Геннадий Машкин

Половодье

(Журнальный вариант)

Рисунки Н. Мооса

Утро

Ранним утром Антон услышал странный шум. Будто прислонился к телеграфному столбу. Он раскрыл глаза и догадался: шум идет от Иркоя.

— Наводнение! — Антон проснулся окончательно.

В щели чердака пробивался матовый свет утра. Пахло гнилушками, конским навозом и вешней водой.

Антон отбросил колючее одеяло, снял с гвоздика синие шаровары и отцовскую куртку-рубашку защитного цвета. Оделся в минуту, натянул на босу ногу кеды и пошел к выходу. Зажмурился, ожидая солнечной яркости. Но из проема в лицо пахнуло сыростью, как из колодца: барак был омыт белым туманом. Смутно проглядывала Заливановка. Конный двор весь серебрился. Хребты мусора на свалке позади конного грозно выступали из тумана. Трава под старым забором никла От росы, и сочно зеленели грядки на огороде под окнами барака. А со стороны речной дуги, окаймляющей Заливановку, несся такой шум, точно за ночь на Иркое, напротив конного, появился скалистый порог.

— Неужели все спят? — пробормотал Антон, озираясь.

В ответ раздалось тихое ржание: нет, спали на конном не все. Ласка стояла под журавлем у колодезного сруба и тыкалась мордой в бадью. Ботало билось о край ведра и звенело.

— Ласка! — позвал Антон. — Как дела?

Ласка скосила на него темный глаз и заржала.

— Сейчас напою! — Антон спрыгнул с крыши на мягкую землю и подошел к единственной лошади конного. Сначала ощупал вислый живот Ласки. Где-то глубоко под черным пятном на белой шерсти билось сердце жеребенка. «Интересно, в кого он будет? — подумал Антон. — В Монгола или в Ласку, в отца или в мать?»

Он почесал кобылу за ухом, взял бадью и сильным рывком толкнул ее в колодец. Сустав журавля заскрипел на весь двор. Антон перебирал руками жердь, будто лез под небо. Бадья с размаху ударилась о воду, кувыркнулась, отяжелела и уравновесила коромысло журавля. Антон потянул жердь назад. Веселая это была работа — доставать воду. Не в институт — устроился бы конюхом.

Он оглянулся — не видит ли кто, что он поит лошадь прямо из бадьи. Но барак спал. Была суббота, и соседи не торопились вставать. Все шло нормально. Ласка не сегодня-завтра ожеребится. «А наводнение? — вспомнил Антон. — Если прихлынет сюда Иркой, не видать жеребенка!»

Ласка оторвала ноздри от воды и задумалась, вроде поняла. С мягких лиловых губ падали чистые капли колодезной воды. Антон напился сам — аж зубы заломило, выплеснул остатки воды на лопухи и сказал:

— Пойду на речку схожу, посмотрю, как прибывает…

Он свистнул Бельчика, разминавшегося на лугу, и двинулся на шум реки.

Пока шел по кочковатым окрестностям конного, намочил в траве только кеды. А ближе к Иркою стали попадаться кусты смородины, черемухи, ольхи, дикой яблони и боярки. От одной ветки увернулся — другую зацепил. Посыпалась вода, как переспелая голубица. К верхней излучине Иркоя Антон подходил изрядно вымокший. Рубашка липла к телу, и холодный ток пробегал по мышцам. Шаровары облепили ноги, и стала отчетливее их кривизна. А если к этому добавить косинку правого глаза, пухлые губы да оттопыренные уши!.. Восьмиклашку напоминал он сейчас, а не выпускника, которому надо поступать в институт.

Да, ему трудновато сравниться с другими заливановскими парнями, особенно с Гошкой Сивобородовым. Гоху не зря считают здесь вожаком. У Гохи лицо мужественное, как у борца, походка сдержанная, словно у охотника, и чуб с дегтяным отливом. И дружки выглядят не хуже — одни прозвища что стоят: Сохатый, Эфиоп, Мастеринга… Антон же заработал странную кличку — Мысля! Разве таким подступишься к Зинке, бойкой соседке по бараку? Она Гохе в глаза смотрит и рада всякой его выходке.

Задумавшись, Антон споткнулся о Бельчика и чуть не залетел в воду. Ухватился за ветку черемухи и оторопел: перед ним плескалось море. Вчера еще здесь была зеленая ложбинка, а сегодня траву и кусты скрыло тяжелой водой. Основное русло шумело и ревело за зеленым островком. Здесь образовалась протока. Вода прорвалась рядом с перемычкой, но пошла не в старое русло, а в незаметный рукавчик. Пока отрезала лишь зеленую горбовинку, на которой возвышалась коряга и метался суслик. Но рукав расширялся на глазах. Антон представил, как отвалится от перемычки еще несколько пластов суглинка, и струя устремится в старое русло. Река зайдет с тыла в Заливановку, снесет маленький мостик и отрежет поселок от деревянного моста через Иркой. Конному достанется особо. Старая, изъеденная грибком конюшня может рухнуть, а за нею барак… Но пока перемычка держится.

Тут до ушей Антона долетел писк суслика. Парень, не раздумывая, шагнул в воду и ухнул до пояса. И сразу потащило вниз по течению. Чертыхнувшись, Антон еле выполз на четвереньках.

— Купаешься? — раздался знакомый шипучий голос Кольки Заусенца.

— Оступился… — Антон краем глаза глянул на зеленый взлобок и с тоской понял, что суслик обречен.

— А я пришел бревна ловить. — И Заусенец выдернул из-за спины веревочную скрутку с крепким якорем-кошкой на конце. — Запросто штабель натаскаю, а отец перевезет в поселок.

Кольку Иванова прозвали Заусенцем не зря. Если нож тупой, не режет, Колька говорит: из-за заусенца. По перилам в школе прокатился — штаны располосовал: заусенец виноват… Невезучий Колька.

А тут несчастье — мать умерла.

Недавно построенный дом высился на краю Заливановки, как деревянный терем, да радости в нем не было: сам Иванов пил и гонялся за сыном — колошматил за то, что Заусенец бросил школу. Колька надеялся, что скоро в армию заберут, но медики нашли у него плоскостопие. Пришлось садиться за рычаги отцовского бульдозера, напересменок. Но у отца бульдозер работал, как часики, а у сына все какая-нибудь мелочовка мешала. «Заусенец на поршнях», — объяснял Колька причину частых остановок машины…

Сейчас Колька деловито распутывал веревку с якорем-кошкой. По протоке несло три бревна. Течение ворочало их, переводило от одного берега к другому, наталкивало бревно на бревно, сминая, стесывая кору.

— Не унесешь! — Добытчик метнул якорь в переднее бревно. — Такое добро, да мимо нас!

Кошка вцепилась стальными зубьями в сосновую кору. Заусенец потащил бревно к берегу. И тут второе огромное бревно ударило со всего хода по заарканенному. Заусенца рвануло, он свалился в воду. Его подхватило и понесло течение.

— А-а-а!..

Антон кинулся за дружком. Догнал Кольку, опередил его, поймался за куст одной рукой, другую подал ему. Тот успел схватиться. Но подтянуть Кольку к берегу оказалось не так-то просто. Заусенец держал веревку, натянувшуюся струной.

— Брось веревку!

— Тяни!

— Брось, говорю!

— Мой якорь! — выплевывал воду Заусенец. — Веревка!

Куст под левой рукой стал подаваться, ноги подкашивались, и жилы на правой руке заныли. А дружок все не отпускал веревку.

— Обоих унесет! — крикнул Антон. — Бросай!

Заусенец всхлипнул и отпустил веревку. Антон выволок его на траву и упал рядом. Взъяренный Бельчик унесся по берегу за бревнами.

— Эх… такой… якорь!.. — ныл Заусенец. — Сам ковал… И веревка — альпинистская… Отец убьет… И-ы-ых!..

— Чего не веселы, молодцы? — остановил причитания снисходительно-веселый голос.

Антон и Заусенец вскочили. К ним приближался Георгий Сивобородов, проще Гоха. Предводитель заливановских парней шагал в окружении верных дружков: Кости Сохатого, Мишки Эфиопа и Витьки Мастерюги. На дружков любо-дорого было смотреть, но Гоха отличался от всех в Заливановке своим положением: возил председателя Горюшкинского райисполкома.

А дружки перебивались кто как — случайным приработком. «Отслужим в армии, тогда за ум возьмемся».

Надо уголь привезти: пожалуйста, к вашим услугам и машина, и шофер, и грузчики. Решило товарищество пенсионеров огородить часть лугов над Иркоем под садоводство, Гоха тут же с парнями нанялся забор мастерить. Да еще в надежде на выкуп загнали в загородь жеребчика, сбежавшего от гуртовщиков, которые гнали скот на мясокомбинат.

И сейчас парни не зря, конечно, собрались вместе в такую рань, — задумали очередную коммерцию. Настроение — боевое, шуточки направо-налево:

— В моржи записались, ребятишки? Заусенец первым, Мысля — опосля?

Антон и Колька жалко улыбнулись. Они выглядели чучелами рядом с парнями в непромокаемых куртках и резиновых сапогах с отогнутыми голяшками.

— Якорь упустил вместе с веревкой, — мотнул мокрым козырьком Заусенец. — Чем бревна теперь ловить?

