полагает, что многообразие истеблишмента Обамы «означает истинную смену караула»{763}. Если присмотреться к федеральному правительству, равно к гражданским и военным должностям, смена караула и вправду налицо.

Оглупление флота

«Профессор Военно-морской академии оспаривает многообразие», – броский заголовок{764}. Позитивный тон первых абзацев статьи заставляет задуматься: нежели какой-то преподаватель недоволен тем, что в Аннаполис стекается больше молодежи из меньшинств?

«Из 1230 первокурсников, принявших присягу в Военно-морской академии в Аннаполисе на этой неделе, 435 принадлежат к меньшинствам. Это наиболее расово разнообразный состав в 164-летней истории учебного заведения.

Руководители академии говорят, что их главный приоритет – формирование курсантского сообщества, которое отражало бы расовый состав флота и нации в целом»{765}.

Лишь постепенно «Вашингтон пост» добирается до сути – до утверждения Брюса Флеминга, профессора английской словесности в Аннаполисе на протяжении двадцати двух лет, что при наборе студентов, когда получилось 35 процентов меньшинств, использовали двойные стандарты. По словам Флеминга, который прежде участвовал в работе приемной комиссии, от белых абитуриентов требовали самых высоких оценок и максимума в 600 баллов или выше по английскому языку и математике; только в этом случае они могли претендовать на попадание в десятку лидеров, из которой в итоге отбирается единственный претендент. Но если поставить галочку в анкете и указать, что ты афроамериканец, «латино», индеец или азиат:

«Достаточно 500 с небольшим баллов и нескольких троек по зачетам… еще, как правило, беседы с абитуриентом… для прямого поступления в Аннаполис. Затем все надлежащим образом оформляется для придания видимости законности… Абитуриенты из меньшинств, со средним баллом ниже 300, с тройками и двойками, тоже поступают, пусть и проведя год в содержащейся на средства наших налогоплательщиков коррективной школе – в подготовительной школе Военно-морской академии»{766}.

Если это правда, то Военно-морская академия прибегает к «двухуровневой» системе приема, аналогичной той, которая не позволила Дженнифер Грац поступить в Мичиганский университет и была признана неконституционной Верховным судом[197]. Если это правда, то академия практикует расовую дискриминацию в отношении сотен белых абитуриентов, посвятивших свои юные годы подготовке к обучению в Высшем военно-морском учебном заведении США. Если это правда, то Аннаполис, действуя преднамеренно и осознанно, поступает даже хуже, чем мэрия города Нью-Хейвен, которая лишила Фрэнка Риччи и других белых пожарных повышения по службе. По крайней мере, в свое оправдание мэрия Нью-Хейвена может сказать, что опасалась судебных исков от представителей меньшинств.

Тем не менее, начальник штаба ВМС и начальник академии явно гордятся тем, что они делают. Флеминг цитирует адмирала Гэри Рафхеда, который рассуждает о «многообразии как приоритете номер один» для Военно-морской академии{767}. Предшественник Рафхеда на посту начштаба ВМС, председатель Объединенного комитета начальников штабов адмирал Майк Маллинс, характеризовал многообразие как «стратегический императив». Сайт Аннаполиса именует многообразие «нашим высочайшим приоритетом»{768}. Начальник академии вице-адмирал Джерри Фаулер заявляет, что ему хочется, чтобы выпускные классы выглядели «как флот, где 42 процента рядового состава – не белые»{769}.

Недавний конфуз с цветным караулом в Аннаполисе доказывает всю абсурдность стремления политкорректного руководства Военно-морской академии адаптироваться к веяниям времени:

«Руководители Военно-морской академии США долго обсуждали состав караула, который должен был появиться на игре Мировой серии в прошлом месяце [в ноябре 2009 года], чтобы не оказалось, что группа состоит исключительно из белых мужчин… В итоге одну из тех шести человек, которые вышли на поле стадиона «Янкиз», гардемарина 2-го класса Ханну Эллейр, выбрали просто потому, что ее присутствие обещало представить академию как «разнообразную» в глазах национальной аудитории»{770}.

Что бы сказали на это Нимиц, Спрюэнс и «Бык» Хэлси[198]?

Выпускники академии и отставные офицеры возмутились включением в состав караула девушки-гардемарина, «отличавшейся» только расовой принадлежностью и полом. Впрочем, Рафхед в журнале «Милитари оффисер» охарактеризовал сегодняшний кадровый состав офицерского корпуса, сержантов и высших гражданских служащих ВМС как слишком мужской и слишком белый: «Если взглянуть на наш флот, в целом он похож на Америку, но если оценить только офицеров, лично я наблюдаю изобилие белых парней. То же самое верно для сержантов, старшин и высших гражданских сотрудников. Нация будет куда многообразнее к 2040 году, и я считаю, что флот должен отражать состав нации»{771}. Получается, цель адмирала такова: 50 процентов женщин на флоте, 27 процентов людей старше 60 лет, при существенной доле геев и лесбиянок? Именно такой состав придется обеспечивать, если адмирал желает, чтобы военно-морской флот «выглядел как нация». Или нам все-таки нужен полноценный флот, без учета расы, цвета кожи, вероисповедания или политкорректности?

Как рафхедовские «гардемарины многообразия» успевают в Аннаполисе?

Они активно посещают, пишет Флеминг, «программу подготовительной школы для колледжа, обязательные общеобразовательные программы и наименее сложные дисциплины. Многие испытывают трудности с усвоением базовых понятий»{772}. Этим молодым людям, явно неспособным обучаться в колледже, вскоре предстоит управлять сложнейшими в истории военно-морского искусства системами вооружения: авианосцами, ракетными крейсерами и атомными подводными лодками. Что бы сказал адмирал Хайман («Почему не всегда?») Риковер[199], трезвый гений, создатель нашего ядерного флота, о «позитивном» флоте Рафхеда?

«Мы оглупляем Военно-морскую академию, – добавляет Флеминг, – оглупляем наш офицерский корпус». Сухие цифры: 22 процента абитуриентов в 2009 году имели по математике меньше 600 – в сравнении с 12 процентами в 2008 году{773}. Не стоит забывать и о политкорректности. Если Военно-морская академия год за годом отвергала бы сотни американцев латиноамериканского происхождения, несмотря на их превосходные оценки и высокий средний балл, Рафхеду с Фаулером пришлось бы объяснять профильному комитету конгресса, почему они практикуют откровенную, вопиющую расовую дискриминацию.

В июле 2010 года газета «Вашингтон таймс» опубликовала электронное письмо адмирала «Даешь многообразие» к флаг-офицерам; Фаулер распорядился подготовить именной список «ключевых персон», поскольку Рафхед «заинтересован в цветных офицерах с высоким потенциалом и просит уточнить план их карьерного роста. Он может уточнить, что делается для того, чтобы постепенно готовить их к занятию ключевых постов на военно-морском флоте». В конце письма говорилось: «Список следует хранить в тайне».

Разумеется, иначе откроется, как писала «Таймс», «возмутительная дискриминация… Белым мужчинам пора поднимать парус и искать возможности в других местах»{774}.

Если бы нечто подобное делалось для продвижения белых офицеров в ущерб чернокожим, виновных немедленно уволили бы со службы. Секретность, с которой флот готовит указанные списки, свидетельствует о постыдности этого занятия. Тем не менее, ВМС просто следуют традициям Лиги Плюща.

Двуличие и плющ

С десяток лет назад «Уолл-стрит джорнэл» опубликовал статью выпускника Гарварда, еврея Рона Унца, о расовой и религиозной нетерпимости в наших элитных колледжах. Согласно Унцу, в Гарварде выходцы из Латинской Америки и чернокожие составляют 7 и 8 процентов соответственно, чуть меньше доли этих рас в составе населения США (10 и 12 процентов). Это обстоятельство явилось поводом для недовольства чернокожих и испаноязычных студентов, которые требовали пропорционального представительства.

Унц также установил, что почти 20 процентов студенческого сообщества составляют азиаты, а от 25 до 33 процентов принадлежат к евреям. На тот момент азиаты представляли 3 процента населения США, а американцы еврейского происхождения – всего 2,5 процента. Когда Унц, сам еврей, посчитал иностранных студентов, спортсменов, детей выпускников и преподавателей, выяснилось, что в американском студенчестве – на примере Гарварда – доля белых христиан (70 процентов населения США) снизилась до 25 процентов{775}.

Состав студенчества в Йеле, Принстоне, Беркли, Стэнфорде и Колумбийском университете во многом схож, пишет Унц. А поскольку «латино», азиаты, чернокожие и еврейские американцы голосуют преимущественно за демократов, картина такова: элита Лиги Плюща спасает свою социальную совесть, сознательно лишая белых христиан социального лифта, предоставляя этот лифт привилегированным меньшинствам Гарварда.

Это не мелочи, ибо Лига Плюща в значительной степени выбирает американских лидеров. Мишель и Барак Обама стали теми, кем стали, поскольку при поступлении в Принстон, Колумбийский университет и в Гарвардскую школу права, а также на юридическом поприще, они пользовались преимуществами программы позитивных действий, как и Соня Сотомайор в Принстоне и в Йельской школе права.

Это признавал и сам Барак Обама, когда в 1990 году, будучи президентом «Гарвардского юридического обозрения», писал в защиту политики позитивных действий:

«Как человек, безусловно получивший от программы позитивных действий выгоду в своей академической карьере, и как человек, который, возможно, выиграет от позитивных действий в руководстве «Обозрения», куда меня избрали в прошлом году, лично я не ощущал себя жертвой»{776}.

Эти учебные заведения Лиги Плюща «выступают в качестве естественного трамплина для элитной карьеры в юриспруденции, медицине, финансах и технологиях, – продолжает Унц, – при этом и многие командные высоты в американском обществе отражают, как кажется, аналогичный перекос в демографическом составе»{777}. Вот именно. Если бы ассоциация каменотесов Филадельфии или отделение полиции Алабамы могли выделить столько же мест для собственных детей, сколько Лига Плюща выделяет для детей преподавателей и выпускников и для привилегированных меньшинств, на них тут же накинулось бы министерство юстиции. Но то, что запрещено стране в целом, допустимо и даже похвально для Гарварда и Йеля.

Что остается средней Америке?

От Военно-морской академии до Лиги Плюща – везде белый пролетариат и белый средний класс вынуждают расплачиваться, в несоразмерной степени, за прошлые грехи Америки. Если политика всех элитных колледжей и школ будет опираться на прием минимум половины студентов из числа азиатов и евреев, а также потомков прежних выпускников, а еще четверть студентов будут принимать по программе позитивных действий, тогда как белым христианам станут ставить искусственные преграды, нет сомнений в том, кто будет управлять страной и кто окажется в задней части автобуса.

После публикации статьи Унца Кеннет Чионджоли, президент Национального фонда италоамериканцев, отметил:

«Еврокатолики, американский средний класс, поплатились за… позитивные действия, а по-настоящему виновный истеблишмент лицемерно защищает себя… Итало-американцы, 8 процентов населения США, представляют 3 процента в студенчестве Лиги Плюща и менее 1 процента преподавателей»{778}.

Италоамериканцев в Гарварде куда меньше, чем выходцев из Латинской Америки или афроамериканцев.

Воспитанные в католицизме знают, что Лига Плюща – недружественная территория. Немногие рекрутеры Лиги Плюща появляются в католических школах и предлагают стипендии достойным кандидатам. Исследование социологов Принстонского университета Томаса Эспеншейда и Александрии Рэдфорд подтвердило, что элитным колледжам Америки свойственно предубеждение против белых консервативных христиан.

Исследование Эспеншейда и Рэдфорд (2009) «опирается… на данные Национального опроса колледжей… полученные из восьми рейтинговых частных колледжей и университетов (проходной балл для первокурсников – 1360)», – пишет Рассел К. Найели из Принстона, кратко суммировавший выводы социологов. Когда приемные комиссии элитных учебных заведений принимаются рассуждать о разнообразии, указывает Найели, это означает, что афроамериканцев среди студентов должно быть от 5 до 7 процентов – и примерно столько же выходцев из Латинской Америки. Для достижения этой цели практикуется откровенная дискриминация в отношении белых и азиатов. Как формулирует Найели, «чтобы иметь равные шансы на поступление с чернокожим абитуриентом, набравшим 1100 баллов, абитуриенту-«латино» со схожим уровнем подготовки следует набрать 1230 баллов, белому – 1410 баллов, а абитуриенту – выходцу из Азии – 1550 баллов»{779}.

Разве за это боролось движение за гражданские права, разве этого оно требовало – чтобы мальчикам и девочкам, чьи родители приехали в США с Тайваня, из Кореи или Вьетнама и которые получили почти идеальный средний балл (1600 и выше) уделяли равное внимание с нигерийскими или гаитянскими детьми со средним баллом около 1150? Каковы исторические и моральные аргументы для дискриминации студентов, чьи родители приехали из Польши, в пользу тех, чьи родители прибыли из Пуэрто-Рико?

Другая форма двуличия, распространенная сегодня среди нашей академической элиты, – всемерное отрицание «наследия WASP». При одинаковых результатам тестов рекрутеры Лиги Плюща предпочитают чернокожих детей пролетариата детям состоятельного чернокожего среднего класса, но с белыми детьми все ровно наоборот. Белые дети из бедных семей, набравшие столько же баллов, сколько отпрыски семей богатых, не просто не получают послаблений – судя по всему, они считаются наименее желательными среди всех студентов.

Абитуриенты, как известно, получают дополнительные баллы за внеклассную деятельность, особенно за лидерские качества и всевозможные награды, но если ребенок отличился в «Будущих фермерах Америки», системе клубов «4-H»[200] или в военно-спортивных лагерях – не следует этого указывать, иначе велик шанс быть отсеянным. «Достижения на этом поприще снижают шансы на поступление на 60–65 процентов, – пишет Найели. – Бедным белым входа нет – таково, как видится, неписаное правило приемных комиссий в элитных колледжах Америки»{780}.

В наших самых знаменитых университетах многообразие маскирует внутренние, так сказать, частные предрассудки. Ведь эти учебные заведения имеют нулевой интерес к многообразию, которое охватывало бы «возрожденных христиан из библейского пояса, студентов с Аппалачей и из других сельских регионов, людей, которые служили в вооруженных силах США, тех, кто вырос на фермах или ранчо, мормонов, пятидесятников, свидетелей Иеговы, католиков из низов среднего класса, «белых этников»[201], пролетариев, социальных и политических консерваторов, инвалидов на колясках, женатых студентов, студентов в браке и с детьми или возрастных студентов, поступающих в колледж, когда дети уже выросли»{781}.

Как пишет Найели, «студентов этого типа крайне редко можно встретить в наиболее популярных колледжах, особенно в колледжах Лиги Плюща». Кроме того, «белые низкого происхождения считаются полными неудачниками. Их нечасто принимают в элитные школы. Зато шансы поступить у азиатов, выходцев из Латинской Америки и афроамериканцев того же происхождения выше в семь-десять раз»{782}.

Вопиющее ханжество в отношении белых христиан процветает в учреждениях, которые громко рассуждают на публике, насколько они прогрессивны. Отвратительно! И стыдно за республиканцев, которые будто бы говорят от имени средней Америки, чьи семьи несут бремя этого двуличия. В статье «Многообразие и миф о белых привилегиях» сенатор Джеймс Уэбб пишет о тяготах, выпадающих на долю южан и населения Аппалачей, чьи шотландские и ирландские предки добивались отмены дискриминации:

«Законы, запрещающие дискриминацию, должны распространяться в равной степени на всех граждан, в том числе на тех, кому выпало родиться белым… Наше правительство должно предоставлять возможности всем, а не выбирать победителей. Ему следует устранить искусственные препятствия, вроде расовых квот, и гарантировать, что это не повлияет на результат»{783}.

Наши самые конкурентоспособные государственные и частные колледжи и университеты купаются в бюджетных долларах, получаемых в форме грантов и студенческих займов. В будущем поток этих средств нужно обусловить тем, что Гарвард, Йель и все остальные откажутся от практик, отмененных в школе Литл-Рока в 1957 году.

Впрочем, покаяние Гарварда в прошлых грехах против цветных меньшинств чрезвычайно заразно. Обнаружив лет десять назад, что из 750 портретов в библиотеках, столовых и студенческих общежитиях все, кроме двух, изображают белых мужчин и женщин, Гарвард принялся развешивать повсюду портреты чернокожих, азиатов, «латино» и других цветных, чтобы создать эффект «радужной коалиции»{784}.

И все же – каково социальное влияние практик расового, этнического, религиозного и культурного многообразия на нашу нацию? Стали мы сплоченнее, крепче и заботливее – или нет?

Обесценение социального капитала

«Американцы самых различных возрастов, положений и склонностей беспрестанно объединяются в разные союзы», – удивлялся Токвиль.

«Это не только объединения коммерческого или производственного характера, но и тысяча других разновидностей. И всегда там, где во Франции во главе всякого нового начинания вы видите представителя правительства, а в Англии – представителя знати, будьте уверены, что в Соединенных Штатах вы увидите какой-нибудь комитет»{785}.

Чем объясняется это типично американское стремление объединяться и сотрудничать для достижения общей цели? Токвиль полагал, что это связано с отсутствием у нас аристократии, наследственного сообщества привилегированных и могущественных людей, которые объединяли зависимых вокруг себя. Аристократии в Америке нет, писал Токвиль, благодаря «равным условиям существования»:

«У демократических народов все граждане независимы и слабы; они почти ни на что не способны поодиночке, и никто из них не может обязать окружающих оказывать ему содействие. Все они были бы беспомощными, если бы не научились добровольно помогать друг другу»{786}.

Эта тенденция объединяться ради общих целей является важным элементом того, что Роберт Патнэм, автор книги «Боулинг в одиночку», называет «социальным капиталом». По формулировке Джейсона Ричвайна из фонда «Наследие», который учился у Патнэма в Гарварде, Патнэм определял социальный капитал как «социальные сети и связанные с ними нормы взаимности и доверия»{787}.

«Социальный капитал оказывается исключительно ценным товаром, – продолжает Ричвайн. – Построение сложных сетей друзей и соратников, доверие данному другими слову и поддержание социальных норм и ожиданий смазывает шестерни бизнеса, обеспечивая сотрудничество»{788}.

Когда социальный капитал общества высок, добавляет Ричвайн:

«Люди… заводят больше друзей, больше заботятся о своем коллективе и охотнее участвуют в гражданских проектах. Там, где социальный капитал высок, говорит Патнэм, детям безопасно, они растут более здоровыми и более образованными; люди живут дольше и счастливее, а демократия и экономика процветают»{789}.

Когда социальный капитал испаряется, мы попадаем в мир Гоббса, где каждый сам за себя, и к черту остальных.

В «Боулинге в одиночку» Патнэм отмечал начавшееся с 1950-х годов «обмеление резервуара» социального капитала – нарастание разобщенности американцев, замыкание в себе, рост недоверия. Социальный капитал иссякает, заключал Патнэм – и предпринял глубокое исследование, чтобы установить причину этого. Результаты пятилетней работы были опубликованы под названием «E Pluribus unum: многообразие и единство в двадцать первом веке». Его выводы полностью дезавуируют слоган «Наша сила в разнообразии».

Опросив почти тридцать тысяч человек, Патнэм пришел к выводу, что этническое и расовое многообразие подрывает единство. В «разнообразных» обществах люди не просто не доверяют незнакомцам, они не доверяют даже себе подобным. Они замыкаются в себе, меньше участвуют в общественной деятельности, реже голосуют. «Люди, живущие в этнически разнообразной культуре, – писал Патнэм, – можно сказать, залегли на дно, втягивая головы, как черепахи»{790}.

В октябре 2006 года газета «Файнэншл таймс» сообщила о социальной разрухе, которую произвело выявленное Патнэмом многообразие:

«Мрачная картина губительного влияния этнического многообразия предстает в исследованиях гарвардского профессора Роберта Патнэма, одного из самых влиятельных политологов в мире. Его исследование показывает, что, чем многообразнее общество, тем менее вероятно, что его граждане будут доверять кому-либо, будь то сосед или мэр»{791}.

«Профессор Патнэм, – продолжала газета, – обнаружил, что уровень доверия ниже всего в Лос-Анджелесе, наиболее многообразном человеческом поселении в истории»{792}. В «разнообразных» городах люди, как правило: «отчуждаются даже от близких друзей, ожидают худшего от своей общины и ее лидеров, проявляют меньше инициативы, меньше занимаются благотворительностью и участвуют в общественных проектах, реже голосуют на выборах, больше агитируют за социальные реформы, зато меньше верят, что эти реформы что-либо изменят, больше склонны тосковать перед телевизором»{793}.

«Патнэм подводит сокрушительный итог, – пишет колумнист Джон Лео. – Его выводы, быть может, даже преуменьшают серьезность влияния многообразия на социальную изоляцию»{794}.

Подтверждая выводы Патнэма, журнал «Трэвел энд лейжер» в 2011 году отметил в своем ежегодном обзоре, что Нью-Йорк уступил титул самого «грубого» города Америки былой солнечной и веселой столице Южной Калифорнии – Лос-Анджелесу. Пусть это второй по величине город в Америке, все команды НФЛ, которые туда перебирались, рано или поздно покидали город – из-за отсутствия зрителей. «Рэмс» перебрались в Анахайм, а затем в Сент-Луис. «Чарджерс» осели в Сан-Диего. «Рэйдерс» приехали из Окленда – и вернулись обратно[202].

Последствия многобразия

Патнэм не одинок. После выступления Обамы, касающегося вопроса межрасовых отношениях в Филадельфии в 2008 году, репортер «Нью-Йорк таймс» Эдуардо Портер изучил ряд исследований экономистов и ученых, подтверждающих выводы Патнэма, и добавил собственный вывод: «Расовое и этническое многообразие лишает смысла государственные инвестиции в социальное обеспечение»{795}.

Гарвардские экономисты Альберто Алесина и Эдвард Глэзер прослеживают разрыв социальных расходов между Европой и Америкой; в Европе эти расходы намного выше, а в США «намного разнообразнее расовый и этнический состав населения»{796}. При этом в Европе считают, что средства государственных программ идут на помощь людям, а в Америке подозревают, что этого не происходит.

Почему же тогда американцы тратят больше европейцев на благотворительность? В случае филантропии можно быть более уверенным, что твои средства достанутся тем, кому ты желаешь помочь. Гарвардский экономист Эрцо Ф. П. Латтмер доказал, что поддержка социального обеспечения возрастает, когда получатели принадлежат к той же расовой группе, что и налогоплательщики.

Исследование благотворительности, проведенное экономистом Университета Нотр-Дам Дэниелом Хангерманом, «показало, что чисто белые приходы стали менее активными в благотворительности с увеличением доли чернокожих в местном населении». Исследование Алесины, Резы Бакира из МВФ и Уильяма Истерли из Нью-Йоркского университета выявило, что муниципальные расходы – на дороги, канализацию, образование и вывоз мусора – ниже в расово разнообразных поселениях. Исследование Джулиана Беттса и Роберта Фэйрли из Калифорнийского университета (2003) установило, что «на каждых четырех иммигрантов, поступивших в государственную среднюю школу, приходится один местный ученик, который перешел в частную школу»{797}.

Элиты любят абстрактное многообразие. На практике же никто этим всерьез не занимается. Выводам Патнэма вторят криминалисты Джером Сколник и Дэвид Бейли: «Взаимодействие полиции с обществом можно обеспечить только тогда, когда есть подлинное сходство интересов полиции и граждан… Этого довольно трудно добиться в демографически сложных городских районах, с обилием этнического разнообразия»{798}. Разве случаи наподобие упрека в «расистском душке» в адрес суда в Лос-Анджелесе, оправдавшего О. Джей Симпсона, обвинений в «расовом профилировании» в адрес полиции штата Нью-Джерси или шумихи вокруг убийства полицией Амаду Диалло в Готэм-Сити Руди Джулиани[203] не подтверждают перечисленные выше выводы?

«Творя расово разнообразные общества из ранее гомогенных, – пишет политолог Гэри Фримен, – миграция усугубляет политический и социальный раскол»{799}. Фримен добавляет, что страна Эйзенхауэра и Кеннеди ныне балканизирована политически и социально – массовой иммиграцией, за которую никто не голосовал. Артур Шлезингер подчеркивает в «Разобщенной Америке»: «Враждебность одного племени к другому является одной из глубинных человеческих реакций… С начала времен массовая миграция порождала массовые противоречия»{800}.

Вывод Патнэма звучит зловеще: разнообразие расовых и этнических групп в обществе чревато распадом этого общества. Тем не менее, Америка намеревается принять 130 миллионов человек за четыре десятилетия, в основном иммигрантов из стран «третьего мира» и их детей. Каждый город США рано или поздно станет напоминать нынешний Лос-Анджелес. Патнэм видел в Лос-Анджелесе классический пример мультирасового, многонационального и многоязычного «рагу», где уровни подозрительности и недоверия выше, чем в любом другом месте. Ричвайн дополняет:

«Перечисляя точки наивысшего доверия, Патнэм выделяет такие места, как Нью-Гемпшир и Монтана, сельские Западная Виргиния и Восточный Теннесси, такие города, как Бисмарк, штат Северная Дакота, и Фримонт, штат Мичиган. Среди точек наименьшего доверия города Лос-Анджелес, Сан-Франциско и Хьюстон. К первой категории с максимумом доверия относятся, как правило, однородные белые поселения, а ко второй те, которые отличаются многообразием»{801}.

Хотя гипотеза Патнэма о том, что этническое многообразие вызывает напряженность и чревато социальной дезинтеграцией, известна много лет, американские лидеры, похоже, не обращают внимания на риск, которому они подвергают наше национальное единство.

«Это просто удивительно!» – констатирует Ричвайн и отмечает, что многообразие стало декларируемой целью:

«Достижение многообразия, особенно этнического разнообразия, является основной целью всех крупных корпораций, университетов и государственных учреждений. Верховный суд США постановил, что многообразие является «убедительным государственным интересом», который важнее существующих законодательных запретов на расовое квотирование при приеме в школу. Популярные политики регулярно произносят фразу «Наша сила в разнообразии»»{802}.

Замечательно! Наши элиты, отдыхая на пляжах и горнолыжных курортах, отправляя своих детей в школы, где доминируют белые, публично прославляют расовое многообразие, хотя оно, как убеждают нас пятьдесят лет белого бегства, здравый смысл и социальные науки, способно уничтожить нашу страну. Такова сила идеологии – делать людей слепыми к доказательствам, которые у них перед глазами. Кого боги хотят уничтожить, того они сначала лишают разума.

Вопрос власти

Некоторые утверждают, что наивность и утопичность не в состоянии объяснить непримиримое стремление ликвидировать белое большинство Америки, что здесь ощущается злая воля и воля к власти. Консервативный ученый Готфрид Пол пишет:

«Мультикультуралисты без умолку трещат о толерантности, но не каждый может быть носителем этих гражданских и культурных прав. Те, кто обладает статусом жертвы в силу принадлежности к конкретной группе, имеет преимущественные права на самоопределение, в то время как тем, чья группа ассоциируется с репрессиями, например, белым южанам в Америке, запрещается гордиться общим прошлым»{803}.

Для покойного колумниста Сэма Фрэнсиса мультикультурализм, подобно эгалитаризму, был «преднамеренной интервенцией, посредством которой властолюбивые способны уничтожить культуру, чей моральный кодекс в силах не допустить их к власти, и создать альтернативную культуру, чей моральный кодекс позволяет на эту власть претендовать». Наши культурные элиты отождествляют себя с теми, кто призывает к свержению былого христианского порядка – с воинствующими этническими группами, феминистками, атеистами, – предвидя, что эти группы приведут их к власти. Они преуспевают. Традиционная христианская культура изгоняется из храмов нашей цивилизации. «Навязывая многообразие», как идеал и как реальную практику, посредством позитивных действий, принудительной интеграции, массовой иммиграции и мультикультурализма, как писал Фрэнсис, «доминирующая культура обрекает на гибель… традиционную культуру и делает дальнейшее существование последней невозможным».

«Ослабление семьи, эрозия общества, инверсия сексуальной морали и прочие олицетворения упадка… являются симптомами заката традиционной культуры… также они могут считаться признаками торжества господствующей культуры, которая воспринимает их, в худшем случае, как незначительные раздражители, а в лучшем случае – как свидетельства грядущего освобождения от традиционных ограничений и неизбежного поражения противника, то есть традиционной культуры»{804}.

Фрэнсис цитирует Ницше: «Ценности слабых впереди, потому что их переняли сильные, чтобы с их помощью вести»[204], и добавляет, что «Ницше понимал, а большинство современных консерваторов, которые не любят Ницше почти в той же степени, в какой не приемлют Карла Маркса и Хиллари Клинтон, не понимают, – то, что консерватору кажется упадком, декадансом и распадом, поборникам прогресса видится рождением новой цивилизации»{805}. Короче говоря, это не случайно, товарищ.

Десять лет назад в книге «Раскрашивая новости: как политкорректность убивает американскую журналистику» колумнист Уильям Макгоуэн пришел к выводу, что «многообразие становится новой религией»{806}. Рецензируя последнюю книгу Макгоуэна, историк Скотт Траск пишет, что автор недооценил идеологию. Многообразие, указывает Траск, стало «государственной религией, новой верой клерикального класса и средством социального контроля плутократии»{807}. Отрицать многообразие значит впадать в ересь.

Смертоносное многообразие

Нидал Малик Хасан – это две разные личности. Один – гордый армейский офицер, майор, который даже в мечеть ходил в боевом камуфляже; другой – счастливый американец арабского происхождения, носит мусульманскую одежду и живет мирной жизнью. Две личности Хасана вошли в конфликт из-за его убежденности в том, что войны в Ираке и Афганистане безнравственны, а также из-за шока, который он испытал, узнав, что его снова призывают в армию – и отправляют воевать с братьями-мусульманами; это грех против Аллаха, допустить который Хасан не мог. Какая из идентичностей была для него значимее? Какова, по выражению Майкла Влахоса, была его «боевая идентичность»?

Хасан говорил друзьям, что он «сначала мусульманин, а уже потом американец». 5 ноября 2009 года, когда он поведал своей соседке: «Я собираюсь послужить Богу», и отдал ей свой Коран, лояльность джихаду оказалась выше клятвы верности армейского офицера{808}.

Будто бы, как сообщалось, с криками «Аллах акбар!» Хасан застрелил тринадцать и ранил двадцать девять американских солдат в Форт-Худе, штат Техас{809}. Интернет-текст, посвященный Нидалу Хасану, приравнивает террористов-смертников к награжденным медалью Почета, которые падали на гранаты, своим телом защищая друзей от взрыва.

Пусть его поступок был актом измены и терроризма, но Хасан видел себя героем-мучеником, для которого верность Богу и вере важнее верности нации, ведущей аморальную войну против мусульманских народов.

Такие конфликты лояльности не редкость на войне.

Президент Вудро Вильсон боялся, что, если он втянет Америку в европейскую войну на стороне Великобритании, ирландские американцы взбунтуются в знак протеста, а немецкие американцы двинутся на Вашингтон. Рузвельт так боялся, что кровные узы японцев окажутся сильнее лояльности к США, что приказал выслать 110 000 американцев японского происхождения из Калифорнии и отправить их в лагеря для интернированных.

Среди американских мусульман случай Хасана нетипичен, но майор такой не один. Других мусульман задерживали по подозрению в подготовке терактов. В Арканзасе в 2008 году мусульманин расстрелял двух солдат в вербовочном центре. В Кувейте, еще до вторжения в Ирак, сержант-мусульманин бросил гранату и открыл огонь по палатке своего командира, убив двоих и ранив четырнадцать человек.

Почему армия не демобилизовала Хасана, экстремистские взгляды которого не были секретом? «Армейских специалистов предупреждали о радикализации майора Нидала Малика Хасана задолго до трагического события, – пишет газета «Бостон глоуб», – но они ничего не предприняли, отчасти потому, что уважали многообразие и личный выбор мусульманского психиатра; об этом упомянули военные следователи в ранее не опубликованном отчете». Документ заканчивается выводом, что поскольку «с 2001 года армия привлекла всего одного мусульманского психиатра, помимо Хасана, можно предположить, что некоторые боялись утратить такое свидетельство многообразия и вследствие этого были готовы закрывать глаза на недостатки Хасана»{810}.

Наш культ многообразия, возможно, несет ответственность за самую кровопролитную стычку на военной базе США.

«Непросто понять извращенную логику, которая привела к этой трагедии», – заявил президент Обама{811}. Почему? Для Джона Дербишира тут нет ничего сложного:

«Я не нахожу логику Хасана извращенной или трудной для понимания. Его лояльность принадлежала исламу; он считал, что Америка воюет с исламом; такая лояльность побуждала его убивать американцев. Это кажется вполне логичным для меня, куда более логичным, чем тот факт, что армия продолжала использовать Хасана, несмотря на его радикальные взгляды, которых он не скрывал»{812}.

Случай майора Хасана обращает наше внимание на проблему двойной лояльности в сердцах граждан страны, приверженной идее, будто чем выше наше религиозное, расовое и этническое многообразие, тем более нравственными людьми мы становимся.

Высшая для Хасана лояльность к исламу заставила его убить сослуживцев. Высшая лояльность политическим убеждениям, коммунизму, заставляла Элджера Хисса передавать секреты Америки советским агентам в сталинские времена. Высшая лояльность Джонатана Полларда еврейской идентичности заставила его нарушить присягу, украсть важные тайны Америки и передать их израильскому агенту[205].

Соотечественники-американцы причастны к массовым убийствам в Оклахома-Сити, Колумбайне и Тусоне[206] – в последнем погибли шестеро и были ранены тринадцать человек, в том числе конгрессмен Габриэль Гиффордс. Впрочем, неассимилированные иммигранты также ответственны за массовые убийства.

Резня 1993 года на железной дороге Лонг-Айленда, когда погибли шесть человек и девятнадцать были ранены, – дело рук выходца с Ямайки Колина Фергюсона, который ненавидел белых. Резню в Виргинском политехническом институте – тридцать два погибших, двадцать пять раненых – устроил корейский студент. Бойня в иммиграционном центре Бингемтона в 2009 году – расстреляны тринадцать человек – результат усилий Дживерли Вонга, китайца из Вьетнама. Отвечая на вопрос коллеги по работе, нравятся ли ему «Нью-Йорк янкиз», Вонг ответил: «Нет. Мне не нравится эта команда. Я не люблю Америку. Америка отстой»{813}.

Больше мы не единая нация и единый народ. На нашу территорию прибыли десятки миллионов человек, и еще больше на подходе, но они верны странам, оставленным позади, и вере, хранимой в сердцах. Если в нашей «долгой войне» против «исламофашизма» мы – с их точки зрения – будем попирать их родину, веру или родственные узы, они увидят в нас, подобно Хасану, врагов своей идентичности, врагов самого для них дорогого.

Годы назад концепция Америки как плавильного тигля была отвергнута истеблишментом, который сегодня славословит США как самую мультирасовую, многонациональную и мультикультурную страну на планете. Внутри таких обществ зреют семена погибели и актуальна опасность распада.

Влахос пишет:

«Мультиэтнические и мультирелигиозные общества испытывают серьезные проблемы с идентичностью. Чем они больше и сложнее… тем более их культуры уязвимы перед разрывом идентичностей между культурой и субкультурой. Это напряжение может быть творческим и обогащающим. Однако гораздо чаще оно порождает противоречия и соперничество за право на священную, большую персональную идентичность»{814}.

Майор Хасан столкнулся именно с такими противоречиями. Вынужденный выбирать, он выбрал именно большую идентичность. Сегодня те же противоречия, та же конкуренция идентичностей усиливаются, а нация становится все более разнообразной – в расовом, этническом, религиозном, культурном, идеологическом и политическом отношениях.

Почему же тогда мы удивляемся «этническому» шпионажу, тому, что нашу страну проклинают в мечетях на территории США, новостям о том, что сомалийские иммигранты едут домой, чтобы воевать против наших сомалийских союзников, что пакистанские американцы отправляются в тренировочные лагеря «Аль-Каиды», а нелегальные иммигранты шагают в марше под мексиканскими флагами?

Америка Эйзенхауэра была страной со 160 миллионами человек населения, с европейско-христианским ядром и собственной культурой. Мы были нацией. А к 2050 году мы превратимся в «рагу» из 435 миллионов человек всех вероисповеданий, культур и цвета кожи, и что тогда будет нас объединять?

Под натиском репортера Эй-би-си Джорджа Стефанопулоса, пытавшегося узнать, какие мотивы заставили майора Хасана убить и ранить сорок два человека, начальник штаба армии США генерал Бернард Кейси отказался от «досужих домыслов», но озвучил свое личное беспокойство:

«Это ужасное событие стало бы еще большей трагедией, если бы его жертвой оказалось наше многообразие»{815}.

8. Триумф трайбализма

Войны между нациями уступили место войнам внутри наций{816}.

Барак Обама (2009), Нобелевская речь

Этническое… соперничество старо, как грех, и столь же неистребимо{817}.

Сэр Кристофер Мейер, британский дипломат (2008)

Этнические и расовые конфликты, что кажется очевидным, идут на смену конфликтам идеологий, знаменуя нашу эпоху{818}.

Артур Шлезингер (1991)

Национализм не возрождается; он никогда не умирал. То же самое с расизмом. Это наиболее мощные движения в современном мире{819}.

Исайя Берлин (1991)

Передовая статья журнала «Форин афферс» за 2008 год – «Мы и они: несокрушимая сила этнического национализма» Джерри З. Мюллера – утверждала, что постоянное воздействие «центробежных» уз крови и родства поставит под угрозу единство и выживание всех многонациональных наций в двадцать первом веке.

«Американцы обыкновенно преуменьшают роль этнического национализма в политике. Но… он соответствует некоторым устойчивым устремлениям человеческого духа, он вдохновляется модернизацией и, в той или иной форме, стимулирует глобальную политику будущих поколений. С тех пор как этнический национализм овладел воображением групп многонационального общества, этнические разобщенность и разделение часто оказываются наименее дурным результатом»{820}.

Мюллер считает, что стремление этнических групп к отделению и созданию национального государства, где преобладают собственная уникальная культура, язык и вера, где правят «наши», является одной из важнейших движущих сил в истории человечества. Беспощадный, зачастую непреодолимый этнонационализм спровоцировал обе мировые войны и разрушил Советский Союз и Югославию. Для Соединенных Штатов оптимальнее всего не вставать у него на пути.

Запад, полагает Мюллер, неверно интерпретирует и преподает собственную историю. Привычный (и влиятельный) исторический европейский нарратив двадцатого века убеждал, что национализм дважды приводил к общей войне – в 1914-м, а затем в 1939 году. Позднее, в рамках того же нарратива, европейцы осознали опасности национализма и отреклись от него. В послевоенный период западные европейцы «сплели паутину» транснациональных институтов и учредили в итоге Европейский союз{821}.

Все происходило иначе, пишет Мюллер:

«Создание этнонациональных государств в Европе, следствие двух мировых войн и этнических чисток, явилось предпосылкой стабильности, единства и мира. При отсутствии этнических соперников в своем национальном доме европейские народы обрели именно то, за что они сражались, и ныне готовы жить в мире со своими соседями.

В результате этого масштабного процесса этнического расслоения этнонационалистический идеал был во многом достигнут: по большей части, каждая нация Европы имеет собственное государство, и каждое государство управляет почти исключительно гражданами одной этнической принадлежности. В годы холодной войны существовало несколько примеров обратного – это Чехословакия, Советский Союз и Югославия. Но дальнейшая судьба данных стран продемонстрировала удивительную жизнеспособность этнонационализма»{822}.

Чехословакия, Советский Союз и Югославия были диктатурами, где доминировали сплоченные коммунистические партии. Не будь они полицейскими государствами, все три страны распались бы задолго до того, как это случилось в реальности.

Мюллер считает, что события, происходившие в Европе двадцатого столетия, распад империй и наций на этнические компоненты, сегодня наблюдаются в Африке, на Ближнем Востоке и в Азии. Стремление отделиться и основать собственный национальный дом, подобное желанию сына покинуть отцовский кров и зажить собственной жизнью, гораздо сильнее любой идеологии, будь то коммунизм, социализм, фашизм или демократия.

«Этнонационализм сыграл куда более значимую роль в современной истории, чем принято считать, и процессы, которые привели к доминированию этнонациональных государств и разделению этнических групп в Европе, скорее всего, воспроизведутся в других регионах. Там, где такого разделения пока не произошло, политика выглядит отталкивающей»{823}.

Этническое насилие, столь обильное в Азии, на Ближнем Востоке и в Африке, «реконструирует» этап развития Европы – «большую сортировку» племен и народов.

Утверждение Мюллера о том, что этнонационализм присущ человеку от рождения, а этническая однородность может стать предпосылкой либеральной демократии и мира, перекликается с мыслями Роберта Патнэма. Если оба они правы, то чем усерднее мы делаем Америку мультирасовой и многонациональной, тем ближе оказываемся к bellum omnium contra omnes – войне всех против всех. В своей книге «Пандемониум», опубликованной в 1993 году, сенатор Мойниган отмечал поразительную слепоту специалистов по внешней политике в отношении этнонационализма в наше время:

«Сегодня на планете существует всего восемь государств из числа тех, которые имелись в 1914 году и которые с тех пор не изменили свою форму правления насильственным путем. Это Великобритания, четыре действующих или бывших членов Британского Содружества, США, Швеция и Швейцария. Из оставшихся 170 или около того современных государств некоторые возникли совсем недавно, чтобы быть причастными к потрясениям прошлого, но для многих, переживших эти потрясения, безусловно наиболее частым поводом становились этнические конфликты»{824}.

«И все же, – удивлялся Мойниган, – возможно, оказывается, изучать международные отношения двадцатого века и не заметить этого обстоятельства»{825}. С момента публикации «Пандемониума» Великобритания, США, Швеция и Швейцария также столкнулись с расовыми и религиозными противоречиями. Взгляд в прошлое, на минувшее столетие, подтверждает точку зрения Мюллера.

Балканские войны

Двадцатый век начался европейской войной, самой долгой со времен Наполеоновских походов. Эта война велась в Африке, где говорящие на нидерландском бурские Республика Трансвааль и Оранжевое Свободное государство отстаивали свою идентичность и независимость. Лишь когда лорд Китченер, чтобы лишить партизан Луиса Боты поддержки народа, начал наполнять свои концентрационные лагеря бурскими женщинами и детьми, буры вынуждены были сложить оружие – в 1902 году.

Три года спустя обрела свободу Норвегия, которая была отделена от Дании и передана Швеции, когда датчане поставили не на ту карту в Наполеоновских войнах. Норвежцы были готовы к борьбе за независимость, в которой часть шведского общества им отказывала. Но государственный подход возобладал, и норвежцы отправились создавать собственный этнонациональный дом.

Зато на Балканах ситуация нисколько не походила на мирную.

В 1820-х годах греки восстали против турок-османов и в войне за независимость создали греческую нацию. Об этой войне лорд Байрон, погибший на ней, писал:

«Холмы глядят на Марафон,

А Марафон – в туман морской,

И снится мне прекрасный сон,

Свобода Греции родной,

Могила персов! Здесь врагу

Я покориться не могу!»{826}

Сербия к двадцатому столетию тоже обрела независимость.

Но на Балканах, от которых Бисмарк отмахивался как от «не стоящих костей одного померанского гренадера», кипел котел этнических страстей, и напряжение усугублялось застарелым конфликтом между Габсбургами, Романовыми и Османской империй. Это была «пороховая бочка» Европы. Тот же Бисмарк предупреждал, что, когда Великая война разразится, она, скорее всего, начнется «из-за какой-нибудь треклятой глупости» на Балканах.

В 1908 году, когда император Франц-Иосиф вступил в шестидесятый год своего правления, Австрия в нарушение Берлинского договора 1878 года аннексировала Боснию и Герцеговину. Россия еще не оправилась от поражения в Русско-японской войне и революции 1905 года, поэтому император Николай II никак не отреагировал. К тому же Вену поддерживало самое могучее государство Европы – Второй рейх кайзера Вильгельма II.

К 1912 году, однако, под эгидой России была образована Балканская лига, которая объединила Болгарию, Сербию, Грецию и Черногорию. Ее основной целью было «оторвать» Македонию от Османской империи, занятой войной с Италией за территорию, ныне известную как Ливия.

Восьмого октября Черногория объявила войну Порте, десять дней спустя ее поддержали союзники. Армия Лиги совокупно насчитывала 750 000 солдат, и турки терпели поражение на всех фронтах. Болгары разгромили их во Фракии и подступили к Константинополю. Сербы и черногорцы захватили Скопье, столицу Македонии. Греки заняли Салоники. Албания, Македония и Фракия, три европейские провинции, были отторгнуты от Османской империи. С 3 декабря вступило в силу перемирие.

Но 13 января 1913 года, после переворота «младотурков» в Константинополе, война возобновилась. Снова Балканская лига восторжествовала. 30 мая 1913 года на Лондонской конференции Албания по настоянию великих держав стала независимой страной, а Македонию поделили между собой победившие балканские союзники.

Первая Балканская война была этнонациональной войной рас, племен и вероисповеданий. Славяне-христиане объединились, чтобы прогнать турок-мусульман с Балканского полуострова, чье население ненавидело оккупантов за века сурового правления.

В середине 1913 года началась Вторая Балканская война – за Македонию. Болгары считали себя обманутыми, лишенными справедливой доли и претендовали на Салоники. Греция и Сербия, вынужденные на Лондонской конференции расстаться со «своими» частями Албании, заключили союз. Вторая война длилась месяц, с 16 июня по 18 июля.

Болгары были разбиты, а румыны и турки присоединились к Греции и Сербии, лишив Софию всех завоеваний Первой Балканской войны. Болгария уступила Южную Добруджу Румынии, вернула Восточную Фракию туркам, а Греция и Сербия поделили между собой Македонию, породив этнонациональный конфликт, который по сей день раздирает НАТО. Афины отказываются признавать Македонию в любом качестве, за исключением бывшей югославской Республики Македония. Для греков имя и земли Филиппа Македонского и его сына Александра Великого принадлежат исключительно Греции.

Сараево, 1914 год

После победы в Первой и Второй Балканских войнах Сербия, обуянная гордыней национализма, решила создать национальный дом для всех сербов, в том числе для тех, кто жил под австрийским управлением в Боснии и Герцеговине. Достичь подобного было невозможно без войны с империей Габсбургов. 28 июня 1914 года в Сараево, столице Боснии, сербский националист Гаврило Принцип, привезенный из Белграда офицерами сербской службы безопасности, застрелил эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника австрийского престола, и его жену. Этот акт этнонационального террора оборвал жизнь реформатора, который намеревался утишить недовольство своих славянских подданных, когда он воссядет на престол после Франца-Иосифа, правившего уже шестьдесят шестой год. Фердинанд собирался предоставить славянам автономию и уравнять их в правах с австрийцами и венграми[207]. Его убийство превзошло самые смелые ожидания заговорщиков из тайного общества «Черная рука»[208] в Белграде.

Австрия предъявила Сербии ультиматум. Когда та отказалась удовлетворить в полном объеме все десять требований, Вена объявила войну и обстреляла Белград со своего берега Дуная. Царь Николай мобилизовал свою армию для поддержки славянских братьев России. Кайзер приказал объявить мобилизацию для отражения русской угрозы. Когда Франция, союзник России, отказалась сохранять нейтралитет, Германия объявила войну Франции. А когда германская армия вторглась в Бельгию, британский кабинет министров оставил за собой право выступить на помощь Бельгии и Франции.

Никто не был ошеломлен случившимся сильнее, чем марксисты, которые уверяли, что пролетариат Европы никогда не возьмется за оружие, чтобы убивать друг друга по воле буржуазии. Пролетариат, утверждали марксисты, в едином порыве выступит против капиталистической войны. Многие марксисты навсегда лишились веры в эту идеологию, когда партия, которой они доверяли свои надежды и чаяния, немецкие социал-демократы, проголосовала за поддержку военного бюджета кайзера. Призыв к социалистической солидарности оказался заглушен голосами племени и крови. В Лондоне, Париже, Санкт-Петербурге и Берлине юноши и мужчины веселились, отправляясь убивать соседей-христиан.

Руководство итальянской Социалистической партии осудило своих коллег в Германии и Европе, поддержавших войну, и 12 голосами против одного приняло резолюцию, которая гласила: «Мы сохраним верность нашему знамени; на этом знамени написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Единственным несогласным с резолюцией был Бенито Муссолини{827}.

Война продлилась четыре года, погибло девять миллионов человек, рухнули четыре империи. Этнонационализм вверг континент и мир в кровопролитнейшую войну в истории.

Париж, 1919 год

Придя к власти в 1917 году, Ленин стал публиковать тайные договоры из романовских архивов; из этих документов становилось очевидным, каким образом после окончания войны союзники – Великобритания, Франция, Россия, Италия, Румыния и Япония – планировали поделить мир. Великая война внезапно превратилась в аморальную и банальную имперскую схватку за территории и добычу.

Чтобы опровергнуть это «надругательство над идеалами», стоившими жизни миллионам молодых людей, президент Вильсон, страна которого вступила в войну в апреле 1917 года «ради безопасности в мире и демократии», подготовил свои Четырнадцать пунктов. Своим заявлением Вильсон пытался объяснить миру, за что мы, американцы, боремся. В основе его видения лежала идея самоопределения наций. Первого февраля 1918 года Вильсон сформулировал предпосылки справедливого и прочного мира:

«Никаких аннексий не предусматривается… Народы не следует передавать из одного суверенитета в другой на международных конференциях… «Самоопределение» – не пустая фраза… Всякое территориальное урегулирование по итогам этой войны должно осуществляться в интересах и к пользе населения, а не как составная часть какого-либо регулирования или компромисса между соперничающими государствами»{828}.

Впрочем, перед началом мирной конференции госсекретарь США Роберт Лансинг поделился с дневником своей озабоченностью по поводу «взрывоопасности» предложения Вильсона:

«Чем больше я размышляю над президентской декларацией, над правом на «самоопределение», тем сильнее утверждаюсь в сомнениях относительно того, насколько вообще разумно озвучивать подобные идеи некоторым расам…

Это слово [самоопределение] буквально начинено динамитом. Оно пробуждает надежды, которые никогда не реализуются. Боюсь, оно будет стоить тысяч жизней… Какое несчастье, что это слово было произнесено! На какие беды оно нас обрекает!»{829}

Что ж, результаты и последствия Парижской мирной конференции, этого «балагана в птичнике», по выражению британского дипломата Гарольда Николсона, подтвердили опасения Лансинга и обманули чаяния Вильсона. Страхи президента обрели зримое воплощение. Империи Гогенцоллернов, Габсбургов и османов рухнули, однако нации, порожденные договорами в Версале, Сен-Жермене, Трианоне, Нейи и Севре, оказались оскорблением вильсоновских идеалов.

Согласившись на мир на условиях Четырнадцати пунктов Вильсона, Германия уступила по плебисциту Северный Шлезвиг Дании и отдала Эйпен и Мальмеди Бельгии в качестве компенсации за ущерб от оккупации. Эльзас и Лотарингия отошли Франции, как того требовал восьмой пункт Вильсона. Саар отделили от Германии, вместе с населением, которому пообещали через пятнадцать лет референдум о возможности возвращения. Вытянутый кусок территории, от Силезии к морю, как бы разрезавший Германию надвое и отделивший Восточную Пруссию от Берлина, был передан Польше. Данциг, восточно-прусский город и порт Ганзейского союза, также перешел под контроль Варшавы, обеспечив Польше выход к морю. Мемель достался Литве.

Версаль лишил Германию десятой части населения и восьмой части территории. К 1920 году немцы очутились под властью датчан, бельгийцев, французов, итальянцев, чехов, поляков, а вскоре к «властителям» присоединились и литовцы. Союзники учредили мир, который вовсе не сулил мира. Ведь Германия показала себя наиболее сильным государством Европы – она победила Россию, Румынию и Италию и на равных соперничала с Великобританией и Францией на протяжении четырех лет, причем ни один иностранный солдат не ступал на немецкую землю. Оправившись от потерь, Германия, безусловно, должна была потребовать возвращения того, чего лишилась.

Этнонационализм, стремление к возвращению утраченных земель и населения, почти повсеместно поддерживался и сделался основным положением программы новой, национал-социалистической партии.

После Германии на эшафот поднялась империя Габсбургов. По договорам в Сен-Жермене и Трианоне древняя империя оказалась расколотой. Северные провинции отошли Польше. Чехословакии, которая возникла в 1918 году радениями Томаса Масарика, ставленника Парижа, передали «под опеку» 3,5 миллиона этнических немцев, 2,5 миллиона словаков, 800 000 венгров, 500 000 русинов и 150 000 поляков. Все они возмущались тем, что их вынуждают жить в стране, где доминируют 7 миллионов чехов.

Заставлять ли 3 миллиона немцев подчиняться чехам, которых большинство из этих немцев презирало, долго и яростно обсуждалось в Париже. Арчибальд Кулидж из делегации США называл это решение ошибочным. Ян Смэтс из делегации ЮАР предупреждал, что притязания Чехии на венгерские и германские земли могут обернуться катастрофой: «При том, что миллионы немцев уже проживают в Богемии на севере, планируемое присоединение около 400 000 или 500 000 мадьяр на юге выглядит тяжким бременем для молодого государства, не говоря уже о грубом нарушении принципов суверенитета»{830}. «Миллионы немцев» в Богемии, о которых упоминал Смэтс, жили на территории, которую миру предстояло узнать как Судетскую область.

Союзники не пожелали прислушаться к Смэтсу. Они слушали Эдуарда Бенеша, министра иностранных дел Чехии, который обещал превратить Чехословакию в подобие швейцарской федерации, где все национальные меньшинства будут пользоваться равными правами и обладать значительной автономией. Накануне мюнхенского сговора Ллойд Джордж обвинил Бенеша в том, что тот солгал союзникам в Париже.

Южный Тироль, с 250 000 тирольцев, принадлежавший Австрии на протяжении шести столетий, передали Италии в качестве награды за переход на сторону союзников в 1915 году. Вена из столицы великой христианской империи сделалась главным городом крошечной страны без выхода к морю и с населением менее 7 миллионов человек.

Венгрию «ужали» из имперской провинции площадью 125 000 квадратных миль до страны с территорией в 36 000 квадратных миль. Почти половина мадьярского населения очутилась под иностранным владычеством. Трансильванию вместе с 2 миллионами венгров вручили Румынии, вовремя присоединившейся к союзникам. Словакия, которой в значительной степени католическая Венгрия правила веками, перешла к чехам, заодно с 800 000 словацких венгров. Прочие венгерские земли достались Королевству сербов, хорватов и словенцев. Когда Румыния вторглась в Венгрию, чтобы уничтожить советскую республику Белы Куна, захватившего власть и развязавшего красный террор, адмирал Миклош Хорти привел национальную армию в Будапешт и пообещал вернуть все утраченные мадьярские земли. Эти цели со временем побудили адмирала к партнерству с Гитлером.

Проклятием версальские соглашения сделала не только несправедливость, обрекшая миллионы венгров и немцев на подчинение иностранному правлению, не только лицемерие союзников, публично рассуждавших о праве наций на самоопределение, но, повторяя слова Смэтса, «грубое нарушение принципов суверенитета». Союзники подписали «свидетельства о рождении» для наций, столь же мультиэтнических и многоязычных, как покойная империя Габсбургов, но напрочь лишенных легитимности и авторитета империи.

Подданными новообразованного Королевства сербов, хорватов и словенцев оказались боснийские мусульмане, албанцы, македонцы, черногорцы, венгры и болгары. Польша правила отныне миллионами немцев, украинцев, белорусов, евреев и литовцев. Румыния – миллионами венгров и болгар. Меньшинства, которыми управляли из Белграда, Праги, Варшавы и Бухареста, очутились в таком положении против своей воли, в нарушение обещания Вильсона о самоопределении как основе мирной жизни. Считая себя обманутыми, они накапливали негодование, которому предстояло выплеснуться во второй европейской войне – число жертв последней затмило все ужасы Великой войны.

«Естественная карта мира»

В своих «Очерках истории цивилизации» (1920) Герберт Уэллс оплакивал политическую глупость, побуждающую объединять этнические группы в искусственные образования: «Ведь существует естественная и необходимая политическая карта мира, которая превыше таких глупостей».

«Имеется наилучший способ разделить любую часть мира на административные районы и наилучший способ управления для каждого района, учитывающий язык и расовую принадлежность жителей, и в наших общих интересах обеспечить такое разделение и установить такую форму правления, независимо от дипломатии и национальных флагов, «претензий» и мелодраматических «лояльностей», а также нынешней политической карты мира»{831}.

Несмотря на демократию, писал Уэллс, «естественная политическая карта мира настаивает на воплощении. Она колышется и вздыбливается под искусственной политической картой, подобно некоему плененному колоссу»{832}. Уэллс понимал, что не тексты на бумаге, но язык, литература, кровь, почва, история и вера делают нацию нацией, что последняя есть живой организм, а не искусственный конструкт. Что касается поликультурных, многоязычных и полиэтнических наций, «изготовленных» в Париже президентами и премьер-министрами, это искусственные нации, обреченные рано или поздно распасться.

«Чрезвычайно неудобно управлять делами народов, говорящих на разных языках и потому читающих разные книги и приверженных разным коллективным идеям, в особенности если эти различия усугубляются религиозными спорами. Лишь сильный взаимный интерес, наподобие потребности в обороне, объединившей швейцарских горцев, способен оправдать тесное сближение народов разных языков и вероисповеданий»{833}.

В пору, когда «естественные» народы Европы наблюдали перемещение миллионов своих сородичей под власть чужеродных этносов, им ненавистных, Уэллс фактически предвидел ближайшее будущее.

Ирландское восстание

Когда Дизраэли заметил: «Все сводится к расе, иной причины нет», он имел в виду то, о чем позднее рассуждал Черчилль, говоря об «островном народе», «уникальных людях, отделенных от всех прочих, но объединенных границами, языком, культурой, историей и кровью»{834}. Ирландцев, пусть они подданные короны, Дизраэли воспринимал как особую породу: «Этот дикий, безумный, ленивый, нерешительный и суеверный народ не испытывает ни малейшей расположенности к английскому характеру. Их идеал человеческого счастья – чередование клановых стычек и грубого идолопоклонства [т. е. католицизма]. Их история представляет собой замкнутый круг фанатизма и крови»{835}. Герцог Веллингтон придерживался того же мнения. Когда ему напомнили, что он родился в Дублине, Железный герцог возразил: «Родиться на конюшне не значит быть конем»{836}. Современник Веллингтона и Дизраэли Томас Карлейль считал ирландцев «жизнерадостными дикарями»{837}.

Сами ирландцы считали себя отдельным народом, даже когда сражались бок о бок с англичанами и шотландцами. В стихотворении «Летчик-ирландец провидит свою гибель» Йейтс говорил о своем народе:

«Я знаю, что с судьбою вдруг

Я встречусь где-то в облаках,

Защитник тех, кому не друг,

Противник тех, кому не враг.

Ничья победа на войне

Не разорит и не спасет

В нагой Килтартанской стране

Нагой килтартанский народ»{838}.

Дело Англии отнюдь не было делом Ирландии. Враги Англии не были врагами Ирландии. Не успела закончиться Великая война, как начались «Тревожные годы». В народной памяти было свежо Пасхальное восстание 1916 года, когда 2000 мятежников – в год наступления на Сомме – захватили дублинский почтамт, рассчитывая на общую поддержку. Надежды не оправдались, первых лидеров восстания высмеивали и обливали презрением, но британцы сразу выставили себя злодеями, когда арестовали многие тысячи ирландцев и приговорили пятнадцать вожаков к расстрелу; это провело роковую черту между англичанами и ирландцами. В «Пасхе 1916 года» Йейтс писал:

«И я наношу на лист:

Мак Донах и Мак Брайд,

Конноли и Пирс

Преобразили край,

Чтущий зеленый цвет,

И память о них чиста:

Уже родилась на свет

Угрожающая красота»{839}.

Они изменились, превратились из мятежников, совершивших акт предательства в военное время, в мучеников независимости Ирландии. В 1918 году, нуждаясь в пополнениях после отражения наступления Людендорфа, Ллойд Джордж решил призывать в армию ирландцев. Это решение ознаменовало гибель ирландской Парламентской партии Джона Редмонда, которого война лишила сына. Отныне голосом Ирландии стала партия Шинн Фейн.

В 1919 году разгорелась партизанская война, началась она убийствами полицейских и «коллаборационистов», сотрудничавших с британским правительством. Лондон в ответ направил в Ирландию ветеранов Западного фронта – «черно-пегих»[209]. С 1919 по 1921 год погибли сотни людей, но наконец лидер повстанцев Майкл Коллинз прибыл в Лондон, чтобы договориться с Черчиллем о мире. Так появилось Свободное Ирландское государство, но шесть северных графств Ольстера остались в составе Соединенного Королевства. Договор, с которым Коллинз вернулся домой, породил гражданскую войну, которая завершилась убийством миротворца.

В истории найдется мало более показательных примеров этнонационализма. Британские подданные, граждане свободной страны, пользовались равными правами с англичанами, были представлены в парламенте, считались метрополией величайшей империи, сравнимой с Римом в зените славы и могущества и в час триумфа. Тем не менее, они стремились освободиться и были готовы сражаться и умирать, чтобы Ирландия, бедный край с населением несколько миллионов человек, заняла достойное место в ряду наций. Что же побуждало ирландцев предпочесть разделение единству?

Исключительно этнонационализм. Пусть на протяжении веков они жили вместе с англичанами, ирландцы видели себя отдельным народом. Они кельты, а не англосаксы. Их церковь – римско-католическая, а не англиканская. Их язык – гэльский, а не английский. Их история – не история Англии, не история империи, но многовековой каталог преступлений против ирландского народа, от Дрогеды и Уэксфорда до «карательных законов» и картофельного голода[210] и до расстрелов вожаков Пасхального восстания. Еще долго после победы в войне за независимость ненависть к Англии оставалась свойственной ирландцам, ибо она, так сказать, сидела в их ДНК.

Когда в 1939 году Великобритания объявила войну гитлеровской Германии, к ней присоединились Канада, Южная Африка, Новая Зеландия и Австралия – в знак солидарности с метрополией. Ирландия же объявила о нейтралитете, который сохраняла, несмотря на Дюнкерк, битву за Британию и вступление Америки в войну.

Вот уж точно – английская война не была войной Ирландии.

Младотурки

В отличие от бескровного отделения Норвегии от Швеции в 1905 году, многие национальные государства двадцатого века рождались в крови.

В первом десятилетии века Османская империя, «больной человек Европы» по жесткой формулировке, приписываемой царю Николаю I[211], оказалась при смерти, и западные державы вкупе с прежними несамостоятельными государствами начали «откусывать» турецкие провинции. В 1908 году первые младотурки совершили переворот и захватили Салоники. С 1911 по 1918 год Энвер-бей, будущий Энвер-паша, руководил виртуальной военной диктатурой. Его целью было «отуречить» империю, заставить всех подданных говорить на турецком языке, получать турецкое образование и отправлять своих сыновей служить в национальной армии. Поскольку в империи, что простиралась от Магриба до Месопотамии, проживали миллионы христиан – славян, греков и армян, – а также арабы-мусульмане и курды, политика «отуречивания» вызывала сопротивление. В 1914 году Турция связала свою судьбу с центральными державами[212] и одержала легендарную победу при Галлиполи, отразив высадку англо-французского десанта в Дарданеллах. Эта морская катастрофа союзников стоила Первому лорду адмиралтейства Уинстону Черчиллю его должности. В том же 1915 году турки, разъяренные тем, что армяне сражались против них вместе с русской армией, устроили фактический геноцид армян: число погибших и бежавших превысило 1,5 миллиона человек. Сами турки это отрицают, но армяне и другие народы признают случившееся именно геноцидом.

В 1918 году турки капитулировали, и Севрский договор, вступивший в силу в Париже в 1920 году, зафиксировал крах империи. По секретному соглашению Сайкса – Пико Палестина, Трансиордания и Месопотамия отошли англичанам, а Сирия и Ливан достались Франции[213]. Арабы так и не получили независимости, которую им обещал Лоуренс Аравийский. Трое победоносных союзников – Франция, Италия и Великобритания – оккупировали часть Турции, а греки контролировали Западную Анатолию почти вплоть до Анкары. Американцам предложили в мандатное управление Константинополь, которым интересовался Вильсон, но мы благоразумно уклонились – ведь Соединенные Штаты Америки никогда не объявляли войну Турции.

Затем настал час Ататюрка.

Его армия сначала вытеснила французов и итальянцев, потом выгнала греков из Анатолии, устроив резню в Смирне, а потом сошлась с британцами в Чанаке. Британцы предпочли эвакуироваться. К подписанию в 1923 году Лозаннского договора этнические чистки стали фактически легитимными. Около 1,4 миллиона греков пришлось покинуть Турцию, а 400 000 турок были вынуждены оставить земли, перешедшие в греческое владение.

Халифа усадили в «Восточный экспресс». Мехмет Шестой, последний султан Османской империи, покинул Константинополь на британском военном корабле. Усилиями героя Галлиполи[214] Турецкая Республика родилась светской страной, чьи институты копировали западные образцы. Не считая курдов, чье стремление к самостоятельности омрачает картину по сей день, Турция стала этнонациональной страной турок. Из трупа Османской империи возникло первое современное национальное государство на Ближнем Востоке.

Племенной конфликт между греками и турками переместился на остров Кипр. Турки вторглись на остров в 1974 году, чтобы предотвратить греческую аннексию; Турецкая Республика Северного Кипра до сих пор остается головной болью для НАТО.

