Сергеева Оксана Николаевна

На краю неба (СИ)

Пролог

Полдень. А все никак не проходила глухая утренняя серость. Казалось, никогда не рассосется этот морок, не отлипнет от мокрой земли туман. Катя ненавидела дождь. Ненавидела сырую промозглую погоду. Это не теплый плед и романтичные книжки. Это забрызганные по колено джинсы, слипшиеся паклей волосы, потекшая косметика. И холод. В дождь всегда ужасно холодно…

Сунув в карман ключи от машины, Екатерина с облегчением рванула на себя массивную дверь, заскочила в родительский дом и вдохнула благодатное тепло.

— Мам! — громко крикнула, рывком расстегивая молнию и снимая короткую кожаную куртку.

Всегда кричала так, переступая порог. Привычка, от которой невозможно избавиться. Был бы отец в это время дома, крикнула: «Мам! Пап!»

Она уже направилась в свою комнату, по дороге раздраженно стряхивая с длинных волос капли воды, но остановилась, замерла как вкопанная у подножья лестницы. Не звук ее остановил, не мысль случайная, а запах. После улицы запахи в помещении всегда чувствуются острее. Что-то до боли знакомое раздражало нос. Какие-то горьковато-древесные нотки. Дима. Дима здесь. Крапивин! Бестолково суетясь, Катя начала поправлять одежду, потом остановила себя. Одернула руки, оставила кофту в покое и побежала в комнату, чтобы влезть во что-нибудь сухое и теплое. Только сменив джинсы и надев мягкий свитер с высоким горлом, Катя спокойным шагом пошла в гостиную.

— Дима, привет, — удивительно легко выдала приветствие и, пройдя мимо кресла, в котором он разместился, пригнулась к матери. Поцеловала ее в щеку. Юлия встала с дивана, на котором сидела до этого напряженно и собранно.

— Зайдешь потом ко мне, — коротко сказала Кате, с материнской нежностью чуть приобняла поднявшегося со своего места Диму и вышла из комнаты.

От этого трогательного прощания и милых улыбок Екатерине сразу стало тошно. Она смотрела матери вслед, но, когда та скрылась в холле, смотреть стало некуда, и девушка с замирающим сердцем повернулась к Крапивину. Столкнувшись с его льдистыми голубыми глазами, она тотчас потеряла свою наносную легкость. Горло забило. Не ждала, но знала, что он придет. Жила этим предчувствием. И все равно не была готова увидеть его. Поняла, что больше не сможет сказать ни слова. Не сможет, и все. Дима подхватил лежащий на спинке кресла пиджак, надел на широкие плечи.

И с его простым движением почему-то боль, поселившаяся в сердце, ощутилась стократ сильнее.

— Зачем ты пришел? — кое-как совладав с собой, спросила Катя, потому что молчать было бессмысленно, и отшатнулась, отступила, едва Дима сделал шаг в ее сторону.

Сколько же времени он просидел тут за разговорами? На улице моросил мелкий дождь, а волосы у Димы сухие. Блестящие и шелковистые — таких после дождя не бывает.

— Попрощаться. — Как бы глупо это сейчас ни звучало, он сказал чистую правду.

Они больше месяца не виделись. Не виделись, не перезванивались, не переписывались. Избегали друг друга. А говорили сейчас так, будто расстались только вчера. Говорили будто о глупостях.

— Ну, счастливого пути, — невозмутимо пожала плечами Шаурина. — Когда улетаешь? — задав вопрос, тут же пожалела. Теперь будет считать часы и минуты. Секунды считать будет до момента, когда он навсегда исчезнет из ее жизни.

— Завтра ночью, — сообщил он, пристально вглядываясь в Катино бледное, бесстрастное лицо.

Он долго смотрел на нее. Она в ответ долго молчала. Под его пронзительным взглядом равнодушная маска стала невольно спадать с лица, серые глаза вмиг предательски повлажнели.

— Поменяй билеты. Слышишь? Поменяй билеты и никому не говори, когда улетаешь! Чтобы я не узнала! Слышишь, Дима!

— Я поменяю, — спокойно согласился он.

— Ты это сделаешь?

— Я это сделаю.

— Зачем ты пришел? — снова спросила уже резче, потому что хотела услышать в ответ другое, а не «попрощаться». Но знала, что ничего подобного не услышит. — Где твое кольцо, Дима? Почему ты не носишь обручальное кольцо? — Она вдруг схватила его правую ладонь, потом отбросила ее и начала суетливо лазить у него по карманам. Вытащила ключи от машины с брелоком — кроличьей лапкой, — который сама ему подарила. — Митя, ты все еще не выбросил эту безвкусицу? — воскликнула театрально. — Ты хоть мою фотографию с заставки удалил? — Нащупала в правом кармане мобильник.

Увидев свое фото на экране, Катя не смогла сдержаться и слабо хлестнула Крапивина по щеке, выронила телефон из рук. А Дима не прореагировал — ни словом, ни жестом. Только губы плотнее сжал. Она шарила у него в карманах, а он стоял, как скала! Холодный, как всегда, непробиваемый.

— Фотография, Дима… ты даже… — Катя прикрыла рот ладонями, точно пытаясь окоротить лёт слов. Поймала себя на том, что начала нести какую-то бессмыслицу, стала задавать глупые вопросы, ответ на которые ей уже не нужно знать. Не нужно ничего слышать. Потом она развернулась к нему спиной, боясь разговориться. Ее плечи мелко затряслись. То ли от смеха, то ли оттого, что заплакала. Дима тронул ее за плечо, Катя резко повернулась к нему, а он не убрал руку. Так и замерли они в неловком полу-объятии. Кривоватая улыбка появилась на ее лице.

— Ну, давай, Крапивин… Тебе же хочется… на прощанье.

Дима так и застыл — не обнимая, но и не отталкивая — обратив взгляд в ту сторону, куда ушла Юлия Сергеевна. Заметив у Кати на шее — чуть выше горловины свитера — маленькое красное пятнышко, осторожно коснулся его кончиками пальцев. Снова плойкой обожглась. Катюша всегда такая неаккуратная. То порежется, то обожжется. Сердце у него болезненно сжалось. Он еще раз посмотрел куда-то вперед, потом перевел взгляд на ее лицо.

— Крапи-и-вин, — смеясь, протянула она, стараясь сделать это как можно снисходительнее. Все ждала его певуче-иронического «Катри-и-ин», но так и не дождалась. Куда-то делось его умение тонко и незаметно поддеть ее.

Но смех оборвался, стоило Диме прижать ее к себе и поцеловать. Это было не горько, сухо, как должно быть при расставании. Было сладко и страстно. Больно. Дико, ужасно, невыразимо больно. А думала: выдержит. Теперь же уперлась в его крепкую грудь ладонями, оттолкнулась, но не оторвалась. Да и он не собирался отпускать. Прижал еще сильнее. Переместив руки, обхватил руками чуть ниже плеч и, сковывая любое движение, приподнял над полом.

— Пусти… — выдавила она.

— Катя, — бессмысленно позвал он. Понял вдруг, что толком ничего не сказал ей, хотя она права: он пришел не для того, чтобы поговорить с ней. Пришел он, чтобы только ее увидеть.

— Все! Отпусти меня, Крапивин! Дима пусти меня! — заорала она, стараясь выскользнуть из его рук. Но не могла. — Пусти… — бессильно захныкала. Слезы застилали глаза, и Димкино красивое лицо с точеными, аристократическими чертами лица, светлая рубашка и темный пиджак — то, что было у нее перед глазами, — превратились в одно сплошное мутное пятно.

Он отпустил, конечно. Едва почувствовав, что руки его ослабли, Катька отскочила от него как ошпаренная. Пошатнулась от головокружения. Диме даже показалось, что сейчас она упадет. А она отбежала подальше, встала за столиком у выхода на террасу, словно спряталась, воздвигнув между ними спасительную стену, и вскричала на выдохе, нервно одергивая кофту и поправляя волосы:

— А теперь уматывай, теперь исчезни из моей жизни, Крапивин! — На последних словах сорвалась с места и быстрым шагом покинула гостиную. В холле она уже бежала. По лестнице взлетела, перепрыгивая через одну ступеньку.

Дима поднял телефон, который так и валялся на полу, убрал в карман и тяжело двинулся следом. Но не за Катей, а прочь из этого дома.

— Дима! — позвала его Катя сверху, нависнув над перилами лестницы, окриком остановив почти у самой входной двери. Дождалась, пока Крапивин поднимет взгляд, и швырнула ему в ноги антикварную куклу, его подарок. — Счастья тебе и семейного благополучия!

1 глава

— Да, Ваня, — взял трубку Крапивин, немного удивляясь такому позднему звонку друга. — Привет.

— Чего это вы в кино собрались на ночь глядя?

— В кино? — бросил взгляд через стол на Агату.

— Ну, Катя сказала.

— Катя? — нахмурился.

— Я сейчас сестре звонил, она сказала, что вы с ней в кино собрались на ночной сеанс. Только я так и не понял, на какой фильм.

— Подожди, — Дима отнял телефон от уха, услышав звонок на второй линии, и взглянул на экран. Катя. Не стал отвечать ей, вернулся к разговору с Иваном и подтвердил уверенно: — Угу, собрались, — на ужастики пойдем. Не помню на какой фильм, не спрашивай даже, взял на первый попавшийся, очередная «живая мертвечина». Мне все равно, я такое вообще не смотрю. Ладно, Вань, мне Катя тут вторую линию обрывает. Все нормально будет, не переживай.

Агата, услышав имя Кати, сделала недовольный вид.

— Дима, — начала было возмущаться, но Крапивин одним взглядом заставил ее замолчать и набрал Катин номер.

— Димочка, привет, — ласково начала Шаурина, ответив с первого гудка.

— Привет, Катюша. Ничего не хочешь мне объяснить?

— Эм-м-м, тебе Ваня уже звонил, да?

— Да.

— А что ты ему сказал?

— А что ты хотела, чтобы я ему сказал?

— Ну, Дима-а-а, я тебе звонила, ты не взял трубку! Я тебе три раза звонила!

— Я сказал, что мы на ужастики идем, как ты любишь. А не взял трубку, наверное, потому что был занят, как думаешь?

— Ой, Димочка, спасибо! — вспыхнула благодарностью Катя. — Люблю, целую.

— А теперь скажи-ка мне, Катрин, где ты находишься?

— Со мной все в полном порядке.

— Не сомневаюсь, судя по твоему бодрому голосу. Где ты находишься?

— Дима, — начала раздражаться Катя, — не включай няньку.

— Говори, где ты есть, или я позвоню родителям. И Ване. Представь, что начнется.

— Дима, я не идиотка и не маленькая девочка, не надо меня воспитывать! От тебя требовалось только подтвердить, что ты со мной, а не делать так, чтобы Ваня, находясь в командировке, с ума сходил и названивал мне полночи, а родители отпуск похерили! Я через три часа буду дома!

Крапивин пришел в ярость.

— У тебя геолокация включена на телефоне? Я тебе через пять минут найду! И только попробуй отключить!

— Крапивин, ты ошалел?!

— Дима, что случилось? — не выдержав, спросила Агата.

Катя, услышав ее голос, громко засмеялась в трубку.

— Ах, ты со своей Адочкой! — как всегда, перековеркала имя. — Прости, Димочка, что отвлекла тебя от важных дел. Не обращай на меня внимания, занимайся… чем ты там хотел заниматься!

— Ты где? — рявкнул Дмитрий.

— Какое твое дело? — рявкнула в ответ Катя. — Тебе сейчас вообще не до меня будет! Адочкину истерику надо глушить! Успокой ее, скажи пусть не переживает!

Агата прекрасно слышала и смех, и то, что сказала про нее Катя. Она изменилась в лице: ее аккуратные привлекательные черты неприятно заострились, чувственные губы твердо сжались, глаза неприятно заблестели.

Крапивин глубоко воздохнул, призывая на помощь все свое самообладание, и мягко сказал:

— Катя, я Ване соврал…

— Спасибо, этого вполне достаточно, — прервала она, не дослушав.

— …но не затем, чтобы тебя прикрыть, а чтобы избавить твоего брата от лишних волнений! Так что будь добра, раз уж впутала меня в это дело, объяснись! — заорал он, и в трубке наступила тишина.

— Подожди. Я перезвоню.

— Катя!

— Я перезвоню через минуту. Подожди.

Чего ждать?! Внутри у Крапивина все кипело. Он схватил свой наполовину полный бокал, чтобы глотнуть вина, но остановился. Вернул его на столик.

Агате сразу не понравился этот жест, она разозлилась. Если Дима отказывается пить, значит он собирается уезжать. А планировал остаться на ночь.

— Я не понимаю, почему ты позволяешь ей разговаривать с тобой в таком тоне. И со мной.

— Хочешь это обсудить? Прямо сейчас? — резко спросил он.

Агата поёжилась, она не любила, когда Дима злился. Привыкла видеть его спокойным и уравновешенным, а эта малолетка всегда выводила его из себя.

— Ну, я так понимаю, что сейчас тебе очень некогда, — не сумев сдержаться, чуть-чуть съязвила.

— Почему же? Давай поговорим, нам очевидно хватит и пары минут, чтобы все решить, — с холодной улыбкой сказал Крапивин и ответил на Катин звонок. Коротко и на этот раз мирно переговорив с ней, он сдернул со спинки стула свой светлый пиджак и вновь повернулся к Агате: — Я слушаю. Если тебе есть, что сказать, и тебя что-то не устраивает, мы можем все прекратить. Зачем мучить друг друга, когда столько проблем, правда же?

— Нет, Дима, — пошла она на попятную, так не решившись высказывать вслух свои многочисленные претензии, — какие у нас с тобой проблемы? У нас с тобой все хорошо. Все просто прекрасно. Позвони мне, как… как освободишься, — выдавила из себя натянутую улыбку.

— Позвоню обязательно, — пообещал он у двери. — А ты ложись отдыхай, у тебя сегодня был трудный день.

***

Час у Крапивина ушел, чтобы добраться до «взлетки» — заброшенной взлетной полосы старого аэропорта, где теперь собирались желающие погонять на спортивных машинах. Головорезы, которых красиво называли «стритрейсерами».

Ты смотри на нее, какая предусмотрительная! А он думал, чего это Катька свое местонахождение так быстро и спокойно сдала. Где ж ее найдешь в такой толпе народа. Триста машин собралось, не меньше. И звонить бесполезно. Пробовал, Катя трубку не берет.

Громко играла музыка, полуголые девки танцевали гоу-гоу, старательно заводя публику. Организаторы готовили первую пару машин к заезду.

С минуту Крапивин стоял, беспокойно и напряженно бегая взглядом по головам улюлюкающих людей.

«Хорошо. Не видишь меня, значит. Сейчас прозреешь».

Катерина пробиралась к Крапивину сквозь толчею, когда увидела, что он разговаривает по телефону. Она его белую спортивную «БМВ» сразу заприметила. Да и не она одна.

«Черт тебя раздери, Крапивин! Что ты такой стремительный!»

— Кому ты звонишь? — спросила, застав его на последней фразе.

— Ага, давай. Спасибо, — попрощался он с кем-то и сунул сотовый в карман пиджака. — О, Катрин! Ты ли это?

— Дима, кому ты звонил?

— Садись в машину. Тут сейчас такое веселье начнется, твоим головорезам и не снилось.

— Ты что отцу звонил?

— Нет, Папе Римскому.

— Крапивин, какого хрена! Не порти людям праздник! Я куда хочешь с тобой поеду, только позвони отцу и скажи, чтобы он ничего не предпринимал. Ну, или кому ты там звонил.

— Правда поедешь? — усмехнулся он и впихнул ее в открытую дверцу автомобиля.

— Дима!

— Не кричи, Катрин, я прекрасно тебя слышу. Пристегнись, — спокойно сказал он и, обойдя машину, уселся за руль.

«БМВ» стремительно тронулся с места.

— Дима, позвони отцу.

— Уже позвонил.

— Я же теперь с тобой, у тебя в машине. Пусть люди развлекаются. Какая тебе разница?

— Вот именно. Вообще никакой.

— Тогда позвони отцу, — упрямо твердила она. — Не порти людям праздник. Знаешь сколько усилий стоит все это организовать? Это же все не за просто так! Блин, они за это деньги платят!

— Вот и представь. Ты круче всех их вместе взятых. Они, бедные, организовывают-организовывают, взятки платят, а ты одним взмахом руки все прикрыть можешь. Без денег. Вот это сила. Димке Крапивину позвонила и все — кончился у людей праздник.

Навстречу пронесся кортеж из шести полицейских машин.

— Вот какого черта ты припёрся за мной? Какого? Сидел бы со своей Адочкой в обнимку! Или лежал!

— Ты пила? — вдруг спросил Дима.

В ответ Катя смачно чмокнула свою ладошку и послала ему воздушный поцелуй.

— А почему я тебя, собственно, прикрываю? Позвоню сейчас Ваньке и скажу, что заловил его младшую и совершенно нетрезвую сестренку в одном очень злачном месте.

— Да ладно! — захохотала Катька и дернула вниз язычок молнии на черном кожаном платье. — Давай! Попробуй ему объяснить, какого хрена я сижу у тебя в машине голая! А я ему сейчас селфи отправлю. Те, кто нас видел, точно знают, что я села к тебе одетая! — Она проворно вытянула из-под себя подол, вынула руки из коротких рукавов, содрала платье и выбросила его в открытое окно.

— Прекрати, идиотка! — заорал Крапивин.

Катька весело засмеялась.

— Ты чего добиваешься? — зло спросил он. — Острых ощущений захотелось? Так я тебе устрою! — негодовал, нажимая до упора педаль газа.

Машина понеслась на заоблачной скорости. Катька зажмурилась, боясь даже смотреть на спидометр. Они въехали в город и теперь неслись по набережной.

Сквозь закрытые веки ярко вспыхивали фары мимо летящих автомобилей.

— Дима, — выдохнула она, вцепившись в ремень безопасности у себя на груди и вжимаясь в сиденье.

— Не шлифует, нет? — заорал он, кажется, прямо ей в ухо.

— Останови!

Завизжали тормоза. Машину занесло. Но Крапивин выровнял руль и припарковался на обочине.

— Мы уже умерли? — спросила Катя с закрытыми глазами.

В голове шумело. Кровь гулко пульсировала в висках. Слышалось чье-то тяжелое дыхание. То ли ее собственное, то ли Димкино. С трудом открыв глаза, посмотрела на Крапивина. Он сидел, откинув голову на подголовник и глубоко дышал. Его грудь тяжело вздымалась, ладони, сжатые в кулаки, лежали на коленях.

Почувствовав на себе взгляд, он повернулся к ней, невольно уставившись на ее грудь.

Это сразу отрезвило Катьку.

— Я же вижу, как ты на меня смотришь. Да у тебя скулы сводит, когда я в майке без лифчика хожу. Или я ошибаюсь, и ты сейчас даже не возбудился? Не ври себе! И мне не ври! С Агаточкой он встречается! Да она тебе нахрен не нужна, потому что ты меня хочешь! Лицемер!

— Матом тебя прошу — уймись! — заорал «лицемер», выскочил из машины и выдернул Шаурину на улицу.

Он потащил ее к бетонному спуску, а она даже не пыталась сопротивляться, потому что это было бесполезно и, наверное, опасно для жизни.

— Остынь! — На последней ступеньке он подхватил ее на руки и забросил в воду.

— Придурок! — заорала Шаурина, отплевавшись от воды, попавшей ей в рот. — Совсем крыша поехала!

Дима глубоко вздохнул и повернулся спиной, пока Катька, матерившись и поносив его грязными словам, выбиралась из воды.

— Не, Крапивин, это конкретный перебор… — тяжело сказала она, надевая обувь. Хорошо, что еще скинуть успела, а то хана была бы ее эспадрильям от Шанель. — Ты меня в холодную воду закинул, не май месяц на улице, не сильно-то накупаешься у нас в августе, сволочь ты такая…

Катя вся сжалась от ледяных мурашек, со злостью чувствуя, как у нее начали стучать зубы. Дрожащими руками она попыталась сделать из волос узел, потому что с них ручьем текла вода, и так казалось еще холоднее. Но волосы никак не поддавались и все падали на спину тяжелой волной.

Дима, как будто за пару вздохов набравшись спокойствия, подошел к ней и начал стряхивать капли воды с ее плеч. С груди. Катька залепила ему звонкую пощечину. Он, не обратив на это внимания, стянул и надел на нее свой пиджак.

— Убери от меня руки.

— Да пошла ты нахрен.

— Сам пошел. Скройся с моих глаз.

— Ну-ну, и тебе сразу станет охренеть как комфортно тут среди ночи одной, в лифчике и трусах. Пиджак оставить или обойдешься?

Он притянул ее к себе за лацканы, Катя без сопротивления поддалась и уткнулась в его шею холодным носом.

У него точно крыша поехала. Как он мог такое сделать?

Обнял ее за плечи, прижался к ее холодным губам своими горячими. Потому что уже жалел о своем поступке. Потому что хотел согреть. Не поцеловал интимно, а просто прижался ртом.

Шаурина укусила его за губу.

— Быстро в машину, — скомандовал он и подхватил ее под локоть, и Катька пошла скорым шагом, сильнее прижав руки к туловищу, чтобы сохранить хоть чуточку Димкиного тепла.

— Отвези меня домой, — сказала на выдохе, чтобы голос не дрожал. Ненавидела подобные проявления слабости.

— Ага, вот так прям и отвезу. Мокрую и голую. Хорошо в кино сходили.

— Хорошо. С эффектом «фиг знает сколько Д».

Все, что Катька проорала в машине, — чистая правда, и это, конечно, взбесило его.

Обличающая правда всегда задевает, вот и сорвался.

Между ними давно не было того легкого дружественного общения, они только делали вид, что все хорошо. Вот уже несколько месяцев она сводила его с ума. Намеренно сводила. И откуда только знала, как действует на него. И ему было плевать сколько ей лет, он не мог себе запретить хотеть ее. Никакие запреты не помогали, не видел он в ней младшую сестренку лучшего друга. Катька повзрослела, стремительно потеряв свою простосердечность. Вела себя как женщина, от нее пахло женщиной. Она из таких, которые в семнадцать лет покоряют мировые подиумы.

Дима привез Катю к себе. Едва машина подъехала к гаражным воротам, сработали датчики движения, и территорию залил яркий свет. Они въехали в гараж и оттуда прошли в жилую часть дома.

Крапивинские хоромы были Кате отлично знакомы, потому спрашивать, в какой комнате можно привести себя в порядок, она не стала. Поднялась на второй этаж, зашла в Димкину ванную комнату и надолго застряла в душе. Крапивин, вроде как, обещал сварить кофе.

Катя долго стояла под горячей водой, чтобы согреться и очистить голову от ненужных мыслей. После, встав на пушистый коврик, с удовлетворением отметила, что у нее не дрожат колени. Хорошо вытерев волосы, потянулась за махровым халатом, но передумала. Обернулась большим полотенцем, вышла из ванной и спустилась на кухню.

Дима стоял у стола. Он тоже принял душ, переоделся в свежую одежду и теперь сиял на фоне белой кухни апельсиновой футболкой.

Увидев Катю, он подвинул в ее сторону чашку кофе, но она не взглянула на нее. Сдернув с себя полотенце, с едва намечающейся улыбкой она повесила его Диме на плечо.

— Что с полотенцем? — глухо спросил Крапивин, чувствуя, как заныло под ложечкой. И не только там.

— Соскальзывает, — обронила Катерина. — Что с кофе?

— Отвратительный.

***

— Дима, кофе у тебя прекрасный, но я надеюсь, что это не копи лювак, — наутро сказала Катя, сделав глоток обжигающего напитка.

— Нет. Я люблю кофе, но не настолько.

— Я хочу тебе признаться, — начала Катерина, устраиваясь поудобнее: подгибая под себя ноги и плотнее запахивая полы халата. — Я это вчера все специально устроила. Запланировала. И Ване позвонила раньше, чем тебе, и все остальное… И платье, и белье — все для тебя, Крапивин. Я знала, что ты принесешься за мной, знала, что именно такая будет у тебя реакция. Мне кажется, я тебя знаю лучше, чем кто бы то ни было.

— Ты так думаешь?

— А разве я не права?

— Хорошо. Пусть будет так, если тебе удобно. Пусть так.

Ей было не очень удобно, но она продолжала вежливо улыбаться. Крапивина это всегда напрягало.

— Один звонок, пара неосторожных слов, провокационный тон… Адочке привет, — послала ему воздушный поцелуй.

— Ах, ты сучка, — беззлобно сказал Крапивин.

— Угу, не такая уж глупая малолетка, да?

— Я никогда не называл тебя глупой малолеткой, это все твои фантазии.

— А мне кажется, когда мы ругались пару месяцев назад, я много интересного о себе услышала.

— Пару месяцев? — усмехнулся Крапивин.

Да они уже год как на ножах! Или больше. Кажется, с тех самых пор, как он начал отношения с Агатой. Ни одной встречи не прошло, чтобы они не сцепились.

— Воспитывать я тебя не буду, я тебе не папа, но могу перевоспитать. И ты, Катрин, сильно перегнула. Гонки, потерянное платье и испорченное белье — лишние. Достаточно было просто позвонить мне, просто приехать и просто лечь ко мне в постель.

— Неужели все так просто?

— Нет, все очень сложно, но со временем решаемо.

— Только не вздумай теперь на мне жениться из вежливости. А то знаю я твою глубоко порядочную натуру. И, пожалуйста, не позорь меня, ничего никому не рассказывай, ладно? Я точно буду рот на замке держать.

— Не боишься, что так лихо все закрутила?

— Нет.

— Да ладно, трусиха ты.

— Я трусиха? — небрежно переспросила Катя, скрывая взгляд на дне чашки.

— Конечно. Что ты мне сказала полчаса назад?

— Доброе утро, Дима? — нахмурилась, словно напрягала память.

Он покачал головой.

— Дима, свари мне кофе?

— Нет, — засмеялся и поставил свою чашку на стол. Легко поднялся с дивана и куда-то вышел.

Катя цедила кофе, непонятно перед кем делая вид, что пьет его с удовольствием. Перед собой, наверное.

Крапивин вернулся, держа в руках что-то яркое. В цветастом куске ткани Катя узнала платье.

— Надень. — Бросил его на диван. — Ты же не собираешься ехать домой в моем халате.

— Это было бы очень занимательно. Адочкино? — Шаурина небрежно притянула к себе принесенную вещь. — Какая безвкусица, я бы ни за что это не купила. Такое дешевенькое? Дима, дай ей денег на приличное платье, — съязвила она и отправилась переодеваться.

Руки так и зудели разодрать безвкусную вещицу в клочья. Скрипя зубами Катя натянула платье Агаты и вышла из гостевой ванной в гостиную.

— А что у твоей Адочки грудь такая маленькая? У меня полная двойка, а мне оно тесновато.

— Я еще три дня буду в городе. Если захочешь вернуться к нашему разговору, позвони.

— Я тебе все сказала. Если и позвоню, то только чтобы пожелать тебе счастливого пути.

— Вот ты мясорубка. Хочешь меня в фарш?

Катя наморщила нос.

— Прям с костями.

Он улыбнулся. Подошел к ней ближе, положил руку на ее полуобнаженное плечо, скользнул ладонью к шее и вытянул прядь длинных волос из горловины, ту, что Катя, не заметив, оставила под платьем.

— Ну, Крошка, давай. Попробуй. Я даже не сопротивляюсь.

***

Дмитрий отвез Катерину домой и поехал к отцу. Тот попросил его заехать, хотя они, вроде бы, уже уладили все дела.

Несколько дней назад Крапивин-старший переоформил на сына контрольный пакет акций своей золотодобывающей компании, и теперь Дима стал единоличным ее владельцем.