— Завтра они сами к тебе поплывут, — сказал Гоха, щуря по обыкновению один глаз. — Такой вал подойдет к утру — всю Заливаниху снабдит дровами. Только успевай… Давайте с нами, молодцы, — неожиданно предложил он.

Антон помедлил с ответом.

— А вдруг Иркой сильно разольется?

— Будешь контачить с нами, не пропадешь! — Гоха одернул куртку, взблеснувшую медными клепками и застежками. — Общий сбор завтра в шесть часов ноль-ноль минут на свалке — с бульдозером, канатами, баграми — у кого что найдется…

Парни зашагали вдоль берега, разгоняя туман литыми плечами.

Антон ощутил холод своей мокрой одежды и передернулся. Заусенец расценил это по-своему.

— Ты не ковряжься! — зашептал он. — Куда против Гохи попрешь?

— А я и не думаю против…

До смерти отца все хорошо было в семье Ковалевых. Павел Максимович считался лучшим плотогоном в своей сплавной конторе. Павел Ковалев мог бы стать и старшим на сплаву, сидеть в иркойской конторе за большим столом и распоряжаться плотовщиками: лесотехнический техникум окончил между сплавными делами. Но молод он был еще, любил тайгу и нравилось ему гонять зыбкие пахучие плоты с верховьев Иркоя.

Антон же зайчишкой бежал на верхнюю перемычку в назначенный день, чтобы встретить отца. Здесь, в начале большой петли Иркоя, был отстойный последний пункт сплавщиков. Посуху до Заливановки рукой подать, а сплавом по воде — полдня ходу. И усталые плотогоны причаливали к берегу в спокойном заливе, чтобы отдохнуть и назавтра осторожно пройти заливановскую петлю, и лихо пристать к причальной стенке сплавной конторы. Позор плотогону, который провел плот через сотню опасностей, но посадил свою связку на местной шивере! Поэтому сплавщики не торопились домой. Они ночевали у костров, подтягивали вязи, подбивали скобы и сами набирались сил для последнего перехода.

Антон издали узнавал горбливую фигуру отца над передним веслом-правилом. Забегал в воду, ловил пеньковый конец с петлей и накидывал его на отшлифованный столбик. Потом попадал в захватистые объятия отца, притирал свою щеку к подбородку отца, не мягче коры.

«Ну, хватит миловаться! — замечал отец. — Давай-ка за дело, сынок!»

Они сносили на берег нехитрый скарб, разводили костер и начинали варить уху из хариусов, которых отец доставал из своего линялого и залатанного рюкзака.

А когда глаза уже не могли отличать искр от звезд, все укладывались спать. Засыпали под хлюпанье и журчание воды у плота.

Поутру отходили от берега с чадящим костерком, ноги окатывало водой из щелей между шевелящимися бревнами. Но утренняя вода была незлой, и парнишке скоро становилось даже приятно от ее щекотки.

Антон стоял у правила, наваливался на рукоять рядом с отцом и пыхтел, как заправский плотогон.

Шивера на самом скруглении Заливановского мыса серебрилась мелкой чешуей. С виду веселая, она была коварнее порогов и прижимов. Здесь все время перегоняло по дну песок, намывало целые подводные барханы и водило стрежень. Надо было издалека уследить за ходом течения и вывести связку вовремя на стремнину, иначе растеряешь плот у самого затона, а с ним и трудный заработок.

А улыбнуться плотогоны позволяли себе только на берегу, когда прикручивали концы к причальным стоякам. Тогда отец взваливал на спину рюкзак с таежными гостинцами и говорил с долгим выдохом: «Ну, теперь кончили дело — гуляй смело!» И они шли домой по тянучим улицам Заливановки.

Мать, завидев их, начинала метаться по квартире, точно ее Паша отсутствовал не какую-нибудь неделю, а целый год. Дед Федор солидно уставлял стол закусками да бутылками. Потом приходили соседи, начинался праздничный обед и разговоры. Хозяина расспрашивали про сплавные дела, и тот охотно рассказывал про то, как их с новичком-напарником чуть не затянуло в мелкую протоку, как сломалось кормовое правило напротив деревни Поты, или как видели переплывающего Иркой сохатого.

«С каждым разом неприятностей все больше, — прибавлял отец, сгоняя брови в одну темную тучку. — Перепады воды большие, вот беда… Тайгу прорубают всяко-разно. От этого паводки все яростней… До большой беды недолго…»

Мать умоляла своего Пашу бросить опасное дело, а Антон теребил отца, требуя: «Возьми меня, пап, на следующий плот!»

Отец обещал взять, если сын хорошо закончит седьмой класс. Но не получилось: седьмой-то класс Антон закончил, да отец не вернулся из очередного сплава.

Иркой зализал все следы Павла Максимовича Ковалева в своем коварном русле. Лишь линялый рюкзак найден был уже после в Ангаре…

Три года мать горевала, а сейчас — или это только казалось Антону? — стала оттаивать. Случилось это после налета Ивана Бульдозериста на барак.

Сначала в барак заскочил Заусенец и почему-то бросился к ним в квартиру.

— Нина Федоровна, — закричал он с порога, — спасите!

Ни хозяйка, ни дед, ни Антон не успели опомниться, как по коридору разнесся топот Ивана Иванова, или Бульдозериста. Тот кинулся сначала к соседке Моте, рванул ее дверь так, что затрясся весь барак.

— Где Колька? — раздался рык, усиленный длинным пустым коридором. — Где мой сын, Мотя? У кого спрятался?

— Надо карты раскинуть, золотой, — пробовала отговориться хитрая баба. — Прикрой дверь, Ванечка, присядь, а я раскину картишки, мой дорогой…

— Даю на карты две минуты! — проговорил Иван. — Не покажут — все двери разнесу к чертовой матери!

— Зачем же всем людям вред такой приносить, — по-цыгански запричитала Мотя. — Из-за одного человека… Вот метнем вальта червонного, и покажет он путь, Иванушка…

— Ну! — прикрикнул Иван. — Где?

— У тебя за спиной, дорогуша! — указала Мотя. — Мою-то дверь оставь, возьмись за ту, что напротив. Только не трогай дите. А я тебе интерес нагадаю! Какие виды имеет на тебя наш драгоценный Зав с мечтой про механизацию…

Завом именовали Тимофея Веревкина, ведающего конным двором.

Иван рявкнул и протопал к противоположной двери. Распахнул ее и оглушил всех басом:

— Я этому дитю устрою капремонт! Думает, матери нет, так все можно!

Заусенец шмыгнул из кухни в комнату, забился за стеллаж, перегораживающий комнату. Глухой дед ничего не понял, но забеспокоился. Антон схватил кочергу. Только мать осталась спокойной.

— Здравствуй, Ваня! — сказала она.

Бульдозерист остановился, будто налетел на бетонную опору.

— Мое почтение, Нина Федоровна.

— Куда торопишься, Ваня?

— За своим обалдуем, всыпать ему!

— Это за что же?

— За двойки!

— А сам ты двоек не получал?

— Я?! — набычился Иван. — До ученья ли было… При той голодухе!

— Оставь парня в покое, — попросила хозяйка, — пусть живет, как ты его приспособил.

— Да я… Я чего?.. — поостыл Иван. — Пускай садится на бульдозер. — И, помявшись, достал из кармана поллитровку. — За Павла твоего, за Надюху мою… Разреши?

Дед, увидев бутылку, заулыбался, но дочь оборвала его радость.

— В другой раз, когда по-человечески придешь, — сказала она Ивану. — И мальчишку не трогай. Ладно?

— Ладно… Понял я, Нина, кого не хватает моему Заусенцу… Ну, до свиданьица.

Заусенец не сразу ушел от них, не поверил отцу, считая, что тот прячется за дверью. Пришлось Антону провожать паренька. Так они и сдружились. Заусенец стал приходить в барак. И отец за ним потянулся… Слух пошел о сватовстве Ивана…

Но главное — история с Лаской.

Это было в прошлом году.

На конном дворе оставалось всего две лошади. И вот спокойный трудяга, рыжехвостый Звездач, разодрал себе ногу на свалке. Конюх Степанцов выпряг его из телеги, привел к колодцу, и они со Свальщиком — соседом и начальником над хламом — стали промывать Звездачу ногу. Кровь не унималась, окрашивала воду, и скоро натекла красная лужа. Тогда Степанцов зажал порез широкой своей ладонью. А Свальщик протянул ему кусок мешковины. Конюх быстро наложил тряпку на рану и стал заматывать ее мешковиной. Но та сразу же пропиталась кровью.

— Никакого порядку у тебя на свалке, Ефим! — ворчал Степанцов, и единственный глаз конюха сердито поблескивал. — Железки везде разбросаны, проволока на дороге… И черт ногу сломает!

— Господь с тобой, Егорушка, — отвечал Свальщик, по-сомьи шевеля усами. — Дорога у меня всегда чистая… Тут уж как бог даст… Можно и на чистом месте занозиться.

— На чистом месте! — возмущался Степанцов. — Надо слоями мусор складывать, чтоб железо перекрывать кусками асфальту, к примеру… Слоями, а не кучами! — заметив идущего к ним Зава, Степанцов загрохотал на полную мощность: — Этак мы кажный день будем напарываться! Потом загноение, и лошади конец! Это сколько же потребуется лошадей?!

Свальщик, не отвечая, мигал седыми ресницами, а Зав горестно перекривил губы и склонился над раненой ногой Звездача.

— Пора списывать лошадей, — заметил он, — тогда быстрее мусоровозы дадут.