«Ein Volk»[215]

Гитлер олицетворяет немецкий народ – таков был догмат нацистской партии. Версальский договор и соглашение в Сен-Жермене, обрекшие миллионы немцев на иностранное владычество, снабдили Гитлера программой, с которой он пришел к власти. Чтобы понять «ярость тевтонского духа», подхваченную Гитлером, следует взглянуть на Великую войну глазами немцев. К весне 1918 года Германия победила на трех фронтах. Румыния была разгромлена в 1916 году, королевская семья бежала, затем состоялся разгром итальянцев при Капоретто (1917). Русские повернули штыки против собственного правительства, царь отрекся от престола, а большевики в марте 1918 года подписали от имени России Брестский мир. К весне того же года Людендорф вернулся на Марну. Если бы не американцы, которые присылали пополнения численностью 250 000 солдат в месяц, Германия, возможно, сумела бы добиться перемирия на Западном фронте и окончательно восторжествовала бы на востоке.

Шок 1918 года для Германии был поистине колоссальным. А затем, когда страна приняла Четырнадцать пунктов Вильсона, сложила оружие и перевела Флот открытого моря в Скапа-Флоу[216], союзники принялись делить и расчленять Германию.

Объявив кайзера военным преступником, разделяя германские провинции, обезоруживая их и оставляя беззащитными перед врагами, превращая немцев в «зарплатных рабов», державы-победительницы вынуждали Германию единолично нести моральную ответственность за развязывание войны и нанесенный войной урон; своими действиями союзники «подкармливали» этнонационализм немцев куда активнее, нежели Бисмарк своими победами над Наполеоном III. Жители Германии, от Пруссии до Баварии, вместе воевали и вместе страдали в тылу, а потому все они были убеждены, что Вильсон и союзники их обманули и предали, что земли и люди, отнятые у Германии, должны быть возвращены. Посулив вернуть обратно все утраченные территории, Гитлер обеспечил себе полную поддержку нации.

«Национализм – детская болезнь, – говорил Эйнштейн. – Это корь человечества»{840}. Но в Германии 1933 года это уже был серьезный недуг, из-за которого доктору Эйнштейну пришлось бежать в Америку.

В 1935 году Саар, отделенный от Германии в Париже, провел, как и ожидалось, референдум по вопросу возможного воссоединения; 90 процентов населения проголосовали за то, чтобы вернуться. Будучи католиками и социалистами, жители Саара, тем не менее, предпочли нацистский режим, который растаптывал профсоюзы и преследовал церковь, жизни в отрыве от соотечественников. Такова сила этнонационализма.

Когда в марте 1936 года немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область впервые с 1918 года, их встречали как освободителей. Аншлюс, включение Австрии в состав рейха, был предпринят Гитлером, чтобы не допустить плебисцита, который зафиксировал бы отчуждение его родины; в обеих странах это событие отметили праздниками. Многие австрийцы, носители общей с Германией культуры, охотно обменяли государственность и независимость на жизнь в составе нового рейха.

Чешский кризис 1938 года, который привел к мюнхенскому сговору, и Данцигский кризис 1939 года, спровоцировавший нападение Гитлера на Польшу, оба связаны с этнонациональными причинами.

Гитлер, австриец, который рос в Линце вблизи границы с Чехией, когда чехами еще управляли из Вены, был исполнен решимости освободить немцев Богемии и Моравии от власти Праги и включить Судетскую область в границы германского рейха. В Мюнхене англичане и французы поддержали эти притязания Гитлера.

Поляки и венгры тогда захватили чешские земли, где проживали их родичи. Словаки тоже порывались освободиться от чешского правления и создать свое государство. Этнонационализм фактически разрывал Чехословакию. Британское правительство запаниковало и предоставило дополнительные военные гарантии Польше, что спорила с Берлином по поводу возвращения 350 000 жителей Данцига на родину, от которой их против воли оторвали в Париже. Отказ Польши обсуждать «проблему Данцига» спровоцировал Гитлера на вторжение 1 сентября 1939 года.

Обе мировые войны выросли из этнонациональных конфликтов, которые великие державы сами порождали или которые они игнорировали. Вторая мировая война считается «благой» войной, в которой демократия восторжествовала над фашизмом. Но кризисы, приведшие к войне, были связаны с этническими разногласиями, а не с идеологией. Немецкий, словацкий, польский, венгерский и русинский этнонационализмы погубили Чехословакию в 1938 году; немецкий этнонационализм Данцига, на который Польша не отреагировала, побудил Гитлера уничтожить Польшу – но не польскую форму правления, против которой он не имел возражений.

Великая война народов и племен

Одержимый расовой ненавистью, Гитлер мечтал изгнать из рейха всех евреев. Но в реализации идеологии он был прагматиком. Предпочитая выраженно националистических союзников, таких как Франко в Испании, Муссолини в Италии, Хорти в Венгрии, Тисо в Словакии и Пилсудский в Польше, он также сотрудничал со Сталиным и большевиками ради того, чтобы вернуть Германии утраченное, и восхищался британцами, демократами дома и империалистами за рубежом. Британия виделась Гитлеру идеальным союзником.

Черчилль любил империю столь же преданно, сколь сильно он ненавидел многих ее подданных, особенно индийцев. Историк Эндрю Робертс пишет, что взгляды Черчилля были не только «более расистскими, чем у большинства», но и определяли его поведение на государственных должностях:

«Расовые воззрения Черчилля занимали главное место и в его политической философии, и в позиции относительно международных отношений. Он был убежден в белом – точнее, англо-саксонском – превосходстве и мыслил расовыми категориями до степени, какая была поразительной даже по меркам того времени. Он отзывался о некоторых расах чрезвычайно высокомерно, чего не позволяли себе другие премьер-министры двадцатого столетия, и отдельные его фразы еще в начале 1920-х годов шокировали ряд членов кабинета»{841}.

Сталин, урожденный Иосиф Виссарионович Джугашвили, из грузинского городка Гори, забыл об идеологии, когда Германия вторглась в Россию. Он выпустил из тюрем православных священников и епископов и призвал русских защитить родину от тевтонских орд, этих татаро-монголов современности. Великая Отечественная война была народной войной. Отношение немцев к евреям и «недочеловекам», обращение русских с мадьярами и немецкими женщинами[217] – все это признаки племенной войны. Вот отрывок из текста сталинского пропагандиста Ильи Эренбурга, написанный, когда немцы оккупировали значительную часть территории СССР в 1942 году:

«Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя. Он возьмет твоих близких и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого – нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! – это просит старуха мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»

Япония в Азии тоже вела расовую войну. В Нанкине японские солдаты забавы ради насаживали на штыки китайских младенцев и практиковались в штыковых атаках на матерях и отцах этих несчастных. Корейских девушек и женщин обращали в сексуальных рабынь. Война Америки против Японии также была расовой. Кинохроника, фильмы, журналы, комиксы, газеты – все рисовали «джапов» отвратительной расой, истребление которой послужит во благо человечества. Генерал Кертис Лемей хвастался по поводу бомбардировки его Б-29 японской столицы: «Ночью 9–10 марта в Токио мы сожгли дотла, сварили заживо и запекли до смерти больше людей, чем в Хиросиме и Нагасаки, вместе взятых»{842}.

Лишь много лет спустя после окончания войны состоялся «ребрендинг», и Вторую мировую стали называть войной, которая принесла свет демократии Германии и Японии.

Война обрекла на гибель миллионы – и породила новую Европу. После этнической чистки пятнадцати миллионов немцев в Пруссии, Померании, Бранденбурге, Силезии, Моравии, Богемии и на Балканах, после исхода в двести раз многочисленнее, чем «Тропа слез» Эндрю Джексона[218], Европа, от Ирландии до Эльбы, оказалась состоящей почти целиком из однородных государств. Немцы теперь обитали в Германии, французы – во Франции, итальянцы – в Италии, а ирландцы – в Ирландии.

Зато состоялся взрыв этнического национализма в уцелевших доминионах и колониях европейских империй. Индия при Ганди добилась независимости в 1947 году. Восточный и Западный Пакистан отделились. Вспыхнула религиозно-этническая война, обошедшаяся в миллионы жизней. В мае 1948 года евреи объявили о создании собственного государства. Арабы решили уничтожить «сионистское государство» силой оружия, арабские граждане из зоны военных действий укрывались в лагерях ООН, где им предстояло жить на протяжении нескольких поколений, ибо «своя» страна, Палестина, существовала только в их сердцах.

В 1946 году вьетнамцы, настрадавшиеся от колониального господства и японской оккупации, восстали против возвращения французов. «У нас есть секретное оружие, – заявил Хо Ши Мин, – оно зовется национализмом»{843}.

Четыре десятилетия спустя, когда пала Берлинская стена, этнонационализм вновь сказал свое слово, ликвидировав сначала советскую империю, а затем Советский Союз, распавшийся на пятнадцать стран. Чехословакия разделилась надвое, как и в марте 1939 года. Югославия, рожденная в Париже в 1919 году, исчезла с карты, зато появились Словения, Хорватия, Босния, Сербия, Черногория, Македония и Косово. Отделение Хорватии и Боснии сопровождалось отчаянным сопротивлением. Тысячи людей погибли. Косово, колыбель Сербии, сумело отделиться лишь после семидесяти восьми суток американских бомбардировок.

«Когда исчезли железные кулаки бывшего Советского Союза и Югославии Тито, – отмечает Кристофер Мейер, – национализм и этническая напряженность, которые долго подавлялись, вырвались на свободу с убийственной скоростью»{844}.

Испания, Греция, Словакия, Румыния и Кипр отказываются устанавливать дипломатические отношения с Косово[219]. Все опасаются, что признание новой страны приведет к проблемам с сепаратистскими меньшинствами дома.

Распад СССР и Югославии на двадцать две страны показывает, что при отсутствии авторитарного режима или доминирующего этнокультурного ядра, все мультирасовые, многонациональные и многоязычные нации подвергаются риску коллапса. Отсюда вывод: по мере того как автократия отступает перед демократией, новые нации «вылупляются» из старых, и мир становится все разобщеннее и хаотичнее. ООН начиналась с 52 стран, а сегодня объединяет 193 страны. Балканизацию, зачастую кровавый распад государств и разделение наций из-за расовых, племенных, религиозных и культурных противоречий, вполне можно назвать определяющей силой нашего времени.

Последняя европейская империя

Что произошло с Советским Союзом – и что мало кто предвидел?

Марксизм-ленинизм, идеология, навязанная Российской империи в 1917 году и пытавшаяся покорить мир, умерла в душах советских людей. К позднему этапу холодной войны мало кто по-прежнему верил в ее принципы и в неизбежность ее триумфа. Воинствующая партия Ленина и Сталина, оплот умирающей веры, воспринималась уже не как наконечник копья революции, призванной построить рай на земле, но как монолит цепляющейся за власть и привилегии коррумпированной номенклатуры.

С распадом советской империи и окончанием холодной войны СССР утратил основу для существования. А поскольку партия лишилась лояльности народа, лишь инструменты государственной безопасности – армия и КГБ – удерживали СССР в целости. Но эти инструменты пребывали в безволии. Этнонационализм пережил марксистскую идеологию и приступил к разрушению «тюрьмы народов». Нельзя не отметить заслуг Михаила Горбачева, который не стал этому препятствовать. Первыми освободились прибалтийские страны – Литва, Латвия и Эстония. Их примеру последовали Беларусь, Украина, Молдова, Армения, Грузия и Азербайджан. В Центральной Азии появились пять новых стран: Казахстан, Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан и Кыргызстан.

Тем не менее, это был не конец, а лишь начало. Национальные меньшинства в новых государствах стали требовать места под солнцем, и Кавказ превратился в подобие Балкан первой четверти двадцатого века.

Приднестровье с боем отделилось от Молдовы. Нагорный Карабах, армянский анклав в Азербайджане, провозгласил независимость и спровоцировал войну между Арменией и Азербайджаном. Чечня попыталась освободиться от России. Москва устроила две войны, чтобы удержать мятежных горцев, пожертвовала полумиллионом человек и превратила чеченскую столицу Грозный в подобие Берлина в 1945 году. Южная Осетия и Абхазия отделились от Грузии. В 2008 году грузинское вторжение в Южную Осетию было остановлено Россией, которая признала отделившиеся области в качестве независимых государств.

В 2009 году погиб министр внутренних дел Дагестана. Президент Ингушетии Юнус-Бек Евкуров пострадал от нападения террориста-смертника, который врезался в его кортеж на «тойоте камри», набитой взрывчаткой{845}. Макшарип Аушев, лидер ингушской оппозиции, был убит – его автомобиль расстреляли из автоматов{846}.

К 2010 году нападения и убийства в Ингушетии, Дагестане и Чечне происходили практически ежедневно, и президент Медведев назвал Северный Кавказ наиболее нестабильным регионом России. В марте 2010 года сорок человек погибли из-за двух взрывов в московском метро – причем одна бомба взорвалась на станции «Лубянка». Этот теракт устроили женщины, обученные, как сообщалось, боевиками «Имарата Кавказ», исламистской группой, которая требует отделения Северного Кавказа и создания халифата{847}. В конце лета смертник на автомобиле врезался в главный вход рынка в столице Северной Осетии; погибли 16 и были ранены 133 человека{848}. «Мусульманский Северный Кавказ, – пишет Леон Арон, директор российского Департамента исследований АИП, – сегодня едва управляем, погряз в бедности и безработице и характеризуется постоянным присутствием исламского фундаментализма и терроризма. Едва ли проходит день, особенно в Дагестане и Ингушетии, без гибели официального лица – полицейского, судьи, прокурора, чиновника – в террористическом акте»{849}.

В январе 2011 года террорист-смертник вошел в зал прибытия международных рейсов аэропорта Домодедово в Москве и привел в действие взрывное устройство, убив 36 и ранив 180 человек. Лидер боевиков Доку Умаров в видеопослании сообщил, что приказал совершить этот теракт в рамках «тотальной войны» независимого исламского государства на Кавказе против России, и призвал мусульман Поволжья, Татарстана и Башкирии присоединяться к борьбе{850}. Владимир Путин пообещал, что «возмездие настигнет»{851}. Елена Милашина пишет в «Новой газете», что «весь Северный Кавказ в огне, и террористы-смертники играют ведущую роль в этой драме»{852}.

Путин не тот человек, которого легко запугать, что и продемонстрировала вторая чеченская война. Тем не менее, трудно понять, как Россия, чье население сокращается на полмиллиона-миллион человек ежегодно, может удержать регион, где привычка убивать и готовность умереть – едва ли не врожденные. Почти двести лет назад Пушкин писал: «Не спи, казак: во тьме ночной / Чеченец бродит за рекой»{853}.

Чарльз Кинг, автор книги «Экстремальная политика: национализм, насилие и гибель Восточной Европы», пишет, что неспособность справиться с этническим террором на Кавказе может привести к восстанию правых в России:

«Если Кремль не сумеет завершить бесконечный цикл атак и контратак, российские националистические группы, многие из которых придерживаются шовинистической риторики и демонизируют нехристианские меньшинства, могут укрепить влияние в российской политике. Такие группы уже отметились нападениями и убийствами мусульманских мигрантов с Кавказа и из Центральной Азии. Вероятность уличного насилия весьма высока и чревата дестабилизацией»{854}.

Кинг добавляет, что «мусульмане составляют не менее 15 процентов населения России, и более двух миллионов мусульман проживают только в Москве»{855}.

Смешение народов взрывоопасно. В декабре 2010 года убийство в ночной драке с молодыми кавказцами 28-летнего российского фаната футбольной команды «Спартак» спровоцировало многолюдную демонстрацию в центре Москвы под лозунгами «Россия для русских!» и «Москва для москвичей!». Многие демонстранты вскидывали руки в нацистском салюте. Когда толпа рассеялась, по городу произошло несколько нападений на полицейских, а в московском метро свидетели зафиксировали «волну избиений и нападений на людей с Кавказа и из Средней Азии»{856}.

В южном городе Ростове, где русский студент был убит ингушем, тоже прошла демонстрация – под лозунгами «Ростов – русский город» и «Все за одного и один за всех».

Протоиерей Всеволод Чаплин, представитель Русской православной церкви, говорит, что, если власти продолжат бездействовать, «возможны массовые этнические столкновения»{857}. Президент Медведев осудил погромы, предупредив, что «этническое насилие угрожает стабильности государства»{858}. Газета «Файнэншл таймс» пишет:

«Ультраправые России на протяжении двух десятилетий фактически оставались маргиналами, полем исследования «карманных» ученых, пишущих о «веймарской России». Но вследствие серьезных этнических беспорядков после распада Советского Союза это прежде маргинальное движение приобрело новый статус и, что страшнее, добилось политической власти»{859}.

В Кыргызстане в апреле 2010 года свержение президента Курманбека Бакиева обернулось вспышкой насилия, которая поставила под угрозу сотни жизней – и договор с США об аренде авиабазы Манас под Бишкеком, жизненно важного звена в транспортном коридоре в Афганистан. В июне тысячи погибли и были ранены в массовой резне узбеков в южных городах Ош и Джалал-Абад. Сотни тысяч бежали в Узбекистан{860}. Этническая война, разрушающая Киргизию, видится вполне реальным исходом. О мультиэтнических нациях рассуждать не время.

Трайбализм возвращается в Европу

В последнее время Запад стал свидетелем возрождения того, чем, как считалось, он переболел – а именно, возрождения этнонационализма в Старой Европе, где сегодня оно проявляется в нарастании сепаратизма. Через триста лет после Унии[220] шотландцы добиваются того, что их кельтские кузены обрели при Майкле Коллинзе, – отделения и независимости. Многие англичане охотно их бы отпустили{861}.

Сепаратизм процветает в Стране Басков, Каталонии и Фландрии. Турки и греки никак не поделят Кипр. Северная лига рвется отделиться от Рима, Неаполя и Сицилии, Корсика добивается независимости от Франции. Республика Сербска[221] хочет выйти из состава Боснии и присоединиться к братьям сербам. Сербы на севере Косово вряд ли останутся в мусульманской Албании. Откуда все эти устремления?

Конец «дней надежды и славы» заставил подданных Елизаветы II предпочесть британской гордости гордость шотландскую, валлийскую, английскую и ирландскую. Европейский союз тем временем эволюционирует в сверхгосударство, которое никому не нравится, и хотя страны передают свой суверенитет Брюсселю, народы сохраняют любовь и преданность тем отчим краям, где жили их предки. Новый фактор подпитывает отчужденность народов Европы: финансовый кризис породил ощущение, что тебя эксплуатируют соседи, которые работают далеко не так усердно. В небольшом городке Аренис-де-Мар в октябре 2009 года 96 процентов из тех, кто пришел на референдум, проголосовали за отделение Каталонии. «Это жестоко», – отреагировал мэр. Остальная Испания «обескровливает нас… Дело больше не в языке и литературе… Впервые в истории движение за независимость опирается на кошельки людей»{862}.

В июле 2010 года миллион каталонцев вышел на улицы Барселоны, «требуя увеличения региональной автономии и в знак протеста против недавнего решения суда, запрещающего богатому региону именовать себя страной»{863}.

Долговой кризис в Европе вдохнул новую жизнь в сепаратизм Северной лиги Умберто Босси, которая добивается автономии и последующей независимости Падании, то есть пяти регионов Италии вокруг Пьемонта: Ломбардии, Венето и Трентино – Альто Адидже (старый Южный Тироль).

Основной тезис Босси – что выходцы из Падании, окрестностей реки По, где стоят такие города, как Милан, Турин и Венеция, происходят от северных кельтских племен. Кельты, регулярно напоминает своим поклонникам Босси, были трудолюбивыми и стойкими, в отличие от римлян, которые привыкли во всем полагаться на рабский труд. Поэтому соратники Босси часто приходят на митинги с кельтскими мечами и в рогатых шлемах{864}.

Босси явно видит себя новоявленным «Храбрым сердцем».

Основной причиной отчуждения европейских народов от своих правительств выступает массовая иммиграция, которая настолько раздражает этническое сознание, что люди начинают прислушиваться к популистским партиям. «Радикальные антииммиграционные партии набирают популярность по всему континенту», – предупреждала «Файнэншл таймс» в 2010 году, советуя политикам «уделять внимание нарастающему влиянию правых, иначе ситуация может выйти из-под контроля»{865}.

«Свежим доказательством могут считаться итальянские региональные выборы прошлой недели, на которых ксенофобы из Северной лиги получили 13 процентов голосов. Во Франции крайне правый Национальный фронт на последних региональных выборах, по данным экзит-поллов, собрал свыше 20 процентов голосов населения. Британская национальная партия может повторить этот успех[222] на всеобщих выборах в следующем месяце. И тема иммигрантов будет иметь существенное значение на июньских выборах в Нидерландах»{866}.

Обеспокоенные угрозой этнической идентичности, антииммиграционные партии рвутся к респектабельности и власти. Австрийские националисты праздновали победу в 2008 году, когда Австрийская партия свободы и Альянс за будущее Австрии вместе получили 29 процентов голосов. В 2010 году, через две недели после удвоения прежнего результата в Штирии, Партия свободы во главе с Хайнцем-Кристианом Штрахе, сменившим покойного Йорга Хайдера, завоевала 26 процентов голосов на муниципальных выборах в Вене. О Штрахе говорят как о будущем австрийском канцлере. Кто он такой и чего хочет?

«Его партия выступает против ЕС и против иммиграции. В ходе кампании [2008 года] высокопоставленные члены партии жаловались, что иммиграция уничтожила старые добрые времена, когда австрийцы питались шницелями и колбасками, а не «кебабами, фалафелем и кус-кусом, или как там эта мура называется». На митингах Штрахе обещает создать правительство, которое в первую очередь приступит к депортации нежелательных иностранцев»{867}.

Национальный фронт Жан-Мари Ле Пена унизил Париж в 2009 году, получив более половины голосов в пригороде Марселя. Швейцарская народная партия Кристофа Блохера, с крупнейшей ячейкой в Берне, провела референдум, чтобы конституционно запретить строить новые минареты и носить паранджу. Пятьдесят восемь процентов швейцарцев проголосовали за предложение Блохера. «Более половины избирателей в пяти крупнейших европейских экономиках полагают, что женщинам необходимо запретить паранджу»{868}. Когда в Венгрии правоцентристская партия «Фидеш» обошла социалистов в 2010 году, шокированная «Файнэншл таймс» писала, что «правые экстремисты» партии «Йоббик»[223], которые «угнездились в омерзительной ультранационалистической традиции Европы и которые обвиняют во всем евреев и цыган», получили 17 процентов голосов и впервые попали в парламент{869}.

В статье «Умирающий ЕС» в «Вашингтон пост» Чарльз Капхен из Совета по международным отношениям пишет:

«В другом месте [в Европе] правый популизм на подъеме; это следствие, в первую очередь, отношения к иммигрантам. Бескомпромиссный национализм нацелен не только на меньшинства, но и на утрату автономии, неизбежно сопровождающую политический союз… Венгерская партия «Йоббик», почти откровенно ксенофобская, получила 47 мест на выборах в этом году – а в 2006 году ни одного»{870}.

Через три недели после статьи Капхена шведские демократы, также выступающие против иммигрантов, добились 6 процентов голосов и впервые прошли в парламент – с 20 местами, присоединившись к правым популистским партиям в Норвегии и Дании. В апреле 2011 года «Истинные финны», националисты, евроскептики и противники иммиграции, ошеломили Европу, набрав 19 процентов голосов и увеличив свое представительство в 200-местном парламенте с 5 до 39 кресел.

Ник Гриффин, лидер Британской национальной партии, который хочет «вернуть Британию» посредством стимулирования небелых иммигрантов к возвращению домой, появился в ночной программе Би-би-си «Вопрос времени». Как пишет Джон Бернс в «Нью-Йорк таймс», это шоу обычно привлекает «скромную аудиторию, желающую плавно перейти ко сну»{871}. Участие Гриффина собрало у телевизоров 8,2 миллиона зрителей, почти как игры чемпионата мира по футболу, а демонстранты перед зданием Би-би-си требовали лишить его слова.

Цензура опирается на страх. Европейский истеблишмент демонстрирует растущие опасения перед популярностью этнонациональных партий. «Фламандский блок», самая популярная партия во Фландрии в 2004 году, запрещена судом за то, что характеризовала отдельных иммигрантов как «преступников, которые отнимают хлеб у фламандских рабочих»{872}. Пусть «Фламандский блок» исчез, зато родился «Фламандский интерес».

Гриффина осудили за разжигание расовой ненависти – он назвал ислам «злобной и порочной верой». Сюзанну Винтер из Австрийской партии свободы приговорили к трем месяцам условно и штрафу в размере 24 000 евро «за подстрекательство к ненависти и осквернение религиозных доктрин»{873}. Отметив, что одной из жен Пророка было всего девять лет, Винтер упрекнула Мухаммада в педофилии и предупредила, что Европе грозит «цунами мусульманской иммиграции»{874}.

Герта Вилдерса, новую звезду голландской политики и члена Европейского парламента, обвинили в ненависти к исламу за то, что он сравнил эту религию с нацизмом{875}. В июне 2010 года партия Вилдерса «Свобода» стала третьей политической силой страны, обойдя правящих христианских демократов, которые потеряли половину своего парламентского представительства. «Больше безопасности, меньше преступлений, меньше иммигрантов, меньше ислама – вот что выбрали Нидерланды», – прокомментировал Вилдерс{876}. Видный мусульманский клирик из Австралии, Фейиз Мухаммад, призвал обезглавить Вилдерса: «Это шайтан»{877}.

В том же июне 2010 года катастрофическая игра «трехцветных», национальной сборной Франции, на чемпионате мира, – команда не смогла выиграть ни одного матча, – спровоцировала ожесточенную публичную дискуссию, «лейтмотивом которой стали упреки в отсутствии патриотизма, общих ценностей и уважения к национальной чести». Большинство игроков сборной составляли темнокожие, потомки иммигрантов. Президенту Саркози, который назвал игру команды на поле и поведение вне поля катастрофой, вторит министр образования Люк Шатель, осудивший капитана сборной, сенегальца по рождению[224]. «Капитан сборной Франции, который не поет «Марсельезу»… О чем тут говорить?! Когда ты в сборной, этим нужно гордиться!»{878}

Французскую сборную 1998 года, которая выиграла Кубок мира, много хвалили за мультирасовость – в ней были чернокожие, белые и арабы – и ставили в пример как олицетворение новой, «разнообразной» Франции. Но команду 2010 года, тринадцать из двадцати двух игроков которой были цветными, французские лидеры и законодатели осудили как «отбросы», «мелкое хулиганье», «парней с нутом в головах» и «шпану». Министр пригородов[225], алжирка по рождению, раскритиковала Саркози за чрезмерное внимание к национальной идентичности и предупредила, что «стремление этницизировать» ситуацию со сборной «прокладывает путь Национальному фронту Ле Пена»{879}.

Тем же летом 2010 года молодежь из Северной Африки устроила беспорядки в Гренобле, и президент Саркози заявил, что Франция «столкнулась с последствиями 50 лет недостаточно контролируемой иммиграции, которая обернулась в конечном счете провалом интеграции». Саркози предложил принять закон, лишающий иммигрантов гражданства в случае официально зарегистрированного нападения на полицейских. Критики назвали французского президента «сводником расистов и ксенофобов», стремящимся отнять толику поддержки у Национального фронта Ле Пена. Бывший премьер-министр социалист Мишель Рокар охарактеризовал новую жесткую линию Саркози так: «Мы не видели ничего подобного со времен нацистов»{880}. Эти и аналогичные обвинения не помешали Саркози депортировать 18 000 цыган, несмотря на наличие у них гражданства ЕС и права свободного перемещения по континенту.

Когда комиссар ЕС по вопросам юстиции Вивиан Рединг сравнила депортацию цыган с высылкой евреев режимом Виши, Саркози взорвался: «Сравнение событий Второй мировой войны и того, что случилось в нашей стране, – это оскорбление. Оно несправедливо. Оно унизительно. И возмутительно»{881}. Он пообещал продолжить снос незаконных таборов и высылку цыган.

Тем не менее, весной 2011 года, в опросе настроений избирателей в преддверии президентских выборов 2012 года, Саркози уступал Марин Ле Пен, которая в январе приняла руководство Национальным фронтом у своего отца{882}.

Италия, где проживают 800 000 румын, большинство из которых прибыло на Апеннины после 2007 года и среди которых много цыган, отчасти следует примеру Франции. В Милане снесли официально существовавший табор в Трибоньяно, пишет «Вашингтон пост», назвав его бандитским пристанищем, и «уничтожили бульдозерами сотни мелких импровизированных лагерей, населенных новоприбывшими, а также вручили уведомления о выселении цыганским семьям». Вице-мэр Милана Риккардо де Корато говорит: «Наша конечная цель состоит в полном отсутствии цыганских таборов в Милане. Это смуглокожие люди, не европейцы, как мы с вами… Они торгуют своими женами и детьми»{883}.

Германия летом 2010 года тоже озаботилась этническими проблемами. В книге «Германия: самоликвидация» Тило Саррацин заявил, что его страна в настоящее время «загибается» из-за турок и курдов, у которых рождаемость выше, чем у немцев и евреев, но куда хуже с интеллектом. «Наследственность определяет неравенство», – писал Саррацин{884}. Первый тираж его книги в 300 000 экземпляров разошелся за семь недель. К началу 2011 года было продано 1,2 миллиона экземпляров. Опросы показывают: 31 процент жителей Германии согласен с тем, что немцы «тупеют», а 62 процента утверждают, что точка зрения Саррацина обоснованна. Канцлер Меркель осудила книгу, но половина Германии выступила против исключения Саррацина из Социал-демократической партии.

Несколько лет назад книгу Саррацина попросту не опубликовали бы. Сегодня, как пишет «Нью-Йорк таймс», «долго спавшая после войны немецкая гордость начинает просыпаться»{885}.

«Стряхивая оцепенение, Германия разминает мышцы и вспоминает о долго подавляемой национальной гордости… Присутствуют опасения относительно формирующегося (или возрождающегося) шовинизма, пример которого усмотрели в недавних нападках на мусульман со стороны Тило Саррацина, который уходит в отставку из правления Центрального банка Германии после публикации своего бестселлера. В книге утверждается, что мусульманские иммигранты обесценивают понятие социально ответственного государства и размножаются быстрее этнических немцев»{886}.

Через месяц после инцидента с Саррацином Меркель сказала молодым членам ХДС в Потсдаме, что попытка Германии построить мультикультурное общество, где турки, арабы, и немцы живут бок о бок, «совершенно не удалась». Тридцать процентов немцев считают, что их страна «наводнена иностранцами», и такое же количество опрошенных убеждено, что иностранцы приезжают за пособиями и прочими социальными благами{887}. Спустя несколько месяцев после признания Меркель высказался и Дэвид Кэмерон, заявивший о крахе «государственного мультикультурализма»{888}. Его слова мгновенно повторил Саркози.

В 2011 году греческий министр внутренних дел Кристиан Папуцис объявил о начале строительства 128-мильной стены на границе с Турцией – в предыдущем году эту границу пересекли более 100 000 человек. Греция стала основным маршрутом проникновения в ЕС для иммигрантов из стран Азии и Африки. «Греческая общественность больше не может и не будет терпеть нелегальных иммигрантов… Греция достигла предела», – пояснил министр{889}.

Этнонационализм внутри наций проявляется в трайбализме. Бельгия, созданная великими державами в 1831 году, скорее всего, окажется следующей европейской страной, которая распадется – на Фландрию, тяготеющую к Голландии в силу языковой и культурной общности, и на франкоязычную Валлонию.

Фландрия – консервативная, капиталистическая и богатая. Валлония – бедная, социалистическая и зависимая от государства. Фландрия с ее 60 процентами населения страны обеспечивает 70 процентов ВВП и 80 процентов экспорта Бельгии{890}. Фламандцы недовольны тем, что их налоги – максимальная ставка составляет 50 процентов от дохода – идут на поддержку Валлонии, где безработица в три раза выше. Фландрия также резко против решения правительства привлечь иммигрантов из франкоязычных стран Северной Африки, чтобы обеспечить валлонам контроль над Брюсселем. Столица страны, пусть она находится во Фландрии, сегодня обладает франкоговорящим большинством. По данным одного опроса, 43 процента фламандцев хотели бы отделиться.

«Вражда повсюду», – пишет «Нью-Йорк таймс» о ситуации в этой последней двухнациональной и двуязычной стране Западной Европы, не считая Швейцарии. Бельгия, говорит Мюллер, «близка к расколу»{891}. Бисмарк был прав, когда заметил, что «рассуждать о Европе неправильно. Это сугубо географическое понятие»{892}.

Распад наций Старой Европы, вероятнее всего, будет ненасильственным. Возрастные страны старого, умирающего континента не намерены сражаться против того, чтобы их народы выбирали собственные пути. Зато в Азии и Африке шансы кровопролития при разделении наций, как представляется, гораздо выше.

«Отщепенцы» Поднебесной

Кризис оказался настолько серьезным, что Ху Цзиньтао отменил встречу с президентом Обамой, покинул саммит «Большой восьмерки» и улетел домой. Сотни человек погибли, свыше тысячи получили ранения в ходе этнических беспорядков в Синьцзяне, огромной и богатой нефтью западной провинции, которая простирается в глубь Центральной Азии; участники конфликта – китайцы и уйгуры. Уйгуры – это тюркоязычные мусульмане, желающие создать собственное государство, Восточный Туркестан. Введение в Синьцзян подразделений НОАК выдает опасения Пекина относительно возможности повторения в Китае событий, которые привели к распаду Советского Союза. В отличие от Михаила Горбачева и Бориса Ельцина, китайцы, что было продемонстрировано на площади Тяньаньмэнь и в Тибете, не задумаются пролить кровь, чтобы утихомирить сепаратистов.

Антиуйгурская политика Китая, пишет Карл Гершман, президент Национального фонда за демократию, «стимулирует переселение в регион этнических китайцев и призвана обеспечить их рабочими местами в западном Синьцзяне, тогда как безработных уйгуров, прежде всего молодых женщин, трудоустраивают на заводах Восточного Китая. Особое внимание к женщинам не случайно». Лидер уйгурской оппозиции в изгнании Ребийя Кадир говорит: «Мы уверены, что это делается властями для того, чтобы уничтожить нас как народ», поскольку китайцы «вырывают этих женщин из привычной среды как раз в возрасте, когда принято выходить замуж и обзаводиться детьми»{893}.

Пекин стремится обеспечить полный контроль над Внутренней Монголией, Маньчжурией, Синьцзяном и Тибетом, «подавляя» местное население многочисленными ханьскими переселенцами. Подобную тактику применял Сталин в странах Балтии: приезжие русские должны были ликвидировать культуру, язык и саму идентичность прибалтов. В июле 2010 года на первой полосе «Нью-Йорк таймс» появился репортаж из тибетской столицы Лхасы:

«Они прибывают новыми горными поездами – четыре состава в день, – преодолевая 1200 миль вдоль увенчанных снежными шапками вершин. Или приезжают на военных грузовиках, что взбираются под самую крышу мира.

Ханьские рабочие, инвесторы, коммерсанты, учителя и солдаты заполняют отдаленный Тибет. После вспышки насилия в регионе в 2008 году Китай твердо решил сделать Тибет богаче – и более китайским»{894}.

Потребность Пекина в подчеркивании этнической солидарности стала более насущной вследствие фактической смерти маоизма. При великом кормчем Китай провозгласил себя авангардом всемирной коммунистической революции и страной истинных коммунистов. В отличие от Советского Союза Хрущева и Брежнева, который утратил веру в утопию, Китай опирался на идеологическую идентичность. Нынешний Китай уже не обладает идеологией, способной объединить народ. В шестидесятую годовщину революции профессор Пекинского университета Чжан Мин сказал «Нью-Йорк таймс»: «В Китае не осталось идеологии».

«У правительства нет никакой идеологии. У народа нет никакой идеологии. Правительство сохраняет власть только потому, что уверяет: «Мы делаем вашу жизнь лучше каждый день. Мы гарантируем стабильность. И за нами сила». Пока они выполняют это обещание, все в порядке. Но что произойдет, когда они не смогут сдержать свое слово?»{895}

Отличный вопрос.

В распоряжении китайцев пять тысяч лет истории и гордости за свою страну, освобождение от европейского и японского владычества, возвышение до статуса мировой державы в двадцать первом столетии. Самое важное, что, хотя в стране нет единого языка, 90 процентов населения являются ханьскими китайцами – при этом 100 миллионов человек к этой национальности не принадлежат.

Что сохранит Китай, если начнутся смутные времена?

В шестидесятую годовщину триумфа Мао Майкл Уайнс писал, что в Китае «патриотизм служит опорой системы образования, граждан приучают отождествлять государство и отечество… и ни один современный китайский нарратив не имеет отношения к коммунистам и их правительству»{896}.

«Официальная идеология социализма и революционной борьбы против капиталистического угнетения по-прежнему преподается в университетах и в заводских цехах, однако она воспринимается как откровенная пропаганда – практически всеми, за исключением сокращающего числа убежденных коммунистов.

Историки и социологи говорят, что социалистическая идеология когда-то служила основой китайского патриотизма и веры в правительство. Как ни парадоксально, она погибла в результате реформ и открытия Китая, которое началось тридцать лет назад и обеспечило китайское экономическое чудо»{897}.

Коммунистические правители Китая сталкиваются с неизбежным кризисом легитимности.

Отказавшись от маоизма и всемирной революции, компартия сумела построить могучее государство, но уничтожила обоснование своей монополии на власть. Пока Китай преуспевает, коммунисты могут утверждать, что эта монополия необходима. Однако как партия отреагирует, когда китайская экономика неминуемо начнет замедляться? Что ответят коммунисты, когда люди станут говорить: «У Китая проблемы, пора двигаться дальше, пора выбирать новых лидеров с новыми идеями, пора вставать на новый путь»? Каково будет обоснование абсолютной власти компартии, когда эта партия не сможет больше предлагать населению капиталистические товары и услуги, которых ожидает китайский народ?

Патриотизм, по известному выражению, есть последнее прибежище негодяя. Патриотизм и расовая карта могут оказаться последним шансом китайских коммунистов. Следовательно, вполне реальны проблемы для тайваньцев и других соседей Китая, с которыми Пекин когда-то имел территориальные споры, – для России, Японии, Индии и претендентов на Парасельские острова и архипелаг Спратли в Южно-Китайском море[226].

Тем не менее, контраст между озабоченностью Китая и беззаботностью Америки относительно национальной идентичности видится поразительным. Пекин заселяет пограничные регионы этническими китайцами и душит религиозное и этническое разнообразие, чтобы сохранить Китай единым. Америка заявляет: «Наша сила в разнообразии» и приглашает к себе весь мир. Китай считает этнонационализм угнетаемых меньшинств экзистенциальной угрозой. Американская элита воспринимает рассуждения об этнической принадлежности как одержимость «отребья».

Всемирные Балканы

Этнонационализм обнаруживается везде и всюду, недаром Збигнев Бжезинский употребил выражение «всемирные Балканы». Индия, другая развивающаяся великая держава Азии, еще более уязвима перед этой угрозой, чем Китай, ибо она более многообразна. В индийском штате Кашмир, где большинство населения составляют мусульмане, сепаратистское движение не ослабевает; летом 2010 года там отмечена новая вспышка насилия, едва ли не самая острая за последние годы. С момента обретения независимости в 1947 году Индия трижды воевала с Пакистаном, и всегда поводом для войны выступал Кашмир. Также индийское правительство строит забор протяженностью 2500 миль вдоль границы с Бангладеш, чтобы воспрепятствовать контрабанде оружия и проникновению мусульманских экстремистов{898}. Будучи индуистской страной, Индия при этом располагает третьим по численности в мире мусульманским населением (примерно 150 миллионов человек). Рост мусульманской воинственности в последние десятилетия в значительной мере способствовал появлению индуистской партии «Бхаратия джаната парти» (БДП), в настоящее время второй по массовости в Индии.

Но Кашмиром проблемы Индии не ограничиваются. Тамилы на юге до сих пор злятся на сородичей, не сумевших создать свое государство на Шри-Ланке, отделиться от сингальцев. Десятки тысяч человек погибли в ходе гражданской войны на этом острове, завершившейся в мае 2009 года. Дели вмешался в конфликт в 1987 году – и получил, по образному выражению, «индийский Вьетнам».

Нагаленд, один из самых маленьких штатов Индии, размером с Коннектикут или Род-Айленд, граничит с Бирмой; там проживают христиане, и движение за независимость существует с 1947 года. Пожалуй, наиболее серьезную опасность для стабильности и единства Индии представляют маоисты-наксалиты[227], которые сражаются с Нью-Дели с 1967 года и имеют в своем подчинении от десяти до двадцати тысяч бойцов. В недавнем нападении погибли 76 индийских полицейских. В мае 2010 года маоисты, переключив железнодорожную стрелку, пустили под откос скоростной поезд; погиб 81 человек, более 200 были ранены. Наксалиты – «главный враг», говорит министр внутренних дел Г. К. Пиллаи{899}. Премьер-министр Манмохан Сингх заявил на совещании начальников полиции, что кровопролитность наксалитской войны возрастает, жертвами уже стали 6000 человек, и маоисты побеждают, рассчитывая создать коммунистическое государство: «Я считал и продолжаю считать, что во многих отношениях левый экстремизм является, вероятно, самой серьезной угрозой внутренней безопасности нашей страны»{900}.

Другие сепаратисты тоже пытаются разделить Индию, страну из двадцати восьми штатов. Очевиднее всего стремление отделить Телангану от штата Андхра-Прадеш. Голодовки лидеров Теланганы и самоубийства студентов обеспечили этой территории внимание всего мира и заставили встрепенуться индийских политиков[228].

Учитывая напряженность между мусульманами и индуистами, различие в языках и культуре, разницу в доходах среднего класса и сотен миллионов бедняков, Индия видится главным кандидатом на этнонациональный кризис на протяжении двадцать первого века.

Бирманская хунта отправила тысячи военнослужащих на север, чтобы справиться с мятежами на самоуправляемых территориях Кокан и Ва и в штате Качин. Жители Кокана, где много этнических китайцев, десятками тысяч бежали в китайскую провинцию Юньнань{901}. На востоке страны карены требуют самостоятельности до сих пор, это мировой рекорд по продолжительности мятежа (с обретения Бирмой независимости в 1948 году). С освобождением лауреата Нобелевской премии мира и героини борьбы за демократию Аун Сан Су Чжи из-под домашнего ареста остро встал вопрос, согласятся ли бирманские демократы подавить мятежи, чтобы сохранить единство Бирмы, – как поступала хунта?

Этнические меньшинства составляют 40 процентов населения Бирмы, а местные племена сопротивлялись центральному правительству с момента предоставления стране независимости. «Социальный конфликт на основе этнической принадлежности десятилетиями находится в эпицентре политического противостояния в Бирме», – говорит Эндрю Хейн, британский посол в Рангуне{902}.

В Таиланде малайцы врываются в храмы, нападают на буддийских монахов и на правительственных чиновников. Они хотят создать исламское государство на территории между Таиландом и Малайзией. «Террористическая угроза в деревнях Южного Таиланда стабильно высока, а школы становятся рассадниками экстремизма, – пишет «Вашингтон пост». – Мусульмане Таиланда отвергают все современное, любые формы развлечений, в том числе телевизор, за исключением футбольных трансляций», – сообщает советник посольства{903}.

Тридцать первого декабря 2009 года, когда королевский совет, правящий в Малайзии, разрешил христианам использовать имя Аллаха в разговорах о Боге, семь церквей пострадали от зажигательных бомб. В Малайзии религия коррелирует с расой – конституция приравнивает мусульман к малайцам, – и правительство обвиняют в провоцировании религиозных столкновений с целью усилить расовое напряжение. Китайские и индийские меньшинства Малайзии – это буддисты, индуисты и христиане{904}.

Жаклин Энн Сурин, редактор новостного сайта Малайзии, поведала «Нью-Йорк таймс»: «Для Малайзии характерна расовая политика, за последние десять лет или около того мы наблюдали эскалацию теории о превосходстве малайских малайзийцев… Если государство считает малайцев выше всех прочих граждан, логично, что ислам ставится выше других религий»{905}.

На архипелаге Минданао сепаратистский Фронт национального освобождения моро ведет борьбу за независимость практически половину тысячелетия, с тех пор как испанцы завоевали Филиппины и католицизм стал национальной религией. Вера и сопротивление сепаратистов создали новый народ. «Мы не считаем себя филиппинцами, – говорит Ким Багунданг из местной молодежной ассоциации. – В этом и заключается проблема». Сепаратисты требуют отделения мусульманских земель, так называемых «владений предков», где они создадут свое государство, с исламской верой и культурой{906}.

На самом острове Минданао в конце 2009 года колонну, в которой ехали 57 журналистов и адвокатов, а также жена и родственники местного вице-мэра, остановили 100 вооруженных людей{907}. Женщин изнасиловали, всех партийных работников убили, прочих изувечили; это событие стало известно как резня в Маинданао. Злодеянием, «равных которому не найти в новейшей истории», назвал случившееся советник президента Арройо. «С 1970-х годов мусульманские повстанцы убили около 120 000 человек, – сообщала «Вашингтон пост»; поразительные цифры{908}. На вручении Нобелевской премии мира Барак Обама признал новую реальность, которую многие другие государственные деятели пока игнорируют:

«Прежняя архитектура проседает под тяжестью новых угроз… войны между нациями все чаще уступают место войнам внутри наций. Возрождение этнической и религиозной напряженности, усиление сепаратизма, рост числа мятежей, слабость государств… все очевиднее погружают мир в бесконечный хаос»{909}.

«Бесполезно твердить, что национализму и этническому трайбализму нет места в международных отношениях двадцать первого столетия, – говорит британский дипломат сэр Кристофер Мейер. – Именно распространение демократии западного образца сделало эти явления привлекательнее и заметнее»{910}.

«Наш величайший враг – этнический национализм»

Осенью 2009 года организация «Джундалла» («Солдаты Аллаха») в Систане и Белуджистане устроила громкий теракт, убив сорок иранцев, в том числе бригадного генерала Корпуса стражей исламской революции. Тегеран обвинил США в разжигании этнического сепаратизма, нацеленного на развал страны и смену правящего режима. В Иране проживает миллион белуджей, при этом арабы, азербайджанцы, курды и другие меньшинства составляют половину населения страны, а персы – вторую половину.

Еще пять миллионов белуджей обитают в Пакистане, где богатая нефтью и газом провинция Белуджистан занимает 40 процентов территории страны. Недовольство белуджей армией и правительством возрастает. «Национализм белуджей опирается на широкую базу и сегодня представляет собой куда более серьезную силу, чем когда-либо ранее», – говорит Селиг Харрисон из Центра международной политики, специалист по белуджам, которые стремятся создать собственное государство, «отрезав» часть территории Пакистана и Ирана{911}.

В Ираке проживают сунниты, шииты, христиане, арабы, курды и туркмены. Никто не исключает возобновления религиозных распрей и гражданской войны после ухода американцев, равно как и новых столкновений между арабами и курдами из-за Киркука. Курдов в южной и восточной Турции насчитывается, по некоторым оценкам, от 20 до 25 миллионов человек. Этот курдский анклав постоянно смотрит на иракский Курдистан с населением в пять миллионов человек. В июле 2010 года президент иракского Курдистана Масуд Барзани заявил египетскому телеканалу, что «курдскому народу… нужно собственное государство, как у турецкого, персидского и арабского народов. Мы не говорим, что мы сильнее, но ни в чем им не уступаем»{912}. Если делать ставки на рождение новых государств, стоит поставить на скорое появление на карте Курдистана, Белуджистана, Палестины и Пуштунистана.

Пуштуны, к числу которых принадлежат многие талибы, суть крупнейший племенной союз Афганистана, они занимают юг и восток страны, тогда как хазарейцы населяют центральные горы. Таджики и узбеки составляют большую часть армии Северного альянса, созданного американцами для противостояния талибам. В целом пуштунов от 35 до 40 миллионов человек, больше, чем население многих европейских стран. Большинство живет в Пакистане и предоставляет убежище своим афганским «кузенам». Доминирование таджиков в национальной армии, несомненно, усугубило недоверие пуштунов к режиму президента Хамида Карзая, навязанного стране американцами.

«Этнический шовинизм, который давно терзает эту глубоко племенную страну и стал топливом разрушительной гражданской войны 1990-х годов, вновь поднимает голову», – писала из Кабула накануне Рождества 2010 года иностранный корреспондент «Вашингтон пост» Памела Констебл{913}.

На выборах 2010 года хазарейцы, подавляемое шиитское меньшинство, учредили свою партию – и завоевали все места в провинции Газни. Большинство пуштунов, чья лояльность делится между Карзаем и талибами, под угрозой расправ за участие в голосовании остались дома. Хазарейцы в итоге получили 50 из 249 мест в нижней палате парламента. Но они, по понятным причинам, не слишком рады успеху. «Это многонациональная страна, и должны быть представлены все группы, – считает доктор Амин Ахмади, декан двух небольших колледжей хазарейцев-шиитов в Кабуле. – Наш величайший враг – этнический национализм»{914}.

Несокрушимый трайбализм Африки

Гражданская война в Нигерии, с миллионами жертв, была этнонациональным конфликтом за отделение ибо. Когда, после многих лет гражданской войны, Родезия превратилась в Зимбабве, машона Роберт Мугабе вырезал 7000 матабеле, чтобы преподать урок своему сопернику Джошуа Нкомо, тоже матабеле. В Руанде хуту уничтожали тутси. После выборов 2008 года в Кении кикуйю отца-основателя независимой страны Джомо Кеньятты подверглись преследованиям со стороны племени луо.

«Более 2000 человек погибли в этом году в этнических столкновениях на юге Судана», – сообщала «Нью-Йорк таймс» в 2009 году. Воины народа нуэр устроили резню динка в провинции Джонглей{915}. Мусульманский север, возможно, намеренно раздувает племенную вражду, чтобы отделиться от христианско-анимистического юга. Конфликт между севером и югом носит очевидно религиозный и расовый характер. На юге же – племенной.

В январе 2011 года юг проголосовал за отделение и создание Республики Южный Судан; один каирский репортер описал это событие как «появление опасного прецедента в арабском мире, который все сильнее разделяется из-за религиозной и этнической напряженности». Салама Ахмед Салама из газеты «Аль-Шурук» возражает: «Урок, который всем следует усвоить, состоит в том, что отделение… может оказаться дорогой к спасению, когда союз становится невыносимым бременем для людей»{916}.

На другом берегу Красного моря раздираемый войной Йемен, где доминируют племена и племенные союзы, находится на грани распада. На богатом нефтью, но бедном и густонаселенном юге, где расположена в том числе бывшая британская колония Аден, которая сохраняла приверженность марксизму до объединения с севером в 1990 году, имеется сильное сепаратистское движение. Гражданская война 1994 года шла между севером и югом. Силы, разрывающие Йемен, помимо религиозных – хуситы севера исповедуют шиизм, – очевидно племенные. Грегори Джонсон из Принстона пишет:

«Раскол видится серьезной проблемой для Йемена… неспособность правительства подавить восстание на севере, безусловно, стимулирует призывы к отделению на юге. Если Йемен как государство распадется, я не уверен, что страна разделится надвое вдоль пресловутой линии объединения 1990 года. Возможно, все будет гораздо трагичнее и хаотичнее, чем просто раздвоение»{917}.

Распад Йемена, который граничит с Саудовской Аравией, был бы губителен для Эр-Рияда и породил бы новые возможности для «Аль-Каиды», уже обосновавшейся на другом берегу Красного моря, в Сомали.

В Ливане налицо идеологическая, религиозная и этническая разобщенность: партия фалангистов и «Хезболла», мусульмане и христиане, сунниты и шииты, арабы и друзы. Дональд Л. Горовиц считает, что: «связь между Биафрой, Бангладеш, Бурунди, Бейрутом, Брюсселем и Белфастом первоначально проводилась нерешительно – в одном месте конфликт племенной, в другом языковой, в третьем религиозный, – но это давно перестало быть верным. Везде сражаются этносы, кровью и огнем пролагая себе путь к общественному и научному признанию»{918}.

Справедливое замечание. Католицизм – неотъемлемая составляющая ирландской идентичности в 1919–1921 годах и польской идентичности сопротивления коммунизму, и на этом примере видно, что религия является признаком «священной идентичности».

Через два дня после падения режима Хосни Мубарака в Египте ливийский диктатор полковник Муаммар Каддафи внезапно пригрозил миру, дабы направить гнев арабов против Запада и объединить союзников религиозной и расовой общностью. В день рождения Пророка Каддафи обратился с призывом к мусульманским странам держаться воедино и сказал, что мир делится на белую половину (Америка, Европа и Израиль) и на половину зеленую, то есть мусульманскую.

«Белый цвет решил избавиться от зеленого, – заявил Каддафи. – Этим [мусульманским] странам нужно объединиться против белого цвета, потому что все белые страны враждебны исламу»{919}.

Когда против него вспыхнуло восстание и Америка вмешалась, чтобы предотвратить, по словам Обамы, неизбежную бойню в Бенгази, Каддафи немедленно разыграл племенную карту. Он поведал, что «колониалистские крестоносцы», то есть белые христиане, вновь идут на восток, покорять арабские и мусульманские земли.

Турция при премьер-министре Реджепе Тайипе Эрдогане и его Партии справедливости и развития поддерживает светскую идентичность, некогда определенную отцом-основателем современной Турции Мустафой Кемалем Ататюрком. Также она сохраняет религиозную идентичность и декларирует принадлежность исламскому миру, причем всячески подчеркивает, что эта принадлежность важна ничуть не меньше, если не больше, чем контакты с Западом. Исламская идентичность также является оружием ХАМАС в секторе Газа и «Хезболлы» в Ливане, а потому они для Израиля – куда более грозные враги, чем светская ООП Ясира Арафата.

Израиль является государством, где налицо постоянный конфликт между демократической идеологией, сионистским этнонационализмом и религиозным фундаментализмом. Нетаньяху и партия «Ликуд» настаивают, что предварительным условием для создания палестинского государства будет признание палестинцами Израиля как «еврейского государства», страны евреев и для евреев. Этого нелегко добиться: палестинское Центральное бюро статистики подсчитало, что в 2014 году арабов к западу от Иордана – в Израиле, Иерусалиме, секторе Газа и на Западном берегу – будет 6,1 миллиона человек, то есть они станут превышать численностью еврейское население Израиля{920}.

Целью министра иностранных дел Авигдора Либермана и его националистической партии «Наш дом Израиль» (НДИ), является «этническая чистка», пишет журнал «Эмерикен проспект»: «Как предполагает само название партии, НДИ настаивает на изгнании миллионов арабских граждан Израиля»{921}. Бывший редактор «Нью рипаблик» Питер Бейнарт пишет о политике Либермана:

«В молодости он недолгое время состоял в ныне запрещенной партии «Ках» Меира Кахане, которая… выступала за изгнание арабов из Израиля. Теперь позиция Либермана может быть охарактеризована как «превентивное изгнание». Он хочет лишать гражданства израильских арабов, которые не согласятся присягать на верность еврейскому государству… Он сказал, что арабов – членов кнессета, которые встречались с представителями ХАМАС, следует казнить. Он хочет сажать в тюрьму арабов, которые публично скорбят в День независимости Израиля, и надеется не допустить предоставления гражданства арабам из других стран, которые вступают в брак с арабскими гражданами Израиля»{922}.

Разве Авигдор Либерман не этнонационалист?

Требование Израиля об официальном признании страны «еврейским государством», обязательное для собственных граждан нееврейского происхождения, показывает, что Израиль – этнонациональное образование евреев и для евреев. Бывший посол Израиля в США Давид Иври, который утверждает, что убедил помощника госсекретаря Колина Пауэлла впервые вставить фразу «еврейское государство» в текст выступления американского чиновника по Ближнему Востоку, определяет значение этнонационализма коротко и точно: «У палестинцев нет права на возвращение; только еврейские беженцы могут вернуться»{923}.

Бунт коренных народов

Эво Моралес стал президентом в 2005 году под лозунгом перераспределения боливийского богатства в пользу своего племени аймара и «коренных народов», ограбленных, по его утверждению, белыми, что пришли после Колумба. Вместе с Уго Чавесом Моралес побуждает индейцев забрать то, что у них якобы отняли. И добился немалых успехов.

«Голосование отражает расовый раскол», – сообщал заголовок статьи из Санта-Круса, которая начиналась так: «Боливийцы пришли на избирательные участки, чтобы утвердить новую конституцию, предложенную левым президентом Эво Моралесом; результаты голосования отражают очевидное расхождение во взглядах между индейским большинством и потомками европейцев».

Преимущественно белые и населенные метисами провинции голосовали в основном против конституции Моралеса, но президент одержал убедительную победу среди индейских племен западной горной местности. Еще бы – ведь новая конституция зафиксировала права социальных групп. В соответствии со статьей 190, тридцати шести индейским районам Боливии разрешается «осуществлять свою юрисдикцию на основе собственных принципов, ценностей, культуры, норм и процедур». Племенные законы становятся региональными, а однажды, возможно, составят национальное законодательство. Торжество Писарро над инками постепенно забывается. Губернатор провинции Тариха Марио Коссио, который голосовал против конституции, говорит, что новая конституция «порождает тоталитарный режим» посредством «этнической бюрократии»{924}. Противники Моралеса, по сообщению «Экономист», упирают на «общественное правосудие», «политизацию справедливости» в конституции, которая «узаконивает самосуд в виде судов Линча и побивания камнями, такие факты регулярно отмечаются в последние два года»{925}.

Моралес отвечает: «Коренные боливийцы, которые живут здесь тысячи лет, многочисленны, но бедны. Зато недавно прибывшие малочисленны, но богаты»{926}.

Джош Партлоу пишет в «Вашингтон пост», что разделительная линия в Боливии «поднимается над экономикой и обнажает культурные и географические различия. Жители высокогорий, где обитает коренное большинство, часто обвиняют людей испанского происхождения в низинах [то есть в Санта-Крусе] в расизме»{927}.

«Все выглядит плохо для людей, которые раньше были у власти, – так считает Фелипе Монтевилья, аймара 55 лет, участник митинга Моралеса в городе Виача, на высоком плато над столицей Ла-Пас. – За 500 лет им никогда не приходилось кланяться коренным жителям. Конечно, они расисты»{928}.

Моралес использует принципы и процедуры, придуманные белыми – всеобщее избирательное право, правление большинства, – чтобы лишить власти белых. Он вручает демократические инструменты племенам, навязывает преимущественно индейскому обществу индейские же законы. Французский правый политик девятнадцатого столетия Луи Вейо объяснял, как противники демократии избавляются от демократов: «Когда я слабее, я прошу отдать вашу свободу, потому что таковы ваши принципы; но когда я сильнее, я забираю вашу свободу, потому что таков мой принцип»{929}.

Что демократы в состоянии противопоставить Моралесу, чтобы убедить, что тот не вправе отбирать у европейского меньшинства права и свободы в пользу собственной расы? Что ожидает Запад, когда люди европейского происхождения окажутся меньшинством в странах, которые они сами создавали, а цветные проголосуют за пропорциональное или за «приоритетное» перераспределение национального богатства?

В 2009 году Моралес был переизбран подавляющим большинством голосов. Боливия – далеко не единственная страна, где этническая принадлежность и демократия объединяются ради подавления свободы рынка.

«Мир в огне»

Наша ситуация может стать еще более мрачной.

Насколько мрачной? Об этом повествует книга Эми Чуа «Мир в огне. Как экспорт рыночной демократии порождает этническую ненависть и глобальную нестабильность». Книга посвящена тем «этническим меньшинствам, которые… склонны в условиях рынка доминировать экономически, часто в поразительной степени, над «коренным» большинством, их окружающим»{930}.

Примерами таких меньшинств являются проживающие за рубежами Поднебесной китайцы, индийцы в Восточной Африке, белые в Южной Африке и европейцы в Латинской Америке. Чуа, тетке которой, китаянке, перерезал горло шофер-филиппинец, польстившийся на ее богатства, утверждает, что свободный рынок часто концентрирует достаток в руках этнических меньшинств, но демократия наделяет властью беднейшие слои этнического большинства. Это «смертоносный коктейль»:

«При таких обстоятельствах стремление к свободе и рыночной демократии становится опорой потенциально катастрофического этнонационализма, волеизъязвления разочарованного «коренного» большинства, на чем играют оппортунистические политики-популисты, используя недовольство богатым этническим меньшинством. Это противостояние воспроизводится от страны к стране, от Индонезии к Сьерра-Леоне, от Зимбабве к Венесуэле, от России к Ближнему Востоку»{931}.

В 1965 году, как рассказывается в фильме Мела Гибсона «Год опасной жизни», толпы индонезийцев убили сотни тысяч китайцев – местное «рыночное» меньшинство. Чуа описывает события 1998 года, когда Сухарто, преемник Сукарно, который защищал 3 процента китайцев, контролировавших большую часть национального богатства, в свою очередь был свергнут:

«Индонезийцы впали в эйфорию. Когда фраза насчет «свободных и честных выборов» попала в заголовки газет США, американцы тоже впали в эйфорию. Демократические выборы наконец-то принесут Индонезии мир и порядок, необходимые для торжества свободного рынка…

Этого не произошло. Падение диктатуры Сухарто сопровождалось всплеском яростного антикитайского насилия, когда массы агрессивно настроенных мусульман жгли, грабили, убивали… Общее число жертв составило две тысячи человек»{932}.

На другом берегу Малаккского пролива разыгрывается похожий сценарий.

В мае 1969 года массовые беспорядки в Малайзии обернулись гибелью сотен китайцев, изнасилованиями, приостановкой работы парламента и возникновением системы расовых предпочтений. Малайцы, или бумипутра, «дети земли», составляли 62 процента населения, однако обладали всего 2 процентами национального богатства, и власти установили «радикальные этнические квоты на корпоративную долевую собственность, прием в университеты, государственные лицензии и коммерческую деятельность… Также правительство предприняло масштабную скупку корпоративных активов на благо малайского большинства»{933}.

Китайские компании были вынуждены принять 30-процентную квоту для малайцев и лишились права самостоятельного выбора новых партнеров. Компаниям, желающим выйти на фондовую биржу, следовало принадлежать бумипутра минимум на 30 процентов. Вплоть до 2009 года правящая коалиция Малайзии настаивала на соблюдении этого условия, но потом все же уступила, из опасения рецессии, нарастания китайских и индийских протестов и необходимости в иностранных инвестициях{934}.

Национализации в «третьем мире» постколониальной эпохи, пишет Чуа, вовсе, по большому счету, не предусматривали ликвидацию частной собственности, они лишь перемещали эту собственность от доминирующего на рынке меньшинства в руки крупнейшего и наиболее могущественного племени или этнической группы страны:

«В Уганде… политически доминирующие группы на севере неоднократно подчиняли себе экономически крепких баганда с юга в ходе кровавых этнических чисток. В Нигерии в 1966 году десятки тысяч ибо погибли от самосуда фанатичных толп. В Эфиопии относительно благополучных эритрейцев недавно изгнали в массовом порядке… В Руанде геноцид меньшинства-тутси неразрывно связан с их историческим экономическим господством»{935}.

В 1972 году Иди Амин дал 75 000 индийцев, которые работали в малом бизнесе, девяносто дней, чтобы покинуть Уганду. Затем их имущество конфисковали и передали африканцам.

На момент «освобождения» 1979 года белые контролировали большую часть богатств Зимбабве. Минуло три десятилетия, и они лишились всего. В статье 2010 года «Белые племена» Джошуа Хаммер пишет: «Нигде подобное не происходило столь безжалостно, как в Зимбабве, где белое население сократилось с пикового показателя около 296 000 человек в 1975 году (пять процентов населения) до 120 000 в 1999 году и до 30 000 человек сегодня»{936}.

Мугабе уже присматривается к последним четырем тысячам принадлежащих белым фермерских хозяйств, на которые приходится почти весь зимбабвийский экспорт; эти фермы предполагается передать «верным». В Зимбабве бушует кризис, голодающие жители бегут в Южную Африку, которая, кстати, вступила на тот же путь.

Третьего апреля 2010 года Эжен Тербланш, белый националист и защитник апартеида, был зарублен двумя чернокожими работниками на собственной ферме. Убийство случилось, пишет «Файнэншл таймс», когда «Джулиус Малема, демагог и лидер мощного молодежного крыла правящего Африканского национального конгресса совершал поездку по стране, призывая к национализации частных предприятий и распевая песенку времен апартеида со словами «Убей бура»{937}. После отмены апартеида, по оценке сельскохозяйственного профсоюза, погибли три тысячи белых фермеров{938}. Половина белого населения покинула страну.

Хотя суд ЮАР признал песенку «Убей бура» проявлением расовой ненависти, Малема продолжал ее распевать и отправился в Зимбабве, где публично восхитился планами Мугабе по насильственному захвату белых ферм. Газета «Файнэншл таймс» призывала президента Джейкоба Зуму «унять пыл» своего молодежного лидера, ускорить перераспределение земель белых в пользу черных южноафриканцев{939}. После отмены апартеида пятнадцать миллионов акров сельскохозяйственных угодий перешли к чернокожим владельцам.

Режим Южной Африки, пишет Роберт Гест в «Экономист», хочет, чтобы «около 25 % в большинстве отраслей экономики оказалось в черных руках к 2010 году. Ожидается, что новые черные капиталисты заплатят «рыночную» цену за эти приобретения, но они не имеют средств, а потому не платят».

«Вместо этого активно ведется перераспределение. Речь не о привычном варианте, от богатых к бедным, но от белых к черным, а это вовсе не то же самое. Южная Африка реализует наиболее, вероятно, радикальную программу позитивных действий в истории. Частные компании крупнее определенного размера обязаны обеспечить «демографическое представительство» работников (75 процентов чернокожих, 50 процентов женщин и т. д.) в заводских цехах и в советах директоров»{940}.

В соответствии с законом о трудовом равенстве и законом об экономических правах чернокожих компании обязаны дискриминировать при приеме на работу белых мужчин в пользу белых женщин, цветных, людей с ограниченными возможностями и жителей сельских районов. Постановление правительства устанавливает квоту в размере 80 процентов всех новых рабочих мест для чернокожих{941}.