Ничего серьезного, к счастью, не произошло. Отец попросил его передать матери подарок. Родители давно уже не жили вместе, но, как Диме казалось, отец не перестал любить мать. При упоминании о ней взгляд его менялся. В нем сквозила какая-то неземная тоска. Они даже не развелись, просто разъехались. Мать уехала жить в Данию, и когда Дима закончил школу, она забрала его к себе. С тех пор он жил на две страны. Ездил туда-сюда, мотался по работе.

Агате он так и не позвонил. Она набрала его сама.

— Дима, ты дома?

— Дома.

— Я заеду? Я тут недалеко.

— Конечно. — Не стал напоминать ей, что случайно оказаться около его дома невозможно.

Видимо, она была очень-очень недалеко, потому что позвонила в домофон минут через десять после телефонного звонка.

Крапивин впустил нежданную гостью. Агата вошла в дом уверенно и легко, звонко застучав каблуками по напольной бронзовой мозаике. Он встретил ее молча, знал, что она первая начнет разговор. Она оглядывалась, слегка поджав губы, точно искала взглядом где бы ей набраться уверенности.

— Кофе? — предложил Крапивин, чтобы дать ей время собраться с духом.

— С удовольствием.

— Хорошо, — улыбнулся он и пошел на кухню.

Но улыбался он не своей девушке, а мыслям о Катьке. Вспомнил, как она утром спросила, не кофе ли это лювака. Если он сейчас расскажет Агате, что самый дорогой и самый, как говорят, вкусный кофе производят из экскрементов животного, она никогда в жизни больше не сможет пить кофе.

Агата проводила Крапивина взглядом и вдруг вместо того, чтобы присесть на диван в гостиной, поднялась на второй этаж. Не могла с уверенностью объяснить, что ее туда потянуло, что она хотела там найти.

Но нашла, как только открыла дверь ванной комнаты. На тумбе из травертина лежал бюстгальтер. Черный, с цветочной вышивкой из французского кружева.

— Я думаю, нам нужно расстаться, — прозвучал сзади голос Крапивина, и Агата вздрогнула.

Вздохнув поглубже, обернулась:

— Зачем?

— Не зачем, а почему. Потому что я не вижу смысла в наших дальнейших отношениях. Я, так скажем, его потерял.

— Не пори горячку, — возразила она и захлопнула дверь, словно ставя точку в споре. — Любить тебя, Дима, невозможно. Я не знаю, насколько надо быть самоуверенной, чтобы тебя любить. Но я тебя понимаю и знаю, к чему ты стремишься. Я тебя уважаю, ты человек редких качеств. И я с тобой всегда честна. Разве этого мало для стабильного и крепкого союза? — Дима неопределенно заулыбался, но Агата с упорством продолжала: — И я прекрасно осознаю, что все мужчины полигамны. Все. Мужчины. Полигамны. У всех случаются маленькие… недоразумения. Ты через три дня уезжаешь. У тебя дела, куча работы. Отвлечешься, подумаешь обо всем. Поскучаешь, в конце концов, по мне. Потом я к тебе приеду. И мы, может быть, поговорим.

На этих словах Крапивин громко рассмеялся.

— Дима, прекрати, — неровным движением она поправила волосы. Не могла понять его смеха, и это слегка смутило ее.

— А ты знаешь, как производят самый дорогой в мире кофе?..

2 глава

По мелодии звонка Катя узнала Ваню и сразу взяла трубку. Если брат звонил в такое раннее время, значит что-то случилось.

— Да, Ванечка. Я-вся-бодра-и-весела-слушаю-тебя-внимательно, — сказала одним словом.

— Доброе утро, сестра.

— Колись, а то я сейчас засну под твой певучий баритон, как под колыбельную, — улыбнулась, с закрытыми глазами потягиваясь на кровати.

— Я хотел, чтобы ты сегодня забросила все свои дела и побыла с Алёной. Она в аварию попала…

— Господи… — Катя резко села на постели, что-то даже хрустнуло в плече. Сон как рукой сняло.

— Все нормально. Не переживай. Обошлось. Но у нее ушиб плеча сильный, растяжение, сотрясение…

— Понятно. — Снова откинулась на подушку, запустила пальцы в волосы. — Ваня, надо срочно угробить этого дебила, который чуть не угробил нашу Алёнку.

— В обязательном порядке.

— Слава богу, что все обошлось. Я чуть не умерла от инфаркта молодой и красивой, вот умеешь ты Ваня деликатно начать разговор.

— Все, давай, отзвонишься потом. Своими ключами открой, Алёну не буди, она все равно под таблетками, пусть спит.

— Ванечка, считай я прям уже одиноко стою у твоего подъезда, звоню в домофон, и мне не открывают. Что делать?

— Точно. Я ж у тебя ключи забрал.

— Угу.

— Возьмешь у мамы.

— Угу, если она еще дома. И если я вспомню, где у мамы лежат ключи от твоей квартиры. У меня ж память девичья.

— Заедешь ко мне на работу тогда, я тебе свои дам.

— Уже еду. Ты только ферментами запасись, чтобы у тебя несварения желудка ненароком не случилось, а то я еще собираюсь тебе ужин приготовить.

— Правда?

— Представь, да?! Хочу любимого брата порадовать.

— Заеду после работы в аптеку.

Катька засмеялась и повесила трубку. Вот так дела. А, как говорится, ничего не предвещало…

Накинув короткий шелковый халат, она поплелась в ванную. Набрала номер подруги, включила «громкую связь». Ополоснула лицо водой, пока слушала длинные гудки, выдавила зубную пасту на щетку.

— Катюха, привет! — Ответила не Вероника.

— Никитка, привет. А где Вероничка? Хотя какая разница. Слушай… Ты что жуешь что-то там? Овсяными хлопьями давишься?

— Угу, — промычал в ответ Никита.

— Жуй-жуй, наяривай, чтобы мозги как следует работали. Слушай, — вернулась к своей мысли, вытащив зубную щетку изо рта, — я в универ сегодня не пойду, у меня форс-мажор дома. Так что вы там все записывайте, конспектируйте, запоминайте. Я вечером к вам заеду, все расскажете.

— Понял. Я слушаю, а Вероника записывает. Кстати, Катька, сегодня прохладно на улице, так что можешь юбку затолкать обратно в шкаф, если куда собираешься. Штанцы натягивай.

— Угу.

Катя очень обрадовалась, застав маму на кухне, потому что не любила завтракать в одиночестве.

— Моя девочка проснулась, — улыбнулась Юлия.

Иногда она разговаривала с дочерью как с маленькой, протягивая гласные, и Кате это нравилось. Она и сейчас игриво нахмурилась, насупилась и тепло прижалась к матери.

— Тебе Ваня звонил?

— Ох, — вздохнула мать, — звонил. Вытащила из ящика и положила на стол ключи от квартиры сына. Катя сразу сунула их в сумку.

— Помирились они? Все?

— Время покажет, — пожала плечами мама.

— Ладно, разведаю там сегодня обстановку.

Привет, — разулыбалась Катька, когда, наконец, Алёна выбралась из кровати и вышла в гостиную.

Который час Шаурина валялась на диване перед телевизором и щелкала фисташки. Даже успела немного вздремнуть.

— Приве-е-ет. — Судя по интонации, девушка брата, видя Катю в квартире, пребывала в явном удивлении, но это не отменяло ее искреннего дружелюбия. В это легко верилось.

— Я у тебя сегодня вместо сиделки, — сразу объяснила Катерина свое неожиданное присутствие. — Что мадам желает на завтрак? Сразу скажу: выбор у тебя небольшой. Главнокомандующий отдал приказ варить овсянку. Не смею ослушаться. И это, кстати, одно из тех немногих блюд, которые у меня получаются съедобными. Ваня любит овсяную кашу. Он у нас в семье первый радеет за здоровое питание. Что-то ты не очень выглядишь.

— Я и чувствую себя так же. Не очень. — Алёна присела на диван. — Значит, ты и яичницу-глазунью умеешь идеально жарить.

— Почему это?

— Потому что Ваня ее любит.

— Да? Знать про это не знала. Ну, Ванечка у нас вообще загадочный. Странный в определении своих вкусов. Мы только недавно узнали, что он заливную рыбу терпеть не может. Мама на семейные праздники делает офигенную заливную осетрину. Ага, всю жизнь ел, а тут вдруг не любит он ее.

— Конечно, всю жизнь ел, чтобы маму не обидеть, — улыбнулась Алёна, и Катьке стало ощутимо легче на душе. — Но ему крупно повезло, я не умею готовить заливную рыбу. Сотовый завибрировал. Катя посмотрела на экран и внутренне вздрогнула. Крапивин! Ну, ни раньше, ни позже! Именно сейчас!

Она долго решала, как ему ответить, и стоит ли ему вообще отвечать. Не самое удобное время для разговора он выбрал.— А-л-л-л-о… а что ты мне звонишь? Я что – его секретарша?! — и сама не заметила, как взорвалась. — Сейчас не отвечает, значит, потом ответит. Звони на работу, телефон знаешь… нет, Митенька, и я к тебе со всей душой. Она у меня широкая, там для всех места хватит. Чтоб тебе провалиться. Целую тебя в твою небритую щечку.

Раздраженно выдохнув, Катя отбросила телефон. В полсекунды Дима вывел ее из себя. Она все дни старательно изображала спокойствие — и перед собой, и перед окружающими, а он парой слов вывел ее из себя. Да еще и при Алёнке.

Заметив ее полный любопытства и недоумения взгляд, Катя поспешила прокомментировать свою вспышку:

— Не все приятели брата такие порядочные и хорошие, как Игорь или Валет.Некоторые из них откровенные уроды. А этот особенно противный.

— А этот противный приятель не против, что ты с ним в таком тоне беседу ведешь?

— Против, но только кто его спрашивает. Я же глупая, безбашенная малолетка — мне все можно, — Катя улыбнулась. — Я всегда Ванькиных дружков приземляю, а то больно крутые. Получают все на раз-два. Боги.

Да ладно! Алёна посмеялась в ответ. В улыбке и в выражении глаз Кати Шауриной не было ничего глупого, да и выглядела она далеко не как малолетка.

— Ну, им по статусу положено.

— Я бы сказала, что им по статусу положено, да только это матерно будет. Вот где мне такого, как Ванечка, найти — умного, доброго, понимающего? Вокруг одни идиоты, а мне любви хочется.

Алёна весело рассмеялась.

— Такого, как Ванечка, больше нет. Он такой один.

— Это точно, — с сожалением вздохнула Катерина. — О, хорошего человека вспомни… — улыбнулась и ответила на еще один входящий звонок. — Привет, дорогой брат… Овсянку едим… Конечно. И я тоже. Хорошо. Совещайся спокойно, я бдю. Дверь на все тридцать замков заперта, а ключи я потеряла.

Катя уже спокойно отложила айфон и обратила на Алёну умный взгляд.

— Врешь и не краснеешь, — снова рассмеялась Лейба и поморщилась. Боль стукнулась в затылок.

— Я не вру. Ты разве не знаешь золотое правило общения с Иваном Шауриным: скажи Ванечке то, что он хочет услышать, а потом делай так, как тебе надо?

Алёна расхохоталась. Катюша кому угодно настроение поднимет.

— Блин, Катька, ты меня до приступа доведешь.

— Хорош ржать. — Катя решительно поднялась с дивана, разгладила на бедрах кожаные брюки, поправила кофточку. — Пошли овсянку варить, он же все проверит. Сдерет с меня потом три шкуры. Я не люблю, когда Ваня нервничает. Но знаешь, — тут девушка выставила вперед указательный палец, — я всегда за баб. Во мне очень обострено чувство женской солидарности.

Крапивину она так и не позвонила. Не смогла. Не решилась. Побоялась. У нее нашлась тысяча причин, чтобы этого не делать. Он день назад уехал, но Катя уже чувствовала себя невыносимо. Она по нему, подлецу, страшно тосковала. Всегда. А теперь будет еще больше. Вот и взбесил его звонок, что он не ей Дима звонил, а Ваню искал.

— Ладно, — как будто смирившись, вздохнула Катя и уперла руки в бока, — он не противный и совсем не урод. Он дьявольски прекрасен. Довольно-таки себялюбив. В меру эгоистичен. Он самый пижонистый пижон, которого я когда-либо знала. И он заслуживает того, чтобы ему немного помотали нервы.

— Я так и поняла. — Алёна улыбнулась, обняла Катерину за плечи здоровой рукой, и они двинулись на кухню. — Я вам завидую. Вы с Ванькой молодцы, такие дружные… А у меня сестра не сестра, а… стерва, в общем.

— А может, вы просто семейный обязанности плохо распределили? У нас с Ванечкой просто все четко: он мамин сын, а я папина дочка. Он хороший, а я сволочь. И мы на чужую территорию не лезем, все у нас поделено.

— Катя-я, мне смеяться нельзя. Не могу, голова раскалывается, — рассмеялась Лейба и прикусила губу.

Шаурина взяла из стеклянной вазы апельсин и с серьезным видом заявила:

— А из-за сестры-стервы ты не переживай, у тебя теперь я есть. Нужен домашний аниматор — звони. Апельсинами жонглировать не умею, но могу попробовать научиться.

…К Катькиному удовольствию, Ваня вернулся рано. Рада она была не тому, что теперь может «сдать вахту» сиделки, а потому что соскучилась. Брат недели три по командировкам мотался. Да и как вернулся, не особо баловал ее вниманием.

— О-о-о, Катри-и-ин, — протянул он с порога, и Катя скривилась, будто съела что-то кислое.

— Он тебе уже нажаловался?

— Конечно, нажаловался.

— Кто? — полюбопытничала Алёна.

— Фаворит Ее Величества.

— Митенька у нас который, — подтвердила Катерина.

— Звонил сегодня. Сокрушался, что ты с ним невообразима груба и невежлива.

— Да что ты! — театрально приложила руку к груди. — Я, когда с ним разговариваю, каждое слово подбираю. С ним же по-другому нельзя.

Алёна засмеялась, припоминая недавний телефонный разговор Кати и «Митеньки».

— Она точно каждое слово подбирала. Я тому свидетель.

— Ваня, ужинать будешь? — спросила Катя.

— Разумеется. Весь день мечтал, чтобы сестра меня побаловала.

— Я старалась. Овощной салат тебе сделала и мясо в духовке. Овощи с заправочкой, как ты любишь. Масло оливковое, горчичка, лимон. Не боись, иерсинии все сдохли, я туда столько лимона бухнула, ни одна бактерия не выжила. Мясо тоже посолено поперчено и нагвоздичено. И тыкву я еще запекла. Ты не будешь, так Алёнка пусть ест. Тыква жуть какая полезная.

— Ушел руки мыть, — усмехнулся Ваня.

— Давай, я на стол накрываю.

— Ну-ка, покажи мне фотку твоего фаворита, — вдруг попросила Алёна.

— То есть, ты даже не сомневаешься, что у меня есть его фотография?

— Вот нисколечко, — усмехнулась Лейба. — При таком-то страстном к нему отношении.

— Сейчас найду. — Катя полистала фото на телефоне. — Во! Вот он мой Димочка. Божище!

— Едрит-мадрит! Красивый. А что он?..

— Спит.

— А ты?

— И я… почти…

— Ну-ну-у, — певуче растянула Алёна и захохотала.</p>

<К друзьям Катерина так и не заехала, потому что поздно вернулась от брата. Решила ограничиться телефонным звонком и как раз болтала с Вероникой, когда позвонил Крапивин. Она, само собой, сразу обрубила подругу и переключилась на Диму.

— Да, Дима.

— Добрый вечер, моя милая и нежная Катрин.

— Ах! — громко вздохнула в трубку Катя. — Дима, ты слышал грохот? Это я упала от твоего радушия.

— Катрин, аккуратнее, не заставляй меня волноваться. Я не переживу, если с тобой что-то случится.

— Приятно слышать, — серьезно сказала она. И, как ни крути, ни отрицай, а в груди от его слов сладко защемило.

Дима, кажется, усмехнулся.

— Я правду говорю. Волнуюсь. Переживаю, как ты.

Она чуть было не ляпнула, что, если так сильно переживал, почему не позвонил до своего отъезда, но остановила себя.

— У меня сегодня был день тяжелый, голова невозможно болела, — призналась вместо этого.

— Нужно было выпить таблетку. Не надо терпеть головную боль, нужно сразу пить обезболивающее.

— Я пила, оно не справилось. Еще Алёнка наша в аварию попала, вот я вместо сиделки там у нее была, у Вани. А она такая бледная и болезненная, я все думала, как грохнется сейчас в обморок, что я с ней делать буду.

— Да, Ваня мне сказал. Он переживает очень. Я бы тоже инфаркт себе сразу заработал.

— Если бы твоя Адочка в аварию попала? — с усмешкой уточнила Катя, тут же пожалев о своих словах. Готова была себе язык откусить от досады, но назад их не возьмешь.

С этим Катерина не могла справиться. С чем угодно, только не со своей ревностью. Агата для нее что красная тряпка для быка. И Катя никак не могла научиться гасить в себе это зло. А как тут научишься, когда за год этого наелась. Она болезненно, остро ревновала Крапивина. Иногда ей казалось, что она его самого уже ненавидит лютой ненавистью.

Дима молчал, и, наверное, это было хорошо.

— Дима? — позвала Катерина.

— Говори-говори, я слушаю, меня тут отвлекали.

— Я говорю, что лифчик у тебя забыла.

— Надеюсь, ты не сильно переживаешь по этому поводу. А то забрать тебе его удастся не скоро. Я только в конце октября смогу приехать. Самое позднее — начало ноября.

Черт! Зря он сказал, когда планирует вернуться, теперь она будет считать дни. Дни и часы до его возвращения. Даже нехотя. По-другому у нее не получится.

— Я-то не переживаю, — многозначительно усмехнулась она, забралась на кровать и села по-турецки. — Дима, — почти шепнула, — у меня все тело до сих пор болит. — Откинула халат и тронула небольшое пятнышко на внутренней стороне бедра.

— Это с непривычки, Катрин. Так бывает, но пройдет, — улыбнулся он. Слышала по голосу, что улыбался.

— А к тошноте по утрам я тоже привыкну?

— А что уже тошнит? Так быстро? — засмеялся он.

— Смотри, Крапивин, а то вдруг ты и есть тот счастливчик, кто входит в один процент. Я тогда сразу Олегу Николаевичу позвоню, он так внуков ждет.

— Да, и маме Рите не забудь, она тоже мечтает маленьких понянчить.

— Шутник, — фыркнула Катя. — Ты спинку там подлечил? Или в пижамке спишь?

— Ногти, Катрин… ногти, пожалуйста, сделай чуть короче.

— Сделай чуть короче, — передразнила она его. — Ох, что ты! Я к твоему приезду оформлю шикарный маникюр, чтобы превратить тебя в зебру.

— Давай. Ждешь меня, Катрин, — сделал он уверенный вывод.

— Не жду

3 глава

«Не жду!» — проорала ему в трубку месяц назад, а сама ждала. Еще как ждала. Не выпускала телефон из рук, боясь пропустить звонок. Ненавидела себя за это, но продолжала ждать Крапивина. Иногда он предупреждал, когда позвонит, иногда — нет. Чем реже случались его звонки, тем труднее Кате становилось с ним разговаривать. Словно обрывалась какая-то связывающая их ниточка.

«Не жду!», — повторила про себя для убедительности, смотря в телевизор.

— Катя, что ты там застыла? — окликнула мать. — Пойдем завтракать, а то у нас еще куча дел.

— Ну, да. Куча. Ноготочки накрасить, кудри завить.

— Что?

— Крапивин, говорю, опять на первом канале рожей светит. Какую-то картинку в музей снова припер, меценат наш.

— Такой рожей грех не светить. Молодец, искусством увлекается.

— Я бы сказала, чем он увлекается…

— Катя, говори громче, что ты там бубнишь?

— Я еще не проснулась! И кажется встала не с той ноги. — Выключила телевизор и положила пульт на журнальный столик. Вздохнув, пошла за матерью на кухню.

— Тебе чай с лимоном?

— Нет, спасибо. Без того оскомина замучила. А именинник наш сегодня просто непозволительно отличился. Это ж надо! Встать раньше всех и убежать из дома! Я же хотела его утром поздравить. Что мне теперь звонить?

— Он не собирался. Отец в самом деле рассчитывал, что весь день дома проведет. Но ты же знаешь, это можно сделать, только уехав за границу. А иначе непременно что-нибудь где-нибудь случится.

— На Новый год нужно обязательно уехать, — предложила Катя.

— Куда?

— Да хоть куда. В Ниццу, в Майами…

— Ну, решим чуть попозже. Это хорошо, что Дима вернулся, значит придет сегодня к нам на ужин. Хотелось бы. А то у меня к нему есть персональное дело.

— Надеюсь, он не додумается к нам свою жабу притащить.

— Какую?

— Какую. У него одна жаба. Агата.

— Хм, — мать неопределенно хмыкнула, но почему-то решила не высказывать своего мнения по этому поводу.

— Мама.

— Что?

— Ну скажи что-нибудь.

— Что сказать?

— Думаешь, что у них там все серьезно?

— Черт его знает…

— Ну, мама! — чуть раздраженно прикрикнула, вызывая у матери ответную улыбку. — Бывает, ты со своими прогнозами лезешь, когда тебя не просят, а тут я тебя сама спрашиваю. Тетя Ритуля наверняка что-то говорила. Не верю, что вы с ней не трепались по этому поводу.

— Так скажем, Рита немного в удивлении, что у них все так далеко зашло.

— Он ее не любит.

— Любовь разная бывает. Я тоже в семнадцать лет думала, что есть только высшая точка кипения, а остальное все суррогат. Но это не так.

— Он ее не любит, — продолжала настаивать Катя.

— Почему ты так думаешь?

— Так не ведет себя влюбленный человек, — обошлась расплывчатым ответом, не скажешь же, что «Дима не любит Агату, потому что запросто переспал со мной».

Раньше Катя собиралась рассказать матери о своем первом сексе, но так у них с Димой все получилось, что теперь недоставало храбрости признаться. И потом… Сразу не сказала, какой теперь смысл?

За себя не боялась. Пошла на все совершенно сознательно и не считала случившееся ошибкой. Несмотря ни на что, для нее это была сумасшедшая и счастливая ночь. Однако Диму их связь совсем не красила, как ни крути, он Агате изменил. Опускать его в глазах матери не хотелось. Еще разочаруется…

Тем не менее поговорить с мамой очень хотелось, потому что привыкла все проблемы и вопросы с ней обсуждать, но сложившаяся ситуация не давала возможности откровенничать. Матери точно это все не понравится.

Но по-другому бы с Димой не получилось. Требовалось действовать, пока обстоятельства позволяли. Чего ждать? Еще чуть-чуть и Крапивин точно женится на этой дуре.

Стоп. Агата совсем не дура. Дура бы так не волновала, не бесила, не вызывала такую бурную реакцию, а Катя, как только Филяеву увидела, сразу поняла: эта девка намертво прицепится к Крапивину. Она хитрая и расчетливая сука. Может, она и испытывает к нему какие-то чувства, но собственная выгода для нее все равно на первом месте.

— Я хочу, чтобы он ее бросил, — без обиняков заявила Катя.

— Какое смелое заявление.

— Разумное.

Юлия усмехнулась, впрочем, понимая мотивы дочери. Что тут думать? Влюблена Катька в него по уши. Дима тоже равнодушием не отличался. У них даже что-то там случилось, когда ей было шестнадцать. Поцеловались они, что ли.

— А кто на место Агаты? Ты?

Что-то этим утром останавливало Катю от больших признаний. Такие разговоры для нее не в новинку, но раньше высказываться было проще. Сейчас же отчего-то чувствовала себя очень уязвленной.

— Агате вообще рядом с ним не место! Я, конечно, не идеальна. Но от Агаты существенно отличаюсь в определенным моментах. Так сказать, есть у меня некоторые преимущества.

— Например?

— Например, я не использую Диму, потому что мне нужно место под солнцем или пиар. Не пытаюсь пролезть куда-то за его счет. Кто о ней знал до Димы? Никто! Ну и что, что ее отец художником был. Кто о нем помнил?

— Ну, она с ним работает…

— Вот и надо было работать, а не лезть к нему в постель! Можно подумать, она прям такая звезда. Нашелся великий талант среди кучи бездарей! Рядом с Крапивиным любая звездой станет, он любую вытянет!

— Ладно, оставим этот разговор. Если тебе так хочется все прояснить, поговори с Димой.

— Не могу я с ним поговорить.

— Почему?

— Потому что.

— Хороший ответ.

— Разумный, — повторилась Катя, надеясь закончить на этом разговор.

Поговори с Димой… С Димой ей теперь вообще не хотелось разговаривать! Даже видеть его не хотелось!

Несколько дней назад Катя узнала, что Агата ездила к нему в Данию, после этого все душевное томление как рукой сняло. Это ж надо лицемер какой! Сам ей звонил, а в это время Адочка, наверное, под боком лежала.

— Платье, мама! — вдруг спохватилась Катерина.

— Что с платьем?

— Я дома платье забыла. У себя на квартире. Платье, которое собиралась надеть сегодня. Господи, какая я безмозглая курица…

— Да ладно, успеешь забрать.

— Заберу, конечно. Просто не люблю, когда вот так что-нибудь срывается.

Вылетело у нее из головы это платье, потому что куча всего навалилось в один момент. Купила и закинула к себе, а как про Агату узнала, так ничего больше в мыслях не задерживалось. Знала, что дура. Но голову не перезагрузишь, как ноутбук. А надо перезагрузить…

В любом другом случае Катя вне сомнения нашла бы повод отмазаться от торжественного мероприятия, на котором они обязательно столкнуться с Крапивиным, но день рождения отца пропустить невозможно. Тем более гостей пригласили домой. Из ресторана она бы через полчаса слиняла.

К вечеру Катя все-таки сумела отрешиться и успокоиться. Ей, к счастью, всегда удавалось владеть своими эмоциями. Крапивин — какое-то дурное исключение, при нем она всегда срывалась. Если не внешне, то внутренне обязательно, и на фоне его благоразумного спокойствия чувствовала себя полной истеричкой.

Правда в последнюю их встречу даже Дима вел себя довольно эмоционально. Да что там эмоционально, таким бешеным она его первый раз видела и до этого момента не слышала, чтобы он так орал. Надо сказать, это доставило Катерине удовольствие, хоть и весьма сомнительное.

— …Димочка, а ты когда остепенишься?

Услышав этот вопрос, обращенный к Крапивину, Катерина бросила на мать пылающий взгляд.

Мама! Ну, кто ее просил!.. Ужин подошел к концу, некоторые гости уже разошлись, остальные попивали чай, закусывая тортом, и разговаривали ни о чем. Все спокойно. Катя уже нашла благовидный предлог, чтобы уйти — нужно срочно найти подарку Крапивина достойное место.

— А что, Юлия Сергеевна, думаете, моя очередь настала? — уверенно улыбнулся Дима.

— Ну, на Валета нет никакой надежды, — засмеялась в ответ Юлия Сергеевна.

— Мне придется кого-нибудь пропустить. Я же жду Катрин, вот вырастет моя нареченная и женюсь на ней. Денис Алексеевич, вы же отдадите за меня Катерину? Мы договаривались.

— Ну да, договаривались, — привычно поддержал Денис молодого человека. — Тебе тогда лет десять было. Не передумал?

— Нет, — улыбнулся Крапивин еще шире, глядя на Катю, — ей моя фамилия больше подходит. Колючая у вас Катрин.

Шаурин мягко рассмеялся, и дочь не выдержала:

— Папа! Хоть ты в этом не участвуй

— Я и не участвую.

Катя почувствовала, как ее лицо заливается краской Не зная, куда деть себя от злости и негодования, она не придумала ничего лучше, как облить Крапивина очередной порцией сарказма:

— Дима, может, тебе Диккенса к чаю принести, а то ты с тортиком не очень презентабельно смотришься.

— Нет, спасибо. Достоевским сыт по горло, с прошлого раза от него несварение. Катрин, а где твое маленькое черное платье? До сих пор его помню.