Антон был тут же, все видел и слышал, молчал, переживая за Звездача, но теперь не выдержал.

— Как списывать? — спросил он. — Хотите оставить Ласку одну?

— Двух мне сразу не спишут, — вздохнул Зав. — Сначала одну, потом — другую. Морока с этими лошадьми…

Антон пошел от колодца, ощущая горячие толчки в висках.

«Морока, говоришь, — мысленно укорял он Зава, — а двух, говоришь, сразу не спишут. Ну, мы тебе поможем…» И Антон решительно направился к брусчатому особнячку Ивановых, с белесым шифером на крыше, с высоким забором и воротами, украшенными резьбой. Свистнул. Беззвучно отворилась калитка на смазанных шарнирах, и Заусенец выскочил на улицу.

— Привет! — мотнул он разболтанным козырьком своей «восьмиклинки». — Что ты такой раздухаренный?

— Пойдем за конный, расскажу…

Им надо было поговорить без свидетелей, а лучшего места, чем свалка, не найти. Здесь Антон и рассказал Заусенцу, что решил свести Ласку с беглым монгольским жеребчиком. Этого монгола держал Гоха в пустой дачной загородке в надежде на выкуп.

— А если выпустим монгола? — спросил Заусенец. Из рук у него вывалилась гайка и задребезжала по мятому крылу разрозненного автомобиля. — Гоха нам вломит — не встанешь потом!

— Не бойся! Если что, на себя возьму, — заявил Антон. — Но вообще-то осторожно надо.

— А Ласку с жеребенком уже не тронут?

— Ни за что!..

Солнечные сполохи над Саянами померкли, подул ветер с холодных гор в теплую долину, и вороны полетели со свалки, точно хлопья сажи. В такое время Степанцов выгонял стреноженную Ласку пастись на луга. И нынче, как обычно, затилинькало ботало у хомутарки. Раздался голос Зава:

— Ты, Степанцов, ночью присматривай за Лаской.

— А я ботало слышу, — отозвался Степанцов, — кобылка-то ручная, к дому жмется.

— Давай старайся, Егор, будешь у меня заместителем по мехпарку…

Антон объяснил Заусенцу свой план. Он возьмет Ласку под уздцы и поведет ее к дачной загородке. Как только их не станет слышно, Заусенец должен бить болтом на проволочке по консервной банке — подобрали звук, похожий на Ласкино ботало.

— И до нашего возвращения не переставай, — говорил Антон другу.

— А ты про меня не забывай, — попросил Заусенец, — чтобы мне не ходить, как дураку, до утра…

Антон поймал лошадь за недоуздок и похлопал по морде. Потом нагнулся к передним копытам Ласки, нашел узел на веревке и начал его развязывать. Узел был крепкий, будто приваренный клеем. Пришлось наклониться к самым копытам и развязывать зубами. Ласка заржала.

— Тише ты, дуреха! — рассердился Антон.

Степанцов что-то заподозрил.

В тусклом барачном окне было видно, как конюх вышел на низкое крыльцо. Шагнул в темень, к забору.

— Звони полегоньку! — приказал Антон Заусенцу.

Дружок побрел по лугу, раскачивая ботало. Степанцов успокоился. Почесывая бока, возвратился в сени.

— Ну, пошли! — Антон дернул за узду, и Ласка послушно двинулась вслед.

Они подходили к дачной загородке, когда над Горюшиной горой, словно единственное око Степанцова, появилась луна. Антон шарахнулся в тень забора. Ласка переступала мягко, будто поняла намерение Антона.

Антон провел ее к воротам и огляделся. Огни Заливановки были крошечные по сравнению с теми, что сияли в каменных домах на высоком противоположном берегу. В Заливановке была тишь, только собаки побрехивали да гремели цепями. Зато с противоположного берега сквозь скрип кранов доносились громкие звуки радиолы.

Антон тихо сдвинул железный засов. Не теряя времени, впустил Ласку. Она принюхалась, и ноздри ее затрепетали.

Монгол, гривастый, злой и крепкий, выскочил из темноты. Отблески луны пламенели на мышцах его груди. И весь он был раскаленный, грива, как дым, глаза глядели по-бычьи, а зубы отливали металлом.

— Черт! — вырвалось у Антона.

Монгол прянул ушами и кинулся в глубь участка. Ласка бросилась за ним рысью, точно добрая скаковая лошадь.

Антон отступил в тень. По земле разносилась лошадиная чечетка. Антон зачарованно слушал. Но охранники тоже не дремали. Донесся крик:

— Свети, Эфиоп!

Со стороны Заливановки сверкнул блестящий глазок фонаря. Лучик света заскакал по щетинистым кочкам, редким кустам, приближаясь к плахам забора.

— Сохатый, беги вперед! Эфиоп, заходи слева! А ты справа, Витька!

Топот лошадей раздался за спиной Антона, потом треск досок. Это монгол ударил грудью ворота и выскочил на волю, давая пример Ласке.

— Стой! — заревело разом несколько голосов. — Стой, зараза!

— Лови!

Перестук лошадиных копыт разнесся по лугу. Сторожа бросились цепочкой за лошадьми. Никто не подумал обшарить кусты возле забора. Это и спасло Антона.

Он метнулся к ближнему островку темных черемух. Полз, прятался за кочками, выжидал. Потом поднялся и побежал к бараку.

— Антон, ты?

— Я.

Заусенец старательно потряхивал консервной банкой с болтом, будто разучивал какую-то мелодию на этом самодельном инструменте.

— Давай сматываться, — прошептал ему Антон. — Наша взяла…

День

Переполненная река при свете дня казалась еще грознее и мрачнее. Но поселок спокойно дымил трубами. Крепкий деревянный мостик отделял его от насыпи, а там уже большой Иркойский мост соединял Заливановку с Горюшиной горой, откуда всегда могла прийти помощь.

В бараке каждый был за себя — это читалось на стенах. Каждый хозяин укрепил свою часть стены чем мог, не считаясь с соседями, не заботясь об общем облике барака. Угол Зава отблескивал оцинкованной жестью. Степанцов укрепил свой угол горбылями. Мотя свою часть стены выложила кирпичом и оштукатурила. А угол Свальщика выглядел, словно кольчуга витязя. Вблизи можно было прочитать, откуда эти пластинки: «чай грузинский», «нетто», «брутто» и прочее, что пишется на таре, выброшенной на свалку.

Половина бараковского населения трудилась сегодня у дома и на грядках.

Свальщик со своей толстой, одышливой Свальщицей укладывали кирпичами, обломками асфальта и осколками кухонных раковин землю возле завалинки, чтобы их кролики не прорылись из-под пола в огород.

Степанцов с тощей Степанчихой и тремя ребятишками поливали огурцы на пышных навозных грядках.

Зав, одетый в оранжевую пижаму, сидя на завалинке, вел любезный разговор с Ниной Федоровной о видах в этом году на картофель, который соседка опалывала вместе с дедом Федором.

От другого мира территория барака была отделена заплотом. Сооружение это состояло из редких кольев, оплетенных ржавой проволокой, металлическими стружками, увешанными кусками жести, фольгой, расплющенными банками, остатками аккумуляторов и разными бракованными поделками. Заплот был единственным коллективным детищем бараковцев. Антон часто с усмешкой думал, что на Западе к такому бараку стекались бы ценители модернистского искусства, глубокомысленно искали бы затаенное содержание в бессмыслице прибитого и развешанного хлама.

Антон обогнул заплот и подошел к грядкам. Мать ахнула, увидев его мокрую рубашку.

— Где тебя носит с самого утра, — запричитала она, точно над ребенком. — Мокрый, как рыба! Простудишься, сляжешь — экзамены в институт пропустишь. Приятно нам будет с дедом?

Дед, наконец, услышал. Улыбаясь всеми своими шрамами, он повернулся к Антону. Дед плохо понимал, что говорит дочь внуку, но поддерживал ее улыбкой на всякий случай. Если бы дед догадывался, как необходима сейчас внуку мужская солидарность.

— Ну, где вымок? — не унималась мать.

— Иркой выходит из берегов!

Зав, он же Тимофей Богданович, встал, одернул на себе пижаму и проговорил авторитетно:

— Ты, Антон Павлович, панику не поднимай! Мы по этому вопросу сведения имеем самые свежие. Ожидается паводок, это точно. Однако особого вреда не будет, вал рассосется в низовьях. И не сбивай людей с толку, а лучше бери тяпку и помогай матери с дедом!

— Сам знаю, что делать! — огрызнулся Антон.

Лицо Зава стало под цвет пижамы, он посиял своей лысиной с жидким оселедцем и обратился к матери.

— Слышали, Нина Федоровна, он сам знает! Старшим грубит!

Перепалка бы разрослась, но всех перебил возглас Свальщицы, случайно глянувшей на дорогу.

— Начальство едут!

— Вроде да, легковушка, — откликнулся Свальщик.

Грузовики с мусором частенько проходили дорогой на свалку, легковые же были редкими гостями в Заливановке, тем более на конном. Но сейчас к бараку, расплескивая лужи, приближалась черная «Волга». Похоже было, что это машина самого товарища Скорых, председателя райисполкома.

Зав первый сорвался с места и побежал в барак, расстегивая на ходу пуговицы пижамы. Соседи тоже пошли с огорода.