Система расово-этнических преференций рискует стать будущим стран «третьего мира», и это приведет, как в Африке, к изгнанию и бегству белых и индийцев, чьи предки были завезены сюда англичанами, чтобы помочь утверждению империи, а затем брошены, когда британцы ушли. В Австралии политика открытых границ, которая привлекла миллионы иммигрантов из Азии, пишет этолог Фрэнк Солтер, начала угрожать социальной сплоченности и национальному единству:

«Происходит этническая стратификация… Англоавстралийцев… в настоящее время вытесняют из профессий и с руководящих должностей азиатские иммигранты и их дети. Особенно показательна ситуация в ведущих школах, которые открывают прямую дорогу в университеты и к получению профессии. Этноцентризм отрицает белую кожу и доказывает, что иммигрантские общины свысока относятся к англоавстралийцам, игнорируют их культуру и отрицают законность их особого положения в национальной идентичности»{942}.

Американцам тоже знакомы споры с представителями других рас по поводу того, кто чем владеет. Корейские бакалейщики активно внедряются в черные сообщества, а способность корейцев к предпринимательству поистине легендарна. Перепись 2002 года свидетельствует, что в США 95 000 бизнесов принадлежат чернокожим и 57 000 принадлежат корейцам, хотя чернокожие американцы превосходят корейцев численностью в соотношении двадцать пять к одному{943}. Таким образом, корейский американец в пятнадцать раз чаще владеет компанией, чем афроамериканец. Из всех азиатских этнических групп корейцы демонстрируют самый высокий показатель владения бизнесом. Это не осталось незамеченным. В песне 1991 года Айс Кьюб напомнил корейским владельцам магазинов, кто в доме хозяин:

«Так что не забывайте об уважении,

Не то огребете по полной…

Вам не сделать гетто Черной Кореей»{944}.

В апреле следующего года, в самой яростной вспышке расового насилия в Америке двадцатого столетия, толпы хлынули с Южного Централа громить «Корею-таун».

Три года спустя, после протестов перед принадлежащим евреям магазином одежды «Фреддиз фэшн март» в Гарлеме, когда зазвучал рефрен «Спалим жидовскую лавочку!», обезумевший афроамериканец ворвался внутрь и расстрелял четырех продавцов, а затем поджег магазин. Всего погибли семеро.

Насколько глубоко неприятие?

В 2006 году Эндрю Янга, бывшего посла США в ООН и бывшего мэра Атланты, спросили, как он относится к тому, что сеть «Уолмарт», пресс-секретарем которой он являлся, убивает «домашние» магазины в афроамериканских кварталах. Янг не замедлил с ответом:

«Думаю, так не должно быть; такие магазинчики я помню из своего детства… Но те люди, которые на нас наживаются, продают нам черствый хлеб, несвежее мясо и прелые овощи… Они на нас наживаются, а потом уезжают во Флориду. Думаю, они достаточно над нами наиздевались. Сначала это были евреи, потом корейцы, теперь арабы; среди владельцев этих магазинов почти нет чернокожих»{945}.

Корейское присутствие в чернокожей среде явно занимает умы, особенно корейская монополия на «рынке черных волос»[229].

«Будь вы на окраине Хьюстона или на каком-нибудь бульваре в любом городе США, – пишет репортер «Атланта пост» Р. Асмером, – вас буквально преследует образ корейца за кассой единственного в округе винного магазина, косметической лавки или другой точки розничной торговли». В сентябре 2010 года «имелось более 9000 принадлежащих корейцам лавок, которые обслуживали «рынок черных волос» стоимостью в миллиард долларов». Концентрация корейцев в этом бизнесе «обеспечивает соблюдение секретности и защиту», что отчасти «подпитывает напряженность между корейцами и городской афроамериканской общиной»; проявлением этой напряженности стали беспорядки в Лос-Анджелесе в 1992 году{946}.

Азиаты и белые олицетворяют доминирующее на рынке большинство Америки. За полвека они станут меньшинством. Более того, уже превращаются в меньшинства в крупных городах. Согласно выводам Чуа, расовое и этническое большинство опирается на демократические процедуры, возвышая политиков для экспроприации богатства меньшинства, как это происходит с постоянно растущими налогами верхнего среднего класса в Азии и белых в Калифорнии.

Демократы Обамы, которые агитировали за отмену «сокращения налогов для богатых», то есть для людей с доходом свыше 200 000 долларов и для семей с доходом свыше 250 000 долларов, возможно, готовят нас к тому, что произойдет с утверждением Америки «третьего мира».

«Белые люди с голубыми глазами»

Чуа обнажает фатальный порок демократии для полиэтнических наций.

Свободные рынки сосредотачивают богатство в руках «рыночно ориентированного» этнического меньшинства. Демократия наделяет властью этническое большинство. Когда последнее начинает требовать большую долю национального богатства, приходят популисты и демагоги, рвущиеся удовлетворить эти требования. Уго Чавес, Эво Моралес, Ольянта Умала, Даниэль Ортега – все они «пасутся» на теме коренных народов, якобы ограбленных португальцами, испанцами и прочими европейцами, которые прибыли в Америку после Колумба.

В Соединенных Штатах Америки MECha, или «Movimiento Estudiantil Chicano de Aztlan», то есть «Студенческое движение чикано за Ацтлан», отделения которого обнаруживаются в сотнях кампусов и баррио Юго-Запада, является точной копией движений коренных народов в Латинской Америке. В книге «Мир в огне» Чуа расказывает, как Уго Чавес пришел к власти в одной из самых богатых стран Южной Америки:

«Чавес добился своей убедительной победы на волне откровенного этнического популизма. Призывая к «социальной революции», Чавес пробудил до того пассивное политическое сознание смуглокожих венесуэльских pardos[230], которые составляют 80 процентов населения страны, преимущественно бедны и, подобно «индейцу из Баринаса», как Чавес именует себя, отличаются «толстыми губами» и «китайским разрезом глаз». «Он один из нас», – рыдали от восторга чахлые прачки, горничные и крестьяне. «Такого президента у нас никогда не было»{947}.

Через двести лет после того, как Испанская Америка отделилась от Мадрида, разобщенность между испанцами и другими белыми, между индейцами и африканцами по-прежнему существует – расовая, классовая и экономическая. В Колумбии эта разобщенность ярко проявляется каждый год в ноябре на конкурсах красоты.

В Военно-морском музее Картахены в 2010 году, пишет «Нью-Йорк таймс», «светлокожие дочери известных семей» соревновались за звание «Мисс Колумбия» и «метали в зал ошеломительные идеальные улыбки, демонстрируя невероятно высокие скулы»{948}.

А на расстоянии в несколько миль, в трущобах под названием Бостон, проводился другой конкурс красоты, где выбирали «Мисс независимость», королеву трущоб. В Колумбии самое многочисленное чернокожее население среди всех латиноамериканских испаноязычных стран, поэтому новой «Мисс независимость» стала смуглая дочь горничной, которая зарабатывает шесть долларов в день, убираясь в домах картахенских богачей. Единственный раз за семьдесят шесть лет проведения конкурса «Мисс Колумбия» его победительницей была колумбийка африканского происхождения{949}.

Расовая, классовая и экономическая напряженность может определить будущее всей Латинской Америки, и не только ее.

В разгар финансового кризиса президент Лула да Силва, выступая на пресс-конференции вместе с Гордоном Брауном, выплеснула расовое негодование чернокожих и смуглых на доминирующее в глобальной экономике меньшинство:

«Этот кризис вызван иррациональным поведением белых людей с голубыми глазами, которые до кризиса притворялись, будто знают все, а теперь выяснилось, что они не знают ничего… Я незнакома с чернокожими банкирами или банкирами-индейцами, так что могу только сказать, [что неправильно], когда нашей части человечества, которую столько преследовали, приходится страдать от кризиса»{950}.

Когда в мае 2010 года начались беспорядки на Ямайке, Орландо Паттерсон писал, вторя Чуа: «Насилие раздирает Ямайку, демократическое государство, поднимая серьезные вопросы… [о] связи между насилием и демократией»{951}.

«В многообразных демократиях велик соблазн использовать этническую идентичность в политических целях, но слишком часто она становится источником конфликтов и порой приводит к угнетению меньшинств и даже к геноциду. Мы видели, что произошло в Руанде в 1994 году, что происходило в бывших югославских республиках в 1990-е годы. Деннис Остин, который изучал политическую борьбу в Индии и на Шри-Ланке, пришел к выводу, что в подобных обществах «демократия сама по себе провоцирует насилие», усугубляя «пропасть разделения»{952}.

В ходе беспорядков весны 2010 года в Кыргызстане, когда был свергнут президент и начались убийства узбеков, киргизы устремились грабить принадлежащий китайцам торговый центр. «Вооруженная железными прутьями и дубинками, – сообщает «Вашингтон пост», – толпа ворвалась в торговый центр посреди ночи, разграбила все, что могла, а затем подожгла это олицетворение экономического присутствия Китая в столице»{953}.

Этнонационализм и популизм, как кажется, всюду сегодня на подъеме, враждебность к «понаехавшим» распространяется по всему «третьему миру», где успели обосноваться те же китайцы. «Становится непросто быть китайцем», – признался глава торговой группы в Бишкеке{954}. Расовые обиды и этническая зависть ответственны за многие ужасы нашего мира, но только глупец откажется признать их силу или попытается игнорировать факт их существования. Они реальны, и мы должны с этим смириться.

Выводы Эми Чуа стоит повторить.

Крестовый поход Америки за глобальную демократию может, в случае успеха, породить бесконечные этнические войны. Свободный рынок обогащает экономически ориентированных победителей, будь то китайцы, индийцы, ибо, тутси или белые, а демократия наделяет властью этническое большинство, проигравших. Правители, зависимые от большинства, как Мугабе в Зимбабве, опираются на закон или на «честь», вознаграждая тех, благодаря кому они вознеслись на политический верх, лишают меньшинство богатства и попустительствуют унижениям и насилию в отношении этого меньшинства. Так происходит снова, снова и снова.

Рассмотрим «закон Чуа» в глобальном масштабе. Доминирующим меньшинством на рынке в течение пятисот лет оставались европейцы, в настоящее время шестая часть мирового населения, которой суждено сократиться до десятой части к 2060 году, когда большинство будут составлять африканцы, арабы, латиноамериканцы и азиаты. Тем не менее, указанные миллиарды людей владеют мизерной долей мирового богатства. Разве не неизбежно непреодолимое желание отнять у меньшинства его «изобилие» и передать его тем, кто не владеет почти ничем?

Зачем западным странам и дальше, через международные институты, расширять возможности мира, который верит, что мы богаты только потому, что они бедны? Чавес – тот тип героя, которого Франц Фанон вывел в своей работе «Проклятьем заклейменный»[231]. Как пишет Чуа, «подобно боливийскому мятежному лидеру Маллку и эквадорскому Вильявисенсио[232], Чавес обретает массовую поддержку, нападая на «гнилую белую элиту» Венесуэлы»{955}. Он – предвестник того, что грядет?

Встревоженный представитель России при НАТО Дмитрий Рогозин думает именно так и призывает белые народы к объединению, иначе они погибнут поодиночке:

«Между Европой и «третьим миром» огромное расстояние. Новая цивилизация возникает в странах «третьего мира», и она думает, что белое, Северное полушарие всегда ее угнетало, следовательно, оно теперь должно перед ним упасть на колени. Это очень серьезно. Если северная цивилизация хочет защитить себя, она должна быть единой: Америка, Европейский союз и Россия. Порознь они будут побеждены, один за другим»{956}.

Проклятие или благословение

Быть может, этнонационализм представляет собой генетическое заболевание человечества и всех хороших людей нужно помещать в карантин там, где оно вспыхивает? Или это стремление пробудившихся народов к созданию собственного государства, где они обретут «природную силу», которую необходимо учитывать, если всерьез задумываться о мире? Многим, кто пережил двадцатый век, ядовитые плоды этнонационализма, все его ужасы, от Нанкина и Освенцима до Руанды, ответ кажется очевидным: этнонационализм – зверь, которого следует держать на цепи. Однако этот зверь освободил колониальные народы и сокрушил «империю зла». Напомню, что, когда набирала силу «Солидарность», а генерал Войцех Ярузельский преследовал диссидентов по указке Москвы, Америка призывала: «Дайте Польше быть Польшей!» Этнонационализм породил десятки африканских и азиатских народов, которые освободились из-под власти европейских империй. Многие из них живут в достатке и мире.

Америка сама – продукт этнонационализма, который вдохновлял колонистов, выходцев из Европы, вдруг осознавших, что мы одновременно – новый народ, уникальный, особый, мы – американцы.

Этнонационализм стоял за европейскими погромами, но создал государство Израиль. Этнонационализм привел в 1948 году к исходу шестисот тысяч арабов из Палестины (т. н. Накба, «катастрофа»), но он произвел на свет, в лагерях беженцев и в двух интифадах, новый народ. Палестинцы, даст Бог, скоро обретут государственность.

Если этнонационализм и причастен к ужасным преступлениям, вспомним, сколько великих злодеяний творилось во имя религии? Разве мы осуждаем все религии? «Нации – это богатство человечества, это обобщенные личности его; самая малая из них несет свои особые краски, таит в себе особую грань Божьего замысла», – говорил Солженицын{957}.

Мы можем отрицать существование этнонационализма, презирать его и осуждать. Но этот создатель и разрушитель империй и наций – сила бесконечно более мощная, чем глобализм, ибо она живет в сердцах. Люди готовы умереть за нее.

Религия, раса, культура и племя – вот четыре всадника грядущего апокалипсиса. Дадим последнее слово профессору Джерри Мюллеру: «Американцы… испытывают от этнонационализма замешательство, интеллектуально и морально. Социологи идут на многое, тщась доказать, что это творение не природы, а культуры… Но никакие попытки и усилия не вынудят этнонационализм исчезнуть»{958}.

9. «Белая партия»

Лицо Америки меняется. Это больше не лицо водопроводчика Джо{959}.

Соледад О’Брайен, диктор Си-эн-эн, 4 ноября 2008 года

Республиканская партия становится монохромной{960}.

Глория Боргер, комментатор Си-эн-эн, 4 ноября 2008 года

Если присмотреться к цветным… они чаще преуспевают среди демократов, чем, извините, в белой Республиканской партии{961}.

Говард Дин, председатель Демократической партии, август 2008 года

По словам Майкла Кинсли, ляпсус – это когда политик изрекает недопустимую правду, а затем поспешно отрекается от сказанного, чтобы не погубить свою карьеру.

Говард Дин, как следует из приведенной выше цитаты, допустил ляпсус. Он совершил оплошность, поведал неудобную правду. Да, Республиканскую партию достаточно точно можно описать как партию белых, пусть она такова не на сто процентов. До «Нового курса» Рузвельта партией белых были демократы, имевшие почти нулевую поддержку среди чернокожих, поскольку они выступали за отделение и сегрегацию, а республиканцы олицетворяли Линкольна и эмансипацию. На «депрессионных» выборах 1932 года большинство черных американцев голосовали за Гувера и против Рузвельта.

Франклин Рузвельт быстро покончил с этой традицией на Севере, где его «Новый курс» поддержали чернокожие избиратели, хотя союзники-диксикраты[233] продолжали отрицать право голоса у афроамериканцев в одиннадцати штатах старой Конфедерации.

Каким образом кандидаты, подобные Элу Смиту и Рузвельту в Нью-Йорке или Эдлаю Стивенсону в Иллинойсе, обеспечивали союз северных либералов и южных сегрегационистов? «Уравновешивая» прогрессивных кандидатов южанами или кандидатами из «пограничных» штатов в ходе каждых национальных выборов с 1928 по 1960 год, за исключением выборов 1940 года. Так, кандидатами в вице-президенты становились: 1928-й – Джо Робинсон из Арканзаса; 1932-й и 1936-й – Джон Нэнс Гарнер из Техаса; 1944-й – Гарри Трумэн из Миссури, водившийся с Ку-клукс-кланом; 1948-й – Олбен Баркли из Кентукки; 1952-й – Джон Спаркмен из Алабамы, подписавший «Южный манифест», который осудил решение по делу Брауна; 1956-й – Эстес Кифовер из Теннесси.

Прежде чем предложить в 1940 году пост вице-президента Генри Уоллесу вместо Джека «Кактуса» Гарнера, Рузвельт переговорил с сенатором Джеймсом Бирнсом из Южной Каролины. Джимми Бирнс, протеже Бена Тиллмена[234], всегда отстаивал превосходство белой расы. «Это страна белых людей и всегда останется страной белых людей», – заявил он однажды{962}.

Бирнс, считавшийся умеренным южанином, возглавил сенатскую кампанию против законопроекта, запрещавшего линчевание, и помог «заболтать» этот законопроект в 1938 году. На предложение стать вице-президентом в 1940 году он ответил отказом, опасаясь, что его взгляды негативно скажутся на позициях Рузвельта на севере. Прими Бирнс это предложение, он почти наверняка стал бы президентом после смерти Рузвельта в 1945 году и повел бы Америку в эру белого превосходства постколониальной эпохи{963}. Заняв кресло в Белом доме, Трумэн, который восхищался Бирнсом, сделал того государственным секретарем.

Демократические президенты также вознаграждали своих союзников-сегрегационистов местами в Верховном суде. В 1914 году Вильсон ввел в состав суда антисемита Джеймса Макрейнольдса. Официальной фотографии членов суда за 1924 год не существует – Макрейнольдс отказался сидеть рядом с евреем Луисом Брэндейсом{964}.

Рузвельт в 1937 году сделал судьей бывшего клансмена Хьюго Блэка из Алабамы. В бытность адвокатом Блэк добился оправдательного вердикта для методистского пастора и члена ККК, который сознался в убийстве католического священника, обвенчавшего его дочь с пуэрториканцем{965}. Партнером Блэка по адвокатуре был «циклоп» из бирмингемской «клаверны». Сенатской кампанией Блэка руководил «великий дракон» Алабамы[235]. После избрания в Сенат Блэк, привычный к плащам с капюшоном и маскам, получил пожизненное членство в Ку-клукс-клане. По его собственному рассказу, Рузвельт прекрасно знал об этих связях с ККК{966}.

Когда Макрейнольдс ушел в отставку в 1941 году, Рузвельт заменил его Бирнсом. Несмотря на протесты Ассоциации содействия прогрессу цветного населения, демократический Сенат утвердил кандидатуру Бирнса спустя восемь минут после ее представления. Таково сомнительное прошлое Демократической партии, о котором напоминает Брюс Бартлетт.

Почти целое столетие, если считать с Роджера Тэни, бытовала традиция католического присутствия в суде. Когда в 1949 году умер судья Фрэнк Мерфи, Трумэн ликвидировал эту традицию, но Эйзенхауэр восстановил ее, назначив Уильяма Бреннана.

В двух президентских кампаниях Вильсона и в четырех кампаниях Рузвельта демократы побеждали во всех бывших конфедеративных штатах. Демократический кандидат 1924 года Джон У. Дэвис победил во всех конфедеративных штатах – и, за исключением Оклахомы, только в них. Трумэн победил в семи южных штатах – против четырех у Строма Тэрмонда. Дьюи провалился везде. В 1952 и 1956 годах большинство голосов выборщиков Стивенсон получил от наиболее сегрегированных южных штатов. Только когда Никсон в 1972 году сокрушительно победил во всех сорока девяти штатах, «Южная стратегия» превратилась в этакое «число зверя».

Среди двух десятков сенаторов, подписавших «южный манифест» 1956 года, который призывал не допустить исполнения решения по делу Брауна, были такие «зубры», как Джон Спаркмен, Уолтер Джордж, Ричард Рассел, Джон Стеннис, Сэм Эрвин, Стром Тэрмонд, Гарри Берд, Джон Макклеллан, Рассел Лонг, Джим Истлэнд, Уильям Фулбрайт и Джордж Смэзерс, веселый приятель Джона Ф. Кеннеди. Все – демократы. К числу демократов из палаты представителей, подписавших манифест и игравших заметную роль в национальной политике, принадлежали Уилбур Миллз, Карл Винсон, Хейл Боггс и Мендел Риверс. В целом девяносто девять демократов подписали «южный манифест» – и всего два республиканца.

После закона о гражданских правах (1964) и выдвижения консерватора Барри Голдуотера лояльность чернокожих партии Линкольна сошла на нет. Хотя большинство голосов против законопроекта подали южные демократы, Голдуотер голосовал заодно с ними. Он являлся членом Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, участвовал в кампании по десегрегации школ Финикса и провел десегрегацию в собственном универмаге в Аризоне, а также в авиации Национальной гвардии штата, когда служил начальником штаба. Но Голдуотер был конституционалистом и верил, что десегрегацией следует заниматься штатам, а не федеральному правительству.

Тем не менее, воспринимавшийся как враг устремлениям чернокожих, Голдуотер уступил голоса афроамериканцев Линдону Джонсону в соотношении один к шестнадцати; с тех самых пор республиканцы больше не получали той поддержки афроамериканцев, которой они пользовались после Линкольна.

Впрочем, полвека назад влияние чернокожих на исход выборов было не столь значительным, как сегодня. На Юге чернокожие вообще не имели права голосовать. Демократы управляли Югом как своей вотчиной и прибегали к различным уловкам, чтобы не допустить афроамериканцев к участию в выборах. Северные чернокожие регистрировались и голосовали куда реже белых. Они обеспечивали партии Линкольна один голос на каждые два, которые отдавали партии Рузвельта. В 1956 году Эйзенхауэр получил 39 процентов голосов чернокожих. Соперничая с Джоном Ф. Кеннеди, Ричард Никсон завоевал 32 процента их голосов. Доля голосов, отданных Голдуотеру, среди афроамериканских избирателей составила всего 6 процентов{967}.

С закона об избирательных правах (1965) началось массовое участие афроамериканцев в выборах. Закон об иммиграции того же года, привлекший в Америку десятки миллионов людей из стран «третьего мира», навсегда изменил этнический и расовый состав американского электората.

Экзистенциальный кризис

Америка сегодня принципиально отличается от страны, в которой многие из нас выросли. Через тридцать лет американцы европейского происхождения, чьи предки основали республику и предоставили гражданство «свободным белым людям высокого морального облика», станут меньшинством. Выходцев из Латинской Америки будет больше, чем чернокожих в соотношении два к одному. Такую Америку наши родители ни за что бы не узнали. Как произошла эта перемена?

В 1960 году белые составляли 89 процентов от общей численности населения (160 миллионов человек). Ныне они составляют 64 процента населения (общая численность 310 миллионов). В 2041 году их будет уже менее 50 процентов населения общей численностью 438 миллионов человек, причем среди молодежи еще меньше. Ни одна нация не претерпевала столь радикальной трансформации за столь короткий срок. Эти цифры сулят республиканцам экзистенциальный кризис.

К кризису привели три политических события. Первое – ратификация в марте 1961 года Двадцать третьей поправки, которая предоставила вашингтонцам право голосовать и наделила округ Колумбия теми же тремя голосами в коллегии выборщиков, какие имеют Аляска, Монтана, Вайоминг, Северная и Южная Дакота, Делавэр и Вермонт. Округ Колумбия – это не штат, он не представлен в Сенате, по площади занимает двадцатую часть территории штата Род-Айленд. По численности населения (600 000 человек) округ уступает двадцати шести другим городам США. По площади – шестьдесят восемь квадратных миль – округ Колумбия уступает ста пятидесяти американским городам.

С учетом этой поправки избирался демократический конгресс в 1958 году, и демократы гарантировали себе три дополнительных голоса на каждых последующих президентских выборах – ведь округ никогда не голосовал за республиканцев. Кроме того, фактически признав округ штатом, конгресс обеспечил перспективу для Пуэрто-Рико, Гуама, Виргинских островов и Американского Самоа. Постоянно ведутся разговоры о том, чтобы сделать Пуэрто-Рико пятьдесят первым штатом; это добавит шесть новых членов палаты представителей и двух сенаторов и официально сделает Америку двуязычной. Республиканцы не возражают.

Вашингтон, округ Колумбия, голосует за демократов на всех выборах, муниципальных и национальных, а выживание Вашингтона зависит от правительства. По мере того как все больше американцев попадают в зависимость от правительства в том, что касается здравоохранения, образования и доходов, эти люди, разумеется, начинают голосовать за партию, чье правительство имеет власть.

Второе событие – закон об иммиграции 1965 года, который привлек в США десятки миллионов иммигрантов из стран «третьего мира», уничтожив республиканский «блок» на президентство, установленный Никсоном и усилиями Рейгана продержавшийся четверть века. Третье – решение демократического конгресса и президента Никсона допустить к голосованию восемнадцатилетних.

Расширяя положения закона об избирательных правах, конгресс в 1970 году постановил, что восемнадцатилетние вправе голосовать на федеральных выборах. Это решение было очевидно неконституционным, поскольку требовало коррекции сразу двух поправок – Пятнадцатой, что гарантировала бывшим рабам право голоса, и Девятнадцатой, что предоставляла право голоса женщинам.

Исполняя обязанности специального помощника, автор этих строк убеждал президента Никсона наложить вето на законопроект. Ведь президент клянется защищать конституцию, и сам Никсон считал, что голосование восемнадцатилетних нельзя обеспечить законом. Никсон писал:

«Выяснилось, что законопроект содержит условие, которое я посчитал неконституционным, – предложение снизить возрастной ценз до 18 лет для федеральных выборов, выборов на уровне штатов и местных выборов. В целом я поддерживаю эту инициативу, но думаю – и мое мнение разделяет большинство ведущих ученых страны, – что конгресс не вправе принимать такое решение простым большинством голосов; оно требует внесения соответствующей поправки в конституцию»{968}.

Никсону следовало наложить вето на законопроект. Вместо этого он, публично рассуждая о неких «опасениях», подписал документ и поручил генеральному прокурору Джону Митчеллу обеспечить ускоренную юридическую процедуру одобрения. Верховный суд отреагировал быстро. Да, условие было неконституционным. Но теперь законодатели и губернаторы штатов, допуская, что одобрение этого условия неизбежно, с учетом позиции президента, дружно выступили за принятие конституционной поправки, чтобы не оттолкнуть молодых людей, способных прийти на выборы 1972 года. Таким образом, Двадцать шестая поправка была утверждена тридцатью восемью штатами в июле 1971 года и добавила миллионы восемнадцати-, девятнадцати– и двадцатилетних американцев к национальному электорату.

Чтобы оценить экзистенциальный кризис республиканцев, вызванный этими реформами, давайте изучим результаты голосования на президентских выборах 2008 года.

Отчет коронера о кампании Маккейна

Изучение данных экзитполов в кампании Маккейна и Обамы очевидно и бесспорно устанавливает, как бы в отчете коронера, смерть «Великой старой партии».

Анализ статистики Бюро переписи населения, выполненный в апреле 2009 года Исследовательским центром Пью, показывает, что белые составляли в 2008 году 76 процентов избирателей (в 1960 году их было 94 процента){969}. Афроамериканцы представляли 12 процентов избирателей; выходцы из Латинской Америки – 7,4 процента; выходцы из Азии – 2,5 процента.

По результатам опросов с ноября, Маккейн получил 55 процентов голосов белых, 31 процент голосов американцев латиноамериканского происхождения и 4 процента голосов чернокожих; аналогичный процент голосов чернокожих получил Дэвид Дюк, баллотируясь на пост губернатора Луизианы.

Но если черная Америка объединилась на президентских выборах, белая Америка стала домом разделенным. В Алабаме, Миссисипи и Луизиане Маккейну достались 85 процентов голосов белого населения. В Вашингтоне, округ Колумбия, он недосчитался тех же 85 процентов голосов белых. В августе 2008 года 8 процентов белых избирателей сочли расу важнейшим фактором предстоящих выборов, а 13 процентов посчитали расу одним из важнейших факторов. Более трети белых, заявивших о важности расовой тематики, признались, что будут голосовать за Обаму{970}. Почти наверняка Обама получил миллионы белых голосов в силу своего происхождения.

Что касается результатов голосования в 2008 году чернокожих, то «Нью-Йоркер» пишет:

«Судя по данным экзитполов, чернокожие составляют около 1,1 процента избирателей Маккейна; это ниже исторического среднего показателя, но не намного. (В 1984 году, когда президента Рейгана переизбрали подавляющим большинством, чернокожие избиратели представляли всего около 1,5 процента от общего числа.) Американская политика десятилетия оставалась сегрегированной; выборы чернокожего президента лишь сделали сегрегацию более явной»{971}.

Что касается религиозной принадлежности, то протестанты обеспечили 54 процента избирателей; католики – 27 процентов; иудеи – 2 процента. Маккейн получил 54 процента голосов протестантов, 45 процентов голосов католиков и 21 процент голосов иудеев. Простая арифметика: 64 процента избирателей Маккейна – протестанты, 27 процентов – католики. Таким образом, 91 процент избирателей Маккейна составили христиане, 91 процент – белые. Республиканская база – белые христиане.

Черные американцы принесли Маккейну 1 процент голосов, а евреи – меньше 1 процента. Хотя лишь немногие сенаторы настроены более произраильски, чем Маккейн, который хотел включить в свою администрацию сенатора Джо Либермана, еврейского независимого демократа, этот кандидат потерял поразительные 57 процентов голосов евреев. Норман Подгорец объясняет:

«Для большинства американских евреев… либерализм сделался больше, чем просто политическим мировоззрением. На практике он фактически заменил иудаизм и стал религией в собственном праве. Догматы и заповеди этой религии побуждают евреев к той же лояльности, какую их предки хранили Ветхому Завету. У многих любое движение вправо вызывает не меньший ужас, чем у их предков – обращение в христианство»{972}.

Республиканские «заигрывания» с еврейскими избирателями не удались. А учитывая общее сокращение числа евреев в национальном электорате, эти «заигрывания» вообще выглядят бессмысленными, пусть конфликт Обамы с Нетаньяху и партией «Ликуд» намекает, что республиканцам рано забывать о евреях (что подтвердили выборы во Флориде в 2012 году). Но пока Обама остается голосом и лицом своей партии, афроамериканцы, которых в шесть-семь раз больше, чем евреев, будут за демократов. Да, это не повод отмахиваться от данной части электората. Но это показывает, где не ловится рыба.

Теперь молодые избиратели. Маккейн уступил в голосовании среди избирателей в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет в пропорции 32 процента к 66. Джордж У. Буш также дважды терпел поражение в этой возрастной группе, хоть и менее серьезное. Тем не менее, на третьих президентских выборах подряд республиканцы теряют молодежь. Особенно тревожно для партии то, что «пожизненная» привычка к партийному голосованию формируется, как правило, на нескольких первых выборах, в которых участвует человек.

Нельзя игнорировать, кроме того, этнический и религиозный факторы. Как пишут Чак Тодд и Шелдон Говизер в своей книге «Как победил Барак Обама»:

«Молодые избиратели более разнообразны в расовом и этническом отношении, чем прочие, и это разнообразие усиливается на протяжении долгого времени. Всего 62 процента избирателей в возрасте до 30 лет являются белыми, в то время как 18 процентов – чернокожие и 14 процентов – испаноязычные. Четыре года назад эта возрастная группа состояла на 68 процентов из белых; в 2000 году белых насчитывалось почти три четверти, или 74 процента. Молодых можно назвать более светскими в их религиозной ориентации, они реже посещают богослужения на регулярной основе, и светские избиратели склонны голосовать за демократов»{973}.

Тем самым мы возвращаемся к критичности белого голосования для республиканцев; отсюда, собственно, и близкий, возможно, катастрофический кризис, спровоцированный политикой открытых границ, которая уменьшает партийную базу, представленную новейшим меньшинством Америки. Как пишет Томас Эдсолл, обозреватель ресурса «Хаффингтон пост»:

«Тенденция бросается в глаза. В 1976 году 89 процентов избирателей были белыми. Эта цифра уменьшилась… до 88 процентов в 1980 году, 86 процентов – в 1984 году, 85 процентов – в 1988 году, 83 процентов – в 1996 году, 81 процента – в 2000 году, 77 процентов – в 2004 году и 74 процентов – в прошлом году. Единственным исключением был 1992 год, когда участие независимого кандидата Росса Перо увеличило количество белых избирателей до 87 процентов»{974}.

Республиканский аналитик Билл Гринер писал после выборов 2008 года:

«В 1976 году 90 процентов голосов, поданных на президентских выборах, обеспечили неиспаноязычные белые. В 2008 году Джон Маккейн выиграл среди них в соотношении 56 к 43 процентам. Если бы Джон Маккейн баллотировался в 1976 году, он бы не просто победил, но стал бы президентом исключительно голосами белых – мнение цветных не имело бы значения»{975}.

Гринер подводит итог:

«Несмотря на все разговоры о влиянии Сары Пэйлин, несмотря на непопулярность президента Буша, несмотря на трудности в партии, побеждающей на третьих национальных выборах, несмотря на харизму Барака Обамы (и признаний в любви, обрушившихся на него в СМИ), несмотря на финансовый кризис, несмотря на все прочие факторы, будь Джон Маккейн кандидатом в те времена, когда неиспаноязычные белые составляли подавляющее большинство избирателей, сегодня он занимал бы президентское кресло»{976}.

Вывод заслуживает того, чтобы его повторить. Белые американцы, которые обеспечивают республиканскому кандидату в президенты девять из десяти голосов, уменьшились в численности до менее чем двух третей населения США и трех четвертей избирателей. Количество цветных между тем растет – и как доля населения, и как процент электората. На президентских выборах цветные голосуют преимущественно за демократов. За них – 60 процентов азиатских избирателей, 60–70 процентов выходцев из Латинской Америки и 90–95 процентов афроамериканцев.

Вопреки республиканской победе 2010 года, «число округов, где меньшинства составляют по меньшей мере 30 процентов населения, примерно удвоилось – с четверти в 1990-х годах до половины в настоящее время»{977}. Это означает, что все больше и больше избирательных округов становятся стабильно демократическими, даже при общем республиканском перевесе, как в 2010 году.

Благодаря массовой иммиграции, неспособности предотвратить проникновение в страну от двенадцати до двадцати миллионов нелегальных иммигрантов и нежеланию решать проблему «детского гражданства»[236], Республиканская партия получила новый электорат, который уверенно отправляет партию по пути вигов[237]. После поражения Джона Керри от Буша Майкл Мур утешал либералов:

«…Восемьдесят восемь процентов поддержки Бушу обеспечили белые избиратели. Через 50 лет Америка лишится белого большинства. Эй, 50 лет – это не так уж долго! Если вам сейчас десять и вы читаете эти строки, ваши золотые годы будут по-настоящему золотыми, и о вас хорошо позаботятся на склоне лет»{978}.

«Демографически Пэйлин привлекает вымирающий электорат, – говорит Франк Рич. – Это белые избиратели, живущие вне городов»{979}.

Пусть Рич радуется этому факту, он, к сожалению, прав. Политолог Алан Абрамовиц предполагает, что меньшинства будут составлять в 2020 году 34 процента избирателей{980}. Белые обеспечат всего 66 процентов электората. Кандидат Республиканской партии может набрать те же 60 процентов, какие партия получила в 2010 году, и все же уступить минимум 10 процентов своему оппоненту.

Бабье лето Республиканской партии?

Второго ноября 2010 года Республиканская партия добилась величайшего успеха со времен кануна Второй мировой войны, получив пять губернаторских постов, шесть мест – в Сенате, шестьдесят три места – в палате представителей и 680 мест – в законодательных собраниях штатов. По состоянию на январь 2009 года мало кто предсказывал такую разгромную победу, хотя некоторые из нас полагали, что Обаму, подобно Гуверу, обвинят в наступлении «периода испытаний», пусть предпосылки рецессии возникли еще до его президентства. Многие аналитики писали некрологи Республиканской партии. Вышедшая в 2009 году книга Джеймса Карвилла называлась «Еще 40 лет: как демократы будут управлять следующим поколением».

Причины, определившие поражение демократов, очевидны. Это безработица на уровне 9,5 процента в течение четырнадцати месяцев перед выборами; провал плана стимулирования экономики (стоимостью 787 миллиардов долларов), призванного спасти рабочие места; перспектива бюджетного дефицита в размере 10 процентов ВВП и рост национального долга за рамки 100 процентов ВВП; общественное неприятие программы «Обамакэйр»; растущая уверенность в том, что федеральное правительство присваивает себе слишком много власти; падение рейтинга президента; Нэнси Пелоси; Гарри Рид; возвышение Движения чаепития – перечисляю факты вовсе не в порядке значимости.

Но реальная история выборов 2010 года – это история о том, кто остался дома, а кто пришел голосовать. Республиканская партия сумела одержать красивейшую «промежуточную» победу на выборах в памяти живущих, поскольку белая Америка пришла на участки, а меньшинства и молодежь остались дома.

Согласно анализу «Нью-Йорк таймс», количество голосов белых выросло с 75 процентов в схватке Маккейна и Обамы в 2008 году до 78 процентов в 2010 году, при этом «республиканская» доля увеличилась с 55 процентов в 2008 году до 62 процентов. На юге за республиканцев проголосовали 73 процента белых, отвергнув таких ветеранов «медного ошейника»[238], как Джон Спрэтт из Южной Каролины и Джин Тейлор из Миссисипи{981}.

В южную глубинку, где сегрегация существовала дольше всего, она вернулась, на сей раз в политике. «Из девяти демократических представителей, которые по-прежнему представляют Юг, белый всего один, Джон Барроу из Джорджии. Зато из 28 республиканцев всего один, вновь избранный Тим Скотт из Южной Каролины, является чернокожим»{982}.

Дэйв Сондерс, стратег южных демократов, говорит: «На наших глазах в большинстве южных штатов крепнет убеждение, что культурно непозволительно быть демократом. Печально, но так оно и есть»{983}.

В статье «Бегство белых», посвященной анализу выборов в конгресс в 2010 году, Рон Браунстейн из «Нэшнл джорнэл» оценивает «республиканскую» долю среди белых в 60 процентов, а «демократическую» – в 37 процентов, но отмечает, что отчуждение белой Америки от Обамы и его политики намного сильнее:

«Ровно 75 процентов избирателей среди меньшинств говорят, что одобряют [действия Обамы]; всего 22 процента выразили неодобрение. Среди белых только 35 процентов поддерживают политику президента, а 65 процентов ее не одобряют. Головокружительные 49 процентов белых заявили, что принципиально не одобряют деятельность Обамы. (Эти белые голосовали за республиканцев прошлой осенью в соотношении 18 к 1.)»{984}.

Республиканцы снова потеряли голос молодежи от восемнадцати до двадцати девяти лет, в соотношении 42 к 56 процентам, но этот результат заметно лучше, чем в кампании Джона Маккейна, где соотношение составляло один против минимум двух. Республиканцы победили во всех прочих возрастных группах, в том числе среди пожилых. Тем не менее, демократы сохранили поддержку 73 процентов небелых избирателей, прежде всего выходцев из Латинской Америки, азиатов и афроамериканцев{985}.

Католики и протестанты представляли 89 процентов избирателей, республиканцы завоевали 55 процентов голосов католиков и 61 процент голосов протестантов. Еще раз: республиканцы получили более 90 процентов голосов христиан и более 90 процентов голосов белых.

Кризис партии характеризуется очень просто: вследствие иммиграции и высокой рождаемости среди цветного населения Америка становится все менее белой и христианской – следовательно, неизбежно менее республиканской.

Демократическая база растет, республиканская база умирает.

Демократическая база

Практически сразу после победы Обамы Браунстейн заметил, что надежды республиканцев вернуть себе Белый дом тают, будто чеширский кот из «Алисы в Стране чудес». В подкрепление своего вывода он привел факты новейшей политической истории:

«На пяти президентских выборах, начиная с победы Клинтона в 1992 году и заканчивая победой Обамы в 2008 году, восемнадцать штатов и округ Колумбия, в совокупности 248 голосов выборщиков, голосовали за демократов. Ни в одном из этих штатов или в округе разрыв между Маккейном и Обамой не был меньше 10 процентов. В штатах Нью-Йорк, Иллинойс и Калифорния Маккейн отстал более чем на 20 процентов»{986}.

Восемнадцать штатов – это все штаты Новой Англии, за исключением Нью-Гемпшира; Нью-Йорк и Нью-Джерси; среднеатлантические штаты Пенсильвания, Делавэр и Мэриленд; четыре основных штата Среднего Запада – Мичиган, Иллинойс, Висконсин, Миннесота; три тихоокеанских штата – Калифорния, Орегон и Вашингтон; плюс Гавайи. Кроме того, штаты Айова, Нью-Гемпшир и Нью-Мексико поддерживали демократов на четырех из последних пяти президентских выборов.

Даже после 2010 года Новую Англию представляют всего два республиканских конгрессмена – оба из Нью-Гемпшира.

В Массачусетсе полное ощущение того, что Республиканская партия на грани исчезновения. Каждое выборное должностное лицо штата, за исключением сенатора Скотта Брауна, представляет демократов, как и все конгрессмены. Среди 40 сенаторов штата – четыре республиканца, среди 160 членов конгресса штата – 30 республиканцев. С 1950 года республиканская партия не контролировала ни одну из палат местного законодательного собрания. «Среди 50 штатов, – пишет аналитик Джон Келлер в статье «Меднейший штат», – Массачусетс однозначно остается на протяжении нескольких десятилетий этаким демократическим «Бургер-кинг»[239]: они всегда поступают по-своему»{987}.

Возьмем самый густонаселенный штат страны, с одной пятой голосов выборщиков, необходимых для победы на президентских выборах. Калифорния голосовала за Никсона на всех пяти выборах, которые проводились на национальном уровне; за Рейгана – все четыре раза. Ныне Калифорния не просто поддержала демократов на пяти президентских выборах подряд: доля Маккейна при голосовании в штате ниже доли Голдуотера. В 2010 году Мег Уитман и Карли Фиорина, несмотря на хорошо финансируемые кампании, уступили 10 и более процентов Джерри Брауну и Барбаре Боксер. Браун, который стал губернатором, и Боксер, получившая место в Сенате, много лет находились, так сказать, поблизости. Хотя демократы лишились шестидесяти трех мест в палате представителей конгресса, в Калифорнии они не потеряли ни одного – наоборот, укрепили свои ряды за счет Сакраменто, где контролируют обе палаты законодательного собрания. Население Калифорнии выросло на десять миллионов человек с 1988 года, но поддержка республиканцев сейчас даже ниже, чем тогда. У партии нет ни единого представительства в штате. Как пишет, проводя «аутопсию» провала республиканцев, «Лос-Анджелес таймс», «белые консерваторы, опора партии, сменились небелыми беспартийными»{988}.

Майкл Блад из «Ассошиэйтед пресс» добавляет, что «партия Ричарда Никсона и Рональда Рейгана на западе США медленно умирает»{989}.

Среди причин, по которым партия потеряла Калифорнию, назову прежде всего и опять-таки иммиграцию и ее социально-экономический и этнический характер. Почти 90 процентов населения штата – выходцы из «третьего мира», в основном бедняки или рабочий класс. Они полагаются на правительство в сферах здравоохранения, обеспечения жильем, образования и занятости. «Если выделять социальную группу, которая не разделяет республиканскую философию малого правительства, это латиноамериканцы, – говорит Антонио Гонсалес, президент Юго-Западной ассоциации обучения избирателей. – Мы – за большое правительство, за страховки и общественную активность»{990}.

В статье «Демографические изменения и будущее партий», написанной для Центра за американский прогресс, Руй Тейшейра приходит к выводу, что партии Рейгана невозможно выжить:

«Эти данные позволяют предположить, что существует единственный способ, каким Республиканская партия сможет эффективно привлекать избирателей из меньшинств; но этот путь республиканцы уверенно отвергают. Партия должна, попросту говоря, стать менее консервативной. Она должна отказаться от стойкой неприязни к активной деятельности правительства, к социальным расходам и иммиграционной политике, должна выработать такую позицию в этих вопросах, которую меньшинства сочтут привлекательной»{991}.

Если некий историк возьмется писать «Историю упадка и разрушения дома Рейгана», ему не найти лучшего места для наблюдений, чем округ Орандж, где родился Ричард Никсон, где обитал Джон Уэйн, где властвовал Голдуотер и где был бастион Общества Джона Берча[240]. В этом «алькасаре»[241] старых правых Рейган разгромил Картера в соотношении три к одному. Тем не менее, Обама практически сыграл с Маккейном вничью, ибо былой округ Орандж остался в прошлом. Число сторонников республиканцев сократилось до 43 процентов. Сорок пять процентов жителей округа говорят дома на языках, отличных от английского. Адам Нагурни пишет в «Нью-Йорк таймс»:

«Белые составляют всего 45 процентов населения; округ кишит латиноамериканцами, а также вьетнамцами, корейцами и китайцами. Коэффициент рождаемости подскочил до 30 процентов в 2009 году с 6 процентов в 1970 году; посещение некоторых районов округа сопоставимо с поездкой за рубеж»{992}.

В 2010 году Лоретта Санчес, которая перехватила место от округа у Боба Дорнана в 1996 году фактически фотофинишем, причем успех ей предположительно обеспечили нелегальные иммигранты, заговорила о том, что «латино» в опасности, что они рискуют потерять это место вследствие возвышения конкурирующей этнической группы. Санчес заявила Хорхе Рамосу из ТВ-программы «Аль пунто», что «вьетнамцы пытаются отнять это место… и выдвигают своего кандидата, Ван Траня, который категорически против иммигрантов и против выходцев из Латинской Америки»{993}.

Прежняя идеологическая политика в округе Орандж сменилась новой племенной политикой. Некогда округ виделся микрокосмом и олицетворением Средней Америки. Но иммиграция радикально изменила его лицо и характер. Бедняки-«латино» и рабочий класс зависят от правительства и голосуют за правительство. Вьетнамцы, корейцы и китайцы больше не воспринимают Республиканскую партию как выразителя своих интересов, ибо антикоммунизм холодной войны ничего не значит в новую эпоху. Закрытые производства, сокращение рабочих мест – все это превратило округ Орандж из бастиона среднего класса в регион с очевидной диспропорцией достатка.

«Политическая текстура этого округа, по численности населения превышающего Неваду и Айову, меняется на глазах, – пишет Нагурни, – и многие чиновники говорят, что только вопрос времени, когда республиканцев смоет новым приливом»{994}. Примеру округа Орандж следует Калифорния в целом, а по стопам Калифорнии идет вся Америка.

Другая причина приближающегося кризиса Республиканской партии – разделение нации на налогоплательщиков и налоговых потребителей. Со времен Рейгана налоговые льготы фактически исключили треть всех наемных работников из числа плательщиков. Когда подводится баланс, 47 процентов американских работников не платят подоходный налог. Исследование Объединенного комитета конгресса по налогам и сборам выявило, что в 2009 году в целом 51 процент всех домашних хозяйств не уплатил федеральный налог. Если население не платит федеральных налогов, но пользуется федеральными льготами, для него прямой резон голосовать за партию власти – и против партии, которая желает сократить сферу деятельности правительства. Два столетия назад Джон К. Калхун, изучавший недостатки и ошибки демократий, словно предвидел наше нынешнее состояние:

«Необходимым результатом, следовательно, неравного фискального обременения, налагаемого правительством, окажется разделение общества на два больших класса; один будет состоять из тех, кто действительно платит налоги и… в одиночестве несет тяжкий груз поддержки правительства; другой класс состоит из тех, кто обретает доходы посредством ссуд и кого правительство поддерживает; или, если сказать то же самое короче, общество разделяется на налогоплательщиков и потребителей налогов»{995}.

Разделенная нация, описанная Калхуном, обитает в сегодняшней Америке. Он предупреждал, что «буде налогообложение станет применяться во имя укрепления и возвышения одного класса общества за счет другого… это неизбежно приведет к возникновению двух сторон и к насильственным конфликтам между ними за власть над правительством»{996}.

Калхун предугадал революцию Движения чаепития. Мы вовлечены в «насильственные конфликты», которые маскируют классовую борьбу. Подавляющее большинство тех 4,4 миллиона человек, которые живут на социальном обеспечении, вкупе с 22 миллионами государственных служащих, 23 миллионами налоговых «льготников», 44 миллионами живущих на продовольственные талоны, 50 миллионами клиентов программы «Медикэйд» и 70 миллионами тех наемных работников, которые не платят подоходный налог, голосуют за свою партию – за демократов.

Мы приближаемся к переломному моменту, когда налоговых потребителей станет больше, чем налогоплательщиков. «Уолл-стрит джорнэл» пишет:

«Почти половина всех американцев в настоящее время проживает в семьях, где кто-либо получает государственное пособие; ничего подобного в истории [ранее] не фиксировалось. При этом количество американских домохозяйств, не выплачивающих федеральный налог, также выросло: с 39 процентов пять лет назад до 45 процентов в 2010 году»{997}.

Тринадцать процентов американских семей не платят даже налог по социальному обеспечению{998}. Зачем десяткам миллионов людей, которые не платят никаких налогов, но пользуются всеми благами общества изобилия, голосовать за партию, ратующую за ликвидацию этого перекоса в государственной политике? Старая шутка Генри Менкена насчет «Нового курса» стало реальностью в двадцать первом веке. Америка действительно разделилась «на тех, кто работает, чтобы выжить, и тех, кто голосует, чтобы выжить»{999}.

Республиканский «блок» на президентство, установленный Никсоном и подновленный Рейганом, благополучно сняли. Окажется ли 2010 год бабьим летом Республиканской партии, предвещающим студеную зиму?

Смелая надежда

Рассмотрим снова приведенные выше цифры, которые ставят неприятные вопросы – а республиканцы нынешнего поколения эти вопросы упорно игнорируют. В 2008 году чернокожие и евреи отдали Маккейну всего по 1 проценту от общего числа своих голосов. Откуда же тогда эта одержимость Республиканской партии афроамериканцами, которые голосовали за Обаму в соотношении 24 к 1, но которые уступают в численности белым избирателям в соотношении 1 к 6? Почему партия тратит столько сил и средств на «заигрывание» с евреями, которых католики превосходят в пропорции 13 к 1, а протестанты – в пропорции 25 к 1? Ведь евреи – куда более «упертые» демократы, чем католики или протестанты. Даже Рональд Рейган никогда не приближался к успеху среди еврейских избирателей.

Охотиться надо там, где водятся утки, говаривал Барри Голдуотер. Если белые составляют три четверти электората, а христиане – четыре пятых, именно здесь следует стремиться к победе. Если республиканцы могут увеличить свою долю на 2012 год среди католиков с 45 до 52 процентов – как было, когда Буш одолел Керри и на промежуточных выборах 2010 года, – эти семь процентов принесут больше голосов, чем 100 (вместо 20) процентов голосов евреев.

Какой из перечисленных вариантов проще реализовать?

Католики не только голосуют в 13,5 раза чаще евреев, они более восприимчивы к позиции Республиканской партии по моральным и социальным вопросам – будь то молитва в школах, право на жизнь, аборты, исследования эмбриональных стволовых клеток, эвтаназия, однополые браки или позитивные действия.

Обратимся снова к чернокожему электорату. По некоторым данным, Никсон, в 1972 году соперничая с либералом из Южной Дакоты, которому недоставало героической репутации Хьюберта Хамфри у чернокожей Америки[242], получил 18 процентов голосов афроамериканцев. В 2010 году Маккейн получил всего 4 процента. За полтора века 18 процентов и 4 процента суть наивысший и минимальный показатели работы республиканцев с чернокожими избирателями. При Обаме велика вероятность, что средний показатель республиканцев так и останется в пределах 4 процентов.

Но если кандидат-республиканец сможет увеличить свою долю за счет белых, с 55 процентов Маккейна до 58 процентов Буша в 2004 году, это окажет такое же влияние на итоговый рейтинг республиканцев, что и увеличение доли среди афроамериканцев с 4 до 21 процента голосов.

Если партия сможет повторить свой успех 2010 года, завоевать те же 60–62 процента голосов белых, это практически гарантирует ей победу на президентских выборах.

Демограф Уильям Фрей из Института Брукингса подчеркивает важность этого обстоятельства:

«Значимость голосов меньшинств для Обамы очевидна, ни в коем случае нельзя пренебрегать тем фактом, что именно сокращение поддержки кандидата от Республиканской партии со стороны белых позволило меньшинствам склонить чашу весов в свою пользу во многих медленно «лиловеющих»[243] штатах.

Вопрос, который я хотел бы задать, звучит так: изменит ли ситуацию продолжающаяся стагнация в экономике?»{1000}

Эти цифры и замечание Фрея демонстрируют, что Маккейн утратил шансы на президентство, отказавшись обсуждать вопросы, интересующие христиан (однополые браки и право на жизнь), а также интересующие белый рабочий и средний класс (позитивные действия, нелегальная иммиграция, НАФТА и расистские тирады преподобного Райта). Лишь единожды в ходе кампании Маккейн вырвался в лидеры. Это произошло спустя две недели после того, как он пригласил в свою команду Сару Пэйлин, харизматичную христианку, чрезвычайно привлекательную фигуру для евангелистов и «нэшвилловской» подлинной Америки.

Фрэнк Рич, социально и культурно чуждый Пэйлин и тем, от имени кого она выступает, оценил этот призыв к «забытым» американцам:

«[Пэйлин] отстаивает простые истины: вымирание белой негородской Америки, которая постоянно плачется и купается в жалости к себе самой, наблюдая, как страна мчится в двадцать первый век и оставляет ее позади… Волна, которую она хочет оседлать, это волна громкого, резонансного негодования жертв»{1001}.

Рич подразумевал под «уязвленным» народом тех, кто цепляется за свои Библии, двуличие и оружие; Обама так отозвался о них на закрытом мероприятии по сбору средств в Сан-Франциско, когда объяснял, почему белые в Пенсильвании его не поддерживают. Обида, к которой обращается Пэйлин, пишет Рич, набрасывая карикатурное изображение средней Америки, «отчасти коренится в расовых вопросах»:

«Когда Пэйлин назвала Аляску «микрокосмом Америки» – это случилось в предвыборную кампанию 2008 года, – данное утверждение опровергало подтверждаемую статистикой реальность, что крошечное чернокожее и испаноязычное население ее штата не представлено в органах власти. Она выступала за «настоящую Америку», и идентичность этой нереальной Америки не приходилось разъяснять аудитории, настроенной на общую волну с оратором»{1002}.

Кое в чем Рич абсолютно прав. За две недели после приглашения Пэйлин Маккейн, отстававший от соперника на восемь процентов, вдруг вырвался вперед на четыре процента – в первый и единственный раз за всю кампанию. «Уязвленные» люди, над которыми насмехался Обама, которые помогли Хиллари одержать сокрушительную победу в Пенсильвании, Западной Виргинии и Кентукки, внезапно переметнулись к Джону Маккейну.

Все, о чем говорилось выше, указывает на стратегию, которой республиканцам следует придерживаться, на стратегию, направленную на увеличение доли партии среди белого христианского населения, направленную на повышение явки этих избирателей на участки за счет конкретных лозунгов, конкретной позиции по социальным, культурным и моральным вопросам, стратегию, направленную на справедливое представительство для формирующегося белого меньшинства. Если партия не будет поддерживать нью-хейвенского пожарного и кембриджского полицейского (напомню имена – Фрэнк Риччи и Джеймс Кроули соответственно), у нее нет будущего. Пусть Говард Дин пренебрежительно именует республиканцев «белой партией», почему республиканцы должны стыдиться того факта, что они выражают интересы потомков тех, кто основал эту страну, кто строил и защищал Америку с самого ее рождения?

В 2009 году Виргиния и Нью-Джерси указали путь остальным штатам. В Виргинии кандидат-республиканец на пост губернатора Боб Макдоннелл получил 9 процентов голосов чернокожих – против 8 процентов этих голосов у Маккейна. В общем, результат одинаково низкий. Зато доля белого электората выросла с 70 процентов в 2008 году до 78 процентов в 2009 году, и Макдоннелл получил 67 процентов их голосов – против 60 у Маккейна. То есть Макдоннелл превратил шестипроцентное поражение Маккейна в «старом доминионе»[244] в победу Республиканской партии с преимуществом в 17 процентов.

В Нью-Джерси республиканец Крис Кристи получил 9 процентов голосов чернокожих против 8 процентов у Маккейна. Зато Кристи завоевал 59 процентов голосов белых против 50 процентов Маккейна и стал губернатором.

В январе 2010 года Скотт Браун наконец-то разрушил «вековое проклятие», получив место в Сенате – чего не случалось почти шестьдесят лет, после Джона Ф. Кеннеди и его брата Эдварда. Как Брауну удалось превратить 26-процентное торжество Обамы над Маккейном в свою 6-процентную победу над генеральным прокурором Мартой Коукли? Очень просто – за счет тех самых белых голосов, которые на федеральном уровне массово собрал Обама.

На выборах 2008 года 79 процентов избирателей штата Массачусетс представляли белых. Обама завоевал их с перевесом в 20 процентов. Экзитполов в кампании Брауна и Коукли не проводилось, но аналитики подсчитали, что белые составили более 80 процентов электората и Брауна поддержали минимум две трети. Ведь независимые кандидаты «штата у залива», подавляющее большинство которых поддержало Брауна и сняло свои кандидатуры в его пользу, были преимущественно белыми людьми, покинувшими Демократическую партию, тогда как чернокожие и выходцы из Латинской Америки продолжали хранить ей верность. Браун получил массу голосов у сторонников этих независимых кандидатов.

Кроме того, стычка между сержантом Кроули и профессором Гейтсом имела место в Кембридже. И когда Обама попробовал подменить собой суд, поспешив заявить, что Кроули «действовал глупо», поддержка президента среди белой Америки несколько снизилась – и буквально упала в штате, где губернатор Девэл Патрик присоединился к Обаме в словесном преследовании кембриджского полицейского{1003}.

Кампании Макдоннелла, Кристи и Брауна показали, как следует конкурировать с демократами. Республиканский план по возвращению в Белый дом заключается в увеличении явки белых избирателей и в повышении доли партии у электората – трех четвертей населения страны – с 55 процентов голосов у Маккейна до цифры ближе к двум третям у Никсона и Рейгана.

В конечном счете, однако, был прав непоколебимо уверенный Билл Клинтон. Отвечая на вопрос Дэвида Грегори в ТВ-передаче «Встреча с прессой», существует ли «обширный заговор правых», в свое время «обнаруженный» Хиллари, Клинтон ответил: «Безусловно. Конечно, существует. Но они сегодня уже не так сильны, как раньше, потому что Америка изменилась демографически»{1004}.

Плоды потворства

На партийном съезде 1988 года, где его выдвинули кандидатом, вице-президент Джордж Г. Буш пообещал сделать администрацию «добрее и мягче», и это обещание заставило консерваторов задаться вопросом – добрее и мягче кого? Впрочем, предвыборная кампания Буша не отличалась, вопреки обещаниям, ни добротой, ни мягкостью.

Давно миновал состоявшийся в конце июля съезд Демократической партии, и Буш вместе с руководителем своего предвыборного штаба Ли Этуотером сумели превратить 17-процентное отставание в 8-процентный перевес ко Дню труда – перевес, который соперник так и не отыграл. Как им это удалось – набрать 25 процентов за пять недель? Они изрядно «потоптались» на Майкле Дукакисе по социальным и культурным вопросам: в частности, их мишенями стали вето Дукакиса на законопроект, который требовал обязательного чтения присяги в школах, его противодействие смертной казни, его членство в Американском союзе защиты гражданских свобод, каковым Дукакис гордился, и поездки по выходным к заключенным и убийцам вроде Уилли Хортона[245].

Зато после съезда в Хьюстоне в 1992 году президент Буш – Ли Этуотер, увы, скончался, – не стал привлекать внимание к социальным и культурным вопросам и предпочел сферу внешней политики и экономики, хотя здесь его рейтинг составлял всего 16 процентов. Социальные вопросы могли бы «подвинуть» Клинтона, вот почему Джеймс Карвилл предложил соратникам не терять почву под ногами: «Это же экономика, ребята». Но Буш и Джеймс Бейкер, похоже, полагали, что социальные и культурные вопросы – ниже достоинства президента. В итоге Джордж Г. Буш не сумел переизбраться.

При Буше-младшем партия попыталась расширить свою базу, потворствуя либеральным меньшинствам – и теряя основу. В июле 2005 года Кен Мелман, председатель национального комитета Республиканской партии, выступил на съезде НАСПЦН в Милуоки и извинился за «южную стратегию», которая с 1968 по 1988 год обеспечила партии пять побед на шести президентских выборах, причем две из них были безоговорочными – в сорока девяти штатах. «Отдельные республиканцы махнули рукой на афроамериканских избирателей, – заявил Мелман, – решили, что здесь соперничать бесполезно, или задумались о том, какую политическую выгоду можно извлечь из расовой поляризации. Сегодня, здесь, в качестве председателя национального комитета, я говорю во всеуслышание – мы были неправы»{1005}. Пресс-секретарь Белого дома Скотт Макклеллан поддержал Мелмана.

Тем не менее, сам Буш продолжал бойкотировать мероприятия НАСПЦН. И это неудивительно. Ведь в 2000 году эта организация распространяла листовки, утверждавшие, что Буш остался равнодушен к насильственной смерти Джеймса Берда, чернокожего инвалида из Уэйко[246], штат Техас. Председатель НАСПЦН Джулиан Бонд сравнил членов администрации с исламскими муллами. Президент Буш, сказал Бонд, «выбирает кандидатов среди талибов американской политики, утоляет волчий аппетит крайне правого фланга и приглашает к себе чиновников, чья преданность Конфедерации граничит с собачьей верностью»{1006}.

Спустя месяц после извинений Мелмана пришел ураган «Катрина», и некоторые представители чернокожей общины обвинили Буша в преднамеренной медлительности – мол, он не торопился спасать Новый Орлеан, потому что большинство жертв были черными. Буш набрал 9 процентов голосов чернокожих в 2000 году и 11 процентов в 2004 году, но уровень одобрения его политики среди афроамериканцев упал до 2 процентов.

Мелман, сам того не зная, вел партию в 2006 год, когда республиканцы утратили контроль над обеими палатами конгресса. Он подал в отставку и отправился трудиться на Генри Крэвиса на Уолл-стрит[247]. Чем завершились его усилия на политическом поприще? В 2008 году Маккейн проиграл голоса афроамериканцев в соотношении 24 к 1. В 2010 году Кен Мелман вернулся в политику и стал пропагандировать однополые браки.

«Нелиберальные демократы»

«У меня обширная база для создания выигрышной коалиции», – похвасталась Хиллари Клинтон в интервью «Ю-Эс-Эй тудэй» в мае 2008 года, рассуждая о поддержке белых избирателей. И сослалась на материал агентства «АП», где утверждалось, что «популярность сенатора Обамы среди работающих, упорно работающих белых американцев снова ослабевает, и белые без высшего образования в обоих штатах тоже поддерживают [Хиллари]… Этих людей необходимо завоевать, если ты демократ, чтобы фактически выиграть выборы. Всем это известно»{1007}.

Демократическая партия неспособна победить исключительно за счет «яйцеголовых и афроамериканцев», – поспешил подсказать Пол Бегала{1008}.

Слова Хиллари и Бегалы не назовешь политически корректными, но такова правда. Хиллари упомянула «демократов Рейгана», белых, которые принесли ей 10-процентные победы в Огайо и Пенсильвании, а также триумфы с перевесом в 41 и 35 процентов соответственно в Западной Виргинии и Кентукки. Успех Обамы в «возвращении» себе этих голосов в ноябре в значительной степени определил поражение Джона Маккейна.

Кто эти демократы, половина из которых на экзит-полах в Северной Каролине и Индиане заявила, что, если Хиллари уступит, они останутся дома или проголосуют за Маккейна? В своей язвительной статье Фрэнк Рич описывает их так:

«Эти люди ощущают себя бесправными, обобранными теми хорошо образованными воротилами, которые нажились на жилищном пузыре, одураченными СМИ, которые продолжают твердить о былых прегрешениях, облапошенными иммигрантами, которые присвоили их законные рабочие места, обойденными афроамериканцами, которые разрушили монополию белых на Белый дом. Пэйлин – их аватар, чье счастливое, привлекательное личико маскирует уродливые эмоции; она призывает своих последователей сплотиться вокруг республиканцев, пусть у партии не осталось истинных лидеров и альтернативных планов»{1009}.

Это представители пролетариата и среднего класса, протестанты и католики, жители малых городов и сельской местности, как правило, состоящие в профсоюзах, люди среднего возраста и пожилые, с доходом менее 50 000 долларов в год. За сорок лет, с 1968 по 2008 год, всего два демократа победили на президентских выборах – и добились успеха лишь благодаря голосам этих людей.

В 1976 году Картер охотно рассказывал свою биографию: выпускник Аннаполиса, офицер флота, инженер-ядерщик, ученик воскресной баптистской школы, фермер из Плэйнса, штат Джорджия, готовый отстаивать «этническую чистоту» северных территорий. В 1992 году Билл Клинтон предстал демократом – поборником смертной казни из Хоупа, штат Арканзас, который осмелился оскорбить Систер Соулжу[248] в присутствии Джесси Джексона.

На следующий день после захвата в 2006 году демократами обеих палат конгресса Джейкоб Вайсберг выявил новую «породу» демократов, которые отныне утвердились на Капитолийском холме, охарактеризовав их как «экономических националистов» и «нелиберальных демократов»:

«Большинство из тех, кто занял кресла республиканцев, последовательно выступают против свободной торговли, глобализации и любого рода умеренности в иммиграционной политике. Торжество этих демократов позволяет предположить, что другие последуют их реакционному примеру. Новопришедшие, возможно, окажутся даже достаточно глупыми, чтобы попытаться управлять на основе своих ошибочных представлений»{1010}.

Проиграв праймериз в Пенсильвании, Обама, чтобы заручиться голосами белых, стал представлять себя гордым патриотом, чей дед воевал в армии Паттона, человеком, который не прочь выпить пива, ребенком, воспитанным в бедности матерью-одиночкой, адвокатом, повернувшимся спиной к Уолл-стрит ради борьбы за права сталеваров, уволенных по сокращению с заводов Южного Чикаго.

Маккейн, военнопленный и герой войны, виделся естественным выбором Пенсильвании и Огайо. Но в популистских вопросах, таких как аутсорсинг американских рабочих мест и вторжение нелегалов из Мексики, он выступал заодно с «Уолл-стрит джорнэл», лоббистами с Кей-стрит и корпоративной Америкой, то есть поддерживал НАФТА и амнистию.