Последнее он сказал шепотом. Но эти тихие, едва слышные слова взорвали девушку изнутри. Ах, Дима, оказывается, может быть очень мстительным.

Катя придвинулась к нему ближе, обняла за плечи и громко объявила:

— Ладно, я согласна! Выйду замуж за Крапивина! Вот через месяц стукнет мне восемнадцать, и кончится, Митя, твоя разгульная холостяцкая жизнь. Мама, сфотографируй нас, исторический момент все-таки. Помолвка. — Обняв еще крепче, тихо проговорила ему в щеку: — Сука ты, Дима. Падла.

Он как будто и бровью не повел:

— Ты чрезвычайно строга ко мне, Катрин. Последние полтора года незаслуженно и беспощадно строга. Ах, это черное маленькое платье.

— Я тебя ненавижу. — В эту минуту она его действительно ненавидела. Всей душой. И всем горящим от возбуждения телом.

— И поэтому ты весь вечер сидишь около меня, — мило напомнил он, и Катя, конечно, не оставила его реплику без ответа.

Потрепав его по каштановым волосам, вдохнула:

— Привычка. Ты же мне как брат. Вот Ванечка взял и женился. Кого мне теперь тискать? Алёнка к нему никого не подпускает. И, кстати, жених, что это ты с подарком так продешевил, куклу мне какую-то притащил? Мог бы бриллиантами осыпать, у тебя ж ювелирка по всей Европе.

Димин взгляд смягчился, в нем появилась такая ненавистная Катей снисходительность.

— Что это за кукла, Дима? — тогда серьезно спросила она, почувствовала неладное.

— О, у этой куклы богатая история, я тебе потом расскажу. Я купил ее на Османском бульваре, — спокойно начал рассказывать он.

— Сколько она стоит? — не унималась Катя. Не давала ей покоя крапивинская самодовольная, хоть и сдержанная улыбка. Кукла эта — не подарок, а издевка. Переспал, а потом куклу притащил, чтобы подчеркнуть их разницу в возрасте? Намекнул, что маленькая она для него, что ей с куклами еще самое время играть? Страсть как интересно, во сколько Диме обошелся этот стёб.

— А можно посмотреть? — спросила Рада.

— Конечно.

Дима взял шкатулку со столика и поставил себе на колени. С осторожностью провел ладонью по темному дереву, словно стирая с него многовековую пыль. Что-то внутри Кати дрогнуло, она прекрасно помнила, как эти руки ласкали ее голое тело.

Крапивин открыл замочек, распахнул крышку и вздохнул, глянув на темноволосое чудо, утопающее в роскошном наряде позапрошлого века. Нет, это не показуха — его осторожность и благоговение. Все знали, что Дима любил антиквариат, живопись и социальное кино.

Рада, получив в руки темную коробку с куклой, трепетно коснулась кончиками пальцев неживого лица. Но оно как живое. Потрясающе одухотворенное. «Бисквитный» фарфор… Старинный шелк, сохранивший дорогой матово-приглушенный блеск…

— Это же кукла Франсуа Готье. Ее невозможно не узнать. Такие продаются только на аукционах. Я была в том музее, в Париже…

— Дима… — рыкнула Катя, напомнив свое требование назвать цену.

— Боюсь, Катя, он тебе не скажет, — разочаровала ее Рада, — цена таких кукол начинается с десятков и доходит до сотен тысяч долларов. Я могу только смутно представить ее ценность.

— Для Катрин все самое бесценное, — ухмыльнулся Дмитрий.

— Крапивин, ты обалдел? — прошипела Катя. — Ты зачем мне ее притащил! Я давно уже не играю в куклы. Ни в простые, ни в «за сотни тысяч долларов»!

— Там, под подложкой документы. И не держи куклу долго на свету, это вредит ее сохранности, — невозмутимо посоветовал Крапивин, аккуратно закрывая шкатулку.

— Если ты решил сделать мне дорогой подарок и извиниться таким образом, то ты не угадал. Теперь вообще не попадайся мне на глаза и моли бога, чтобы я эту антикварную куклу не разбила об твою голову. Жених!

— Дима, — Гера пригнулся к Крапивину, — может тебе бабу найти, а? Хорош уже в куклы играть. С живой-то интереснее.

— И не говори, — кивнула Катя, — по-моему, он заигрался.

Крапивин пропустил эти шуточки мимо ушей. К чести его будет сказано, юмор он понимал, к словам не цепл

— А мне не за что извиняться, Катя, я ни в чем не виноват, — тихо сказал он.

Катерина была на взводе, не смогла понять его взгляда, поэтому воспользовалась моментом и решила покинуть гостиную.

— Пойду тогда припрячу твой подарок в шкафчик, раз ты говоришь, что на свету не рекомендуется держать. Пусть в шкатулке стоит, целее будет.

Она шла быстро, как будто кто-то за ней гнался, хотя была уверена, что Дима не посмеет пойти следом. Во-первых, ему это не нужно. Во-вторых…

Во-вторых, она очень ошиблась. Дмитрий догнал ее на первых ступеньках лестницы.

— Дима, какого черта? — дернула локтем, когда он схватил ее за руку. — Я чуть твой драгоценный подарок не выронила с испугу. Ты этого хочешь?

— Нет, не этого. Поговорить хочу.

Он успел заметить в ее глазах болезненную обиду, но Катя быстро скрыла ее, вновь загоревшись непримиримой злостью.

— Нам не о чем. — Заторопилась взбежать наверх.

— Так уж и не о чем. — Со смешком прыгнул через ступеньку.

— Имей совесть, не тащись за мной в комнату.

— Я отключил свою совесть ровно на пятнадцать минут, чтобы она мне не мешала.

— Да отпусти ты меня!

— Пятнадцать минут, Катрин.

Теперь непонятно было то ли она от него убегает, то ли он тащит ее в комнату.

— Ты вообще оборзел, вломился ко мне, — возмутилась за дверью своей спальни, — где твое воспитание? Тоже отключил? А если кто-нибудь увидит? Или зайдет сюда?

— Ничего страшного, я же твой жених, мне теперь все можно. Скажу, что на ужин тебя приглашаю, договариваюсь о встрече на завтра.

— Можно ему. Выметайся отсюда! — Катерина положила коробку с куклой на кровать и снова резво шагнула к двери.

— Катенька.

— Так, не трогай меня! — тут же вспылила она.

Знала его «Катенька»! И себя знала… От тона, каким он это произносил, все внутри мягкое становилось.

— Ты в этом платье как конфета. Это не платье, а обертка, так и хочется развернуть. — Перехватив Катю за талию, тесно прижал к себе.

— Уходи отсюда, — упрямилась Катя, отшагивая назад и пытаясь нащупать ручку двери.

— Так как насчет завтрашнего ужина?

— Никуда я с тобой не пойду.

— Катрин, я так по тебе скучал.

— Знаю я, как ты скучал! — попыталась его оттолкнуть. — В объятиях своей блондинки!

— Какой блондинки? — Прижал ее к двери.

— Дима, отпусти, мне дышать нечем. — А он, гад, притиснулся к ней всем телом. — Дима… — сдавленно выдохнула. — У меня губы накрашены, не смей.

— Я вижу.

— Чего тебе надо от меня? Ну, подумаешь, переспали. Было и было, — затараторила она. — Чего ты там представление устроил? Не впутывай сюда родителей! Ты же знаешь, они нас потом задолбают! Не надо шутить при всех такие шутки! — выкрикнула от обиды.

— Ну, про «подумаешь, переспали» я уже слышал…

Дурацкое платье, хоть и короткое, стильное, изысканное. Пышное и плотное, под которым он не чувствовал нежности ее тела. Этот бант на плече лишний. Мешал трогать ее… Дурацкое платье…

— У меня губы накрашены, — беспомощно и тихо напомнила Катя, пытаясь втянуть в себя воздух.

— Мне нравится. Помада на губах — так по-женски, так вкусно…

Дал ей вздохнуть и поцеловал. Губы у нее сладкие, теплые. Боялся потерять контроль.— Только не кусайся. — Отпустил плечи, сжал в ладонях лицо и поцеловал крепче, чтобы ярче ощутить ее вкус. Провел языком по губам, и Катя на миг забыла о неудобном положении, в котором оказалась, забыла, что от него ей нечем дышать.

— Хорошо! Ладно! Пойду я с тобой в ресторан, только отпусти меня! Отпусти и уходи! — яростно зашептала, сама не понимая, откуда нашлось сил, чтобы оттолкнуть его.

Он отступил и взялся за ручку двери.

— Дима! Ну, куда ты! — раздраженно встряхнула руками. — Помада! — Взглянула на туалетный столик, бросилась к нему, достала из ящика салфетку. — Стой! — Вытерла ему губы.

— Фу, гадость, — скривился он, — ты вкуснее.

— Исчезни, Крапивин.

— Завтра в восемь вечера приеду.

— И звонить не будешь? Сразу приедешь?

— Звонить не буду. Приеду.

Глава 4

«В конце концов, я обещала ему только ужин, а не откровения заблудшей души», — рассудила Катя, садясь в машину к Крапивину.

Усевшись, девушка со вздохом сомкнула руки и уставилась на дорогу.

— Как настроение? — миролюбиво поинтересовался Дима, чтобы завязать разговор.

— Спасибо, прекрасно, — ответила Катя, вежливо улыбаясь. — Куда мы едем?

— В «Кроличью нору».

Дима вез ее в свое любимое место. Он считал, что гастрономия — это такое же искусство, как литература и живопись. Авторские рецепты и тонко продуманные сочетания были отличительными чертами кухни этого ресторана. Каждый сезон открывался дегустационным сетом, в основе которого лежали новые продукты, новые идеи, комбинации неожиданных вкусов и самое бережное отношение к традициям.

Что-то мелькнуло на лице Катерины, стоило ей узнать, где им придется ужинать, но она сдержалась, покорно притихнув.

К счастью, данный самой себе обет молчания удалось блестяще выдержать по дороге. Пока ехали, возможности поговорить не было: у Крапивина то и дело тренькал телефон и ему приходилось с кем-то беседовать. Невольно Катерина прислушивалась, ожидая услышать знакомый женский голос, но нет, Агата не позвонила, и это было даже как-то странно.

Едва они вошли в ресторан, и за ними захлопнулись стеклянные двери с переплетами из темного дерева, Катино спокойствие начало таять. Помогая раздеться, Дима сделал ей комплимент, сказав, что она прекрасно выглядит. Да, сегодня на ней снова «маленькое черное платье». Наверное, она надела его назло больше себе, чем ему. Решила испытать свое терпение на прочность, пусть Крапивин иронизирует сколько угодно.

Сняв верхнюю одежду, Катя первая безошибочно шагнула к лестнице, чтобы подняться на второй этаж. Точно знала: Дима не сядет в общем зале, он не любит посадочные места с диванами. А VIP-зал очень уютно организован. Он небольшой, там удобные кресла, зона отдыха с камином, облицованным мрамором теплого бежевого оттенка. Сверкающие подсвечники на палисандровых столах..

Сама она очень редко бывала здесь. Это не то место, куда можно заглянуть с друзьями на чашечку кофе или обед. Слишком помпезно. Все выдержано во французском стиле — с яркими приметами городской парижской классики, горного шале и интерьеров в духе Прованса.

Главный зал состоял из двух зон, которые отделяли друг от друга восемь вращающихся зеркальных ширм. Высокие окна с белыми переплетами создавали иллюзию внутреннего дворика.

— Дима, если ты желаешь, то можешь заказать себе вина.

— Разрешаешь?

— Ты не должен себе отказывать из-за меня.

— Я и не отказываю, а просто не хочу. Обойдусь сегодня без допинга.

Катя засмеялась:

— А я собираюсь напиться на свой день рождения.

— Прям напиться? Или выпить?

— Прям напиться. Восемнадцатилетие один раз бывает, хочу достойно встретить, чтобы на всю жизнь запомнить.

— Железная логика.

— Нормальная логика. А до этого времени я веду практически здоровый образ жизни. Стараюсь, во всяком случае.

Мда, сложно будет выполнить данное себе обещание. Они всего минут пятнадцать в ресторане, а Дима уже успел ее разговорить. И как-то все само собой получилось, только уселись за столик. Ладно, о чем-то им все равно придется весь вечер разговаривать.

— Я хотела кое-что тебе сказать.

— Может, мы сначала закажем что-нибудь?

— Нет, сначала скажу то, что хотела— Хорошо.

— Хочу извиниться.

Дима остался спокоен как будто уже знал, что именно должен ей простить.

— Извини, что наговорила тебе вчера столько грубых слов. Я не хотела тебя обидеть, это вышло…

— Случайно? — закончил он за нее.

— Случайно, — конечно, подтвердила. Не признаваться же, что оскорбила его намеренно.

— Под влиянием очень сильных эмоций.

— Бывает, — простое согласие с его стороны немного смутило Катю. — С тобой такое случается, но я рад, что ты понимаешь, что это было…

— Некрасиво?

— И некрасиво тоже.

Катя вдруг испугалась, что Дима разочаруется в ней, и мысль эта отозвалась внутри неожиданной болью.

Разочарование очень разрушительно. Оно, как яд, убивает все доброе и хорошее.

— Выбирай, что ты будешь.

Наверное, официантки в таких заведениях умеют читать мысли. Не успел Крапивин и взгляда поднять, как около их стола возникла улыбающаяся и готовая принять заказ девушка.

Катя заказала первое, что попалось на глаза. Есть совсем не хотелось. Все еще не представляла, в какую сторону повернет их разговор, и это заставляло ее волноваться. И все же можно попробовать говорить о чем-то нейтральном. О том, что интересует Диму, например.

Какое-то время Кате удавалось придерживаться выбранной линии, но бесконечно ходить вокруг да около невозможно, а Дима точно ждал, пока она сама устанет от пустословия.

— Я не специально, так получилось, — почему-то снова начала оправдываться она, раскрывая клатч из лаковой кожи. — Правда. Я же не знала, что мы именно сюда придем. Так что вот… — достала брелок в виде кроличьей лапки, — миру мир, в общем. Это тебе на счастье. Говорят, помогает.

— Кроличья лапка?

— Или заячья…

— Что мне с ней делать?

— Не знаю, — пожала плечами, — прицепи на телефон.

— Катя, — рассмеялся он, — дикость какая.

— Вообще дикость, Крапивин. Но нельзя отказываться от такого знака внимания, ты же понимаешь.

— Нельзя.

— Я же с душой выбирала.

— Даже не сомневаюсь.

— Ее везде с собой надо носить, тогда она принесет удачу.

— Можно я буду этот подарочек из кармана в карман перекладывать?

— Нет, прицепи на телефон. Тогда точно всегда с тобой будет.

— Кроличью лапку. На «Верту».

Катя снова улыбнулась, но в этой улыбке не было привычной иронии, а мелькнула легкая задумчивость.

— Давай я сама. — Взяла со стола телефон, собираясь прицепить на него брелок. — И не смей снимать, а то у нас снова война начнется. И не смотри на меня так, я все равно не буду с тобой разговаривать.

— А что ты сейчас делаешь?

— Ужинаю с тобой. А за ужином принято болтать о всякой доброй ерунде.

— Нет, Катюша, если сегодня мы поговорим с тобой о всякой доброй ерунде, то завтра на каком-нибудь другом ужине ты вместо жареного осьминога съешь меня.

— Кстати, мне что-то не очень этот осьминог.

— Я настаиваю. — Он настаивал таким мягким взглядом, что у Кати под ложечкой засосало, как от голода.

— Она приезжала к тебе? — наконец решилась спросить прямо обо всем, что ее волновало.

— Кто она? Вокруг меня масса женщин, с которыми я так или иначе контактирую или сотрудничаю. Они приезжают и уезжают, приходят и уходят.

— Агата.

— Мы виделись по работе.

— И только? — переспросила Катя с недоверием.

— Ты с ней спал?

— С ней — нет. А почему тебя так волнуют мои связи? Мы же с тобой просто переспали, у нас было и было. Ты же так мне сказала тем утром. Или я что-то путаю?

— Ох, не провоцируй меня, Дима, — устало откликнулась она и отложила вилку.

— Я не провоцирую, а уточняю.

Крапивину удалось задеть ее за живое, и Катя немного разозлилась:

— А что я должна была тебе сказать? Дима, брось ее?

— Когда не знаешь, что сказать, лучше молчать. Тем более я в подобных подсказках не нуждаюсь.

— А что ты сказал Агате?

— Сказал, чтобы она возвращалась обратно, у нее в России много дел.

— И как она это восприняла?

— Спокойно.

— И все? Даже не попыталась тебя придушить или отравить со злости?

Дима рассмеялся:

— Не попыталась.

— По-видимому, она просто надеется, что ты вернешься, что сейчас у тебя просто временное помутнение рассудка. Небольшое помешательство.

Крапивина позабавили ее слова. Катя даже не представляла, как она права про помутнение рассудка и помешательство.

— Она подстилка, Дима. Дешевка. Она все будет терпеть, лишь бы не потерять твое покровительство.

— Катрин, ты очень нежная и красивая, тебе не идет такая грубость.

— Тебя задевает, что я так ее назвала? — пропустила мимо ушей его комплимент.

— Я тебя сюда пригласил не для того, чтобы свою бывшую обсуждать. Мы давно расстались. Еще до того, как я уехал из России.

— Правда?

— Чистая.

— Я не знала.

— Тебя так расстроило, что Агата виделась со мной? Если так скучала, почему не сказала? Я бы купил билеты, встретил тебя… прилетела бы ко мне в гости… Но ты два месяца убеждала меня, что я тебе не так уж и нужен.

— Я по тебе всегда скучаю, Крапивин. Даже когда готова обматерить по телефону. Я не хочу это есть, закажи мне что-нибудь другое. Вкусное. Ты здесь часто бываешь и все знаешь.

— Что ты хочешь?

— Тебя, Дима. Жареного на гриле. С хрустящей корочкой. В каком-нибудь медово-апельсиновом соусе.

— Хорошо, гриль так гриль, — коротко согласился он и открыл меню. Пробегая глазами по странице чему-то вдруг улыбнулся, будто там между строк было что-то для него написано.

Ему всегда нравилась импульсивность Кати, ее искренность в проявлении чувств. Именно к этому тянулся, наверное, оттого что сам не всегда мог себе позволить такую эмоциональную открытость. Приходилось принимать решения, в которых эмоции неуместны. Порой эти решения и вовсе противоречили внутренним ощущениям. А Катька, да, сейчас готова выматерить, через пять минут снова будет обожать. Такую он ее понимал лучше, чем когда она надевала маску хладнокровия. Раздражало, потому что знал: это все напускное, и внутри у нее бурлит. Бесило, если начинала говорить не то, что на самом деле думала, при этом искренне веря, что он на это купился.

Вот как сейчас… В глазах ее появился холодок, движения рук стали какие-то слишком расчетливые, спина закаменела, а улыбка перестала светиться теплом, стала тщательной, выверенной.

Катю поразил его ответ. Все оказалось так просто, что не верилось. Так не бывает.

Дима расстался с Агатой.

Дима предлагает ей отношения.

— Продолжай, Катрин, а то я не чувствую себя в безопасности, все еще рискуя быть съеденным вместо этого негодного осьминога.

— Не уверена, что хочу продолжать.

— Крошка, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Митенька, с тобой сопьешься так рисковать. Я тебе говорила, что мне не нравится эта игра. Я же тебе сразу сказала: не надо делать что-то из вежливости.

— Я не из вежливости.

— По-моему, я освободила тебя от всяких обязательств.

— Это да. Вот только ты почему-то забыла спросить моего мнения на этот счет: хочу ли я освобождаться.

— Знаешь, сужу по прошлому опыту. Хочешь откровенно?

— Весь вечер только и жду этих откровений.

— Когда мы в первый раз поцеловались, ты сказал, что тебе в голову вино ударило.

— Так если оно и правда ударило.

— Думаешь, я теперь буду дожидаться, что ты мне после первого секса начнешь рассказывать, как на тебя что-то там снова нашло? Вот я и освободила тебя от такой ответственности.

— Я не просил. Ты поторопилась. Я прекрасно знал, что делаю и почему.

— А если мы станем встречаться, ты мне тоже будешь изменять? Как Агате изменил со мной. Встречаться будешь со мной, а уедешь в Копенгаген и найдется там какая-нибудь…

— Я иногда не понимаю твоих шуток, — на удивление серьезно сказал Дима. Кажется, искренне. — Ты же не можешь серьезно так думать? Нет, моя Катя не может так думать. Это же бред.

«А я не понимаю тебя», — сказала про себя Шаурина.

Для него это бред, конечно. Но если задуматься, то только это в голову и приходит.

— Ты тогда сам полез ко мне. Сам оттолкнул. Сам зачем-то начал встречаться с Адочкой. Зная о моих чувствах, зная о своих. Зачем? Нет, ну если тогда тебе было все равно…

— Не было! — резко сказал он, словно пытаясь оборвать поток обвинений.

— Ты сам полез ко мне! — упрямо напомнила Катя. Тяжело такое говорить, и она все еще не была уверена, что поступает правильно. — А потом мозолил мне глаза со своей Агатой!

Обидно, тогда он и правда сам полез к ней целоваться, спровоцировал, она, дурочка, призналась ему в любви, а он оттолкнул ее.

Потом Катя старательно делала вид, что ей все равно и Крапивин ее совершенно не интересует. Позже стала изображать ненависть. Иногда она действительно проникалась этим чувством и каждой клеточкой ненавидела его за свою слепую и глупую любовь, за свое неумение владеть собой рядом с ним. Все время то любила, то ненавидела. Самое гадкое, что Крапивин же наоборот продолжал демонстрировать к ней свое нежное ласковое отношение. Лицемер.

— Мне сложно объяснить это. Мне было двадцать шесть, тебе — шестнадцать. О чем тут можно говорить? — «лицемер» и сейчас не особо пытался оправдаться. Не горел желанием.

Катя рассмеялась, стараясь со смехом выпустить напряжение, которое неожиданно сковало ее до льда в кончиках пальцев.

— Моя мама начала встречаться с папой, когда ей было шестнадцать. Их разницу во возрасте ты знаешь.

Крапивин хотел заговорить об этом, сказать, что есть вещи важнее секса и личных связей — мораль не заменишь сексом или любовью. Но не решился объяснять это, боясь задеть Катиных родителей и ее саму тем самым еще больше обидеть. Он другой, и все. У них с Катей все по-другому.

— А я не понимаю, почему мы обсуждаем то, что было несколько лет назад. Сейчас ты получила все, что хотела. И я получил. Не оттолкнул. Хотел посмотреть, как далеко ты зайдешь, и позволил зайти нам дальше некуда. Хотя я, конечно, хотел, чтобы все случилось не так. Нет Агаты, есть ты, я… И есть родители, которые не против наших отношений, и для которых эти отношения наконец не будут шоком.

— Нет у нас с тобой никаких отношений. Мы просто переспали. Я хотела, чтобы ты был у меня первым, и все. Теперь я буду встречаться с тем, у кого нет таких заморочек, как у тебя. Теперь я буду мозолить тебе глаза своими кавалерами!

— Шаурина, знал бы, еще в шестнадцать трахнул тебя для твоей же безопасности!

— В твои шестнадцать?

— В твои! Шестнадцать! Чтобы ты не искала приключений на свой зад!

Как можно рассчитывать на понимание себя другими, если сам себя тогда не понимал.

Тонкое нежное чувство дружеской любви к Кате внезапно превратилось в нечто мучительно-болезненное. Привычное стало тревожным. Ей шестнадцать, ему двадцать шесть. Катастрофическая разница. Он не знал, нужно ли ему это — что-то менять в своей жизни. Менять ради девочки, которая завтра может встретить другого мальчика и снова горячо влюбиться. И никому не объяснишь, как страшно потерять доверие, взяв ответственность и за себя, и за Катю, если что-то пойдет не так. Он же практически вырос в этой семье, Шаурины очень близки его родителям. А Агата сама за себя в ответе, повстречались – разошлись, в этом нет никакой проблемы. Но Катя не Агата…

Катя вспыхнула от его слов. Весь этот разговор и ее попытка что-то объяснить — напрасны. Дима, он как будто все знает. Все, что она скажет. Словно это для него предсказуемо, узнаваемо. Но это, как ни странно, не сближало их, а наоборот, отдаляло. Именно в эту секунду ощутилась между ними страшная пропасть. Они столько всего уже сказали друг другу, а ближе не стали.

Горько чувствовать себя совершенно влюбленной и слабой, рассказывать о своих обидах и при этом все равно испытывать самые горячие чувства.

Совершенно беспомощной делала ее такая сильная влюбленность, эмоционально неустойчивой. И, конечно, злилась Катерина не на Диму, а на себя. Сложный характер усугублял положение. Сама знала, что не подарок, но ситуация с Крапивиным вытаскивала наружу все недостатки. Он, как полная противоположность, точно зеркало отсвечивал их разность, отражал все самое нелицеприятное, она рядом с Димой сама себе не нравилась.

— Что тебе от меня надо, Крапивин? — с раздражением спросила она и бросила на стол салфетку, которую мяла в руке.

— Ну, у меня запросы чуть скромнее. Мне можно без гриля, без хрустящей апельсиново-медовой корочки… можно даже без платья

— А-а-а, — улыбнулась Катя, — ну, с этим все гораздо проще. Отношений у нас с тобой нет, а секс то может случиться. Вдруг нам захочется обоим, зачем же отказывать себе в удовольствии.

Глава 5

— Дима, что случилось? — сонно спросила Катя. Шесть утра на часах. Крапивин звонил явно не для того, чтобы пригласить ее на очередное свидание.

— Я улетаю.

— Когда?

— Сегодня. Сейчас.

От этой новости у Кати в висках заломило, и сон мигом прошел.

— Ты же сказал, что долго здесь будешь.

— Я вернусь. Может через неделю, может, чуть позже.

— А что случилось?

— У матери приступ.

— Ох, Дима, я надеюсь, все будет в порядке.

— Я позвоню.

— Хорошо. Маме Рите привет, мои пожелания скорейшего выздоровления.

— Передам.

— Дима…

— Что?

— Целую, обнимаю. Держись там.

— Ответно.

— Дима!

— Ответно. Целую, обнимаю, — засмеялся он.

— Вот, — проворчала Катерина, — а то ответно ему…

Положив трубку, Шаурина не смогла сдержать разочарованный стон.

Дима уехал.

Ну, почему все так?

Только настроилась, что они все-таки вышли на какую-то общую линию. Так хорошо и приятно закончился вечер. Дима ее привез домой, на прощанье поцеловал, но аккуратно, что это даже поцелуем не назовешь, не спешил вчера Крапивин распробовать ее помаду.

Наутро Катя вдвойне пожалела, что ночевать в родительский дом вернулась. Надо было к себе ехать. И Крапивина с собой тащить. Соскучилась же страшно. А теперь он снова уехал…

— Доброе утро, семья! — звонко поприветствовала родителей, входя в кухню. — Или оно не доброе?

— У кого как. Наверное, у тебя доброе, раз с Димкой с вечера по ресторанам гуляешь, — усмехнулся отец.

Катя слегка растерялась от его прямоты, хотя ей не привыкать.

— А чего ты удивляешься? — Взяла галстук со спинки стула, накинула отцу на шею, собираясь завязать узел. — Сам меня ему отдал, вот он и закусил удила, теперь исполняет роль жениха и таскает меня по ресторанам. Все, как вы договаривались. Если так и дальше пойдет, то скоро по утрам Димке буду галстук завязывать, представь! — Катя рассмеялась и обняла отца, надеясь, что этот смех не вышел фальшиво, и отец не заметил ее наигранного веселья.

— Даже не знаю, как я это переживу, — поддержал Денис Алексеевич шутку.

О чем-то договорившись с женой, Шаурин вышел.

Катя не слышала разговора родителей, она глубоко задумалась, наливая себе кофе.