Легковушка двигалась к конному, наматывая грязь на колеса. Теперь уже ясно было видно недовольное лицо Гохи. К бараку Гоха предпочитал ходить пешком, в сумерках: навещал Зинку, свою зазнобу. Но тут хозяин приказал, и никуда не денешься — поехал. Полдня придется отмывать машину от заливановской грязи.

Бельчик первым поприветствовал «Волгу» — облаял ее. Зав, успевший переодеться в черный костюм, отогнал собаку. Однако степанцовских куриц распугать не успел, и машина стала в луже, чтобы не передавить живность. К «Волге» потянулся барачный люд. Из сеней, прикрывая лицо полушалком, вышла Мотя, за ней выплыла Зинка в коротком ситцевом халатике.

Зав, невзирая на жижу под ногами, бросился к «Волге» и открыл дверцу перед Иннокентием Филипповичем Скорых.

Председатель свободно перешагнул лужу и поздоровался.

— Здрасте! — недружно ответили соседи.

Скорых пожал руку Зава, заговорил с ним, и все увидели, какой Зав низкорослый по сравнению с председателем.

Между тем из машины выскочил милицейский майор-крепачок и сразу забрызгал свои сапожки грязью. Он до того огорчился этим обстоятельством, что забыл про секретаршу. А помощница Скорых раскрыла дверцу и уставилась на лужу. На помощь ей кинулся Гоха, подхватил секретаршу на руки, словно куклу, и чуть не уронил, наткнувшись на Зинкин жгучий взгляд.

— Спасибо, Гошенька, — промурлыкала секретарша и потрепала за отворот куртки.

— Товарищи, — обратился Скорых к шеренге соседей, — мы приехали к вам с предложением эвакуироваться на время наводнения!..

Люди насторожились.

— Серьезная опасность? — спросил дед Федор, расслышавший громоподобный голос председателя.

— Уровень может подняться на три метра по последним данным, — объяснил Скорых. — А главное, баклашихинская запань трещит… Представляете, что будет, если бревна пойдут на вас?

Трудно сейчас было представить, что сюда может ринуться вода — Иркой далеко, вокруг зеленеет трава, щебечут воробьи, палит солнце. А бревна — что? Бревна — стройматериал. Сколько народу здесь построилось благодаря паводкам! Опять же бревно — топливо. А эвакуируйся — ни дров не заготовишь, ни своего не найдешь: растащат последнее охотники до чужого.

И первый высказался Свальщик:

— Бог даст — не зальет.

— На бога надейся, а сам не плошай! — напомнил Скорых.

— Ну, на фронте не сплошали, — захорохорился дед Федор. — И с наводнением повоюем, если что…

— Если б вакуировали нас по квартирам, да не на время, а навсегда, уважаемый Иннокентий Филиппович, — запричитала Мотя. — Спасибушко сказали бы…

Соседи стали смущенно переминаться. Антон затаил дыхание, как перед явлением чуда, А вдруг Скорых сейчас изыщет возможность… Возьмет и переселит весь их барак на Горюшину гору! Ну что стоит Иннокентию Филипповичу приказать секретарше, и она выпишет ордер на квартиру, в которой можно зажить по-новому…

Но Скорых засмущался сам не хуже бараковцев, тоскливо взглянул на Горюшину гору.

— Пока не можем обеспечить квартирами, товарищи. У нас еще есть неустроенные, инвалиды… Эвакуировать будем временно, в школу.

— А потом снова в барак? — вырвалось у Антона. — До следующего паводка?

На дворе стало тихо, соседи отодвинулись от Антона, и он оказался один под прицельным взглядом Скорых.

— Что за умник такой? — проговорил председатель морщась.

— Наш критикан Антошка, — угодливо объяснил Зав, и все засмеялись.

— Таким наводнение даже на пользу, — заметил Скорых жестко. — Критиковать много мастеров развелось, а добрых помощников куда меньше! Так что скажете, товарищи, насчет эвакуации?

Зав бросил строгий взгляд на соседей, чтобы не перебили ненароком, и откашлялся, как перед докладом.

— Стихийные бедствия, — начал он, приподнимаясь на носках, — нас не страшат, Иннокентий Филиппович, поскольку мы всегда готовы к любым неприятностям. На вверенном мне конном дворе проведен инструктаж по технике безопасности, приняты необходимые меры. — Зав показал на недавно подкрашенную пожарную доску с топором, остродонным ведром, багром и лопатой.

Скорых покривил брови, поиграл скулами, хотел выразить сомнение, но, видно, понял, что временное отселение никого не устраивает, а в катастрофу никто не верит. И председателю осталось только распрощаться с народом, сесть в «Волгу» и сказать майору:

— Держите в готовности всю технику!

Из-под колес машины с кудахтаньем посыпались куры, Бельчик бросился вдогонку, облаивая забрызганный номер. Фонтан грязи вырвался из-под колеса и обдал собачонку. Бельчик отскочил, замотал мордой и слепо закрутился на месте. Раздался смех:

— Что, получил?

— Будешь начальство уважать!

Антон кликнул пса и взял его на руки. Бельчик скулил, из глаз катились грязные слезы.

Вечер

Когда Антон вошел в свою квартиру, часы на комоде пробили шесть раз. А солнце прошивало каскадами света и кухню и комнату: отыгрывалось за многие дни ненастья. И скромная квартира сияла, как никогда.

«Будто почуяла что-то особенное, — подумал Антон о матери, — ишь как надраила полы!»

Но вообще-то он уж чересчур подозревал мать. Она, конечно, не могла ничего определенного знать про планы Ивана Бульдозериста насчет сватовства. Просто мать всегда содержала квартиру в чистоте. И сын с дедом помогали ей. На полах были расстелены дорожки, сплетенные из разноцветных тряпочек. Их плел дед. Ветошь Антон собирал ему на свалке. Эти разноцветные тряпочки свозили на свалку из швейных и трикотажных мастерских города. Старики Заливановки плели из них коврики, потом продавали свои изделия на барахолке и тем подрабатывали. Дед Федор склонял и Антона к этому ремеслу, но ничего путного из этого не вышло.

Дверь в комнату открылась, вошли дед и Степанцов, на вытянутой руке которого покачивался бидончик. В комнате запахло медовухой. Единственный глаз конюха радостно сверкал, а второй был прикрыт, как у пирата, черной кожаной ленточкой. Вид грозный, а на деле сосед был смирнее Ласки, особенно боялся начальства и вообще всех, кто повышал голос.

Он поставил бидончик на середину стола и широким жестом пригласил деда с Антоном.

У деда повлажнели глаза.

— Нет, ты скажи, — дед продолжал, видно, начатую со Степанцовым беседу, — что ему власть, если он так думает — пора, мол, вообще барак ликвидировать.

Антон догадался, что разговор о нем.

— А нас батя сек за пререкания, — сказал Степанцов, — и дед сек, и дядья секли, и все, кому не лень, лупцевали нас. Так мы старших не смели обсуждать.

— Ну и что из вас вышло? — огрызнулся Антон. — Покорные шестерки!

— Вот кроет! — восхитился дед.

— Давай, давай, дуй по нам! — усмехнулся Степанцов. — Ты ученый, а мы темные. Мой Савка и тот спрашивает надысь: бать, а бать, ты почему у нас простой конюх? И как я ему объясню, что батя его сил много имел, а не знал, куда их переводить. Мотался по свету, как угорелый, думал все деньги заробить, какие есть… Сперва землю пахал, потом лес валил, на Камчатке рыбу ловил, в шахте тачку катал, под Воркутой рельсы укладывал на путя, а теперь вот конюшу. И кроме лошади, никому не нужон становлюсь со своей силой человечьей. Да и сила уж не та…

— Это без отца он больно самостоятельным стал, — сказал дед про Антона.

Вошла мать, и Антон понял, что сейчас самое время уйти на чердак, где любил он подолгу просиживать с книжкой.

— Я пошел к себе, — сказал Антон. — Заливать будет, приходите все наверх.

Хорошо бы, шагая по коридору, думал Антон, чтобы наводнение разметало хозяйство Бульдозериста: его брусчатый дом, высокий забор с кулацкой триумфальной аркой, стайку с поросенком и курицами, сарай, доверху набитый дровами, десять соток огорода, бревна… Тогда бы Иван с горя забыл про сватовство к Нине Федоровне, оставил бы их в покое. Дружить с Заусенцем — это одно, но представить себя пасынком Ивана Антон не мог.

«Давай, наводнение, шпарь! — мысленно приказывал он воде, — Разнеси нашу шарагу, поставь все на место, заставь попереживать».

Седая лестница с широкими ступенями вела на крышу сеней, а дальше три шага и — дверца на чердак…

Примерно через час на плоскую крышу взобрались дед со Степанцовым и стали разглядывать окружающую местность в дедов артиллерийский бинокль. У деда на груди поблескивала медаль «За боевые заслуги». Награду эту дед надевал в ответственных случаях.

— Смотри вон туда, на перемычку, — приказывал он Степанцову. — Обстановка ненормальная.

Конюх смотрел в одну половинку бинокля, как в подзорную трубу.

— Чегой-то там деется, — согласился Степанцов, — струйка прорвалась вроде.

— Какая струйка! — возмутился Антон. — Без бинокля видно — целая протока уже!

— Преувеличивать силы противника не следует, — дед одернул рубаху, — но и преуменьшать не надо.

— Вода скоро будет на свалке, деда!

— Встретим, как полагается, — пробормотал дед. — Маленьких — на чердак! А взрослые станут на оборону барака!