Подобно Бушу в 1992 году, Маккейн не стал упирать на культурные и социальные вопросы. Он осудил республиканцев-«дегтярников»[249] за попытку связать Обаму с преподобным Райтом. Он раскритиковал ведущего консервативного ток-шоу, который пошутил над вторым именем Барака. Он отправился в Канаду, чтобы присягнуть на верность НАФТА. Средства массовой информации аплодировали, но вот республиканская база страдала, «демократы Рейгана» молчали – пока не появилась Пэйлин.

Уклончивость Маккейна в вопросах права на жизнь, позитивных действий и однополых союзов, его одобрение амнистии и НАФТА объясняют эту ситуацию. В день выборов вдвое больше избирателей волновали перспективы Обамы, нежели потенциальный успех Маккейна.

Маккейну предстояло усвоить урок. В 2010 году, соперничая на республиканских праймериз с бывшим конгрессменом Д. Хейвортом, Маккейн внезапно выпал из числа любимцев национальной прессы, зато вполне удачно начал имитировать Тома Танкредо[250]. Его рекламные ролики на телевидении сурово осуждали нелегалов, ответственных за «домашнее насилие и убийства». Ролики заканчивались такой сценой: Маккейн идет вдоль границы с шерифом и требует: «Постройте наконец забор!»

Обратная дорога

Для консерваторов победа Барака Обамы оказалась чем-то вроде жуткой сказки Эдгара Аллана По. Тем не менее, если присмотреться, можно различить вехи пути к новому торжеству республиканцев, возможность которого сулят промежуточные выборы 2010 года.

Начнем с плохого.

Обама увеличил чернокожий электорат до 13 процентов от национального и победил среди чернокожих в соотношении 95 процентов к 4. Республиканская доля голосов американцев латиноамериканского происхождения – 9 процентов по экзитполам, 7,4 процента по окончательным подсчетам – сократилась с 40 процентов у Буша в 2004 году до 32 процентов у Маккейна. Молодые избиратели в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет голосовали за Обаму в отношении 66 процентов против 31. Среди белых избирателей с высшим образованием Обама опередил Керри и Гора.

Откровенно говоря, социальные группы, чья электоральная активность возросла, – латиноамериканцы, азиаты, афроамериканцы и образованные белые, – являются очевидно демократическими. Электоральная доля групп, наиболее лояльных к Республиканской партии – белых без образования, религиозных консерваторов, – наоборот, уменьшилась.

В чем тогда надежда?

Во-первых, в 2008 году 75 процентов избирателей считали, что страна движется в неправильном направлении. Обама победил среди этих избирателей 62 процентами голосов. Но если взять результаты опросов 2011 года, большинство американцев, придерживающихся такого мнения, уже не видят в Обаме человека, способного спасти Америку.

Во-вторых, всего 27 процентов избирателей в 2008 году одобряли деятельность Буша. Только президент Трумэн в предвыборный год имел более низкий рейтинг (22 процента); в том же 1952 году демократы потеряли обе палаты конгресса.

Тодд справедливо указывает: «За исключением Миссури, где Маккейн первенствовал едва-едва, Обама победил в каждом штате, где рейтинг Буша был ниже 35 процентов на экзитполах, и проиграл везде, где рейтинг Буша был выше 35 процентов»{1011}.

Обама фактически пришел к власти по стопам Буша. Если бы Буш имел рейтинг 35 или 40 процентов на день выборов, Маккейн, возможно, взял бы верх. Но теперь у Обамы больше нет Джорджа У. Буша, на которого можно было бы «опереться».

В-третьих, в день выборов 93 процента опрошенных оценили состояние экономики как не слишком благополучное. Республиканцам не придется прятаться за цифрами, а вот для демократов подобное неизбежно.

В-четвертых, с персональной точки зрения ситуация выглядит еще более радужной для республиканцев. В 2008 году не менее 34 процентов избирателей заявили, что выберут кандидата, способного «изменить» страну. Обама стал таким «кандидатом перемен», он убедил в этом треть нации, благодаря чему победил с поразительным соотношением 89 процентов к 9 процентам. Но теперь он и демократы олицетворяют продолжение текущей политики. «Кандидатом перемен» выступает республиканский оппонент.

В-пятых, вторым по важности для избирателей фактором при выборе президента оказались «ценности». Тридцать процентов избирателей вообще ставят их на первое место. Среди этих 30 процентов Маккейн побеждал (65 процентов против 32).

Ценности – вот козырная карта республиканцев.

Упомянутый выше перевес Маккейна доказывает, что неоконсерваторов, предлагающих Республиканской партии «выбросить ценности в мусорную корзину», нужно самих отправить на свалку.

Традиционные ценности – мощный магнит даже для демократических меньшинств. Афроамериканцы принесли Маккейну 5 процентов голосов в Калифорнии, зато поддержали поправку № 8, запрещающую однополые браки, 70 процентами голосов. «Никакая другая этническая группа, – пишет «Вашингтон пост», – не отвергала однополые союзы столь решительно, как чернокожие избиратели штата»{1012}. Калифорнийские «латино» отдали Маккейну 23 процента голосов – и 53 процентами голосов одобрили поправку № 8. Почему партия игнорирует эти факты?

Маккейн уступил в Колорадо 10 процентов. Однако местная инициатива гражданских прав, запрещающая расовые и гендерные квоты, привела к ничьей. В Мичигане, Калифорнии, Вашингтоне и Небраске запрет позитивных действий привлек подавляющее большинство белых, а также немало чернокожих, испаноязычных и азиатских избирателей, – Маккейну такое и не снилось. Если консервативные ценности более значимы, нежели республиканская программа, почему бы этим не воспользоваться?

Социальные вопросы

Те, кто призывает республиканцев заключить перемирие в культурных войнах, старательно избегают сложных социальных вопросов и предпочитают рассуждать о снижении налогов и сокращении расходов, этих понятных и приемлемых для всякого республиканца темах.

Но если республиканцы суть консерваторы, что же им, так сказать, консервировать, что же сохранять, если не жизни нерожденных детей и не матримониальные отношения, как заповедал Господь? Традиционная семья – опора здорового общества. Когда рушится она, рушится и общество. Разве мы не наблюдаем последствия распада традиционной морали в стране, где 41 процент детей рождается вне брака?

Где доказательства того, что социальные вопросы «проигрышны»?

• Опрос Си-би-эс в апреле 2008 года показал, что на вопрос: «Хотели бы вы, чтобы религиозным и духовным ценностям уделялось в школах больше внимания, чем сейчас, меньше или примерно столько же?», 49 процентов высказались за большее внимание и всего 16 процентов пожелали меньшего внимания{1013}.

• Опрос Исследовательского центра Пью 2005 года свидетельствует, что, по мнению двух третей американцев, либералы «зашли слишком далеко в попытке выдворить религию из школ и деятельности правительства». В соотношении 75 к 21 проценту чернокожие согласились с этим мнением. В соотношении 2 к 1 люди убеждены, что либералы чрезмерно усердны в дехристианизации Америки{1014}. Разве это не тот фундамент, на котором можно строить дом? Разве это не повод вбить клин между либералами и теми чернокожими, для кого религиозные убеждения важнее принадлежности к этнической группе?

• Шестьдесят четыре процента американцев полагают, что креационизм должен преподаваться в школе наряду с теорией эволюции. Только 26 процентов возражают. Тридцать восемь процентов даже уверены, что преподавание теории эволюции следует запретить, что детей нужно учить сугубо креационизму{1015}.

• Опрос Центра Пью в 2006 году обозначил некоторую усталость общества от данной темы, но 58 процентов американцев (против 35) по-прежнему выступают за совместное преподавание креационизма и теории эволюции{1016}.

Большинство американцев невысоко оценивает способность государственных школ к освещению вопросов эволюции, религии и гомосексуальности{1017}.

Что означают эти цифры?

Америка остается преимущественно христианской страной. Трое судей верховного суда Айовы, которые постановили, что конституция штата допускает признание однополых браков, лишились своих мест. Их уволил народ Айовы. В Оклахоме предложение запретить использование норм шариата в государственных судах поддержало 70 процентов населения.

Социально-нравственный консерватизм остается весьма привлекательным для американского народа – но, к сожалению, не для Республиканской партии. Почему республиканцы игнорируют множество вопросов, которые гораздо популярнее их партийной программы?

Латиноамериканцы и иммиграция

В начале 2000 года ветеран Республиканской партии Лэнс Тарранс обратился в национальный партийный комитет. «В последние три десятилетия мы опирались на «южную стратегию», – писал он. – Нынешняя цель состоит в том, чтобы разработать стратегию на следующие три десятилетия»{1018}.

При том, что численность выходцев из Латинской Америки, как ожидается, удвоится и достигнет 30 процентов населения страны к середине века, Тарранс, вероятно, прав. Буш и Роув[251] так или иначе проводили «латиноориентированную» политику, ядром которой была амнистия: амнистия для нелегальных иммигрантов, которых от 12 до 20 миллионов, хотя нет никаких доказательств того, что она сильно интересует самих латиноамериканцев. Зато амнистия вызывает тревогу у десятков миллионов остальных американцев, подавляющее большинство которых выступают против.

После разгрома республиканцев в 2006 году Буш сосредоточился именно на «латинской» стратегии. В качестве замены Мелману на посту председателя партии он выбрал сенатора Мела Мартинеса, который провел первую пресс-конференцию в новом качестве на испанском и английском языках. В 2007 году Маккейн представлял на Капитолийском холме законопроект Буша – Кеннеди, предусматривающий гражданство для нелегалов. Тем самым он намеревался на голосах выходцев из Латинской Америки попасть в Белый дом.

Разразился скандал, который усугубили телевидение, всевозможные радиошоу, дискуссии в Интернете и на страницах прессы. Хотя законопроект пользовался поддержкой политиков, бизнеса и средств массовой информации, яростное общественное сопротивление вынудило забыть о плане Буша – Кеннеди – Маккейна и о прочих иммиграционных реформах, подразумевавших амнистию.

Маккейн вдобавок почти уничтожил собственную предвыборную кампанию. В том же электоральном цикле Хиллари Клинтон пришлось отказаться от плана губернатора Элиота Спитцера выдавать водительские удостоверения нелегалам, да и Спитцер снял свое предложение, когда выяснилось, что 70 процентов ньюйоркцев против. К праймериз каждый кандидат-республиканец своей риторикой напоминал Тома Танкредо.

Что усилия Буша и Маккейна по предоставлению гражданства нелегальным иммигрантам принесли им самим или их партии? Маккейн проиграл среди латиноамериканцев в соотношении 32 процента против 67. Роув к 2009 году уже давал комментарии на «Фокс ньюс». А Мартинес подал в отставку с поста председателя партии, покинул Сенат и не щадил свою партию:

«Сам тон и лексика спорных дебатов по поводу иммиграции дурно отражаются на репутации нашей Республиканской партии… Надо признать, что слышатся голоса, которые, если не прекратить эти антииспанистские выпады, лишат партию всякой поддержки»{1019}.

Чему учат политический опыт и общественные референдумы? Давайте ознакомимся с цифрами.

• Поправку № 187 к конституции Калифорнии, запрещающую предоставление социальных пособий нелегалам, поддержали в 1994 году 64 процента белых, 57 процентов американцев азиатского происхождения, 56 процентов афроамериканцев и 31 процент «латино». Губернатор Пит Уилсон, отставая на 20 процентов, добился принятия поправки 10-процентным перевесом голосов.

• В Аризоне в 2004 году поправка № 200, лишающая нелегалов социального обеспечения, была принята подавляющим большинством голосов, несмотря на противодействие Маккейна и республиканской фракции конгресса. Сорок семь процентов выходцев из Латинской Америки проголосовали за эту поправку.

• Опрос 2010 года показал, что 87 процентов американцев (против 9) считают английский официальным языком Организации Объединенных Наций{1020}. С этим, по результатам другого опроса, согласен 71 процент выходцев из Латинской Америки{1021}. В Миссури поправка, обязывающая государственные органы использовать английский язык, прошла в соотношении почти 7 к 1.

• Опрос свидетельствует, что 77 процентов американцев против выдачи водительских удостоверений нелегалам; 66 процентов полагают «крайне важным», чтобы правительство обеспечило охрану границ и остановило незаконную иммиграцию{1022}.

• В 2011 году состоялись три опроса общественного мнения. Шестьдесят один процент опрошенных поддержал закон Аризоны, который позволяет полиции задерживать человека, если есть подозрения, что он находится в стране незаконно. Тот же 61 процент выступает против предоставления автоматического гражданства детям, родившимся у нелегалов на территории США. Восемьдесят два процента считают, что компании должны использовать федеральную электронную систему верификации для проверки легального статуса сотрудников-иммигрантов.

Вашингтон рассматривает проблему иммиграции как способ вывести нелегалов «из тени». Остальная Америка полагает, что важнее обеспечить охрану границы и возвращение нелегалов домой.

Когда Обама готовился принести присягу, Центр Пью сообщил, что всего 31 процент выходцев из Латинской Америки считает иммиграцию «важнейшим» вопросом для нового президента; 57 процентов заявили, что гораздо важнее экономика{1023}. Иммиграция среди приоритетов испаноязычных избирателей заняла только шестое место по значимости.

В вопросах иммиграции партия может рассчитывать на поддержку афроамериканцев. Около 56 процентов чернокожих калифорнийцев проголосовали за поправку № 187. Опрос 2006 года показал, что 59 процентов одобряют наказание работодателей, которые нанимают нелегалов; 66 процентов поддержали строительство стены на границе; лишь каждый четвертый одобрил идею выдачи нелегалам водительских лицензий{1024}.

«Амнистия для нелегальных работников – не просто пощечина чернокожим американцам, – утверждает Уиллард Фэйр, президент Городской лиги Большого Майами. – Это экономическая катастрофа. Необходимо учитывать… неблагоприятное воздействие, которое [нелегальная иммиграция] оказывает на политические права афроамериканцев, а также ее влияние на рынок труда»{1025}.

Мало кто из республиканцев лучше понимает значимость этого вопроса, чем Лу Барлетта, мэр Хейзлтона в Пенсильвании, где Маккейн проиграл с разницей в 10 процентов, хотя потратил здесь больше денег и времени, чем в любом другом штате.

Введя жесткий финансовый контроль нелегальной иммиграции в своем городке с населением 23 000 человек, Барлетта сделался настолько популярен, что выиграл праймериз Республиканской партии с 94 процентами голосов – и праймериз Демократической партии (как дополнительный кандидат) с 63 процентами голосов. В 2008 году Барлетта бросил вызов конгрессмену-ветерану Полу Канджорски в одиннадцатом избирательном округе, где Гор и Керри победили с большим запасом и где сам Канджорски набрал в 2006 году 73 процента голосов. Обама в Пенсильвании опередил соперника на 10 процентов, а Барлетте не хватило всего 3 процентов, чтобы одолеть Канджорски, который пересмотрел свою позицию по вопросам иммиграции и предстал едва ли не минитменом[252]. В ноябре 2010 года Лу Барлетта все-таки обошел Канджорски и стал новым конгрессменом от одиннадцатого избирательного округа.

Завоевывая молодых

Когда Майкла Стила избрали председателем партии вместо Мартинеса, он заявил, что намерен нести традиционные ценности партии на «нетрадиционные» участки. «Мы хотим показать, что современная партия остается консервативной и хранит верность своим принципам. Но мы также хотим, чтобы эти принципы стали достоянием городов и пригородов с культурой хип-хопа»{1026}.

Кого именно подразумевал Стил, сказать сложно, поскольку две трети афроамериканцев считают рэперов дурным примером для подражания. Но есть две проблемы, критические для республиканской базы, в отношении которых молодежь нации солидарна с партией: это иммиграция и позитивные действия.

В 2010 году Институт политологии при Гарвардском университете провел 17-й опрос молодежи по вопросам политики и государственной службы. С предложением, что «квалифицированному меньшинству следует предоставлять особые преференции при поступлении на учебу и работу» согласились 14 процентов молодых людей, но 57 процентов были против. На вопрос, приносит ли иммиграция больше пользы, чем вреда, 23 процента молодых ответили утвердительно, а 34 процента – отрицательно{1027}.

Выдавать ли нелегальным иммигрантам водительские лицензии? Только 24 процента молодых согласны с этим, в то время как 58 процентов высказываются против. «Должны ли нелегальные иммигранты получать финансовую помощь в государственных университетах?» – на этот вопрос 29 процентов ответили утвердительно; 50 процентов сказали, что нет{1028}.

Несмотря на культ многообразия, который усиленно поддерживается сегодня в наших учебных заведениях, американская молодежь по-прежнему верит в равную справедливость и в ущербность привилегий.

Балканизация партии Барака

Демократическую партию некогда назвали сборищем враждующих племен, которые сошлись вместе в ожидании большого грабежа. Со времен Рузвельта демократы утверждают, что их партии верны больше американцев, чем поддерживают республиканцев, но эта партия остается неустойчивой коалицией. Цитируя Стива Сэйлера, это партия четырех рас – чернокожей, белой, азиатской и латиноамериканской, – во главе с афроамериканцем, столь же уязвимая перед расколом по этническим и идеологическим вопросам, сколь уязвима была коалиция «Нового курса», разгромленная Ричардом Никсоном.

Обама в 2008 году получил 45 процентов голосов белых, 64 процента голосов азиатов, 68 процентов голосов «латино» и 95 процентов голосов афроамериканцев. Но осенью 2010 года его поддержка среди белых снизилась до 37 процентов, при этом белые американцы больше всех остальных социальных групп выражали недовольство Обамой.

Другие линии напряженности также стали заметными. Одну из них обнажило соперничество за место в Сенате от Флориды между республиканским губернатором Чарли Кристом и фаворитом Движения чаепития Марко Рубио, которое «превратилось в схватку… расколовшую демократов». Демократы выдвинули Кендрика Мика, единственного чернокожего кандидата с шансами на победу в борьбе за сенаторское кресло. Альберт Гор, Билл Клинтон и Обама дружно агитировали Флориду за Мика. Однако бывший коллега Мика по конгрессу Роберт Векслер, который представлял округ Палм-Бич (а Мик – округ Брауорд), «фактически приказал еврейским избирателям штата поддержать Криста»{1029}.

С учетом того, что Мик не имел гарантированной поддержки собственной партии, Билл Клинтон в конце концов посоветовал ему отказаться в пользу Криста. Мик не согласился – и стал третьим на выборах. Теперь в демократической фракции Сената двенадцать еврейских сенаторов и ни одного афроамериканца.

Напряженность возникла и по поводу взносов на кампанию от состоятельных еврейских демократов, которые помогли победить тех членов «Черного собрания», что представлялись враждебными Израилю. В 2011 году, когда Билл Клинтон отправился в Чикаго, чтобы агитировать за Рама Эмануэля, который баллотировался в мэры, на повестке дня снова, как и на праймериз 2008 года, оказался расовый вопрос. Бывший сенатор США Кэрол Мозли Браун, афроамериканка и соперница Эмануэля, назвала агитацию Клинтона за Рама «предательством» интересов чернокожих:

«Президент Билл Клинтон не живет и не голосует в Чикаго. Он – посторонний и прибыл поддержать другого постороннего. С его стороны появление на следующий день после дня рождения доктора Мартина Лютера Кинга для участия в выборах мэра, когда большинство населения и кандидатов в мэры составляют афроамериканцы и выходцы из Латинской Америки, это очевидное предательство людей, которые были к нему наиболее лояльны»{1030}.

Перевожу: города, где цветные составляют большинство, должны управляться цветными. Конгрессмен Дэнни Дэвис, еще один участвовавший в выборах афроамериканец, абсолютно с нею согласен:

«Афроамериканская община наслаждалась давним и плодотворным сотрудничеством с семейством Клинтон, но представляется, что эти отношения отчасти оказались под угрозой, поскольку бывший президент Клинтон приехал в наш город, чтобы открыто противодействовать законным политическим амбициям чернокожего сообщества Чикаго»{1031}.

Если коротко: мэром Чикаго должен стать черный, не важно, мужчина или женщина, а не белый Рам Эмануэль, и Клинтон, таким образом, лишает чернокожих Чикаго того, что принадлежит им по праву большинства.

Американские мусульмане и американцы арабского происхождения также формально состоят в демократической коалиции, их численность увеличивается, как и численность палестинцев. И это не единственные линии конфликта в коалиции Обамы. Например, очевидно противостояние между чернокожими и геями. Поправка № 8, калифорнийская инициатива по запрету однополых браков, собрала 70 процентов голосов афроамериканского электората. Черные проповедники призывали своих прихожан проголосовать против «сей мерзости», которую геи, лесбиянки и либералы преподносят как гражданские права нового столетия. По таким социальным вопросам, как аборты, латиноамериканцы и чернокожие часто голосуют вопреки мнению белых либералов.

Сорок миллионов афроамериканцев и пятьдесят миллионов «латино», проживая бок о бок в городах Америки, нередко ссорятся между собой из-за льгот и привилегий. В Новом Орлеане после урагана «Катрина» чернокожие возмутились тем, что мексиканцы приезжают в город и занимают рабочие места; это возмущение выплеснулось в публичное пространство. В Калифорнии черные и испаноязычные банды ведут гражданскую войну. А «черно-белое» насилие в тюрьмах уступает сегодня в жестокости «черно-латинскому».

На референдумах за запрет социального обеспечения для нелегалов и за отказ в выдаче им водительских лицензий чернокожие голосовали по-республикански. Лишившись статуса крупнейшего меньшинства Америки, чернокожие видят в выходцах из Латинской Америки конкурентов за бенефиции программы позитивных действий, которая изначально принималась для компенсации последствий рабства и сегрегации – насколько известно, лишь немногие «латино» когда-либо пострадали от того или от другого.

Когда речь заходит о расовых предпочтениях при приеме на работу, продвижении по службе или поступлении в колледж, азиаты часто оказываются в одной лодке с белыми и все чаще становятся жертвами обратной дискриминации. Их интерес к отмене программы позитивных действий может в один прекрасный день заставить японцев, китайцев, корейцев и индийцев покинуть «радужную коалицию» Джесси Джексона.

Когда чернокожий мэр Адриан Фенти поручил американке корейского происхождения Мишель Ри подтянуть отстающие государственные школы округа Колумбия и когда та уволила десятки черных учителей, чернокожие к востоку от реки Анакостия[253] отправили Фенти вон.

Будучи партией правительства, демократы стремятся расширять это правительство и перераспределять богатства из частного сектора в государственный, от тех, кто имеет, тем, кто не имеет. Ведь чем больше пирог, тем больше кусок каждого.

Кризис демократической партии заключается в том, что она процветает за счет расширения правительства, а мы вступили в эпоху, когда миллионы людей едва терпят правительство; кроме того, финансовые потрясения означают неизбежную экономию на расходах. Если кратко, Америке сегодня требуется радикальное сокращение численности и функций правительства – но эта насущная потребность противоречит жизненным интересам Демократической партии.

Вопрос не в том, кто что получит, но в том, кого сокращать. «Племена», составляющие демократическую коалицию, могут развязать войну друг с другом именно за того, кем в итоге пожертвуют. Успешная политика, впрочем, связана с прибавлением, а не с вычитанием. Но в период «балканизации Америки» политика, увы, будет сводиться к разобщению.

Национальный вопрос

По этому вопросу американцы едины.

В наших сердцах до сих пор сохраняется желание быть единой нацией под Богом, единым народом с общей историей, наследием и языком, народом, который справедливо уверен, что в Америке мужчин и женщин судят «не по цвету их кожи, а по характеру». Американцы до сих пор считают, что все равны в правах – не по месту нашего рождения, но потому, что мы – американцы.

В тридцати одном штате, где проводились референдумы, люди высказались за традиционный брак, бракам же однополым сказали твердое «нет». Во всех штатах, кроме одного, «Инициатива за гражданские права» Уорда Коннерли, отвергающая расовые, этнические и гендерные предпочтения, была поддержана населением. В каждом штате, где избирателям предложили ответить, является ли английский нашим официальным языком, избиратели сказали «да». Почти в каждом штате, округе и муниципалитете, где предлагалось оценить, нужно ли отказать в социальном обеспечении нелегалам, электорат ответил утвердительно. Левая повестка дня – дехристианизация Америки, мультикультурализм, расовые предпочтения и неограниченная иммиграция – навязана сверху и вопреки воле народа, который пока не осознал свою силу, но который уже готов объединяться и бороться.

10. Долгое отступление

Кто защищает все, тот не защищает ничего{1032}.

Фридрих Великий

Пузырь американского триумфа лопнул{1033}.

Эндрю Басевич (2009)

Идея Запада умирает на протяжении длительного времени на обоих берегах Атлантики{1034}.

Энн Эпплбаум, «Вашингтон пост» (2009)

В 1954 году, после падения Дьенбьенфу[254], Франция лишилась владений в Индокитае. В Алжире также началась национально-освободительная война против французского правления, установленного в 1830 году.

К 1958 году алжирская война успела глубоко возмутить мировое общественное мнение антиколониальной эпохи и привела к краху Четвертой республики. К власти был вновь призван Шарль де Голль, герой Второй мировой войны. Голлисты верили, что генерал подавит восстание и восстановит французское владычество в Алжире. Однако де Голль считал, что победить в этой войне невозможно, и провел референдум, верх на котором взяли сторонники независимости. В 1962 году были подписаны Эвианские соглашения, предоставившие Алжиру свободу.

Миллион «черноногих»[255], чьи семьи проживали в Алжире несколько поколений, посчитали де Голля вторым Петэном, который отдал врагу «священную землю»; генерал, впрочем, пережил ряд покушений и правил еще семь лет. В конце концов французы поняли, что решение де Голля было отступлением государственного мужа перед неизбежным.

Войны в Индокитае и Алжире уничтожили французскую империю. Войны в Ираке и Афганистане поставили Америку в ситуацию, схожую с ситуацией де Голля. Почему же последняя сверхдержава мира это допустила?

Песня сирены

В 1991 году, после распада противника Америки в холодной войне, советской империи, и после триумфа операции «Буря в пустыне», достигнутого за 100 часов, президент Джордж Буш объявил в ООН, что Америке суждено создать «новый мировой порядок». В тот момент все мы поддались искушению великих держав – по выражению Гарета Гарретта, «соблазну глобальности».

«Теперь наша очередь.

Наша очередь для чего?

Наша очередь взять на себя ответственность за моральное лидерство в мире.

Наша очередь противостоять силам зла повсюду – в Европе, Азии и Африке, в Атлантическом и Тихом океанах, в воздухе и на море…

Наша очередь поддерживать мир.

Наша очередь спасать цивилизацию.

Наша очередь служить человечеству»{1035}.

«Таков язык империи», – уточняет Гаррет. «Римская империя никогда не сомневалась, что ей суждено защищать цивилизацию. Ее глобальными устремлениями были мир, закон и порядок. Испанская империя прибавила сюда религиозное спасение. Британская империя добавила благородный миф о бремени белого человека. Мы привнесли свободу и демократию. Тем не менее, чем больше добавляется, тем очевиднее, что язык остается прежним – языком власти»{1036}.

Воздух благоухает высокомерием.

В работе «Конец истории» Фрэнсис Фукуяма писал о неизбежном «торжестве Запада» и наступлении нового мира, в котором либеральная демократия окажется «окончательной и общепринятой формой правления». Чарльз Краутхаммер рассуждал об «однополярном мире», о том, что Америка должна «пройти весь путь и остановиться, только обретя мировое господство». Уильям Кристол отвергал «страхи недоверчивых перед имперскими амбициями» и призывал к Weltpolitik[256] – «благожелательной глобальной гегемонии»{1037}. Мадлен Олбрайт возвещала человечеству о том, почему Америка имеет право бомбить маленькую Сербию, которая никогда на нас не нападала: «Если приходится использовать силу, то только потому, что мы – Америка. Мы – незаменимая нация. Мы глядим далеко… и способны видеть будущее»{1038}.

Томас Фридман стал трубадуром глобализации, которая «при ближайшем рассмотрении», по словам Эндрю Басевича, «оказалась эвфемизмом американизации».

«Конечная цель, – писал Фридман в 1999 году, – состоит в распространении капитализма и свободного рынка во всех странах мира; этот процесс «создаст веб-сайт для каждой лавки, поставит пепси на каждый прилавок и поместит «Майкрософт виндоуз» в каждый компьютер». Тем не менее, ничего из перечисленного не произойдет без твердой поддержки со стороны властей. «Незримая рука рынка никогда не справится без невидимого кулака, – утверждал Фридман. – Таким кулаком, который делает мир безопасным для технологий Силиконовой долины, являются армия Соединенных Штатов, их ВВС, ВМС и Корпус морской пехоты»»{1039}.

Вняв этому призыву после событий 9/11, Джордж У. Буш начал свою «глобальную демократическую революцию» и, в памятной фразе из второй инаугурационной речи, обозначил «итоговую» цель Америки как «ликвидацию тирании в нашем мире».

Но сегодня певчие птицы империи умолкли.

Консерваторы холодной войны

«Историки запомнят два минувших десятилетия не как эпоху однополярности, – пишет Басевич, – а как время, когда США поддались напору чванства и тщеславия. Это время заканчивается, наша экономика в руинах, а страна столкнулась с перспективой перманентной войны»{1040}.

Если мировая история есть всемирный суд, как говорил Гегель, нынешнему высокомерному поколению будет вынесен суровый приговор. В самом деле, если сравнить сдержанность и выдержку наших самых успешных президентов времен холодной войны, Эйзенхауэра и Рейгана, с «рефлексивным вмешательством» обоих Бушей, контраст поражает. Эйзенхауэр закончил Корейскую войну за шесть месяцев и обеспечил нам семь с половиной лет процветания и мира, возможно, лучших лет нашей жизни. Он отказался спасать французскую армию в Индокитае. Он отказался спасать борцов за свободу Венгрии в 1956 году. Он настоял на том, чтобы Великобритания, Франция и Израиль вывели свои подразделения из Египта. Он перебросил морских пехотинцев в Ливан, чтобы предотвратить переворот после иракской революции 1958 года, и отозвал их, едва кризис миновал.

Эйзенхауэр заключил оборонительные союзы на Ближнем и Дальнем Востоке по образу и подобию НАТО и собрал настолько внушительный арсенал вооружений, что Кеннеди не составило труда осадить Хрущева в период кубинского ракетного кризиса. Завершив войну, «унаследованную» от предшественника, он не стал затевать новых и ушел в отставку с пророческим предупреждением насчет урона, который способен нанести республике «военно-промышленный комплекс», заинтересованный в долгосрочной холодной войне.

Рейган, еще один консерватор старой школы, тоже не искал войны. Веруя, как и Эйзенхауэр, в «мир с помощью силы», он приступил к стабильному наращиванию стратегических и обычных сил, отреагировал на развертывание Москвой ракет СС-20 в Восточной Европе размещением ракет «Першинг» и крылатых ракет в Западной Европе и помогал антикоммунистам на периферии советской империи – в Никарагуа, Анголе и Афганистане. Но Рейган никогда не стремился к прямой конфронтации с Советским Союзом. Когда в 1981 году польские власти по приказу Москвы начали преследовать «Солидарность», Рейган отказался вмешиваться в ситуацию и ограничил поддержку США моральной и материальной помощью.

Рейган трижды выдвигал «в поле» военный контингент. Он отправил американских морских пехотинцев в Ливан, освободил Гренаду после марксистского переворота и нанес удар по Ливии после теракта, устроенного боевиками Каддафи в берлинской дискотеке, куда часто заглядывали американские солдаты. После нападения на казармы в Бейруте, когда погиб 241 морской пехотинец, Рейган отозвал морпехов и публично выразил сожаление, что сам направил их в Ливан. Он назвал это решение величайшей ошибкой своего президентства. В последние дни в Белом доме Рейган вел переговоры по контролю над вооружениями и ликвидации всех американских и советских ракет средней дальности в Европе. Он направлял Америку к мирному завершению холодной войны. Начав свое президентство с обвинений в адрес «империи зла», он закончил срок улыбкой русским людям, гуляя по Красной площади с Михаилом Горбачевым.

За десятилетия после ухода Рейгана и до ухода Буша-младшего высокомерие сделалось отличительной чертой американской внешней политики. Буш вмешался в ситуацию в Панаме, напал на Ирак, освободил Кувейт, направил вооруженные силы США в Саудовскую Аравию и в Сомали, что привело к резне солдат отряда «Дельта» в Могадишо – позднее эта операция стала известна как «Падение «Черного ястреба».

Клинтон вторгся на Гаити, вмешался в ситуацию в Боснии, бомбил Сербию на протяжении семидесяти восьми дней и послал американские войска, чтобы оторвать от Сербии ее «колыбель» – Косово.

Джордж У. Буш вторгся в Афганистан, назвал Иран, Ирак и Северную Корею «осью зла», предупредил мир, что мы будем обеспечивать военное превосходство в каждом важном для нас регионе земного шара, изложил «доктрину Буша» о превентивной войне и использовал ее как обоснование для вторжения и оккупации Ирака, который нам не угрожал и на нас не нападал, а еще призвал к глобальному крестовому походу за демократию, олицетворением которого стало свержение законных правительств и установление проамериканских режимов в Сербии, Грузии, Киргизии, Ливане и на Украине, по «иранской» модели Кермита Рузвельта и ЦРУ[257] 1953 года.

Клинтон и Буш-младший подвели НАТО к самым границам России, в результате чего шесть бывших участников Варшавского договора – Восточная Германия, Венгрия, Польша, Чехия, Болгария и Румыния – и три прибалтийских государства, прежде являвшиеся республиками Советского Союза, образовали альянс по «сдерживанию» России. Лишь сопротивление европейцев помешало Бушу-младшему реализовать план по скорейшему вступлению в НАТО Украины и Грузии; осуществление подобного плана означало бы, что в случае прямого столкновения Москвы с Тбилиси Америка оказывалась практически в состоянии войны с нацией, в распоряжении которой тысячи единиц ядерного оружия.

Барак Обама удвоил американские силы в Афганистане, приказал нанести ряд ударов беспилотниками по Пакистану и начал войну в Ливии.

И куда завел нас этот «компульсивный интервенционизм»?

Нас меньше ценят, меньше уважают, с нами меньше считаются и меньше опасаются, чем в 1991 году. А стал ли лучше мир?

Отлив

Американская империя начала свое долгое отступление.

Успех «цветных» революций в Ливане и на Украине оказался кратковременным. Контингент США в Афганистане вырос до 100 000 военнослужащих, которые наконец-то начали возвращаться домой. Вывод войск из Ирака предполагается завершить к концу года[258]. Эти две войны могут оказаться последними успехами неоимпериализма, если нация не ввяжется в очередную «превентивную» войну – на сей раз в Иране.

Оглядываясь назад, можно увидеть, что длительное отступление американской империи длится уже несколько десятилетий. Американские войска покинули Юго-Восточную Азию в начале 1970-х годов, тогда же опустели американские базы на Тайване. В 1990-х годах Соединенные Штаты оставили авиабазу Кларк на Филиппинах и военно-морскую базу в Субик-Бэй. Присутствие США в Японии сокращается. Численность американских сил в Южной Корее – на самом низком уровне за шестьдесят лет. «Восточный марш» НАТО остановился, когда захлопнулась дверь для Украины и Грузии. Америка не собирается воевать с Россией из-за притязаний Тбилиси на Южную Осетию или из-за суверенитета Крыма. Противоракетная оборона, которую Дж. У. Буш начал выстраивать в Польше и Чехии, остается во многом на бумаге.

Длительное отступление согласуется с национальными интересами и волей народа. В 2009 году Исследовательский центр Пью сообщил, что 49 процентов американцев считают: нация должна «заниматься своими делами, пусть другие страны решают собственные проблемы самостоятельно»{1041}. Только 44 процента респондентов не согласились с этим мнением. Существенная разница с опросом десятилетней давности, когда 30 процентов высказались за «свои дела», а 65 процентов с ними не согласились. Никакое исследование за последние сорок лет не обнаруживало столь выраженную антиинтервенционистскую позицию. Американцы устали изображать Атласа, что держит мир на своих плечах.

Это хорошие новости для тех, кто с самого падения Берлинской стены в 1989 году утверждал, что пора забыть об альянсах и военных гарантиях времен холодной войны и вернуться к традиционной политике невмешательства, когда нет прямой угрозы американским интересам. Но куда менее приятны причины отступления Америки.

Относительный упадок стратегического влияния не обязательно означает кризис. Влияние США в международных вопросах с 1945 по 1960 год снижалось благодаря возрождению Европы и Японии. Реальная сила Америки возросла при Эйзенхауэре. Недавний упадок, однако, одновременно относительный и реальный. Его причины таковы.

Во-первых, войны в Ираке и Афганистане, которые стоили нам 6000 убитых, 40 000 раненых и более 1 триллиона долларов. Эти войны разрушили нашу сплоченность после событий 9/11, привели к отчуждению исламского мира и увеличили число потенциальных боевиков «Аль-Каиды».

Во-вторых, наша имперская спесь заставляет другие народы объединяться, чтобы противостоять нашей гегемонии, и мы сознательно портим, например, отношения с Россией, которая была готова сотрудничать. Люди, к которым относятся как к неблагонадежным друзьям и потенциальным врагам, часто в итоге становятся таковыми.

В-третьих, финансовый кризис, спровоцированный крахом пузыря недвижимости, который много лет надували правительство, легкие деньги ФРС и аморальное мышление Уолл-стрит.

В-четвертых, демонтаж производственной базы Америки, ее переброска в Китай в рамках торговой политики, которая ценит прибыль транснациональных корпораций выше процветания республики. Наша экономическая независимость осталась в прошлом. Мы полагаемся на иностранные производства в обеспечении нас всем необходимым и на иностранные правительства в получении кредитов.

В-пятых, отказ правительства США обезопасить границу с Мексикой и остановить вторжение иммигрантов, которое банкротит наши штаты и, если не поставить ему предел, угрожает единству нации.

В-шестых, возвышение держав-конкурентов, которые эксплуатируют в собственных целях глобальную экономическую систему, внедренную Соединенными Штатами Америки.

В-седьмых, слепота наших лидеров, неспособных понять, что взаимозависимый мир, ради которого мы стольким пожертвовали, мир старых и новых демократий, объединенных торговлей, на самом деле есть мираж. Нации в первую очередь преследуют национальные интересы.

Активы и обязательства

В книге «Внешняя политика США: щит республики», опубликованной в 1943 году, знаменитый журналист Уолтер Липпман оценил разобщенность нации накануне войны и нашу неподготовленность к Перл-Харбору. Мы, американцы, писал он, «благополучно забыли основной и, когда он осознается, очевидный общий принцип истинной внешней политики»:

«Внешняя политика заключается в обеспечении баланса, при достаточном избытке могущества в резерве, обязательств страны и ее силы. Постоянной заботой истинного государственного деятеля является достижение и поддержание этого баланса»{1042}.

Когда нации не хватает сил выполнять свои договорные обязательства или отстаивать жизненно важные интересы, ее внешняя политика становится нежизнеспособной. Известно множество примеров банкротства внешней политики США, когда мы брали на себя обязательства, которые просто не могли выполнить. Если бы не Королевский флот Великобритании, который обеспечил исполнение доктрины Монро, в результате чего великие державы Европы прекратили искать новые колонии в нашем полушарии, эта доктрина оказалась бы неудачной шуткой.

В годы гражданской войны мы мало чем могли помешать аннексии Мексики Наполеоном III, который вопиющим образом нарушил доктрину Монро, – ничего подобного более не случалось вплоть до кубинского ракетного кризиса. Но когда Конфедерация пала и Эндрю Джонсон направил генерала Шеридана к границе с 40 000 закаленных солдат Союза, а государственный секретарь Сьюард в Париже рекомендовал Наполеону уйти из Мексики, иначе мы его выгоним, – тогда мы располагали тем самым «избытком могущества», чтобы реализовать свои планы и отстоять доктрину Монро.

К 1941 году внешняя политика США пребывала в банкротстве второе десятилетие. На Парижской мирной конференции 1919 года Вильсон согласился на японский мандат на Маршалловы, Марианские и Каролинские острова, что лежат между Гавайями и Филиппинским архипелагом. Гардинг подписал итоговый документ Вашингтонской военно-морской конференции, вынуждавший затопить флот, который требовался для защиты Филиппин, и гарантировал доминирование Японии в западной части Тихого океана. Липпман писал: «Сегодня мы отрицаем, в поту, крови и слезах, под угрозой смертельной опасности, что взяли на себя обязательства, утвердили права и провозгласили идеалы, но оставили свои границы неохраняемыми, не позаботились приготовить оружие, не сформировали надежные союзы»{1043}.

Смею утверждать, что внешняя политика США снова стала нежизнеспособной. Обязательства, принятые нами за последние шесть десятилетий, не покрываются существующей военной силой. Если несколько этих «долговых расписок» потребуют оплатить здесь и сейчас, американское стратегическое банкротство станет очевидным для всего мира.

Что касается активов, Соединенные Штаты по-прежнему обладают тысячами единиц ядерного оружия и способны доставить это оружие в любое место планеты; арсенала более чем достаточно для сдерживания России и Китая, которые единственные в состоянии нанести нам смертельные раны. Но никакая ссора между нами и любой из этих держав не оправдает ядерную конфронтацию.

ВМС США, пусть и не имея в составе даже половины армады Рейгана из шестисот кораблей, превосходят объединенные флоты тринадцати крупнейших морских держав. По словам бывшего министра обороны Роберта Гейтса, ВМС США могут нести вдвое больше самолетов, чем все другие флоты мира, вместе взятые. ВВС США не имеют себе равных. Ни одно государство не обладает воздушными силами, сопоставимыми с нашими бомбардировщиками B-52, B-1С и B-2, или с тысячами истребителей четвертого и пятого поколений. Расходы США на оборону вчетверо превышают совокупные расходы России и Китая и составляют 44 процента мировых военных расходов{1044}.

Но если принять во внимание число американцев на действительной службе – половина 1 процента населения, – картина выглядит не столь радужно. Хотя мы приняли обязательства по защите десятков стран в Европе, на Ближнем Востоке, в Азии и Океании, американские силы сегодня составляют всего одну десятую нашей армии в конце Второй мировой войны и меньше половины армии мирного времени при Эйзенхауэре. И эти силы разбросаны по всему миру: 50 000 солдат – в Ираке, 100 000 – в Афганистане, 28 000 – в Корее, 35 000 – в Японии и 50 000 – в Германии.

Если бы обязанности военных США ограничивались защитой нашей страны, нашего полушария и морей вокруг, мы располагали бы избытком могущества, о котором писал Липпман. В чем же проблема?

Проблема в обязательствах, которые мы на себя взяли.

Пусть мы тратим на оборону больше десяти сильнейших в военном отношении стран, вместе взятых, мы больше не можем защищать каждого союзника, которому в минувшие шесть десятилетий гарантировали помощь. Две сравнительно небольшие, по меркам двадцатого столетия, войны в Афганистане и Ираке растянули возможности нашей армии и морской пехоты до предела.

Каталог империи

У нас более чем достаточно могущества, чтобы гарантировать безопасность республики, но мы больше не в силах поддерживать империю. Pax Americana подходит к концу. Вопрос только в том, произойдет ли ликвидация империи добровольно и рационально или ее спровоцирует некое стратегическое фиаско, наподобие Сайгона в 1975 году или финансово-экономического коллапса, как в 1929 году. Так или иначе, былая Западная империя умирает.

Признаки умирания обнаруживаются везде. После десяти лет войны Соединенные Штаты так и не сумели превратить Ирак и Афганистан в прозападные бастионы и «маяки демократии». Пока американские войска покидают Ирак, где доминируют шииты, местные все активнее посматривают в сторону Ирана и растет политическое влияние антиамериканца Муктады аль-Садра. Американские войска готовятся покинуть Афганистан, а талибы ближе к возвращению себе власти, чем они были когда-либо с 2001 года.

Если Северная Корея вторгнется на Юг, в нашем распоряжении не будет и части тех сил, какие наличествовали в 1950 году. Вздумай Москва преподать урок Эстонии, как мы отреагируем, будучи членом НАТО, воспримем ли нападение на Эстонию как нападение на Соединенные Штаты Америки? Действия России против Грузии, когда Тбилиси попытался вернуть мятежную Южную Осетию, показали, что «щит» НАТО не распространяется на Кавказ. Украина, ощущая сдвиги в балансе сил, согласилась на требование России сохранить русскую военно-морскую базу в Севастополе до 2042 года. Силы США в Азиатско-Тихоокеанском регионе также сокращаются, а реальная и относительная мощь Китая, дополненная ежегодным двузначным увеличением расходов на оборону, наоборот, растет.

Китайцы располагают валютными резервами в размере 3 триллионов долларов, а мы кредитуемся в Европе, чтобы Европу же защищать. Мы берем в долг у стран Персидского залива, чтобы защищать эти страны. Мы одалживаем у Японии, чтобы защищать Японию. Разве это не признак старости – заимствовать у мира, чтобы быть в состоянии его защитить? Сколько времени понадобится, чтобы заимствования довели нашу страну до банкротства, пока элита продолжает играть в свои имперские игры?

Каждый год правительство США набирает долги на десятки миллиардов долларов для финансирования иностранной помощи. Зачем? Опрос Си-эн-эн в январе 2011 года показал, что 81 процент американцев хотят отказаться от помощи другим государствам{1045}. На саммите в Копенгагене госсекретарь Клинтон пообещала, что США будут играть ведущую роль в предоставлении 100 миллиардов долларов ежегодно странам «третьего мира» на борьбу с последствиями изменения климата. Откуда возьмется наш годовой взнос в 20 миллиардов долларов? Из кредитов? Но иностранные банкиры, одалживающие нам средства для поддержания империи, понемногу прозревают истину: при стабильном бюджетном дефиците в 10 процентов ВВП Америка никогда не вернет долг полностью, если учесть инфляцию бумажных долларов.

Как Соединенные Штаты могут сократить свои силы, сохранив при этом порядок и продолжая защищать то, что является жизненно важным? Первое, что привлекает внимание, – это «глобальный архипелаг» американских военных баз. По словам Лоренса Вэнса, «на данный момент, согласно отчетам министерства обороны США за 2009 финансовый год, имеется 716 американских военных баз на иностранной территории в тридцати восьми странах»{1046}.

Тем не менее, по словам покойного эксперта Чалмерса Джонсона:

«Официальные цифры не учитывают тайные базы, расположенные в зонах боевых действий, в том числе в Ираке и Афганистане, и прочие объекты, слишком важные, чтобы говорить о них публично, или те, которые Пентагон желает исключить по собственным соображениям – например, в Израиле, Косово или Иордании». Джонсон оценивает реальное количество иностранных баз США в 1000 единиц{1047}.

По данным министерства обороны, «военнослужащие действительной службы, распределенные по численности и странам», находятся в 148 странах и на 11 территориях.

Существование этого «глобального архипелага» когда-то оправдывалось тем, что нам противостоял огромный коммунистический блок, обнимавший Евразию от Эльбы до Восточно-Китайского моря, вооруженный тысячами единиц ядерного оружия и движимый имперскими амбициями и идеологической враждебностью к США. Но холодная война осталась в прошлом. Абсурдно утверждать, что 1000 военных баз за рубежом имеют жизненно важное значение для безопасности США. На самом деле наше чрезмерное военное присутствие за рубежом, поддержка деспотических режимов и наши бесконечные вмешательства и войны сделали Америку, прежде уважаемую страну, государством, которое вызывает негодование и возмущение.

К ликвидации империи следовало приступить сразу по окончании холодной войны. Теперь нас к этому вынуждают бюджетный дефицит и долговой кризис, порожденные в том числе расходами на поддержание империи. Мы не можем продолжать прежнюю политику, поскольку дорога упирается в обрыв.

Британец Джон Грей это понимает:

«Ирония периода после окончания холодной войны состоит в том, что падение коммунизма способствовало рождению новой утопической идеологии… Крах американского могущества видится вполне предсказуемой развязкой. Как и распад Советского Союза, этот крах будет иметь серьезные геополитические последствия. Обескровленная экономика не в состоянии обеспечивать исполнение многочисленных военных обязательств Америки. Отступление неизбежно, и оно вряд ли будет постепенным или запланированным»{1048}.

«Утопическая идеология», о которой пишет Грей, заключена в идее, которую мы слишком хорошо усвоили в конце холодной войны: Америка, единственная сверхдержава, по воле Провидения «уполномочена» использовать свои богатство и власть, чтобы привести человечество в обетованную землю свободы, мира, процветания и демократии, даже если это потребует десятилетий американской крови, сил и средств. Утрата иллюзий неминуема, и она подступает.

Итак, какими критериями руководствоваться, какие союзы можно разорвать, какие базы закрыть, какие войска можно вернуть домой? Мерило одно – являются ли страны, которые затронет это сокращение, жизненно важными для национальной безопасности Соединенных Штатов.

Влияние России

От речи Черчилля в Фултоне, штат Миссури, в 1946 году, когда «железный занавес» опустился на Европу, до прогулки Рейгана по Красной площади в 1988 году Соединенные Штаты были поглощены холодной войной. Временами эта затянувшаяся конфронтация угрожала перерасти в новую мировую войну – вспомним блокаду Берлина в 1948 году или кубинский ракетный кризис 1962 года.

По милости Божией и мудрости государственных деятелей мы избежали нового глобального конфликта, в отличие от великих держав в первой половине кровавого двадцатого столетия. А когда, два десятилетия назад, Советский Союз ликвидировал свою империю, вывел Красную армию из Европы, позволил себе распасться на пятнадцать стран и отказался от коммунистической идеологии, казус белли холодной войны исчез. Казалось бы, мышление холодной войны и военные союзы должны были исчезнуть вместе с ним. К сожалению, этого не произошло.

Рейган не упустил бы возможность сделать Россию нашим стратегическим партнером и союзником. Ведь здесь живет великий народ, по-прежнему вдвое превосходящий численностью население Соединенных Штатов, народ, с которым мы больше не в ссоре и который протягивал нам руку дружбы. Вместо этого, цинично воспользовавшись ситуацией, мы сыграли на временной слабости России, чтобы сплотить шесть бывших сателлитов и три бывшие республики СССР – всем им Москва добровольно дала вольную – в союзе против Москвы.

Почему? Если подавления венгерской революции и расправы с польской «Солидарностью» в 1981 году оказалось недостаточно для того, чтобы радикально испортить наши отношения, каким образом эти страны вдруг сделались для нас настолько важными, что мы чуть ли не готовы воевать за них? Джордж Г. Буш лишь обозначил протест, когда в 1990 году Горбачев отправил спецназ в прибалтийские республики; когда Литва, Латвия и Эстония успели стать жизненно важными поводами для конфликта с Россией в рамках соглашений по линии НАТО?

Все дело в нашем высокомерии. Мы обязались защищать девять новых союзников, которые никак не способствуют укреплению безопасности США, зато враждебны крупной нации, желавшей нашей дружбы. Мы пополнили свои стратегические обязательства, но остались с тем же набором стратегических активов. Мы отдалились от сверхдержавы ради права именовать союзником Латвию.

Почему? Русские поступили так, как мы хотели, отпустили плененные народы, отказались от коммунизма, распустили империю, позволили четырнадцати этническим меньшинствам создать свои государства, а мы отнеслись ко всему, как Клемансо к Веймарской республике. После этого мы удивляемся, почему русские на нас обижены?

Антиамериканизм свирепствует в России и не собирается ослабевать. Но Соединенные Штаты могут слегка исправить положение, прекратив обманывать себя и других насчет наших обязательств и интересов в Прибалтике, на Кавказе, в Центральной Азии и в самой России. Мы не собираемся воевать с Россией из-за Южной Осетии, Абхазии и Грузии. Мы не собираемся воевать за прибалтийские республики. Сближение России и Украины не несет никаких угроз нашим жизненно важным интересам. Эти страны имеют исторические, культурные и этнические связи, которые сложились задолго до появления США, и обе они вынуждены выживать в мире, где их коренное население сокращается, а население Азии и мусульманских соседей растет. Сближение Украины с Россией представляется естественным и никоим образом не угрожает нам.

Поскольку мы имеем экономические, но не стратегические, интересы в «ближнем зарубежье» России, Соединенные Штаты должны объяснить Москве, что, покинув Афганистан, мы закроем все американские военные базы в приграничных государствах Центральной Азии и ограничим поставки оружия Грузии, Украине и прибалтийским республикам оборонительными вооружениями. В ответ мы ожидаем взаимности, то есть аналогичного обязательства относительно продажи оружия странам Карибского бассейна и Центральной Америки. Если мы хотим дружить с Россией, давайте хотя бы перестанем плевать России в лицо.

Это вовсе не безразличие к судьбе прибалтийских республик. Это просто констатация факта: ради них мы не готовы развязывать войну. То же самое касается Украины и Грузии. Обе страны были частью Российской империи Романовых. Как показала августовская война 2008 года, когда мы просто наблюдали, как Россия наказывает Грузию за убийство своих миротворцев и вторжение в Южную Осетию, Америка не собирается воевать с этой страной ради клочка земли на Кавказе.

В ближайшие десятилетия Россия, население которой сокращается, почти наверняка лишится части территорий на Кавказе и на Дальнем Востоке, где китайцы превосходят русских в соотношении 100 к 1. С этим мы ничего не можем поделать, а реакция России на подобное «этнонациональное расчленение» вряд ли будет мирной. Но это не наше дело, и давайте просто отойдем в сторону – прямо сейчас.

Куда идет НАТО?

В конце холодной войны НАТО прославляли как «самый успешный альянс в истории». Но блок столкнулся с дилеммой, аналогичной дилемме фонда «Марч оф даймс», когда доктора Солк и Сэйбин отыскали лекарство от полиомиелита[259]. Чем заняться альянсу, созданному для защиты Европы от Красной армии и Варшавского договора, если Красная армия вернулась домой, а Варшавский договор прекратил свое существование? Как защищать «межевую» линию по Эльбе, если Эльба больше не разделяет Германию и европейцы свободно путешествуют от Атлантики до Урала?

Когда Россия ушла в свои границы, некоторые из нас призывали Америку последовать ее примеру, забыть о НАТО, передать все европейские базы европейцам и снова стать, как выразилась наш посол в ООН Джин Киркпатрик, «нормальной страной обычного времени». Однако наша политическая элита не захотела снимать пьесу из репертуара после сорокалетнего «прогона», с Америкой в главной роли защитника Запада против могущественного и злобного «русского медведя».

«Мы собираемся сделать худшее из того, на что способны, – сказал Георгий Арбатов из московского Института США и Канады. – Мы лишим вас врага»{1049}. Писатель Джон Апдайк вторил Арбатову: «Без холодной войны какой смысл быть американцем?»{1050} Сенатор Ричард Лугар констатировал очевидное. «Железный занавес» поднялся, Берлинская стена пала, Европа свободна от Лиссабона до Латвии, а значит, НАТО «пора перебираться в иные места или выйти из бизнеса»{1051}.

Последнего Америка не пожелала допустить. Слишком много интересов затронуло бы такое решение. В итоге, притворившись, будто забыли о договоренностях с Горбачевым, мы вовлекли страны Варшавского договора и три бывшие советские республики в НАТО. Русским это не понравилось, разумеется, и, по совести, можно ли их винить в чрезмерной чувствительности?

Сегодня шестидесятилетний альянс переживает кризис – возможно, финальный. После событий 9/11 НАТО вышло за пределы Европы и приняло участие в процессах государственного строительства в Афганистане. Идет десятый год этой войны. Некоторые союзники по НАТО уже покинули Афганистан. Другие планируют вывод своих контингентов. Третьи всячески обуславливают свое присутствие – например, отказываются воевать. Американские войска тоже должны закончить свою миссию в 2014 году, хотя, как признал генерал Стэнли Маккристал, в прошлом году талибы добились ничьей{1052}.

Если НАТО потерпит поражение в Афганистане, каково будущее блока? Кого тогда НАТО опекать и кого сдерживать? С кем будет воевать НАТО? С включением прибалтийских республик в состав альянса НАТО обязалось приравнять нападение на Эстонию к нападению, скажем, на Великобританию. Кто-нибудь верит, что Германия, Франция или Италия объявит войну России из-за Эстонии?

Когда в ходе «арабской весны» 2011 года повстанцы свергли полковника Каддафи, армия которого собиралась сокрушить Бенгази, последний очаг сопротивления на востоке Ливии, Великобритания и Франция уговорили Обаму нанести воздушные и ракетные удары для предотвращения резни. Никаких обещанных массовых убийств в захваченных Каддафи городах не произошло, но Обама, помощники которого уверяли, что бездействие породит новую Руанду, буквально вломился в новую войну.

Десять дней авиаударов коалиции во главе с США заставили армию Каддафи разбежаться. Затем Обама передал миссию в Ливии НАТО. Но без воздушных и военно-морских сил НАТО способно лишь поддерживать хрупкое равновесие в гражданской войне, терзающей обескровленную страну с шестью миллионами человек населения. Без Соединенных Штатов притязания НАТО на реальную силу беспочвенны.

Кроме того, европейцы столкнулись с долговым кризисом, что побудило правительства к новым сокращениям и без того анемичных военных бюджетов. «По всей Европе правительства с большими бюджетами, низкими налоговыми поступлениями и стареющим населением сталкиваются с дефицитом, и худшее еще впереди», – сообщает «Нью-Йорк таймс».

«Низкие темпы роста, малая рождаемость и высокая продолжительность жизни означают, что Европа больше не может позволить себе привычное комфортное существование… Нужно привыкать к экономии и готовиться к серьезным переменам. Европейские страны пытаются успокоить инвесторов, сокращая зарплаты, повышая пенсионный возраст, увеличивая количество рабочих часов и ликвидируя всевозможные бонусы и льготы»{1053}.

Вооруженные силы Великобритании, Франции, Германии и Италии, тень былых многомиллионных армий, также оказались затронутыми «эпидемией» сокращения персонала. К 2050 году, как прогнозирует Европейская комиссия, число европейцев старше 65 лет удвоится. В 1950 году насчитывалось по 7 трудоспособных на каждого пенсионера. В 2050 году соотношение будет 1,3 к 1{1054}. Европа стареет и вымирает. С какой стати европейцам отправлять немногочисленных сыновей и мужей на войну в дальних странах? Почему бы не положиться, как всегда, на американцев, которые, кажется, наслаждаются своей ролью? Долой из Европы или из бизнеса, говорил сенатор Лугар. Покинув Европу и вернувшись разочарованным, НАТО должно осознать мудрость этого совета.

С 1991 года Соединенные Штаты вели войну в Персидском заливе, чтобы освободить Кувейт, вторглись в Ирак и Афганистан и оккупировали их, используют специальные силы и беспилотники против врагов в Сомали, Йемене и Пакистане, ввели суровые санкции в отношении Ирана, поддерживают Израиль в его войнах в Ливане и секторе Газа и заставили НАТО участвовать в операции в Ливии.

Мы сражаемся с ними там, как говорится, чтобы не пришлось сражаться здесь.

Однако ни Афганистан, ни Ирак, ни Сомали с Йеменом, ни «Хезболла» с ХАМАС никогда не нападали на нас «здесь». События 11 сентября организовали в значительной степени пятнадцать саудовцев, отправленных саудовцем же Усамой бен Ладеном. Будучи в состоянии громить армии и свергать деспотов, мы не преуспели в государственном строительстве или в завоевании доверия народов, чьи земли мы заняли. Растеряв богатство империи в Ираке, мы имеем режим, который очевидно прислушивается к мнению Тегерана – и который обязан своим существованием Муктаде ас-Садру.

Цена войны в Ираке оказалась высокой: 4400 погибших, 37 000 раненых, 700 миллиардов долларов, 100 000 иракских вдов, сотни тысяч детей-сирот. Багдад очищен от суннитов. Христиане пережили погромы и мученичество. Четыре миллиона иракцев были вынуждены покинуть свои дома. Два миллиона человек бежали из страны. Как говорили о римлянах – Ubi solitudinem faciunt pacem apellant, – «создав пустыню, они говорят, что принесли мир»[260].

По всему исламскому миру мы усиленно углубляем тот резервуар ненависти, из которого черпает «Аль-Каида». «От Средиземного моря до долины Инда, – пишет Джеффри Уиткрофт, цитируя дипломата Аарона Дэвида Миллера, – Америку не любят, не боятся и не уважают»{1055}.

«Неудобная правда заключается в том, – говорит Юджин Роган, историк арабского мира, – что в любой арабской стране на любых свободных выборах победит, вероятнее всего, партия, наиболее враждебная США»{1056}. Выборы в Египте, Ливане, Палестине и Иране в годы президентства Буша это подтверждают.

На Ближнем Востоке демократизация означает исламизацию, примером чему последние турецкие выборы, когда массы проголосовали за смертельный удар светскому государству Ататюрка[261]. Если Национальный фонд за демократию преуспеет в организации свободных и честных выборов в Египте после Мубарака, в Иордании и Саудовской Аравии, союзники США рискуют остаться не у дел.

Мы пришли в Афганистан как освободители, но сейчас нас воспринимают как оккупантов, которые насаждают свою идеологию и ценности и навязывают своих сатрапов. После восьми лет войны в Ираке и десяти в Афганистане мы возвращаемся домой: Ирак идет своим путем, а Афганистан поглядывает в сторону талибов.

Почему мы не добились успеха? Во-первых, потому, что мы – неопытные империалисты, которым не хватает терпения и настойчивости англичан. Во-вторых, потому, что эпоха империализма завершилась. Все народы сегодня требуют самоопределения, суверенитета и свободы от иностранного господства. В-третьих, потому, что абсолютно утопично полагать, будто возможно «пересадить» систему западных светских ценностей на почву, на протяжении десяти веков возделывавшуюся исламом. Война «за ценности» только сделала нас врагами, даже там, где вражды изначально не было.

Мы не в состоянии понять, что движет теми, кто нападает на нас. Они нападают не потому, что ненавидят нашу конституцию или хотят, к примеру, ввести законы шариата в штате Оклахома. Они здесь, потому что мы – там. Они убивают нас в нашей собственной стране потому, что мы не желаем оставлять в покое их страны. Терроризм – оружие слабых, которые мечтают избавиться от иностранного господства. Это верно для всех, будь то индейцы Великих Равнин или афганские моджахеды, «Иргун» Менахема Бегина[262] или алжирский ФНО, ИРА Мартина Макгиннеса или АНК Нельсона Манделы.

Терроризм – плата за империю.

Террор против Запада устраивают страны, где Запад воспринимается как повелитель. Когда англичане оставили Палестину, нападения банды Штерна[263] прекратились. Когда французы ушли из Алжира, в Париже перестали греметь взрывы. Когда русские отступили из Афганистана, моджахеды за ними не последовали. Когда ВМС США прекратили обстрелы, а морские пехотинцы покинули Бейрут, нападения на американцев в Ливане сошли на нет. Усама бен Ладен устроил события 9/11 потому, что американские войска оказались на священной земле, где стоит город Пророка Мекка. Мы никогда не покончим с террористическими атаками на нашу страну, если не отзовем домой своих солдат.

Если мы и вправду заинтересованы в развитии этих регионов, то нужно признать откровенно: нам важно, чтобы никакой враждебный режим не перекрыл потоки нефти, этой животворящей жидкости индустриального Запада. Но страны Ближнего Востока не меньше нас заинтересованы в этом. Без экспорта нефти и доходов, который экспорт нефти обеспечивает, Ближний Восток быстро скатится до уровня субсахарской Африки.

Вызов Китая

По результатам исследования двух десятков стран, проводившегося Центром Пью в 2008 году и призванного оценить степень удовлетворенности населения, первое место занял Китай. Ни одна другая страна не смогла к нему даже приблизиться. «Восемьдесят шесть процентов китайских респондентов сообщили, что они довольны направлением, в котором развивается страна, по сравнению с 48 процентами в 2002 году… Также 82 процента китайцев удовлетворены состоянием национальной экономики, по сравнению с 52 процентами ранее»{1057}.

Учитывая прошлое Китая, безумное и кровавое правление Мао, поддержка курса, выбранного Дэн Сяопином, вполне понятна. Тем не менее, на протяжении десятилетий Китай отказывает населению в возможности иметь двух детей в семье и лишает его права самостоятельно выбирать лидеров. Режим преследует тибетцев, уйгуров и христиан. Марксистская идеология осталась в истории, ее сменил этнический шовинизм, напоминающий тот, какой был характерен для Центральной Европы в 1930-х годах. При этом 86 процентов китайцев довольны направлением развития своей страны.

Среди причин и поводов для удовлетворения и гордости выделяется, безусловно, тот факт, что экономика Китая растет на 10–12 процентов в год уже на протяжении десятилетия. Рост благосостояния и укрепление власти, национальное единство и международное уважение, как кажется, важнее для китайцев, чем свобода слова, собраний, вероисповедания или свобода прессы.

Любопытно сопоставить удовлетворение китайцев с недовольством наших соотечественников. По данным упомянутого исследования, лишь 23 процента американцев заявили, что одобряют направление развития страны. Всего один из пяти доволен состоянием экономики. Напомню, это цифры до катастрофы в октябре 2008 года. Да, цифры относятся к последним дням президентства Буша, но негативные мнения о стране вновь зазвучали к концу первого года Обамы.

Демократический капитализм сегодня обрел соперника в лице автократического капитализма. В Азии, Африке и Латинской Америке многие ориентируются на Китай в качестве модели, а в 1930-х годах страны Европы и Латинской Америки ориентировались на Италию дуче, где поезда ходили по расписанию, и на Германию Гитлера, восхитившую мир стремительным рывком из депрессии. Китай за последние два десятилетия удвоил свою долю в мировой экономике и явно находится на подъеме, тогда как Америка клонится к упадку; следуя историческим аналогиям, необходимо всеми силами избегать того, что произошло в период между ослаблением Великобритании и возвышением Германии в двадцатом столетии – войн, крови и коллапса.