Разговаривая с отцом минуту назад, она почувствовала себя в шкуре Крапивина, и это было не очень приятно. Точнее, крайне неприятно. Если уж она — дочь! — не нашла смелости внятно объяснить папе, какие у них с Димкой теперь отношения намечаются, то что о самом Крапивине говорить. Подумать только, сейчас удобный случай открыть их с Димой связь, просто сказав отцу, что они решили встречаться, но Катя не смогла. Почувствовала себя вдруг неловко.

— Ну, и что? Чего это ты с Димкой по ресторанам гуляешь? — вновь спросила мать с улыбкой.

— По одному ресторану. Гуляем, — уточнила Катерина, боясь что-то планировать. А то запланировала вон у себя в голове романтики на целый месяц, а Дима ей с утра сюрприз в виде «целую-обнимаю-ответно». — Пусть все идет как идет. Время покажет.

— Эх, вот я в твои годы…

— Знаю, мамочка. Ты в мои годы, как и полагается всем мамам, была умнее.

— Я вообще не то хотела сказать, что ты меня перебиваешь. Умнее… Да если бы у меня в мои годы было столько ума, сколько у тебя, я бы Шаурина через год на себе женила, а не через семь лет.

— Семь лет! С ума сойти! Нет, ты что, я не буду ждать семь лет.

— Вот, я же говорила, — рассмеялась Юлия. — Дети должны быть умнее родителей.

— Ой, мама, что ты мне льстишь!

— Хочу поднять тебе настроение. Что случилось?

— Дима мне уже с утра позвонил, сказал, что улетает. Мама Рита заболела. Он прям такой расстроенный, очень-очень.

— Переживает. Обязательно позвоню сегодня ей. Ох, всегда теряюсь в такие моменты. Вроде и звонить неудобно, потому что, когда болеешь, не до чего вообще, но и не позвонить нельзя… мы в таком возрасте, что раз не позвонишь, потом…

— Ой, мама, не мели чушь! В возрасте они! Димке набери. Спроси у него сначала, как Рита себя чувствует, разведай обстановку, потом ей звякнешь.

— Точно. Я ж говорю, дети умнее своих родителей.

— Ага, особенно я. Ума палата. Может, медаль какую дадут.

— Ох, Катя…

— Ладно, мам, пойду собираться. Спасибо за кофе. Настроение у меня тоже поднялось.

Наврала она, конечно, про настроение. Димка расстроенный, весь в переживаниях за мать. Чему радоваться?

Хорошо, что в конце хоть рассмеялся, и то легче. У него очень приятный смех и приятный голос.

Впрочем, хоть что-нибудь есть в Крапивине гадкое?

Ей все в нем нравилось: как он одевается, как разговаривает, как от него пахнет.

Кстати, пахло вчера от него по-новому. Не узнала этот аромат, но он потрясающе вкусный.

Мыслями Катя снова вернулась к своему утреннему разочарованию. Досадно. Умом понимала, что причина для отлета у него веская, важнее просто не придумаешь, а все равно расстроилась. Крапивин вот мораль свою чем-то там заменить не мог, а она чувства свои никакими объяснениями заменить не могла.

В груди снова поселилась острая тоска. Зря не плюнула на все и не поехала к нему домой, занялись бы сексом. Она этого хотела, он тоже хотел.

Возмущался вчера, почему о прошлом говорила. Потому и говорила. Оставалось ей только что-то. Прошлым жила, в настоящем все никак не складывалось, не было еще событий, которые то тревожное и неприятное прошлое могли бы затмить.

Мне тоже интересно, что там такое, — улыбнулась Юлия Сергеевна. — Очень любопытно.

— Я не возражаю, — любезно отреагировал Дима. — Я бы даже присоединился, а то вдруг вам понадобятся мои комментарии.

Катя вздохнула и мотнула головой в сторону лестницы:

— Пойдемте посмотрим, пока мы не уехали.

Крапивинский подарок она сразу унесла в комнату. Не смогла оставить рядом с другими в гостиной. После куклы не знала, чего ожидать, поэтому предпочла скрыть не распечатанный презент от посторонних глаз.

В комнате Катерина аккуратно поставила подарок на стол. Это была черная бархатная коробка, декорированная белой лентой и белыми натуральными розами. Но, едва приоткрыв крышку, Катя тут же ее захлопнула, обратив на Диму пылающий взгляд. Нужно было сразу догадаться, что ее шуточку про ювелирку он не оставит без внимания и обычной вещицей не отделается

— Только не говори мне, что они настоящее, — ошеломленно прошептала она.

— Самые настоящие, — подтвердил Дима.

— Что там?

— Лучше не надо, мама. Дима заберет это с собой, я не могу принять такой подарок.

— Даже не собираюсь, — усмехнулся Крапивин.— Что там? — Юлия Сергеевна снова взглянула на Дмитрия.

— Я не возражаю, — повторил он и снял бархатную крышку.

Катя уставила беспомощный взгляд на черный бюстгальтер, расшитый белым золотом и бриллиантами. Вторила материнскому глубокому вздоху.

— Ну, вот… — выдохнула Шаурина-старшая после некоторой паузы, — а говорила, что продешевил… Жених что надо… Дима, это заявление или предложение?

— И то, и другое, я полагаю.

— Тогда, — медленно проговорила женщина, — оставляю вас наедине.

— Скажи, что это стразики, — попросила Катя, прекрасно понимая, что камни настоящие.

— Нет.

— Зачем?

— Взамен испорченного, — улыбнулся.

— Ты издеваешься.

— Никогда бы не посмел.

— Что мне с этим делать?

— Примерить. Пожалуйста. Для меня.

— Какая наглость с твоей стороны.

— Полнейшая.

— Где твое воспитание? Твои манеры? — проговорила, сдерживая улыбку. — Снова отключил?

— В коме.

— Ты ненормальный.

— Поторопись, у нас всего несколько минут. А то я сам начну раздевать тебя, потом одевать… и тогда мы точно непростительно задержимся. Вот это будет сущая наглость.

Катя взяла коробку, помялась некоторое время, но, решительно выдохнув, все же пошла в гардеробную. В самом деле, раз выпала такая прекрасная возможность, почему бы не подразнить Крапивина? Примерит она его подарок, конечно, примерит…

Справившись с молнией, быстро сдернула с себя платье и достала из коробки бюстгальтер. Такая красота, что в руки брать страшно. Впервые в жизни Катерина чувствовала себя такой растерянной, не в силах определиться, какие чувства захватили ее в тот момент, когда увидела подарок — французское белье «от кутюр» ручной работы. На тончайшем кружеве искусно вышитые черные цветы, присыпанные бриллиантовой росой. Невероятно изящно, нежно и завораживающе. И безумно дорого. Боялась даже представить, сколько это стоит.

Нельзя сказать, что подаренное Димой белье ей не понравилось, но и утверждать, что оно привело ее в полнейший восторг, не могла. Слишком интимно и с вполне определенным намеком. Хотя все в духе Крапивина, он всегда делал ей очень дорогие подарки.

Руки дрожали, когда она застегивала золотую застежку. Замочек щелкнул, Катя вздохнула и усмехнулась: ну надо же, сидит как влитой, точно по ней шили. Дима угадал с размером, не ошибся.

Разумеется, Катерина не собиралась появляться в спальне в одном нижнем белье, поэтому накинула платье-свитер, которое и собиралась надеть на игру — мягкое, удобное, спереди на пуговицах, с кожаным шнурком вместо пояска.

Выйдя из гардеробной, застыла перед Димой. Тот со спокойным видом сидел на кровати, видел Катино смущение, и оно ему нравилось. Девушка должна уметь смущаться. Шаурина, к счастью, еще не разучилась это делать. Чем дольше длилась пауза, тем больше розовели ее щеки. Наконец тонкие пальцы стали расстегивать верхние пуговицы платья. Двух хватило, чтобы обнажить плечи, еще одной — чтобы спустить платье до пояса.

Дима вздохнул и за руку притянул Катю к себе. Она, не сопротивляясь, села ему на колени. Его пальцы, едва касаясь, провели по линии ключицы и замерли. Будто Дима не решался позволить себе большее…

Они поцеловались, спонтанно потянувшись друг к другу. Жарко и голодно прижались губами. Это была жажда, которая мучила обоих с тех самых пор, как соприкоснулись взглядами и словно руками друг друга потрогали. Сегодня Дима, конечно, поцеловал ее в щеку, обнял, но это было быстро — ровно столько, сколько требовал этикет.

Больше всего Катя боялась, как бы Крапивин не пропустил ее день рождения. Но он появился. Да с таким подарком, от которого ладошки холодели.

— Поехали куда-нибудь, к черту эти игры, — предложил он и заметил, как в глазах Катерины мелькнуло желание согласиться. Показалось, что сейчас она скажет «да». Рука его скользнула от колена вверх к бедру, и пальцы дрогнули, обжегшись о нежную кожу над ажурной резинкой чулок.

Катя скинула с себя его руки.

— Раньше надо было договариваться, до того, как мы все запланировали Целая толпа народа ждет. Как я теперь отменю все?

— А не надо ничего отменять, пусть развлекаются.

— Угу, на моем дне рождения и без меня.

— Зачем ты им нужна? Веселье организовала, пусть теперь веселятся. — Снова залез ей под платье.

— Дима, прекрати. Все, иди, мне надо переодеться. — Попыталась встать, но он не позволил.

— Как я могу прекратить, если ты меня провоцируешь?

— Я тебя провоцирую?

— Конечно. Своим удовольствием провоцируешь. Тебе же нравится. Я знаю.

Выше резинки чулок его пальцы не поднимались, но этого хватало обоим, чтобы забыть, как дышать. Он начал целовать ее шею, и Катя умоляюще прошептала:

— Дима, иди… Давай после квеста уедем. Вот сыграем в прятки и сразу уедем…

— Наконец-то ты дошла до этой здравой мысли. — Натянул платье на ее плечи и поправил длинные волосы.

— Крапивин, как ты без меня жил все это время? — Тут же принялась застегивать пуговицы.

Он вздохнул и поднял ее со своих колен.

— Только чулочки оставь, не снимай. — Одернул бежевый пиджак и шагнул к двери.

— Я запомнила, что ты мне не ответил.

По его лицу тенью пробежала какая-то мысль. Будто собирался ответить, но потом передумал.

— Потом скажу. Сейчас точно не время.

Своего восемнадцатилетия Шаурина ждала с особенным чувством. Казалось, в этот день произойдет нечто удивительное. Но, открыв глаза рано утром двадцать четвертого ноября, она, к собственному прискорбию, не ощутила ничего подобного. И вообще праздника не ощутила. Только позже, когда со всех сторон посыпались поздравления и пожелания, всколыхнулась в груди радость. С Димкиным появлением радость стала горячее. Ярче. Так и клубилась в груди, вырываясь то смехом, то мокрым взглядом. Никогда не считала себя сентиментальной особой, но, если все вокруг пронизано весельем, любовью, щемящей добротой, поневоле расчувствуешься.

Однако без воодушевления Катя ждала начала квеста в реальности «Прятки в темноте». Душа рвалась смотаться куда-нибудь с Крапивиным, а совесть не позволяла.

— Ни разу не участвовал в таком абсурде.

— Пора попробовать, Дима. Иногда из абсурда что-то дельное выходит, — приободрил Ваня.

— А я не люблю такие игры и вообще не понимаю, какой смысл бегать друг за другом в темноте.

— Смысл в эмоциях, в ощущениях. Ты только представь…

— Нет, Катрин, не представляю. Я визуал, для меня эмоции — это цвета, краски. В темноте — какие эмоции?

— Не по тебе, Дима, квадрат Малевича, — усмехнулась Алёна. — Я тоже ни в каких квестах никогда не участвовала, но хочу попробовать. И не смей нас с Ваней бросать на растерзание этим юным и смелым, слышишь! — рассмеялась девушка, и Крапивин поддержал ее мягким смехом.

— Человек пятнадцать соберется. Чем больше народу, тем лучше, — вставил Никита. — Сейчас все подъедут, и начнется самый треш.

— Не переживай, Крапивин, — шепнула Катя, — не все же знают тебя в лицо, для них ты будешь просто Дима. Мы им не скажем, кто ты.

— Это меня успокаивает. Очень.

— Расслабься, это же развлечение, все будет хорошо.

Когда в VIP-комнате клуба «Let’s Play» собрались все участники, появился ведущий, чтобы обсудить правила игры. Хотя слушал Крапивин внимательно, ему было все равно, кто кого будет ловить и кто чья жертва. Свою жертву он уже выбрал.

<br />

Участникам предстояло разделиться на две группы: Охотники и Тени. По общей договоренности решили, что парни будут ловить девушек. Так интереснее и веселее. Пойманную Тень Охотник должен привести на кон — единственное светящееся место во всей локации.

Первыми в лабиринт запустили Теней, позволяя им спрятаться.

— Ну, держитесь, девки, — ухмыльнулся Ваня, надевая на запястье специальный светящийся браслет. Такие выдали всем парням, чтобы они могли различать друг друга в темноте.

Наконец Охотников пустили вслед за Тенями. Игра началась.

Попав в локацию Крапивин, наверное, как и все, ощутил острый дискомфорт. Кромешная тьма совершенно дезориентировала и обескуражила. Реальность исчезла, а вместе с ней пропало ощущение времени и пространства. Осторожно ступая, игроки медленно разбредались по лабиринту. Они делали первые несмелые шаги, и только Дима дольше всех не мог двинуться с места.

Несколько минут он по привычке напрягал глаза, пытаясь что-то разглядеть, но скоро перестал. С открытыми или с закрытыми глазами – не было никакой разницы. Браслет на руке позволял только обнаружить Охотника в помещении, но не служил источником света и никак не помогал в этой непроглядной тьме.

Дима двинулся вперед, тут же уткнувшись ладонями в стену. Не отрывая руки от гладкой поверхности, он пошел вдоль стены, ища проход в следующую комнату. Найдя узкий лаз, он протиснулся в него и попал в другое помещение. Почему-то казалось, что эта комната меньше, чем та, в которой был до этого. Не мог объяснить это чувство, наверное, включилось какое-то внутреннее зрение. Желая проверить это, он обошел комнату по периметру. Примерно посчитав свои шаги, понял, что оказался прав. Решил доверять себе, отдаться только ощущениям. В конце концов в реальной жизни ему не светит такое удовольствие.

Темнота выворачивала наизнанку, вытаскивала наружу все спрятанное, превращала в кого-то другого. Постепенно ощущение страха перестало холодить легкие, он окончательно вжился в роль охотника, стал зверем, идя только на звук и запах, прислушиваясь к каждому шороху и скрипу.

Время от времени в тишине, наряду со звуковыми эффектами, раздавались вопли игроков. Охотники ловили Теней, а Тени пытались убежать от Охотников. Организаторы добавляли драйва, пугая и тех, и других.

Крапивину повезло: он нашел кого-то в шкафу. Не стесняясь, начал общупывать свою жертву, чтобы определить, кого поймал. Девушка сдавленно пискнула и вырвалась. Алёнка. На ней одной была надета футболка без рукавов.

Ничуть не расстроившись, что упустил Тень, Дима пошел дальше. Исследуя пространство, натыкался на разные предметы. То на что-то гладкое и холодное, как металл, то на мягкое, как вата. В одной из ниш обнаружил ключ. Теперь бы найти заветную дверь от тайной комнаты, в которой, по словам ведущего, спрятаны маленькие сюрпризы для игроков. Еще бы Шаурину найти. В локации более пятидесяти мест, где можно спрятаться, но Катька точно не будет сидеть где-то в углу. Она, скорее, будет красться вслед за Охотником.

В какой-то момент Диме начало казаться, что он кружит в одном месте. Шуршащая штора, которую нащупал и собирался отодвинуть, ему уже встречалась. Услышав шорох, Крапивин на секунду замер, затем неслышно отступил назад, спрятал руку с браслетом за спину и снова застыл на месте, весь настроившись на доносившийся спереди звук. Ему вдруг почудилось, что это Катя. Или от так сильно хотел, чтобы это, наконец, была Катя.

Раздалось шуршание шторы, почувствовался тонкий аромат духов.

Дима улыбнулся. Катя. Точно она. Прямо перед ним.

Она пошла. Неслышно ступая. Воздух рядом колыхнулся, и Крапивин схватил девушку.Шаурина пронзительно взвизгнула.

Дима улыбнулся. Катя. Точно она. Прямо перед ним.

Она пошла. Неслышно ступая. Воздух рядом колыхнулся, и Крапивин схватил девушку.

Шаурина пронзительно взвизгнула.

— Дима, ты ошалел, а если б это была не я! — горячим шепотом возмутилась объятиям и поцелуям, потому что Крапивин пристал к ней еще до того, как она себя выдала.

По правилам игры участникам нельзя разговаривать. За это штрафовали. Особенно эмоциональные игроки платили за свою несдержанность приличную сумму

— Я знаю, что это ты, — шепнул, продолжая сжимать ее в кольце сильных рук.

Как он мог не узнать? Даже если бы от нее не пахло духами, все равно узнал бы. Прикоснулся к ней, потрогал лицо. Никогда бы ни с кем не перепутал. Как она сложена, ее пропорции тела и черты лица он отчетливо помнил, до мельчайших деталей. У него такая работа, и глаза — его рабочий инструмент. Прибавить к этому отличную зрительную память… Он бы нашел Катьку даже по обхвату запястья.

— Если ты забыл, это мы друг друга не видим, а ведущий нас — прекрасно, — решилась Катя все же напомнить Крапивину, где они находятся, а то он, кажется, совсем забылся. Скоро прям тут раздевать ее начнет. Она, конечно, отважная, но не настолько.

— Мне кажется, местных организаторов уже ничем не удивишь. К тому же, они явно сейчас в другой стороне, там, где кто-то отчаянно матерится. Ключ.

— Что ключ?

— Я ключ нашел теперь надо найти эту тайную комнату.

— Правда? — обрадовалась Катя, еле сдерживаясь, чтобы не запищать, иначе вся их конспирация полетит к чертям. — Далеко отсюда нашел?

— Нет.

Катя потянула его за руку, увлекая к стене. Там, откуда она пришла, двери в тайную комнату точно не было, Дима где-то здесь ее пропустил. Дверь не может быть далеко от ключа. К тому же, возможно, Диме показалось, что ключ нашелся недалеко. В темноте очень трудно измерить расстояние. Ей самой легче ориентироваться, лишь потому что она уже играла в такие квесты и знакома с некоторыми здешними «фишками».

— Специально будешь искать — хрен найдешь, — раздраженно пробурчала Катя. Другой раз точно не стала бы отсиживаться в тайной комнате, но сейчас это их с Димкой спасение от посторонних глаз и ушей.

Вот только вдвоем в такой непроглядной темноте двигаться намного труднее. Это как дышать или петь в унисон. Нужно очень хорошо настроиться друг на друга и пытаться улавливать уже даже не движения, а мысли; стараться предугадывать жесты, став продолжением друг друга, когда один начинал, а второй заканчивал.

— Стой, — шепнул Дима.

По движению светящегося браслета Катя поняла, что он, наконец, обнаружил дверь и теперь нащупывал замочную скважину.

— Ура, — прошептала она и скользнула вслед за Димой в дверной проем. После того, как дверь захлопнулась, вздохнула свободнее.

— Стой, не двигайся, — снова велел Крапивин.

— Ты территорию обследуешь? — Она послушно пристыла к месту, следя глазами за светящимся браслетом.

— Иди сюда. Смелее. Тут чисто, никаких препятствий.

Катя шагнула на флуоресцентное свечение, и Дима поймал ее за руку, когда она тронула его запястье.

— Сядь. Вот так. Чтобы мне не ловить тебя по всей комнате. — Заставил ее усесться на стол.

— От очков у меня уже переносица болит и голова, какая-то жесткая резинка мне попалась, — пожаловалась Шаурина и сняла защитные очки.

— Оставайся здесь, я сейчас приду.

— Ты куда?

— Я сейчас.

— Дима! — запаниковала Катя, но он уже отошел от нее и, судя по звуку, открыл дверь. — Дима, ты сейчас там потеряешься!

— Сиди здесь. Тогда я точно не потеряюсь. Поняла? Сиди на месте и не двигайся. Только попробуй с места сдвинуться, — строго предупредил Крапивин.

— Хорошо, сижу, — шепнула она и тревожно притихла.

Димы не было всего несколько минут, но в кромешной темноте ожидание казалось бесконечным, потому что ощущение времени совершенно стерлось. Чуть позже скрежет ключа в замке заставил немного напрячься. Это мог быть кто угодно, вдруг оставленные игрокам ключи ко всем дверям подходят. Но сомнения быстро рассеялись.

— Крапивин, ты в темноте видишь? — удивилась его уверенным движениям.

— Нет, просто помню, что от двери надо сделать три шага и потом будет стол.

— Я уже хотела весь алкоголь без тебя выпить. — За то время, пока была одна, успела обшарить стол руками и обнаружила «сюрпризы», о которых предупреждал ведущий.

— Непростительная грубость с твоей стороны. — Дима тоже снял защитные очки и потер переносицу.

— Вот это я понимаю, у меня день рождения. Давай попробуем, что там.

— Валерьянка. Для успокоения таких активных игроков, как ты.

— Или спирт, — хихикнула Шаурина.

— Я пока тебя ловил, успел Алёнку облапать, по груди понял, что не мое.

— Крапивин, я тебя придушу! И вообще, может, это не Алёнка была…

— Она. У нее тоже волосы длинные и распущенные. И что сразу Крапивин? Не я правила придумывал.

Катя открыла первую мини-бутылочку и поднесла ее к носу.

— Это точно не валерьянка. Спиртное. Что-то крепкое, по-моему. И противное по запаху. — Хотела глотнуть чуть-чуть, чтобы только попробовать, но неловко опрокинула довольно большую порцию, обожгла рот и горло. — Господи, вот сволочи… что они туда налили? — еле выдавила из себя, приложив ладонь к груди.

— Мать… и мачеха, — выругался Крапивин, глотнув за Катькой, — абсент… твою ж… — прижал к губам тыльную сторону ладони.

— Вот блин, не могли без фантиков положить, — разозлилась Шаурина, выронив конфету, которой собиралась закусить.

— С золотинкой жуй, — еще умудрился пошутить Крапивин.

— Дай руку. — Вложил ей в ладонь шоколад без фантика и убрал бутылочку с абсентом на пол. — Нормально? — спросил через минуту, услышав свободный Катькин вздох.

— Нормально. Там же не может быть три бутылки абсента, давай посмотрим, что в следующей?

— Бутылки… — усмехнулся Димка. — Там бутылка на два хороших глотка.

— Так чего ж ты тогда абсент у меня забрал?

— Потому что после двух глотков абсента мне придется тебя отсюда на себе выносить. — Дай сначала я попробую. А то, может, тебе это тоже пить нельзя. — Забрал у нее из рук «миниатюрку», которую она уже успела схватить со стола.

— Что там? — Обняла Диму руками, придвинувшись ближе к краю стола.

— Виски.

— Нормально. Давай сюда. Будет что вспомнить.

— Ужас.

— Нет, Крапивин, ужас, это не пить виски с горла в тайной комнате, а то, что я, ради тебя, как идиотка, пришла сюда в чулках. И пока я лазила по всяким проходам, ведущий, наверное, вдоволь насмотрелся на мои ажурные резиночки.

— Красотка.

— Да вообще. — Глотнула спиртное. — О, не крепкое какое-то…

— Пффф, после абсента-то, — усмехнулся Дима. — Мне уже начинает нравиться эта игра.

— Дима, ты понимаешь, что после этого будешь потерян для общества?

— Невозможно потерян. Меня точно теперь не найти. Тебя, кстати, тоже. Еще пару глотков и начнем любовью заниматься.

— Здесь? А я думала, что второй раз у нас будет на лепестках роз и под Лунную сонату.

— Я тоже думал, но у нас нет другого выхода. Только не под Лунную сонату. Лучше вообще без музыки, а то я подпевать начну, а у меня голоса нет.

Катька тихонько рассмеялась:

— Крапивин, ты точно не в себе.

— Это не я, это алкоголь и стресс. Снимать надо.

— Что снимать?

— Стресс. Ну, и одежду, конечно.

— Вот после третьей я и подумаю, отдаться тебе или нет.

— Да ладно. Еще думать будешь? Тогда точно надо третью выпивать, а то я не могу остаться без приза. Где моя награда? Хочу награду. Я же нашел свою Тень.

— Давай, Дима, пробуй. Ты первый. Ты как этот… сапер.

— Ага. Какой проводок режем? Красный или синий?

— Дима, режем все. — Засмеявшись, уткнулась носом ему в плечо. По телу прошла жаркая волна.

В третьей бутылочке оказался сладкий ликер. Выпился он быстро и с удовольствием — как съедается легкий десерт после плотного обеда.

— Амаретто, — вздохнул Крапивин, — господи, какая дрянь. Никогда не думал, что мне суждено умереть от паленого алкоголя.

Катя подавилась смешком и сделала последний глоток ликера.

— И конфеты тут невкусные, да? Какие-то с хрустяшками.

— Отвратительные. — Его руки поползли по ее плечам и замерли у основания шеи под волосами. — Ты постриглась.

— Да.

Она постриглась двумя днями раньше, так сказать отрезала свое детство. Всю жизнь носила волосы длинной почти до поясницы, но это, скорее, прихоть родителей, чем ее собственное желание. Всем девочкам косы отращивают, вот и ей растили. Она обещала не трогать их до восемнадцати лет. Теперь у нее волосы чуть ниже лопаток.

— Так хорошо. Мне нравится, — одобрительно отозвался Дима, взял ее за голову, нашел губами губы, вовлекая в тяжкий дурман поцелуев.

Они с Катей всегда чувствовали друг к другу особенную близость, которая после их первого секса еще больше обострилась — возросла и стала бесконтрольной. Катерина, наверное, ощущала то же самое. Только так он мог объяснить ее вспышки и резкую смену настроения. Темнота уравновесила их. До этого пугающая и недружелюбная она стала для них гостеприимной и понятной. Заключилась в целый мир, состоящий только из их запахов, прикосновений, вкуса ликера на губах.

Возбуждение делало Катю невероятно красивой. Сейчас он ее не видел, но помнил. Разгоряченную и шальную. Порывистую, но покорную. Наедине она становилась ему податливой. Он прикасался к ней, и она таяла, не замыкаясь и не скрывая своего удовольствия. Целовал ее — и сам сходил с ума от ее нежности. Желание, сидевшее до этого момента внутри сжатой пружиной, вдруг расправилось и электрическим током ударило по венам.

— Сказала, что переоденешься. — Под платьем обнаружил подаренное белье — узнал шероховатое кружево и россыпь холодных камней.

— Передумала.

Как хорошо, что передумала.

Ему весь вечер казалось, что, как только они останутся наедине, он первым делом снимет с нее платье и белье. Но получилось по-другому: захваченный новыми ощущениями, он не спешил. У него отняли зрение, сохранили только возможность чувствовать и осязать, переживая контраст между небрежной крупной вязкой шерстяного платья и виртуозным плетением тончайшего кружева.

Все у него забрали. Оставили только бездумное следование собственным инстинктам. Расстегивая пуговицы, словно отвоевывал желанное тело. Касаясь языком пылающей кожи, отнимал дыхание. Целуя мягкие губы, заставлял ни о чем больше не думать. И сам про все забывал.

— Подожди… — Катя прервала поцелуй и чуть отклонилась.

Хотела стянуть с него одежду. Ей тоже нужно его коснуться. Чувствовать под ладонями горячую кожу, а не ткань рубашки.

Чуть царапая, провела ноготками по шее, ухватилась за ворот, начала расстегивать мелкие пуговицы. Трудно они поддавались непослушным пальцам, но с несколькими удалось справиться.

Прижалась губами к шее, лизнула ямочку между ключиц. Когда поймала там бешеное биение пульса, что-то горячей волной прошло по ней, что-то истинное и настоящее.