Степанцов опустил руку с биноклем, его глаз потускнел.

— Антон, возьми моих ребятишек на ночь к себе, — проговорил конюх просительно, — сохранней будут на случай чего.

— Пусть лезут, — ответил Антон, — я настелю им сена.

Он тоже взял бинокль и навел его на перемычку.

Совсем недавно Иркой приносил сверху густой запах цветущей черемухи. Этот ни с чем не сравнимый запах перебивал навозный дух конного и свалки, будоражил кровь, звал забиться в цветущие острова. Но теперь сверху катился холод и шум большой ледниковой воды. В бинокль было видно, как треплет взъяренная река кусты на залитых островах, как пробиваются эти кусты торпедами-бревнами и как пенится вода около берегов.

А возле перемычки целый поток устремился в старое русло. В бинокль ясно различима картина разрушения гребня с редкой щеточкой деревьев. Большие куски глины разваливались под напором струи. В мутных волнах волочились кусты и деревья. Проран расширялся.

По ту сторону реки синело несколько милицейских машин.

— Милиция понаехала, — сказал Степанцов. — Чо боятся?

— Уже трусят в поселок проехать, — ответил Антон. — Мостик шатается, увязнуть можно, потом совсем не вылезешь из Заливановки!

— Просто спокойны за нас, — заверил дед.

— Верно! — единственное око Степанцова снова просияло. — И не такое видывали. Чо горевать, айда, Николаевич, — медовушка-то хороша, будто парное молочко!

— Медовуха отменная, — отозвался дед и начал спускаться по лестнице.

Ночь

Перешагивая через поперечины, Антон прошел в угол. Между поперечными балками на слой шлака были насыпаны опилки. Шаг здесь заглушался, а слышимость улучшалась. Из форточек, со двора, из поселка, с Горюшиной горы сюда доносились звуки. И особенно в этот вечер все стало четче, даже возня кроликов под бараком явственно слышалась Антону.

Барак распахнул окна, чтобы лучше ощущать приближение воды. И Антон вдруг оказался как бы во всех квартирах той половины барака, что окнами выходила на поселок. Он ясно различал стук ложек о миски за столом Свальщика, бодрый голос теледиктора в Мотиной квартире и жужжание Зинкиной швейной машины.

Стукнула дверь их квартиры, и Антон отвалился от балки. Растирая затекшую шею, задевая носками кед поперечины, он подошел к дверце. Распахнул ее. Втянул ноздрями воздух и ощутил, как сильно пахнет свежей холодной водой.

Водное кольцо, окаймившее луга, поблескивало в лунном свете. Оно казалось безопасным, как оросительная система. Но два водяных щупальца протянулись уже к свалке, и они сливались между собой. Свалка, правда, засасывала воду, словно гигантская губка, но все же отводок из-под мусора бежал к поселку по ложбинкам старого русла.

У маленького мостика гудели машины, мелькали огни, будто туда весь город сбежался за водой. Полезной ледяной водой с Саян. Антон вспомнил о теории полезности талой воды для растений, животных, птиц и людей и сразу подумал о Ласке. «Ей бы пить сейчас эту воду со снежников, — размыслил он, — Жеребенок был бы крепкий, пучеглазый и шустрый».

Однако Ласка почему-то не шла пить прибывающую воду, а тыкалась мордой в огромное, рассчитанное на десяток лошадей, корыто. А там воды не было. Степанцов и Свальщик давно поили ее прямо из колодезного ведра, хоть бараковцы костерили их за это.

— Чего, сердешная, нутро горит? — раздался из тени барака голос Свальщика. — Сейчас я зачерпну водицы…

Его горбатая фигура появилась перед бараком, где земля была исполосована светлыми клиньями окон.

Свальщик подошел к колодцу, поймал бадью на коромысле журавля и потянул ее вниз. Железная бадья билась о каменные стенки колодца. Потом ведро плеснуло на глубине, и Свальщик потянул его обратно. Журавль скрипел в темноте, будто жаловался на старость.

— Вот и пей на здоровье! — сказал Свальщик, ставя бадью перед Лаской на землю. — Твоя состояния нам понятна, бедная скотинка… Э-эх, грехи наши…

Ласка ткнулась в бадью мордой, понюхала воду и стала деликатно пить. Свальщик погладил ее черно-белый вздутый живот и покачал головой.

— Даст бог, не сегодня-завтра ожеребишься. Да только встал бы жеребенок до воды… И в мелкой можно потонуть…

Ласка перестала пить и задумалась, будто соображала, как вести себя дальше.

Свальщик выплеснул воду на гигантские лопухи, разросшиеся у колодца, и побрел в сторону свалки. Его холщовая рубаха белела в темноте, как бумажная макулатура.

Мысли Антона были прерваны странными хлопками, донесшимися с дороги. Это старик бежал, и его подметки хлопали по земле. Сиплое дыхание донеслось снизу, когда Свальщик вбежал в сени. Потом хлопнула дверь квартиры, и вылетел его порывистый голос из окна:

— Матушка, дал нам господь подарок, да лиходеи отняли!

— Какой подарок? Что за лиходеи?

— Бону притащило на свалку! Да Гошка с парнями своими ее застолбить успел!

— Да что ж это такое, господи? Откуда их принесло, супостатов?

— Моторка у них чуть не посуху ходит, вот какое дело-то!

— И добрая бона?

— Метров полcта! В пять бревен! Да ловконько стала между кучами!

— Ничо, отец, господь не потерпит лихоимства, пошлет им кару, пошлет! Перевернутся в своей лодке!

— Да что ты мелешь, матушка! Можно ли людям такое сулить? Пусть пользуются, а мы и так проживем. Вот кролики множатся — лучше некуда…

— Антон! Где ты? Идем к тебе спасаться! — раздался снизу голос Зинки.

— Антон, и мы к тебе! — баском заявил Савка.

— И я, и я, — пискнули разом Стасик и Мирка.

Антон подал обе руки степанчатам и втащил их на чердак. Потом стал помогать Зинке. Взял ее узел и на миг почувствовал такую слабость, что не мог сдвинуть с места легкого постельного узла. Придумала Зинка, так придумала!

— Что же ты? — с бархатным хохотком спросила Зинка. — Веди в свою спальню!

Антон ринулся в глубь чердака, освещая жидким лучом фонарика балки, белые трубы печей и клочки сена, разбросанные по шлаку, перемешанному с опилками. Зинка пришла в каком-то серебристом новом платье, точно собралась на танцы.

— Всем места хватит, Зина, — подвел он соседку к постели. — А вы, ребята, на той стороне!

Антон выдернул из-под своего матраца клок сена и добавил в постель ребятишкам. Савка тут же расстелил рваненькое ватное одеяло, бросил две подушки в линялых наволочках и приказал младшим ложиться…

Как ни тревожна была ночь, а сон взял свое — и в бараке, и на чердаке.

Утро

Треск раздался явный, и чердак вроде поплыл куда-то.

— И-и-и! — запищала в углу Мирка, и сразу к ней присоединился Стасик: — У-у-у!

Антон подскочил и ударился головой о балку. Из глаз, как из кремней, посыпались искры.

— Антон! — дернулась Зинка. — Что это?

— Сейчас разберусь!

Внизу разнесся треск, звон стекла, крики.

— Караул!

— Потоп!

— Помогите!

— Люди-и!

Антон метнулся к чердачной дверке. Вышиб ее на ходу и скатился по лестнице.

Везде тускло переливалась вода. Плавали дуги, щепки, доски, клочки сена. И непонятно было, куда надо бежать. Кругом колыхалась стена тумана. Только домик Ивана Бульдозериста проглядывал сквозь туман. Однако между бараком и этим крайним домиком Заливановки образовалась протока. Темная речка выбегала из тумана и уносилась в туман.

А барак накренился набок. Крыша съезжала во двор. Завалинка уходила в воду — по ней метались кролики. От стаек неслись поросячий визг и кудахтанье кур.

Из барака выскочил Зав в пижаме. Высоко выбрасывая ноги из воды, он подбежал к пожарной доске, снял багор и стал бегать по двору, обдавая брызгами окна барака.

— На помощь!

— Господи?! — донесся голос Свалыцицы из разбитого окна. — Нас-то за что?

— За что, господи боже? — вторил ей Свальщик.

На крылечко выбегали соседи.

— Антон! — донесся голос матери. — Ты жив?

Антон сломя голову мчался к конскому корыту, поднятому водой, приткнувшемуся к забору, большому, сухому, прочному.

Но Зав опередил его. Он запрыгнул в корыто и начал отталкиваться багром. И тут Антон завопил:

— Подождите!

Корыто — оно как лодка! На нем уплыть можно, спастись!

— Куда? — завопил Зав. — Перевернешь!

Антон уже поймался за край корыта. Оставалось перевалиться в него. Но тут Зав махнул багром и ударил Антона по рукам. Малиновое пламя полыхнуло в глазах от боли.

— Анто-о-он!

У Зава выпал багор — он натолкнулся на взгляд Нины Федоровны. Соседка не произнесла больше ни слова, но взгляд ее был страшнее наводнения.

— Я за катером, Нина Федоровна, — забормотал Зав, — чтобы всех вывезти… Кто же знал, что так обернется… Туман… Барак подмыло… Это же надо…

Нина Федоровна хотела что-то сказать — искривился рот, но тут на крыльцо выскочила Мотя с узлом, за ней Степанчиха и Степанцов. Конюх сразу бросился на чердак, а Мотя и Степанчиха огласили двор пронзительными голосами.