Между Китаем и Америкой не существует, казалось бы, противоречий, способных спровоцировать подобный конфликт. Но в случае экономического разворота, подобного тому, от которого пострадала Япония в 1990-е годы, Пекин может сознательно устроить кризис, чтобы объединить и отвлечь огромное население, лишившееся в одночасье всех надежд на процветание. Скорее всего, «локусом» такого кризиса станет Тайваньский пролив.

Разумеется, Соединенные Штаты Америки не собираются воевать с Китаем из-за острова, который каждый президент, начиная с Никсона, признавал частью Китая, но мы не сможем сохранять пассивность, если Тайвань, наш бывший союзник, подвергнется блокаде или вторжению. Пекин должен понимать, что за нападение придется заплатить. Но, учитывая упрочение связей Тайваня с КНР, сложно вообразить, что Китай рискнет взбудоражить Азию и Америку какой-либо провокацией. Действительно, опасения азиатских стран вследствие растущего могущества Китая являются наилучшим средством сдерживания Пекина.

Давайте посчитаем: Китай занимает тысячи квадратных миль индийской земли в штате Джамму и Кашмир, захваченных в войне 1962 года. Его притязания на Парасельские острова и архипелаг Спратли в Южно-Китайском море вызывают неприятие минимум полудесятка стран. А желание присвоить себе острова Сенкаку в Восточно-Китайском море обостряет отношения Китая с Японией. Китай также советует американским военным кораблям, в особенности авианосцам, держаться подальше от Тайваньского пролива и Желтого моря.

Осенью 2010 года Япония арестовала капитана китайского траулера, который протаранил патрульный катер у островов Сенкаку. Угрожая прервать поставки «редкоземельных» материалов, которые только Китай производит в изобилии, Пекин вынудил Токио освободить этого капитана, а затем потребовал извинений и компенсации.

Южная Корея возмущена тем, что Китай поддерживает северокорейский режим, по приказу которого в 2010 году был торпедирован и затонул южнокорейский корабль; погибли четыре десятка моряков, а при обстреле южного острова – еще четверо.

России следует опасаться Китая, от кого русские цари «отрезали» в девятнадцатом веке огромный кусок территории. Глядя на север, на последнюю в мире природную сокровищницу ресурсов, Пекин, безусловно, готовится однажды совершить то, что царская Россия проделала с самим Китаем.

Также Китаю мешают внутренние проблемы с недовольными меньшинствами – уйгурами на западе, тибетцами на юге и монголами на севере. А еще бдительные соседи: Вьетнам воевал с Китаем в 1979 году, бирманцы подозревают, что Китай «подкармливает» их сепаратистов; тайваньцы, больше века не знавшие пекинской власти, привыкли наслаждаться независимостью. Гонконг и вовсе боится объятий родины[264].

Возможно, для репутации США в Азии важнее всего осознание того факта, что Америка, пребывая в процессе длительного отступления с этого континента и отказа от былых обязательств, не представляет никакой угрозы, тогда как того же самого нельзя с уверенностью сказать в отношении Пекина.

Отмечу также еще один кризисный фактор: в Китае крепнет зависимость от импортного продовольствия, поскольку местные грунтовые воды скудеют, а пахотные земли исчезают. Лестер Браун из Института политики Земли пишет:

«С 1950 года около 24 000 деревень в северо-западной части страны были полностью или частично заброшены вследствие наступления песчаных дюн на пахотные земли. Миллионы китайских крестьян бурят скважины, расширяя свои посевы, благодаря чему уровень грунтовых вод снижается на большей части Северо-Китайской равнины, которая обеспечивает половину урожая пшеницы и треть кукурузы.

Сельское хозяйство Китая также теряет воду для орошения из-за потребности в воде городов и заводов. Пахотные земли приносятся в жертву жилищному и промышленному строительству…»{1058}

Как могут засвидетельствовать Великобритания и Япония, народы, которые не в состоянии прокормить себя и полагаются на торговый флот, весьма уязвимы.

Южная Корея и Япония

Спустя пятьдесят семь лет после перемирия, положившего конец Корейской войне, ударная группа ВМС США вошла в Желтое море для демонстрации силы, когда Северная Корея обстреляла из артиллерийских орудий южнокорейскую деревню.

Мы будем защищать наших союзников, заявил президент Обама. Однако, пусть имеется договор о безопасности и пусть в Корее находятся 28 000 американских солдат, причем многие – в демилитаризованной зоне, больше мы ничего сделать не можем. Почему, через шестьдесят лет после начала первой корейской войны, американцы должны погибать во второй корейской войне?

Почему Южная Корея не может сама защищать себя?

В отличие от 1950-х годов Южная Корея – уже не нищая бывшая колония Японии. Это крупнейший из азиатских «тигров», численность ее населения вдвое больше, чем на Севере, а экономика и вовсе превосходит северную в сорок раз. В Сеуле только что состоялся экономический саммит G-20. Маоистский Китай и его миллион «добровольцев» для Северной Кореи остался в прошлом. В прошлом и сталинский Советский Союз, поставлявший снаряжение и оружие Пхеньяну. Зато США снабжают Юг своими самолетами, пушками и танками.

Почему же тогда мы до сих пор остаемся в Корее? Почему каждая стычка с Севером оказывается нашей стычкой? Почему вторая корейская война, буде она начнется, станет войной Америки? Почему мы отправляем десятки тысяч американских солдат в демилитаризованную зону, под прицел 11 000 артиллерийских орудий и сотен тысяч северокорейских бойцов? Численность воинского контингента США слишком мала, чтобы вторгнуться в Северную Корею, а Южная Корея вполне способна набрать куда более многочисленную армию. Почему же американцы все еще там?

Ответ прост: наши солдаты находятся там для того, чтобы первыми погибнуть с началом боевых действий. Тем самым ставшие жертвой агрессора Соединенные Штаты Америки получат повод высадить на полуострове минимум треть миллиона человек (ровно столько воевало здесь в 1950-х годах). Присутствие американских солдат в демилитаризованной зоне лишает США свободы принятия решений; хотим ли мы участвовать во второй войне на полуострове – не важно, решать будет северокорейский диктатор. Наши войска в Корее – заложники.

Пусть Соединенные Штаты остаются верным союзником Южной Кореи вот уже шесть десятилетий, договор между США и Республикой Корея следует пересмотреть, а все американские войска необходимо вывести с полуострова. Ведь вторая корейская война, безусловно жестокая и кровопролитная, не затрагивает интересы Соединенных Штатов в такой степени, чтобы оправдать участие в ней десятков тысяч американцев. Решение о нашем участии в этой потенциальной войне должны принимать лидеры, избранные нынешним поколением; оно не должно автоматически вытекать из договора 1953 года, согласованного администрациями Эйзенхауэра и президента Ли Сын Мана.

То же самое касается Японии. В соответствии с действующим договором о безопасности мы обязаны защищать Японию – но Япония не обязана вставать на защиту Соединенных Штатов. Почему такие условия продолжают действовать в 2010-х годах?

Япония не погибла как нация в 1945 году, когда она перешла под протекторат США. День, когда генерал Макартур принял капитуляцию Японии на борту линкора «Миссури», далек от нас – почти на столько же, на сколько нападение на Перл-Харбор было далеко от Аппоматтокса[265]. Экономика Японии почти не уступает китайской в размерах и по объемам, эта страна добилась немалых успехов в развитии технологий, располагает возможностями создания воздушных, ракетных и военно-морских сил, необходимых для сдерживания Китая или любого другого противника. Россия по-прежнему может оккупировать южные Курильские острова, захваченные по итогам Второй мировой войны, но для Японии она не представляет стратегической угрозы. Более того, Токио помогает России осваивать ресурсы Сибири.

Мне возразят, что только Америка обладает «оружием возмездия», способным устрашить Северную Корею – или Китай, если Пекин вдруг вздумает нанести по Японии ядерный удар. Но напрашивается вопрос: почему Америка должна постоянно подвергать себя опасности атомной войны, если свободные народы, которые мы опекаем, в состоянии создать собственные силы ядерного сдерживания?

Появление ядерного оружия у англичан и французов не ослабило Америку. Наоборот, это событие спутало карты военным планировщикам в Кремле. Южнокорейское ядерное оружие лишит Пхеньян всякого стратегического преимущества, которого Север добился по результатам испытаний двух «грязных» бомб, и заставит беспокоиться Северную Корею, а не нас. Атомное оружие Японии будет угрозой для тех, кто станет угрожать самой Японии. Соединенные Штаты к числу таковых не относятся.

До сих пор на переговорах по ядерному оружию Северной Кореи Пекин – незаменимый посредник, ибо он единственный обладает экономическим и политическим влиянием на Пхеньян, – старательно уклонялся от конкретики. Перспектива появления у Сеула и Токио ядерного оружия может побудить китайцев наконец-то приступить к улаживанию конфликта на Корейском полуострове.

Договоры о безопасности с Японией и Кореей следует пересмотреть таким образом, чтобы Америка вновь обрела свободу действовать в собственных интересах. Американские войска нужно вывести из Кореи, с «домашних» островов Японии и с Окинавы, где их присутствие обостряет напряженность. Япония и Южная Корея могут производить или покупать у США оборонительное вооружение, но безопасность своих границ должна быть для них важнее, чем для нас.

С 1941 по 1989 год Америка представала защитником свободы, жертвуя своими людьми, и этой ролью мы вправе гордиться. Однако, победив в эпохальной схватке, мы внезапно очутились в мире, к возникновению которого не были готовы. Подобно стареющим спортсменам, мы упорно вспоминаем славные деньки, когда все вокруг нами восхищались. Выступать защитником свободы вошло у нас в привычку, стало элементом национальной идентичности. Мы не можем отказаться от этого, потому что не знаем, что иначе делать. Наши соперники смотрят в завтра, а мы живем вчерашним днем.

«Афганизированный» юг

В последний день августа 2010 года статья на первой полосе «Вашингтон таймс» начиналась так:

«Федеральное правительство установило дорожные знаки на основных шоссе Аризоны, более чем в 100 милях к северу от границы с Мексикой, предупреждая туристов, что эта территория небезопасна вследствие курьерских перевозок наркотиков и действий контрабандистов; местный шериф говорит, что мексиканские наркокартели фактически контролируют ряд районов штата»{1059}.

Сам собой возникает вопрос: жизненно важные интересы США требуют присутствия 50 000 американских солдат в Ираке, 100 000 солдат в Афганистане и 28 000 солдат в Южной Корее, но неужели эти интересы важнее того, что происходит на нашей границе с Мексикой?

В своих мемуарах «Вокруг скалистого холма» (1994) легендарный американский дипломат и стратег холодной войны Джордж Кеннан размышлял о том, как наша нация решает, что для нее важно: «Правительство США, отправляя полмиллиона вооруженных американцев на Ближний Восток, чтобы изгнать армию Ирака из Кувейта, расписывается в собственном бессилии, раз не может защитить юго-западную границу страны от нелегальных иммигрантов»{1060}.

Какая польза Америке в том, что мы сохраним Анбар и потеряем Аризону?

«Мексиканские наркокартели отчасти управляют Аризоной», – говорит Пол Бабо, шериф округа Пинал.

«У них всюду наблюдатели, на всех холмах и в горах, и они буквально контролируют дорожное движение. У них есть радиопередатчики, оптика, приборы ночного видения, словом, в оснащении они не уступают полиции. Это творится прямо здесь, в Аризоне. Шестьдесят миль от границы, 30 миль от пятого по величине города[266] Соединенных Штатов»{1061}.

Шериф Бабо попросил президента Обаму прислать в округ три тысячи бойцов Национальной гвардии. Вместо этого на шоссе установили пятнадцать дорожных знаков. Прогноз таков: когда все американские части из Ирака, Афганистана и Кореи вернутся домой, армия США окажется на мексиканской границе. Именно там будет определяться судьба республики – как судьба Европы определяется иммиграционным потоком из стран Магриба, Ближнего Востока, Южной Азии и Африки к югу от Сахары.

Шесть тысяч мексиканцев погибли в войне наркокартелей в 2008 году, причем все стороны прибегают к массовым убийствам, практикуют похищения и обезглавливание. Тысяча шестьсот человек стали жертвами только в Хуаресе, отделенном от Эль-Пасо рекой Рио-Гранде. Тысячи федеральных войск в настоящее время несут службу в Хуаресе, перестрелки происходят там ежедневно. Пятьдесят тысяч мексиканских военнослужащих задействованы в этой войне, которую Мехико проигрывает: по оценкам Пентагона, численность бойцов картелей достигает 100 000 человек – это почти столько же, сколько солдат во всей армии Мексики{1062}.

Когда картели пригрозили убивать полицейских каждые сорок восемь часов, если начальник полиции Хуареса не подаст в отставку, тот покинул свой пост. Чтобы доказать серьезность угроз, картели убили четверых полицейских, в том числе заместителя начальника полиции. В 2008 году в Хуаресе погибли пятьдесят полицейских. «Решение, которое я принимаю… это вопрос жизни и смерти», – заявил шеф полиции Роберто Ордуна Крус{1063}. Он ничуть не лукавил. Так, голову его коллеги нашли в кулере недалеко от полицейского участка. Мэр Хуареса вывез свою семью в Эль-Пасо – этим людям также угрожали обезглавливанием.

«Коррупция в государственных учреждениях Мексики остается ключевым препятствием для ликвидации наркокартелей», – утверждается в докладе министерства иностранных дел США{1064}. Президент Фелипе Кальдерон ответил, что убийства совершаются в Мексике, но деньги и оружие поступают из Соединенных Штатов.

Война с наркокартелями губит нашего соседа. Денежные переводы мексиканских работников из Соединенных Штатов уменьшаются в объемах, число американцев, желающих посетить Мексику, также сокращается. Череда обезглавливаний в окрестностях Акапулько не способствует развитию туризма. Студентам учебных заведений США рекомендуют избегать Мексики, где широко распространены похищения с целью выкупа. Рестораны и бары в Хуаресе, прежде обслуживавшие солдат из Форт-Блисса и жителей Эль-Пасо, закрываются. В Канкуне отставной армейский генерал, которому поручили создать специальный отряд по борьбе с преступностью, был похищен, подвергнут пыткам и казнен. Мексиканские войска позднее совершили рейд на штаб-квартиру полиции Канкуна и арестовали начальника полиции и десятки офицеров в связи с причастностью к этому убийству.

Картели сделались настолько грозной силой, что организация «Фридом хаус» в своем рейтинге 2010 года перевела Мексику из списка свободных стран в раздел «частично свободных», поскольку государство не выполняет своих обязанностей по «защите простых граждан, журналистов и выборных должностных лиц от организованной преступности»{1065}.

Мексика рискует стать «несостоявшимся» государством – или наркогосударством с населением численностью 110 миллионов человек и общей границей с США, которая тянется на две тысячи миль, от Сан-Диего до Мексиканского залива. Оценивая в докладе президенту Обаме в январе 2009 года степень угрозы, Объединенное командование единых сил США[267] утверждало: «Наихудший для нас и для всего мира сценарий предполагает внезапный и быстрый распад двух крупных и значимых в своих регионах государств – Пакистана и Мексики»{1066}.

Как Мексика может победить в войне с наркотиками, если миллионы американцев, «подсевших» на легкие наркотики являются клиентами мексиканских картелей, а те идут на подкуп, убийства и казни, чтобы удовлетворить желания нашей самовлюбленной молодежи?

Есть два способа быстро завершить эту войну – путь Мао и путь Милтона: кровавая победа любой ценой или капитуляция. Коммунисты в Китае расстреливали потребителей и поставщиков как «социальных паразитов». Милтон Фридман предлагал легализовать все наркотики. Когда Никсон в 1972 году объявил войну наркотикам, Фридман заявил в журнале «Ньюсуик»:

«По этическим соображениям вправе ли мы использовать силу правительства, чтобы помешать человеку превратиться в алкоголика или наркомана? Применительно к детям практически каждый ответит, что да, вправе. Но что касается совершеннолетних взрослых, я, например, затруднюсь с ответом. Беседовать с потенциальным наркоманом, пытаться его вразумить – да. Объяснять ему последствия – да. Молиться за него и вместе с ним – да. Но я считаю, что мы не имеем права применять силу, прямо или косвенно, чтобы помешать кому-либо совершить самоубийство, не говоря уже об алкоголе или наркотиках»{1067}.

Американцы никогда не согласятся на способ Мао. Ведь наркоманами часто становятся наши одноклассники, коллеги, друзья, даже члены семьи. Трое наших последних президентов в молодости пробовали наркотики. Но мы не собираемся выбрасывать белый флаг, хотя Милтон Фридман призывает нас капитулировать.

Некогда, говорят либералы, мы ставили вне закона гомосексуализм, аборты, алкоголь, ростовщичество и азартные игры. Гомосексуализм и аборты в настоящее время признаны конституционными правами. Азартные игры и алкоголь обеспечивают пополнение государственного бюджета. Ростовщичество – бизнес «Америкен экспресс», VISA и банковских кредитных компаний, а не только дона Корлеоне и ему подобных.

Либертарианство Милтона Фридмана находит последователей, однако, пока мы остаемся преимущественно христианской страной, легализация наркотиков невозможна. Но последствием нашего решения относительно войны с наркотиками может оказаться «несостоявшееся» наркогосударство со 110 миллионами человек населения на границе Америки.

Возвращение националистов

Куда движется история?

В конце холодной войны глобализм виделся неизбежным будущим человечества. Везде и всюду страны объединялись во имя общей цели. Западная Германия приняла «в объятия» Германию Восточную. Европейский союз, модель мирового правительства, повел за собой освобожденные народы Восточной Европы, удвоив свой состав. Появилась единая валюта – евро. НАТО расширилось и охватило всю Восточную Европу и Прибалтику.

Североамериканское соглашение о свободной торговле создало общий рынок Соединенных Штатов, Канады и Мексики. Джордж У. Буш предсказывал, что этот рынок протянется от Прудо-Бэй[268] до Патагонии.

Глобализация была модным словом, трендом, дорогой в будущее. Всемирная торговая организация возникла в 1994 году, ее задача заключалась в регулировании мировой торговли. Вице-президент Гор выступал за подписание Киотского протокола, который предусматривает мировой контроль выбросов парниковых газов, провоцирующих глобальное потепление. Международный уголовный суд, по образцу Нюрнбергского трибунала, осудившего нацистских военных преступников, стал рассматривать обвинения в геноциде и преступлениях против человечества; его юрисдикция наднациональна. Международное признание доктрины ограниченного суверенитета становилась все крепче.

Стремление к единому миру, о котором мечтали Кант и Вудро Вильсон, поддерживали тысячи неправительственных организаций, десятки тысяч сотрудников международных служб и транснациональные корпорации, которые составляют половину всех крупнейших мировых экономических агентов.

Фукуяма писал о конце истории и торжестве либеральной демократии; Томас Фридман в «Плоском мире» утверждал, что планету объединят американские идеи и ценности, принципы, товары и власть. Взаимозависимость сместила самостоятельность в качестве идеала государственного устройства.

Однако это, казалось бы, неумолимое движение к глобальному единству и мировому правительству встречало сопротивление. Американский истеблишмент ратовал за НАФТА, ГАТТ и ВТО, но американский народ был против. Французы и голландцы проголосовали против европейской конституции, которая предусматривала постепенное превращение континента в сверхдержаву. Ирландцы отклонили «подкорректированный» с учетом Лиссабонского договора вариант конституции, но их заставили голосовать повторно. Британцы отвергли бы все поправки, но им вообще не разрешили голосовать. Расширение НАТО на восток остановилось, Украину и Грузию принимать не собираются. Турция не войдет в состав ЕС в ближайшем будущем.

Последующие встречи на высшем уровне – в Киото, Копенгагене в 2009 году и Канкуне в 2010 году – завершились неудачно. Глобальное потепление отошло на задний план. Китай, Индия и Бразилия отказываются принимать «навязываемые Западом» ограничения на выбросы углерода.

Глобализм лишился былой привлекательности. Немногие американские дети сегодня собирают средства для ЮНИСЕФ. Очередной раунд торговых переговоров в Дохе не принес результатов. Президент Чехии Вацлав Клаус открыто назвал Евросоюз «тюрьмой народов». Когда Лиссабонский договор ратифицировали, Клаус заявил, что «Чехия перестанет быть суверенным государством»{1068}.

Когда в 2010 году мировые лидеры собрались в Тертл-Бэй, президент Швейцарии Жозеф Дайс призвал Организацию Объединенных Наций «вспомнить о своей глобальной роли в управлении». Клаус взошел на трибуну, чтобы отвергнуть глобальное управление, и сказал, что пришло время ООН и прочим международным организациям «сократить свои расходы, уволить часть персонала и оставить принятие решений правительствам государств-членов»{1069}.

Когда разразился финансовый кризис, ирландцы, британцы и немцы поспешили спасти собственные банки, как и американцы, которые выдвинули инициативу «Покупай американское» и предложили законопроект о стимулировании экономики на 787 миллиардов долларов. Журнал «Экономист» бился в истерике.

«Возвращение экономического национализма» предрекал слоган на обложке, которая изображала руку, тянущуюся из разрытой могилы; на надгробии значилось: «Здесь покоится протекционизм» и «Р. Смут, У. Хоули, творцы тарифного акта 1930 г.»{1070}. «Глобализация экономики под угрозой!» – восклицал журнал.

«Появление призрака из темнейшего периода современной истории требует… скорейшего и надлежащего ответа. Экономический национализм, то есть стремление сохранить рабочие места и капитал дома, одновременно превращает экономический кризис в политический и угрожает миру депрессией. Если его снова немедленно не закопать, последствия будут катастрофическими»{1071}.

Когда Германия продемонстрировала нежелание помогать Греции, социальное обеспечение в которой куда щедрее ее собственного, комментаторы заговорили о крахе ЕС. «Недавний отказ Берлина спасать Грецию от финансового штопора – канцлер Меркель сопротивлялась решению о помощи несколько месяцев – нарушает дух коллективного согласия, эту отличительную черту объединенной Европы», – писал Чарльз Капхен из Совета по международным отношениям{1072}.

«Европейский союз умирает… От Лондона до Берлина и Варшавы Европа переживает обратную национализацию политики, страны выцарапывают обратно свой суверенитет, которым ранее легко пожертвовали в погоне за коллективным благом»{1073}.

К 2011 году увлечение глобализмом миновало. Однополярный мир 1991 года, новый мировой порядок Джорджа Буша-старшего, плоский мир Тома Фридмана и «конец истории» Фрэнсиса Фукуямы – все эти концепции провалились. Почему? Из-за возрождения национализма. Принимая различные формы в разных странах, новый национализм имеет общий признак – сопротивление глобализму в целом и глобальной гегемонии Соединенных Штатов Америки в частности.

Когда Черчилль формулировал знаменитое описание советской внешней политики: «Это всегда головоломка, больше того – загадка, нет – тайна за семью печатями», он пояснил, что объяснение кроется в русском национализме.

Убежденная, что Америка попросту воспользовалась ею после распада Советского Союза, Россия стала налаживать отношения с Китаем, принялась формировать новую сферу влияния в бывших советских республиках, наказала Грузию, партнера США, и укрепляет связи с режимами, которые Америка воспринимает как враждебные, – например, с Венесуэлой и Ираном.

Китайский национализм выражается в неприятии пожеланий США, от отказа произвести переоценку валюты, дабы уменьшить торговый профицит, полученный за счет Америки, до стойкого пренебрежения к усилиям США по изоляции Северной Кореи и Ирана и до налаживания партнерских отношений со странами-изгоями наподобие Судана и Мьянмы.

Израиль отвергает требования США прекратить освоение Восточного Иерусалима и строительство новых поселений на Западном берегу. Иран оспаривает призывы США прекратить обогащение урана, поддерживает ХАМАС и «Хезболлу» и угрожает покончить с еврейским государством на Ближнем Востоке. Турция идет своим путем: она отказала США в использовании своей территории для вторжения в Ирак, наладила теплые отношения с Ираном, поддержала попытки прорвать устроенную Израилем блокаду сектора Газа и вместе с Бразилией ведет переговоры о сделке с Ираном, дабы последний мог избежать дальнейших санкций ООН.

Бразилия, полагая себя конкурентом США в Западном полушарии и достаточно развитым государством, проводит независимую политику, сохраняя тесные контакты с Венесуэлой, сотрудничая с Турцией по иранской проблеме и дипломатически признавая Палестину.

Нации повсюду ставят свои интересы на первое место, некоторые из нас предсказывали это много лет назад. Фатальный порок глобализации в том, что она не захватывает сердца. Она никогда не покорит народы, для которых любовь к родине и верность родной стране – не пустые слова. Никогда. Никто не будет сражаться и умирать ради маловразумительной идеи нового мирового порядка.

«Нельзя быть гражданином международного космополитического мирового порядка. Идентичность специфична, она связана с почвой, обычаями и религиозными традициями», – пишет Джуд Догерти, бывший декан философского факультета Католического университета в своей статье «Национальная идентичность»{1074}.

«Человек не может быть гражданином мира. Идентичность локальна; это характеристика людей, которые населяли конкретную территорию на протяжении некоего периода времени, выработали определенные коллективные привычки, очевидные в их манерах, одежде, праздниках, религиозных установлениях и отношении к образованию»{1075}.

Как писал Редьярд Киплинг:

«Мы любим землю, но сердца

У нас не беспредельны,

И каждому рукой Творца

Дан уголок отдельный…»{1076}

В новом мире «много позже холодной войны», где возродился национализм и где на подъеме этнонационализм, Америка должна выйти за пределы глобалистской идеологии и снова, как следовало сделать два десятилетия назад, обратить внимание на себя и своих граждан.

11. Последний шанс

Неужели хорошие времена совсем прошли?

Мерль Хаггард (1981)

В ходе митинга Гленна Бека у мемориала Линкольна в годовщину знаменитой речи доктора Кинга Сара Пэйлин поделилась криком души. В ответ на высказанное Обамой желание стать «трансформирующим президентом» Пэйлин заявила: «Не нужно ничего трансформировать, пусть некоторым этого и очень хочется; мы должны восстановить Америку»{1077}.

Но возможно ли восстановить Америку? Или Америка, в которой мы выросли, окончательно превратилась в другую страну?

Эта книга утверждает, что Америка изменилась при нашей жизни, что произошла революция, что миру мы по-прежнему кажемся той же страной, но на самом деле стали другим народом, чрезвычайно далеким от идеала отцов-основателей.

Адамс, Джефферсон, Мэдисон и Гамильтон не верили в принцип «один человек – один голос». Мы же ему поклоняемся. Они верили в Творца. Мы выгнали Бога из наших школ и заменили веру теорией эволюции. Они считали, всем людям от Бога дано неотъемлемое право на жизнь. Вердиктом по делу «Роу против Уэйда» мы отменили это право для нерожденных, пятьдесят миллионов которых с тех пор погибли. Целых 250 лет, считая от прибытия поселенцев в Джеймстаун, американцы по заветам отцов-основателей строили протестантскую и англосаксонскую страну. С ирландской иммиграции 1840-х годов до первого президента-католика ирландского происхождения в 1960 году Соединенные Штаты Америки стремились сохранить свой характер и идентичность христианской и европейской нации. Сегодня отстаивать подобные убеждения значит совершать преступление на почве ненависти.

Великий эксперимент

Наши интеллектуальные, культурные и политические элиты сегодня затеяли один из наиболее дерзких и амбициозных экспериментов в истории. Они пытаются превратить западную христианскую республику в эгалитарную демократию, смешение всех племен, рас, вероисповеданий и культур планеты Земля. Они отвергли Бога, отделили нашу веру от общественной жизни и отказались от иудеохристианского этического кодекса, по которому стремились жить предыдущие поколения.

Они заявляют, что мужчины и женщины принципиально схожи, что все добровольные сексуальные отношения морально равноправны, что традиционная семья не является единственным социально приемлемым вариантом, что мужчины могут жениться на мужчинах, а женщины – выходить замуж за женщин, что раса – социальный конструкт, изобретенный ханжами, привыкшими подчинять других, что все люди от рождения в равной степени наделены интеллектом и способностями добиваться успеха. Все религии и все «образы жизни» равны и все в равной степени заслуживают уважения. Эти элиты будут добиваться строительства мечети на Граунд-Зиро с тем же упорством, с каким они запрещают рождественский вертеп на Национальной эспланаде[269]. Если в обществе присутствует неравенство в вознаграждениях, это, по их мнению, реликт реакционной Америки, плод общественной несправедливости, и моральный долг современного государства состоит в том, чтобы исправить подобную несправедливость и обеспечить равенство. Тех, кто отказывается признавать эти тезисы, считают ретроградами и лицемерами.

Наши светские элиты верят в идеалы этой революции. Но народ не верит. Средняя Америка их ненавидит. Поэтому данные идеалы приходится навязывать, чем и занимаются судьи, чиновники, профессора и те, кто контролирует содержание нашей культуры. Одна часть Америки считает, что мы идем в замечательную новую эпоху. Молчаливое большинство думает, что страна движется к гибели. Как писал в начале великого эксперимента профессор Уильямс, автор «Обезьяны в штанах»:

«Предпринимались различные попытки (Советский Союз и Китай, например) обеспечить на практике равенство… в качестве основы общества. Все эти усилия либо провалились, либо должны провалиться, поскольку нельзя построить стабильное общество на теории, которая противоречит реальности. Суровый, но неопровержимый факт гласит, что люди не равны по наследственным способностям. Некоторые от рождения наделены большим интеллектом, большим сочувствием, большей способностью добиваться успеха, чем другие».

«Стремление воплотить миф о равенстве и разочарование, которое регулярно доводится испытывать его приверженцам… представляют собой серьезную психологическую и политическую проблему»{1078}. Думается, профессор Уильямс из вежливости преуменьшает.

Эксперимент проваливается и вряд ли может оказаться успешным. Ведь он опирается на «теорию, которая противоречит реальности», на идеологию, основные положения которой враждебны законам природы. Подобно марксистам, что мечтали создать нового человека и новое общество, наши элиты грезят о невозможном.

«Чтобы создать концепцию, нужно забыть о действительности», – писал испанский философ Ортега-и-Гассет{1079}. Наши элиты создали концепцию идеальной нации, самой эгалитарной, многообразной, демократичной и свободной среди всех, какие когда-либо существовали. И мобилизовали власть государства и права, чтобы заставить Америку соответствовать этой концепции. Они потерпят поражение, но сильная, великая страна погибнет в результате эксперимента.

«Некоторые люди видят вещи такими, каковы они есть. Я же мечтаю о том, чего никогда не было, и говорю – почему бы нет», – заявил Роберт Ф. Кеннеди в ходе кампании, которая стоила ему жизни{1080}. Но есть причина, по которой вещи таковы, каковы они есть, и почему некоторые мечты никогда не сбываются: неизменная человеческая природа, непобедимый и вечный враг всех утопистов.

«В наших силах создать мир заново», – писал в 1776 году идеалист Томас Пейн, едва избежавший гильотины в ходе революции 1789 года, которая возникла на обещании создать мир заново.

В 1991 году Клас Рюн назвал «мессианское» стремление изменить Америку и весь мир «новым якобинством», ибо оно заставляет вспомнить тех интеллектуалов, которые поклонялись Руссо, совершили французскую революцию и чуть не утопили Францию и всю Европу в крови ради достижения идеала{1081}.

Республиканцы тоже ухитрились, как говаривала Королева у Льюиса Кэрролла, «поверить в десяток невозможностей до завтрака». Они заявили, что «дефицит не имеет значения», что Америка благодаря свободной торговле превратилась в мощную индустриальную державу, что в пределах нашей власти демократизировать человечество и «покончить с тиранией в нашем мире».

Как плавильный тигель, в котором миллионы детей и внуков европейских иммигрантов превратились в американцев, Америка, утверждают республиканцы, способна принять бесчисленные новые миллионы из каждой страны и культуры на планете и создать более сильную, счастливую и сплоченную нацию, нежели нация 1960-х. Но когда в истории подобное разнообразие приводило к чему-либо кроме какофонии и хаоса?

В расовом, культурном, этническом и политическом отношениях Америка разваливается. Третий год подряд дефицит бюджета в мирное время достигает 10 процентов ВВП. Дефицит торгового баланса близок к рекордам 2007–2008 годов. Зависимость США от иностранных государств в товарах для нужд нашей жизни и кредитах на оплату этих товаров высока, как никогда. Мы увязли в двух войнах, которым не видно конца. Чтобы Америка не отправилась вслед другим великим нациям и империям на свалку истории, мы должны наконец избавиться от иллюзий и открыть глаза.

Среди лидеров двадцатого столетия Дэн Сяопин считается мудрецом. Он осознал, что марксизм и маоизм противны человеческой природе, что великую нацию нельзя создать на основе такой идеологии, что Китаю угрожает опасность катастрофы. Осознав это, он стал действовать соответственно. Не отрекаясь во всеуслышание от Маркса и Мао, Дэн побудил страну забыть о мировой революции и принять государственный капитализм. Какая разница, черная кошка или белая, говорил Дэн, если она ловит мышей. Идеология есть яд, а разум – противоядие. Дэн сделал то же самое, что и Ленин со своей новой экономической политикой: воспользовался идеями противника, чтобы спасти режим.

Как ни удивительно, несмотря на то, что даже марксисты видят в коммунизме неудачный эксперимент, прагматичные американцы, победители в холодной войне, поддались зову утопической идеологии. Мы пытаемся создать нацию, никогда прежде не существовавшую, смешение всех рас, племен, культур и вероисповеданий, нацию, в которой все равны. В погоне за идеальным обществом мечты мы убиваем страну, что досталась нам в наследство, лучшую и прекраснейшую страну на земле.

Революция за революцией

В разгар Великой депрессии Рузвельт в своей первой инаугурационной речи сказал, что «наши общие трудности… суть, слава Богу, только трудности материальные».

Нашему поколению повезло меньше. Наши трудности не только материальные, но и моральные, ибо мы сражаемся за убеждения по наиболее фундаментальным, критически важным вопросам. Кто мы? Что представляет собой хорошее общество? Что такое благо и что такое зло? Какой страной должна быть Америка?

События недавнего прошлого оказались самой настоящей революцией, чередой восстаний, целью которых было свергнуть «старый порядок», и критической массы эти попытки достигли в 1960-х годах.

Сначала была сексуальная революция, открытый отказ от этического кодекса христианства в таких вопросах, как промискуитет, семейная верность, гомосексуализм и аборты. Ваш Бог мертв, утверждали революционеры, подавитесь своей моралью.

Феминистское движение, с его смехотворными притязаниями на брак и требованиями абсолютной сексуальной свободы для женщин, неограниченного права на аборт, развода по желанию, гендерных предпочтений и подлинного равенства мужчин и женщин, олицетворяло собой лобовую атаку на меритократию и традиционную семью.

Движение за права геев, с бунта в «Стоунволл-инн» в 1969 году[270], добивалось отказа от иудео-христианских этических норм и отмены в судебном порядке всех законов, призванных поддерживать эти нравственные нормы. Спустя тридцать лет Верховный суд навязал Америке идеологию этого движения, признав государственные законы о наказании за гомосексуализм нарушением конституционных прав.

Сексуальная революция остановилась всего в шаге от решения Верховного суда, подтверждающего законность однополых браков и приравнивающего их к традиционному браку во всей полноте последнего.

Избиратели тридцати одного штата отвергли однополые браки, но для наших судов это не имеет ни малейшего значения. В сегодняшней Америке нет правительства во имя блага людей. Часто наше правительство выступает против народа. Более того, государство находится в состоянии войны с народом.

Далее было антивоенное движение, представлявшее собой нечто большее, нежели акции протеста по поводу Вьетнама. В его основе лежало отрицание антикоммунистической внешней политики и убеждения, что Америка – хорошая страна и благотворная сила. Многие участники антивоенного движения одобрили выдвинутое «третьим миром» обвинение Запада в пяти столетиях лет рабства, колониализма, капиталистической эксплуатации и империализма.

Третьей стала революция гражданского права, которая началась с законного притязания на равенство прав и отмену государственной политики сегрегации, однако с годами превратила Америку в безнадежно расистское общество. В том же году, когда он получал Нобелевскую премию, Мартин Лютер Кинг заявил в Берлине, что кампания Голдуотера «демонстрирует опасные признаки гитлеризма»{1082}. Три года спустя Кинг упрекнул свою страну в убийстве миллионов вьетнамцев, «в основном детей», и в том, что она «выступает сегодня основным источником насилия в мире»{1083}.

Америка забывает. Джон Ф. Кеннеди приказал прослушивать телефонные разговоры Кинга из-за связей последнего с коммунистами, а брат президента Роберт Кеннеди лично контролировал выполнение этого распоряжения. Администрация Линдона Джонсона передала результаты прослушки в прессу, чтобы дискредитировать и морально уничтожить Кинга. Его порой именуют консерватором, но Мартин Лютер Кинг, которого знали некоторые из нас, консерватором не был.

В разгар этих восстаний Линдон Джонсон совершил этакий «большой скачок», примкнув к революции: он возвестил, что целью Америки является не равенство прав, но равенство результатов. За полвека машина государственного управления сделала очень многое для осуществления этого эгалитарного социалистического идеала. Разумеется, в реальность он никогда не воплотится, но старая республика, конечно же, погибнет от эксперимента.

Революция была. Ее бессмысленно отрицать. Первым ее политическим проявлением стала президентская кампания Макговерна, вторым – кампания феминисток за принятие конституционной поправки о равенстве прав; в итоге же революция случилась везде и всюду. Революционные взгляды доминируют в культуре, искусстве, науке и в средствах массовой информации. «Пятая колонна» культурной революции обнаруживается в судах, где постоянно выясняется, что конституция, которую судьи клялись защищать, не соответствует задачам революции. Правовед Рауль Бергер писал о легендарном либеральном судье Уильяме Бреннане, что тот «был склонен отождествлять личные пристрастия с конституционными нормами»{1084}.

Олицетворение этой революции – Обама. Сторонник прав геев, приверженец свободы абортов, борец за амнистию нелегалам, адепт позитивных действий, неразрывно связанный происхождением со странами «третьего мира», он выступал за повышение налогов на богатых и за перераспределение богатства.

Идеалы, изложенные в книге «Мечты моего отца: история расы и наследия», суть идеалы Барака Хусейна Обамы-старшего, убежденного афронационалиста. Христианство, которому Обама следует вот уже двадцать лет, есть доктрина преподобного Иеремии Райта, проповедника «теологии освобождения», отрицающего традиционные американские ценности. Обама чувствует себя как дома в Объединенной церкви Троицы, преподобный Райт венчал его с Мишель и крестил его дочерей, Сашу и Малию. Обама отнюдь не ненавидит белых. Но он считает, что белые за многое должны ответить, и своей реакцией на конфликт сержанта Кроули и профессора Гейтса показал, насколько важно для него расовое сознание.

Реальный Обама проявил себя на встрече за закрытыми дверями в Сан-Франциско, когда он объяснял bien-pensants[271], почему не может «достучаться» до жителей Пенсильвании в промышленных и малых городах.

История ушла вперед, а эти люди отстали, объяснял Барак.

«Они злятся, они цепляются за оружие, за религию, или за антипатию к людям, которые их не любят, или за антииммигрантские и антиглобалистские настроения в попытках оправдать свое недовольство»{1085}. Обычные жители Пенсильвании не внемлют голосу разума, прибавил Обама; они реагируют в соответствии со своими «библейскими верованиями, отсталой культурой и фанатизмом, впитанным с молоком матери».

Они просто не могут сопротивляться недовольству. Потому-то они отказываются от достижений прогресса, например, от тех, которые неизбежно принесут глобализация и иммиграция. В приведенном ниже отрывке из выступления в Филадельфии, посвященного преподобному Райту и гражданским правам, Обама дает понять, как он воспринимает жалобы чернокожих и белых американцев:

«Большинство белых рабочих и представителей среднего класса не считают, что расовая принадлежность обеспечивает им существенные привилегии… По их убеждениям, никто и никогда ничем их не одаривал… Они… ощущают, что мечты ускользают… что возможности следует воспринимать как игру с нулевой суммой, в которой мечты одного реализуются за счет другого.

Недовольство социальным обеспечением и позитивными действиями помогли сплотить коалицию Рейгана. Политики обычно эксплуатируют страх перед преступниками в электоральных целях. Ток-шоу и консервативные комментаторы строят карьеры на мнимых разоблачениях фиктивного расизма, отмахиваясь при этом от содержательной дискуссии о расовой несправедливости и неравенстве, ссылаются на политкорректность или обратный расизм»{1086}. (Курсив мой. – П. Б.)

С точки зрения Обамы, недовольство чернокожих «расовой несправедливостью и неравенством» вполне обоснованно. Недовольство же белых программой позитивных действий, преступностью и социальным обеспечением – нет. Почему? Белые, конечно, «ощущают» себя жертвами расовой несправедливости, но это ощущение никак не связано с реальностью, это иррациональное чувство, которое в злонамеренных целях «эксплуатируют» консервативные оппортунисты.

Приведенный фрагмент демонстрирует слепоту и растерянность левых. Они не в силах признать, что недовольство белой Америки оправданно. Обама не может признать, что к белым относятся несправедливо именно из-за цвета их кожи, потому что иначе ему придется спросить себя: а кто совершает эту несправедливость?

Для левых согласиться с тем, что недовольство белых обоснованно, что это реакция на расовую несправедливость по отношению к ним, означает признать собственную вину в тех самых грехах, в которых левые обвиняют правых.

Противопоставление обоснованного недовольства чернокожей Америки «неоправданному» недовольству Америки белой побуждает вспоминать слова Мюррея Ротбарда:

«Недовольство хороших парней, признанных жертв, обозначается как «ярость», которая считается благородной… С другой стороны, недовольство тех, кого признают угнетателями, характеризуется как «обиды»: сразу представляешь себе этаких злых колдунчиков, которые завидуют хорошим парням и пакостят им исподтишка»{1087}.

Идеология Обамы проявила себя в дебатах по поводу мечети на Граунд-Зиро. Многие интеллектуалы уверяли, что за аргументами противников мечети скрываются невежество и предрассудки. Так, Майкл Кинсли писал: «Есть ли какая-либо причина выступать против мечети, кроме лицемерия, демагогии или пренебрежения конституцией? Лично мне такой причины не встречалось»{1088}.

Обама первоначально и инстинктивно занял аналогичную позицию. Однако его настолько ошеломила реакция общественности, что он заявил на следующий день, что не одобряет возведение мечети на Граунд-Зиро – мол, одобрить подобное решение вправе только имамы.

Если Обама – олицетворение революции, то Пэйлин была его антитезой. Убежденная христианка, мать пятерых детей, сторонница «истинной Америки», Пэйлин стала «знаменем» тех, для кого Обама оказался неприемлемым. Вот два антипода нынешней культурной войны.

Дилемма Обамы такова. Миллионы демократов, которые чтят память Рузвельта, Трумэна и Кеннеди, никогда не одобряли революцию 1960-х, никогда не разделяли ее ценности. Они не верят, что во Вьетнаме мы вели безнравственную войну. Не верят, будто все религии и все образы жизни равны. Не считают Америку расистским государством. Для них это лучшая на свете страна. Они ее любят. Да, еще они цепляются за свои библии, убеждения и оружие и возмущаются, когда их называют фанатиками.

Революция, начавшаяся в 1960-х, получила много имен – радикальный либерализм, светский гуманизм, культурный марксизм, грамшианская революция. Но важно следующее: изменив мышление миллионов американцев, она не затронула сердца, а потому, следовательно, ей не суждено победить. Минуло уже полвека, и большинство американцев отвергают и презирают идеалы этой революции.

Шестьдесят два процента американцев считают, что аборты необходимо радикально ограничить или вообще запретить. Кампания Уорда Коннерли за отмену позитивных действий получила поддержку в штатах Мичиган, Калифорния, Вашингтон и Аризона, где осенью 2010 года набрала 60 процентов голосов. Поправки, признающие английский официальным языком страны, одобряются почти повсеместно. Однополые браки отвергаются на каждом референдуме. Даже Обама отказывается их одобрить[272]. Пока конгресс и Обама навязывают ценности Файер-Айленда острову Пэррис[273], контрреволюция будет очевидной. Культурная война не закончена. Культурная война не закончится никогда. Ведь она вызвана расхождениями в понимании правильного и неправильного, Бога и страны, добра и зла. Культурная война будет с нами всегда.

«Развитой либерализм, – пишет Чилтон Уильямсон-младший, – делит Соединенные Штаты на старую и новую Америки, это разделение вряд ли удастся преодолеть в обозримом будущем, наоборот, оно становится все отчетливее.

Либерализм в эпоху Обамы выступает для старой американской культуры такой же силой, какой ислам выступает для культуры старой Европы… Линия фронта определена. Америка обречена оставаться домом разделенным, причем на протяжении многих поколений, а потом ее ждет неизбежная участь всех разделенных домов – по своей природе они неуправляемы, а значит, нежизнеспособны»{1089}.

Американцев ожидает «настоящая гражданская война, война между гражданами, исход которой невозможно обеспечить простым физическим разделением двух сторон, ибо эти стороны тесно интегрированы по всему континенту»{1090}. Чернокожий журналист Карл Роуэн пришел к еще более мрачным выводам в своей книге «Грядущая расовая война в Америке» (1996).

Революционеры и радикалы 1960-х годов не желают жить в Америке Эйзенхауэра, а традиционалисты не хотят жить в новой Америке. Социальный мир, очевидно, требует разделения.

Правовед из Университета Вандербильта Кэрол Суэйн считает, что в Америке «возрастают риски масштабного расового конфликта, не имеющего прецедентов в истории нашей страны». Риски растут, пишет она, вследствие «демографических изменений, сохранения и упрочения политики расовых привилегий, удовлетворения ожиданий этнических меньшинств, продолжения либеральной иммиграционной политики, роста опасений потерять работу в связи с углублением глобализации, торжества мультикультурализма и развития Интернета, который облегчает нахождение единомышленников и позволяет не просто делиться озабоченностью в режиме реального времени, но разрабатывать тактику воздействия на политическую систему»{1091}.

Суэйн определяет, что именно нас разделяет. Но это все-таки не должно привести к насилию. Несмотря на угрозы устроить «долгое жаркое лето»[274], если Никсон не капитулирует перед «не подлежащими обсуждению требованиями», городские беспорядки затихли после 1968 года. Насилие в кампусах сошло на нет после отмены призыва. Преступность сократилась, когда бэби-бумеры повзрослели, перешли в более зрелую возрастную группу, а самые упорные злодеи оказались в тюрьмах. Прогноз Роуэна насчет последствий Оклахома-Сити, по счастью, не сбылся.

Намного выше вероятность того, что нашу несчастливую семью ожидают годы ожесточенного сосуществования. Выявленные Биллом Бишопом, Ричем Бенджамином и Орландо Паттерсоном факты и особенности никуда не делись – самосегрегации и замыкание американцев в этнокультурных анклавах являются естественной и объяснимой реакцией на политику многообразия. Америка огромна. Если не получается жить вместе, давайте жить раздельно.

«Человеческое сердце способно вынести многое из того, что короли и суды способны причинить или же от чего избавить»[275], – писал доктор Джонсон. После Нанкина и Нагасаки вряд ли современные «короли» в состоянии причинить больше душевной боли. Но избавить? Мнение доктора Джонсона отнюдь не устарело.

Первый императив

Основной обязанностью президента видится необходимость привести страну в порядок, прежде чем Америку постигнет катастрофа, прежде чем случится позорный дефолт по государственному долгу, прежде чем рухнет доллар или инфляция подорвет экономику. Все это насущные угрозы. Долги следует выплачивать, следовательно, нужно искать возможности для значимых сокращений. Первая – это программы «Медикэйр» и «Медикэйд», социальное обеспечение и связанные социальные расходы (пособия по безработице, налоговые льготы на заработанный доход, льготы ветеранам и продовольственные талоны). Вторая – расходы на национальную безопасность: более 1 триллиона уже потрачено на две войны, на содержание 700 (или 1000) военных баз в 130 странах, на «имперские» посольства, на иностранную помощь, на военно-промышленный комплекс; сюда нужно приплюсовать и средства, которые тайно выделяются правительством на разведку и ядерное оружие.

Федеральные расходы уже третий год составляют 25 процентов от ВВП, в то время как налоги обеспечивают всего 15 процентов ВВП; требуются кардинальные сокращения социального обеспечения и расходов на оборону.

Демонтаж империи

Абсурдно, что Соединенные Штаты, с нашим настойчивым стремлением к дефолту, берут кредиты в Японии – на защиту Японии, берут кредиты в Европе, чтобы защищать Европу, и заимствуют у стран Персидского залива, чтобы защищать Персидский залив. Как мы до этого дошли?

Когда Кеннеди стал президентом пятьдесят лет назад, генерал Дуглас Макартур советовал ему не отправлять войска в Юго-Восточную Азию. Генерал Эйзенхауэр призывал вернуть домой 300 000 американских военнослужащих из Европы, иначе Европа сделается нашим доминионом. Вместо этого Кеннеди задумался о «новом фронтире», как следовало из его инаугурационной речи: «Пусть каждая страна, желает ли она нам добра или зла, знает, что мы заплатим любую цену, вынесем любое бремя, пройдем через любое испытание, поддержим любого друга, воспрепятствуем любому врагу, утверждая жизнь и достижение свободы. Мы торжественно обещаем это, и не только это»[276].

Результат: к концу периода, на который пришелся бы второй срок Кеннеди, 525 000 американских солдат находилось во Вьетнаме, 31 000 американцев погибли. Когда избрали Ричарда Никсона, обещавшего покончить с войной, Америка забыла о «новом фронтире». В своем выступлении 3 ноября 1969 года перед «молчаливым большинством» Никсон подтвердил приверженность новой политике, сформулированной в июле на Гуаме:

«Первое. Соединенные Штаты выполнят все свои обязательства по заключенным договорам.

Второе. Мы предоставим щит, если ядерная держава станет угрожать свободе государства, находящегося в союзе с нами, или стране, выживание которой мы считаем жизненно важным для нашей безопасности.

Третье. В случаях, касающихся других типов агрессии, мы окажем военную и экономическую помощь, если к нам обратятся с просьбой, соответствующей нашим договорным обязательствам. Но мы будем ожидать от государства, подвергшегося этой угрозе, что оно возьмет на себя основные обязательства по выделению живой силы, необходимой для своей обороны»{1092}.

Макартур, Эйзенхауэр и Никсон не были изоляционистами. Но все трое сознавали пределы американского могущества и были полны решимости ставить жизненно важные интересы страны выше любых «крестовых походов» или идеологий. Два поколения спустя мы в состоянии оценить мудрость этих государственных мужей.

Почему десятки тысяч американских войск по-прежнему находятся в Европе, если «империя зла», от которой они защищали Европу, распалась двадцать лет назад? Почему Европа не способна защитить себя от России, чья армия намного уступает в численности Красной армии до 1990 года и чьи западные границы лежат на сотни миль восточнее тех, которые существовали при Николае II? Между Россией и Центральной Европой сегодня имеется буферная зона – Литва, Латвия, Эстония, Беларусь и Украина; в начале двадцатого века все эти государства были частью Российской империи. Как долго 310 миллионов американцев должны оберегать 500 миллионов богатых европейцев от 140 миллионов россиян, чья численность сокращается год от года? Чтобы заставить Европейский союз наконец-то заняться настоящим делом, Соединенным Штатам следует заявить о намерении выйти из НАТО, передать руководство в альянсе европейцам и начать вывод авиационных и военно-морских баз.

«У нас слишком много военных баз», – признал командующий ВВС США в Европе генерал Роджер Брейди. Тут мы вполне можем сэкономить «немалые средства». «Нам действительно нужно присмотреться, так сказать, к недвижимости… Не думаю, что мы можем себе позволить не делать этого»{1093}.

Вполне разумно. Наши сильнейшие союзники по НАТО, Великобритания и Франция, являются ядерными державами, а Германия имеет четвертую по величине экономику на планете. Вместе с Польшей они в состоянии защитить и себя, и Центральную Европу. Что касается стран Балтии, Америка не собирается воевать в случае, если московские милитаристы двинутся на Таллин. Никакие жизненно важные интересы США не смогут оправдать эту безумную авантюру. Наш ответ должен ограничиться политическими, дипломатическими и экономическими мерами.

Соединенные Штаты также должны пересмотреть договоры о безопасности с Южной Кореей и Японией и вывести сухопутные американские войска из обеих стран. Мы не собираемся снова воевать с Китаем или с Северной Кореей. Никакие жизненно важные интересы не способны оправдать такую войну, американский народ не поддержит отправку в Корею 330 000 американских солдат, как в 1950 году.

Европейские и азиатские пакты обороны, плоды усилий госсекретарей Дина Ачесона и Джона Фостера Даллеса, отражают реалии того времени. Но прошло много лет. Ситуация в мире принципиально изменилась, и нам следует думать и действовать по-новому. Если Америке суждено вновь участвовать в войне на Тихом океане или в Восточной Азии, решение об этом не должно приниматься на основе договоров, составленных более полувека назад; такое решение будут принимать поколения, которым предстоит воевать.

Изучая альянсы Америки, предоставленные нами военные гарантии и наши обязательства по защите других стран (многие приняты в 1950-х годах), поневоле вспоминаешь прозрения лорда Солсбери: «Распространенная ошибка политиков состоит в том, чтобы цепляться за мертвую политику». Это было сказано о договоре 1838 года, который гарантировал нейтралитет Бельгии – и втянул Великобританию в Великую войну 1914–1918 годов, а затем во Вторую мировую войну и обернулся коллапсом страны и крахом империи.

Соединенные Штаты Америки должны завершить войны в Афганистане и Ираке. Они длятся уже десять лет и не столько обеспечили нашу безопасность, сколько восстановили против нас исламский мир. Как только войска вернутся домой, все американские базы в Центральной Азии должны быть закрыты. Этому региону суждено быть театром соперничества местных этнических групп, а также Китая и России. Американские интересы в Центральной Азии носят экономический и коммерческий, а не стратегический характер.

Ближайшей целью является «торпедирование» усилий партии войны по нанесению превентивного удара по ядерным объектам Ирана; подобные действия спровоцируют волну терактов против американских солдат и гражданских лиц, от Багдада до Бейрута. Вдобавок такая война почти наверняка приведет к закрытию Персидского залива, что нанесет колоссальный ущерб американской и мировой экономике.

Да и каковы основания для превентивного удара? Иран имеет достаточно низкообогащенного урана для одного испытания и для производства одной бомбы. Этот уран под наблюдением ООН обогащается в Нетензе. Если его переместят, чтобы повысить степень обогащения, мы узнаем об этом задолго до того, как Иран соберется испытать свое оружие. Компьютерный вирус «Стакснет» – вероятно, внедренный Израилем и Соединенными Штатами, – отбросил иранскую программу по обогащению минимум на два года назад{1094}. Кроме того, наши шестнадцать спецслужб никогда не отказывались от своего заключения 2007 года, гласившего, что Иран не пытается создать атомную бомбу. Так каковы же основания для войны, которой требуют неоконсерваторы?

Несмотря на попытки представить Ахмадинежада новым Гитлером, Иран ни разу не затевал войн на нашей памяти. Шиитский и персидский, Иран окружен «океаном» суннитских арабов, турок и афганцев. Половину его населения составляют азербайджанцы, арабы, курды и белуджи. Национальная разобщенность вследствие племенных и этнических конфликтов видится постоянной угрозой. Экономика Ирана стагнирует. Населением, отчасти проамериканским, руководят муллы, и народ от них устал. Выборы состоятся менее чем через два года[277]. Даже появись у Ирана атомная бомба, с какой стати ему отдавать эту бомбу в руки террористов, тем самым гарантируя собственную гибель? Как говорил Бисмарк, превентивная война похожа на самоубийство из-за страха смерти.

Если Америка смогла сдержать СССР и Китай Мао, который хвалился, что готов погубить триста миллионов китайцев, разве мы не в состоянии сдерживать Иран, который не имеет ни бомб, ни средств доставки? Что касается ядерного шантажа, вспомним Северную Корею с ее атомными бомбами. Неужели Соединенные Штаты ее боятся?

Роберт Гейтс, Хиллари Клинтон и адмирал Маллен, председатель Объединенного комитета начальников штабов, называют дефицит бюджета и долговой кризис главной угрозой национальной безопасности. Сокращение масштабов империи, завершение войн и отказ от ряда обязательств, чреватых новыми войнами, которые не имеют ничего общего с нашими жизненными интересами, являются сегодня стратегическими императивами.

Конечно, таким шагам будут сопротивляться – дипломаты, отечественные «агенты» иностранных держав, представители военно-промышленного комплекса, лоббисты, журналисты, теоретики с «фабрик мысли» и профессура, сделавшая карьеру на обслуживании строительства империи. Но если мы не сделаем этого, не осуществим перечисленное выше, рационально и методично, с нами обойдутся, как в свое время с англичанами и французами, познавшими боль унижения.

Вывод войск и сокращение числа военных баз можно компенсировать увеличением объемов торговли оружием со странами, которые отныне будут самостоятельно заботиться о своей безопасности. Сэкономленные средства можно использовать для восстановления армии до состояния, в котором она пребывала до последней десятилетней войны. Чем больше мы сожмем оборону по периметру, тем крепче будет единство нации, опора нашей внешней политики.

Прочь от государства

Три года подряд правительство США тратит пять долларов на каждые три, собираемых в виде налогов. Это объясняет рост национального долга и государственного долга, то есть долга граждан и корпораций и долга перед зарубежными странами. Чтобы сбалансировать бюджет только за счет сокращений, расходы следует урезать на 40 процентов. Если же использовать исключительно повышение налогов, налоговая нагрузка на корпорации и граждан должна увеличиться на 67 процентов.

Подобного дефицита бюджета мы не наблюдали со времен Второй мировой войны. Но Вторая мировая была чрезвычайной ситуацией. Мы знали, что, когда война подойдет к концу, двенадцать миллионов военнослужащих вернутся к мирной жизни, а расходы на танки, грузовики, корабли, пушки, снаряды и самолеты резко сократятся. Так и произошло, и мы начали оплачивать долги.

Сегодня все иначе. Республиканцы противятся повышению налогов, демократы отстаивают исполнение социальных программ в полном объеме, так что шансы на компромисс, способный гарантировать пополнение бюджета, невелики. Зато высока вероятность того, что дефицит будет расти до тех пор, пока мир не поймет, что Америка никогда не погасит свой долг (особенно с учетом постепенного обесценивания доллара). Тогда-то и разразится кризис.

«Разница между оптимистом и пессимистом, – пишет журналист Клэр Бут Люс, – состоит в том, что пессимист, как правило, лучше информирован». Сложно понять, откуда наш политический класс возьмет мужество для совершения самопожертвования, но вот базовые идеи сокращения бюджета на основе двух условий – государственный сектор должен уменьшаться, производительный сектор должен расти, и все должны чем-либо жертвовать:

• двухлетний мораторий на заработную плату федеральных служащих, в том числе на «бонусы за повышение» и на довольствие военных;

• двухлетняя приостановка всех программ корректировки и компенсации социального обеспечения, ветеранских льгот и федеральных пенсий;

• ежегодная компенсация расходов на социальное обеспечение должна быть строго привязана к индексу потребительских цен, то есть к инфляции;

• постепенное повышение пенсионного возраста по крайней мере до шестидесяти четырех лет при досрочном выходе на пенсию и до шестидесяти восьми лет для полной пенсии;

• «замораживание» найма федеральной рабочей силы, где замещаются всего три из каждых четырех сотрудников, покидающих госслужбу или выходящих на пенсию;

• применение закона Грэмма – Рудмана – Холлингса[278] во всех федеральных ведомствах, в том числе в министерстве обороны;

• никаких послаблений государственным органам власти, которые должны использовать собственные налоговые доходы для исполнения обязательств и сбалансировать бюджеты;

• прекращение иностранной помощи, если этого не требуют интересы национальной безопасности. Абсурдно, что мы берем кредиты в Китае, чтобы перечислять миллиарды долларов, непосредственно или через Всемирный банк, странам, которые голосуют в ООН заодно с Китаем.

Что касается доходов, вычеты по ипотечным кредитам и налогу на имущество, а также по благотворительности можно ограничить или вообще отменить взамен снижения ставок, по принципу Рейгана. Низкие ставки на долгосрочные инвестиции и на новые выпуски акций, которые обеспечивают развитие новых и расширяющихся компаний, можно сохранить, но налог на оборот в акциях или товарах можно поднять до уровня ставок на прочие разновидности азартных игр.

Каждая программа имеет свой круг поддержки, любые сокращения означают столкновение интересов и идеологий. Тем не менее, эти предложения, которые не посягают на «священных коров», зато лишают избыточных привилегий федеральных служащих и бенефициаров, видятся наименее сложным путем к уменьшению бюджетного дефицита. Как говорил Рейган, есть простые ответы, но нет удобных ответов.

По поводу федеральных агентств, ведомств и программ: одним следует урезать финансирование, другие вообще нужно упразднить, ибо это непозволительная роскошь в эпоху жесткой экономии. Нужны ли нам Национальный фонд искусств, покровителями которого являются богатейшие американцы, или Корпорация общественного вещания, при наличии пятисот кабельных каналов, или Комиссия США по гражданским правам – спустя полвека после принятия законов о гражданских правах?

Наши родители приносили жертвы, которых требовали Великая депрессия, мировая война и сорок лет холодной войны. Если мы не в состоянии справиться с нынешними затруднениями, значит, мы – не такие люди, какими были наши родители, а наши дети не узнают жизни, которую узнали мы.

Экономический патриотизм

«Кто выиграл войну?» – спрашивал сайт FreeRepublic.com. Ниже были размещены фотографии – Хиросима в 1945 году, пепел и сплошные руины, и Детройт того же года, ведущий центр промышленности. Еще ниже – фото современной Хиросимы, великолепного города, и нынешнего Детройта, пустой оболочки. Кто выиграл войну? Мы победили в мировой войне и холодной войне, но проиграли постхолодную войну и утратили будущее.

С 2000 по 2010 год в Америке закрылось 50 000 производств, исчезли 6 миллионов рабочих мест. Китай, Япония, ЕС, Канада и даже Мексика имеют сотни миллиардов и триллионы долларов излишков благодаря торговому обороту с Соединенными Штатами. Неужели их работники трудолюбивее и эффективнее?

Нет. В сравнении один к одному американцы лучше. Почему же тогда мы уступаем? Потому что Китай, Япония и Германия – торговые хищники, а не торговые партнеры. Они воспринимают торговлю, как Винс Ломбарди[279] воспринимал футбол: «Победа – не просто главное, это единственное, что имеет значение».

Германия, Япония и Китай изучают катехизис свободной торговли – и практикуют экономический национализм. Их налоговая и торговая политика, от манипулирования курсом валют до налога на добавленную стоимость (НДС) на импорт и скидок на экспорт, до субсидий для национальных компаний и тарифных барьеров для американских товаров, обеспечивает приоритет «домашних» товаров на своем и на нашем рынке. Мы твердим о «равенстве», а они выходят на поле побеждать.

Успех экономического национализма проявляется в смещении баланса сил. Китай на подъеме, а Америка повсеместно признается находящейся в упадке. Китайская и немецкая экономики по величине составляют не более трети нашей, однако экспортируют эти страны больше, чем мы.

Почему? Игра ведется нечестно, и нам пора выйти из-за стола. Если мы не избавимся от одержимости свободной торговлей, промышленное падение в США будет продолжаться – до тех пор, пока не окажется, что мы не производим ничего, кроме голливудских фильмов.

Ральф Гомори, бывший старший вице-президент «Ай-би-эм» по науке и технологиям, объясняет, что сулят нашей стране наивность апологетов свободной торговли и жадность наших корпоративных элит:

«Слишком много людей сегодня видят в разрушении наших ключевых отраслей посредством умело организованных и щедро субсидируемых акций из-за рубежа не более чем эффект свободной торговли и последствия деятельности совершенно свободного рынка. Это заблуждение опасно. Кроме того, элита промышленности слишком часто считает своей единственной обязанностью максимизацию стоимости акций своих компаний, даже если это означает передачу технологий и способов производства в другие страны, где нет свободного рынка»{1095}.

«Суть проблемы, – добавляет Гомори, – заключается в отсутствии контроля со стороны правительства», которому следовало бы осознать, что «фундаментальные цели страны и корпораций принципиально разнятся»{1096}. Что хорошо для «Дженерал моторс», уже не хорошо для Америки, если «Джи-эм» переводит заводы и переносит производство в Азию, чтобы затем экспортировать автомобили в Америку.

На протяжении десятилетий страна живет с крупнейшим торговым дефицитом в истории. Ситуацию можно исправить, если приступить к реализации налоговой и торговой политик, целью которых станет повторная индустриализация Америки, а также восстановление того огромного рынка, который США уступили зарубежным производителям, и замена товаров иностранного производства американскими товарами. Тогда Америка снова станет самодостаточной нацией, как было во времена от Линкольна до Джона Кеннеди.

Чтобы уменьшить нашу зависимость от товаров, произведенных за рубежом, и повысить спрос на товары, произведенные в Соединенных Штатах, нужно ввести жесткие импортные тарифы и использовать каждый доллар тарифной выручки для снижения налогов на американских производителей. Если США импортируют промышленные товары, продукты питания и ткани на 2,5 триллиона долларов, тариф в размере 25 процентов принесет стране 600 миллиардов долларов, практически столько же, сколько приносит корпоративное налогообложение.

Что сулит введение тарифов?

Во-первых, сокращение импорта (по мере роста цены) и одновременное увеличение спроса на продукцию заводов и фермерских хозяйств США.

Во-вторых, по мере роста прибыли американских заводов и ферм будут появляться рабочие места для американцев. Доходы и налоги на заработную плату с новых работников восполнят падение бюджетных доходов от сокращения импорта.

В-третьих, при отсутствии корпоративных налогов американские компании смогут снизить цены на товары, производимые дома, сделают американские товары более конкурентоспособными здесь и за рубежом. Когда иностранные компании поймут, что ставка корпоративного налога в США самая низкая в свободном мире, они начнут перебираться сюда.