Дима тронул ее лицо и приподнял за подбородок.

— Мятная девочка.

— Какая? — с трудом распознавала смысл сказанных слов.

— Мятная. От тебя мятой пахнет.

— Почему?

— Не знаю, почему. Пахнет мятой, и все.

Коснулся губ, замер в миллиметре, ловя дыхание и ожидая, пока ее рот приоткроется для поцелуя. Катя улыбнулась, разомкнула губы, выдвинула вперед кончик языка, чтобы почувствовать всю сладость, которую Дима ей даст своей лаской.

Все у них сегодня получалось тягуче, с особенным упоением они целовались, а она — как будто обладала какой-то тайной порочной опытностью. Но ничто, кроме желания получать удовольствие от занятия любовью, ею не руководило.

Возбуждение сделалось нестерпимым. Забыв про пуговицы и рубашку, Катерина в судорожном порыве прижалась к Диме.

— Димочка, я тебе хочу… очень сильно… я соскучилась… — Сквозь ткань брюк чувствовала его возбуждение.

— Замолчи… — Не знал, то ли ей рот закрыть ладонью, чтобы не говорила такого, то ли за руки хватать, потому что они уже взялись за ремень.

Находился в таком состоянии, что почти себя не контролировал. Боялся, что, когда получит ее голую, растерзает. У него вместо крови — лава.

— Что у тебя за ремень? Не могу расстегнуть, — проворчала она.

— Я тоже не могу это развязать, — дернул кожаный шнурок.

— С этим вообще нет проблем. — Сняла ремешок через голову и откинула платье себе за спину. Туда же через несколько секунд отправился бюстгальтер.

Дима сначала трогал ее руками. Гладил грудь. Спину вдоль позвоночника.

Затем начал целовать. Осторожно, словно боялся сделать больно. Потом крепче, замирая губами и грея дыханием. Слегка покусывал, зализывал раздраженные места языком. Сжимал губами напряженные соски, и тогда все ее тело простреливало болезненным удовольствием.

Опускаясь все ниже, проводил языком влажные дорожки по животу и ниже, у края трусиков. Когда его пальцы проникли под кружево, Катя подвинулась к краю, чтобы Дима избавил ее от белья. Он снял с нее трусики, и его горячие ладони замерли на ее бедрах. Знала, что именно он намеревался делать, ждала этого и не собиралась ничего стесняться.

Если какое-то время назад сама мысль о таких смелых ласках вызывала у нее смущение, то сейчас ничего подобного Катя не испытывала. Все смущение дотла сгорело в двухмесячной тоске. Она лишь глубоко вздохнула, крепче ухватилась за край стола руками, шире раздвинула ноги.

Сначала он целовал ее на внутренней стороне бедра, совсем рядом с промежностью. Потом коснулся языком там, где она больше всего хотела. И это прикосновение, легкое, почти мимолетное, обездвижило ее, лишило рассудка. Он продолжал ласкать ее между ног, доводя до безумства.

Она недовольно застонала, когда он оставил ее. Нагло бросил на полпути к удовольствию. Но возмутиться сил не было. Дыхание прерывалось, получались короткие вздохи. Голова кружилась. И хотя по шороху Катя понимала, что Дима раздевался, небольшое раздражение заставляло гореть еще большим нетерпением.

Но раздражение это скоро сменилось восторгом. Он прижал ее к себе, она обхватила Диму ногами и наконец почувствовала то, чего так жаждала — его обнаженное тело.

— Димочка… — прошептала, принимая его с дрожью удовольствия, впуская в себя всего, целиком.

— Тихо, тихо, — видел, как ей трудно. Она же такая узкая. И вообще, сама вся такая тонкая и изящная. Боялся быть грубым или сделать ей больно. Но все от огромного нетерпения и безумного желания. Как он соскучился по ней! Боже, как хотел, сходил с ума без нее все эти месяцы… И не только последние… Уже давно потерял от нее рассудок, но пока не попробовал, не целовал, не трогал, не ласкал, было легче…

Когда дыхание Кати чуть выровнялось, и она расслабилась, он начал двигаться…

И не осталось ничего, кроме их внезапного, неуместного, но невыносимо яркого единения в этой горячей темноте, в которой ничего невозможно увидеть, а только слышать и понимать. Чувствовать ее тело в своих руках, ласковую мягкость кожи под пальцами и себя глубоко в ней. Ничего больше. Только заниматься любовью на этом столе. В комнате, где бесконечно пахло ее духами и сексом. Где он изучил ее наощупь собственными губами. Всю до последнего изгиба. Запомнил ее вкус, ее запах и читал по неосознанной дрожи невысказанные слова.

Все, что он делал с ней, было полно нежности и обожания. То, как она откликалась и принимала это, вызывало в нем головокружительный восторг.

Катя вздохнула и оторвалась от него, чтобы опереться ладонями о столешницу. Ему не понравилось это. Он хотел чувствовать ее близко к себе всю. Кожа к коже. Видеть.

— Давай так. Ты высокая, нам будет удобно. — Стянул со стола и прижал к стене, так резко поставил на ноги, что Катя шумно выдохнула, переживая накатившее головокружение.

— Дима, нам надо домой, — с уловимой злостью сказала она. Злилась, потому что при всей романтичности и уединении, свободы у них не было. Оказывается, самое трудное в сексе — это сдерживать стоны. Она до крови искусала себе губы, и все, что не простонала Крапивину в пылу страсти, казалось, комом теперь стояло в груди.

— Катенька, ты гениальна. Но прям сейчас мы точно никуда не уйдем. — Хрипло засмеялся.

— Не сейчас, потом… Мы идиоты.

— Почему?

— Потому что надо было сразу уходить с этого квеста.

— И снова гениальная идея. Правда, чуть запоздалая.

— Просто у меня тогда не было идеи, как отмазаться.

— А сейчас есть?

— Сейчас, да. Можно было сказать, что я в ресторане перепила шампанского и у меня голова кружится… что я тортика объелась. Боже… надо было так сказать и ехать к тебе. Или ко мне. Куда-нибудь.

— Не самый удобный момент для самобичевания…

Катя засмеялась, но смешок застрял где-то в горле. Дима придавил ее к стене. Неожиданно сильно, заставив выдохнуть весь воздух, который успела до этого вдохнуть. Он стал целовать ее так, что она перестала чувствовать под собой пол, хотя стояла еще на ногах; взял за бедра, подтянул выше, чтобы свободно войти в нее.

Катя не стонала, сдерживалась. Но в каждом вдохе чувствовался отголосок чувств, мыслей и желания. Хотелось дать ей больше. Чтобы получила наивысшее наслаждение, яркое и долгое. Чтобы насытилась этим удовольствием. Она сможет. Катя чувственная и открытая. В ней нет ненужного напряжения, такого, которое помешало бы ей расслабиться полностью и получить удовлетворение.

Не в силах больше выдерживать медленный темп, Дима все больше расходился в резких глубоких движениях и в какой-то момент почувствовал, как ее тело в его руках оцепенело, мышцы стали каменные, Катя вздрогнула. Приоткрыла рот, хватая воздух. Сдавленно и беспомощно застонала. Целовал распухшие губы. Сгорая от ее удовольствия, нашел свое чувственное освобождение.

Глава 6

>— Кстати, а зачем ты выходил из тайной комнаты? — спросила Катя, ставя на столик бутылку шампанского и бокалы.

— Просил ведущего, чтобы нас не искали. У вас же игра была с возможностью продления, вот и я и продлил всем удовольствие, пусть ловят друг друга до потери сознания.

<br />

— Серьезно?

— Совершенно. Даже в таких ненормальных условиях я должен был сделать что-нибудь нормальное.

— Вот уж действительно, хочешь испортить всем праздник — возьми с собой Димку Крапивина. Два часа впустую бегать, а квест все равно не пройден, потому что одна Тень куда-то таинственно исчезла.

— Известно куда. У этой Тени сегодня день рождения, и ее перевели в другую локацию — сюрприз от организаторов. Все правильно же. Локация у нас другая, праздник продолжается. — Остановил взгляд на Катькиных ногах.

— Да-да, Дима, извини за моветон, но простые чулки я порвала, когда переодевалась, пришлось надеть в сеточку.

— Чулки в сеточку — это удар по моим нервам.

— Конечно. Ты сейчас должен понять, что не к той женихался. Надо было к датской принцессе свататься, хоть вина бы попил самого древнего.

— Не стоит оно того. Они ж его только на Новый год пьют. Мучайся потом с этой датской принцессой, чтобы раз в год пятьдесят грамм глотнуть.

— Не лезь ко мне под юбку! — Отмахнулась от его рук.

— Катрин, мужские руки созданы, чтобы лазить женщинам под юбку. И в прямом, и в переносном смысле. Все в этом мире работает на вас. — Под Катькино платье грех руки не запустить. Пышное, короткое, из хрустящей тафты, снова с какой-то немыслимой драпировкой. Синее, как небо на рассвете. Конфетное, как он говорил. Сексуальное. — Чулки в сетку и правда моветон. Я готов снять их с тебя собственноручно.

— Зачем же собственноручно? Зубами, Димочка, зубами… Не-е-е-т, запросто так не дамся. Вот выиграешь в карты, позволю с себя чулочки снять, а может, и платье. Должна же я тебя обставить. Я тоже хочу приз.

— Не люблю азартные игры. — Отстал от Катькиных ног и откинулся на белоснежный диван, взяв в руки бутылку шампанского. Катя уселась в кресло напротив.

— А я люблю. — На момент зажмурилась, ожидая громкого хлопка, но Крапивин открыл бутылку тихо. Только тонкий дымок вырвался из горлышка.

— Вижу. Ты такой азартный человек, что у тебя ломберный столик вместо журнального, — посмеялся над ней Дима, разливая игристой вино по бокалам.

— Да. Это наша компашка мне на новоселье подарила. Мы любим всякие игры. — Катя выдвинула ящичек стола, в нем лежали фишки и игральные карты. — Покер? — с надеждой спросила, вытаскивая новую колоду. — Видишь, никакого мухлежа и крапленых карт

— Нет.

— Ну хоть в дурака!

— В дурака умею.

— Вот. А говорил, что не любишь азартные игры.

— Катрин, в дурака все умеют играть от рождения.

— Давай, Митенька, соглашайся. Я хочу получить свой куш. Нельзя понижать ставки, надо идти до конца.

— Что на кону?

— Хоть что. Желание, деньги…

— На деньги мы точно играть не будем, смысла нет. Так и быть, давай на желание попробуем. — Усмехнулся: — Чувствую себя как на полосе препятствий.

— Итак, на кону желание, — провозгласила Катя, отпивая шампанское. — Я раздаю.

— Ночи не хватит, чтобы ты все мои желания выполнила.

— Ты еще надеешься у меня выиграть?

— Конечно. Только настоящие идиоты вступают в борьбу, не надеясь на победу.

— Главное же участие…

— Вранье. Главное — победа.

— Говори свое желание.

— Чулки с тебя снять.

— И все? — удивилась Шаурина.

— И все. Мне хватит. Пока. В первой игре буду прощупывать твой потенциал.

Катька расхохоталась:

— Он безграничный. Рубашка, — озвучила свое, еще не заглядывая в карты.

— Рубашку снять?

— Нет, конечно. Рубашку ты и так снимешь. Пуговички отчекрыжу, вот это будет для тебя реальная потеря.

— О, Катрин, ты, как всегда, играешь по-крупному.

— Конечно, какая игра в карты без риска быть обобранным до нитки.

— Хорошо, я согласен.

Катерина уселась в кресле боком и перекинула ноги через подлокотник. Сосредоточилась на своих картах, всерьез вознамерившись оставить Крапивина в дураках.

— Митенька, ну что ты такой серьезный! — начала подзадоривать его через некоторое время. — Ни блеска в глазах, ни попытки смухлевать.

— Я думаю. У нас же с тобой высокоинтеллектуальная игра. Тут мне никак нельзя просчитаться. Дьявольская дьявольщина. Бейся, Крошка. — Бросил карту на стол.

— Ах, да. И желание у тебя такое масштабное, что его никак нельзя проиграть.

— Да, — улыбнулся он, — на кону голые ноги моей мечты.

— Лишний козырь из меня выбиваешь, да?

— Коне-е-е-чно, — протянул он…

— …Все, Крапивин, раздевайся. Ты в пролете.

— Что-то я не пойму, как так получилось.

— Что тут непонятного? Не надо было всякой фигни набирать.

— Да это ты мне всякую фигню раздала. Так не честно.

— Все честно. Апелляционной комиссии у нас нет, так что снимай рубашку, я за ножницами.

С обреченным вздохом Дима выдернул полы светло-голубой рубашки из джинсов и начал расстегивать пуговицы.

— А чего ты ее так аккуратненько сложил, думаешь, поможет и я передумаю? — вернувшись, злорадно ухмыльнулась Шаурина и клацнула ножницами.

— А вдруг.

— Нет.

— Альтернатива?

— Никакой. Сударь, не тормозите, налейте даме шампанского. — С видимым удовольствием она отрезала все пуговицы на его рубашке. Некоторые вместе с тканью. Ну, вот слегка поправили твое — У меня — Раздавай карты и озвучивай желание.

— Ладно, раздаю. — Перемешал карты на столе и сложил в колоду. — Чулки с тебя снять.

— Снова?

— Почему снова? Я же не снял в прошлый раз

— Дима, загадывай другое. Что это за желание?

— Хорошо, другое. Один чулок снять.

— Дима!

— Меня устраивает мое желание.

— Договорились. Татуировка. Если ты проиграешь, то сделаешь себе татуировку.

— Ни за что.

— Маленькую.

— Нет.

— Совсем малюсенькую. Давай. Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Чертовы черти, Катрин, а ты провокаторша.

— Конечно. Хочешь, давай татушка на татушку. Кто проиграет, тот делает.

— Ни за что. Мне чулка хватит…

— …Блин, как ты выиграл?

А вот так. Сударыня, не тормозите, давайте сюда вашу ножку.

— Такое простое у тебя желание, аж тошно. — Встала с кресла и шагнула к нему.

— Главное — сорвать куш. Сама же говорила. — Мягко скользили его пальцы по ноге, нежно поглаживал он кожу над сеткой. Когда чулок упал на пол, Крапивин потянул Катю на себя и усадил на колени. — Вот никогда не думал, что девушка в одном чулке может быть так сексуальна. — Найдя на спине молнию, одним движением расстегнул ее и спустил с плеч платье. Катерина прижалась к нему голой грудью. Дима был такой горячий, что у нее по телу тут же побежали мурашки. — Не умеешь ты, Катрин, играть в дурака. Ты в этом полный ноль. Извини, татушку я не мог проиграть, так что все игры на сегодня закончились.

Доброе утро, Димочка. Вернее, не утро, — прошептала Катя, натягивая одеяло на голое тело. Вечер уже, наверное. Они в кровать завалились, когда уже светало.

— Разве такое утро бывает добрым? — проговорил Крапивин в подушку.

— Бывает. После бурной ночи.

— Вижу, что после бурной, — посмотрел на свою разрисованную руку. Помнил, как происходило все это безобразие. После секса. Он лежал на животе, расслабленный и ленивый, а Катя все же решила воплотить идею о татуировке в жизнь хотя бы с помощью маркера. — А почему мы здесь?

— Ты сказал, что у меня кровать дубовая… что надо ехать спать сюда… и вообще, ночевать у бабы — не комильфо. И шампанское у меня кончилось…

— Как много я вчера сказал. — Второй вариант казался больше похожим на правду. Судя по тому, что сегодня не мог оторвать голову от подушки, дело было все же в шампанском. — На чем приехали?

— Не знаю.

— Как это?

— Куда ты меня затолкал, на том и приехали. У меня мозг был как желе. Черт, он и сейчас как желе. — Наверное, на такси и приехали.

— Нет, это исключено. Я не мог приехать на такси. — Взял телефон с тумбочки и порылся в исходящих звонках. — С водителем. Слава богу.

— Да, ты очень благородно выглядел в пиджаке на голое тело. Но не переживай, все пуговички на пальто были застегнуты. Кажется. По-моему…

Крапивин еще раз посмотрел на свою руку.

— Я весь такой?

— Весь. И спина, и шея.

— Ужас. Это ж надо так расписать меня под хохлому.

— Нет, что ты, какая хохлома? Гжель, Митенька. Все в лучших русских традициях. Синим маркером по белому телу. Птички-цветочки-веточки-ягодки. Ну, на спине моя выдержка кончилась, там я оставила свой автограф. Так и написала: «Здесь была Катюха. Пошли все вон, сволочи».

Крапивин хрипло засмеялся и, тяжело вздыхая, перевернулся на спину.

— Прелестно. Надеюсь, маркер не водостойкий?

— Не знаю, какой под руку попался, тем и рисовала.

— Умница. Сейчас будешь меня облизывать.

— Я тебя вчера облизывала. Всего! — Потянулась к нему и лизнула небритую щеку. — Только попробуй скажи, что не помнишь.

— Не помню.

— Вот подонок.

Он ухмыльнулся:

— Нет, помню. Но фрагментарно. Требуется повторить, дабы восстановить всю полноту картины.

— Обойдешься.

— Ты меня использовала вчера. Воспользовалась моим совершенно нетрезвым состоянием. — Повернулся на бок и придвинул Катю к себе, плотно притискиваясь сзади к ее обнаженному телу.

— Сам виноват. Ты очень настаивал, чтобы тебя как следует использовали.

— Я не мог.

— Еще как мог. Ты так смог, что теперь я не могу пошевелиться, у меня все болит.

— Раз в два месяца видеться, скажи спасибо, что живая осталась.

— Спасибо.

— И вообще, раз у нас нет отношений, какого хрена ты опять в моей постели делаешь?

— Дьявольская дьявольщина, именно этим утром я никак не готова к такой постановке вопроса.

— Значит, выматывайся тогда из моей кровати. — Обнял крепче, закинув ногу ей на бедро.

У Кати зазвонил телефон, она взяла его с тумбочки, сама себя мысленно похвалив, что как-то догадалась оставить его там.

Прокашлявшись, она ответила:

— Привет, мамулечка. Я… — умолкнув на полуслове, повернула голову к Крапивину и сосредоточила на нем хмурый взгляд. — Ладно. У Димы, да. Хорошо, мамуль. Ага, я позвоню. — Положив трубку, нахмурилась еще больше: — Говорит, я ей какое-то сообщение вчера послала. А я не помню. Что там за сообщение, даже боюсь смотреть. Я матери отправляла вчера сообщение?

— Ну, не знаю. Может, Божище отправлял, — засмеялся Дима.

— Дима! — Порылась в телефоне, нашла смс и прочитала: — «Я с Димой». Ты видел, во сколько писал это сообщение? Еще и с моего телефона…

— Конечно. Я потому и написал, чтобы мама Юля не волновалась и не переживала, где шляется ее совершеннолетняя дочь. А что, мне нужно было написать со своего: «Я с Катей»?

— Очуметь Это мне теперь придется объясняться, почему я у тебя.

— Вот и объяснишься. — Сел на край кровати, чуть согнулся, приложив ладонь к солнечному сплетению. — Меня сейчас только одно радует. Что восемнадцать лет только раз в жизни бывает.

— Перед мамой объясняться… это мне теперь дня три надо ждать, пока весь алкоголь выветрится. Сегодня я точно не смогу у родителей появиться. — Села на кровати и поправила подушку.

— Господи… — выдохнул Дима, успев заметить широкую ссадину на правой лопатке. — А со спиной что

— Что там?

— Царапина. — Осторожно коснулся пораненного места. — Откуда?

— Не знаю. Наверное, когда мы сексом занимались. Внизу. Там у тебя на стенах много всякого декора, об который можно поцарапаться. Но я не чувствую ничего. Не болит.

— Так, все, поднимайся, и в душ.

— Ты спятил, я лежу с трудом, а ты хочешь, чтобы я встала.

— Потом будем раны обрабатывать.

— Раны надо зализывать, — засмеялась она и схватилась за голову. Смех отдавался болью в затылке. — Господи, я только пить начала, а мне уже бросить хочется.

— Вот и слава богу. Алкоголь — это зло.

— Вчера ты так не думал.

— Даже не собираюсь отвечать на твою провокацию. А будешь баловаться, Катюха, намажу тебя зеленкой. Оставлю на спине свой автограф. И не только на спине. А зеленка не маркер, не смоется.

Катя приехала к родителям на следующий день после занятий, порадовавшись, что отца еще нет дома. Собиралась поговорить с матерью наедине.

— Мамулечка, привет. — Нашла мать в гостиной. Она сидела на диване, смотрела телевизор и пила кофе.

— Привет, гуляка.

— Ох, не говори. Праздник получился что надо. Шампанское было игристое, а конфеты сладкие, все как положено. — Катя бросила куртку и сумку в кресло, словно освобождаясь от дополнительного груза, который помешает ей говорить откровенно, и присела рядом с матерью. Вздохнула, узнав ее пытливый взгляд: увильнуть не удастся. — Ну, в общем… мы с Димой… — коряво начала, запнувшись на самом главном, — в общем, мы с Димой, — повторила увереннее, поставив точку.

Понятно. Вы с Димой.

— Угу. — Забрала у мамы из рук чашку и сделала большой глоток кофе. В горле пересохло.

— Как хорошо. Наконец-то. Поговорили?

— Было дело. Между делом, — покраснела дочь.

Юлия понимающе усмехнулась. Катя поставила чашку на столик и прижалась к материнскому плечу.

— Мамуля, ты у меня самая лучшая, самая-самая.

— Вы только аккуратно, хорошо?

— Не беспокойся, все нормально. Я таблетки пью. Потом покажу, какие.

— Ладно.

— Только это… — Катя отстранилась и заглянула матери в лицо, — давай пока не будем папе говорить, что все уже случилось. Не хочу, чтобы его схватил инфаркт. Мы потом придумаем какую-нибудь другую дату для лишения меня девственности. Путь Крапивин побудет в глазах Дениса Алексеевича цивилизованным человеком. Будто он со мной пару месяцев просто за ручку ходил.

— Я думаю, с отцом не стоит обсуждать такие вопросы, — рассмеялась Юлия Сергеевна. — Встречаетесь и встречайтесь…

— Да. Это я и хотела сказать.

— Ты у нас сегодня останешься?

— Конечно. Мне кое-какие вещи собрать надо. Что за вопрос?

— Я подумала, что ты теперь совсем от нас съедешь.

— Зачем? Мне и так хорошо. Буду ночевать у себя время от времени, или у Димки.

— Совсем моя девочка выросла, совсем… — Юлия прижала дочь к себе. — Поживи еще с нами хоть чуть-чуть еще, а то потом все равно выскочишь как птенчик из гнезда… и упорхнешь… все равно упорхнешь… — Глаза Юлии Сергеевны влажно блеснули.

— Мама, ты что! Ты плакать, что ли, собралась?

— Не знаю.

— Тоже мне, нашла из-за чего горевать.

— Я не горюю. Это все равно когда-нибудь случилось бы. Это должно случиться. Вот если бы ты не хотела этого и не интересовалась мальчиками, я бы начала беспокоиться.

— Если я кому-нибудь расскажу, что в восемнадцать лет девственности лишилась, мне никто не поверит. Сейчас девки с мужиками спят направо и налево, и никого вопрос морали не волнует.

— Это их дело. Пусть спят с кем хотят. Только толпа мужиков счастья не принесет, максимум — это невроз и венерические заболевания.

Катька расхохоталась:

— Мамочка, ты у меня знатная юмористка, да-да.

Глава 7

Ты где так нажрался? — удивленно спросила Катя, впуская в квартиру пьяного друга. Не очень обрадовал ее этот визит, собиралась поспать пару часов, но теперь точно не удастся.

— Катюха, я у тебя посплю… — промямлил Никита, бросая куртку на пол у порога.

— Откуда такой красивый? Вали домой давай.

— Ты что? Меня папка пристрелит.

— Я тебя сейчас сама пристрелю, гад ты такой.

— Катюха, ну не шуми, два часа, и я буду как огурчик.

— Сестра твоя где?— Да хрен бы ее знал…

— Не, ну вы вообще молодцы. Сейчас я ей позвоню. Нет, сейчас я лучше твоему отцу позвоню! — Затолкала одежду Никиты в шкаф и ринулась за сотовым, который оставила в гостиной на диване.

— Не-е, Катюха, ты ж не шкура продажная… когда надо, я за тя горой… просплюсь, потом домой…

— За тя горой, — передразнила Катерина, набирая Веронику. — Да ты не гора, а так горка… пригорочек, придурочек… Вероника, ты где? Приезжай ко мне. Срочно! Что-что случилось… Шерочка наш обожрался! Ты куда пошел?! — крикнула Никите, который, шатаясь из стороны в сторону, поплелся в спальню. — Вероника, давай приезжай! — бросила трубку и пошла за Никитой. Тот уже завалился на кровать. — Поднимайся, идиотина! — принялась тормошить парня. Но он спал мертвым сном, обняв подушку.

— Да, Вероничка, — ответила на звонок, закрывая двери.

— Никита пьяный, что ли? — со смешком спросила подруга.

— Конечно, пьяный, — раздраженно подтвердила Катя. — Или, думаешь, я так пошутить решила?

— Надо было выгнать, чего ты его впустила?

— Куда я его выгоню в таком состоянии?

— Я сейчас не могу.

— Как это ты не можешь? А мне что теперь с ним делать? У меня, вообще-то, дела, планы свои!

— Я в парикмахерской, только зашла, часа два буду сидеть. У меня сегодня ламинирование, маникюр…

— Ладно, ясно все, — оборвала Катя.

— Блин, ну я, как закончу, сразу к тебе. А с кем Никитка был?

— Не знаю, вот и спросишь у него. Мне он промычать был не в состоянии.

— Он же ночь почти не спал, вот и развезло.

— Я тоже почти не спала. И ты. Но мы ж на радостях после экзамена не нажрались. Все. Позвони, как ехать соберешься.

— Хорошо. Если что, вытолкай его, пусть домой идет…

— Все, Вероника! Пока! — отрывисто бросила Катя, окончательно разозлившись. — У меня, вообще-то, дела! — крикнула на всю квартиру.

Вот что теперь делать? Сколько этот свинтус будет отсыпаться в ее кровати? Все планы коту под хвост! Сиди и карауль его теперь!

Но беспокоили не только порушенные планы, а то, как она перед Крапивиным будет объясняться, если тот вдруг надумает нагрянуть в гости и застанет такую картину. Последние недели для них без того были очень напряженными. У нее экзамены, а Дима постоянно то в разъездах, то на каких-нибудь мероприятиях. Беспокоить его и спрашивать, приедет ли, нет смысла. Когда Крапивин занят, с ним невозможно разговаривать. Какой толк звонить и слышать в ответ «Я тебе перезвоню».

Звонку в домофон Катя обрадовалась примерно так же, как радуется жертва своему палачу. А вот и контрольный выстрел в ее уставшую голову. Вероника никак не доберется к ней за такое короткое время, около часа всего прошло с их разговора. Это точно Крапивин.

— Привет. — Быстро и тепло он поцеловал ее в губы и начал расстегивать пальто.

— А ты почему не позвонил? — спросила Катя, тут же придумывая, с чего начать. Но ничего путного на ум не приходило. Ситуация дебильная. На первый взгляд ничего страшного, но Дима… Дима этого может не понять.

— А что? Что такое?

— Ничего страшного. Дима, ты только не злись, — аккуратно начала, испытывая ощущение, будто кто-то связывает ей внутренности в тугие узелки.

— Почему я должен злиться? Ты что-то натворила, Катрин?

— Нет, конечно.

Раздался грохот разбитого стекла. В такой тишине он прозвучал очень ясно, отпираться бесполезно.

— Ты не одна? — нахмурился Дмитрий.

— Да как тебе сказать…

— Ответ должен быть однозначным, как мне кажется. — Насторожило не то, что Катя была не одна, а ее странное замешательство.