— Сам уплываешь, — врезался в уши крик Моти, — а нас бросаешь?!

— Я за катером, — объяснил Зав, доставая багор. — Вертолет за вами пришлю!

— Знаем, какой вертолет! — взвизгнула Мотя. — Шкуру спасаешь!

— Молчи, ворожейка!

— А-а-а! — крикнула Степанчиха и кинулась на Зава. — Нас хочешь бросить с детьми!

Но тут крепкий окрик остановил людей.

— Прекратить базар! — Дед стоял на крыльце. — Что за паника?! Почему беспорядок?

К деду будто полностью вернулся слух: он поворачивал голову на писк кроликов, плач детей, треск досок, вскрики соседей.

Антон ощутил, как тяжелеют уши от крови, прихлынувшей от стыда. Мужчина! Зайцем кинулся с чердака, в майке и плавках. Бросил ребятишек, Зинку, дрался за место в копыте. Утопить тебя мало в этой ледяной воде…

— Надо плыть за помощью, — объяснял Зав, лихорадочно толкаясь багром. — Чтобы катер прислали или вертолет.

— Какой вертолет прилетит в тумане? — спросил дед. — Какой катер сюда подойдет по мелкоте? И в корыте этом куда уплывешь, товарищ заведующий?

Испуганно поглядывая на деда, Зав перешагнул через борт корыта и побрел к бараку. И Антон, опустив голову, двинулся на чердак. Навстречу ему спускался Степанцов с детьми на руках.

В чердачном проеме забелело Зинкино лицо. Впервые Антон видел, как испугалась Зинка.

— Неужели конец? — вырвалось у нее из стиснутых губ.

Барак заскрежетал, словно живое существо. Зинка вскрикнула, и Антон, подхватив ее за талию, вывел на безопасный скат сеней.

Искала место, где можно спастись, и Мотя. Она оделась во все новое, захватила наволочку с каким-то своим добром и теперь семенила по двору в поисках надежного угла. Крыша сеней ей, видно, не подходила, и Мотя направилась к Заву, который метался по крыльцу.

— Вода-то прибывает! — закричала Мотя. — Так и потонем тут?!

— А что тебе карты сулили, старая ведьма? — огрызнулся Зав.

— А ты начальство или тряпка? Кто должен спасать?

— Я покажу тебе тряпку! — погрозил ей кулаком Зав. — Я тебя упеку, куда следует! Я тебя спасу!

— Боялась я таких! — откликнулась Мотя. — Ты выплыви сначала, а потом грозись, бюрократ проклятый! Вредитель!

— Выплывем! — заверил Зав, исшаривая глазами стену тумана. — И разберемся, кто тут вредитель!

— Прекратить нытье!

Как ни странно, во всей этой сумятице наводил порядок немощный контуженный дед.

Сейчас он поднял руку, указывая на крыльцо и завалинку. И соседи подчинились. Сгрудились возле деда, с надеждой глядя на него.

— Будем по моей команде кричать все вместе, разом! — приказал дед. — На помощь!

Он взмахнул рукой, словно дирижер, и все затянули:

— На-по-мощь!

Даже Свальщик со Свальщицей оставили молитвы и прибавили свои голоса к хору соседей.

Где-то в тумане затарахтел лодочный мотор, но лодка прошла мимо. Однако это ободрило. Хор зазвучал дружней:

— Помо-ги-те!

Наконец кто-то ответил раскатисто: «О-о-о!» Это возле своего дома появился Иван Бульдозерист. Рядом с отцом суетился Заусенец. Они о чем-то посовещались. Потом Иван сложил ручищи у рта и затрубил, как изюбр:

— Нина-а-а!

Антон взглянул на мать. Ее лицо порозовело, в глазах засияли светлячки. Мать приподняла платье, ступила в воду и пошла навстречу Ивану Бульдозеристу. Теперь она не боялась утонуть. Вода стала захлестывать голенища резиновых сапожек, но мать не ощущала холода.

— Мама! — окликнул ее Антон. Острая боль кольнула его сердце. — Осторожнее, мама!

Мать будто не слышала. Зашла по колено в протоку и прокричала тоненьким голосом:

— Рушится! Дом наш! Ваня-я-я!

Иван, наверное, ничего не услышал. Но все понял.

— Даю вам бульдозер! Пере-е-езжайте-е-е!..

Он махнул Заусенцу, и тот заскочил в кабину. Иван дернул пускач. Раздался рев дизеля, синий дым окутал машину, и она двинулась к протоке. Бульдозер вошел в воду и направился к бараку, разбивая струю блестящим тяжелым ножом.

Антон двинулся навстречу бульдозеру и встретил Заусенца по пояс в воде. Течение уже отрывало ноги от вязкого дна, а холод стягивал сухожилия.

Заусенец приостановил бульдозер, и Антон завалился на гусеницу, а потом перелез на дерматиновое сиденье.

Заусенец, подмигнув дружку, двинул рычаг, направляя бульдозер прямо к крыльцу, на котором столпились бараковцы.

Соседи отступили в разные стороны, только дед остался стоять перед самым ножом.

— Здорово, дедушка! — Заусенец перевел двигатель на самые малые обороты, высунулся из кабины и объяснил: — Отец остался свой дом караулить — тоже кое-где подмывает. А я вам на поддержку… У меня приказ: сначала Нину Федоровну перевезти с ребятишками, потом остальных!

Нина Федоровна, отжимая подол платья, зарделась, как девочка-школьница.

— Сначала детей перевезем, — залепетала она, — и кто послабее.

Тут барак дал новый крен. Со стен посыпались кирпичи, дощечки, штукатурка. Со стороны конюшни тоже раздался треск. В стайке Степанцова визжал поросенок, будто его жалили крапивой.

Антон вылез на капот бульдозера и ободряюще помахал рукой Зинке. Она уже успокоилась, подошла к самому краю крыши и свесилась над соседями.

— Возьми меня, Антон! — вскрикнула она. — Тонуть, так вместе!

По-странному тянуло Антона к Зинке. Знал он про дружбу ее с Гохой, и еще много чего слышал о ней. И все-таки необъяснимо тянуло к этой разбитной девчонке, значительно старшей во всех отношениях.

— Никто не утонет, Зина, все выплывем, — Антон вздохнул и перевел взгляд на крыльцо. — Я что думаю, деда! Туман долго продержится. А вода наступает!

— Выдюжим! — ответил дед. — Укрепимся!

— А надо ли укрепляться и выжидать? — спросил Антон. — Давайте искать посудину сами.

— Что он мелет? — закричал Зав, обращаясь к деду. — Кого слушаем, Федор Николаевич? Молокососов! Надо эвакуироваться на бульдозере!

Зав бросился было к машине, но снова оглянулся на деда.

— Вы можете не слушать, — крикнул Заву Антон. — Я деду говорю и всем, кто хочет перебраться на сушу!

— На чем это перебраться? — перекосилось лицо Зава.

— На плоту! — выкрикнул Антон.

— Из чего ты сколотишь его? — спросил дед. — Где бревна?

— Готовый есть! — отозвался Антон. — К свалке бону прибило. Поедем сейчас и подтащим!.. Айда! — приказал Антон водителю.

Заусенец двинул рычагами, и бульдозер взревел. Пошел задним ходом, потом грузно повернулся и, раздвигая воду, двинулся по невидимой дороге в сторону свалки.

Зав бросился за машиной, протягивая руки.

— Уедут! — перекрикивал он вой двигателя. — Потеряются! Пропадем! Стойте… Аза-а-ад!

Заусенец дал максимальные обороты, и грязный бурун от бульдозера отшвырнул Зава.

— Направо! — командовал Антон, зорко наблюдая, чтобы не сбиться в кювет под водой. — Левее!.. Так, хорошо, прямо!

Слева донесся треск — это конюшня конного двора трещала под напором воды и мусора. «Надолго ли хватит конного?!» — подумал Антон. Как только рухнет конюшня, упадут заборы, и откроется полный простор для воды. Тогда уж барак недолго простоит…

— Быстрей! — крикнул Антон Заусенцу. — Выжимай все!

Впереди выступили из тумана колоссальные статуи, отлитые некогда из бетона. Они равнодушно взирали на половодье с высоких куч мусора. На их головах и плечах сидели вороны. Ждали, когда взойдет солнце, чтобы собирать обильный корм на лугах и размытой свалке.

— Спасемся! — цедил Антон сквозь зубы, обшаривая глазами свалку. — Мы не суслики… Давай, Коля, жми!

Бульдозер разбрасывал воду, несшую щепки, клочки бумаги, ящики, очистки, ножки от стульев, детские игрушки. Все, способное плавать, держало направление к мосту через Иркой. Наводнение возвращало городу весь его мусор.

— Бона! — Антон ткнул пальцем в изогнутую, будто лук, бревенчатую связку.

Заусенец кивнул, и бульдозер ринулся с кучи к подножию, где завяз один конец боны. И вдруг машина остановилась. Заусенец притормозил на склоне кучи, не доехав каких-нибудь десяти метров до обрывка каната, привязанного к боне.

Антон покосился на Заусенца: у того кисти рук сжимались и расправлялись на рукоятке рычагов. И острый кадык ходил вниз-вверх, как поплавок во время поклевки.

— Что ты? — спросил Антон. — Двигатель?