В-четвертых, когда цены на импорт вырастут на 10–20–30 процентов, иностранные компании сообразят, что для сохранения своей доли на крупнейшем в мире рынке – 15 триллионов долларов – им придется переносить производство в Америку, чтобы конкурировать с американскими компаниями. Такие компании, как «Мерседес», BMW, «Тойота», «Хонда» и прочие, будут не только собирать автомобили, но и строить заводы по производству аккумуляторов, шин, двигателей и кузовов. Приток инвестиционного капитала в Китай прекратится, этот капитал потечет обратно в Соединенные Штаты.

Таково было бы наше послание миру: каждой компании и каждому товару здесь рады. Но если вы хотите продавать свою продукцию здесь, то и производите здесь, или придется дорого платить за выход на местный рынок. Станут ли Китай, Европа и Япония грозить санкциями? Возможно. Но мы должны сказать Пекину, Брюсселю и Токио, что согласимся на комбинированный НДС на американскую продукцию для их рынков, равный нашему тарифу на их товары, не более того. Равенство и взаимность, а не глобализация и свобода должны диктовать условия торговли. Рискнут ли Китай, Япония или Европа торговой войной с Соединенными Штатами, когда все они имеют положительный баланс от торговли с нами?

Каждый год Пекин экспортирует на наш рынок товаров в шесть или семь раз больше в долларовом выражении, чем мы экспортируем в Китай. Если Соединенные Штаты Америки потеряют 100 процентов нынешнего мирового рынка, но вернут себе 100 процентов рынка американского, мы получим полтриллиона доходов, ибо таков размер нашего торгового дефицита. Нам нечего терять, кроме этого торгового дефицита. Зато мы уверены, что сможем восстановить республику.

Экономисты начнут кричать: «Это протекционизм! Нельзя запираться от мира!» Никто и не собирается запираться. Цель не в том, чтобы ликвидировать иностранные товары, но в том, чтобы заставить иностранных производителей нести такую же налоговую нагрузку, какую несут американские производители. Тарифы настолько высокие, что они препятствуют появлению иностранных товаров на рынке, не принесут и цента дохода. Мы предлагаем не протекционистский тариф в качестве барьера для иностранных товаров, а доходный тариф со ставками, которые увеличат поступления в казну и позволят избавить от налогов американских производителей.

Мы собираемся поступить с «НДС-нациями» точно так же, как они поступают с нами. Мольбы, акции протеста и угрозы не пустить Пекин в ВТО отнюдь не заставили китайцев укрепить курс национальной валюты. Примем это как данность, прекратим ныть, забудем о запугиваниях – и начнем действовать.

Мы должны вернуть производство обратно и заново усвоить истины, изложенные столетия назад Гамильтоном. Производство – это мускулы нации, оно имеет жизненно важное значение для обороны и обеспечения суверенитета. Это магнит для исследований и разработок. Это органическая среда. Она растет. Вокруг завода образуются другие предприятия. Города развиваются. Работники в сфере производства в среднем зарабатывают вдвое больше, чем в сфере услуг.

Мы должны изменить свое мышление. Сначала производство, а уже потом потребление. Нельзя потреблять, если ты ничего не производишь. Мы должны снова производить. Должны снизить нашу зависимость от иностранных государств в обеспечении наших национальных потребностей и сократить зависимость от их кредитов для оплаты этого обеспечения. Если что-то можно сделать здесь, значит, это должно быть сделано здесь. Нужно полагаться друг на друга и перестать внимать «софистам, экономистам и бухгалтерам», которые отправили на свалку истории крупнейшую в мире промышленную нацию. Проблема не в нас, но в политике, которую навязывают политиканы, «прикормленные» корпорациями, чья лояльность не поднимается выше нижней строчки в бухгалтерском балансе.

Мораторий на иммиграцию

«Если нам суждено погибнуть, мы сами приведем себя к гибели и вообще сами все сделаем. Будучи нацией свободных людей, мы должны жить бесконечно – или покончить жизнь самоубийством», – заявил молодой Линкольн в 1838 году{1097}. Он был прав. Хотя внешняя угроза США по-прежнему существует – например, повторение событий 9/11 или ядерная атака, – но угроза внутренняя гораздо насущнее.

Существует возможность обесценивания доллара, государственного дефолта вследствие долгового кризиса и новой депрессии. Налицо опасность длительного спада жизненных стандартов, конца американской мечты, и социального кризиса, который наступит следом. Также имеется опасность полной дезинтеграции нации, распада на этнические, классовые и культурные анклавы, не доверяющие друг другу.

Если Америка не желает распадаться, если она хочет восстановить «единство из многих», которое характерно для эпохи Эйзенхауэра – Кеннеди, прежде всего следует пересмотреть иммиграционную политику, которая способна «залатать» треснувший плавильный тигель и снова привести его в работоспособное состояние.

Эта политика должна опираться на следующие условия:

• мораторий на новых иммигрантов, пока безработица не упадет до 6 процентов. Привозить в страну иноземных работников, когда 23 миллиона американцев по-прежнему заняты неполный день или же вовсе не имеют работы, значит ставить корпоративные прибыли выше общего блага;

• реформа наших иммиграционных законов с тем, чтобы они отдавали приоритет иммигрантам из стран, которые исторически обеспечивали основной приток населения в США, иммигрантам, которые разделяют наши ценности, говорят по-английски, имеют высшее образование или ученую степень, обладают специальными навыками и легко ассимилируются. Нам нужно больше налогоплательщиков и меньше потребителей налогов;

• пограничный забор должен быть завершен;

• следующий президент должен заявить, что никакая амнистия для нелегальных иммигрантов невозможна, что нелегалы должны будут вернуться в страны, из которых они прибыли. Первыми следует депортировать осужденных за преступления, в том числе за вождение в нетрезвом виде;

• ошибочное толкование Четырнадцатой поправки, по которому любой ребенок, рожденный нелегалами, автоматически получает гражданство США, следует исправить решением конгресса – в виде дополнения к закону; ни в коем случае эта ситуация не подлежит рассмотрению в федеральном суде, включая Верховный суд США;

• правительство США должно строго контролировать предприятия, активно нанимающие нелегалов. Наказание корпоративных «махинаторов» – лучшая профилактика этой непатриотичной практики;

• конгресс должен принять конституционную поправку об английском языке как официальном языке США и передать ее на утверждение штатам.

Вопросы, которые затрагивают эти предложения, становятся сегодня вопросами национального выживания.

Если ничего не предпринимать, если не остановить массовую иммиграцию, которая в настоящее время представляет собой почти полностью иммиграцию из стран «третьего мира», Республиканская партия, какой мы ее знаем, отойдет в прошлое.

В 2010 году Джеймс Гимпел составил корреляцию между иммиграцией и электоральными моделями, начиная с 1980 года, когда Рейган получил 51 процент голосов, и по 2008 год, когда Маккейн получил 45 процентов голосов. Корреляция поразительная. С 1980 по 2008 год население Лос-Анджелеса, крупнейшего города США, увеличилось на 2,5 миллиона человек. Доля иммигрантского населения выросла с 22 до 41 процента, а республиканская доля электората снизилась с 50 до 29 процентов. В округе Кук, Чикаго, втором по величине в стране, доля иммигрантского населения удвоилась до 25 процентов, а республиканская доля упала с 40 до 23 процентов{1098}.

То же самое верно практически для всех основных двадцати пяти округов страны. Увеличение доли иммигрантов ведет к сокращению электората Республиканской партии, будь то в калифорнийских округах Сан-Диего, Риверсайд, Сан-Бернардино, Санта-Клара и Аламеда, в нью-йоркских Кингс и Куинз, в округах Дейд и Брауард во Флориде или в округах Даллас и Харрис в штате Техас. На Манхэттене доля иммигрантов выросла с 24 до 34 процентов, а доля Республиканской партии снизилась в два раза, до 13,5 процента{1099}.

Либо Республиканская партия положит конец массовой иммиграции, либо массовая иммиграция покончит с Республиканской партией. Как любил говорить Барри Голдуотер, «все просто».

Решение Барака Обамы в 2011 году – снести даже тот виртуальный забор, который имелся на границе США с Мексикой, – означает, что демократов не волнует судьба Республиканской партии при сохранении сегодняшней иммиграции и предоставлении нелегалам американского гражданства.

Культурная война

Вследствие культурной революции Америка разделилась на две страны. Различия между ними широки, глубоки и труднопреодолимы. Все меньше и меньше мы даем себе труд искать общий язык с людьми, которые не сходятся с нами во взглядах и ценностях. Скорее, мы отделяемся, укрываемся в анклавах среди тех, кто похож на нас. Кабельное ТВ с его сотнями каналов и Интернет с миллионами веб-сайтов позволяют создавать собственные миры, куда можно спрятаться по завершении рабочего дня. Возможно, некоторые из нас идеализируют прошлое. Но расовые, религиозные, культурные, социальные, политические и экономические вопросы сегодня разобщают людей больше, чем в сегрегированных городах, где кое-кто из нас вырос.

Тогда черные и белые жили обособленно, ходили в разные школы и церкви, играли на разных площадках и посещали «свои» рестораны, бары, театры; даже автоматы с газированной водой разделялись по цвету кожи. Но у нас была общая страна и общая культура. Мы были единой нацией. Мы были американцами. Мы говорили на одном языке, учили одну и ту же историю, восхищались одними и теми же героями, соблюдали общие церковные праздники, смотрели одни и те же фильмы, болели за «общие» команды, читали одни и те же газеты, смотрели новости по трем телеканалам, танцевали под одну и ту же музыку, ели одну и ту же еду, читали одни и те же молитвы в церкви и клятву верности в школе и усваивали общие истины о добре и зле, хорошем и дурном, Боге и стране. Мы были нацией.

Эта Америка ушла. Многие оплакивают ее кончину. Многие радуются. Мы больше не нация. У нас нет общей веры, общей культуры или общего видения того, какой наша страна должна быть. «Мы не считаем себя христианской нацией, еврейской нацией или мусульманской нацией», – сказал Обама; хорошо, но кто же мы тогда?{1100} Обама пояснил: «Мы считаем себя нацией граждан, которые связаны идеалами и множеством ценностей». Интересно, какое множество ценностей нас объединяет, если мы не можем даже договориться, что считать браком?

Традиционалисты должны понимать, как это случилось. В некоторых отношениях мы ничего не могли сделать. Социальная, моральная и культурная революции вдохновляли людей на протяжении поколений, возникновение этих идей можно проследить вплоть до французской революции и эпохи Просвещения. Некоторые даже возводят их к христианскому расколу в период Реформации.

Первые семена этой революции были брошены в почву Эдемского сада – помните, «вы будете как боги»[280]; кто-то считает, что виной всему восстание Люцифера против Бога. Недаром доктор Джонсон обронил: «Первым вигом был дьявол».

Каковы бы ни были ее истоки, революция 1960-х годов ознаменовалась отказом от христианской морали и триумфом секуляризма и эгалитарной идеологии; критическая масса была достигнута, когда бэби-бумеры стали заселять кампусы Америки. Эта революция разделила семьи и поколения и сокрушила коалицию «Нового курса», позволив Никсону опереться на новое большинство, которое противопоставило себя революции. В 1972 году Никсон разгромил первого выразителя идей революции 1960-х, сенатора Макговерна.

Сенатор Том Иглтон, кандидат Макговерна на пост вице-президента, признавался политическому обозревателю Роберту Новаку, что кампанию Макговерна можно суммировать как «апологию амнистии, абортов и кислоты»{1101}.

Да, революция пленила множество молодых, но это была революция привилегированных, а не голодных людей. В конце концов, ее навязал Америке Верховный суд, который «вычитал» собственные принципы в конституции, дехристианизировал страну, сделал секуляризм государственной религией и возвел на трон групповые права. Молитва, Библия и десять заповедей оказались изгнанными из школ, вертепы исчезли с площадей. Аборт и гомосексуализм признали конституционными правами. Детей стали возить в общих автобусах, чтобы все соответствовало судейскому представлению об идеальном расовом балансе.

Поражает, даже сейчас, отсутствие сопротивления. Да, были отдельные протесты, республиканцы устраивали политические кампании, критикуя судейскую активность и «суд Уоррена»[281]. Но после избрания Никсона республиканцы разве что предприняли тщетную попытку внести измнения в конституцию, чтобы отменить некоторые постановления, противоречившие основному закону. Оружие, которое отцы-основатели предусмотрительно вложили в конституцию, предписав конгресс ограничивать юрисдикцию федеральных судов, пылилось и ржавело в ножнах. Законом Норриса – Ла Гуардия конгресс эпохи Депрессии лишил суды полномочий вмешиваться в трудовые споры. Сенаторы Уильям Дженнер и Джесси Хелмс предложили законодательно ограничить прерогативы суда, но не нашли поддержки{1102}. В последнее время, однако, конгресс ведет себя так, будто Верховный суд является высшим органом власти, вправе принимать окончательные решения и превосходит авторитетом законодателей.

Революция победила потому, что американцы привержены своей конституции. Если суд сказал, что так и есть, они этому верят. От Никсона до Рейгана и Буша-старшего президенты-республиканцы стремились выдвигать судей, которые способны вернуть суд в рамки конституционализма. Но только при администрации Джорджа У. Буша они добились некоторого успеха. К тому времени, впрочем, революция создала немало прецедентов, а консерваторы уважают прецеденты.

В конфликтах, которые проистекают из столкновения убеждений, консерваторам следует стремиться к расширению возможностей конгресса и «обузданию» судов. Учитывая текущий баланс сил в Верховном суде (четыре конституционалиста – Скалиа, Томас, Робертс и Алито – и четыре либерала – Гинзбург, Брейер, Сотомайор и Каган), республиканцы должны блокировать любые либеральные телодвижения Обамы, пусть даже если это освободит место в суде, – его заполнит следующий президент.

Конгрессу нужно также дополнить каждый закон, касающийся социальной политики, например, закон о защите брака[282], условием, что этот закон не подлежит пересмотру в судебном порядке. Отцы-основатели никогда не предполагали, что судьи будут принимать те решения, какие они принимают сегодня.

Джефферсон объявил законы об иностранцах и подстрекательстве к мятежу[283] недействительными. Джексон сказал о верховном судье: «Джон Маршалл принял решение; пусть он его и выполняет». Отцы-основатели Демократической партии никогда не согласились бы с судейским верховенством. Как и основатель Республиканской партии, Авраам Линкольн, который заявил в своей первой инаугурационной речи:

«…если политику правительства по жизненно важным вопросам, затрагивающим весь народ, надо окончательно укрепить решениями Верховного суда, то… народ перестанет быть своим собственным правителем, поскольку в данных пределах он практически передаст свою исполнительную власть в руки этого выдающегося трибуна»[284].

Поскольку расовая дискриминация до сих пор остается вопросом, поляризующим нашу страну, конгресс должен разобраться с этим раз и навсегда, поддержав инициативу гражданских прав Уорда Коннерли, которая получила поддержку электората в каждом штате, где ее выносили на референдум: «Государство не предоставляет преференций и не дискриминирует любого человека или группу по признакам расы, пола, цвета кожи, этнического или национального происхождения в сфере общественной занятости, государственного образования или государственных контрактов». Два десятка слов, записанных в конституции или в федеральном законе, способны сокрушить империю зла обратной дискриминации; в то же время они полностью соответствуют букве и духу Закона о гражданских правах (1964). Американцы поддержали тот закон, потому что он, по выражению Хьюберта Хамфри, обещал то, чего хотелось всем, и сулил исполнение обещаний.

Судьи игнорируют конституцию и объявляют собственное мнение законом – так, Верховный суд штата Массачусетс навязал штату однополые браки; губернаторам следует приступить к оспариванию судейских решений, требовать конца судейской узурпации. Заяви губернатор Ромни Верховному суду Массачусетса, что он тоже клялся защищать государство и конституцию, где об однополых браках не сказано ни слова, и откажись он выдавать лицензии на брак, этот губернатор наверняка стал бы кандидатом республиканцев в 2008 году.

В «Письме из бирмингемской тюрьмы» Мартин Лютер Кинг писал, что «существует моральная обязанность не подчиняться несправедливому закону. И я согласен со святым Августином, что «несправедливый закон – это вообще не закон…»[285].

«Как можно определить, является ли закон справедливым или несправедливым? Справедливый закон есть составленный человеком свод правил, которые соответствуют нравственному закону или Божьим заповедям. Несправедливый закон есть свод правил, дисгармонирующих с нравственным законом. Цитируя Фому Аквинского: несправедливый закон есть человеческий закон, каковой не опирается на небесное право и законы природы»{1103}.

Во времена губернаторов Фобуса в Арканзасе и Уоллеса в Алабаме рассуждения о правах штатов сделались синонимом южного сопротивления десегрегации. Они оставались таковыми на протяжении десятилетий. Сегодня уже не так. Генеральные прокуроры штатов, такие как Кен Кучинелли в Виргинии, идут в федеральный суд, чтобы оспорить отдельные положения «Обамакэйр». Законодатели штата обсуждают возможность оспорить федеральный закон об огнестрельном оружии, который «подминает» под себя законы штата. Издаются книги, восхваляющие идеи Джефферсона и Мэдисона – в годы принятия законов об иностранцах и подстрекательстве к мятежу те писали об аннулировании национальных законов, которые даруют федеральным органам чрезмерные полномочия, не прописанные в конституции. В Айове избиратели вывели трех судей-«ренегатов» из состава Верховного суда штата. Контрреволюция крепнет с каждым днем, возможен новый всплеск радикального консерватизма.

Вашингтон и Адамс были консерваторами в 1770 году, мятежниками в 1775 году и снова сделались консерваторами, когда возглавляли страну в качестве президентов. Гамильтон в начале 1770-х годов был подростком-смутьяном и стал консервативным министром финансов в начале 1790-х годов. Джефферсон и Мэдисон, сторонники свободы торговли в молодости, стали экономическими националистами, когда английские купцы принялись выбрасывать грузы, чтобы погубить новорожденные отрасли промышленности в ходе войны 1812 года.

«Врожденный» консерватизм американского народа, его уважение к конституции и к Верховному суду, а также убеждение в главенстве закона – все было использовано такими судейскими радикалами, как Эрл Уоррен и Уильям О. Дуглас, Уильям Дж. Бреннан и Гарри Блэкман, чтобы навязать нам революцию, которой страшились первые американцы. Когда судьи превращаются в диктаторов, граждане становятся мятежниками.

Америка вступает в смутное время. Культурные и религиозные конфликты учащаются, обе партии воспринимают друг друга как предателей интересов нации. Республиканцы потерпели поражение в 2006 и 2008 годах, демократы проиграли в 2010 году. Кризисы, которые нас атакуют – культурные войны, расовая разобщенность, рекордный дефицит бюджета, не подлежащий погашению государственный долг, поток иммиграции, легальной и нелегальной, нашествие народов, которые никогда и нигде не ассимилировались, бюрократические тупики и возможное поражение в войне, – могут оказаться слишком серьезным испытанием для нашей демократии; она рискует с ними не справиться. Так и произойдет, если мы не начнем действовать – прямо сейчас.

Благодарности

За настойчивость, побудившую меня завершить эту книгу, и за то, что в свое время пришла ко мне в Белый дом Рейгана и подала мысль взяться за перо, моя вечная благодарность Фреди Фридман, редактору, консультанту, агенту, другу. Благодарю Тома Данна за дружескую поддержку. Особая благодарность Маркусу Эпстейну за неоценимую помощь и множество часов, которые он посвятил исследованию идей, вопросов и анекдотов. Кроме того, благодарю Майкла Рубина за сверку сносок.

Патрик Бьюкенен, июнь 2011 г.

Сноски

1

С. Чавес – национальный герой США, борец за права мигрантов, один из основателей профсоюза сельскохозяйственных работников. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Пятое мая, национальный праздник Мексики, годовщина победы мексиканской армии над французами во франко-мексиканской войне 1861–1864 гг.

3

Сражение при Шарпсбурге, иначе – битва при Антиетаме, произошло 17 сентября 1862 года в ходе Гражданской войны в США; самое кровопролитное однодневное сражение в американской истории – с обеих сторон погибло около 3600 человек, а общие потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести достигли почти 23 тысяч человек.

4

Ежегодное мероприятие в США, Канаде и Великобритании в память о выдающихся представителях африканской диаспоры. Проходит в феврале (США, Канада) и октябре (Великобритания). Многие афроамериканцы критикуют этот «месячник»; в частности, известный актер М. Фримен заявил: «Нам нужна американская история, а не история одной расы».

5

Общественно-политическое движение консервативного толка в США выступает против раздувания государственного аппарата, повышения налогов и ряда инициатив администрации Б. Обамы.

6

Имеется в виду традиционное «ритуальное» облачение членов ультраправой организации Ку-клукс-клан.

7

Иначе «компенсирующая дискриминация», государственная политика, предусматривающая преференции какой-либо категории населения при поступлении в учебные заведения, приеме на работу и т. д.

8

Сегодня публичная демонстрация флага Конфедерации считается в США проявлением расизма, поскольку этот флаг в 1960-х гг. использовал Ку-клукс-клан.

Троих белых студентов университета Дьюка в 2006 г. обвинили в групповом изнасиловании темнокожей стриптизерши. В ходе расследования выяснилось, что обвинение сфабриковано. Судебный процесс активно освещался СМИ и довольно долго оставался в фокусе общественного внимания.

Т. Шайво – тяжело больная американка, имя которой стало известно благодаря громкому судебному процессу: муж требовал отключить неизлечимо больную Терри от аппарата искусственного питания, но родители были категорически против, несмотря на неутешительные прогнозы врачей. В процесс регулярно вмешивались политики местного и даже федерального уровня. Этот случай в значительной степени повлиял на формирование общественного мнения в отношении эвтаназии.

9

Приписываемое С. Пэйлин выражение, которое она употребила в ходе предвыборной кампании 2009 г., характеризуя чиновников от медицины, которые, согласно предложенной реформе здравоохранения, будут решать, «достойны ли те или иные люди медицинского ухода». В современных словарях неологизмов данное выражение публикуется с пометкой «наиболее возмутительный политический термин».

10

В политической традиции США титулатура «президент» считается пожизненной, так обращаются ко всем, кто когда-либо занимал этот пост.

11

Имеется в виду распределение штатов США по голосам избирателей: в «красных» штатах голосуют за республиканцев, в «синих» – за демократов. Впервые об этом «цветном» разделении заговорили в ходе президентских выборов 2000 г.; своим происхождением метафора обязана графическому представлению электоральных предпочтений населения на различных схемах и картах.

12

Католическое мужское братство, цель которого – содействовать распространению христианства, по примеру Колумба, который принес истинную веру в Новый Свет. Это общественное движение пользуется в США немалым политическим влиянием.

13

Г. Стайн, председатель Совета экономических консультантов при президенте Никсоне, использовал в качестве примера платежный дефицит: не нужно вмешиваться, тем более немедленно, рано или поздно все наладится само собой.

14

Эпизод американской революции, переломный момент войны: английская армия при отступлении попала в окружение и капитулировала, а Франция вступила в войну на стороне борцов за независимость. Д. Синклер – шотландский парламентарий, финансист и экономист.

15

НАФТА – Североамериканское соглашение о свободной торговле между Канадой, США и Мексикой, действует с 1994 г.; ГАТТ – Генеральное соглашение по тарифам и торговле, действовало с 1947 г., в 1990-х гг. фактически утратило силу после создания Всемирной торговой организации.

16

Имеется в виду первое английское поселение в Новом Свете – на побережье Чесапикского залива; основано в 1607 г. Основной статьей экспорта колонии был табак, также в метрополию отсылались другие «органические» товары.

17

В политической традиции США принято присваивать президентам номера в том порядке, в котором они сменяли друг друга на этом посту. Соответственно, Буш-41 – Джордж Г. Буш, или Буш-старший, 41-й президент США, а Буш-43 – Джордж У. Буш, его сын Буш-младший, 43-й президент Соединенных Штатов.

18

Статут О. Кромвеля, принятый в 1651 г. для поощрения морской торговли и противодействия на море Голландии, устанавливал, что товары из Азии, Африки и Америки могут ввозиться в Британию только на судах, которые принадлежат британским подданным; право каботажного плавания предоставлялось исключительно британским судам. Действие акта было приостановлено в связи с войной против Испании, но в 1660 г. король Карл возобновил его действие; вероятно, поэтому автор употребляет термин «Навигационные акты» во множественном числе.

19

Иначе, «ревущие двадцатые», эпоха от окончания Первой мировой войны до начала Великой депрессии, период активного экономического и социально-культурного развития.

20

С этой гидроэлектростанцией по выработке соперничает бразильская ГЭС Итайпу на реке Парана.

21

В американской политической традиции обозначение поколения, которое выросло в годы Великой депрессии и сражалось во Второй мировой войне; вошло в употребление после публикации в 1988 г. одноименной книги Т. Брокоу.

22

«Медикэйр» – федеральная программа медицинского страхования для населения старше 65 лет; также в США действует «Медикэйд» – государственная программа медицинской помощи нуждающимся. Программа NCLB, название которой можно перевести как «Все дети будут учиться», предусматривает стандартизацию школьного образования и государственное стимулирование школ с наивысшими показателями в рейтингах качества образования.

23

Этот закон 1977 г. требует от банков удовлетворять кредитные потребности территорий, где данные банки работают, в том числе отсталых и бедных районов.

24

Сленговое наименование крупнейших американских ипотечных агентств – Федеральной национальной ипотечной ассоциации и Федеральной корпорации жилищного ипотечного кредита (FNMA и FHLMC соответственно); оба агентства серьезно пострадали в ходе ипотечного кризиса конца 2000-х гг. и перешли в государственное управление.

25

Индекс цен на жилье по 20 крупнейшим городам США рассчитывается по методике К. Кейса и Б. Шиллера.

26

Принятое в США обозначение комплекса социально-экономических программ, нацеленных на борьбу с бедностью и ликвидацию расового неравенства. Президент Джонсон впервые употребил это выражение в выступлении перед студентами в 1964 г. В ходе реализации этих программ ВВП рос в среднем на 6 процентов ежегодно, безработица сократилась до менее 5 процентов трудоспособного населения, федеральные расходы увеличились до 150 миллиардов долларов к 1967 г.

27

Имеется в виду предложенный президентом Обамой план восстановления американской экономики, включающий использование ряда экономических стимулов.

28

Цитата из стихотворения американского поэта К. Сэндберга «Туман».

29

Имеются в виду события 1607 г., когда после отплытия корабля, который доставил колонистов в Новый Свет, Джеймстаун столкнулся с недостатком воды и пищи; отмечались даже случаи людоедства.

30

Группа американских пионеров-первопроходцев, направлявшаяся в Калифорнию, но сбившаяся с пути.

31

Закон США о таможенных тарифах (1930) увеличил пошлины на множество импортных товаров; европейские страны также увеличили собственные пошлины, товарооборот резко сократился, и это окончательно ввергло экономику в депрессию. Инициаторами закона выступили сенаторы-республиканцы Р. Смут и У. Хоули.

32

В 2009 г. нигерийский активист «Аль-Каиды» попытался взорвать пассажирский самолет, летевший из Амстердама в Детройт. На площади Таймс-сквер в Нью-Йорке в мае 2010 года полиция обезвредила начиненный взрывчаткой автомобиль.

33

Стремление 38-го президента США к компромиссам вошло в Америке в поговорку; среди наиболее значимых компромиссов его правления – помилование Р. Никсона после Уотергейтского скандала и расширение полномочий конгресса в ущерб полномочиям исполнительной власти.

34

Имеются в виду промежуточные выборы, когда полностью переизбрались палата представителей конгресса, 37 сенаторов и большинство губернаторов штатов. По итогам выборов демократы потеряли большинство в палате представителей, но сохранили за собой Сенат.

35

Английская аббревиатура BCE может толковаться во всех трех перечисленных значениях в зависимости от контекста (before Christian era, before current era, before common era). Аббревиатура BC имеет однозначное толкование – before Christ, до Рождества Христова.

36

Главный редактор и исполнительный вице-президент компании «Рэндом хаус», бывший главный редактор журнала «Ньюсуик» (2006–2010), лауреат Пулитцеровской премии 2009 г. за книгу «Американский лев: Эндрю Джексон в Белом доме».

37

Движение в протестантизме объединяет христиан, для которых основой вероучения служит Новый Завет (отсюда самоназвание).

38

Сайентология – международное проповедническое движение, созданное американским писателем-фантастом Л. Роном Хаббардом; в США имеет статус религиозной общины. Викка – неоязыческая религия, основанная на поклонении природе и природным силам. Сантерия – синкретическая религия, распространенная на Кубе и в США, сочетание верований африканского народа йоруба с элементами католицизма, имеет много общего с вудуизмом.

39

Имеется в виду группа влиятельных республиканцев из восточных штатов США, в особенности из Массачусетса и Нью-Йорка, которая во многом определяла партийную политику в 1960–1970-х гг.; к числу этих политиков принадлежал, в частности, губернатор штата Нью-Йорк и вице-президент США Н. Рокфеллер. К концу столетия термин вышел из употребления; теперь говорят об «умеренных республиканцах» или, уничижительно, о «республиканцах только по названию».

40

Мф. 19:4–5.

41

Религиозное движение мормонов, считает себя церковью, созданной лично Христом, но исчезнувшей вследствие «великого отступничества» вскоре после смерти апостолов. Согласно вероучению, Иисус управляет церковью под руководством Небесного Отца, открывая свою волю президенту движения – пророку, провидцу и носителю откровения.

42

Христианская церковь пятидесятников, в США особенно популярная в 1960–1970-х гг., является третьей по численности прихожан христианской деноминацией в мире (около 40 миллионов человек).

43

Историческое решение Верховного суда США (1970) относительно законности абортов; согласно этому решению, женщина вправе прерывать беременность по собственному желанию, пока плод не стал жизнеспособным.

44

Цитата из поэмы Т. С. Элиота «Полые люди» (рус. пер. А. Сергеева).

45

Так в русском переводе Н. Трауберг; в оригинале употреблено более нейтральное «обезьяны в штанах».

46

Имеется в виду «оккультная» составляющая этого движения, объединяющая множество эзотерических, метафизических и квазирелигиозных учений.

47

Захваченный в 1104 г., город Акко на территории нынешнего Израиля стал столицей Иерусалимского королевства и стал называться городом Святого Иоанна Акрского; отсюда – Акра. В 1291 г. город был взят штурмом египетскими мамлюками.

48

Имеется в виду союз католических государств против турок (1571–1573); в истории также известны другие коалиции под этим названием, причем большинство из них так или иначе создавалось для противодействия османам.

49

Массовые расправы над заключенными в городах Франции в сентябре 1792 г., спровоцированные паникой и жаждой мести. Только в Париже погибло до половины узников городских тюрем, причем «политических» – не более трети от этого числа.

50

Проповедник и богослов, один из духовных лидеров Франции, которого современники называли «последним отцом Церкви».

51

Имеется в виду подавление контрреволюционного восстания в департаменте Вандея (историческая провинция Пуату): войска революционного правительства устроили настоящий геноцид, жертвами которого стали свыше 60 000 человек; по другим оценкам, общее количество жертв приближается к 250 000 человек.

52

Речь о приверженцах нигилистической философии, известной как «либертинаж» и популярной в XVII–XVIII веках. Как правило, это были представители высшей знати, искавшие гедонистических наслаждений. К числу поздних либертенов принадлежал маркиз де Сад.

53

То есть «бесовская». Отсылка к библейскому эпизоду – встрече Христа с бесноватым в «земле Гадаринской» и последующему изгнанию бесов (Мк. 5:1–14; Лк. 8:26–33).

54

Буквально «территория войны» и «территория ислама», то есть земли, которым надлежит выбирать между войной и исламом, и те, где ислам утвердился. Также существует понятие «Дар ас-сульх» («территория мира») – это страны и народы, с которыми мусульмане заключили договоры о ненападении и мире.

55

В 2004 г. во Франции приняли закон, запрещающий ношение символов или одежд, «очевидно демонстрирующих религиозную принадлежность», в том числе хиджабов. Этот закон вызывает много споров. Бывший президент Франции Н. Саркози является его последовательным сторонником еще с тех пор, как был министром внутренних дел (2005–2007). Летом 2009 г. Саркози заявил, что паранджа и хиджаб унижают женщину и должны быть запрещены повсеместно.

56

В исламе – постановление духовного лидера, обязательное к исполнению для всех правоверных.

57

Территория на Юге и Среднем Западе США, где основной религией является протестантство фундаменталистского толка.

58

Этот штат считается в США «штатом мормонов», в Солт-Лейк-Сити находится штаб-квартира церкви Иисуса Христа Святых последних дней.

59

Перевод С. Маршака.

60

Перевод Мих. Донского.

61

Иначе «Семейный крестовый поход розария», движение католической церкви, инициатива священника П. Пейтона. Согласно доктрине движения, молитвы по четкам (розарий), читаемые всей семьей, помогают семьям оставаться едиными.

62

Американский комик и актер «золотого века ТВ» своей популярностью заслужил прозвище «Мистер Телевидение».

63

Иначе «Братство христианской школы», или «Лассальские братья», католическая конгрегация, считающая своей задачей обучение вере – сегодня по всему миру насчитывается множество «лассальских» учебных заведений, где обучаются свыше 900 000 студентов.

64

XIX Вселенский собор католической церкви (1545–1563) утвердил латинский перевод Библии и подтвердил Никейский символ веры (единосущие Отца и Сына); протестантским теологам были отправлены приглашения, но они отказались принимать участие в соборе.

65

«Сведущие» (лат.) – так именуют теологов, сопровождающих на соборах отдельных епископов или группы последних.

66

Мф. 18:6.

67

«После этого значит вследствие этого» (лат.), логическая ошибка, когда в двух случившихся последовательно событиях усматривают каузальность: например, если петух кукарекает на рассвете, значит, петушиный крик вызывает восход солнца.

68

Первая поправка к Конституции США гарантирует, что конгресс, среди прочего, не вправе ограничивать свободу вероисповедания.

69

Популярная радиопередача, позднее адаптированная для ТВ, по жанру – комедия положений, действие которой происходит в Гарлеме.

70

Общественная организация, основанная для выявления и искоренения нежелательного для католиков содержания кинолент. В настоящее время эти функции исполняет Служба конференции католических епископов США по кино и вещанию.

71

Сленговое название Голливуда.

72

Основанный в 1998 г. для «трансляции новостей, которые игнорируются традиционным ТВ», этот консервативный сайт несколько лет спустя сменил название на Cybercast News Service (cnsnewss.com).

73

Американская комедийная актриса и телеведущая, в 1997 г. объявила о своей нетрадиционной сексуальной ориентации.

74

Студенческая организация Джорджтаунского университета, объединяющая представителей сексуальных меньшинств.

75

Американский журналист и писатель, один из основоположников неоконсерватизма.

76

Некоммерческая организация, созданная для защиты и пропаганды истинно католического образования. Названа в честь известного британского богослова Джона Г. Ньюмена.

77

В процессе торжественного богослужения в ознаменование Страстей Христовых предусмотрены 14 «эпизодов», или стояний, каждое из которых включает в себя т. н. молитву крестного пути, чтение размышления и основную молитву.

78

Букв. «Мать – да, учитель – нет», шуточная фраза-реакция на папскую энциклику «Mater et Magistra» (1961) и одновременно парафраз контрреволюционного лозунга времен кубинской революции «Cuba si, Castro no». Считается, что эту фразу впервые употребил лауреат Пулитцеровской премии Г. Уиллис в телефонном разговоре с редактором «Нэшнл ревью» У. Бакли.

79

Сленговое выражение из лексикона «ватиканистов», то есть журналистов, исследователей и пр., которые посвятили свои карьеры изучению истории и текущей деятельности Святого престола.

80

Название монумента (в переводе «память и имя») отсылает к словам библейского пророка Исайи: «И дам Я им в доме Моем и в стенах Моих память и имя лучшее, нежели сыновьям и дочерям; дам ему вечное имя, которое не истребится» (Ис. 56:5).

81

Газета издавалась с 1911 по 1920 год в городе Аврора, штат Миссури; в 1914 г. ее тираж составлял свыше 1 миллиона экземпляров.

82

Не следует путать с Национальным молитвенным завтраком, который ежегодно проводится в Вашингтоне с 1953 г. в первый четверг февраля. До 1970 г. это мероприятие именовалось Президентским молитвенным завтраком; традиционно на этом завтраке выступают президент США и гость, чье имя до последнего держится в тайне.

83

Подготовленная представителями различных христианских деноминаций декларация (2009) призвана защитить «основополагающие истины общественного блага и справедливости» от «нападок со стороны влиятельных сил в нашем обществе».

84

Имеется в виду редактор и издатель журнала «Нэшнл ревью» У. Бакли.

85

В литературе чаще встречается вариант перевода «Сим победиши!». Мульвиев мост через Тибр находится на северной оконечности Марсова поля в Риме.

86

В своей «Истории упадка и разрушения Римской империи» английский историк Э. Гиббон особо выделяет Юлиана как человека, исполненного предубеждений и болезненного тщеславия. Главы работы, посвященные установлению и распространению христианства в империи, долгое время служили объектом нападок на историка за «кощунственные взгляды».

87

Подавляя ирландское восстание 1641–1649 гг., солдаты О. Кромвеля фактически вырезали все население обоих городов.

88

Члены миссионерской организации, выросшей из женской монашеской организации «Сестры – миссионерки любви», которую мать Тереза основала в 1950 г.

89

Современные халдеи – месопотамские и иранские христиане (например, несториане), а также те, кто принял унию с католической церковью (т. н. халдейская католическая церковь).

90

Мф. 16:25.

91

Колледж свободных искусств Вассара неизменно занимает место в десятке лучших в различных рейтингах высших учебных заведений США.

92

Имеется в виду психологический тест для детей с задержкой в умственном развитии, предложен в 1905 г. французскими психологами А. Бине и Т. Симоном; в 1916 г. переработан в «шкалу интеллекта Стэнфорда – Бине».

93

То есть обучавшиеся в университетах, которые входят в одноименную ассоциацию частных университетов США; к числу таких университетов относятся, например, Гарвард, Йель и Принстон.

94

Американская суфражистка, участница общественного движения за контроль рождаемости и внедрение методов контрацепции, основательница первой клиники контроля рождаемости.

95

Имеется в виду американский журналист, сделавший себе имя на расследовании Уотергейтского скандала, автор ряда политических бестселлеров и лауреат Пулитцеровской премии.

96

Жанр комедийных телевизионных шоу, каждый эпизод которых длится не более 30 минут.

97

Телесериал «Нэшвилл» канала Эй-би-си (2012 – по настоящее время) рассказывает о творческом пути исполнительницы кантри на «фоне» политической предвыборной кампании. Гонки НАСКАР начинались как полулюбительское состязание серийных автомобилей, исторически они более популярны среди белых американцев, чем другие автогонки.

98

Шестнадцатого июля 2009 г. темнокожий гарвардский профессор Г. Гейтс был арестован полицией за «насильственное проникновение» в собственный дом; осуществивший арест сержант Д. Кроули (белый) также обвинил Гейтса в неподобающем поведении. Две недели спустя президент Обама пригласил обоих участников конфликта на «пивной саммит» в Белом доме; во встрече также участвовал вице-президент Д. Байден.

99

Иначе Хрустальная ночь, еврейский погром в Германии и Австрии в ноябре 1938 г.; название связано с тем, что якобы улицы были усыпаны осколками стекла из разбитых витрин.

100

Сорт пива, популярный среди студентов и хипстеров; фигурирует во многих популярных фильмах и сериалах – в частности, в сериале «Безумцы», – олицетворяя принадлежность к «культурной элите».

101

Американский писатель негритянского происхождения, активный участник движения за гражданские права.

102

Р. Лимбо – американский теле– и радиожурналист консервативного толка, ведет на радио шоу собственного имени, в 2012 г. признанное наиболее популярным в Америке. Г. Бек – теле– и радиожурналист, автор ряда бестселлеров, консерватор и поборник «традиционных американских ценностей».

103

Иначе «Глубокий Юг», юго-восточный регион США, к которому обычно относят перечисленные штаты.

104

Французская война – боевые действия английской армии против французских добровольцев в 1776–1783 гг.; Индейская война – боевые действия с участием ряда индейских племен (ирокезы, онейда, тускарора и др.) приблизительно в те же годы. Так называемые «акты Тауншенда», по имени британского министра финансов, вводили в североамериканских колониях косвенные налоги. Закон о постое (1765) наделял губернаторов колоний правом расквартировывать солдат колониальной армии по своему усмотрению, без учета мнения местных властей. Квебекский акт (1774) устанавливал процедуры управления одноименной провинцией, воспринимался как попытка метрополии навязать колониям католицизм. Битвы при Лексингтоне и Конкорде (обе 1775) – первые вооруженные столкновения Войны за независимость США. «Кавалеры» – прозвище богатых колонистов Виргинии.

105

К. Лэндер – канадский журналист, автор сатирического блога «Что нравится белым», который выражает точку зрения «типичного магистра свободных искусств, сознательного, озабоченного сохранением окружающей среды и не доверяющего корпорациям белого североамериканца» (комментарий Си-эн-эн). Д. Стюарт – популярный американский комик, радио– и тележурналист, часто работает в жанре «придуманных новостей».

106

На этом митинге, созванном «ради восстановления чести Америки», присутствовало от 87 000 (по данным независимых наблюдателей) до 500 000 (по данным СМИ) человек.

107

М. Коукли – демократ, генеральный прокурор штата Массачусетс, известна в том числе попыткой опротестовать федеральное законодательство, «ущемляющее» право однополых пар на бракосочетание. Ч. Крист – американский политик, губернатор штата Флорида (2007–2011), бывший республиканец, а ныне демократ; в качестве последнего поддерживает все инициативы администрации Обамы.

108

Обозначение системы начального и среднего образования (от детского сада до выпускного класса школы).

109

Имеется в виду так называемый договор Гуаделупе-Идальго, который подвел итог Американо-мексиканской войны. Согласно этому договору, Мексика «уступила» США почти 1,5 миллиона квадратных километров своей территории.

110

«Медея». Пер. И. Анненского.

111

Посмертный почетный титул Фомы Аквинского, признание вклада Аквината в развитие теологии.

112

Имеются в виду соответственно Д. Эйзенхауэр (на момент события 70 лет) и Джон Ф. Кеннеди (на момент события 43 года).

113

Букв. «раса». В Латинской Америке этим словосочетанием обозначают латиноамериканскую идентичность; в том же значении термин используется националистами-«латино» в США. Также это сокращенное обозначение Дня открытия Америки (Dia de la Raza, 12 октября), который отмечается во многих странах Нового Света.

114

Принятое в США название череды песчаных бурь, которые в 1930-х гг. нанесли колоссальный урон сельскому хозяйству Северной Америки.

115

Герой романа Д. Стейнбека «Гроздья гнева», нарицательный типаж среднего американца. По сюжету романа, семья Джоудов в годы Великой депрессии отправляется из Оклахомы в Калифорнию.

116

То есть обратно по пути переселенцев из центральных штатов США.

117

Президентская медаль Свободы – высшая награда США для гражданских лиц; вручается за существенный вклад в обеспечение национальной безопасности страны, а также за достижения в общественной и культурной жизни.

118

На флаге штата Калифорния изображен медведь гризли, олицетворение силы и упорства. Калифорнийская республика вошла в состав США в 1846 г.

119

По имени автора теста, американского психолога Д. Векслера.

120

«Арийское братство» – крупнейшая белая расистская группировка США, причастна, по данным ФБР, к 20 процентам убийств в государственных тюрьмах. «Черная герилья» (также «Черный авангард», «Черная семья») – афроамериканская тюремная группировка. Мексиканская мафия («Ла Эме») – одна из старейших тюремных банд США, активно сотрудничает с «Арийским братством».

121

Неофициальное название законов о расовой сегрегации, которые действовали в ряде штатов США вплоть до 1964 г. «Джим Кроу» – нарицательное имя бедно одетого неграмотного чернокожего (из популярной песенки «Прыгай, Джим Кроу»).

122

«Ассоциации» уличных банд в Лос-Анджелесе, ожесточенно враждовали между собой в 1960-х и 1970-х гг., сегодня накал вражды не столь высок. Основу обеих организаций составляют преимущественно афроамериканцы.

123

То есть южные штаты США.

124

Республиканец, губернатор штата Арканзас (1996–2007), бывший священнослужитель, убежденный противник абортов и однополых браков, ныне пропагандирует здоровый образ жизни.

125

Этот квартал известен как место компактного проживания секс-меньшинств. Х. Милк стал первым открытым геем, избранным в городской совет Сан-Франциско.

126

Имеется в виду Б. Клинтон.

127

Имеется в виду крупнейший город штата Алабама.

128

Политическое собрание афроамериканцев, действует на всех уровнях законодательной власти, в том числе в конгрессе.

129

Награда победителю соревнований среди боксеров-любителей. В. Херентон завоевал «Золотую перчатку» штата Кентукки.

130

В годы сегрегации чернокожим и другим цветным полагалось занимать места исключительно в задней части общественного транспорта, где имелись таблички «Места для цветных».

131

Мост через реку Алабама в городе Сельма. В 1965 г. на этом мосту произошли столкновения полиции с активистами движения за гражданские права, среди которых был и Д. Льюис.

132

Американский общественный деятель, правозащитник и политик; имеются в виду эпизоды его карьеры, когда он участвовал в президентских выборах (1984 и 1988 годы).

133

Популярный медийный образ телефона «особой важности»; в частности, такой телефон использовался в политической рекламе демократов 1984 г., призывавшей голосовать за «могучую руку, поднимающую трубку этого аппарата».

134

Имеется в виду вторжение США в Ирак в 2003 г.; К. Пауэлл занимал пост государственного секретаря США в администрации Джорджа У. Буша.

135

То есть с членом радикальной левацкой организации «Weather Underground», которая ставила себе целью свержение американского правительства.

136

Изначально – попытка десегрегации ряда учебных заведений США через установление расовых квот в 1970 г.

137

Имеется в виду темнокожий актер и спортсмен О. Джей Симпсон, которого обвиняли в убийстве бывшей жены и ее любовника (белых). В октябре 1995 г. суд присяжных оправдал Симпсона («это праздник для всей чернокожей Америки», писали газеты), но гражданскую тяжбу по тому же поводу два года спустя Симпсон проиграл.

138

Чикано – потомки испанских колонистов, осевших в Мексике, а также потомки мексиканцев, земли которых «перешли» к США после американо-мексиканской войны. Каджуны – субэтническая группа франко-канадцев, потомки тех, кого британцы депортировали в середине XVIII века в Луизиану, Техас и Миссисипи.

139

Вооруженное восстание в штате Массачусетс (1786–1787); восставшие требовали отмены всех долгов и справедливого суда.

140

Губернатор штата Алабама Д. Уоллес в 1960-х и 1970-х гг. был известен своими ультраконсервативными и расистскими взглядами.

141

Комиссия под председательством губернатора штата Иллинойс О. Кернера, которой поручили расследовать причины расовых бунтов 1967 г.

142

Имеется в виду реформа здравоохранения, предпринятая Б. Обамой. Слово образовано по аналогии с названием государственной программы «Медикэйр».

143

Имеется в виду бунт консерваторов, которые якобы предпочитают одеваться у «Братьев Брукс» – старейшего мужского ателье США. Впервые в таком значении это выражение было употреблено в ходе предвыборной кампании 2000 г., когда в округе Майами-Дэйд, штат Флорида, республиканцы требовали пересчета голосов.

144

Нарицательное обозначение министерства иностранных дел Франции (по названию набережной, где находится основное здание министерства).

145

В 1776 г. в Филадельфии заседал Второй Континентальный конгресс, фактически исполнявший обязанности правительства США. В 1787 г. там же заседал Филадельфийский конвент, принявший Конституцию США.

146

Имеется в виду Чарлз Г. Дарвин, английский физик и директор Национальной физической лаборатории.

147

То есть Япония; одно из традиционных самоназваний страны, переданное латиницей.

148

Букв. «Первый исследовательский институт».

149

Народ (нем.).

150

Цитата из английской патриотической песни 1939 г.

151

Основана в 1982 г., не имеет представительства в парламенте Великобритании, зато была представлена в Европарламенте; придерживается крайне правых взглядов, в том числе отрицает холокост и отвергает однополые союзы.

152

Мф. 2:18.

153

Б. Фриден – американская феминистка, еврейка по происхождению, автор книги «Загадка женщины» (1963), как считается, спровоцировавшей вторую волну феминизма в США. Г. Стейнем – американская журналистка, еврейка по отцу, «лицо» феминизма в США 1970-х гг.

154

Армия Государства Израиль.

155

«Шоу Косби» – телевизионный сериал 1980-х гг. с комиком Б. Косби в главной роли; сюжет сериала строится вокруг событий в богатой афроамериканской семье Хакстейблов. Более ранний комедийный ТВ-сериал «Семейка Брейди» рассказывает об овдовевшем многодетном отце, который женится на вдове с тремя детьми.

156

Имеется в виду Декларация независимости США.

157

Здесь и далее перевод О. Жидкова. Цит. по: Соединенные Штаты Америки: Конституция и законодательство/ Под ред. О. А. Жидкова. М.: Прогресс, Универс, 1993.

158

Пропагандистским поводом к началу испано-американской войны стал взрыв на броненосце «Мэн», который стоял в порту Гаваны для защиты американских граждан. Взрыв произошел в ночь на 15 февраля 1898 г., погибли более 200 моряков; американские СМИ утверждали, что броненосец взорван испанцами, которые подвели мину под его борт.

159

Знать, аристократы (греч.).

160

Исторически в Англии йомены – свободные мелкие землевладельцы (не помещики); в данном контексте – свободные граждане; canaille (фр.) – чернь.

161

Документ, принятый пятым виргинским конгрессом в 1776 г., декларировал существование неотъемлемых прав личности, в том числе права восставать против недееспособного правительства. «Реверанс», о котором пишет автор, заключается во фразе: «Все люди от природы одинаково равны и свободны и обладают конкретными неотчуждаемыми правами» (ст. 1).

162

Постановление Верховного суда по делу «Дред Скотт против Сэндфорда» (1857) гласило, что никакой афроамериканец, свободный или раб, не может считаться гражданином США, а потому не вправе обращаться в судебные инстанции. Истец, Д. Скотт, был рабом, которого вместе с семьей хозяева вывезли на «свободные территории».

163

Мф. 7:1.

164

В ходе бомбардировки форта Самтер (около Чарльстона, штат Южная Каролина) артиллерией конфедератов в 1861 г. был уничтожен флагшток, и обе стороны договорились считать такой «спуск» флага согласием форта на капитуляцию. С взятия Самтера фактически началась гражданская война в США.

165

Пс. 18:10.

166

Перевод С. Жебелева. Цит. по: Аристотель. Собрание сочинений в 4 т. Т. 4: Политика. М.: Мысль, 1983.

167

Имеется в виду следующий эпизод Евангелия от Матфея: «Ибо [Он поступит], как человек, который, отправляясь в чужую страну, призвал рабов своих и поручил им имение свое: и одному дал он пять талантов, другому два, иному один, каждому по его силе; и тотчас отправился. Получивший пять талантов пошел, употребил их в дело и приобрел другие пять талантов; точно так же и получивший два таланта приобрел другие два; получивший же один талант пошел и закопал [его] в землю и скрыл серебро господина своего» (Мф. 25:14–30).

168

Рим 12:6.

169

Перевод С. Шервинского. Цит. по: Квинт Гораций Флакк. Оды, эподы, сатиры, послания. М.: Художественная литература, 1970.

170

Имеется в виду поправка к закону о высшем образовании (1965), запрещает любую дискриминацию в учебном процессе; принята в 1972 г.

171

ВВИ – Виргинский военный институт, военный колледж в ведении властей штата Виргиния, «Вест-Пойнт Юга». «Цитадель» – Военный колледж штата Южная Каролина, один из шести высших военных учебных заведений США.

172

Постановление гласило, что переопределение границ избирательных округов является судебной процедурой, то есть может рассматриваться в федеральном суде, тогда как истцы утверждали, что это сугубо политический вопрос, не подлежащий судебному рассмотрению.

173

Дж. Кеннан – консерватор, один из разработчиков концепции сдерживания СССР в годы холодной войны; М. Ротбард – экономист-либертарианец, убежденный противник военного, политического и экономического вмешательства в дела других государств.

174

В 1960-х гг. социолог Дж. Коулман и его сотрудники по заказу правительства США опросили свыше 650 000 студентов для оценки качества университетского образования в стране. Результаты исследования были обобщены в работе «Равенство образовательных возможностей», также известной как «доклад Коулмана».

175

Тест на проверку академических способностей, используется при приеме в высшие учебные заведения США и Канады.

176

Финансируемый из бюджета проект, исполнение которого возлагается на Национальный центр образовательной статистики; результаты тестирования категоризируются по демографическим группам, в том числе по параметрам пола, возраста и цвета кожи. Чаще всего оценивается успеваемость школьников по математике, чтению, письму и точным наукам.

177

Международная программа по оценке образовательных достижений учащихся. Мониторинг качества образования проводится по четырем основным направлениям: грамотность чтения, математическая грамотность, естественно-научная грамотность и компьютерная грамотность.

178

Впервые эта фраза упомянута в работе 1906 г. «Друзья Вольтера», где указано, что Вольтер имел в виду книгу К. Гельвеция «Об уме», сожженную в 1759 г. Вполне возможно, что данная фраза придумана автором «Друзей Вольтера» Э. Б. Холл, писавшей под псевдонимом «Стивен Толлентайр».

179

Американский ученый и популяризатор науки, соавтор научно-популярного бестселлера «Реальное большинство» (1970), где доказывалось, что американский избиратель придерживается преимущественно центристских взглядов и что политикам следует обращаться именно к этому «усредненному» большинству.

180

Гражданские беспорядки на так называемой «неделе призыва» 11–16 июля 1863 г.; для подавления недовольства, вызванного призывом на военную службу, Линкольну пришлось ввести в город регулярные войска. Беспорядки довольно быстро переросли в погромы, белые бунтовщики, в основном ирландцы, нападали на чернокожих; в результате этнический состав горожан сильно изменился – многие чернокожие покинули Манхэттен.

181

Позиции игроков в американском футболе: квотербек – разыгрывающий; раннинбек – игрок, от которого требуется пронести мяч как можно дальше на половину поля соперника; тайт-энд – если воспользоваться терминологией европейского футбола, полузащитник оборонительного плана; уайд-ресивер – принимающий пасы; лайнбекер – опорный полузащитник; сейфти – последний защитник; плейскикер – бьет ногой по лежащему на земле мячу; пантер – бьет ногой по мячу, находящемуся в воздухе.

182

«Исчезнувшая колония», английское колониальное поселение в Северной Каролине; считается, что колонистов пленили испанцы или вырезали местные индейцы-кроатаны.

183

White Anglo-Saxon Protestant – белые протестанты англо-саксонского происхождения, «белая кость» Америки.

184

Место зимнего лагеря Континентальной армии зимой 1777/78 г., примерно в 30 километрах от Филадельфии; голод, болезни и стужа унесли к концу февраля жизни около 2500 солдат Вашингтона.

185

Вероятно, имеется в виду Джеймс М. Бьюкенен, американский экономист, лауреат Нобелевской премии, автор теории принятия экономических и политических решений.

186

Быт. 11:6–9.

187

Постановление Верховного суда по делу «Суонн против Совета по образованию Шарлотт-Мекленбург» (1970) предусматривало совместные поездки в школьных автобусах белых и чернокожих детей.

188

То есть округами, где кандидаты одерживали убедительные победы над соперниками.

189

Афроамериканец-мусульманин, борец за права человека, во второй половине 1960-х годов, после поездки на Ближний Восток, отказался от прежних радикальных взглядов.

190

Имеются в виду телевизионные сети Эй-би-си, Си-би-эс и Эн-би-си, которые с 1950-х по 1980-е гг. определяли «облик» американского ТВ.

191

Букв. «Сам не знаю что» (фр.), зд. «невыразима, неизъяснима».

192

Ассоциация потомков по мужской линии бывших солдат и моряков Конфедерации; ее членами, в частности, были В. Вильсон, Г. Трумэн, генерал О. Брэдли, а среди нынешних членов – К. Иствуд и сам П. Бьюкенен.

193

Имеется в виду дело «Браун против Совета по образованию Топеки», постановление Верховного суда по которому (1954) признало неконституционность создания раздельных государственных школ для белых и чернокожих.

194

Главная армия сил Союза в годы Гражданской войны в США, насчитывала почти 200 000 человек, участвовала в сражениях, среди прочих, при Фредериксберге и Геттисберге.

195

Комиссия по соблюдению равноправия при трудоустройстве призвана не допускать дискриминацию в сфере трудовых отношений. Корпорация пенсионных гарантий (далее) обеспечивает пенсионные выплаты в случае финансовых проблем работодателей. Управление правительственной печати в том числе информирует граждан о деятельности правительства. Агентство ОСНП курирует поведение условно-освобожденных и вопросы досудебного урегулирования.

196

Имеются в виду конгрессмены-демократы Ричард Дэйли, Фрэнк Риццо и Дэн Ростенковски, оставившие заметный след в американской политике.

197

В 1995 г. Д. Грац пыталась поступить в Мичиганский университет, но не прошла по конкурсу. Ее иск рассматривался Верховным судом вместе с иском другого «отвергнутого» абитуриента, П. Хамахера, в 2003 г. В иске указывалось, что непоступление истцов связано с принятием университетом бонусной системы баллов, согласно которой представителям меньшинств автоматически добавлялись 20 баллов к набранной ими сумме; примечательно, что эта система начала действовать только в 1998 г., через три года после попытки Грац поступить в университет.

198

Р. Спрюэнс командовал оперативным отрядом в битве у атолла Мидуэй, в битве за Окинаву возглавлял 5-й флот, после войны командовал Тихоокеанским флотом США. У. Хэлси командовал подразделениями флота США на Тихом океане в годы Второй мировой войны. Оба они, как и Ч. Нимиц, окончили Военно-морскую академию.

199

В начале 1950-х гг. будущий президент США Д. Картер служил во флоте, и адмирал Риковер отобрал его для своей программы по созданию «ядерного щита». В автобиографии Картер вспоминал, что на собеседовании адмирал спросил его: «Вы делали все, что могли?» Получив честный ответ: «Нет, сэр, не всегда», адмирал поинтересовался: «Почему не всегда?» После публикации автобиографии Картера с этим же названием (1976) данное выражение прочно вошло в политический лексикон США.

200

«Будущие фермеры» – общественная организация, призванная развивать у молодежи навыки лидерства. Система клубов «4-H» стремится «развивать потенциал молодых людей»; название отражает основные «фокусы» деятельности системы – «голос, сердце, руки, здоровье» (англ. head, heart, hands, health).

201

В американской социологии этим термином обозначают белых иммигрантов из Южной, Центральной и Восточной Европы, а также выходцев с Кавказа. Им противопоставляется обычно «белая кость» (WASP).

202

При этом в Лос-Анджелесе базируются бейсбольная команда «Доджерс», баскетбольные «Клипперс» и «Лейкерс», хоккейная «Лос-Анджелес кингз» и футбольная «Гэлакси», все они отнюдь не страдают от отсутствия популярности; описанная автором ситуация затрагивает только команды НФЛ.

203

Полиция штата Нью-Джерси со второй половины 1990-х гг. прибегала к массовым проверкам документов чернокожих водителей; на рубеже столетий эта практика стала поводом для громких судебных исков и вмешательства федерального правительства. Гвинейский иммигрант А. Диалло был убит в 1999 г. четырьмя сотрудниками полиции, которые выпустили в него 41 пулю; по объяснениям стрелявших, они приняли Диалло за серийного насильника, находящегося в розыске, и, когда подозреваемый сунул руку под куртку (за документами), открыли огонь. Готэм – поп-культурное обозначение Нью-Йорка, мэром которого в 1994–2001 гг. был Р. Джулиани.

204

Перевод Е. Герцык. Цит. по: Ницше Ф. Воля к власти. М.: Прогресс, 1992.

205

Э. Хисс – сотрудник федерального правительства и дипломат, в 1948 г. был обвинен в шпионаже в пользу СССР. Д. Поллард – аналитик военно-морской разведки США, в 1987 г. осужден за шпионаж в пользу Израиля.

206

В апреле 1995 г. в результате теракта, устроенного Т. Маквеем и Т. Николсом, в офисном здании в центре Оклахома-Сити погибли 168 человек. В средней школе Колумбайна, штат Колорадо, в апреле 1999 г. ученики Э. Харрис и Д. Клеболд застрелили 12 детей и одного учителя. На предвыборном митинге в окрестностях Тусона в январе 2011 г. Д. Лафнер начал стрелять из пистолета по собравшимся. Все эти преступники – белые.

207

По плану эрцгерцога, Австро-Венгрия должна была стать Австро-Венгро-Славией с 12 национальными автономиями для каждой крупной этнической группы на ее территории. Основным противником этого плана выступала венгерская элита империи.

208

Офицерская организация, которая поддерживала идею объединения южнославянских народов в одно пансербское государство. К убийству в Сараево напрямую непричастна, однако Г. Принцип состоял в организации «Млада Босна», которая сотрудничала с «Черной рукой».

209

Прозвище солдат и офицеров Резерва Королевской ирландской полиции. Их призвали по необходимости на службу для помощи Королевской полиции в годы гражданской войны. Своим прозвищем они обязаны цвету формы. Эти подразделения печально прославились нападениями на гражданских лиц и покушениями на гражданскую собственность.

210

«Карательные законы» – группа законов, направленная на принуждение католиков и протестантов Ирландии к принятию англиканского вероисповедания; первые законы подобного рода были приняты еще при Стюартах. Картофельный голод в Ирландии в середине XIX века был связан с массовым заражением картофельных посевов на острове патогенным грибком; поскольку картофель являлся основой пищевого рациона большинства ирландцев, эпидемия обернулась голодом и значительным сокращением населения.

211

В 1853 г. император Николай I будто бы сказал британскому послу: «У нас на руках больной, он сильно хворает, и будет большим несчастьем, если он вдруг выскользнет из наших рук, особенно до того, как мы успеем сделать необходимые приготовления».

212

Так называемый Четверной союз – военно-политический блок европейских государств, противостоявших Антанте. Включал Германию, Австро-Венгрию и Болгарию, к которым присоединилась Османская империя.

213

Лига Наций предоставила государствам-победителям мандат на управление бывшими владениями побежденных: владения Османской империи стали мандатными территориями Великобритании и Франции, а владения Германии в Африке «унаследовали» британцы, французы и бельгийцы.

214

Ататюрк командовал дивизией, которая предотвратила высадку и развертывание англо-французского десанта.

215

Единый народ (нем.).

216

Основной немецкий флот, противостоял британскому Гранд-Флиту и постоянно угрожал Великобритании. В 1919 г. интернированные на базе Гранд-Флита немецкие корабли были затоплены экипажами.

217

Имеется в виду так называемый миф об «изнасилованной Германии», ставший достаточно популярным на Западе после публикации книги британского историка Э. Бивора «Падение Берлина: 1945» (2002). При этом данные и «факты», которые приводит Бивор в своей книге, вызывают серьезные сомнения как у российских историков, так и среди их западных коллег.

218

Иначе «Дорога слез», насильственное переселение индейских племен на так называемую Индейскую территорию. По разным оценкам, число подлежавших переселению доходило до 100 000 человек.

219

В настоящее время независимость Косово признали 108 стран. Перечисленные страны, как и Россия, не признают Косово в качестве самостоятельного субъекта международного права.

220

Законодательный акт начала 1700-х гг., одобренный парламентами Англии и Шотландии, предусматривал создание единого государства Великобритания.

221

Часть федеративного государства Босния и Герцеговина со столицей в Сараево.

222

Сегодня партия находится в явном упадке: численность членов сократилась всего до 500 человек, Н. Гриффин ушел с поста председателя, на выборах 2015 г. националисты получили минимальную поддержку (около 2000 голосов).

223

Официальное название – «За лучшую Венгрию», «принципиально консервативная и радикально-патриотическая христианская партия», на выборах 2014 г. получила 23 места в Национальном собрании Венгрии.

224

Имеется в виду защитник П. Эвра, в те годы игрок клуба «Манчестер юнайтед».

225

Так у автора; имеется в виду государственный секретарь правительства Франции по городской политике, жилищному строительству и урбанизации Ф. Амара.

226

На указанные территории претендуют Вьетнам, Тайвань, Малайзия, Филиппины и Бруней.

227

Название движения происходит от названия индийской деревни Наксалбари, где в 1967 г. началось восстание, которое поддержали индийские маоисты.

228

В декабре 2009 г. правительство Индии объявило о начале процесса выделения Теланганы в самостоятельный штат, в 2013 г. в регионе было введено прямое президентское правление, а в июне того же года Телангана официально стала штатом в составе Индии; более 95 процентов населения составляют телугу, отсюда и самоназвание территории.

229

Имеется в виду рынок средств ухода за волосами для афроамериканцев.

230

Мулатов (исп.).; термин распространен в испаноязычной Латинской Америке.

231

Социальный теоретик Ф. Фанон с Мартиники считается одним из идеологов движения новых левых и борьбы против колониализма; его взгляды оказали немалое влияние, в частности, на Э. Че Гевару и Малькольма Икс.

232

Маллку – на языке аймара титул вождя; здесь имеется в виду Э. Моралес, которому совет маллку в январе 2006 г. присвоил титул Апу Маллку – верховного вождя. Вильявисенсио Х. – президент Единого союза трудящихся Эквадора, политик-популист.

233

Здесь – консервативное крыло Демократической партии, преимущественно представители южных штатов.

234

Политик-демократ, губернатор Южной Каролины, сенатор США, убежденный расист, за частое употребление обсценной лексики получил прозвище «Бен-Деревня».

235

«Клаверна» – ячейка Ку-клукс-клана. «Циклоп» – руководитель подразделения ячейки клана; «великий дракон» – глава отделения ККК в штате.

236

Имеются в виду так называемые «дети-якоря», которые рождаются у матерей-иммигранток без гражданства в странах, где гражданство предоставляется по праву рождения.