Выдержав короткую паузу, Крапивин сунул руки в карманы пальто и пошел по квартире. Но даже не успел войти в гостиную. Что-то снова загремело в спальне, и он распахнул белые двустворчатые двери.

— Ох, какой сюрприз, — протянул и шагнул за порог. — А что это с ним? Утомился? — подошел к кровати.

— Он пьян. В стельку. Идиот, — со злостью выдавила сквозь зубы Шаурина и поставила рамку с фотографией брата на прикроватную тумбочку. К счастью, рамка была целая, а вот светильник, который Никита смахнул, разбился вдребезги.

— Везет же.

— Дима, — забеспокоилась Катя, — ты только ничего не подумай…

— Что ты, как я могу.

— Это же Никитка, ты его прекрасно знаешь.

— Видел пару раз, — кивнул Крапивин.

— Дима!

— Не кричи, спит же человек. — Вышел из комнаты и, как Кате показалось, демонстративно тихо прикрыл за собой двери.

— Мы же не будем ругаться из-за такой ерунды?

Крапивин задумался, словно и правда решал сейчас, будут они ругаться или нет.

— Нет, Катрин. Из-за такой ерунды. Ни в коем случае.

— Только не злись.

— Я спокоен. Насколько можно быть спокойным в подобной ситуации.

— Это все яйца выеденного не стоит…

— Я понимаю. Не понимаю только, почему это пьяное тело лежит в твоей кровати.

— Потому что оно пьяное.

— Да. Точно. Но что-то я нетрезвых подружек не укладываю в свою постель проспаться.

Катерина вспыхнула:

— Ну, да. Твои подружки оказываются у тебя в постели только по делу. Почему ты не позвонил?

— Тогда ты бы успела спрятать его в шкаф? Признаю: не позвонил — моя ошибка. Но ты сказала, что после экзамена будешь дома. Появилось время — я заехал.

— Никого я не собиралась в шкаф прятать. Я с ним и его сестрой с первого класса дружу. Придурка этого в таком состоянии в первой подворотне хлопнут. Случилось недоразумение, с кем не бывает.

— Со мной не бывает.

— Ах, как же я забыла, с кем имею дело. Передо мной же Крапивин Безупречный собственной персоной.

Крапивин пропустил мимо ушей ее язвительное замечание.

Вздохнул:

— Такого быть не должно, Катя. В постели у женщины может находиться только тот мужчина, с которым она спит. И никакой другой. И никак иначе.

— Хорошее обоснование.

— А тебе какие-то другие нужны аргументы, кроме того, что мне это не нравится?

— Ты думаешь, я этого не понимаю? — Разозлило, что он так и не снял пальто, не прошел в гостиную. Остановился напротив, как на полпути.

— Буду очень рад, если ты не заставишь меня вдаваться в детали.

— И из-за этого теперь уходишь?

— Нет, не из-за этого. Я на полчаса. Хотел тебя увидеть. У меня еще одна встреча.

Дима не сказал, будет ли потом свободен и придет ли к ней позже. Катю это слегка задело, но все же, усмирив свой пыл, она спросила:

— Заедешь потом?

— Я позвоню. Теперь точно позвоню, — спокойно ответил и пошел к двери.

Почему-то его слова прозвучали как издевательство, но Катерина лишь раздраженно выдохнула<span style=“opacity:0.1;font-size:0.1rem”> 82849a</span>. Промолчала, чтобы не раздувать конфликт еще больше. Ладно. Дима успокоится, и все будет нормально. Но это потом. А сейчас не отпускало паршивое ощущение. Потому что со стороны все выглядело так, будто произошедшее для нее в порядке вещей.

— Ну, только проснись, я тебе устрою, — проворчала она, складывая осколки разбитого абажура в мусорное ведро.

Катюха, прости меня! — театрально плюхнулся на колени Никита и пополз вперед.

— Отстань! — отмахнулась Шаурина и пошла на кухню, которая композиционно «закручивалась» вокруг центральной колонны в гостиной.

— Ну, Катюха, прости меня, ирода окаянного. — Тянулся следом, хватая ее за ноги.

— Заткнись лучше, не устраивай спектакль! — Катя зашла за полукруглую барную стойку, с грохотом выставила чашки, расплескав кофе на белый глянец.

Никита обогнул колонну с другой стороны и приполз Катьке навстречу.

— Ну, Катюха-а-а!

— Мне вообще не до тебя сейчас! Скажи спасибо, что я со злости тебе вилку в бок не воткнула! И так всю неделю напряг, мы даже не виделись с ним толком, а тут ты со своим приколом! Никита, поднимайся, пей кофе и не беси меня!

— Давай, бомжара, поехали домой, — подцепила Вероника брата за кофту, пытаясь поднять с колен.

Никита встал, вышел из-за стойки и уселся с другой ее стороны на кожаный стул.

— Да куда вам теперь торопиться, — проворчала Катя, — теперь уже некуда. Все уже случилось.

— Думаешь, Дима сегодня больше не придет?

— Я вообще не знаю, что теперь думать.

— Кать, я не специально, не соображал же ничего. Жалко, блин, что так получилось. Хочешь, я Диме сам позвоню, скажу, чтобы он всякую херню не думал.

— Никита, ты совсем идиот?! Не смей даже! — тут же отчитала Катерина. — Думать об этом забудь, еще не хватало, чтобы ты Крапивину звонил и пытался объясняться. — Чуть не добавила: «Кто ты, а кто Крапивин», — но вовремя остановилась, чтобы не обидеть друга. — На, жуй. — Насыпала на стол горстку кофейных зерен.

— Зачем?

— От перегара, говорят, помогает. Жуй давай, Шерочка. Ты мне еще за светильник должен.

— Ой, куплю я тебе такой же.

— Где ты его купишь? Его заказывать надо.

— Значит, закажем.

Катерина рассмеялась:

— Жалко, что у меня нет копи лювак. Тебе бы в самый раз пожевать.

— Чего?

— По капусте.

Дима все же пришел, как и обещал, предварительно позвонив.

— Я домашнего тирана не заказывала. Поздновато для визитов, я уже сплю, — проворчала, закрывая за ним дверь.

— Ты спишь в майке и джинсах?

— Да, когда тебя нет, я сплю в майке и джинсах. Это что?

— Аргументы. Целых два. Один съедобный.

— А-а-а, как винца выпил, так сразу аргументы появились. — Взяла из его рук огромный букет белых лилий и жестяную коробку «Anthon Berg».

— Они и раньше у меня были. — Убрал пальто в шкаф, туда же отправил пиджак.

— Не сомневаюсь. Чего это ты с цветами и конфетами? — поддела, хотя не могла сдержать улыбки, вспомнив брошенную ему фразу про «Крапивина Безупречного». Он такой и есть. Безупречный. С иголочки. На нем темно-синий костюм и черная сорочка. Коричневый кожаный ремень в поясе брюк, идеально совпадающий по цвету и фактуре с ремешком часов.

— Мириться пришел.

— М-м-м, можно было и не ругаться. А то, смотри, ушел весь недовольный — ни обнять, ни поцеловать. Деловой!

— Ты преувеличиваешь.

— Ни черта!

— Я же сказал, у меня встреча была назначена.

— А я и говорю, деловой, все по всяким встречам ходишь, со мной тебе увидеться некогда. Я чай заварю.

Они прошли в гостиную, и Дима присел на диван так, чтобы видеть, как Катя возится на кухне.

— Можно не в лучших китайских традициях, можно просто черный с мятой. Мне не доставляет это удовольствие, поверь. Эти встречи и ужины — часть рабочего процесса. Ненавижу декабрь. Поздравления с Новым Годом, вечеринки, фестивали… Самый дурной месяц года. Всегда.

— Я, наверное, тоже теперь ненавижу. — Принесла белые чашки с ароматным чаем. — Устала. Всю неделю сплю по четыре часа.

— Правда с мятой? — засмеялся Дима. — Я же пошутил.

— Нельзя со мной шутить, ты разве этого еще не понял? — поддержала его смех. — Ой, лилии же в воду над поставить. — Со вздохом снова поднялась с дивана и взяла букет со столика. — Спасибо за цветы. — Пригнулась и поцеловала Диму в губы. — Очень люблю лилии, очень. Ты знаешь, да?

— Знаю. Так нельзя. Спать по четыре часа. — Принялся снимать защитную пленку с золотистой коробки с конфетами.

Катя хмыкнула и занялась цветами.

— Это по-другому нельзя, — сказала, когда снова присела рядом. — Если я хочу в январе отдыхать, а не на экзаменах париться, как все остальные. Шерочка вон экзамен сдал и на радостях обожрался.

— Достойный повод, нечего сказать. Шоколадки ешь. Чтобы мозги соображали. А то Шерочка тебе плохой пример подает. Как он, кстати? В порядке? Проспался ваш ковбой Мальборо?

— Дима, не начинай.

— Я из чистого любопытства.

— Что это за конфетки? А? Вкусные?

— Попробуй.

— А-а-а, это те мятные, которые ты мне обещал?

— Да.

— Боже, какая гадость, — скривилась она, откусив половинку конфеты. — Такой непонятный вкус. Непривычный.

— Это как первый секс, Катенька. Сначала непонятно. Потом не слезешь.

Катя рассмеялась:

— Тогда мне нужно съесть вторую. Второй раз мне было очень хорошо. Очень, очень, очень.

— Давай. Распробуй это удовольствие.

— Нет, секс вкуснее, чем эти конфеты. Мне, кстати, и первый раз все понятно было. Ты постарался как надо.

Ее слова вызвали у Крапивина загадочную улыбку.

— Просто мы подходим друг другу в этом плане.

— А что, можно не подойти?

— Конечно. Самые богатые люди — это сексологи. Проблемы в сексе есть у всех. Зато не у всех есть сексуальная совместимость. Если что-то тебя беспокоит, ты должна сказать мне об этом в первую очередь. Ни маме, ни врачу, ни подружке, сначала — мне. Поняла?

— Поняла. Сделай так, — сложила губы для поцелуя, — ну, сделай.

Вместо этого Дима улыбнулся.

— Дима! Ну, сделай губки бантиком. Хочу поцеловаться.

— Губки ей бантиком, — рассмеялся он. — Давай. — Обхватил ладонями ее лицо, притянул к себе и чмокнул. Ему тоже нравилось вот так — сначала целомудренно прижаться к чувственному рту сжатыми губами. Слегка потереться. Целовать сначала верхнюю потом нижнюю. Крепко — ровно, едва касаясь — уже волнующе. Постепенно доходя до учащенного дыхания и жгучего желания отведать большего. То отталкиваться от нее, то приникать, наконец обжигаясь о нежность языка и пробуя его на вкус.

— Точно. Ты вкуснее, чем эти конфеты, моя мятная девочка. Ты вкуснее. Я соскучился.

Глава 8

— Вероника, вы меня до приступа доведете, — сказала Катя уже спокойно, шок от новости прошел, пока она шла к парковке. — Как так получилось?

— Девушка, давайте успокоимся. Ведь все можно мирно решить, без полиции, вы посмотрите, там царапина всего. — Виновник аварии попытался положить ей руки на плечи, видимо, чтобы придать своим словам большей убежденности.

— Без рук, — одернула Катерина. — Мы все решим, вы не переживайте. Без полиции, — мрачно усмехнулась, вытаскивая телефон из сумки и решая, кому звонить: отцу или брату.

— Кому ты звонишь? — обеспокоенно спросила Вероника, съежившись под пронизывающим ветром.

— Диме, — определилась Катерина.

— Ой, — скривилась Вероника, припоминая его реакцию на случай с Никитой. — Может, лучше Денису Алексеевичу или Ване? Дима точно подумает, что мы дебилы. От нас одни неприятности.

— Не буду тебя обнадеживать, — вздохнула Катя, — он уже так думает. Так ты ничего не теряешь. Но если я позвоню отцу или Ване, машину у меня заберут, а я не хочу ездить с водителем.

Из испуганных глаз подруги побежали слезы.

— Кошмар какой… — шмыгнула она.

— Не реви, ты же не виновата.

— Не виновата, — снова встрял в разговор умник на джипе, который задел крылом Катькин «мерседес». — Давайте, я все компенсирую, и разойдемся.

— Дима, привет. — Катя отошла на несколько шагов, чтобы рассказать Крапивину о небольшой аварии и попросить помощи.

Вероника вытерла слезы и села в салон. Порядком замерзла уже на улице. И дернул же черт попросить у Катьки машину, чтобы смотаться в торговый центр, пока она в универе занята. Даже с парковки не успела выехать, этот идиот ее стукнул. Какая-то черная полоса у них с Никиткой, весь месяц сплошные неприятности. То одно, то другое.

— Не реви, — строго сказала Катя, открыв дверцу, — езжай домой. Я тут сама разберусь. Дима сейчас пришлет человека, и все сделают как надо.

— Нет.

— Какой смысл тебе тут сидеть?

— Не поеду я никуда.

— Ладно, как хочешь. — Натянула перчатки и сунула руки в карманы короткой дубленки.

Дима, пойдем. — Катя вошла на кухню, и Крапивин поднялся со стула, чтобы помочь ей одеться.

— Куда это вы собрались? Сейчас все приличные рестораны под корпоративами, — спросил Ваня, приникая к чашке с кофе.

— Мы пойдем в одно тихое место, — сообщил Дима, накидывая на плечи Кати норковую шубу.

— Хорошо отдохнуть вам, — пожелала Юлия Сергеевна. — Замечательно, что решили выбраться куда-нибудь, а то такие уставшие оба.

— Спасибо, мама. Нет бы сказать: ой, какие вы у меня хорошенькие, красивые, румяные, — засмеялась Катя.

— Ой, какие вы у меня хорошенькие, красивые, румяные, — рассмеявшись, повторила за ней мать.

— Катя, ключи от машины давай сюда, — велел отец, и на кухне установилась тишина.

Катерина бросила короткий взгляд на Дмитрия и полезла в сумку. Положив ключи на барную стойку, она улыбнулась брату, пытаясь в его теплом взгляде набраться спокойствия.

— Меня не ждите, я к себе потом. — Запахнула шубу и развернулась на каблуках.

Крапивин еле успел подхватить Катю под локоть, тут же почувствовав, как напряглась ее рука в попытке сбросить его ладонь.

— С Димкой в ресторан пошла, чтобы потом к себе поехать, конечно, — усмехнулся Шаурин-старший, когда стук каблуков затих в холле.

— И как это я все пропустил, — вздохнул Ваня.

— А это потому что нужно сестре больше внимания уделять, тогда и в курсе событий будешь. Она вот так замуж соберется, а ты снова скажешь: как я все пропустил, — упрекнула мать.

— Да, мама. Или другу надо было больше внимания уделять.

— И другу тоже, — кивнула Юлия Сергеевна

— Мы потом поговорим, позже, — предупредил Дима, открывая дверцу авто.

— Не стоит. И аппетит у меня что-то пропал. — Снова бросив на Крапивина колкий взгляд, уселась в салон.

По дороге в «одно тихое место» Катя не проронила ни слова, первые минуты в ресторане — тоже. Только к официанту обратилась, высказывая свои пожелания.

— Ты так и будешь молчать? — наконец поинтересовался Дима.

Катя отпила вино, словно хотела, чтобы оно помогло проглотить язвительные слова, которые так и рвались с языка.

— Салат вкусный. Такая зелень хрустящая, прямо на удивление. Как я люблю.

— Катя.

— И вино хорошее. Я как-то сухое не очень, но это приятное. Мягкое.

— Катя.

— Что тебе еще сказать? — надменно взглянула на него.

— Ты можешь обижаться, но я сделал это для твоей же безопасности.

— Я просила тебя не рассказывать отцу, можно было обойтись без этого.

— Сегодня просто царапина, завтра с вылетом на встречку.

— И чего ты добился? Я не хочу ездить с водителем и быть под колпаком, значит буду мотаться по городу на такси, вот и все.

— Нельзя быть такой беспечной.

— Да ладно, — как будто устало вздохнула она, — что мы все обо мне. Не переживай за мои обиженные чувства. Не волнуйся за то, что я попросила, а ты наплевал на мою просьбу и сделал по-своему. Не обращай внимания на мои неудобства, зачем тебе об этом заботиться.

— Ты упряма.

— Не больше тебя.

— Это точно. — Опустил глаза в тарелку, и на губах его появилась чуть заметная улыбка. — Я понимаю, это такой стратегический ход, воспитательный момент. Твое молчание. Но хочу предупредить, что у тебя нет на это времени.

— Почему?

Когда он поднял взгляд, улыбка стала шире:

— Потому что двадцать восьмое декабря, Новый Год на носу. Мы же не можем провести этот праздник в ссоре, это несерьезно. А потом мы улетаем в отпуск. Билеты уже лежат. Воевать будем все три недели?

— Нет, это несерьезно, — наконец слабо улыбнулась Катя, согласившись с его доводами. Нет смысла спорить об очевидном. Это она прекрасно понимала.

— Я же говорил.

— Но еще несерьезнее у меня машину отбирать. И кажется мне, что это вовсе не забота о моей безопасности, Дима. Или не только она. Это что-то другое Но я пока не могу понять, что.

— Есть один момент, — признался Крапивин

— Какой?

— Я бы ничего не сказал Денису Алексеевичу…

— Если бы?..

— Если бы ты мне не соврала. Но ты сказала, что сама была за рулем, потом призналась, что дала машину Веронике.

— Это ты меня так наказал за вранье?

— Во-первых, я волновался. Во-вторых, у тебя одна версия краше другой.

— Мне проще было взять всю вину на себя и самой со всем разобраться. У меня это лучше получается, чем у Вероники. Она и так рыдала там от страха.

— Ну, теперь ты рыдай за нее, но без машины. Она и не виновата была, как выяснилось, чего сказки придумывали?

— Потому что хотела, как лучше, а получилось, как всегда.— Потому что, Катенька, надо или врать до конца, не отступая, или говорить правду, а не переобуваться по дороге, — пошутил он. Хотя пошутил ли?

Катя рассмеялась:

— О, я это запомню.

— Чертовы черти, Катрин, сейчас научу тебя на свою голову, потом буду страдать.

— Будешь, Дима, будешь.

— Ужас, — посетовал он, но что-то промелькнуло в его глазах, что заставило ее напрячься.

— Что? — спросила Катя.

— Ничего, — качнул головой.

— Ты злишься на них? Они хорошие, порядочные. Просто это все какое-то дурацкое совпадение. Бывает же такое.

— Бывает, — согласился он спокойно, — все бывает. Я не злюсь.

— Правда?

— Правда. Мне вообще не до них. Но мне до тебя, это другое.

Катерина плотнее приникла к спинке стула, ощущая, как скопившееся между лопаток напряжение начало отпускать. Крапивин же молчал и смотрел на нее так, словно решался на какое-то важное признание.

— Я же не требую от тебя предельной откровенности, — все-таки начал после раздумий. — Возможно, не время. Но не хочу вранья. Особенно, если ты обращаешься ко мне и ждешь помощи или просто поддержки. Я всегда буду на твоей стороне, если буду знать правду. Даже если весь мир против тебя, я буду на твоей стороне, если только буду знать правду. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо согласилась Шаурина.

— Катя, мне расчетов и просчетов хватает, вся моя жизнь и так — сплошные цифры. Поддержка чужих интересов, борьба за свои… финансовые результаты, операционные результаты, интегрированные отчеты… мне хватает. Я наедаюсь этого по другую сторону и не готов инвестировать ложь в личные отношения. Все, что угодно, готов, но только не вранье.

— Ладно, — поспешила Катя увильнуть от этой не очень приятной темы. — Расскажи, как прошел твой день. Что на совете директоров? Все рудники посчитали?

Дима слегка рассмеялся:

— Посчитали. Определили восемь действующих, два проекта развития, четыре проекта с локализованными ресурсами, портфель геологоразведочных проектов и лицензий в Гвинее, Французской Гвиане и Канаде.

— Боже мой… — выдохнула Катя. — Я тебя в следующем году вообще не увижу.— Это будет трудно. В конце января саммит «Драгоценные металлы» в Москве, в конце февраля «Global Metals&Mining Conference» во Флориде, потом симпозиум в Торонто. — Сжал ее ладонь, Катя ответно сомкнула пальцы, и Дима почувствовал, как по его руке побежало благодатное тепло.

— Ты совсем уйдешь в это направление, с головой.

— Да.

— А остальное?

— Номинально.

— Понятно. А то, что здесь, по ювелирке? — округло выразилась, не решаясь упоминать вслух имя Агаты.

— Мелочи. Я не буду этим заниматься лично. У меня вообще нет на это времени. Это все для поддержки бренда, а оно может работать и без моего личного вмешательства, я уже назначил ответственных.

Про себя Катя обрадовалась: какое разочарование для Адочки! — но не стала бурно выражать свои эмоции. Сказала другое:

— Ты даже не похвалил меня. Я все экзамены сдала, теперь весь январь отдыхать буду, а ты даже не похвалил.

— Я еще успею. Похвалю. Приедем домой и буду тебя хвалить, хвалить, хвалить…

— Крапивин, блин.

— Чего — Крапивин?

— Много чего, — улыбнулась она.</p>

Глава 9

Я хочу написать вас, Катрин. Вот так, в полотенце и с мокрыми волосами. Катрин, позвольте?

— Ты мне теперь целый век будешь вспоминать это? Я не виновата, что он завалил к нам с утра так рано. Я кофе варила. Тебе, между прочим. — Прежде чем усесться на кровать, Катерина поправила на груди полотенце, свернула мокрые волосы в узел и заколола их шпилькой. К обожженной спине даже прикосновение волос ощущалось нестерпимо больно.

— О, да, он аж ошалел от увиденного. Катрин, какие глаза! А глубина взгляда! Шея, плечи! Это же духовная нагота, духовная!

— Может, надо было согласиться? Как думаешь? Попозировать ему, — с удовольствием поддела Крапивина.

— Не знаю, — ухмыльнулся Дмитрий в ответ, — но он такой бабник, он любит трогать женщин. Попробуй ему откажи. Богема эта, знаешь ли, обидчивая. Подумает, что ты его талант не оценила.

— Ты тоже. Любишь трогать женщин. Сам говорил, что мужские руки созданы, чтобы быть под юбкой.

— Я трогаю только свою. И то последние три дня не могу, — вздохнул с явным разочарованием. — Нельзя было тебя на солнце выпускать.

— Да, надо было держать только в спальне. — Уселась на расправленную постель и сунула Диме тюбик с кремом против солнечных ожогов. — Давай, Димочка, поработай ручками, намажь меня кремом.

— Точно. В спальне. В кровати. Целее была бы. Ромеро на тебя запал, весь вечер взгляд не мог отвести. Сволочь.

Катя рассмеялась:

— Наверное. Уже не знала, какой найти повод, чтобы уйти. Я, конечно, могу поговорить о современном искусстве и могу делать вид, что оно мне нравится, но не столько часов подряд.

— Даже я столько часов подряд не могу говорить о современном искусстве. Более того, Катенька, оно меня сейчас совершенно не интересует. — Осторожно наносил крем на плечи. Вчера к ним невозможно было притронуться, сегодня уже лучше.

— Я устала. У меня голова трещит.

— У тебя голова от вина трещит.

— Не от вина. А от ломаного русского Ромеро. А что ты возмущаешься, кстати? Сам потащился с ним на ужин. И меня потащил.

— Исключительно из культурных соображений. Но в одном я с ним согласен. И шея, и плечи, и духовная нагота… и просто нагота…

— Тяжко тебе, да?

— Очень.

— Я чуть-чуть ожила, так что можешь меня немного потискать.

— Не хочу немного. Хочу много. Много и долго.

— Знаю. — Глянула на него через плечо: — Когда ты называешь меня «Катенька», то думаешь только о сексе.

— У меня нет слов, чтобы опровергнуть твой вывод. А о чем мне еще думать, когда ты передо мной голая.

— Голая у меня всего лишь спина.

Спина. Ее красивая, стройная спина. Обожженная солнцем, но обласканная его руками, которые едва касаясь, втирали крем в воспаленную кожу. Только бы не сделать больно…

Катя вздрогнула и чуть подалась вперед.

— Извини.

— Ничего. — Со вздохом села ровнее.

Кончиками пальцев от округлого плеча к шее, к тому месту, где под кожей пульсировала жилка.

Он привык жить иначе…

Катя повернула лицо — тихий вдох коснулся его щеки.

И совсем не привык к таким отношениям: на вкус — как мята, на слух — как атональный джаз…

Она вздрогнула всем телом и оцепенела, предчувствуя новое касание. К груди, подрагивающей от ритмичного сердцебиения.

Но они случились, эти отношения. Как случается какое-то событие, которого втайне ждешь всю жизнь. Ничего подобного теперешнему не испытывал. Не понимал, за что любил Катю, но чем сложнее с ней становилось, тем больше он любил…

Улыбка тронула ее губы. И с этой улыбкой она его поцеловала, постепенно вкладывая в свой поцелуй все больше страсти и томности. Других ласк не нужно в этой скованности и отходе от порывистых объятий. В боязни неприятных прикосновений, продиктованных лишь любовной одержимостью и безумным влечением.

— Колючий, — приникла щекой к щеке, разворачиваясь к нему и обнимая плечи.

— Завтра побреюсь.

— Нет, не надо, мне так нравится. — С тихим смехом прижала его лицо к своей шее, вздрагивая от удовольствия.

Вдохнул ее запах. Так глубоко, будто до этого дышать не позволяли. Вдохнул, целуя и лаская.

Нежность. Желание. Мурашки удовольствия, рассыпавшиеся по обожженным плечам. Читал ее по легчайшему отклику, вздоху. По сорвавшемуся с губ стону в звенящем молчании. Иного не существует. Другая реальность, созданная лишь одним объятием тонких рук.

— Дима… — тревожным шепотом.

— Я осторожно. Иди сюда. Иди ко мне. — Откинул все, что мешало прижать ее к себе голую. Полотенце. Простыню, которой укрывался. Увлек на себя, боясь забыть об осторожности.

Какая тут осторожность, когда он так хотел ее. Еще и еще. Жадно и глубже. С криком. Сильнее. Чтобы, прижимая, чувствовать каждой клеточкой. Как в первый раз… Тогда он тоже боялся обо всем забыть.

Их первый секс был такой странный. Необычно страстный, наполненный безумным адреналином и чувственностью. Ее безграничное доверие, его легкий страх сделать что-то не так. Первое ощущение под пальцами ее обнаженной кожи, под собой — ее чистого девственного тела. Дурманящий вкус губ, влажное горячее дыхание. Бессвязный шепот. Первые вскрики, стоны, неудобство, расслабление… Первое понимание их неразрывности.

Катя прильнула к нему еще ближе. Теснее. К его твердому торсу обнаженной грудью.

Теперь эти ощущения близости с ней уже не первые, но по-другому сильные. Дурман первой ночи так и не рассеялся, а превратился в наркотическую зависимость — безумное желание продолжения и повторения. Снова быть с ней, в ней. Входить, скользить, упиваться отзывчивым телом.

Легко толкнув его на спину, Катерина уселась сверху. Пригнувшись, поцеловала. С легким вздохом, с упоением. Сначала нежно она ласкала язык и губы, обольщая и дразня. Потом стала позволять себя целовать, мягко отвечала, расслабившись. Они, целуясь, сливались в едином сладострастном ощущении, не в силах оторваться на другие ласки. Диалог без слов и полное понимание. Ни одной посторонней мысли, кроме желания удовольствия. Для себя и для нее.

Но руки… Руки у него будто связаны. Не мог прижать ее к себе, как хотел. Не мог обнимать так, как привык. Лишь придерживал за бедра, ягодицы. Или за талию. Эта скованность вынужденная порождала еще большую страстность, горячила кровь. Становились громче стоны, глубже — вздохи.

Жадно целовал ее грудь, проводил пальцами по горячей влажной промежности, и предвкушение бурлило в нем, множась Катиными стонами.