— Парни! — выдавил Заусенец. — Не отдадут!

Антон проследил, куда смотрит Заусенец. На другом конце боны копошилась компания Гохи. Сердце Антона сжалось. В клочьях тумана люди на том конце боны казались настоящими великанами, а их моторная лодка — кораблем. Антон знал, что это оптический эффект тумана, но сердце екнуло.

— Гохи нет! — вскрикнул вдруг Заусенец, всмотревшись в парней. — Так и есть — трое: Сохатый, Эфиоп и Мастерюга…

— А этих-то мы убедим? — сказал-спросил Антон. — Неужели не пойдут навстречу?

— Идут уже, — скривился Заусенец.

По боне шагал к ним Костя Сохатый, как по проспекту, помахивая ломиком, точно тростью. Волосы его выбивались из-под кепки белесым дымком, зубы сияли по-праздничному.

— Ну, чего чешетесь? — закричал он издалека. — Цепляйте за конец и заводите за крайнюю кучу… Сделаем улово — все бревна будут наши!

— Подзадержались мы, Сохатый! — Заусенец перекосил губы в угодливой улыбке. — Понимаешь, топит!

— Не утопит! — объявил Костя. — Чего тут — воробью по колено!

— Оно так-то, да… — затянул Заусенец.

— Барак у нас трещит, — вмешался Антон, — рушится… Надо людей спасать, Сохатый!

— Не наша забота, — заметил Костя. — У нас уговор!

— Это чего они тянут резину? — вынырнул из-за спины дружка Мишка. — Время — деньги, а вы тут антимонию развели!

— У нас люди в воде! — повысил голос Антон. — Барак подмыло!

— Спасут, кому надо! — выкрикнул сзади Витька Мастерюга. — А мы как уговаривались?

— Да поймите же, парни! — замахал руками Антон. — Людей надо выручать! На боне пересидеть можно, а то и уплыть!

— Ну да! — оскалился Костя. — Бона эта у нас золотая.

— Тогда сплавайте к спасателям, — взмолился Антон, — скажите про нас!

— А Гоха? Он приказал здесь быть!

— Да что же вы, парни, — Антон выскочил на капот. — Не понимаете, что ли?.. Тонем ведь! Сохатый… Костя! Эфиоп!.. А если б вот так война — и вы бы не помогли людям?! Вить?..

— Не распускай сопли. Сейчас каждая минута дорога!

В бону бились одиночные бревна, останавливались и ускользали вдоль нее — надо было завести конец круче против течения. Обрывок каната с петлей свисал с торца — вдень в серьгу бульдозера и тащи, улово будет готово.

— Ну! — качнул ломиком Костя в сторону торца боны. — Хватит телиться! Помогайте нам, если жить хотите!

Заусенец дал газу, и Антону пришлось спрыгнуть на мусор. Бульдозерист толкнул свои рычаги, машина завертелась на месте и подползла задом к обрыву каната. Заусенец мастерски владел рычагами. Парням оставалось только вынуть шкворень из серьги, закинуть петлю каната в гнездо и лязгнуть шкворнем опять.

— Поехали! — скомандовал Костя.

— Стой, Коля! — Антон кинулся к кабине, заскочил в нее и скомандовал: — Тащи к бараку!

— Да ты что, Антон?! — затянул свербящим голосом Заусенец. — Убьют!

— Ты мне друг или нет? — посмотрел на него в упор Антон.

Заусенец всхлипнул, покосился назад и двинул рычаг.

Бульдозер дернулся, откашлялся одним дымом, заворочался на месте, вставая на дыбы. Свалочный мусор двумя фонтанами вылетел из-под гусениц. Антон не замечал грязи, которая летела на него, налипала к мокрым шароварам. Он следил за канатом — выдержит ли? Краем глаза смотрел на край боны — сдвинется ли с места тяжелая связка сосновых бревен, отшлифованных водой?

Канат выдержал, бона дернулась и послушно поползла за машиной, словно гигантская рыбина.

— Молодец! — крикнул Антон Заусенцу.

Но у того от этой похвалы на лбу лишь прибавилось морщин. Глаза его косили на Костю, моля, чтобы Сохатый не обернулся раньше времени и не бросился вдогонку.

Но Костя быстро почуял неладное и оглянулся. Он увидел, что бульдозер тянет не туда. Балансируя ломиком, Костя побежал к машине.

У Заусенца руки обвисли на рычагах.

— Давай, тащи! — крикнул ему Антон. — Будь мужиком!

Заусенец налег на рычаги.

— Стой! — орал Костя, размахивая ломиком.

За ним спешили дружки. Они уже нагоняли бульдозер, но мусорный мыс кончился, и машина ухнула в воду. Бревноловы пометались возле боны, соскальзывающей на течение, и побежали к своей моторке.

— Давай, гони! — крикнул Антон Заусенцу. — Мосты сожжены!

— Что-что? — сморщился водитель.

— Старые мосты, говорю, с Гохой сожжены!

Заусенец неуверенно кивнул, распорядился рычагами, и машина заревела во все свое нутро.

Теперь бона полностью плыла чуть сбоку от бульдозера. Машина бойко вела деревянную рыбину за собой. Статуи удивленно таращили свои бельма на странный, невиданный обоз. А дружки суетились возле своей самодельной «Казанки». Витька дернул за шнур подвесного мотора. «Казанка» понеслась за боной.

— А-я-я-яй! — раздались голоса преследователей. — Убье-е-ем!.. Предатели-и-и… Гохе-е-е скажи-и-им!..

Дружки подплыли на минимальное расстояние к машине. Они кричали все враз и грозили кулаками. Антон боялся, что Заусенец расслышит их угрозы даже сквозь грохот дизеля. Поэтому он орал на ухо водителю, что Колька и его отец мировые мужики, и вообще друзья познаются в беде, и, если удастся спастись, они будут крепить дружбу, и, видно, наводнение многое расставит по своим местам.

Заусенец скорбно улыбнулся и скосил красноватые глаза на «Казанку». Веснушки его исчезли, когда он увидел кулаки преследователей. Но уже показался и барак, и люди, бегущие навстречу по воде.

Бараковцы бросились к боне, и тогда на «Казанке» присмирели. И пока моторка не исчезла в тумане, дружки все вертели головами, оценивая происходящее на конном. Может, они бы и подошли ближе, позови их кто-нибудь из старших. Но про моторную самоделку забыли, увидев громадный плот. Соседи бросились к Антону и Заусенцу.

— Родненькие!

— Плотик-то — корабль целый!

— Спасены!

Их обнимали и целовали.

— Теперь можешь съездить за отцом, — сказал Антон Заусенцу.

Водитель покрутил головой, показывая на ноги.

— Двигатель захлебывается…

Действительно дизель зачихал, сбавил обороты и совсем умолк.

— Подушки возьми!

— Крола поймай, Ефим!

— Ай, погодите, золотенькие, телевизор возьму!

— Савка! Поросенок!..

— Куриц!

Соседи, увидев спасительный плот, вспомнили про многие свои вещи и хозяйство. Они вышли из повиновения деда и бестолково плескались по двору. Дед пытался снова командовать, но из его горла вылетал лишь сип, как из порванной камеры. Сорвал дед голос.

— На бону! — закричал вместо деда Антон. — Все на бону! Сейчас поплывем!

— Зачем это плыть, рисковать, когда переждать можно? — обратился присмиревший Зав к Антону. — Какое-то прожектерство, Антон Павлович!

— Это ж куда нас унести может? — запричитала Мотя. — В Ангару! Вслед за твоим отцом?!

— Стоит же, хорошо стоит плотина! — вскрикнула Степанчиха. — Отсидимся!

Антон показал на дом Ивана Бульдозериста. Сосед таскал бревна, подпирал ими стены.

— Слепые! — сказал Антон. — Усилится течение — сорвет нашу бону и на Ивана понесет… Что останется от его избы?

— И то правда…

— Боязно плыть-то в таком тумане!

— Сколько добра пропадает, огороды смоет!

Соседи сносили на бону разный скарб. Антон решил за своим барахлом сбегать в последнюю очередь. Надо было как следует разместить людей. Дед-то выдохся и стоял в воде как потерянный.

— Деда, — закричал Антон, — садись на бону, пример подавай!

Из горла деда вырвался сип. Он показывал на барак: на крыльце стояла мать и делала какие-то знаки Ивану.

«Пусть помашет», — решил Антон. Он крикнул Заусенцу, который пытался завести двигатель, чтобы тот принес сиденье. Заусенец кинул пружинный матрац. Антон установил его на боне, потом втащил деда и усадил на мягкое сиденье. Степанчиха подала детей. Антон устроил их рядом с дедом.

— Быстрее! — прикрикнул он на соседей, — Всего не заберете!

Савка брел по воде с курицей и петухом под мышками. Сам Степанцов нес в руках безжизненное тельце поросенка. Свальщик и Свальщица ступали по воде с иконой, Библией и двумя кроликами.

— Господи боже, спаси нас, сохрани и помилуй!

Мотя вынесла из сеней телевизор, споткнулась и уронила его в воду. Двор огласился ее причитаниями. Антон бросился к ней, подхватил под руку и повел к боне. Усадил рядом с подрагивающим Завом и Степанчихой. Потом услышал, как Савка кличет Зину. Та по-прежнему стояла на крыше сеней, прижимая к себе кота Барина.

— Что же ты, Зина? — позвал ее Антон. — Спускайся на корабль!