237

В Англии виги – либеральная партия торгово-промышленной буржуазии, первоначально выступала за приверженность традициям, но, оказавшись у власти, во многом отказалась от этой приверженности.

238

«Демократами в медном ошейнике» принято называть тех членов партии, которые всегда голосуют за партийных кандидатов и следуют партийной линии. По аналогии с «коалицией желтой собаки» в конгрессе 1920-х гг. нынешняя неформальная коалиция таких демократов приняла самоназвание «Коалиция синей собаки».

239

В течение 40 лет слоган этой сети закусочных быстрого питания гласил: «Делай по-своему»; в 2014 г. слоган изменили на «Будь собой».

240

В 1950-х и 1960-х годах, в период «красной угрозы», антикоммунистическое Общество Джона Берча вело активную деятельность в округе; по формулировке газеты «Орандж коуст», округ являлся «эпицентром паранойи красной угрозы и беспрестанно искал агентов пятой колонны».

241

Крепость, оплот (исп.).

242

Имеется в виду сенатор Д. Макговерн. Что касается Хамфри, он и другие северные демократы настояли в свое время на поддержке движения за гражданские права, благодаря чему Г. Трумэн получил в 1948 г. множество голосов чернокожих избирателей.

243

Имеется в виду наложение красного и синего цветов на карте в ТВ-репортажах о ходе выборов, отражающее данные подсчета голосов.

244

Официальное прозвище штата Виргиния, в память о статусе доминиона, дарованном колонии королем Карлом II Стюартом после Реставрации.

245

Союз защиты гражданских свобод – некоммерческая неправительственная организация, основанная в 1920 г., предоставляет консультации и юридическую помощь в процессах по гражданским правам. У. Хортон – пожизненно осужденный убийца, которого в рамках программы «воскресных увольнительных» Массачусетса (1972–1988) отпустили «на побывку»; он воспользовался возможностью и бежал, совершив двойное убийство, был пойман и помещен в тюрьму строгого режима. М. Дукакис был губернатором штата Массачусетс в год побега Хортона.

246

В июне 1998 г. чернокожий инвалид Д. Берд был жестоко убит тремя белыми мужчинами (фактически его линчевали). Это убийство, наряду с другими прецедентами, легло в основу расширенного законодательного определения преступлений на почве ненависти.

247

Американский миллиардер, основатель финансовой корпорации «KKR».

248

Урожденная Лиза Уильямсон, исполнительница хип-хопа и актриса. Б. Клинтон раскритиковал ее за экстремистские расовые высказывания. Это событие сделалось нарицательным, в американский политический лексикон вошло выражение «момент Систер Соулжи», обозначающее публичное осуждение политиком радикальных взглядов конкретного лица или группы, тем или иным образом с этим политиком связанной.

249

Прозвище жителей штата Северная Каролина.

250

Конгрессмен от штата Колорадо, политик-популист, убежденный противник иммиграции, мультикультурализма и абортов, а также христианин-фундаменталист, призывающий «уничтожить ислам, пока тот не уничтожил нас».

251

К. Роув – американский политический консультант, заместитель главы администрации Белого дома при Джордже У. Буше.

252

То есть членом американской патриотической организации, выступающей за восстановление традиционных ценностей, в том числе за ограничение иммиграции.

253

На восточном берегу этой реки, левого притока Потомака, располагается Капитолийский холм – местопребывание Сената США.

254

Имеется в виду поражение французских войск в решающем сражении первой индокитайской войны: 7 мая 1954 г., после долгой осады, французский гарнизон капитулировал.

255

Алжирцы европейского происхождения, местная колониальная элита, после провозглашения независимости Алжира в основном уехали во Францию.

256

«Мировая политика» (нем.); политический курс кайзеровской Германии, целью которого являлось превращение Германии в сверхдержаву.

257

Внук президента Т. Рузвельта руководил операцией ЦРУ, в результате которой в ходе «оранжевой революции» был смещен премьер-министр М. Моссадык.

258

Вооруженные силы США покинули Ирак в декабре 2011 г.; сегодня из числа военнослужащих США там находятся только военные инструкторы и морские пехотинцы, охраняющие гражданских американцев.

259

Фонд, учрежденный Ф. Д. Рузвельтом, потратил 233 миллиона долларов на разработку вакцины от полиомиелита, которую в 1955 г. предложил американский врач Д. Солк; годом ранее другой врач, А. Сэйбин, представил «оральную вакцину». После победы над полиомиелитом фонд сосредоточился на профилактике вирусных инфекций и коррекции врожденных дефектов. Название фонда можно перевести как «Марш медяков»; оно обыгрывает популярное выражение эпохи Рузвельта, «марш времени», и отражает исторический факт: активисты фонда пешком обошли буквально всю страну, собирая пожертвования и не пренебрегая ни единым медяком.

260

Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы. Перевод А. Бобовича.

261

Имеется в виду победа на парламентских выборах в июле 2007 г. Партии справедливости и развития, которую часто упрекают в исламизме и стремлении ликвидировать светское государство Ататюрка – в частности, партия добилась отмены запрета на ношение хиджаба.

262

Подпольная еврейская организация, действовала на территории Палестины в 1931–1948 гг. В годы действия британского мандата боролась против англичан.

263

Еврейская подпольная организация «Лехи», действовала против британского мандата в Палестине в 1940–1948 гг. Ее первым руководителем был А. Штерн, поэтому в англоязычной литературе за организацией закрепилось название «банда Штерна».

264

Сегодня Гонконг – зависимая территория КНР с широкой автономией (такой статус сохранится до 2047 г.): оборона и внешняя политика находятся в ведении Пекина, а внутреннюю политику Гонконг проводит самостоятельно.

265

Имеется в виду серия сражений 1859 г., итогом которой стала капитуляция армии южан под командованием генерала Роберта Э. Ли.

266

Имеется в виду Финикс.

267

Иначе – Межвидовое командование вооруженных сил, занималось военным управлением и организацией службы военных США по всему миру. Расформировано в августе 2011 года.

268

Местечко на Аляске, неофициальный северный конечный пункт Панамериканского шоссе, которое на юге заканчивается в аргентинском городе Ушуайя.

269

Граунд-Зиро – место, где находился комплекс зданий Всемирного торгового центра, уничтоженный в результате теракта 11 сентября 2001 г. Эспланада – часть музейно-парковой зоны в центре Вашингтона между Капитолием и мемориалом Линкольна, хотя официально так называется отрезок между Капитолием и памятником Вашингтону. Здесь проводятся гуляния и массовые мероприятия.

270

Гей-бар «Стоунволл-инн» в Гринич-Виллидж, сегодня – национальный памятник. Полицейский рейд спровоцировал протесты ЛГБТ-сообщества; считается, что это первое организованное выступление геев за свои права.

271

Ортодоксам, реакционерам (фр.).

272

В мае 2012 г. президент Обама впервые публично поддержал идею «брачного равноправия», на сегодняшний день однополые браки легализованы по решению Верховного суда на всей территории США.

273

Файер-Айленд – узкий песчаный островок у побережья Лонг-Айленда, с 1920-х годов популярное место среди людей искусства (в частности, там жили Г. Фонда и Д. Леннон). На острове Пэррис близ города Порт-Ройял в Южной Каролине расположен учебный центр Корпуса морской пехоты США.

274

Автор обыгрывает название популярного фильма М. Ритта (1958) по рассказам У. Фолкнера – и одновременно ссылается на события 1967 г., когда на территории США произошло сразу 169 столкновений и стычек на расовой почве; эти события в американском политическом лексиконе именуются «долгим жарким летом».

275

Скрытая цитата из поэмы О. Голдсмита «Путник»: «В судьбе людской сколь неприметна роль, / Что мнят играть закон или король!» (перевод А. Парина). Литературоведы полагают, что заключительные строфы поэмы принадлежат перу друга Голдсмита С. Джонсона.

276

Цит. по: История США. Хрестоматия. М.: Дрофа, 2005.

277

На выборах в июне 2013 г. победил центрист Х. Рухани, ранее возглавлявший делегацию своей страны на переговорах по иранской ядерной программе. В июле 2015 г. Иран согласился допустить инспекторов МАГАТЭ на свои атомные объекты в обмен на постепенное снятие международных санкций.

278

Официальное название – Закон о сбалансированном бюджете и контроле за дефицитом в чрезвычайных условиях (1985); ограничивает принятие актов, увеличивающих расходы и уменьшающих доходы. Авторы закона – сенаторы Ф. Грэмм, У. Рудман и Э. Холлингс.

279

Игрок в американский футбол, впоследствии тренер, прославился как наставник команды «Грин-Бэй пэкерс» в 1960-х гг.

280

Быт. 3:4.

281

Имеется в виду Э. Уоррен, который исполнял обязанности председателя Верховного суда США с 1953 по 1969 г. При Уоррене были вынесены вердикты по таким делам, как, в частности, «Браун против Совета по образованию» (сегрегация). Консерваторы жестко критиковали «суд Уоррена», а Общество Джона Берча требовало импичмента самого Уоррена.

282

Федеральный закон (1996) признает брак союзом между мужчиной и женщиной и определяет супругов как лиц разного пола. В 2013 г. Верховный суд частично отменил этот закон.

283

Четыре закона федералистов от 1798 г., в частности, наделяли президента правом высылать из страны подозрительных иностранцев и карать за распространение клеветы. Именно последнее поставили в вину нескольким сторонникам Т. Джефферсона; это привело к серии протестов. Когда Джефферсон стал президентом, эти законы были отменены (1801).

284

Перевод Б. Грибанова. Цит. по: Сэндберг К. Линкольн. М.: Молодая гвардия, 1961.

285

Перевод С. Шифриной. Цит. по: Кинг М. Л. Есть у меня мечта… Избранные труды и выступления. М.: Наука, 1970.

Комментарии

1

Kahlil Gibran, The Garden of the Prophet (New York: Alfred A. Knopf, 1933) // Перевод В. Маркова. Цит. по: Степанянц М. Т. Философские аспекты суфизма. М.: Наука, 1987.

2

Lee Congdon, George Kennan: A Writing Life (Wilmington, DE: ISI Books, 2008), 154.

3

David Ignatius, «An Old-School Trick: Put Country First», Washington Post, Sept. 16, 2010.

4

Joe Stumpe and Monica Davey, «Abortion Doctor Shot to Death in Kansas Church», New York Times, June 1, 2009; Mark Guarino, «Killing of Anti-Abortion Protester Has Both Sides Questioning Violence», Christian Science Monitor, Sept. 12, 2009.

5

William McGurn, «Harry Reid’s ‘Evil’ Moment», Wall Street Journal, Aug. 18, 2009.

6

Dana Milbank, «The High Ground Feels a Little Lonely», Washington Post, Sept. 16, 2009.

7

Rich Benjamin, «Inside the Mind of Joe Wilson», Salon.com, Sept. 11, 2009.

8

Greg Bluestein, «Carter Sees Racism in Wilson’s Outburst», New York Times, Sept. 16, 2009.

9

Ewen MacAskill, «Jimmy Carter: Animosity Towards Barack Obama Is Due to Racism», The Guardian, Sept. 16, 2009.

10

«MTV Awards: West Disrupts Swift’s Speech; Tribute to MJ», cnn.com, Sept. 14, 2009.

11

Ronald Brownstein, «The New Color Line», National Journal, Oct. 10, 2009.

12

«Vast Majority Believes America Today Is Deeply Divided (10/30–11/4)», USA Network Poll, Dec. 1, 2009.

13

Ross Douthat, «Scenes from a Marriage», New York Times, Jan. 16, 2011.

14

Ignatius, «An Old-School Trick».

15

Gus Lubin, «Jimmy Carter Says US Is More Polarized Now Than During Civil War», Business Insider, Sept. 21, 2010.

16

«Jerry Brown: California, Country Facing Regime Crisis Similar to the Civil War», CBS, April 10, 2011.

17

Fred Barnes, «The Republicans’ Best Weapon», Weekly Standard, Feb. 2, 2009.

18

«Obama: Critics Talk About Me ‘Like a Dog’», Daily Intel, New York magazine, Sept. 6, 2010.

19

Theodore Roosevelt, Before Knights of Columbus, New York City, Oct. 12, 1915, quoteland.com/author/Theodore-Roosevelt-Quotes/120/?p=2.

20

Charles K. Rowley, «Adam Smith Would Not Be Optimistic in Today’s Economic World», Daily Telegraph, Sept. 6, 2009.

21

Robert A. Pape, «First Draft of History: Empire Falls», National Interest, Jan./Feb. 2009, 21.

22

Leslie H. Gelb, «Necessity, Choice and Common Sense: A Policy for a Bewildering World», Foreign Affairs, May/June 2009, 56.

23

Ben Geman, «Obama Defends Escalation of Afghan War in Address to 2010 West Point Class», The Hill, May 22, 2010.

24

Michael Settle, «If Money Isn’t Loosened Up, This Sucker Is Going to Go Down», Herald Scotland, Dec. 30, 2009.

25

Lawrence Kudlow, «Bush Boom Continues», Human Events, Dec. 11, 2007.

26

«‘We’re Greece’ in a Few Years: Sen. Gregg», cnbc.com, Nov. 3, 2010.

27

David Malpass, «Near Zero Rates Are Hurting the Economy», Wall Street Journal, Dec. 4, 2009.

28

Gelb, «Necessity, Choice and Common Sense», 58.

29

Pape, «First Draft of History», 21.

30

Ibid., 27.

31

Neil Irwin, «Aughts Were a Lost Decade for U.S. Economy, Workers», Washington Post, Jan. 2, 2010.

32

Harold Meyerson, «Why Germany and China Are Winning», Washington Post, July 1, 2010.

33

Patrick J. Buchanan, «The Metrics of National Decline», Feb. 17, 2009, msnbc.com (Source: Charles W. McMillion, MBG Information Services).

34

«Fox News Poll: 57 % Think Next Generation Will Be Worse Off», foxnews.com, Apr. 9, 2010.

35

David M. Dickson, «Volcker Blames Recession on Trade Imbalances», Washington Times, Feb. 5, 2009.

36

Buchanan, «The Metrics of National Decline».

37

Mark Drajem, «China’s Trade Gap with U.S. Climbs to Record, Fueling Yuan Tension», bloomberg.com, Oct. 14, 2010.

38

Ibid.

39

Ibid.

40

«Persons Obtaining Legal Permanent Resident Status: Fiscal Years 1820–2009», Department of Homeland Security, dhs.gov; «Persons Obtaining Legal Permanent Resident Status by Gender, Age, Marital Status and Occupation: Fiscal Year 2009», Department of Homeland Security, dhs.gov.

41

«New Data Shows China Responsible for 78.5 Percent of U.S. Trade Deficit in Manufactured Goods in 2009; Figure Up from 27.3 Percent in 2001», press statement, American Manufacturing Trade Action Coalition, Washington, DC, Aug. 18, 2009.

42

Senator Fritz Hollings, «Fifth Column: The Enemy Within the Trade War», huffingtonpost.com, Oct. 16, 2009.

43

Charles W. McMillion, «Globalization and America’s Lost Decade», MBG Information Services, March 2010, 1, 40; «Lost Manufacturing Jobs in Decade», MBG Information Services, Jan. 2011, mbginfosvcs.com.

44

James R. Hagerty, «U.S. Factories Buck Decline», Wall Street Journal, Jan. 19, 2011.

45

Stephen Moore, «We’ve Become a Nation of Takers, Not Makers», Wall Street Journal, Apr. 1, 2011.

46

Warren E. Buffett and Carol Loomis, «America’s Growing Trade Deficit Is Selling the Nation Out from Under Us. Here’s a Way to Fix the Problem and We Need to Do It Now», Fortune, Nov. 10, 2003, cnnmoney.com.

47

David S. Heidler and Jeanne T. Heidler, Henry Clay: The Essential American (New York: Random House, 2010), 240.

48

Dan Molinski and John Lyons, «China’s $20 Billion Bolsters Chavez», Wall Street Journal, Apr. 18, 2010.

49

John Pomfret, «More Political Ads Portray China as Benefiting from Weak U.S. Economy», Washington Post, Oct. 28, 2010.

50

Peter Whoriskey, «As Cheaper Chinese Tires Roll In, Obama Faces an Early Trade Test», Washington Post, Sept. 8, 2009.

51

Larry Elder, «The Soft Bigotry of President Bush», Jewish World Review, July 4, 2002.

52

Ibid.

53

Ibid.

54

Betty Liu and Matthew Leising, «U.S. to Lose $400 Billion on Fannie, Freddie, Wallison Says», bloomberg.com, Dec. 31, 2009.

55

John Weicher, «Closing the Gap: The Quiet Success of the Bush Administration’s Push for Minority Homeownership», Weekly Standard, Oct. 11, 2006.

56

Karen Kwiatkowski, «An American Tale», lewrockwell.com, Dec. 16, 2003.

57

«The Coming Debt Panic», Washington Post, Dec. 14, 2009.

58

David M. Walker, Rosenthal Lecture, Institute of Medicine, Nov. 9, 2009, pgpf.org; Dennis Cauchon, «U.S. Owes $62 Trillion», USA Today, June 7, 2011.

59

Ben Pershing, «Democrats Clear Spending Bill in Senate», Washington Post, Dec. 14, 2009.

60

Patrick J. Buchanan, «Fat City», townhall.com, Dec. 15, 2009.

61

Pershing, «Democrats Clear Spending Bill».

62

Jeff Zeleny, «Obama Weighs Quick Undoing of Bush Policy», New York Times, Nov. 9, 2008.

63

«FY10 Omnibus Disclosed Earmark Numbers», Taxpayers for Common Sense, Dec. 10, 2009, taxpayer.net.

64

Andrew G. Biggs and Jason Richwine, «Those Underpaid Government Workers», American Spectator, September 2010, 14.

65

Ibid.

66

Dennis Cauchon, «For Feds, More Get 6-Figure Salaries», USA Today, Dec. 11, 2009.

67

Ibid.

68

Dennis Cauchon, «More Fed Workers Pay Tops $150 K: Number Doubled Under Obama», USA Today, Nov. 10, 2010.

69

Lena H. Sun, «D.C. Area Tops in Well-being Survey», Washington Post, Nov. 10, 2010.

70

Dennis Cauchon, «Federal Pay Tops Private Workers: Compensation Gap Doubled in Decade», USA Today, Aug. 10, 2010.

71

Dennis Cauchon, «Obama’s Pay Freeze for Federal Workers Only Limits Raises», USA Today, Dec. 1, 2010.

72

Garet Garrett, The People’s Pottage (Caldwell, ID: Caxton Printers, 1958), 1.

73

Andy Soltis, «Tax Refugees Staging Escape from New York», New York Post, Oct. 27, 2009.

74

Kenneth Lovett, «New Yorkers Under 30 Plan to Flee City; Cite High Taxes, Few Jobs as Reasons», nydailynews.com, May 13, 2011.

75

Gerald Prante, «Summary of Latest Federal Income Tax Data», Tax Foundation, July 30, 2009, taxfoundation.org.

76

«Policy Basics: The Earned Income Tax Credit», Center on Budget and Policy Priorities, Dec. 4, 2009, cbpp.org.

77

Edwin S. Rubenstein, «The Earned Income Tax Credit and Illegal Immigration: A Study in Fraud, Abuse and Liberal Activism», Social Contract, Spring 2009, 3.

78

Stephen Ohlemacher, «Nearly Half of U.S. Households Escape Fed Income Tax», Associated Press, April 7, 2010, finance.yahoo.com.

79

John D. McKinnon, «High-Earning Households Pay Growing Share of Taxes», wsj.com, May 3, 2011.

80

Barack Obama, Reclaiming the American Dream Speech, Bettendorf [IA], Nov. 7, 2007, «Barack Obama and Joe Biden: Making College Affordable for Everyone», barackobama.com.

81

Lawrence W. Reed, «A Subtle Destroyer», Mackinac Center for Public Policy, April 8, 2005, mackinac.org.

82

«Food Stamp Rolls Continue to Rise», Wall Street Journal, Dec. 8, 2010.

83

Anemona Hartocollis, «New York Asks to Bar Use of Food Stamps to Buy Sodas», New York Times, Oct. 6, 2010.

84

Christine Armario and Dorie Turner, «Nearly 1 in 4 Fails Military Entrance Exam», Washington Examiner, Dec. 22, 2010.

85

John Maynard Keynes, The Economic Consequences of the Peace (London: Macmillan, 1919), 220.

86

«Cheap Cigarettes from Cigarettes Below Cost», cigarettes-below-cost.com.

87

Thomas E. Woods, Meltdown: A Free-Market Look at Why the Stock Market Collapsed, the Economy Tanked, and Government Bailouts Will Make Things Worse (Washington, D.C.: Regnery, 2009), 1.

88

Lawrence W. Reed, «The Greatest Spending Administration in All of History», Mackinac Center for Public Policy, Jan. 1, 1998, mackinac.org.

89

Paul Krugman, «Franklin Delano Obama», New York Times, Nov. 10, 2008.

90

Woods, Meltdown, 103.

91

Robert Dell, «What Fiscal Pain? Budget-Cutting Misery Is More Imagined Than Real», Washington Times, Apr. 29, 2011.

92

Woods, Meltdown, 26.

93

Thomas Jefferson, Kentucky Resolutions, 1798, etext.virginia.edu.

94

Ernest Hemingway quotes, thinkexist.com; «Hemingway on the Costs of War», Ludwig von Mises Institute, blog.mises.org. // Хемингуэй Э. Заметки о будущей войне. Перевод Т. Тихменевой. Цит. по: Хемингуэй Э. Старый газетчик пишет. М.: Прогресс, 1983.

95

Elizabeth MacDonald, «Bernanke Re-ignites Inflation-Deflation Debate», foxbusiness.com, Oct. 15, 2010.

96

Brady Dennis, «In Capitol Hill Hearing, Bankers Remain Torn on Their Role in Crisis», Washington Post, Jan. 14, 2010.

97

Jackie Calmes, «Party Gridlock in Washington Feeds Fear of a Debt Crisis», New York Times, Feb. 16, 2010.

98

John Adams quotes, brainyquote.com.

99

«Quotes on Liberty and Virtue», complied and edited by J. David Gowdy, president, The Washington, Jefferson and Madison Institute, liberty1.org/virtue.

100

Tom Piatak, «The Necessity of Christianity», Chronicles, October 2009, 39; George Washington, Farewell Address, Rediscovering George Washington, Claremont Institute, 2002.

101

Piatak, «The Necessity of Christianity», 40 // Перевод В. Олейника. Цит. по: Токвиль А., де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992.

102

«Quotes on Liberty and Virtue».

103

James C. Russell, Breach of Faith: American Churches and the Immigration Crisis (Raleigh, NC: Representative Government Press, 2004), 10.

104

Carl Pearlston, «Is America a Christian Nation?» Catholic Education Resource Center, catholiceducation.org.

105

Toby Harnden, «Barack Obama in Turkey: U.S. ‘Will Never Be at War with Islam’», Telegraph, April 6, 2009.

106

Rick Warren’s Inaugural Invocation, christianitytoday.com, Jan. 20, 2009.

107

President Barack Obama’s Inaugural Address, The White House Blog, Jan. 21, 2010, whitehouse.gov.

108

Church of the Holy Trinity v. the United States, 143 U.S. 457, 1892, wikipedia.org.

109

«Rev. Joseph Lowery Delivers Benediction at Inaugural Ceremony», CNN, Jan. 20, 2009, politicalticker.blog.cnn.com.

110

«Harmonies of Liberty», Rev. Dr. Sharon E. Watkins, National Prayer Service, Jan. 21, 2009, nationalcathedral.org.

111

Ibid.

112

Ibid.

113

Julia Dunn, «Obama to Be Prayer Day No-Show», Washington Times, May 6, 2009.

114

«Obama Ends Bush-Era National Prayer Day at the White House», Top of the Ticket: Politics Coast to Coast with the L.A. Times, May 7, 2009, latimesblogs.latimes.com.

115

Terence P. Jeffrey, «Belief That Religion Is Losing Its Influence on American Life Hit 50-Year Peak After Inauguration of Obama, Says Gallup Data», Conservative News Service, Dec. 29, 2010, cnsnews.com.

116

Summary of Key Findings, U.S. Religious Landscape Survey, Pew Forum on Religion and Public Life, 2008.

117

Michelle Boorstein, «15 Percent of Americans Have No Religion», Washington Post, March 9, 2009.

118

Ibid.

119

Robert D. Putnam and David E. Campbell, «Walking Away from Church», Los Angeles Times, Oct. 19, 2010.

120

Ibid.

121

Ibid.; Barry A. Kosmin and Ariela Keysar, American Religious Identification Survey 2008, News, Office of Communications, Trinity College, Hartford, CT; Rachel Zoll, «More Americans Say They Have No Religion», AP, March 9, 2009.

122

Kosmin and Keysar, American Religious Identification Survey 2008.

123

Jon Meacham, «The End of Christian America», Newsweek, April 13, 2009.

124

Putnam and Campbell, «Walking Away from Church».

125

U.S. Religious Landscape Survey; Timothy Samuel Shah, «Born Again in the U.S.A.: The Enduring Power of American Evangelicalism», Foreign Affairs, Sept./Oct. 2009, 143.

126

Boorstein, «15 Percent»; Zoll, «More Americans».

127

Ibid.; Kosmin and Keysar, American Religious Identification Survey 2008.

128

Steven Waldman, «Fastest Growing Religion = No Religion (New Religious Identification Survey)», beliefnet.com, March 9, 2009.

129

«Catholics on the Move, Non-religious on the Rise», Trinity News, March 9, 2009, trincoll.edu.

130

«Abortion a More Powerful Issue for Women», Pew Research Center for People and the Press, April 23, 2004, people-press.org.

131

Kosmin and Keysar, American Religious Identification Survey 2008.

132

Michael Felsen, «Obama’s Faith in‘ Non-Believers’», The Forward, Feb. 27, 2009.

133

«Faith on the Hill: The Religious Affiliations of Members of Congress», Congressional Quarterly, Dec. 19, 2008.

134

Kosmin and Keysar, American Religious Identification Survey, 2008.

135

U.S. Religious Landscape Survey.

136

Eric Kaufmann, «Breeding for God», Prospect, November 2006, prospectmagazine.co.uk.

137

Kosmin and Keysar, American Religious Identification Survey 2008; «Catholics on the Move».

138

«Remarks by the President on a New Beginning», White House, Office of the Press Secretary, June 4, 2009, whitehouse.gov.

139

William Wan, «Abundant Faith, Shrinking Space», Washington Post, Aug. 22, 2009.

140

Carl Bialik, «Estimates of Religious Populations Require a Bit of Faith», Wall Street Journal, Aug. 14–15, 2010.

141

U.S. Religious Landscape Survey.

142

Ibid.

143

Ibid.

144

Michael Spencer, «The Coming Evangelical Collapse», Christian Science Monitor, March 10, 2009.

145

Ibid.

146

Ibid.

147

Ibid.

148

John Micklethwait and Adrian Wooldridge, «God Still Isn’t Dead», Wall Street Journal, Apr. 7, 2009.

149

Ibid.

150

Russell D. Moore, «Where Have All the Presbyterians Gone?» Wall Street Journal, Feb. 4, 2011.

151

Spencer, «The Coming Evangelical Collapse».

152

Shah, «Born Again in the U.S.A.», 144–145.

153

«National Statistics on Belonging and Belief», ARIS, 2008.

154

Harold Meyerson, «Episcopalians Against Equality», Washington Post, Dec. 20, 2006.

155

Ibid.

156

Ibid.

157

Gillian Gaynair, «D.C. Board Rejects Gay Marriage Referendum Effort», Chicago Tribune, June 15, 2009.

158

Scott Lamb, «The Decline and Fall of Christian America (Jon Meacham)», St. Louis Today, special to the Post-Dispatch, April 8, 2009, interact.stltoday.com.

159

Julia Duin, «Catholics, Southern Baptists Losing Members», Washington Times, Feb. 25, 2009.

160

Ibid.

161

Ibid.

162

John Allen, «Religion in Europe: Christianity on the Defensive/Christianity Under Siege», National Catholic Reporter, June 13, 2008.

163

Ibid.

164

William Murchison, «Mainline Marital Mélange», Chronicles, April 17, 2009, chroniclesmagazine.org.

165

Ibid.

166

Julia Duin, «Lutherans Second Church to Split Over Gays», Washington Times, Nov. 19, 2009.

167

Laurie Goodstein, «First Openly Gay Episcopal Bishop to Retire in 2013», New York Times, Nov. 7, 2010.

168

Edward Short, «Winston Churchill and the Old Cause», Crisis, Dec. 2005, 27.

169

Eugene G. Windchy, The End of Darwinism: And How a Flawed and Disastrous Theory Was Stolen and Sold (Arlington, VA: Eugene Windchy, 2009), 168 // Перевод Т. Гейликман. Цит. по.: Ницше Ф. Воля к власти. М.: Культурная революция, 2005.

170

Ibid.

171

Ibid., 40.

172

Albert Speer, Inside the Third Reich (New York: Simon & Schuster, 1970), 96 // Перевод С. Лисогорского. Цит. по: Шпеер А. Третий рейх изнутри. М.: Центрполиграф, 2005.

173

Adolf Hitler, Mein Kampf (Los Angeles: Hurst & Blackett, 1939), 225.

174

Ibid.

175

Hilaire Belloc, The Great Heresies (Salem, NH: Ayer Company, 1985), 10.

176

Ibid.

177

Meacham, «End of Christian America».

178

Sharon Jayson, «CDC Study: Birthrates Decline Overall», USA Today, Dec. 22, 2010; Rob Stein and Donna St. George, «Number of Unwed Mothers Has Risen Sharply in U.S.», Washington Post, May 14, 2009.

179

Heather Mac Donald, «Nation of Cowards», City Journal, Feb. 19, 2008, city-journal.org; Brady Hamilton, Steven Malanga, «Bad Choices, Not a Bad Economy, Are to Blame», Chicago Sun-Times, Feb. 4, 2007, manhattan-institute.org; Walter Williams, «Victimhood: Rhetoric or Reality», Jewish World Review, June 8, 2005.

180

South Dakota E-Labor Bulletin, Labor Information Center, South Dakota Department of Labor, Dec. 2007.

181

«Suicides in the U.S.: Statistics and Prevention», National Institute of Mental Health, nimh.nih.gov.

182

William Bennett, The Index of Leading Cultural Indicators (New York: Simon & Schuster, 1994), 22.

183

«Public Safety, Public Spending: Forecasting America’s Prison Population 2007–2011», Pew Charitable Trusts, Feb. 14, 2007.

184

Jeffrey Kuhner, «Hollywood’s Culture of Death», Washington Times, Feb. 22, 2009.

185

Ibid.

186

Duncan Williams, Trousered Apes: Sick Literature in a Sick Society (New Rochelle, NY: Arlington House, 1991), 152; Philip Yancey, «T. S. Eliot’s Christian Society: Still Relevant Today?» Christian Century, Nov. 19, 1986, religion-online.org.

187

Tom Wolfe, «The Meaning of Freedom», Parameters, March 1988, 14.

188

Aleksandr Solzhenitsyn, Harvard Address, June 8, 1978, columbia.edu/cu. // Цит. по: Солженицын А. И. На возврате дыхания. М.: Вагриус, 2004.

189

Angus MacDonald, «Our Christian Faith», St. Croix Review, December 2010, p. 2; George Grant, «Election Day Meditations», Grantian Florilegium, Aug. 3, 2006.

190

Piatak, «The Necessity of Christianity», 41.

191

Ibid., 42.

192

Ibid.

193

Ibid.

194

Tom Piatak, «Decline and Fall», Chronicles, August 2009, 30.

195

Ibid.

196

Ibid.

197

John Xiros Cooper, T. S. Eliot and the Ideology of the Four Quarters (Cambridge: Cambridge University Press, 1995), 127.

198

Williams, Trousered Apes, 152; Edmund Burke, «Letter to a Member of the National Assembly», 1791, The Works of the Right Honorable Edmund Burke (1899), vol. 4, 51–52, bartleby.com. // Перевод Л. Полякова. Цит. по: Берк Э. Правление, политика и общество. М.: Канон-пресс-Ц, Кучково поле, 2001.

199

Dermot Quinn, «Dawson’s Creed», The American Conservative, Feb. 2010, 19.

200

«Giorgio Vasari Founder of the History of Art», InfoBarrel, Apr. 6, 2009, infobarrel.com.

201

Francis Fukuyama, «A Philosophy in Context», New York Times Book Review, May 9, 2010, 12.

202

Ibid.

203

Naomi Schaefer Riley, «The Fate of the Spirit: The Wobbly Religious Lives of Young People Emerging into Adulthood», Wall Street Journal, Oct. 2, 2009.

204

Ibid.

205

Ibid.

206

Russell Kirk, «Civilization Without Religion?» American Orthodox Institute, Sept. 12, 2009, aoiusa.org.

207

Christopher Dawson, Progress and Religion: An Historical Enquiry (New York: Sheedand Ward, 1934), 232–233.

208

U.S. Religious Landscape Survey, 128, 136.

209

Matthew Arnold, «Dover Beach», 1867, eecs.harvard.edu. // Перевод И. Оныщук, первая строфа русского текста изменена для соответствия мысли автора («веры океан» вместо «доверья океан»).

210

Jude Dougherty, «National Identity», Nationale und kulturelle Identität im Zeitalter der Globalisierung, ed. Anton Rauscher, vol. 18 of the series Soziale Orientierung (Berlin: Duncker & Humblot, 2006), 13.

211

James K. Robinson and Walter K. Rideout, A College Book of Modern Verse (Evanston, IL: Row, Peterson, 1960), 65 // Перевод Г. Кружкова. Цит. по: Кружков Г. М. У. Б. Йейтс: исследования и переводы. М.: РГГУ, 2008.

212

Hilaire Belloc, Europe and the Faith (New York: Cosmo Classics, 2007), 184.

213

Belloc, The Great Heresies, 132.

214

Archbishop Charles Chaput, «Living Within the Truth», Catalyst, Jan. – Feb. 2011, 8.

215

Denis Diderot quotes, thinkexist.com.

216

Will Durant, The Story of Philosophy (New York: Washington Square Press, 1961), 236.

217

Aleksandr Solzhenitsyn, «Men Have Forgotten God», Templeton Address, 1983, Orthodox America, roca.org/OA. // Цит. по: Солженицын А. И. На возврате дыхания. М.: Вагриус,

2004.

218

Ibid.

219

Ibid.

220

Ibid.

221

Ibid.

222

Ibid.

223

Shah, «Born Again in the U.S.A.», 139.

224

Geoffrey Wheatcroft, «Continental Drifts», The National Interest, March/April 2009, 39.

225

Ibid., 46.

226

Stephen Adams, «Pope’s Good Friday Message Warns of a Drift into a ‘Desert of Godlessness’», Telegraph, April 10, 2009.

227

Chris Caldwell, «Born Again Anti-Catholicism», Financial Times, Sept. 17, 2010.

228

Ibid.

229

Mark Tidd, «Idolatry and the Battle for the Heart», Reformed Worship, Dec. 1995, reformedworship.org.

230

Meacham, «The End of Christian America».

231

Stephen Beale, «T. S. Eliot and the Idea of a Christian Society», May 4, 2009, thebrownspectator.

232

Wayne Allensworth, «Who Won the Cold War?» Chronicles, July 2010, 24.

233

Ibid., 25.

234

Psalm 96:5, The Holy Bible, Douay-Rheims Version (Rockford, IL: Tan Books and Publishers, 1999), 621 // Пс. 96:5.

235

Quinn, «Dawson’s Creed», 20.

236

David Priestland, The Red Flag: A History of Communism (New York: Grove Press, 2010), cited by Allensworth, «Who Won the Cold War?» 25.

237

Robert Nisbet, Prejudices: A Philosophical Dictionary (Cambridge: Harvard University Press, 1982), 101.

238

Belloc, The Great Heresies, 132.

239

Ron Dreher, «Bill Maher and the Gods That Failed», CrunchyCon: Conservative Politics and Religion with Ron Dreher, Episcopalian, Feb. 23, 2009, episcopalian.worldpress.com.

240

Ibid.

241

Ibid.

242

Ibid.

243

Belloc, The Great Heresies, 127.

244

Ibid., 132–133.

245

Ibid., 93.

246

Fouad Ajami, «From Berlin to Baghdad», Wall Street Journal, Nov. 9, 2009.

247

«1.5 Billion Muslims in World», Gulf Daily News, Oct. 9, 2009.

248

Adrian Michaels, «A Fifth of European Union Will Be Muslim by 2050», Telegraph, Aug. 8, 2009.

249

«An Analysis of the World Muslim Population by Country/Region», CIA World Factbook, 2009, factbook.net.

250

Belloc, The Great Heresies, 128.

251

Kuhner, «Hollywood’s Culture of Death».

252

Williams, Trousered Apes, 9.

253

«Afghan Christian Convert Flees to Italy», AP, March 29, 2006, foxnews.com.

254

Patrick Goodenough, «Swiss Vote to Ban Minarets Viewed by Some as Human Rights Violation, by Others as Catalyst for Muslim Assimilation», cnsnews.com, Nov. 30, 2009.

255

James Joyner, «French Burqa Ban Widely Supported in Europe», Atlantic Council, March 1, 2010, acus.org.

256

«Sharia Law for UK Is ‘Unavoidable’», BBC News, Feb. 7, 2008.

257

Ibid.

258

Ibid.

259

Paul Belien, «Islamic Immigration and Murder Among the Tulips», vdare.com, Nov. 3, 2004.

260

Ibid.

261

«John Paul II in His Own Words», BBC News, Oct. 14, 2003, news.bbc.co.uk.

262

State of the World Report, 2005–2006, Human Life International.

263

Dale Hurd, «Europe Forsakes Christianity for Islam», CBN News, Sept. 5, 2006, propheticnews.net.

264

Allen, «Religion in Europe».

265

Hurd, «Europe Forsakes Christianity for Islam».

266

Fr. John McCloskey, «The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order», L’Osservatore Romano, English edition, July 27, 1997, CatholiCity.com.

267

Ibid.

268

Ibid.

269

Kenneth C. Jones, Index of Leading Catholic Indicators: The Church Since Vatican II (St. Louis: Oriens Publishing,

2003), 7.

270

Ibid.

271

Ibid., 7–11.

272

Laurie Goodstein, «U.S. Nuns Facing Vatican Scrutiny», New York Times, July 2, 2009.

273

Dale McDonald and Margaret M. Schultz, «United States Catholic Elementary and Secondary Schools 2009–2010», National Catholic Education Association.

274

Fr. Joseph A. Sirba, «U.S. Catholics Leaving the Church in Droves: What Can Be Done?» AD 2000, May 2009, 8, ad2000.com.au.

275

Ibid.; «FACTBOX: America’s Roman Catholic Population», Reuters.com, April 10, 2008.

276

Fr. Joseph A. Sirba, «The U.S. Religious Landscape Survey», Homiletic & Pastoral Review, January 2009, 21.

277

Ibid.

278

«A Portrait of American Catholics on the Eve of Pope Benedict’s Visit», Pew Research Center Publications, March 27, 2008, pewresearch.org.

279

«Gomez Vows to Be an Advocate for L.A.’s Immigrants, the Less Fortunate», Los Angeles Times, April 6, 2010, latimesblogs.latimes.com/lanow/jose-gomez.

280

«The Ethnic Church», Changing Faiths: Latinos and the Transformation of American Religion, Pew Hispanic Center and Pew Forum on Religion & Public Life, April 25, 2007, 50.

281

Jones, Index of Leading Catholic Indicators, 71.

282

Ibid., 9; Nancy Frazier O’Brien, «Survey Assesses Catholic Beliefs on Mass, Sacraments», Catholic News Service, April 11, 2008, catholicnews.com.

283

Jones, Index of Leading Catholic Indicators, 10.

284

Ibid.

285

O’Brien, «Survey Assesses Catholic Beliefs»; «Catholics Approve of Pope Benedict, but Don’t Attend Mass», Catholic News Agency, April 17, 2008, catholicnewsagency.com; «Sacraments Today: Belief and Practice Among U.S. Catholics», Feb. 2008, cara.georgetown.edu.

286

O’Brien, «Survey Assesses Catholic Beliefs».

287

Jones, Index of Leading Catholic Indicators, 10; Peter Steinfels, «Future of Faith Worries Catholic Leaders», New York Times, June 1, 1994.

288

Malachi Martin, The Jesuits: The Society of Jesus and the Betrayal of the Roman Catholic Church (New York: Simon & Schuster, 1987), 321; Russell, Breach of Faith, 45.

289

F. N. Robinson, ed., The Works of Geoffrey Chaucer, 2nd ed. (Boston: Houghton Mifflin, 1957), 22 // Перевод И. Кашкина. Цит. по: Чосер Д. Кентерберийские рассказы. М.: Художественная литература, 1973.

290

Matthew 18:6, King James Bible.

291

«Archbishop Chaput Hits Catholics’ Complacency», Wanderer, April 2, 2009, 7; «Catholic ‘Complacency’ Shares Blame for Country’s», catholicnewsagency.com.

292

«Faith on the Hill: The Religious Affiliations of Members of Congress», Dec. 19, 2008, pewforum.org.

293

Lance Morrow, «The Rise and Fall of Anti-Catholicism», Time, Oct. 15, 1979.

294

Archbishop Timothy M. Dolan, «Foul Ball: Anti-Catholicism Is the Nation’s Other Pastime», foxnews.com, Oct. 30, 2009.

295

«The Arts», Catholic League for Religious and Civil Rights, 2007, catholic-league.ws.

296

Ibid.; Amy S. Clark, «Holy Week Angst over Naked Chocolate Jesus», AP, cbsnews.com, March 29, 2007.

297

Bill Donahue, «Virgin Mary Defiled on ‘South Park’», Free Republic, Dec. 8, 2005.

298

«Larry David Blasted for ‘Curb’ Episode Where He Urinates on Jesus Painting», foxnews.com, Oct. 28, 2009.

299

Ibid.

300

Ibid.

301

«Colorado Museum Under Fire; Vile Jesus Art Smashed», Catalyst, November 2010, 1.

302

David Itzkoff, «‘South Park’ Episode Altered After Muslim Group’s Warning», New York Times, April 23, 2010.

303

Morrow, «Rise and Fall of Anti-Catholicism».

304

Tamara Barak Aparton, «Church Defaced by ‘Hate Crime’», San Francisco Examiner, Jan. 5, 2009.

305

Ben Child, «Emmerich Reveals Fear of Fatwa Axed 2012 Scene», Guardian, Nov. 3, 2009.

306

Penny Starr, «Smithsonian Christmas-Season Exhibit Features Ant-Covered Jesus, Naked Brothers Kissing, Genitalia, and Ellen DeGeneres Grabbing Her Breasts», cnsnews.com, Nov. 29, 2010.

307

Ibid.

308

Dolan, «Foul Ball».

309

Kathleen Gilbert, «Notre Dame Faces Groundswell of Outrage After Announcing Plan to Honor Obama», lifesitenews.com, March 23, 2009; Ralph McInerny, «Is Obama Worth a Mass?» assentingcatholic.blogspot.com, March 24, 2009.

310

Ibid.

311

Gilbert, «Notre Dame».

312

«Bishop to Skip Notre Dame Graduation over Obama’s Views», cnnpolitics.com, May 14, 2009.

313

«Address of His Holiness Benedict XVI», Catholic University of America, April 17, 2008.

314

Chaz Muth, «Despite Criticism, Notre Dame Firm on Obama as Commencement Speaker», Catholic News Service, March 24,

2009.

315

Julia Duin, «Notre Dame Feels Heat Again: Funding of Gay March Attendees Is at Issue», Washington Times, Oct. 16, 2009.

316

«Jesuit Universities Criticized for ‘Obscene’ Events Promoting Sexual Ideologies», Catholic News Agency, March 2, 2009.

317

Ibid.

318

Ibid.

319

Ibid.

320

Joseph Bottum, «Bottum: Georgetown Catholic Again?» firstthings.com, Aug. 28, 2006.

321

«Georgetown Jesuit: ‘Our Job Is Not to Bring People to God’», Campus Notes, Cardinal Newman Society, February 2011, 4.

322

Irving Kristol, «Family Values: Not a Political Issue», Wall Street Journal, Dec. 7, 1992.

323

T. S. Eliot, Christianity and Culture: The Idea of a Christian Society and Notes Toward the Definition of Culture (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1968), 200.

324

«Jesuit Universities Criticized».

325

Ibid.

326

Ibid.

327

Stephen Adams, «Pope’s Good Friday Message Warns of Drift into a ‘Desert of Godlessness’», Telegraph, April 11, 2009.

328

Ibid.

329

Ibid.

330

Dan Bilefsky, «Uphill Fight for Pope Among Secular Czechs», New York Times, Sept. 27, 2009.

331

Ibid.

332

Jason Palmer, «Religion May Become Extinct in Nine Nations, Study Says», BBC News, March 22, 2011.

333

Jonathan Capehart, «Catholics Lead the Way on Same-Sex Marriage», Post Partisan, March 21, 2011.

334

Richard Owen, «Dismay as Pope Welcomes Back Holocaust Bishop Richard Williamson», London Times, Jan. 26, 2009.

335

«Pope in Bid to Dampen Bishop Row», BBC News, Jan. 29, 2009.

336

Peter Steinfels, «The Holocaust Furor and the U.S. Bishops», New York Times, Jan. 31, 2009.

337

«Calls for Pope to Step Down over Holocaust Denier», Agence France Presse, Feb. 2, 2009, google.com.

338

Richard Owen, «Angela Merkel Rebukes Pope in Holocaust», London Times, Feb. 4, 2009.

339

Julia Duin, «Cardinal Sees Duty to Play Role in Health Care Debate», Washington Times, Nov. 17, 2001.

340

Ray Henry, «Patrick Kennedy Banned from Receiving Communion by Bishop Thomas Tobin», huffingtonpost.com, Nov. 23, 2009.

341

Ray Henry, «Cleric to Kennedy: Forgo Communion», Washington Times, Nov. 23, 2009; Bishop Thomas J. Tobin, «Letter to Congressman Patrick Kennedy», Nov. 12, 2009, thericatholic.com.

342

Dolan, «Foul Ball».

343

Ibid.; Dan Mangan, «Archbishop’s Blog Slams Gray Lady’s», New York Post, Nov. 3, 2009.

344

Julia Duin, «Archbishop Rips Sebelius Appointment», Washington Times, May 9, 2009.

345

Laurie Goodstein, «Catholic Bishops Pick New Yorker as Their Leader», New York Times, Nov. 17, 2010.

346

Russell Shaw, «Notre Dame and the Americanist Impulse», Arlington Catholic Herald, April 16–22, 2009, 10.

347

Laurie Goodstein, «Christian Leaders Unite on Political Issues», New York Times, Nov. 20, 2009.

348

Ibid.

349

John S. Reist, Jr., «Vile Bodies», The University Bookman, Spring 2003, 28.

350

Hilaire Belloc, Europe and the Faith (New York: Cosmo, 2007), 20.

351

Aamir Latif, «Pakistan Christians, Muslims United Against Violence», islamonline.net, Aug. 4, 2009.

352

Michael Gerson, «A Blow to Religious Freedom», Washington Post, March 8, 2011, p. A15; Matthew Green, «Anger and Grief as Pakistan’s Christians Fear for Future», Financial Times, March 5–6, 2011, 4.

353

Rhys Blakely, «Christians in India Face Prospect of More Attacks by Extremists», timesonline.co.uk, Sept. 11, 2008.

354

Alex Crawford, «Orgy of Violence Against Christians», Sky News, Oct. 15, 2008.

355

Ibid.

356

Tom A. Peter, «Three Malaysia Churches Firebombed as ‘Allah’ Use Tension Mounts», Christian Science Monitor, Jan. 8, 2010.

357

«Bishops: Middle East May Soon Be Empty of Christians», Catholic Herald (UK), March 6, 2009, catholicherald.co.uk

358

«Christians and Muslims in Egypt Trade Attacks After Fatal Shootings», New York Times International, Jan. 10, 2010; «Egypt Clashes After Copt Killings», BBC News, Jan. 7, 2010.

359

Ernesto Londono and Aziz Alwan, «Iraqi Worshipers, Troops Killed in Church Takeover», Washington Post, Nov. 1, 2010; «Priests Among 58 Killed During Terror Siege at Iraqi Church», USA Today, Nov. 2, 2010; Anthony Shadid, «Deadly Attack on a Catholic Church in Baghdad Is Seen as a Strike at Iraq’s Core», New York Times, Nov. 2, 2010.

360

Anwar Faruqi, «Fearful Iraqi Christians Face Fresh Qaeda Threats», Agence France Presse, Nov. 3, 2010, yahoo.com.

361

Steven Lee Myers, «More Christians Flee Iraq After New Violence», New York Times, Dec. 12, 2010.

362

Kareem Fahim and Liam Stack, «Fatal Bomb Hits Church in Egypt», New York Times, Jan. 2, 2011.

363

Diane Macedo, «Thousands of Christians Displaced in Ethiopia After Muslim Extremists Torch Churches, Homes», foxnews.com, March 24, 2011.

364

Paul Marshall, «God Looked East: The Disappearance of Christianity in Its Homeland», Weekly Standard, April 13, 2009, 36.

365

«Christians in Middle East Are Ignored, Vatican Claims», Telegraph, June 6, 2010; Ed West, «Time to Stop the Christian Exodus from the Middle East, Says Vatican», Catholic Herald, June 11, 2010, catholicherald.co.uk.

366

Robert Fisk, «Exodus: The Changing Map of the Middle East», The Independent, Oct. 26, 2010.

367

Doug Bandow, «Whoever Loses His Life for My Sake…», Townhall Magazine, April 2010, cato.org.

368

Marshall, «God Looked East», 36.

369

Catholic Eye, Nov. 30, 2009, 2.

370

Philip Jenkins, «Passions of Pope Victor», review of John L. Allen’s The Future Church: How Ten Trends Are Revolutionizing the Catholic Church (2009), The National Interest, Jan./Feb. 2010, 65.

371

Ibid.

372

Ibid., 71.

373

Ibid., 72.

374

William Wan, «Enrollment of Muslim Students Is Growing at Catholic Colleges in U.S.», Washington Post, Dec. 20, 2010.

375

Ibid.

376

John Hope Franklin, Speech to a Freshman Symposium, Duke University, Duke University Alumni Magazine.

377

Joe Klein, «Obama’s Victory Ushers in a New America», Time, Nov. 5, 2008.

378

Gary Younge, «Obama and the Decline of White America», The Nation, Oct. 9, 2009.

379

Hua Hsu, «The End of White America?» Atlantic Monthly, Jan./Feb. 2009 // Перевод Е. Калашниковой. Цит. по: Фицджеральд Скотт Ф. Великий Гэтсби. Последний магнат. Рассказы. М.: Художественная литература, 1990.

380

Ibid.

381

Edwin Black, War Against the Weak: Eugenics and America’s Campaign to Create a Master Race (New York: Thunder’s Mouth Press, 2003), p. 6.

382

Hua Hsu, «The End of White America?»

383

«Lothrop Stoddard: Biography», wikipedia.com.

384

Hua Hsu, «The End of White America?»

385

Sam Roberts, «A Generation Away, Minorities May Become the Majority in U.S.», New York Times, Aug. 14, 2008; Paul Overberg and Emily Bazar, «America’s Face Evolves, Blurs, Ages», USA Today, Aug. 14, 2008.

386

Sabrina Tavernise, «Numbers of Children of Whites Falling Fast», New York Times, Apr. 6, 2011.

387

Hua Hsu, «The End of White America?»

388

Ibid.

389

«Larry King Live», cnn.com, Jan. 21, 2009, 14; «Larry King on Barack Obama: ‘Black Is In… My Eight-Year-Old Son Wishes He Were Black’», Telegraph, Jan. 22, 2009.

390

Timothy Homan, «Diversity on Rise in U.S.», Charleston Daily Mail, Dec. 23, 2010.

391

Hua Hsu, «The End of White America?»

392

Ibid.

393

Rich Benjamin, «Inside the Mind of Joe Wilson», salon.com, Sept. 11, 2009.

394

Frank Rich, «Small Beer, Big Hangover», New York Times, Aug. 2, 2009.

395

Frank Rich, «The Rage Is Not About Health Care», New York Times, March 28, 2010.

396

Tim Wise, «The Last Gasp of Aging White Power: But Time Is Not on Your Side», AlterNet, Nov. 5, 2010.

397

Hua Hsu, «The End of White America?» Hsu quotes from Baldwin’s «Down at the Cross», published in The Fire Next Time (NY: Dial Press, 1963).

398

Hua Hsu, «The End of White America?»

399

Ibid.

400

Mark J. Perry, «The Great Man-Cession of 2008–2009 Continues», Carpe Diem, June 5, 2009, mjperry.blogspot.com.

401

Jeffrey Passel, «A Portrait of Unauthorized Immigrants in the United States», Pew Hispanic Center, April 14, 2009, pewresearch.org.

402

Shankar Vedantam, «Report Points to Faster Recovery in Jobs for Immigrants», Washington Post, Oct. 30, 2010.

403

Ibid.

404

Passel, «Portrait of Unauthorized Immigrants».

405

David Paul Kuhn, «Revenge of the White Men», Los Angeles Times, March 22, 2010.

406

«Rightward, March», New York Times, Nov. 7, 2010.

407

Jon Cohen and Dan Balz, «Non-College Whites Gloomy About Economy», Washington Post, Feb. 22, 2011.

408

Kelefa Sanneh, «Beyond the Pale», New Yorker, April 12, 2010.

409

Ibid.

410

«What They’re Saying About the 8/28 Rally», dailycaller.com, Aug. 29, 2010; Nathan Burchfiel, «Overwhelmingly White Media Criticize Conservative Rallies as ‘Overwhelmingly White’», newsbusters.org, Aug. 31, 2010.

411

Ibid.

412

Shelby Steele, «Yo, Howard! Why Did Dean Have to Embrace the Confederate Flag?» Wall Street Journal, Nov. 13, 2003.

413

Garance Franke Ruta, «9/12: Race, the Tea Party Protesters and a Battle of Interpretations», Washington Post, Sept. 13, 2009.

414

Ibid.

415

«NAACP Delegates Unanimously Pass Tea Party Amendment», NAACP, July 13, 2010, naacp.org.

416

Conor Dougherty, «Nonwhites to Be Majority in U.S. by 2042», Wall Street Journal, Aug. 14, 2008; Emily Bazar and Paul Overberg, «Census Projects More Diversity in Workforce», USA Today, Aug. 14, 2008.

417

Sudeep Reddy, «Latinos Fuel Growth in Decade», Wall Street Journal, March 25, 2011, 2.

418

Ibid.

419

«Texas Demographer: ‘It’s Basically Over for Anglos’», Texas Politics, Feb. 24, 2011.

420

Ibid.

421

Suzanne Gamboa, «Almost 1 of 2 Americans Was Latino», Yahoo! News, April 7, 2009; Juan Castillo, «Nearly Half of New Citizens Were Hispanic», Somos Austin, April 7, 2009, statesman.com. 47. Sabrina Tavernise, «Number of White Children Falling Fast», New York Times, Apr. 6, 2011, A14.

422

Roberts, «A Generation Away, Minorities May Become the Majority»; Hope Yen, «White Americans’ Majority to End by Mid-Century», Associated Press, Dec. 16, 2009. google.com.

423

Michael Gerson, «The GOP’s Harsh Immigration Stance Will Cost It», Washington Post, May 14, 2010, p. A17.

424

«Hispanics Now Majority in Texas Public Schools», AP, March 23, 2011.

425

«Hispanics, Asians», Migration News, September 1998, vol. 5, no. 9, migration.ucdavis.edu; Patrick J. Buchanan, «Who Voted for Clinton’s Revolution?» July 1, 1997, buchanan.org.

426

Hua Hsu, «The End of White America?»; «President Clinton’s Speech on Diversity», Portland State University, June 13, 1998, Social Contract, Summer 1998.

427

Susan Sontag, Partisan Review, Winter 1967, 57.

428

Arthur M. Schlesinger, Jr., The Disuniting of America (New York: W.W. Norton, 1992), 47–48.

429

Anthony Pagden, «Of Skulls and Buttocks», The National Interest, March/April 2010, 95.

430

Thomas Aquinas, Summa Theologica, translated by the Fathers of the English Dominican Province, Benziger Bros. ed., 1947. http://dhspriory.org/thomas/summa. Second Part, q. 27, a. 3.

431

Steve Sailer, «Demography Is Destiny, and Our Destiny (Courtesy of Immigration Policy) Is Disastrous», vdare.com, March 22, 2009.

432

Heather Mac Donald, «The Hispanic Family: The Case for National Action», National Review, April 14, 2008.

433

William Bennett, The Index of Leading Cultural Indicators (New York: Simon & Schuster, 1994), 48.

434

Ann Coulter, «Murder Spree by People Who Refuse to Ask for Directions», Human Events, Jan. 14, 2009.

435

Leila Darabi, «Despite Being Largely Illegal, Abortion in Mexico Is Far More Prevalent Than in the United States», News Release, Guttmacher Institute, Feb. 2, 2009.

436

Mac Donald, «The Hispanic Family».

437

Steve Sailer, «Diversity Is Strength! It’s Also… 2006’s Demographic Death Spiral», vdare.com, Dec. 9, 2007.

438

Miriam Jordan, «Latino Aging Stumps Experts», Wall Street Journal, Oct. 16, 2010.

439

Ruy Teixeira, «Demographic Change and the Future of the Parties», Center for American Progress, June 2010, 8.

440

Patrick J. Buchanan, «Buenas Noches, America!» American Cause, Sept. 7, 2007.

441

John Fonte, «Dual Allegiance: A Challenge to Immigration Reform and Patriotic Assimilation», Center for Immigration Studies, November 2005, cis.org.

442

Ibid.

443

Buchanan, «Buenas Noches».

444

Ibid.

445

Schlesinger, The Disuniting of America, 16.

446

Mark Krikorian, «Mexico First?» National Review, Jan. 28, 2008.

447

Fonte, «Dual Allegiance», 14.

448

Steven A. Camarota, «Public Opinion in Mexico on U.S. Immigration», Backgrounder, Center for Immigration Studies, October 2009, 1.

449

Buchanan, «Buenas Noches».

450

Ibid.

451

Fonte, «Dual Allegiance».

452

Steven A. Camarota, «100 Million More: Projecting the Impact of Immigration on the U.S. Population, 2007–2060», Center for Immigration Studies, August 2007, 1.

453

Ewen MacAskill, «Mexico’s Felipe Calderon Says Arizona Laws Breed Hate and Intolerance», Guardian, April 27, 2010.

454

«White House, Democrats Applaud Mexican President Slamming Arizona Law», foxnews.com, May 20, 2010.

455

Joel Gerstein, «DOJ Sues over Arizona Immigration Law», Politico, July 8, 2010.

456

Jon Dougherty, «Mexicans: Southwest U.S. Is Ours», World Net Daily, June 13, 2002.

457

«Between Two Worlds: How Young Latinos Come of Age in America», Pew Hispanic Center, Dec. 11, 2009, 22.

458

John Judis, «End State: Is California Finished?» The New Republic, Nov. 4, 2009, 16, 22.

459

Ibid.

460

Will Kane, «Latino Kids Now Majority in State’s Public Schools», San Francisco Chronicle, Nov. 13, 2010.

461

Sailer, «Demography Is Destiny».

462

Michael R. Blood, «Californians Looking for the Exit», Arizona Republic, Feb. 1, 2009, 4.

463

«California Sales Tax Rate Increase», California Business Law Blog: Law Office of Jonas M. Grant, April 9, 2009.

464

Robert Samuelson, «California’s Reckoning and Ours», Washington Post, Aug. 2, 2009.

465

David Brooks, «Tom Joad Gave Up», New York Times, Sept. 28, 2010.

466

«Best and Worst States for Business in 2010», Chief Executive, May/June 2010.

467

Ibid.

468

Ibid.

469

«No Gold in State: Voters Reject a Ballot They Could Not Comprehend», The Economist, May 21, 2009.

470

Terry Jeffrey, «Government Killed California», cnsnews.com, Dec. 29, 2010.

471

Passel, «Portrait of Unauthorized Immigrants»; Sam Roberts, «Census Finds Rise in Foreign Workers», New York Times, Dec. 8, 2009.

472

Jack Martin and Eric A. Ruark, «The Fiscal Burden of Illegal Immigration on United States Taxpayers», Federation for American Immigration Reform, July 2010, fairus.org.

473

«Chicano Nationalism, Revanchism and the Aztlan Myth», Federation for American Immigration Reform, Jan. 2005, fairus.org; James Lubinskas, «Expressions of Ethnic Animosity», frontpagemagazine.com, Nov. 24, 1999.

474

Ibid.

475

Meredith May, «Hispanics Expected to be State’s Majority by 2042», San Francisco Chronicle, July 10, 2007.

476

Sailer, «Demography Is Destiny».

477

Jennifer Smith Richards, «Reading Rate Dismal», Columbus Dispatch, Jan. 9, 2009.

478

Will Kane, «Latino Kids Now Majority in State’s Public Schools», San Francisco Chronicle, Nov. 13, 2010.

479

Solomon Moore, «Hundreds Hurt in California Prison Riot», New York Times, Aug. 10, 2009.

480

Lee Baca, «In L.A., Race Kills», Los Angeles Times, June 12, 2008.

481

«Hate Crime Report 2008», Los Angeles County Commission on Human Relations, Nov. 2009, 19.

482

Erik Eckholm, «Gang Violence Grows on an Indian Reservation», New York Times, Dec. 14, 2009.

483

Ibid.

484

Jim Rutenberg, «Black Radio on Obama Is Left’s Answer to Limbaugh», New York Times, July 27, 2008.

485

Ibid.

486

Jesse Washington, «Can Minority Journalists Resist Applauding Obama?» realclearpolitics.com, July 26, 2008.

487

«Aim of New UNITY Initiative Is More Diversity in Top Media Management», press release, UNITY: Journalists of Color, July 22, 2008, unityjournalists.org.

488

Ibid.

489

Ibid.

490

Amanda Carpenter, «‘Diversity Czar’ Takes Heat over Remarks», Washington Times, Sept. 23, 2009.

491

Ibid.

492

Ibid.

493

Ibid.

494

«House Apologizes for Slavery and Jim Crow: Resolution Does Not Mention Reparations, Commits to Rectifying Misdeed», AP, msnbc.msn.com, July 29, 2008.

495

Josephine Hearn, «Black Caucus: Whites Not Allowed», Politico, Jan. 22, 2007, dyn.politico.com.

496

Ben Pershing, «Tennessee Primary Gets Nasty», Capitol Briefing, Washington Post, Aug. 7, 2008; Darryl Fears, «Tennessee Defies Clichés on Race and Politics», Washington Post, Aug. 10, 2008.

497

Adam Nossiter, «Race Takes Central Role in a Memphis Primary», New York Times, Aug. 7, 2008.

498

Ibid.

499

«False Allegations of White Racism Are Widespread While Black Racism Is Tolerated: It’s Time to End the Double Standard», Lincoln Review, vol. 13, no. 5, Sept. – Oct. 2009, 2. 126.

500

Amos Maki, «Memphis Mayor Willie Herenton Forming Committee to Study Run for Congress», Memphis Commercial-Appeal, April 21, 2009.

501

Woody Baird, «White U.S. Rep. in Black Tenn. District Faces Fight», Associated Press, June 18, 2009, breitbart.com.

502

Robbie Brown, «Ex-Mayor of Memphis Starts Bid for Congress, Invoking Race in Campaign», New York Times, Sept. 14, 2009.

503

Ibid.; «False Allegations», Lincoln Review.

504

Hearn, «Black Caucus».

505

David Knowles, «John Lewis Switches to Obama», politicsdaily.com, Feb. 27, 2008; «Congressman John Lewis», Southern Freedom Fighter Museum, May 21, 2008, southernfreedomfighter.blogspot.com.

506

Michael Saul, «Geraldine Ferraro Resigns Clinton Post Amidst Furor over Obama Comments», New York Daily News, March 12, 2008.

507

Orlando Patterson, «The Red Phone in Black and White», New York Times, Mar. 11, 2008.

508

Mike Allen and Jonathan Martin, «Powell Endorses Obama», Politico, Oct. 19, 2008, dyn.politico.com; Lynn Sweet, «Colin Powell Endorses Barack Obama on NBC’s ‘Meet the Press.’ Turned Off by McCain’s Focus on Ayers», Chicago Sun-Times, Oct. 19, 2008.

509

Peter Wallsten, «Wall Divides Republican Party Factions», Seattle Times, June 3, 2007.

510

Sailer, «Diversity Is Strength!»

511

Charlie Savage, «Videos Shed New Light on Sotomayor’s Positions», New York Times, June 11, 2009.

512

David D. Kirkpatrick, «Sotomayor’s Focus on Race Issues May Be Hurdle», New York Times, May 30, 2009.

513

«The Franchise for Felons», Washington Times, May 29, 2009.

514

Charlie Savage, «A Judge’s View of Judging Is on the Record», New York Times, May 15, 2009.

515

Ibid.

516

Edward A. Adams, «Race and Gender of Judges Make Enormous Differences in Rulings, Studies Find», ABA Journal, Feb. 6, 2010.

517

«Aloha, Segregation», Wall Street Journal, Dec. 17, 2009.

518

«Sen. Akaka on Native Hawaiian Government Reorganization Act», Feb. 23, 2010, allamericanpatriots.com.

519

«Britain Nixes Iroquois Team’s Passports», AP, Washington Times, July 15, 2010.

520

Paul Krugman, «The Town Hall Mob», New York Times, Aug. 6, 2009.

521

Ibid.

522

Mark Finkelstein, «Cynthia Tucker: 45–65 % of Town-Hall Protesters Are Racists», NewsBusters.org, Aug. 7, 2009.

523

Susan Davis, «WSJ/NBC News Poll: Tea Party Tops Democrats and Republicans», Wall Street Journal, Dec. 16, 2009.

524

David Zinczenko, «Decline of the American Male», USA Today, June 17, 2009.