Надавив на поясницу, заставил опуститься ниже. Она оперлась ладонями о его грудь, чуть сползла, взяв его в себя сначала неглубоко. Начала двигаться медленно, будто лениво, но Дима, нетерпеливо прижал ее к себе, войдя до упора и заполняя всю.

Со стоном Катя прикрыла глаза: по телу пробежала крупная дрожь, бедра стиснули его крепче. Прильнула к нему, уткнулась влажными губами в щеку. Поднималась и опускалась, расходясь в резких и сладких движениях, от которых судорожным ознобом по коже текло удовольствие.

С каждым движением своим, с его — она зрела. Наливалась готовностью получить удовольствие и возбуждением, как плод наливаются соком и сладостью. Вбирала его в себя, дрожа и задыхаясь. Рвалась к той черте, за которой ждут покой и удовлетворение. Но в самый в пик Дима отобрал у нее инициативу. Сел на кровати и обнял, забыв про ее спину. Задержал на себе, крепко прижимая за бедра и не позволяя двигаться. Выдохнул, чувствуя, как она сжалась вокруг него, пытаясь забрать то, что ей положено.

Какая-то секунда… Две… Незабываемый, блаженный миг без движения. Ощущение вскипающего удовольствия и мощный энергетический взрыв. Эмоции, сочащиеся сквозь кожу: всплеск ее страха, недоверия, разочарования. Боязнь того, что он не доведет ее до конца, сбив с тонкой грани острейшего экстаза.

— Дима… — отчаянным шепотом, испытывая жгучую потребность продолжения. Саднящие плечи ее не волновали тоже. Не замечала этой боли.

Ослабил руки. Приподнял Катю за ягодицы, настраивая на другой ритм. Новый толчок, и дыхание ее перехватило от горячего спазма. Стон, укус, вскрик. Темнота в глазах и бьющая в горло волна восторга.

И собственное удовольствие по спине медленным ознобом, и эхом его — легкая боль в до предела натянутых мышцах…

Сегодня твоя очередь варить кофе, Димочка. Я еще сплю.

— Лентяйка.

— Конечно. Я вчера сказала, что меня можно немного потискать, а не мучить всю ночь

— Ты была очень не против, не выразила ни капли сопротивления. Даже наоборот. — Искал губами губы и нашел ее улыбку,

— Какое уж тут сопротивление. Я и так ранена на всю спину.

— Хорошо, что хоть не на всю голову. — Убрал на бок длинные пряди волос, разметавшиеся по плечам, уткнулся носом в шею. Поцеловал.

Ее кожа пахла недавним сексом. И сама Катенька еще мягкая вся, расслабленная. Ленивая.

— Давай, Божище, гони за кофе.

— Ты же сказала, что спишь.

— Я кофе попью и спать буду.

— Исправь, напиши в телефоне «Дима», — неожиданно заявил он.

— Нет, — упрямо отказалась Катя.

— «Дмитрий» напиши.

— Не-а.

— «Крапивин».

— Нет. Черт знает, сколько времени Божищем был, а сейчас вдруг Димой станешь. Мой телефон этого не поймет, глючить сразу начнет.

— «Дмитрий Олегович».

— Иди за кофе, Дмитрий Олегович, — засмеялась Катерина и подтянулась вверх, скомкав под собой подушку.

Сколько прошло времени? Пару минут? Пятнадцать? Полчаса? Проснулась от резкого звука.

Нет, так ей всего лишь показалось. Дима поставил на прикроватный столик чашку кофе, но он не мог сделать это громко, просто Кате по утрам даже от шепота хотелось зажмуриться.

— Димочка, иди погуляй. Ты уже собрался, я чувствую. — Отпив пару глотков, поставила чашку на место и снова улеглась на кровать, оставив спину обнаженной, а ноги прикрытыми простыней.

Дима ответил тихим смешком и приблизил к ней свое лицо. На щеке Катя почувствовала его дыхание.

— Я точно не пойду, — еще раз повторила для убедительности, — до вечера не вылезу из постели. Хочу выспаться наконец, а ты сходи, тебе же нравится.

Он ничего не сказал. Молча вышел на террасу в распахнутые двери спальни, словно только и ждал этого предложения. Двинулся по дорожке, которая вела к морю, к общественному пляжу без зонтиков с лежаками. Других пляжей на Сен-Бартелеми нет. Как и нет среди отдыхающих случайных людей.

Сквозь резную листву пробивались первые рассветные лучи. Каменистая насыпь скрипела и шуршала под подошвой. Пискляво и резковато кричали вдалеке чайки. С каждым шагом воздух становился все гуще, влажнее. На берегу Крапивин снял обувь, подхватил ее и медленно побрел вдоль побережья, оставляя на белоснежном песке цепочку следов.

Здесь на него напала бессонница — на этом райском острове, в эти дни. Не та тяжкая, когда отсутствие сна выматывает и обессиливает, а такая, когда не спится из-за боязни пропустить что-то интересное.

Он спешил: ложился поздно, вставал рано. Спешил жить. Дышать. Гулять. Любить. Любоваться рассветами, закатами. Загребать руками горячий ветер. Хватать ртом жаркий воздух. Делать все то, на что в его обычной повседневной жизни так не хватало времени. Потому что в этой жизни он мотался по разным странам, но не имел свободной минуты, чтобы полюбоваться какими-то красотами: из самолета в автомобиль, из автомобиля в гостиницу или квартиру. Жил на земле, но уже забыл, что такое чувствовать под ногами землю.

Зашел в воду по щиколотку, ноги тут же приятно увязли в мокром песке. Наслаждаясь теплой прибрежной волной и немного щурясь от отражающихся на воде бликов, пошел по берегу. Вокруг острова нет рифов, волны на пляжах бывали очень большими.

Давно у него не было такого отдыха, чтобы забыть о телефоне и ноутбуке, и потерять связь с внешним миром. Такое расслабление немного тревожило, не помнил, когда позволял себе подобное: только отдых, и все. Без запланированных на это время встреч и дел, которые можно было организовать «заодно».

Дни на Сен-Барте у них с Катей текли ленивые, но не скучные. Как обычно, с декабря остров бурлил и гремел зажигательными вечеринками. Концерты, показы мод, танцевальные выступления и кабаре-шоу будут продолжаться до десятого января, но Крапивин устал и насытился всем этим еще в первую неделю.

Солнце поднималось все выше, щедро раскрашивая море в яркие краски. Бурная ночь сменялась безмятежным спокойным утром. Ветер трепал рубашку, как будто пытался ее стянуть. Море, необъятное и сильное, дышало в лицо солоноватой свежестью.

Вспомнился вчерашний ужин в «Le Santa Fe» и надоедливый Ромеро, хотя все же не мог винить художника в его откровенном интересе, самого пару дней мучило странное чувство. Знакомое, но забытое, а потому уже непривычное…

Пляж стал наполняться туристами. Пропало ощущение уединения, и стерлось впечатление, что все здесь, воздух, ветер, море и песок, принадлежали только ему.

Дима вернулся на виллу. Катя еще спала, повернувшись полубоком, закинув руку за голову. Белоснежная простыня сбилась на бедрах, окутав их словно пеной.

Он и хотел, чтобы она еще спала. Сегодня желание нарисовать ее стало особенно сильным, возможно, порожденное любопытством Ромеро и леностью этих солнечных дней. Желание это Диму внутренне немного смущало, очень долго не испытывал ничего похожего на внезапное вдохновение. Именно так называют этот зуд люди, чья работа или жизнь как-то связана с творчеством.

Ее блестящие, рассыпавшиеся по плечам и подушке волосы… шея, округлое плечо, согнутая в локте рука, изгиб талии, обнаженное бедро… солнце, золотившее кожу…

Начал искать, чем бы нарисовать спящую Катю. Пошарил по ящикам. Нашлась белая бумага, авторучки, пара карандашей, но ни красок, ни кистей у него в этом доме не было.

Взгляд упал на чашку остывшего, почти нетронутого кофе.

Тогда принес стакан чистой воды и в ванной разобрал Катину косметичку, позаимствовав кисти для макияжа, несколько чистых спонжей и палетку темных теней. Разложил все на столике, сюда же поставил кофе.

Уселся в плетеное кресло. Пощупал кисточки, проверяя на мягкость Мазнул сухой щетиной по тыльной стороне руки. Самую толстую окунул в кофе и сделал несколько неровных коричневых мазков по чистому листу. Ему попалась тонкая, слишком восприимчивая для краски бумага.

Когда-то увлекался акварельной живописью и, говорят, у него неплохо получалось. Сто лет не брал в руки кисти, не помнил, когда рисовал в последний раз. Нет, он работал со своими дизайнерами и художниками, принимал активное участие в создании коллекций украшений, делал эскизы в карандаше, обсуждал ювелирную технику и детали, но давным-давно не рисовал вот так, с натуры.

Первые движения кистью были неуверенными, но постепенно рука уверенности набралась, «вспомнив», как контролировать силу нажима. Рисовать с помощью кофе Крапивину не приходилось, но, впрочем, его поведение на бумаге мало отличалось от поведения настоящей акварельной краски.

После нескольких проб на черновике, Дима положил перед собой чистый лист бумаги. Вздохнув, выдержав секундную паузу. Поглядывая на спящую Катю, карандашом начал намечать на листе контуры фигуры. Легкими линиями, едва заметными, чтобы те позже не проступили сквозь краску. Он так часто смотрел на Катерину, что ее образ трафаретом лег на бумагу и встал перед глазами — уже не требовалось поднимать взгляда.

После этого отложил карандаш и взял в руки толстую кисточку. Работая с цветом, заполнял темные участки рисунка, наносил крупные мазки, делая изображенную карандашом фигуру объемной.

Сейчас у него были только море, солнце, пляж и Катька. Раньше такое времяпрепровождение виделось бессмысленным, теперь же успел оценить прелесть этих ленивых дней. Много всякого произошло, что заставило Диму пересмотреть некоторые свои взгляды. Он и завтрак в кровать до этого считал глупостью, но Катя его переубедила. Оказалось, пить кофе в теплой мятой постели намного вкуснее.Задержав дыхание, аккуратно подобрал кистью сгустки краски, оставшиеся внизу последнего штриха. Главное, не забрать слишком много, иначе есть опасность обесцветить прорабатываемые места. Тут и Катькины спонжи для макияжа отлично выручали, прекрасно впитывая излишки кофе.

Не будь у него Катьки, ни за что бы не торчал на этом острове целых три недели, не смог, даже если бы сильно захотел.

Ритм жизни, в котором существовал Крапивин, никак нельзя было назвать размеренным, и резкая его смена выбивала из колеи. В первые дни отпуска не мог отделаться от мысли, что нужно куда-то спешить, что он забыл что-то сделать и пропускает нечто важное. Привычка четко планировать и жить по минутам стала частью его натуры, с этим ничего не поделать. Бизнес, которым он занимался не позволял вальяжности и расслабленности, а сам Дима не позволял себе лишних действий и эмоций, на бессмысленную рефлексию жалко времени. Оно — дорого.

Когда Дима закончил рисунок, солнце стояло уже высоко, освещение в комнате изменилось, тени ложились иначе, блики стали другими, но это уже не мешало. Он смотрел только на свою работу, точно зная, где тень должна быть темнее, где не хватает цвета, а где краску нужно немного размыть.

Осталось сделать самую важную и приятную часть — детальную прорисовку. Для этого выбрал самую тоненькую кисть, какую нашел у Кати в косметичке. Размочил темные тени водой и начал выводить мелкие элементы: ресницы, пряди волос, мелкие ямочки и впадинки, изломы, складки на постели…

— Дима, который час? — прошептала Катя и потерла глаза. — Что ты делаешь? Рисуешь? Меня? — изумилась она и затихла.

— Замри на пять минут, я почти закончил, — попросил он и подтер что-то на листе подушечками пальцев.

— Выпотрошил мою косметичку?

— Пришлось.

— И как? — улыбнулась Катя. — Подошли кисточки?

— Не очень.

— Покажи.

— Подожди.

Через несколько минут он поднялся с кресла и подал Кате рисунок. Она села по-турецки и прикрылась простыней.

— Хотел спину тебе подрумянить для достоверности, но потом передумал.

Шаурина рассмеялась:

— Чем ты рисовал? Моими тенями? Нет, много коричневого…

— Кофе. И чуть-чуть тенями.

— Дмитрий Олегович, да ты у нас талантище.

— Испортил твою косметику.

— Хрен с ней, ерунда. Можешь себе забрать. Для творчества. Боже, даже складочки на простыне… Как ты все это… Реснички… Дима!

— Что? — с улыбкой спросил он.

— Ну как ты все это нарисовал? Как?

— Не знаю. Как все рисуют? Так и я нарисовал.

Катерина ошеломленно замолчала, бегая взглядом по рисунку, то замирая в одной точке, то снова скользя по линиям своего обнаженного тела, так идеально переданного Димой.

— Все рисуют… Как же… Я вообще не умею. Даже не представляю, как надо мыслить, чтобы так рисовать.

— Что ты, я уже убедился, что ты тоже обладаешь определенным талантом. Я прям на собственном теле убедился.

— Сравнил тоже мне. Пазлы складывать умею, но разве это значит, что из меня выйдет хороший архитектор? Дима, ну как? Расскажи, как так получается?

— Давай у Ромеро спросим. Он профессионал, а я просто кофе по бумаге размазал.

— Да плевать на Ромеро! — Она сжала его левую ладонь. — Левой рукой рисовать… Я правой пишу-то коряво, не то что рисовать… — Катя приподняла простыню, посмотрела на свою грудь, потом на Димкин рисунок. — Нарисовал ты красивее, чем она есть на самом деле.

— Нет, невозможно нарисовать твою грудь красивее, чем она есть на самом деле.

— Так и быть, принимаю комплимент. Спасибо за рисунок.

Потянулась, чтобы обнять Диму, но он остановил ее:

— Подожди, а то испачкаешься, дай мне хоть руки помыть.

— Не обязательно. — Отмахнулась от предостережений и навалилась на него сверху, обняв за плечи.

— Не благодари, — усмехнулся он, — я не для тебя рисовал, а для себя.

— Как это? Ты мне его не отдашь?

— Нет, конечно.

— Зря. Точно пойду к Ромеро, скажу, что согласна ему позировать.

— Вот так прям и иди. И домой больше не возвращайся.

Катя засмеялась, соскочила с кровати и ушла в ванную.</p>

Глава 10

А у Димы кровать мягче? — спросила мама Дмитрия, по-доброму улыбаясь.

Маргарита поднималась раньше всех и сама готовила завтрак, хотя у нее имелся штат прислуги и повар. Для Димы — белковый омлет, ибо другого он с утра не ел, для Кати — очень полюбившиеся ей традиционные бутерброды со сливочным маслом и селедкой, яйцом и креветкой.

— Мягче, — вспыхнула улыбкой Катерина, уже не стесняясь подобных шуточек. Откровенность Риты ей нравилась. Да и чего строить из себя невинную овечку, если всем прекрасно известно, что они с Димой все три недели жили вместе и спали в одной постели.

Кстати говоря, сегодня Крапивин встал рано, уехал тихо, Катя проснулась одна.

— Перетащила бы свои вещи к нему в комнату. Хочешь, я тебе помогу? — Рита скрыла улыбку, но ее выдал озорно блестящий взгляд.

— Нет, мне на ночь к нему бегать интереснее, где еще такой драйв найти, — смеясь глазами, ответила Катя.—

Дурашки, — засмеялась женщина. — Как хорошо, что ко мне приехали. Я так боялась, что Дима тебя к себе увезет.

— Что мне там делать одной? Дима уже весь работе. Утром даже не видела его.

— Надеюсь, сегодня приедет пораньше. Он что-то за завтраком про это говорил.

— Было бы хорошо, — с надеждой вздохнула Катя. Последние свободные деньки у них с Димкой остались. Завтра в Копенгаген из отпуска должны прилететь родители, а потом она вместе с ними вернется в Россию.

— Ну и ладно, — бодро отозвалась Крапивина. — Мы скучать не будем. Проведем день с пользой. Если Дима не приедет рано, нам все равно будет чем заняться. Отправимся на набережную, погуляем. Сегодня не сильно ветрено, а это такая редкость для нас. Нельзя дома сидеть.

— С удовольствием, — воодушевилась Катя.

После трех недель жаркого ленивого отдыха возвращаться в стылые будни оказалось тяжеловато, но тем слаще вспоминались проведенные на острове дни.

— Пойдем чай в гостиную пить, так люблю этот вид. Никогда не пью чай в столовой. Не могу, кажется, не тот вкус.

Пойдемте, — согласилась Катя, успев еще в первый день оценить чудесный вид на Эресуннский мост, открывавшийся из панорамных окон гостиной.

— Ты пока располагайся, а я нам еще чая заварю.

— С мятой, — пошутила Катя.

— Хочешь с мятой?

— Нет, шучу. С мятой оставьте для Димы. Ой, Рита, я телефон забыла в комнате, пойду схожу, а то вдруг родители будут звонить.

— Хорошо, дорогая, — улыбнулась Рита вслед Катерине.

Катя поднялась в комнату и взяла телефон, который оставила на кровати. Не зря беспокоилась: мама не звонила, но написала кучу сообщений. В последнем уже беспокоилась, почему не получила ответа.

Остановиться в комнате для гостей было Катино желание. Показалось неудобным занимать комнату Димы. Одно дело, когда они жили вдвоем у него, но это дом его матери. Да и не очень хорошо это будет смотреться в глазах ее родителей — слишком смелый шаг. Ей так подумалось… Слишком все быстро… Но правда в том, что Катя действительно находила несколько романтичным бегать к Димке на ночь, прокрасться как будто тайно, запереться в комнате, а утром после его ухода досыпать в своей постели. Есть в этом особое очарование. Придуманная запретность будоражила.

На самом деле Катю очень удивило, что отец так легко отпустил ее на каникулы с Димой. Она всякое готовилась услышать, но не безропотное согласие. Она долго настраивалась на тот разговор и разрешения спрашивала у отца сама, не стала подсылать мать, но тот сразу согласился и даже пошутил, сказав: «лишь бы Дима не был против».

Спускаясь со второго этажа, Шаурина услышала голоса и смех. Один голос, понятно, принадлежал Маргарите. А другой… У Катерины ноги подкосились. Но не от страха, конечно, а от злого возмущения.

Филяева! Какая наглость!

— …да-да, я знаю, — что-то говорила ярко накрашенная блондинка, премило улыбаясь широченной улыбкой. Белоснежный оскал немного померк при виде Катерины, но Агата быстро взяла себя в руки: — Катя, — как будто удивилась она, — какой приятный сюрприз!

— Не могу сказать того же. Про сюрприз, — открыто съязвила Катя.

— Я так и не успела заварить чай, — поднялась Рита, — я на минутку.

— И каким же пассатом тебя сюда принесло? — прямо спросила Шаурина, подождав, пока мать Дмитрия скроется на кухне. — Только не говори, что случайно и мимоходом. Или ради какого-то сомнительного приличия. Это ты доброй маме Рите ты можешь слоновьей походкой да по ушам, а мне дурь пороть не надо.

Агату всегда смущала Катькина прямолинейность. Не знала сама почему, но смущала. И бесила. Наверное, потому что сама она таковой не могла себе позволить. А эта девочка-выскочка могла. Еще как могла. Ох, как злили ее эти «золотые» девочки, которым в жизни все просто так досталось!

— Не пойму твоей агрессии, — непонимающе хлопнула глазами. — Разве я тебе враг? Наоборот. Я может тебе еще каким советом помогу.

— Обойдусь. Без твоих советов я точно обойдусь. — Шаурина уселась на диван и задержала на Филяевой надменный взгляд.

— Как знаешь, — пожала плечами бывшая Крапивина, — но один я все же тебе дам. Веди себя как взрослая женщина, а не как взрослый ребенок. Иначе у вас все очень быстро закончится, Дима не любит инфантильных девочек.

— А ты только на это и надеешься.

Агата ядовито улыбнулась:

— Я не надеюсь. Я в этом уверена. Абсолютно уверена. Не спросишь почему? Потому что я на своем веку у Димы таких увлечений, как ты, кучу видела. Со счету сбилась. Он влюбчивый, романтичный. В нем есть тонкая творческая жилка, а, как известно, гореть вдохновением могут только одухотворенные и наполненные натуры<span style=“opacity:0.1;font-size:0.1rem”> 82849a</span>. Что наполняет мужчину? Конечно, женщина, — таинственным шепотом говорила она. — Поэтому он всегда ищет что-то новое. Новую страсть, новые эмоции.

— А ты тут каким боком? Если он, как ты говоришь, страсть и эмоции ищет, — усмехнулась Катя, еле выдавив из себя смешок и слова. В горле стало туго, будто его наполнили чем-то густо-вязким. И горьким.

— А я лучше всех его понимаю. И он меня.

— И он тебя? — улыбнулась Шаурина, вложив в улыбку всю снисходительность, какую могла. — Ну, да. Я в детстве тоже комиксы очень любила. Картинок много, текста мало — мозги напрягать вообще не нужно.

— Как погода сегодня? — спросила Маргарита, ясное дело, для вежливости, чтобы завязать нечто похожее на светскую беседу. — А то мы с Катюшей еще не выходили на улицу. Вот после завтрака собирались поехать на набережную.

— Погода, мама, сегодня отвратительная, — ответил сзади Крапивин, и Катя от неожиданности поднялась с дивана.

Все выглядело так, словно вернулся он домой так рано из-за приезда Агаты, но на лице у него виделось равнодушное удивление, и Катя отмела эту мысль.

— Как хорошо, что ты пришел, — обрадовалась мать. — А мы с Катей тебя ждали.

— Я знаю, — слегка улыбнулся он, — поэтому и пришел. Не стал предупреждать, хотел сделать вам небольшой сюрприз.

— Рита, простите, я, пожалуй, откажусь от чая. — Катя, развернувшись, стремительно пошла к себе в комнату.

Дима, оценив брошенный на него жалящий взгляд, решил прояснить ситуацию и поднялся следом.

— Катя! — резко окликнул ее на лестнице, на ходу расстегивая пуговицы пальто.

— А сегодня у нас по календарю день сюрпризов? — съязвила она, едва он ступил на порог ее комнаты. — Предупреждать надо. Какого черта она здесь делает?

— Для начала будет лучше, если ты сбавишь тон, — попытался ее успокоить, хотя сам уже был на взводе. Не понял появления здесь Агаты; не понял того, что Катя сходу на него накинулась. Не такой ждал реакции на свое появление.

— Тебе мой тон не нравится? — озлобилась Шаурина. — А мне не нравится, что Филяева заявляется сюда как к себе домой и ты ничего не делаешь.

— Катя, вот сейчас ты зря горячишься. Чтобы устраивать такую истерику, у тебя нет повода.

— Ах, да, как же я забыла! Надо было дождаться твоего одобрения, а уж потом истерику устраивать.

— Ладно. Что я сейчас, по-твоему, должен сделать?

— Выставить ее за дверь!

— Она не моя гостья! — заявил Крапивин, повысив тон.

— Зато она твоя бывшая! Женщина, с которой ты спал!

— У меня кроме нее есть бывшие, с которыми я когда-то спал, мне что теперь застрелиться прикажешь? Лучше замолчи. Замолчи, пока не наговорила лишнего!

— Конечно! Кто я такая, чтобы предъявлять тебе какие-то претензии! Так… увлечение! А Агата у нас очень близкая. Она, видимо, такие подробности о твоей жизни знает, чего мне не дано.

— Что за чушь?! — вспылил окончательно.

— Почему это чушь? Вон она — сидит внизу, ждет тебя… может, возьмешь ее за ручку и вперед? Чего ждать, пока твой пыл остынет, давай сразу разбежимся и не будем мотать друг другу нервы. Видимо, ее чувства тебе дороже моих, если ты столько всего ей позволяешь.

— Что это за заявления такие? — рявкнул Дима и некоторое время изучал раскрасневшееся Катино лицо. Она отошла и повернулась к нему спиной. — Тогда нахрена все это вообще надо было? — бросил он и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Несколько часов назад уехал из дома. Все было спокойно и мирно. Сейчас же творилось что-то непонятное. Не любил орать, не любил скандалы. Крики и ругань никогда не помогали ему решить какие-то проблемы и не приносили облегчения.

— Мама, сейчас не самое лучшее время принимать гостей, — жестко сказал, спустившись в гостиную. Не трудись, я провожу Агату, — посмотрел на Филяеву.

Девушка растерянно моргнув, неохотно засобиралась. Подхватив с кресла шубку, помедлила, думая, что Дима поможет ей одеться, но он не шелохнулся. Едва не выдав себя раздраженным вдохом, накинула меховое пальто на плечи и в сопровождении Крапивина вышла на улицу.

— Дима, что-то случилось? — там озабоченно спросила Агата, натягивая перчатки.

— С чего ты взяла, что что-то случилось? Все прекрасно.

— Мне кажется, ты чем-то расстроен. — Старалась задержаться на крыльце, но Дима подтолкнул ее в спину, вынуждая спуститься со ступенек.

— Ты ошибаешься.

— Я хотела кое-что обсудить с тобой, — не теряла надежды как-то втянуть его в разговор.

— Что именно?

— По работе.

— Рабочие вопросы решаются только в рабочее время и по предварительной договоренности. Но ты в этом не нуждаешься. Все, что тебя интересует, могут решить мои помощники. В личной встрече нет никакой необходимости. И времени у меня на это абсолютно нет. — Крапивин энергично шел по дорожке держа руку на ее спине и толкая вперед так, что Агата боялась запнуться.

— Я думала, что мы можем остаться хотя бы друзьями. — Остановилась у машины. Коснулась его плеча и вздрогнула от взгляда, каким Крапивин одарил ее.

— Не можем. Я не дружу с женщинами, с которыми когда-то спал. Не умею.

— Дима, извини. Я не хотела ничего плохого. Совсем не хотела, чтобы вы с Катей поругались, я же понимаю… Повидаться с твоей матерью и справиться о ее здоровье — это все, чего я хотела.

— Мои слова не дают тебе право делать какие-то выводы. Оставь их при себе. Всего доброго.

— Хорошо, — покорно согласилась она и села в машину. — И тебе всего доброго.

Некоторое время Филяева смотрела в широкую крапивинскую спину. Чем дальше уходил от нее мужчина, тем шире становилась улыбка на ее лице.

Глава 11

— Дима! — окликнула мать, едва услышала звук захлопнувшейся двери. Поджидала сына у подножья лестницы, делая вид, что собирается подняться наверх.

— Что? — подошел к ней, несмотря на мерзкое настроение и нежелание с кем-то разговаривать. — Что, мама?

— Тебе лучше успокоиться.

— А что со мной не так? Я ломаю мебель или бью стекла? — Снял пальто и повесил на перила.

— Нет, но я же тебя знаю. — Зачем-то начала поправлять его. Небрежно брошенное пальто она аккуратно сложила и снова пристроила на перила кованой лестницы.

— Конечно, мама. Я же твой сын, ты должна меня знать.

— Дима, я просто боюсь, что ты сейчас скажешь или сделаешь что-то, о чем позже очень пожалеешь.

— Ты считаешь меня настолько безрассудно импульсивным?

— Дело не в тебе, а в сложившейся ситуации. Ну, да, и немного в тебе.

— Все же во мне.

— Я знаю, каким ты можешь быть, — мягко произнесла Маргарита.

— Каким? — опасно поинтересовался.

— Так скажем, иногда ты глотаешь, не пережевывая.

— Подожди, мама, мне понадобится время, чтобы расшифровать такое яркое и многозначительное послание.

— Не дави на нее, Дима, пожалуйста, — почти шепотом попросила мать. — Она молодая, импульсивная. И очень ранимая. Вам просто нужно время. Нужно привыкнуть друг к другу. Я знаю, что вам трудно. Уж я то знаю…

— Согласен с тобой. Но ты можешь не переживать. У Кати есть свобода, которой у тебя не было, и нет давления, от которого ты когда-то сбежала. Я же могу сейчас позволить себе такую откровенность, правда, мама? Ты же сейчас приписала мне ошибки отца? Нет, если ты, конечно, считаешь, что именно сейчас тот момент, когда стоит вести подобные разговоры, что ж, продолжим.