Зинка стояла, глядя на залитый двор. Антон понял, о чем она думает, и побрел снова к бараку. Вода залила уже третью ступеньку лестницы. Антон вылез на четвертую, стряхнул с себя воду и протянул руку Зинке.

— Я теперь и берега боюсь, — сказала она. — Ты, видно, сильно парней растравил…

— Не бойся, Зин, — ответил Антон.

— Гошка мстительный!

— Ну, что ты выдумала? Мы ведь не бревна его продаем, мы людей вывозим. А там — пусть забирает бону. Не нужно.

Зинка улыбнулась и пошла вниз, поглаживая уркающего Барина. Антон подхватил Зинку на руки, как Гоха вчера секретаршу, и понес ее через двор к боне. Глаза всех соседей уставились на них. Даже в такой час это привлекло всеобщее внимание. «Хлюп-хлюп-хлюп» — выдавала предательская вода — это взгляды соседей заставляли спотыкаться.

Но самый горячий взгляд Антон ощутил со спины. Когда он поставил Зинку на бону и обернулся, мать в упор смотрела на него.

— Лучше бы что из вещей вынес, — сухо заметила мать.

Антон забежал в коридор и почувствовал себя на тонущем корабле. Половина дверей была распахнута. В коридор вылетели разные тряпки. Вчера еще все это кому-то принадлежало. Теперь все смешалось, стало хламом и достоянием наводнения. Что-то похожее происходило и с самими соседями. «Как будто другими людьми становимся, — подумал Антон. — Смелеем, понимаем друг друга, сговариваемся!»

Антон бегал из кухни в комнату. Книги слетали со стеллажа и падали на хозяина. Перехватило горло — книг было жалко. Каждая книжка казалась единственной и неповторимой, как листик на дереве, как сам человек. И сейчас он принялся собирать свои книги в охапку. Но тут над головой затрещало, как в грозу. Барак закачало.

«Хр-р-р»! — Крыша барака осела, придавив под собою все, подняв облако пыли. Но Антон успел выскользнуть и бежал теперь по затопленному двору. Столкнулся с матерью в облаке пыли. Мать кинулась к нему на грудь. Это было в первый раз так. До сих пор она сама норовила прижать сына к себе, словно маленького. А тут впервые мать заплакала на его груди.

И донесся голос Степанцова:

— Что с Лаской делать будем, Антон?

Парень огляделся. Ласка стояла в воде у боны, и в глазах у нее отражался весь табор. «А меня бросаете?» — как будто хотела спросить она. Антон подошел к лошади и попробовал брюхо. Оно было тугое и горячее.

— Что же делать? — громко спросил Антон у соседей. — Весу в ней!.. И оставить я не могу!

— Не потопит, — заметил Степанцов. — А жеребенка могем потерять, если оставим…

— Давайте тогда заводить как-то, — согласился Антон, отдавая книги матери.

Степанцов спрыгнул в воду, за ним Савка. Они окружили Ласку и начали подталкивать ее к боне.

— Теперь поработай сама! — приказал Антон лошади, когда до кормы осталось полметра. — А ну, взяли!

Кто спереди, кто сзади, начали понукать Ласку, тянуть ее за гриву. И лошадь поняла, что от нее требуется. Она мягко заржала и впрыгнула на корму боны. Корма осела под ней, но ненамного. Там, где разместились люди, бревна высовывались из воды на треть.

Антон подал знак Заусенцу, чтобы отвязывался.

— А как отец?

— К нему не подобраться, и он не перейдет протоку!

— Пошлем помощь с берега. Отчаливай!

— Есть! — Заусенец стукнул кувалдой снизу по серьге, и штырь выскочил из гнезда.

Канат опал, и бона двинулась в туман. Она изгибалась в стремнине, как змея, ее заносило то вправо, то влево, но все-таки она следовала по старому руслу вместе с мусором свалки и бревнами.

В клочьях тумана остался скособочившийся конный двор, повалившийся барак, замерший бульдозер, залитые наполовину стайки, полностью утопленные огороды, мечущийся возле своего дома Иван.

Степанчиха громко всхлипнула, Мотя запричитала, Свальщик перекрестился, Зав пытался закрыть плешину смокшими волосками, дед пробовал голосовые связки, Степанцов поправлял свою наглазную кожанку, ребятишки сбились в кучу.

Антон пробежал весь ковчег взглядом, и ему стало страшно от мысли, что их пронесет мимо берега, никто не заметит боны, и будут они плыть бесконечно в этом липком тумане, а потом наткнутся на скалу и полетят в ледяную воду… Нет, это трудно было отцу одному на плоту, здесь же их много, и все могут сложиться в одном усилии… Хотя бы в крике!..

— Э-э-эй! — закричал Антон. — На берегу-у-у-у!

Соседи присоединились к нему, и протока огласилась единым воплем. Но звуки тонули в вязком тумане. Этот белесый пласт над рекой не пропускал ни звуков, ни солнечных лучей.

А солнце где-то светило над миром. Оно работало, прорываясь к заливановцам. Но пока лишь угадывалось по блеклому пятнышку.

— А-у-у! — начал Антон новую попытку, приставив ладони к губам, и осекся.

Внезапно под боной что-то хрустнуло, всю связку встряхнуло, заворочало. Вскрикнули беженцы.

— Царица небесная!

— Тонем!

Но бона успокоилась и тихо пошла дальше. Только Ласка после толчка странно осела на задние ноги и не хотела выпрямляться.

Антон кинулся к ней, стараясь не раскачивать бону. Добежал до кормы и взял в руки недоуздок.

— Ласка! — позвал он. — Как тебе, а?

Лошадь глядела на него преданными глазищами, точно вылитыми из черного стекла. Ноздри ее раздувались, вынюхивая что-то впереди. Она чуяла сейчас всякую опасность в десять раз сильнее. И вдруг, подняв морду, звонко заржала. В ту же секунду залаял Бельчик.

— Кричите! — приказал Антон соседям. — Давайте все! Громче, а то проплывем!

— На помощь! — затянули беженцы. — Спасити-и-и!

Из тумана выбился стук мотора. Люди повскакивали со своих мест и закричали во всю мочь. Гул мотора стал усиливаться, и прямо на бону выскочила знакомая лодка-самоделка с тремя членами экипажа на борту. Вокруг «Казанки» клубился туман и кипела вода. Бона закачалась на волне, и беженцы попадали на бревна, хватаясь за канат.

Антон протянул руки, чтобы принять конец.

«Вот сразу бы так, — подумал Антон. — Теперь и без Гохи разберемся».

Неожиданно «Казанка» пробила носом туманную коловерть, и караван оказался у самого берега. Из мглы выступили напряженные фермы большого моста, насыпь, зеленый увал перед нею, остатки малого мостика, автомобили на берегу, две моторные лодки и катерок в заводи. Витька подогнал свою плюгавую лодку к катерку и с разбегу всадил нос в густую траву. Бона постепенно вытянулась вдоль берега.

Беженцы не стали ждать, когда у них примут конец. Посыпались в воду, понесли свои пожитки на берег. Вслед за людьми сбежали на сушу Бельчик и Барин. Только Ласка оставалась на корме, точно боялась сдвинуться с места.

— Что же ты, Ласка?..

Антон взялся за недоуздок, и Ласка пошла осторожно, будто человек с дорогим грузом.

— Спасена, — бормотал Антон. — Спасена Ласка… Теперь давай жеребенка… Теперь-то сила у нас есть… Не так просто списать со счета!

Антон вывел кобылу на берег и привязал к столбику. И вдруг ощутил такую усталь, какая с ним еще не приключалась. Будто накрыл его кто-то сверху стеклянным колпаком, и все воспринимается через эту стеклянную преграду. А разбить ее не было сил.

Антон думал, что надо бы встать и пойти к спасателям, объяснить им: не торчите тут, а плывите в Заливановку, следите за другими домами! Наводнение небывалое, опасное, могут быть жертвы. Когда отплывали, бревна гуще пошли. Они могут разнести полпоселка!

Но розовощекий лейтенант-милиционер уже сам отдавал распоряжения. Вместе с ним в одну из лодок села Нина Федоровна. И сразу же красивые моторки отчалили.

— Ничего не поделаешь, — вяло проговорил Антон.

Его уже как-то не задевало, что мать поехала спасать Ивана Бульдозериста. Ничего не поделаешь…

Ни о себе, ни о Зинке мыслей не было. Что-то ушло с наводнением, как мусор со свалки, а новое еще не народилось. Лишь билось в душе ожидание живого тепла…

Антон очнулся от возгласа Заусенца:

— Бежим, Антон! Там такое дело!..

И Антон догадался, оцепенение растаяло, как туман.

— Жеребенок?!

Колька в ответ лишь закивал.

…Жеребенок был гнедой с белым пятнышком на лбу. Вокруг него ходили Барин с Бельчиком, принюхиваясь и фыркая. А жеребенок спокойно поглядывал на всех чистыми и теплыми, стекловидными глазами и жался к Ласке, которая облизывала его своим языком. Крепкий был жеребенок, пучеглазый и, видно, шустрый.

— Со звездочкой когда рождается, говорят, хорошая примета, — сказал Заусенец.

— Добрая, — подтвердил Антон, хотя точно и не знал, к чему относится примета.

Content

Геннадий Машкин
Половодье
(Журнальный вариант)

Утро

День

Вечер

Ночь

Утро