525

Edwin S. Rubenstein, «July Jobs: Americans Are the Biggest – and Only – Losers. Moratorium Now!», vdare.com, Aug. 6, 2010.

526

Edwin S. Rubenstein, «July Jobs: Displacement Returns with a Vengeance», vdare.com, Aug. 7, 2009.

527

John Feffer, «New Neighbors, New Economy», Epoch Times, Nov. 17, 2009; «A Migration Summit to Address Shrinking Birth Rates», huffingtonpost.com, Nov. 10, 2009.

528

Pierre Eug[e\]ne Marcelin Berthelot, Dictionary of Science Quotations, quoted in: R. Desper, The Human Side of Scientists, 1975.

529

Comprehensive Tables, World Population Statistics: The 2008 Revision, vol. 1 (New York: United Nations, 2009), 86, 142, 248, 390, 406, 476, 228, 306, 316, 162, 404, 84, 102, 48, 62, 114, 166, 210, 264, 312, 368, 474.

530

Jack Goldstone, «The New Population Bomb: The Four Megatrends That Will Change the World», Foreign Affairs, Jan./Feb. 2010, 32–33.

531

Phillip Longman, «Think Again: Global Aging», Foreign Policy, November 2010, 54.

532

Edward Bernard Glick, «Who Will Be on Top at the End of the Century?» American Thinker, Dec. 27, 2010.

533

Comprehensive Tables, World Population Statistics: The 2006 Revision, vol. 1(New York: United Nations, 2007), 5.

534

«Can Policies Boost Birth Rates?» policy brief, Organization for Economic Cooperation and Development, November 2007, 1.

535

Ibid., 2.

536

Ibid.

537

World Population Statistics: The 2008 Revision, 292.

538

Lisa Twaronit, «Japan’s Low Birth Rate Poses Demographic Dilemma», MarketWatch, March 18, 2010.

539

Joel Kotkin, «The Kid Issue», forbes.com, Sept. 8, 2009.

540

Nicholas Eberstadt, «The Demographic Future: What Population Growth – and Decline – Means for the Global Economy», Foreign Affairs, Nov. – Dec. 2010, 61.

541

Frank Zeller, «Baby Shortage Is an Economic Time Bomb», Vancouver Sun, Dec. 29, 2010.

542

Blaine Harden, «For Young Japanese, U.S. Degrees Lose Lure», Washington Post, April 11, 2010.

543

Hiroko Tabuchi, «China’s Day Arriving Sooner than Japan Expected», New York Times, Oct. 2, 2009.

544

Ibid.

545

Ibid.

546

World Population Statistics: The 2008 Revision, 398.

547

Ibid.

548

«S. Korea Urges Lights Out to Boost Birthrate», AFP, Jan. 20, 2008, breitbart.com.

549

Goldstone, «The New Population Bomb», 34.

550

Longman, «Think Again», 55.

551

Zeller, «Baby Shortage Is an Economic Time Bomb».

552

Henry A. Kissinger, Diplomacy (New York: Simon & Schuster, 1994), 134.

553

Reiner Klingholz, «Europe’s Real Demographic Challenge», Policy Review, Oct. – Nov. 2009, 63.

554

Ibid.

555

Ibid., 66.

556

«Birth Control Pill Inventor Laments Demographic‘ Catastrophe’», catholicnewsagency.com, Jan. 11, 2009.

557

Russell Shorto, «No Babies», New York Times Magazine, June 29, 2008, 71.

558

Longman, «Think Again», 58.

559

World Population Statistics: The 2008 Revision, 480.

560

Cal Thomas, «Invasion by Immigration», Tribune Media Services, Aug. 12, 2009, calthomas.com.

561

Ibid.

562

Ibid.

563

Graeme Wilson, «White Britons a Minority by 2066», The Sun, Nov. 18, 2010; «White Britons a Minority by 2066», The Independent, Nov. 18, 2010, belfasttelegraph.co.uk.

564

Fouad Ajami, «Strangers in the Land», New York Times Book Review, Aug. 2, 2009, 7.

565

Ibid.

566

Tom Whitehead, «Labor Wanted Mass Immigration to Make UK More Multicultural, Says Former Adviser», Telegraph, Oct. 23, 2009.

567

Ibid.

568

Richard Kerbaj, «Muslin Population ‘Rising 10 Times Faster Than Rest of Population’», London Times, Jan. 30, 2009; «Hinduism in the United Kingdom» and «Black British», wikipedia.com.

569

Alexi Mostrous and Christine Seib, «Tide Turns as Poles End Great Migration», Sunday Times, Feb. 16, 2008.

570

Charles Krauthammer, «Never Again?» Washington Post, May 5, 2006.

571

Leon Cohen, «Jewish Pro-Life Activist Medved Says Children Are ‘A Gift, Not a Choice’», Wisconsin Jewish Chronicle, May 7, 2004, jewishchronicle.org.

572

Philip Roth, The Counter life (New York: Farrar, Straus, 1986), 103.

573

Stephen Steinlight, «The Jewish Stake in America’s Changing Demography: Reconsidering a Misguided Immigration Policy», Center for Immigration Studies, October 2001.

574

Ibid.

575

Isabel Kershner, «Some Israelis Question Benefits for Ultra-Religious», New York Times, Dec. 28, 2010.

576

«Shall the Religious Inherit the Earth?: Demography and Politics in the Twenty-first Century», Introduction, Eric Kaufmann, Belfer Center, Harvard University/Birkbeck College, University of London, p. 7.

577

John Mearsheimer, «Saving Israel from Itself», American Conservative, May 18, 2009.

578

Guy Lieberman, «Housing Minister: Spread of Arab Population Must Be Stopped», haaretz.com, Feb. 7, 2009.

579

Ibid.

580

Yair Lapid, «What Demographic Problem?» YNET, July 7, 2009, ynetnews.com.

581

Mearsheimer, «Saving Israel from Itself».

582

Rory McCarthy, «Olmert: Israel Must Hand Back Land for Peace with Palestinians and Syria», Guardian, Sept. 29, 2008.

583

John Lynn, «Ehud Barak Defies Benjamin Netanyahu on Threat to Israel», The Australian, Jan. 28, 2010.

584

John Mearsheimer, «Sinking Ship», The American Conservative, Aug. 2010, 11.

585

Alan Dershowitz, «Palestinians and the ‘Right of Return’», Christian Science Monitor, April 16, 2007.

586

Goldstone, «The New Population Bomb», 37.

587

World Population Statistics: The 2008 Revision, 406.

588

Casimir Dadak, «A New‘ Cold War’?» Independent Review, Summer 2010, 95.

589

Martin Walker, «The World’s New Numbers», Wilson Quarterly, Spring 2009.

590

Nicholas Eberstadt, «Drunken Nation: Russia’s Depopulation Bomb», World Affairs, Spring 2009.

591

Ibid.

592

Ibid.

593

Richard Fairbanks and Paul Hewitt, «Demography vs. an Imperial Impulse», Washington Times, Sept. 17, 2008.

594

William Hawkins, «U.S. Need Not Decline», Washington Times, Dec. 4, 2008.

595

Bill Gertz, «Hayden Warns of Russian Unrest», Washington Times, May 1, 2008.

596

«Russia’s Exploding Muslim Population», foreignpolicy.com, Jan. 16, 2007

597

Clifford J. Levy, «Its Population Falling, Russia Beckons Its Children Home», New York Times, March 22, 2009.

598

«Rivalries of the Bear and Dragon», Financial Times, Oct. 15, 2009, 10.

599

Dadak, «A New ‘Cold War’?» 95.

600

Kotkin, «The Kid Issue».

601

Feffer, «New Neighbors, New Economy».

602

Ibid.

603

Ibid.

604

Ariana Eunjung Cha, «In Aging China, a Change of Course», Washington Post, Dec. 12, 2009.

605

Ibid.

606

Peter Hitchens, «Gendercide: China’s Shameful Massacre of Unborn Girls Means There Will Soon Be 30 M More Men Than Women», Daily Mail, April 10, 2010, daily mail.co.uk.

607

Longman, «Think Again», 55.

608

Eberstadt, «Demographic Future», 57.

609

Cha, «In Aging China, a Change of Course».

610

«Taiwan Seeks Baby-Boosting Slogan», BBC News, March 16, 2010.

611

Edwin Mora, «NYT Environment Reporter Floats Idea: Give Carbon Credits to Couples That Limit Themselves to One Child», cnsnews.com, Oct. 19, 2009.

612

James Fenimore Cooper, On the Disadvantages of a Monarchy, wikiquote.org.

613

Will and Ariel Durant, The Lessons of History (New York: MJF Books, 1968), 20.

614

Murray Rothbard, «Egalitarianism as a Revolt Against Nature», Modern Age, Fall 1973, lewrockwell.com.

615

President Barack Obama, Inaugural Address, Jan. 20, 2009, abcnews.go.com.

616

Irving Kristol, «The Neoconservative Persuasion», Weekly Standard, Aug. 25, 2003.

617

Kevin Phillips, The Cousins’ War: Religion, Politics, Civil Warfare, and the Triumph of Anglo America (New York: Basic Books, 1999).

618

«An Excerpt of Query XIV from the Notes on the State of Virginia (1781)», The Atlantic, October 1996 // Перевод В. Большакова. Цит. по: Джефферсон Т. Автобиография. Заметки о штате Виргиния. Л.: Наука, 1990.

619

Thomas Jefferson, «Letter to John Adams, Oct. 28, 1813», The Founders Constitution, press-pubs.uchicago.edu/founders.

620

Thomas Jefferson, «Letter to Lafayette, Feb. 14, 1815», etext.virginia.edu.

621

Thomas Jefferson, Autobiography, 1821, etext.virginia.edu. // Перевод В. Большакова. Цит. по: Джефферсон Т. Автобиография. Заметки о штате Виргиния. Л.: Наука, 1990.

622

Bertrand Russell, famous-proverbs.com.

623

Willmoore Kendall, Contra Mundum (New York: Arlington House, 1971), 351–352.

624

Ibid., 352.

625

Roy P. Basler, ed., The Collected Works of Abraham Lincoln, vol. 3 (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1953), 145–146.

626

Roy P. Basler, ed., The Collected Works of Abraham Lincoln, vol. 2 (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1953), 255–256.

627

Ibid.

628

«Abraham Lincoln’s Speech on the Dred Scott Decision», June 26, 1857, The Freeman Institute, freemaninstitute.com/lincoln.htm.

629

Roy P. Basler, ed., The Collected Works of Abraham Lincoln, vol. 5 (New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1953), 388.

630

Kendall, Contra Mundum, 354.

631

Thomas E. Woods Jr. and Kevin Gutzman, «Brown vs Board vs the U.S. Constitution», vdare.com, July 25, 2008.

632

Ibid.

633

Ibid.

634

Martin Luther King, «I Have a Dream», Washington, D.C., Aug. 28, 1963, americanrhetoric.com.

635

Ibid.

636

«Moving Toward a Genuinely Color-Blind Society», Lincoln Review Letter Digest, May – June 2009, 2.

637

Lyndon B. Johnson, «To Fulfill These Rights», Commencement Address at Howard University, June 4, 1965, lbjlib.utexas.edu.

638

Ibid.

639

Ibid.

640

Ibid.

641

William J. Quirk and Randall J. Bridwell, Judicial Dictatorship (New Brunswick: Transaction, 1995), 21.

642

James Fenimore Cooper, On the Disadvantages of a Monarchy.

643

Quirk and Bridwell, Judicial Dictatorship, 23.

644

Lyndon B. Johnson, «To Fulfill These Rights».

645

Rothbard, «Egalitarianism as a Revolt Against Nature».

646

Will and Ariel Durant, Lessons of History, 19.

647

Ibid., 19–20.

648

Ibid., 20.

649

Ibid.

650

Jude P. Dougherty, «Two Treatises on the Acquisition and Use of Power», Modern Age, Spring 2010, 110–111.

651

Pierre Thomas and Jason Ryan, «U.S. Prison Population Hits All-Time High: 2.3 Million Incarcerated», ABC News, June 6, 2008.

652

Duncan Williams, Trousered Apes: Sick Literature in a Sick Society (New Rochelle, NY: Arlington House, 1991), 131.

653

Lewis Carroll, Alice’s Adventures in Wonderland (New York: Avenel Books, Crown Publishing), 33, 34 // Перевод Н. Демуровой. Цит. по: Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. М.: Наука, 1991.

654

Gillis J. Harp, «Are We All Ideologues Now?» St. Croix Review, Oct. 2010, 56.

655

Ibid.

656

Will and Ariel Durant, Lessons of History, 20.

657

W. E. B. DuBois, «The Talented Tenth», September 1903, teachingamericanhistory.org.

658

Sarah O’Connor, «Men Bear the Brunt of US Jobs Lost», Financial Times, April 19, 2009; Gabriella Boston, «Recession Slams Blue-Collar Workers», Washington Times, March 26, 2009; Mark J. Perry, «The Man-Cession Continues», Carpe Diem, March 9, 2009; Catherine Rampell, «As Layoffs Surge, Women May Pass Men in Job Force», New York Times, Feb. 6, 2009.

659

Rothbard, «Egalitarianism as a Revolt Against Nature».

660

Leo Congdon, George Kennan: A Writing Life (Wilmington, DE.: Intercollegiate Studies Institute, 2008), 145.

661

Ibid., 143.

662

Monica Gabriel, «Former Bush Solicitor General Ted Olson Files Suit Claiming Same-Sex Marriage Is Constitutional Right», cnsnews.com, June 23, 2009.

663

Thomas Jefferson, «A Bill for Proportioning Crimes and Punishments», 1778, Amendment VIII, The Founders Constitution, press-pubs.uchicago.edu/founders.

664

Charles Murray, Real Education: Four Simple Truths for Bringing America’s Schools Back to Reality (New York: Crown Forum, 2008), 58.

665

Daniel Goleman, «Richard Hernnstein Dies; Backed Nature over Nurture», New York Times, Sept. 16, 1994.

666

Murray, Real Education, 60, 62, 66.

667

Heather Mac Donald, «Nation of Cowards?» City Journal, Feb. 19, 2009.

668

Sewell Chan, «The Highest Per-Pupil Spending in the U.S.», New York Times, May 24, 2007.

669

Stacy Teicher Kadaroo, «Graduation Rate for U.S. High Schoolers Falls for Second Straight Year», Christian Science Monitor, June 10, 2010.

670

Joel Schectman and Rachel Monahan, «Cuny’s Got Math Problem: Report Shows Many Freshmen from City HS Fail at Basic Algebra», New York Daily News, Nov. 12, 2009.

671

Sharon Otterman and Robert Gebeloff, «Triumph Fades on Racial Gap in City Schools», New York Times, Aug. 15, 2010.

672

Meredith Kolodner, Rachel Monahan, and Adam Lisberg, «Just Who Is Cathie Black?» New York Daily News, Nov. 10, 2010.

673

Trip Gabriel, «Proficiency of Black Students Is Found to Be Far Lower Than Expected», New York Times, Nov. 9, 2010.

674

Ibid.

675

Ibid.

676

Robert Weissberg, Bad Students, Not Bad Schools (New Brunswick: Transaction Publishers, 2010), 7.

677

Ibid.

678

Sam Dillon, «Top Test Scores from Shanghai Stun Educators», New York Times, Dec. 7, 2010; Christine Armario, «Wake-Up Call: U.S. Students Trail Global Leaders», AP, Dec. 7, 2010, msnbc.com.

679

Ibid.

680

Steve Sailer, «PISA Scores Show Demography Is Destiny in Education, Too – But Washington Doesn’t Want You to Know», vdare.com, Dec.19, 2010.

681

Jason Richwine, «The Myth of Racial Disparities in Public School Funding», Backgrounder, Heritage Foundation, April 20, 2011, 1.

682

Weissberg, Bad Students, Not Bad Schools, vii.

683

Michelle Rhee, «New York Needs Its Best Teachers in the Classroom», Wall Street Journal, March 11, 2011.

684

Jonah Lehrer, «Why Rich Parents Don’t Matter», Wall Street Journal, Jan. 22, 2011.

685

Justin Pope, «Transcript Shows Harvard Professor Arguing Differences Between Genders Play a Role in Science Careers», Seattle Times, Feb. 17, 2005; Patrick D. Healy and Sara Rimer, «Furor Lingers as Harvard Chief Gives Details of Talk on Women», New York Times, Feb. 18, 2005; Leonard Fein, «The ‘Availability’ of Aptitude», Jewish Daily Forward, Feb. 25, 2006.

686

Sam Dillon, «Harvard Chief Defends His Talk on Women», New York Times, Jan. 18, 2005; Marcella Bombardieri, «Summers’ Remarks on Women Draw Fire», Boston Globe, Jan. 17, 2005; Christina Hoff Sommers and Sally Satel, «Where Were You on 1/14?» American Enterprise Institute, Aug. 14, 2005,

aei.org.

687

Cahal Milmo, «Fury at DNA Pioneer’s Theory: Africans Are Less Intelligent Than Westerners», The Independent, Oct. 17, 2007.

688

Ibid // Перевод П. Петрова. Цит. по: Уотсон Д. Избегайте занудства. М.: Астрель; Corpus, 2010.

689

Charles Murray, Human Accomplishment: The Pursuit of Excellence in the Arts and Sciences, 800 b.c. to 1950 (New York: Cox and Murray, 2003).

690

Charles Murray, «Intelligence and College», National Affairs, Fall 2009, 96.

691

Charles Murray, «The Inequality Taboo», Commentary, September 2005, bible

researcher.com.

692

Williams, Trousered Apes, 139.

693

Samuel Francis, Beautiful Losers: Essays on the Failure of American Conservatism (Columbia, MO: University of Missouri Press, 1993), 209.

694

Alexis de Tocqueville, Democracy in America, translated by Henry Reeve, vol. 2 (New Rochelle, NY: Arlington House, 2003), 320–321 // Цит. по: Токвиль, Алексис де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992.

695

Dougherty, «Two Treatises on the Acquisition and Use of Power».

696

Francis, Beautiful Losers, 209.

697

Ann Coulter, «At the End of the Day, Diversity Has Jumped the Shark», Human Events, Nov. 18, 2009.

698

Peter Skerry, «Beyond Sushiology: Does Diversity Work?» Brookings Institution, Winter 2002.

699

«Brigadier General Pinckney to Head New Diversity Task Force», Army News Service, Dec. 3, 2007.

700

Ben Wattenberg, The Good News Is the Bad News Is Wrong (Washington, D.C.: AEI Press, 1984), 84.

701

John Derbyshire, «Ethnomasochism: The Musical», Cultural Caviar, Nov. 10, 2010, takimag.com.

702

Ibid.

703

Christopher Lydon, «Carter Defends All-White Areas: Says Government Shouldn’t Try to End ‘Ethnic Purity’ of Some Neighborhoods», New York Times, April 6, 1976.

704

Ibid.

705

Dan Quayle, «Murphy Brown Speech», Commonwealth Club, San Francisco, May 19, 1992, commonwealthclub.org.

706

Peter Wood, Diversity: The Invention of a Concept (San Francisco: Encounter, 2003), 5.

707

Ibid., 5–6.

708

Ibid.

709

Ibid., 6.

710

John Derbyshire, We Are Doomed: Reclaiming Conservative Pessimism (New York: Crown Forum, 2009), 22.

711

Bill Clinton, «Transcript of Clinton’s 1997, State of the Union – Jan. 21, 1997», cnn.com.

712

Steve Sailer, «The Michigan Mess: On Cognitive Dissonance About Quotas – and the Need for a Constitutional Amendment», vdare.com, June 29, 2003.

713

Wesley Clark, Amicus Brief to the United States Supreme Court, Feb. 19, 2003, Issue Briefs – Affirmative Action, Clark 04, texasforclark.com.

714

Wood, Diversity, 81.

715

Ben Franklin, «Letter to Peter Collinson», May 9, 1753, The Writings of Benjamin Franklin, Philadelphia, 1726–1757, historycarper.com; «Ben Franklin on ‘Stupid, Swarthy Germans’», dialoginternational.com.

716

John Jay, Federalist No. 2, «Concerning Dangers from Foreign Force and Influence», Oct. 31, 1787, Independent Journal, americanconservativedaily.com. // Здесь и далее – перевод Э. Осиповой. Цит. по: Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1994.

717

Ibid.

718

Peter Brimelow, Alien Nation: Common Sense About America’s Immigration Disaster (New York: Random House, 1995), 76–77.

719

Ibid., 77.

720

Hua Hsu, «The End of White America?» The Atlantic, Jan. – Feb. 2009.

721

Skerry, «Beyond Sushiology».

722

Orlando Patterson, «Equality», Democracy: A Journal of Ideas, Winter 2009, 9, democracyjournal.org.

723

«Remarks as Prepared for Delivery by Attorney General Eric Holder at the Department of Justice African American History Month Program», Department of Justice, Feb. 18, 2008, doj.gov.

724

Orlando Patterson, «Race and Diversity in the Age of Obama», New York Times, Aug. 16, 2009.

725

Ibid.

726

Mireya Navarro, «National Parks Reach Out to Blacks Who Aren’t Visiting», New York Times, Nov. 2, 2010.

727

Amanda Paulson, «Resegregation of American Schools Deepening», Christian Science Monitor, Jan. 25, 2008.

728

Ibid.

729

Bill Bishop, «An Election Story for Those Who Like to Watch», slate.com, Oct. 21, 2008.

730

Robert J. Samuelson, «Political Perils of a ‘Big Sort’», Washington Post, Aug. 6, 2008.

731

The Autobiography of Malcolm X: As Told to Alex Haley (New York: Ballantine, 1964), 348; Edward Banfield, The Unheavenly City: The Nature and Future of Our Urban Crisis (Boston: Little, Brown, 1970), 67; Patrick J. Buchanan, Conservative Votes, Liberal Victories: Why the Right Has Failed (New York: Quadrangle, 1975), 67.

732

Scott Stossel, «Subdivided We Fall», New York Times, May 18, 2008.

733

Ibid.

734

Rich Benjamin, Searching for Whitopia: An Improbable Journey to the Heart of White America (New York: Hyperion, 2009), p. 6.

735

Alan Ehrenhalt, «Like-Minded, Living Nearby», Wall Street Journal, April 22, 2008.

736

Jennifer Harper, «Immigration, Loss of Culture Worry Nations», Washington Times, Oct. 5, 2007.

737

David Gauvey Herbert, «Americans Divided Along Race, Class Lines», nationaljournal.com, Dec. 1, 2009.

738

U.S. Department of Justice, Bureau of Justice Statistics, Criminal Victimization in the United States, Statistical Tables, 2007 (Washington, DC, 2010), Table 42.

739

Heather Mac Donald, «Nation of Cowards?» City Journal, Feb. 19, 2009.

740

Walter Williams, «Is Racial Profiling Racist?», townhall.com, Aug. 19, 2009.

741

«Racial Profiling of Taxi Passengers», My Fox New York, Dec. 8, 2010, myfoxny.com; Bryce Watkins, «Un-fare: New York Taxi Driver Rep Endorses Racial Profiling», Atlanta Post, Dec. 7, 2010.

742

Ibid.; Walter Williams, «Is Profiling Racist?», lewrockwell.com, Aug. 3, 2010.

743

«Jesse Jackson’s Car Stolen in Detroit», Chicago Sun-Times, Sept. 4, 2010.

744

«Resegregation Now», New York Times, June 29, 2007.

745

«Black Sorority Protests‘ Old South’ Days», AP, Montgomery Advertiser, April 30, 2009.

746

Ibid.

747

Katherine Kington, «Kappa Alpha’s ‘Old South Week’ Bans Confederate Uniforms», wtvm.com, April 23, 2010.

748

Skerry, «Beyond Sushiology».

749

Ryan O’Donnell, «The Corporate Diversity Scam», frontpagemagazine.com, Jan. 27, 2003.

750

Barbara Barrett, «Black Farmers to Share in Settlement», Washington Post, Dec. 12, 2010.

751

«Federal Government Offers Payouts to Hispanic, Female Farmers», aberdeennews.com, May 13, 2011; Mary Clare Jalonick, «USDA Offers Settlements to Women, Hispanic Farmers», washingtonpost.com, Feb. 25, 2011.

752

Ibid.

753

Derbyshire, We Are Doomed, 23.

754

Fay Hansen, «Diversity’s Business Case Doesn’t Add Up», workforce.com, April 2003.

755

Hans Bader, «Diversity Training Backfires», openmarket.org, Dec. 26, 2007.

756

Roland S. Martin, «Commentary: Obama’s Press Office Needs Diversity», cnnpolitics.com, Feb. 4, 2009.

757

«Blacks Equaled or Exceeded Their Relevant Civilian Labor Force Representation in 17 of 18 Executive Departments [and]…All 24 Independent Agencies», FY 2008 FEORP, U.S. Office of Personnel Management.

758

Danielle Douglas, «Winding Down Fannie and Freddie Could Put Minority Careers at Risk», Washington Post, Feb. 22, 2011; Chris Isidore, «Fannie, Freddie Bailout: $153 Billion… and Counting», cnnmoney.com, Feb. 11, 2011.

759

Richard Slimbach, «The Transcultural Journey», Frontiers: The Interdisciplinary Journal of Study Abroad, vol. 11, 2005.

760

Richard Garnett, «The Minority Court», Wall Street Journal, April 17, 2010.

761

Noah Feldman, «The Triumphant Decline of the WASP», New York Times, June 27, 2010.

762

Ibid.

763

James A. Barnes, «Obama’s Team: The Face of Diversity», National Journal, June 20, 2009.

764

Daniel de Vise, «Naval Academy Professor Challenges Rising Diversity», Washington Post, July 3, 2009.

765

Ibid.

766

Bruce Fleming, «The Cost of a Diverse Naval Academy», The Capital, June 14, 2009, hometownannapolis.com.

767

Ibid.

768

Daniel de Vise, «Naval Academy Defends Move to Adjust Image on National TV», Washington Post, Nov. 11, 2009.

769

Fleming, «The Cost of a Diverse Naval Academy».

770

De Vise, «Naval Academy Defends Move».

771

Admiral Gary Roughead, USN, «Shaping the Navy», interview by Gina DiNicolo, Military Officer, October 2009, 73.

772

De Vise, «Naval Academy Professor Challenges Rising

Diversity».

773

Fleming, «The Cost of a Diverse Naval Academy».

774

«High Seas Segregation: The Navy Is Listing Dangerously in Politically Correct Waters», Washington Times, July 30, 2010.

775

Ron K. Unz, «Some Minorities Are More Minor Than Others», Wall Street Journal, Nov. 16, 1998, onenation.org.

776

«Record Retrospective: Obama on Affirmative Action», Harvard Law Record, Oct. 30, 2008; Harvard Law Record, vol. 91, no. 7, Nov. 16, 1990.

777

Unz, «Some Minorities Are More Minor Than Others».

778

Patrick J. Buchanan, «Our Self-Selecting Elite», Jan. 1, 1999, buchanan.org.

779

Russell K. Nieli, «How Diversity Punishes Asians, Poor Whites and Lots of Others», mindingthecampus.com, July 12, 2010.

780

Ibid.

781

Ibid.

782

Ibid.

783

James Webb, «Diversity and the Myth of White Privilege», Wall Street Journal, July 23, 2010.

784

«Harvard Tries to Diversify Portraits on Campus», whdh.com, Nov. 7, 2010.

785

Alexis de Tocqueville, Democracy in America, trans. Henry Reeve, vol. 2 (New Rochelle, NY: Arlington House), 114 // Цит. по: Токвиль, Алексис де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992.

786

Ibid., p. 115 // Цит. по: Токвиль, Алексис де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992.

787

Jason Richwine, «A Smart Solution to the Diversity Dilemma», The American, Aug. 12, 2009.

788

Ibid.

789

Ibid.

790

John Leo, «Bowling with Our Own», City Journal, June 25, 2007.

791

John Lloyd, «Study Paints Bleak Picture of Ethnic Diversity», Financial Times, Oct. 8, 2006.

792

Ibid.

793

Leo, «Bowling with Our Own».

794

Ibid.

795

Eduardo Porter, «Race and the Social Contract», New York Times, March 31, 2009.

796

Ibid.

797

Ibid.

798

Skerry, «Beyond Sushiology».

799

Ibid.

800

Schlesinger, 10.

801

Richwine, «A Smart Solution to the Diversity Dilemma».

802

Ibid.

803

Paul Gottfried, «Multiculturalist International», Orbis, 2002, fpri.org/orbis.

804

Samuel Francis, «The Other Face of Multiculturalism», Chronicles, April 1998.

805

Ibid.

806

H. A. Scott Trask, «The Whale in Times Square», Chronicles, May 2011, 30.

807

Ibid.

808

Nick Allen, «Fort Hood Gunman Had Told U.S. Military Colleagues That Infidels Should Have Their Throats Cut», Telegraph, Nov. 8, 2009.

809

Dorothy Rabinowitz, «Dr. Phil and the Fort Hood Killer», Wall Street Journal, Nov. 10, 2008.

810

Bryan Bender, «Ft. Hood Suspect Was Army Dilemma: His Extreme Views Possibly Overlooked in Favor of Diversity», Boston Globe, Feb. 22, 2010.

811

Peter Baker and Clifford Krauss, «President, at Service, Hails Fort Hood’s Fallen», New York Times, Nov. 11, 2009.

812

Radio Derb, Transcript, Nov. 13, 2009, johnderbyshire.com.

813

«Police: Gunman in Binghamton, N.Y., Immigration Center Massacre Was a Coward», foxnews.com, April 4, 2009.

814

Michael Vlahos, Fighting Identity: Sacred War and World Change (Westport, CT.: Praeger Security International, 2009), 34–35.

815

Rabinowitz, «Dr. Phil and the Fort Hood Killer».

816

«Remarks by the President at the Acceptance of the Nobel Peace Prize», Dec. 10, 2009, whitehouse.gov.

817

Christopher Meyer, «A Return to 1815 Is the Way Forward for Europe», London Times, Sept. 2, 2008.

818

Arthur Schlesinger Jr., The Disuniting of America, 10.

819

Nathan Gardels, «Two Concepts of Nationalism: An Interview with Isaiah Berlin», New York Review of Books, Nov. 21, 1991.

820

Jerry Z. Muller, «Us and Them: The Enduring Power of Ethnic Nationalism», Foreign Affairs, March – April 2008.

821

Ibid., 19.

822

Ibid., 28.

823

Ibid., 19–20,18.

824

Daniel Patrick Moynihan, Pandaemonium: Ethnicity in International Politics (London: Oxford University Press, 1994), 10.

825

Ibid., 11.

826

Lord Byron, «The Isles of Greece», The Oxford Book of English Verse, Sir Arthur Quiller Couch, ed. (New York: Oxford University Press, 1955), 708 // Перевод Т. Гнедич. Цит. по: Байрон Д. Г. Дон Жуан. СПб.: Азбука, 2009.

827

Jasper Ridley, Mussolini: A Biography (New York: St. Martin’s Press, 1997), 66.

828

Roy Denman, Missed Chances: Britain and Europe in the Twentieth Century (London: Indigo, 1997), 30; Ralph Raico, «World War I: The Turning Point», in: The Costs of War: America’s Pyrrhic Victories, John Denson, ed. (New Brunswick, NJ; Transaction, 1999),

240.

829

Moynihan, Pandaemonium, 83.

830

Wenzel Jaksch, Europe’s Road to Potsdam (New York: Praeger, 1963), 276–277.

831

H. G. Wells, The Outline of History, vol. 2 (Garden City, NY: Doubleday, 1971), 795.

832

Ibid.

833

Ibid., 793.

834

Benjamin Disraeli, The Oxford Dictionary of Quotations, rev. ed. (New York: Oxford University Press, 1966), 182.

835

Thomas Cahill, How the Irish Saved Civilization (New York: Doubleday, 1995), 6.

836

Sean Clarke, «Am I a Horse», Guardian, March 17, 2008.

837

Anthony Pagdon, «Of Skulls and Buttocks», National Interest, March/April 2010, 90.

838

James K. Robinson and Walter B. Rideout, eds., A College Book of Modern Verse (Evanston, IL: Row, Peterson, 1960), 62–63 // Перевод А. Сергеева. Цит. по: Западноевропейская поэзия XX века. М.: Художественная литература, 1977.

839

Ibid., 65 // Перевод А. Сергеева. Цит. по: Западноевропейская поэзия XX века. М.: Художественная литература, 1977.

840

Albert Einstein, thinkexist.com.

841

Andrew Roberts, Eminent Churchillians (New York: Simon & Schuster, 1994), 211.

842

Ilya Ehrenburg, «Vojna (Moscow: 1942–43)», wikipedia.org; Alfred-Maurice de Zayas, The German Expellees: Victims in War and Peace (New York: St. Martin’s Press, 1986), 34 // Цит. по: «Красная звезда», 24 июля 1942 г. (№ 173 [5236]).

843

Jonathan Yardley, «A Distinguished Philosopher Asks If Killing Innocents Is Ever Justifiable», Book World, Washington Post, April 9, 2006.

844

Ho Chi Minh, thinkexist.com.

845

Meyer, «A Return to 1815».

846

Clifford J. Levy, «President of Ingushetia Is Wounded in Suicide Bombing»,New York Times, June 23, 2009.

847

«Opposition Activist Shot Dead in Ingushetia», Guardian, Oct. 25, 2009.

848

Charles Clover, «Changing Face of Terror in Russia», Financial Times, Apr. 3–4, 2010, 2.

849

«Suicide Bomber Kills 16 in North Caucasus», Washington Post, Sept. 10, 2010.

850

Leon Aron, «Vladimir Putin Charts His Return», Washington Post, Oct. 16, 2010.

851

«Islamist Rebel Urges ‘Total War’ with Russia», AFP, Breitbart.com, March 3, 2011.

852

Shaun Walker, «Russians Name Muslim Convert as Prime Suspect for Airport Bombing», Independent, Jan. 28, 2011.

853

Elena Milashina, «The Roots of Moscow’s Chechen Problem», Wall Street Journal, Feb. 2, 2011 // Черкесская песня из поэмы «Кавказский пленник». Цит. по: Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 3. М.: Госиздат, 1959.

854

Charles King and Rajan Menon, «Prisoners of the Caucasus: Russia’s Invisible Civil War», Foreign Affairs, July/Aug. 2010, 22.

855

Ibid.

856

Ellen Barry, «Russian Protests Erupt over Soccer Fan’s Killing», New York Times, Dec. 13, 2010; Charles Clover, «Racists Battle Riot Police in Moscow Streets», Financial Times, Dec. 14, 2010.

857

Ibid.

858

Gregory L. White, «Russia Vows Action After Riots», Wall Street Journal, Dec. 14, 2010.

859

Charles Clover, «‘Managed Nationalism’ Turns Nasty for Putin», Financial Times, Dec. 24, 2010.

860

Kadyr Toktogulov and Alan Cullison, «Ethnic Clashes Rekindle Kyrgyz Strife», Wall Street Journal, June 12, 2010.

861

Sarah Lyall, «Rule, Britannia, But Maybe Not over Scotland», New York Times, July 18, 2008.

862

Victor Mallet, «Catalonia Pays Homage to Independence», Financial Times, Oct. 7, 2009.

863

«Catalans Turn Out for Greater Autonomy», Washington Post, July 11, 2010.

864

Alessandra Galloni, «An Italian Fringe Firebrand Gains Votes, Power in Crisis», Wall Street Journal, Dec. 13, 2010.

865

«Europe’s Backlash Against Immigrants», Financial Times, April 5, 2010.

866

Ibid.

867

Tony Paterson, «Far-Right Leader Claims He Is ‘Real Victor’ in Austria», Independent, Sept. 30, 2008.

868

James Blitz, «Five European States Back Burka Ban», Financial Times, March 1, 2010; James Blitz, «FT Poll Shows Support for Burka Ban», Financial Times, March 2, 2010.

869

«Hungarian Demons», Financial Times, April 12, 2010.

870

Charles Kupchan, «The European Union, Going Its Separate Ways», Washington Post, Aug. 29, 2010.

871

John F. Burns, «Rightist on BBC Panel Draws Protests and Viewers», New York Times, Oct. 24, 2009.

872

«Court Ruling Puts Future of Belgian Far-Right Party in Doubt», International Herald Tribune, April 23, 2004, hartford-hwp.com.

873

Burns, «Rightist on BBC Panel Draws Protests and Viewers».

874

Diana West, «Free Susanne Winter», April 3, 2008, dianawest.net.

875

Paul Belien, «Appeasing the Islamists: Geert Wilders’s Ordeal and the Lessons of the Past», Washington Times, March 26, 2008.

876

«Dutch Election: Liberals Take One-Seat Lead As Far-Right Party Gains in Influence», Telegraph, June 10, 2010.

877

Ben Berkowitz, «Muslim Cleric Calls for Beheading of Dutch Politician», Reuters, Sept. 3, 2010, news.yahoo.com.

878

Steve Erlanger, «Racial Tinge Stains World Cup Exit in France», New York Times, June 23, 2010.

879

Ibid.

880

Ben Hall, «Sarkozy Comes Out Fighting After Rampage in Grenoble», Financial Times, Aug. 14–15, 2010.

881

Stanley Pignal and Peggy Hollinger, «Sarkozy Rages at EU ‘Humiliation’», Financial Times, Sept. 16, 2010; Ben Hall and Peggy Hollinger, «Divisive and Defiant», Financial Times, Sept. 18–19, 2010.

882

«Marine Le Pen Poll Rating Shock for French Politics», BBC News, March 6, 2011.

883

Anthony Faiola, «Italy Closes the Door on Gypsies», Washington Post, Oct. 11, 2010.

884

Anthony Faiola, «Official’s Views on Muslim Immigration Divide Germans», Washington Post, Sept. 10, 2010.

885

Nicholas Kulish, «Long Dormant, Ethnic Pride Blinks and Stirs», New York Times, Sept. 11, 2010.

886

Ibid.

887

«Merkel Says German Multicultural Society Has Failed», BBC News, Oct. 16, 2010, bbc.co.uk

888

Matt Falloon, «Multiculturalism Has Failed in Britain – Cameron», Reuters, Feb. 5, 2011.

889

«Greece Follows U.S. Example by Building Giant Border Wall to Keep Out Illegal Immigrants», Daily Mail, Jan. 4, 2011.

890

Michael Kimmelman, «With Flemish Nationalism on the Rise, Belgium Teeters on the Edge», New York Times, Aug. 4, 2008.

891

Muller, «Us and Them», 19.

892

Bret Stephens, «Europe Needs a Tea Party», Wall Street Journal, Dec. 13, 2010.

893

Carl Gershman, «China’s Invisible Atrocity: Who Will Stand Up for Uighur Rights?» Washington Post, July 5, 2010.

894

Edward Wong, «China’s Money and Migrants Pour into Tibet», New York Times, July 28, 2010.

895

Michael Wines, «On a Day for Chinese Pride, Little Interest in Ideology», New York Times, Oct. 1, 2009.

896

Ibid.

897

Ibid.

898

Krishna Pokharel, «Maoist Rebels Ambush Indian Troops, Kill 76», Wall Street Journal, Apr. 7, 2010.

899

Akash Kapur, «Growing Yes, but India Has Reasons to Worry», New York Times, Nov. 29, 2009.

900

«India Is ‘Losing Maoist Battle’», BBC News, Sept. 15, 2009, newsvote.bbc.co.uk.

901

Thomas Fuller, «Fleeing Battle, Myanmar Refugees Head to China», New York Times, Aug. 29, 2009; Michael Wines, «China Fails to Prevent Myanmar’s Ethnic Clashes», New York Times, Sept. 4, 2009.

902

Tim Johnston, «Renegade Soldiers Seize Burma Town», Financial Times, Nov. 9, 2010.

903

Cassie Fleming, «Thailand: Ethnic Violence Spreads: Muslims, Buddhists Fight in South», Washington Times, July 24, 2009.

904

Seth Mydans, «Churches Attacked Amid Furor in Malaysia», New York Times, Jan. 11, 2010.

905

Ibid.

906

Norimitsu Onishi, «In Philippine Strife, Uprooting Is a Constant», New York Times, Nov. 23, 2009.

907

Pia Lee Brago, «UN, EU, US Condemn Maguindanao Massacre», Philippine Star, Nov. 26, 2009.

908

Jim Gomez, «At Least 21 Killed in Attack on Journalists and Supporters of Philippine Politician», Washington Post, Nov. 24, 2009.

909

«Remarks by the President at the Acceptance of the Nobel Peace Prize, Dec. 10, 2009», whitehouse.gov.

910

Meyer, «A Return to 1815.»

911

Ishaan Tharoor, «Pakistan’s Other Problem Area: Baluchistan», Time, Nov. 1, 2009.

912

«Barzani Says Kurdistan Nation Should Have Its Own State – Paper», Aswat al-Iraq, July 16, 2010, en.aswataliraq.info.

913

Pamela Constable, «In Afghanistan, Shifting Political Fortunes», Washington Post, Dec. 24, 2010.

914

Ibid.

915

Jeffrey Gettleman, «Violence Grips Southern Sudan as Vote on Independence Nears», New York Times, Dec. 12, 2009.

916

Hamza Hendawi, «Sudanese Split May Set Risky Precedent», Washington Times, Jan. 24, 2011.

917

Laura Kasinof, «Yemen Used Lethal Force to Quell Southern Secession Protests, Says Report», Christian Science Monitor, Dec. 15, 2009.

918

Moynihan, Pandaemonium, 11.

919

«Gadaffi Tells Palestinians: Revolt Against Israel», Reuters, Feb. 13, 2011.

920

«Survey: Arabs to Form Majority in Historic Palestine After 2014», Agence France Presse, Daily Star, Dec. 31, 2010.

921

Spencer Ackerman, «So About Israel», American Prospect, Oct. 1, 2006.

922

Peter Beinert, «The Failure of the American Jewish Establishment», New York Review of Books, June 10, 2010.

923

Glenn Kessler, «‘Jewish State’ Concept Could Pose Another Hurdle in Peace Deal», Washington Post, Oct. 3, 2010.

924

Martin Arostegui, «Vote Reflects Racial Divide», Washington Times, Jan. 27, 2009.

925

«A Passport to Utopia: Evo Morales Campaigns for a Great Leap Forward. Or Back, Say Some», Economist, Jan. 24, 2009.

926

Arostegui, «Vote Reflects Racial Divide».

927

Joshua Partlow, «Bolivian Referendum Points Up Clashing Visions», Washington Post, Aug. 6, 2008.

928

Ibid.

929

John Zmirak, «Should We Tolerate Intolerance?» insidecatholic.com, Aug. 11, 2010, catholicity.com.

930

Amy Chua, World on Fire: How Exporting Free Market Democracy Breeds Ethnic Hatred and Global Instability (New York: Doubleday, 2003), 6; «Albion’s Seedlings», March 14, 2006, anglosphere.com.

931

Amy Chua, «A World on the Edge», foster.20megsfree.com; Emily Eakin, «On the Dark Side of Democracy», New York Times, Jan. 31, 2004.

932

Chua, World on Fire, 136.

933

Ibid., 270.

934

Thomas Fuller, «Malaysia to End Quotas That Favor Ethnic Malays», New York Times, July 1, 2009.

935

Chua, World on Fire, 112.

936

Joshua Hammer, «(Almost) Out of Africa: The White Tribes», World Affairs, May/June 2010, 38.

937

«Zuma Must Bury Terre’ Blanche», Financial Times, April 7, 2010.

938

Ibid.; Chris Makhaye and Terna Gyuse, «White Supremacist’s Death Highlights Post-Apartheid Tensions», The Final Call, April 12, 2010.

939

Dan McDougall, «Jacob Zuma Warns ANC to Halt Racial Anger», Sunday Times, April 11, 2010.

940

Robert Guest, «The World’s Most Extreme Affirmative Action Program», WSJ Opinion Archives, Dec. 26, 2004.

941

Simon Wood, «Race Against Time», The Observer, Jan. 22, 2006.

942

Frank Salter, «The Misguided Advocates of Open Borders», Quadrant Online, June 2010, quadrant.org.au.

943

Ying Lowrey, «Race/Ethnicity and Establishment Dynamics, 2002–2006», Office of Advocacy, Small Business Administration, census.gov/econ/sbo/02/asiansof_korean.html.

944

«Black Korea», Ice Cube lyrics, azlyrics.com.

945

«Andrew Young Resigns from Wal-Mart Group», AP, Aug. 18, 2006, msnbc.msn.com.

946

R. Asmerom, «Why Do Koreans Own the Black Beauty Supply Business?» Atlanta Post, Sept. 27, 2010.

947

Chua, World on Fire, 142.

948

Simon Romero, «Dueling Beauty Pageants Put Income Gap on View», New York Times, Dec. 1, 2010.

949

Ibid.

950

Jonathan Wheatley, «Brazil’s Leader Blames White People for Crisis», Financial Times, March 27, 2009; Gary Duffy, «Brazil’s Lula Raps ‘White’ Crisis», BBC News, March 27, 2009.

951

Orlando Patterson, «Jamaica’s Bloody Democracy», New York Times, May 29, 2010.

952

Ibid.

953

Andrew Higgins, «As China Finds Bigger Place in World Affairs, Its Wealth Breeds Hostility», Washington Post, Sept. 8, 2010.

954

Ibid.

955

Chua, World on Fire, 143.

956

«Interview with Dmitry Rogozin», Russia Today, Nov. 18, 2008.

957

Aleksandr Solzhenitsyn, Nobel Lecture, 1970, nobelprize.org. // Цит. по: Солженицын А. И. На возврате дыхания. М.: Вагриус, 2004.

958

Muller, «Us and Them», 18.

959

Soledad O’Brien, CNN Transcripts, Nov. 4, 2008.

960

CNN Transcripts, Nov. 4, 2008.

961

«Howard Dean Shares Plan to Unite Dems», interview by Michel Martin, NPR, Aug. 15, 2008.

962

Bruce Bartlett, Wrong on Race: The Democratic Party’s Buried Past (New York: Palgrave Macmillan, 2008), 55.

963

Ibid., 57–58.

964

Adam Liptak, «Stevens, the Only Protestant on the Supreme Court», New York Times, April 9, 2010.

965

Greg Garrison, «1921 Slaying of Catholic Priest Gets Renewed Interest», Religion New Service, May 27, 2010, religionnews.com; Bartlett, Wrong on Race, 120–121.

966

Bartlett, Wrong on Race.

967

Robert George, «Back in Black», National Review, July 12, 2000.

968

Richard Nixon, «Statement on Signing the Voting Rights Act Amendments of 1970, June 22, 1970», John T. Woolley and Gerhard Peters, The American Presidency Project, presidency.ucsb.edu.

969

Zoltan Hajinal, «The GOP’s Racial Challenge», New York Times, Nov. 10, 2010.

970

Amy Chozick and Laura Meckler, «Race Re-Enters the Spotlight As Candidates Turn Negative», Wall Street Journal, Aug. 6, 2008.

971

Kelefa Sanneh, «Beyond the Pale: Is White the New Black?» New Yorker, Apr. 12, 2010.

972

Norman Podhoretz, «Why Are Jews Liberal?» Wall Street Journal, Sept. 10, 2009.

973

Chuck Todd and Sheldon Gawiser, How Barack Obama Won: A State-by-State Guide to the Historic 2008 Election (New York: Vintage Books, 2009), 31.

974

Thomas Edsall, «For the Modern GOP, It’s a Return to the ‘White Voter Strategy’», HuffingtonPost.com, Aug. 4, 2009.

975

Bill Greener, «My GOP: Too Old, Too White to Win», salon.com, July 20, 2009.

976

Ibid.

977

Ron Brownstein, «Obama’s White-Out», National Journal, Jan. 20, 2010.

978

Michael Moore, «17 Reasons Not to Slit Your Wrists», Mike’s Letter, Nov. 5, 2004, michaelmoore.com.

979

Frank Rich, «The Pit Bull in the China Shop», New York Times, Nov. 22, 2009.

980

Ruy Teixeira, «Demographic Change and the Future of the Parties», Center for American Progress, June 2010.

981

«Rightward March», New York Times, Nov. 7, 2010.

982

Campbell Robertson, «White Democrats Lose More Ground in South», New York Times, Nov. 7, 2010.

983

Ben Evans, «White Southern Democrats Nearly Wiped Out After Mid-term Elections», AP, Nov. 5, 2010, ljworld.com.

984

Ronald Brownstein, «White Flight», National Journal, Jan. 7, 2011.

985

Ibid.

986

Ronald Brownstein, «Dems Find Electoral Safety Behind a Wall of Blue», National Journal, Jan. 17, 2009, rbrownstein@nationaljournal.com.

987

Jeff Jacoby, «Cradle of Democracy?» Boston Globe, March 18, 2009, jeffjacoby.com.

988

Cathleen Decker, «For the GOP, California Is a Deep Blue Hole», Los Angeles Times, Nov. 19, 2010.

989

Michael Blood, «California Avoids GOP Wave», Washington Times, Dec. 1, 2010.

990

Ronald Brownstein, «The March of Diversity», National Journal, Dec. 19, 2009.

991

Teixeira, «Demographic Change and the Future of Parties», 9.

992

Adam Nagourney, «Orange County Is No Longer Nixon Country», New York Times, Aug. 30, 2010.

993

Gustavo Arellano, «Loretta Sanchez on Univision: ‘Vietnamese’ Trying to Take Her Congressional Seat Away from Democrats», Sept. 20, 2010, blogs.ocweekly.com.

994

Nagourney, «Orange County Is No Longer Nixon Country».

995

John C. Calhoun, Disquisition on Government, The Online Library of Liberty, oll.libertyfund.org.

996

Ibid.

997

Sara Murray, «Obstacle to Deficit Cutting: A Nation on Entitlements», Wall Street Journal, Sept. 15, 2010.

998

Ibid.

999

James Bovard, «The Food-Stamp Crime Wave», Wall Street Journal, June 23, 2011, A17.

1000

«U.S. Vote Rate Dips in ’08, Older Whites Sit Out», USA Today, July 20, 2009.

1001

Frank Rich, «She Broke the G.O.P., and Now She Owns It», New York Times, July 11, 2009.

1002

Ibid.

1003

Katharine O. Seelye and Jeff Zeleny, «On the Defensive, Obama Calls His Words Ill-Chosen», New York Times, April 13, 2008.

1004

Mike Allen, «Bill Clinton: Right Wing Is Weaker», Politico, Sept. 27, 2009.

1005

Richard Benedetto, «GOP: We Were Wrong to Play Racial Politics», USA Today, July 14, 2005.

1006

Ben Wattenberg, «Winner for the Harshest Political Rhetoric of the Year», Jewish World Review, Aug. 3, 2001.

1007

Kathy Kiely and Jill Lawrence, «Clinton Makes Case for Wide Appeal», USA Today, May 7, 2008.

1008

Joan Walsh, «The Brazile-Begala Smackdown», salon.com, May 7, 2008.

1009

Frank Rich. «She Broke the G.O.P.»

1010

Jacob Weisberg, «The Lou Dobbs Democrats: Say Hello to the New Economic Nationalists», slate.com, Nov. 8, 2006.

1011

Todd and Gawiser, How Barack Obama Won, 39.

1012

Karl Vick and Ashley Surdin, «Most of California’s Black Voters Backed Gay Marriage Ban», Washington Post, Nov. 6, 2008.

1013

«Teaching the Bible», CBS News Poll, April 16, 2006, cbsnews.com.

1014

«Religion a Strength and Weakness for Both Parties: Public Divides on Origin of Life», PEW Forum on Religion & Public Life: Summary of Findings, Aug. 30, 2005, people-press.org.

1015

Ibid.

1016

Scott Keeter, «On Darwin’s 200th Birthday, Americans Still Divided About Evolution», Pew Research Center Publications, Feb. 5, 2009, pewresearch.org.

1017

«Religion a Strength and Weakness».

1018

Anthony York, «The GOP’s Latino Strategy», salon.com, Jan. 13, 2000.

1019

Justin Ewers, «Republicans and Latino Voters: Has the GOP Shifted on Immigration Reform?» U.S. News & World Report, Jan. 30, 2009; «Meet the Press Transcript for Nov. 9, 2008», msnbc.msn.com.

1020

«87 % Say English Should Be U.S. Official Language», Rasmussen Reports, May 11, 2010, rasmussenreports.com.

1021

«Poll Shows Support for Official English at New High», Zogby International, U.S. Newswire, March 21, 2006; Edward Rothstein, «In the U.S. and Europe, Tensions Between a National and Minority Languages», New York Times, May 29, 2006.

1022

«77 % Oppose Driver’s Licenses for Undocumented Immigrants», Rasmussen Reports, Nov. 6, 2007, rasmussenreports.com; Bonnie Erbe, «Poll: Immigration Amnesty Is Unpopular Outside the Beltway, Pols Remain Clueless», U.S. News & World Report, April 16, 2009.

1023

N. C. Aizenman, «Economy, Not Immigration, a Main Worry of Hispanics», Washington Post, Jan. 16, 2010.

1024

«April 2006 Field Poll (Blacks Sampled)», Public Opinion Polls, numbersusa.com.

1025

«Mass Migration vs. Black Americans», numbersusa.com.

1026

Ralph Z. Hallow, «Steele: GOP Needs ‘Hip-Hop’ Makeover», Washington Times, Feb. 19, 2009.

1027

«The 14th Biannual Youth Survey on Politics and Public Service», Institute of Politics, Harvard University, Spring 2008, 12.

1028

«Executive Summary: The 14th Biannual Youth Survey on Politics and Public Service», Institute of Politics, Harvard University, April 2008.

1029

Philip Rucker, «As Fla. Tea Party’s Rubio Surges, Crist and Meek Turn Firepower on Each Other», Washington Post, Oct. 1, 2010.

1030

«Carol Moseley Braun: Clinton Endorsement of Rahm ‘A Betrayal’», huffingtonpost.com Jan. 19, 2011.

1031

«Danny Davis Tells Clinton to Back Off as Racial Tension Grows in Mayor’s Race», huffingtonpost.com, Dec. 28, 2010.

1032

Englishforums.com.

1033

Andrew Bacevich, «American Triumphalism: A Postmortem», Commonweal, Jan. 30, 2009.

1034

Anne Applebaum, «The Slowly Vanishing NATO», Washington Post, Oct. 20, 2009.

1035

Garet Garrett, The People’s Pottage (Caldwell, ID: Caxton Press, 1958), 158–59.

1036

Ibid., 159.

1037

Bacevich, «American Triumphalism».

1038

Tony Smith, «It’s Uphill for the Democrats», Washington Post, March 11, 2007.

1039

Bacevich, «American Triumphalism».

1040

Ibid.

1041

Steven Thomma, «Americans Turning Sharply Inward Toward Isolationism», Yahoo News, Dec. 3, 2009; «Poll: America’s Place in the World», Pew Research Center, Dec. 3, 2009, historynewsnetwork.org.

1042

Walter Lippmann, U.S. Foreign Policy: Shield of the Republic (Boston: Little, Brown, 1943), 6–7, 9–10.

1043

Ibid., 8.

1044

Amanda Bransford, «U.S. Military Spending Far Outpaces Rest of the World», antiwar.com, May 29, 2010.

1045

CNN Opinion Research Poll, CNN Opinion Research Corporation, Jan. 25, 2011.

1046

Laurence Vance, «Same Empire, Different Emperor», lewrockwell.com, Feb. 11, 2010.

1047

Ibid.

1048

John Gray, «A Shattering Moment in America’s Fall from Power», Observer, Sept. 28, 2008.

1049

Gary Hart, Joan Meyers, «The Shield and the Cloak: The Security of the Commons», Carnegie Council, March 3, 2006, cceia.org.

1050

Stephen Whitfield, Synopsis, The Culture of the Cold War (The American Moment), powells.com.

1051

Richard Lugar, «Lugar Says It’s Time to Reaffirm the Fundamental Value of NATO», press release of Senator Lugar, Sept. 28, 2009, lugar.senate.gov; Richard Betts, «The Three Faces of NATO», National Interest, April 10, 2009.

1052

«Top General: It’s a Draw in Afghanistan», ABC News, May 13, 2010.

1053

Steven Erlanger, «Europeans Fear Crisis Threatens Liberal Benefits», New York Times, May 22, 2010.

1054

Ibid.

1055

Geoffrey Wheatcroft, «Boxed In, the Constraints of U.S. Foreign Policy», World Affairs, Jan./Feb. 2010, 48–49.

1056

Ibid., 49.

1057

William Knowlton, «Economy Helps Make Chinese the Leaders in Optimism, Nation Survey Finds», New York Times, July 2, 2008.

1058

Lester Brown, «Can the U.S. Be China’s Breadbasket?» Washington Post, March 13, 2011.

1059

Jerry Seper and Matthew Cella, «Signs in Arizona Warn of Smuggler Dangers», Washington Times, Aug. 31, 2010.

1060

George F. Kennan, Around the Cragged Hill: A Personal and Political Philosophy (New York: W. W. Norton, 1994), 154.

1061

Jerry Seper and Matthew Cella, «Signs in Arizona».

1062

Michael Webster, «Mexico Federal Troops and Police Rush Into Juarez to Try and Retake the City», articlesbase.com, March 4, 2009.

1063

«Mexican Police Chief Quits After Officers Killed», Reuters, Feb. 20, 2009.

1064

«Calderon Vows to Win Mexico’s Drug ‘Cancer’ Fight», Agence France Presse, Feb. 27, 2009, google.com.

1065

Joshua E. Keating, «Freedom Gone South», Foreign Policy, Jan. 13, 2001.

1066

«Military Report: Mexico, Pakistan at Risk of ‘Rapid and Sudden Collapse’», foxnews.com, Jan. 14, 2009.

1067

Milton Friedman, «Prohibition and Drugs», Newsweek, May 1, 1972.

1068

«Czech President Signs Lisbon Treaty», EU Business, Nov. 4, 2009.

1069

Louis Charbonneau, «Czech President Tells UN to Stay Out of Economics», Reuters, Sept. 25, 2010.

1070

«The Return of Economic Nationalism», The Economist, Feb. 7–13, 2009.

1071

Ibid.

1072

Charles Kupchan, «As Nationalism Rises, Will the European Union Fall?» Washington Post, Aug. 29, 2010.

1073

Ibid.

1074

Jude Dougherty, «National Identity», Nationale und kulturelle Identit{ä}t im Zeitalter der Globalisierung, ed. Anton Rauscher, vol. 18 of the series Soziale Orientierung (Berlin: Duncker & Humblot, 2006), 23.

1075

Ibid., 19

1076

Rudyard Kipling, «Sussex», oldpoetry.com. // Перевод В. Потаповой. Цит. по: Уайльд О., Киплинг Р. Избранные произведения. М.: Художественная литература, 1976.

1077

Silla Brush and Gautham Nagesh, «Controversial Beck Rally is an Event Heavier on Religion than Politics», thehill.com Aug. 28, 2010.

1078

Duncan Williams, Trousered Apes: Sick Literature in a Sick Society (New Rochelle, NY: Arlington House, 1991), 140.

1079

Herbert London, «U.S. Endorses Tolerance of Dictators Killing Their Own», Human Events, March 26, 2011.

1080

Edward Kennedy, «Address at the Public Memorial Service for Robert F. Kennedy», June 8, 1968, St. Patrick’s Cathedral, New York, American Rhetoric, Top 100 Speeches, americanrhetoric.com.

1081

Claes Ryn, The New Jacobinism: America as Revolutionary State (With a Major New Afterward by the Author) (Bowie, Md.: National Humanities Institute, 2011).

1082

«German Lessons», German Historical Institute, Washington, DC, ghi-dc.org, reprint of Frankfurter Allgemeine Zeitung, Nov. 27, 2008.

1083

Rev. Martin Luther King, «Beyond Vietnam: A Time to Break Silence», Riverside Church, Apr. 4, 1967, hartford-hwp.com.

1084

Justin Driver, «Robust and Wide-Open», The New Republic, Feb. 17, 2011, 37.

1085

Ed Pilkington, «Obama Angers Midwest Voters with Guns and Religion Remark», Guardian, April 14, 2008.

1086

«A More Perfect Union», Remarks of Sen. Barack Obama, Constitution Center, Philadelphia, huffingtonpost.com, March 18, 2008.

1087

Murray Rothbard, «A Strategy for the Right», The Irrepressible Rothbard, lewrockwell.com/rothbard/ir/Ch1.html.

1088

Michael Kinsley, «Cordoba House: Charles Krauthammer, and the First Amendment», theatlanticwire.com Aug. 16, 2010.

1089

Chilton Williamson, Jr., «The New American Mob», Chronicles, July 2010, 17.

1090

Ibid., 18.

1091

Carol Swain, The New White Nationalism in America: Its Challenge to Integration (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 423.

1092

«President Nixon’s‘ Silent Majority’ Speech, November 1969», vietnamwar.net. // Цит. по: История США. Хрестоматия. М.: Дрофа, 2005.

1093

«Military Needs to Close More Bases», reuters.com, Sept. 15, 2010.

1094

Yaakov Katz, «Stuxnet Virus Set Back Iran’s Nuclear Program by 2 Years», Jerusalem Post, Dec. 15, 2010.

1095

Ralph Gomory, «A Time for Action: Jobs, Prosperity and National Goals», huffingtonpost.com, Jan. 25, 2010.

1096

Ibid.

1097

Abraham Lincoln, «The Perpetuation of Our Political Institutions», Lyceum Address, Jan. 27, 1838, Speeches and Writings, Abraham Lincoln Online, showcase.netins.net.

1098

James Gimpel, «Immigration, Political Realignment, and the Demise of Republican Political Prospects», backgrounder, Center for Immigration Studies, Feb. 2010, 5.

1099

Ibid.

1100

Toby Hamden, «Barack Obama in Turkey: US ‘Will Never Be at War With Islam’», The Telegraph, April 6, 2009.

1101

«Novak’s Secret Source Revealed: Former Sen. Tom Eagleton Labeled ’72 Dem Nominee as Candidate of ‘Amnesty, Abortion and Acid’», Crown Forum, July 10, 2007, yubanet.com.

1102

David Gordon, «Courts and Congress: America’s Unwritten Constitution», The Mises Review, April 2008, mises.org.

1103

«Letter from a Birmingham Jail [King Jr.]», African Studies Center, University of Pennsylvania, africa.upenn.edu.

Content

Патрик Бьюкенен
Самоубийство сверхдержавы

От автора

Введение Распадающаяся нация

1. Как умирает сверхдержава

Потерянное десятилетие

Что принесла глобализация

Плоды свободной торговли

Американцы девятнадцатого столетия

Китай сражается – и выигрывает

Кто заложил долговую бомбу?

Что не так с этим планом?

Жирующий город в трудные времена

Социалистическая Америка

Нация продовольственных талонов

Как ворует правительство

Тупик демократии

Что с нами случилось?

2. Гибель христианской Америки

Признаки упадка христианства

Новое протестантское меньшинство

Епископальный провал

Нужна ли религия?

Социальное разложение

Триумф Грамши

Культурная война без конца

История цивилизации

Боги современности

Исламская альтернатива

Мертвая вера мертвых людей

3. Кризис католицизма

Хроника упадка

Эпоха неверия

Ватикан ли виноват?

«Глубочайшее заблуждение»

НотрДам католический?

«Пустыня безбожия»

Низшая точка, 2009 год

Возвращение воинствующей церкви?

Quo vadis?

Конец христианского мира?

4. Конец белой Америки

Возвышение нового племени?

Будущее белое меньшинство

Насколько это важно?

«Миф об искупителяхлатиноамериканцах»

Buenas Noches, США

Калифорния, вот и мы!

Пострасовая Америка?

Племенная политика

«Кровь течет гуще»

«Дитя позитивных действий»

Трайбализм в пятидесятом штате

Сердитые белые люди

5. Демографическая зима

Стареющие «тигры» и заходящее солнце

Исчезающий Volk

«Англия будет всегда»

Потерянные колена Израилевы

Экзистенциальный кризис Израиля

Соседи

Стареющая матушка Россия

Мысли из Шанхая

Почему Запад умирает

6. Равенство или свобода?

Во что верили отцы

Америка и равенство

Молчание мистера Мэдисона

«Мы не можем… сделать их равными себе»

Равенство тогда и сейчас

1963 год: «Пусть свобода звенит»

1965 год: «Свободы недостаточно!»

«Неравенство является естественным»

Додо

Равенство в результатах тестов

Глобальный разрыв в баллах

Сжигая еретиков

Равенство как политическое оружие

7. Культ многообразия

Многообразие как идеология

Опасения отцовоснователей

«Будущее, богатое обещаниями»

Бегство от многообразия

Утраченное чувство нации

Самосегрегация

Многообразие – сила?

Суды и квоты

Оглупление флота

Двуличие и плющ

Обесценение социального капитала

Последствия многобразия

Вопрос власти

Смертоносное многообразие

8. Триумф трайбализма

Балканские войны

Сараево, 1914 год

Париж, 1919 год

«Естественная карта мира»

Ирландское восстание

Младотурки

«Ein Volk»

Великая война народов и племен

Последняя европейская империя

Трайбализм возвращается в Европу

«Отщепенцы» Поднебесной

Всемирные Балканы

«Наш величайший враг – этнический национализм»

Несокрушимый трайбализм Африки

Бунт коренных народов

«Мир в огне»

«Белые люди с голубыми глазами»

Проклятие или благословение

9. «Белая партия»

Экзистенциальный кризис

Отчет коронера о кампании Маккейна

Бабье лето Республиканской партии?

Демократическая база

Смелая надежда

Плоды потворства

«Нелиберальные демократы»

Обратная дорога

Социальные вопросы

Латиноамериканцы и иммиграция

Завоевывая молодых

Балканизация партии Барака

Национальный вопрос

10. Долгое отступление

Песня сирены

Консерваторы холодной войны

Отлив

Активы и обязательства

Каталог империи

Влияние России

Куда идет НАТО?

Вызов Китая

Южная Корея и Япония

«Афганизированный» юг

Возвращение националистов

11. Последний шанс

Великий эксперимент

Революция за революцией

Первый императив

Демонтаж империи

Прочь от государства

Экономический патриотизм

Мораторий на иммиграцию

Культурная война

Благодарности

Сноски