Рита вздохнула вместо ответа, покрутив на пальце обручальное кольцо.

— Так забавно… — невесело усмехнулся Дмитрий. — Отец всегда боялся, что я стану мягкотелым, как ты. Ты же — что я стану такой, как отец.

— Господи, — выдохнула мать, — я не хотела ничего плохого…

— Я тоже, мама! — внушительно произнес сын. — Когда я сейчас ехал домой, я вообще ничего плохого не хотел! И меньше всех я что-то вообще сейчас понимаю!

— Прости, я действительно сказала что-то не то. Прости. Но я только о тебе беспокоюсь, о себе уже не беспокоюсь. Мне только твой покой важен и твое счастье. — Заправила в прическу выбившийся локон.

Дима сжал материнское запястье. Она всегда так делала, когда нервничала: поправляла волосы или одежду. Торопливость в ее жестах разозлила Диму, но злился он, конечно же, не на мать.

Злился на себя, на Катю, на абсурдную непонятную ситуацию, которая напоминала совсем дешевенькую драму.

— Что это, мама? Что это такое? Откуда? Что не так?

— Ты о чем?

— Обо всем этом, — отпустил ее и развел руками. — Этот взрыв. Тут, там, — кивнул на лестницу. — Если взрыв есть, значит и запал был. Где? О чем тут вы беседовали? Кто, что и кому сказал, что меня сейчас чуть не линчевали без суда и следствия?

— Я не знаю, Дима. Мы с Катюшей собирались пить чай, а потом на прогулку. Пришла Агата. Я оставила их ровно на пять минут: заварила чай и позвонила тебе. Ты сказал, что подъезжаешь к дому. Я, честно говоря, даже подумала, что ты в курсе ее приезда, что вы договорились, мало ли какие дела у вас остались. Господи, ну что там чашка чая, каких-то пять минут!

— Нет! Ни о чем мы не договаривались.

— Тогда меня поражает ее наглость.

Дима поставил ногу на первую ступеньку и заметил напряженный материнский взгляд.

— Я спокоен, мама. Ты же видишь, я совершенно спокоен. Как уда-а-ав, — протянул шепотом.

— Смотри, не съешь своего кролика.

— Проглочу. Не пережевывая.

Открыв дверь к Шауриной в комнату, еще раз убедился, что мать зря так переживала. Катя точно не из тех, кто запросто даст себя проглотить. Не с первого раза точно.

— Что ты делаешь? — вздохнул, прислонившись к косяку.

— Вещи собираю, — пояснила она, — домой улетаю.

— Что за детские выходки?

Катя выронила из руки кофту и подавленно замолчала. Потерялась с ответом. Дима, сам того не зная, хлестнул ее по свежей ране.

— Ты можешь мне объяснить, что происходит? — снова поинтересовался.

— Это была очень плохая идея, — через бесконечно долгое время сказала она, — провести вместе отпуск

— Ты сегодня решила поставить рекорд по количеству выданного бреда? Прекрати. Завтра твои родители прилетают. Как это все будет выглядеть?

— Тебя только это и волнует. Как это будет выглядеть.

Он глубоко и медленно вздохнул:

— Как хочешь. Я не смогу отвезти тебя в аэропорт. Раз все так… спонтанно. Я уже сейчас должен быть в другом месте.

— Не беспокойся, доберусь на такси. Билет я уже заказала.

Крапивин кивнул. И ушел, на этот раз оставив дверь открытой. Не хлопая. Боялся, что вынесет ее вместе с косяком.

Обездвиженная его уходом, Катя долго сидела на кровати. И в момент, когда тоже должна была быть в другом месте, она все еще сидела на кровати.

— Дима сказал, что ты собралась улетать, — произнесла Маргарита, появившись на пороге.

Катя вздрогнула, повернув к ней голову. Не стала скрывать слезы, в этом не было смысла. Даже не потянулась за салфеткой или платком, только вытерла ладонью соленые губы.

— Нет, — сипло прошептала. Отчего-то так трудно было говорить.

— Я так жалею, что познакомила их, так жалею…

— Зачем?

— Зачем жалею? — вздохнула Рита и присела рядом.

— Зачем познакомили. Расскажите. Мы же собирались посекретничать, вот самое время. И повод более чем достойный. На мое нытье не обращайте внимания.

Рита ломала руки, испытывая и жалость, и угрызения совести одновременно. Девочка плакала. Уйти и оставить ее в таком состоянии женщина, конечно, не могла. Не здесь и не сейчас, не в своем доме.

— Он создал этот бренд, — начала она, — «JewelryStories»… как экспериментальное направление на базе «Fine Jewellery», но в России.

— Да, я кое-что слышала про это, — подтвердила Катерина, усаживаясь поудобнее.

Она слышала. И даже была на презентации первой коллекции. Там и увидела Агату в первый раз. Уже тогда ей стало понятно, что от Крапивина та не отцепится. Все остальное об этом проекте Катя понимала из общих разговоров. Дима кое-что говорил ей об украшениях с живописными эмалями, флорентийской мозаикой и морским жемчугом. На подробностях она не настаивала, не хотелось лишний раз слышать из его уст про Филяеву.

С Ритой обсуждать это гораздо легче, да и рассказывала она все со знанием дела. Точно знала, о чем говорит.

— Дима никогда не делает ничего простого, не работает на массового покупателя, так скажем. Всегда ищет что-то новое и неожиданное Ключевое направление нашей компании — это изготовление сложнейших эксклюзивные украшения на заказ. Поэтапно. От эскиза и моделирования до производства на самом высоком уровне. В этом свете «JewelryStories» — довольно рискованный проект. Он основывался на стремление возродить старинные традиции ювелирного искусства и забытые ювелирные техники, так сказать, воссоздать дизайн старинных украшений в современной интерпретации. А такому бренду нужно лицо. И не просто лицо на обложку, а ключевая фигура, к которой можно сделать привязку. Агата идеально вписалась. Она дочь известного художника. Обладает глубинными знаниями в сфере истории и искусства. Я очень хорошо знала ее отца, мы вместе учились в Мастерской станковой живописи в Питере, дружили.

— Что ж вы тогда так жалеете, что познакомили ее с Дмитрием? Жалеть нужно не об этом, раз она так идеально вписалась, а о том, что он затащил ее в свою постель. Она, по-моему, до сих пор не понимает, что ей на дверь указали, — убито отозвалась Катерина.

— Ну, Катя, не она так другая, ты же понимаешь.

— Я не ревную его к другой. К другим. Не в такой степени.

— Почему?

— Не знаю, — коротко отделалась девушка, хотя в душе знала и чувствовала другое.

Она Агату ненавидела на каком-то интуитивном, но очень глубоком уровне. Не могла ее переносить. Филяева только имя Димкино произносила, Катю потряхивало; плеча коснулась, когда тот ее провожал — мозг вскипел, она начала вещи собирать, чтобы уехать.

Не упрямство это. Боль. Страшная. Нестерпимая. Уничтожающая изнутри боль.

Но поделать с этим пока что ничего не могла. Когда голова болит, можно таблетку выпить, но от ревности еще таблеток не придумали.

— Я думаю ты, как никто другой, должна понимать нежелание Агаты увидеть дверь.

Катя хмыкнула:

— Я не в счет. Мощь Крапивинской харизмы на мне проверять бесполезно, я им клинически больна с детства. Это все знают.

— Ему было всего двадцать лет, когда он открыл ювелирную мастерскую. Всего двадцать! Отец был против. Отнесся к этому очень скептически.

— Почему?

— Потому что создание, моделирование и производство, это принципиально другой процесс, нежели просто сбыт готового товара. Это совсем не то что заключить договор с поставщиком, продать партию товара по завышенной цене и получить свой процент.

— Олег Николаевич очень строг. А Дима расстроился, что отец не поверил в него?

— Нет, не расстроился. Посмеялся. Он из тех редких людей, которые идут к своей цели независимо оттого, есть ли у них поддержка. Отсутствие единомышленников Диму никогда не смущало.

— Но вы же его поддерживали?

— Конечно. Он хотел создать марку, стиль. Для этого мало осуществлять финансовые вливания. Нужны оригинальные талантливые дизайнеры, ювелиры-технологи. Да много чего… Нужен идейный прорыв, чтобы занять свою нишу и быть признанным. Господи, сколько он мотался по мастер-классам и лекциям, сам занимался моделированием, изучал ювелирные техники, носился по показам и презентациям, по российским и зарубежным выставкам.

— Носился? — улыбнулась Катя. — Не могу представить Диму таким. Не сочетается с ним это.

— Носился, — кивнула с улыбкой женщина. — И сейчас продолжает. Внешне сдержан, а внутри бурлит весь. Кипит идеями. Как будто аккумулирует все в себе, копит, а потом выдает в новых проектах. Он одержим. Многие наши изделия становились победителями на специализированных конкурсах. Украшения марки «Fine Jewellery» корифеями ювелирного мира уже негласно признаны вещами музейного уровня. Это то, чего так хотел Дима и к чему стремился. За такой короткий срок, всего девять лет, этого нельзя добиться если не быть одержимым своим делом, своей работой. А почему нет? Он молодой, активный, перспективный, с большими возможностями. Что ему мешает?

— Ничего. Дима очень умный и никогда не был пассивным потребителем. Вы гордитесь им, — констатировала, чуть улыбаясь.

Тут спрашивать не о чем. Гордость и радость слышались в каждом материнском слове.

— Да. Я так рада, что он решил заняться этим. Отец в свое время не позволил ему удариться в живопись, так сын все равно, видишь, нашел для себя выход. Реализовался в другой стезе. Ведь главное иметь абсолютную уверенность в том, что ты делаешь, а он уверен.

— Он такой… пропитан искусством. Оно у него в крови течет.

— Конечно, — улыбнулась Маргарита, — он же мой сынок. Он таким родился.

— Да, и все эти его примочки…

— Какие?

— Всякие.

— Белковый омлет по утрам?

— Угу. И журнальный столик с камнерезной мозаикой за семь тысяч евро. На который чашку кофе поставить страшно.

— Что поделаешь, авторская работа, — со смешком поддержала Рита

— А мне вот это нравится, — кивнула Катерина на белую стену, — оригинально, нетривиально и красиво. Картина из досок. Не разобьется, если упадет.

— Нравится? — Глаза женщины блеснули.

— Очень.

— Пойдем! — Крапивина схватила Катю за руку и порывисто вскочила.

— Куда?

— Пойдем. Сама все увидишь.

— О, господи… Я за вами не успеваю.

Они спустились на первый этаж и вошли в просторную светлую мастерскую. Тут отчетливо пахло краской, лаком, клеем. Этот специфический, смешанный из нескольких запах въелся в стены, пропитав, наверное, каждый предмет.

— Вот. Выбирай. С собой заберешь.

— О-о-о, мне неудобно, — засмущалась Шаурина. — Как будто выпросила.

— Спятила. Я все равно не отпустила бы тебя с пустыми руками. Согласись, намного приятнее дарить то, что действительно придется по душе, а не какую-нибудь гламурную чушь для приличия.

— Соглашусь. Все так. Мне вот эта нравится. Можно? — Улыбнувшись, указала на полотно, собранное из тонких реек. Сине-голубое, с белыми разводами сверкающей глади моря и нежно персиковыми закатными отливами солнечных лучей. Ясные цвета на шероховатой поверхности дерева, нанесенные намеренно небрежными мазками.

Картина стояла на полу у стены. Катерина присела перед ней на корточки и тронула белую раму. Рама — те же узкие рейки, выкрашенные белой краской.

— Вот эту Дима заберет. Он уже сказал, правда я ее еще не закончила.

Катя посмотрела на полотно, сбитое из трех широких досок. Оно было заполнено светлой краской с несколькими бирюзовыми штрихами.

— Дуракам полработы не показывают, поэтому я молчу.

— Катя, — рассмеялась Рита.

— Вам надо выставку организовать.

— Нет, что ты. Я рисую для друзей. Пишу всякую ерунду, потом раздариваю потихоньку. Так что вот… Заберет Димка это к себе в берлогу, сядет за свой авторский столик за семь тысяч евро, будет кофе пить и любоваться на бесплатную мамкину мазню.

— Не бесплатную, а бесценную, — неожиданно в дверях прозвучал голос Крапивина

12 глава

Остаток дня прошел скомкано. Катя никак не могла найти подходящее время, чтобы поговорить с Димой наедине. То, что собиралась сказать, не выносило спешки, не могло быть брошено между делом.

Ужинали в «Нома». Вдвоем. Маргарита этот вечер проводила с друзьями. Идти в ресторан Катя не хотела, но отказаться не посмела: туда не так просто попасть, Дима давно собирался и столик забронировал заранее. За весь день Крапивин больше ни словом не обмолвился об утреннем недоразумении. Катя рассчитывала, что именно за ужином, им удастся все обсудить. Однако глубоко ошиблась: «Нома» не тот ресторан, в котором можно говорить о чем то, кроме еды. Это совсем не тусовочное «околоклубное» место, забитое девочками и мальчиками с ищущими глазами. Большую половину столов в зале занимали немолодые пары, пришедшие на хорошую кухню. Дима, впрочем, пришел сюда за тем же — за откровениями гастрономическими, а не душевными.

Меню не подавали: оно было составлено заранее. Официант принес воду и объяснил, как будет проходить ужин. Им предстояло попробовать несколько закусок, потом насладиться горячими блюдами, а закончится ужин удивительными десертами. От сомелье Крапивин отказался, предпочел ориентироваться на свой вкус и попросил на аперитив сухое шампанское.

— То есть, права выбора у нас нет. Что принесут, то и будем есть, — усмехнулась Катерина.

— Примерно так. Не могу представить, что нас ждет сегодня.

— Ты же был здесь.

— У них меню обновляется каждый месяц.

— Ясно.

— Что ты так нервничаешь? — насторожился Дима.

— Я не нервничаю, осматриваюсь, — соврала Катя.

Взяв бокал, скользнула взглядом по залу: полы из дубовых досок, деревянные столы и стулья, покрытые звериными шкурами, широкие окна, белые стены. Аскетично, строго, сдержанно. Внимание Кати привлекла стеклянная стенка, сквозь которую можно было пронаблюдать таинство приготовления блюд. И отсутствие музыки — еще один существенный момент, отличающий «Нома» от остальных ресторанов.

— Ешь руками. Так положено, — предупредил Дима, когда перед ними поставили тарелки с закусками.

Взглянув на свою, Катя поняла, почему Дима так сказал. Закуски оказались совсем маленькими — ровно на один укус, чтобы взять двумя пальцами и положить в рот, обходясь без ножа и вилки.

— Горько, — шепнула, попробовав палочки из солода с можжевельником и с соусом, похожим на сметану. — Но прикольно. — Другого слова подобрать не смогла.

— Попей воды.

Готовясь к следующему гастрономическому эксперименту, отпила воды, и горьковатый привкус немного рассеялся.

— Жевать мох мне еще не доводилось. Очень необычно, но приятно, — посмеялась после очередной смены блюд.

Неожиданно, но жареный во фритюре шведский мох ей понравился. Хрустящий, с ореховым привкусом.

— Жуй и наслаждайся. Где еще такое попробуешь.

— Ой, не могу, вот что значит высокая кухня, — рассмеялась Катя.

— Концептуальная, — улыбнулся Дмитрий, поддерживая ее веселье. — Если б тебе не сказали, что это мох, ты бы даже не поняла, что ешь.

Блюда в зал выносили те повара, которые их готовили. Они рассказывали, из каких продуктов приготовлен тот или иной кулинарный изыск и как его следует есть. Катя не все понимала, поэтому Дима ей переводил.

— Наверное, за этот мох у них две звезды Мишлена.

— Не только за мох. И за копченое перепелиное яйцо, и за замороженный йогурт с датским ликером в соусе из кислого зеленого яблока с укропным маслом, и за креветок на льду, которых нужно есть живыми.

— Бог мой, — охнула Катя, имея в виду креветки. — Надеюсь, нам это не принесут? Нет? Дима, пожалуйста, я не смогу это съесть.

— Я же не знаю меню, Катенька, — рассмеялся он, — я только высказал некоторые пожелания, потому что они спрашивали, есть ли у нас аллергия на какие-нибудь продукты.

— Дима!

— Не переживай, мы можем отказаться. Я люблю пробовать что-нибудь новое, но я никогда не буду есть насекомых или что-то живое.

— Слава богу.

— Вот видишь, Катрин, какой адреналин. А мы всего лишь ужинаем в ресторане, а не на американских горках катаемся.

— А у меня такое чувство, что на американских горках. Не знаю, каков будет следующий вираж.

— Он будет феерическим.

Катя сделала большой глоток шампанского. Вероятно, чтобы пережить следующий «вираж», придется набраться храбрости. То, что они здесь ели, совершенно отличалось от привычной пищи. Дело не в самих продуктах, а во вкусовых сочетаниях и текстурах, которых достигали повара тем или иным способом приготовления.

Им принесли сырые мидии, лежащие на хрустящих подложках-печенюшках с сельдереем. После этого Катя успокоилась: значит, живых креветок у них на столе не будет. Потом ей досталась корзинка, сплетенная из нитей картофеля, с печенью птицы внутри и обсыпанная порошком из грибов, а Диме — то самое копченое перепелиное яйцо, про которое он говорил.

Томленная при низкой температуре морковь в сочетании с пеплом оказалась сладкой и ароматной, а обжаренный на открытом огне порей, в сердцевине которого нежный соус с треской, поразил интенсивностью вкуса.

— Кстати, американские сыровары придумали сыр с пеплом.

— Извращенцы, — усмехнулась Катерина, отпивая шампанское.

— Еще какие. Полутвердый сыр. Готовится вручную из смеси козьего и коровьего молока.

— Ты пробовал?

— Нет. Производится он исключительно под заказ и продается целыми головками. Я до него еще не добрался. Но хочу попробовать.

— Мне бы после этого ужина выжить.

Перед горячим им выдали винную карту, и Дима, отдав предпочтение австрийскому вину, заказал

— Белое к мясу?

— Легко. Любое правило, как известно, относительно. Еда здесь очень насыщенного вкуса, поэтому вино должно быть выдержанное, пряное, с хорошей кислотностью, иначе оно пропадет, ты ничего не почувствуешь.

То ли Дима был прав, то ли шампанское на нее так благостно подействовало, но утка с грушей и айвой произвела огромное впечатление. Отлично это вино сыграло и с моллюском в укропном бульоне, и с высушенным гребешком с орехами.

Не всеми блюдами Катя прониклась, слишком неординарными были некоторые из них на вкус, но все-таки ужин в «Нома» стал для нее событием. Столько всего они с Димой попробовали, такими разными и яркими ощущениями она насытилась, что о еде больше не могла и думать.

Что такое, Катрин? Тебе не понравилось? — спросил Крапивин, когда они вернулись домой. — Я пониманию, эта кухня тяжеловата с непривычки.

— Нет-нет, что ты, — поспешила она успокоить. — В «Нома» обязательно нужно сходить хотя бы ради того, чтобы сказать: «я была в лучшем ресторане мира!».

Похоже, пылкие восклицания ничуть не убедили Диму, он сосредоточил на ее лице внимательный взгляд. Заметил, что весь вечер Катя была немного напряжена.

Шаурина выдохнула, как перед прыжком с парашютом:

— Дима, я хочу поговорить с тобой. О том, что произошло сегодня утром.

Крапивин нахмурился, вспомнив утреннюю сцену. Забыл бы об этом с удовольствием. Что могли, они с Катей прояснили, остальное вне его понимания. Пока.

— Пойдем. — Положил руку ей на талию, направив в гостиную. Ему уже не нравился этот разговор, хотя Катя еще ничего не пояснила. Меньше всего сейчас хотелось о чем-то таком вести речь. Совсем другие мысли бродили в его голове.

В гостиной Катерина растерялась, будто попала в незнакомое место, — никак не могла решить, куда присесть. Дима ждал, пока она где-нибудь устроится. Не дождавшись, шагнул к двухместному диванчику у окна, и Катя тут же решила, что там им будет удобнее всего.

Она уселась, излишне старательно поправив подол узкого платья.

— Прости мне этот взрыв, — извинилась и оборвалась, будто поперхнувшись словами, которые собиралась сказать дальше. Дима кивнул, но неприятное чувство, рожденное ее взглядом и тоном, не покинуло. — Это все потому что мы слишком сблизились, и я перестала себя контролировать. Предлагаю немного облегчить наши отношения, — быстро выдала Шаурина, а Крапивин, услышав это, набрал полные легкие воздуха.

— Что? — тихо переспросил. Смысл сказанного, как ни странно, не сразу до него дошел. В мыслях Дима остановился где-то в самом начале, на словах, что они очень сблизились, которые абсолютно не вязались с предложением «облегчить» отношения.

— Сделать отношения легче, говорю, — занервничала Катя, — чтобы обходиться без взаимных претензий. Нам с тобой сейчас очень хорошо вместе, и это все, о чем нам стоит думать.

Он отвернулся, уставившись в окно. Смотрел в него так долго, что Шаурина решила: Дима не будет ей отвечать.

— Дима? — тихо позвала она, словно боясь голосом спровоцировать взрыв. В тишине комнаты сгустилось что-то опасное.

Они сблизились. Так сблизились, что он без нее дышать не мог.

— Ты правда этого хочешь? — Вернул к ней взгляд. В нем уже не было веселости и благодушия, и совсем не было теплоты.

Катерина помедлила, Крапивин надеялся, что она отступит и одумается.

— Да, — ответила убежденно.

— Я не удивлен. Ну да ладно, разве это имеет значение. Я тебя услышал, — спрятал за вздохом бушующие эмоции и рвущиеся наружу слова.

Разговор внезапно оборвался. Катя растерялась, а Дима молчал, потому что наступил один из тех редких моментов, когда ему вдруг оказалось нечего сказать. И не от глупости, обиды или скудности мыслей, а от другого очень сильного чувства.

Им стало не о чем говорить друг с другом после ее заявления. Она перебирала какие-то запоздалые мысли; он сидел, как каменное изваяние.

— Ты обиделся? — спросила, дабы задержать его около себя. Чувствовала и пугалась, что Крапивин вот-вот встанет и уйдет.

Дима слегка рассмеялся:

— А какое это имеет значение? Когда тебя это заботило?

— Зря ты так. Я не хочу ругаться. Я правда не хочу ругаться, мне от этого плохо.

— А мне начинает казаться, что ты получаешь от наших ссор какое-то извращенное удовольствие. Сказала одно, другое, третье… слово за слово и понеслась. Так все просто у тебя. Говоришь, не думая, ничего не боясь…

— Нет!

— Разве?

— Нет. Я же сказала. Мне не нравится, когда мы ссоримся, мне от этого плохо.

Скрестив руки на груди, Крапивин весь напряженно собрался.

— Три недели отпуска, которые мы провели без споров и ссор, ты назвала ошибкой. Для тебя это ошибка. Мне этого не понять, Катя.

Она убила его этим заявлением. Убила. Казалось, он сделал все, чтобы в эти дни ничего их не тревожило — ни посторонние дела, ни посторонние мысли. Ничего, кроме отдыха и наслаждения друг другом. А для нее это просто ошибка. Не понять ему. И сказала Катя это с такой злостью, в таких острых чувствах. Он все дни не выпускал ее из своих рук, привык, прикипел всей душой и всем телом, а она бросалась словами, словно ножи в спину вонзала. Так легко у нее всегда это получалось. Не знал, как отпускать ее от себя. И не отпустить не мог. Измучился от мысли, что сегодня она так и улетит без него. Все бросил. Вернулся. Теперь думал: лучше бы улетела. Может, не успела бы наговорить этих глупостей. Слова ведь не просто сотрясание воздуха.

— Ты неправильно расценил мои слова.

— А ты не пытаешься что-то объяснять, чтобы я тебя правильно понял. Не советуешься, не спрашиваешь, не заботишься о моих чувствах. Ты сейчас решила слегка наплевать на то, что между нами было, и устроить все так, как удобно тебе. Чего я хочу, ты не спрашиваешь, тебя это совершенно не волнует, — заговорил он решительно, словно ему надоело молчать. — Как мне на это все реагировать?

— Я не буду тебе ничего доказывать, — заявила упрямо.

— Не сомневаюсь. Зачем тебе что-то кому-то доказывать, а уж тем более мне? Ты же себя считаешь во всем правой.

— Ты тоже.

От этих слов он натурально скривился. Уже оскомина на зубах от этого пинг-понга: ты мне — я тебе, ты такая — а ты тоже.

— У меня хотя бы есть основания. Я могу объясниться

У меня всегда есть что сказать. Есть причины. Выводы.

— Так и у меня они есть, Димочка. У каждого человека, Дима, на тот или мной поступок есть свои причины и основания. Верно же? — повторяла его имя, словно стараясь прибавить сказанному большей убедительности.

— Это так ты не хочешь меня обидеть. Просто поразительная заботливость. Прям кожей чувствую твое стремление, Катрин. — У него еще теплилась надежда, что сейчас она скажет что-то стоящее, переворачивающее его сознание, но Катя молчала. — Знаешь, как это все на самом деле выглядит? — тогда спросил. Взглядом Катерина выразила безмолвную готовность выслушать, и Дима продолжил: — Когда Дима что-то делает, он делает это неправильно, не так, как надо. Когда Дима чего-то не делает, он тем более поступает неправильно. Вопрос: что должен сделать Дима, чтобы Кате стало хорошо? Ответь. Что сделать? Ты сама хоть знаешь? Дай мне парочку верных звеньев в этой цепочки моих «неправильных» поступков. А то я где-то логику потерял.

Катя спрятала неуверенность за язвительной ухмылкой. У нее был ответ на этот вопрос, но озвучивать его не собиралась. Хватит с нее признаний. Инициатива наказуема.

Дима принял это за очередную издевку и разозлился еще больше. Крапивина раздражала ее неспособность отступить назад и признать ошибки. Не умеешь сама — попроси помощи. Но это не про Катю Шаурину. Ей плен не страшен, она даже под пытками ни в чем и никогда не признается.

Так часто она упрекала его в «безупречности», но безупречных людей не бывает и он не такой. Он всего лишь умеет признавать свои ошибки и отвечать за свои слова. А Катя пока привыкла только что-то требовать. Требовать и получать.

— Нет, ты не ранимая, — сказал, словно не к ней обращаясь, а к собственным мыслям.

— Что? — переспросила, не сумев поняв его вывода. В ее глазах Дима успел заметить мелькнувшую досаду.

— Мама боится, что я стану слишком давить на тебя. Но я не буду. Отношения же не строятся из-под палки. Наверное, ты, Катрин, хорошо подумала, чего хочешь, прежде чем говорить мне об этом. Ты же разумный человек. И, да, у тебя, наверное, на это есть причины. — Прервался на короткий вдох. — Ранимая ты, говорит… импульсивная… Но ты не такая. Ты расчетливая эгоистка и поступаешь так, как удобно только тебе. Все, что для тебя неудобно, — это неправильно. Когда тебе нужно, ты прешь напролом, ничего и никого вокруг не замечая. Плевать ты хотела на чужие интересы. Можешь и в хвосте плестись, если тебе это выгодно. Удивительная изворотливость. И почему-то всегда против меня.

— Ты не прав, — подавленно сказала она.

— Разубеди меня. Я хочу знать, что ошибаюсь. Ну? Я просто мечтаю однажды сесть и выслушать все, что ты мне скажешь. Обещаю слушать молча и не перебивать.

У нее сделалось такое равнодушное лицо, что Дима только лишний раз убедился в своей правоте. Несмотря на силу своих чувств и слепоту, которая свойственна всем влюбленным, оценивал Катю трезво. Знал, что она за человек, и видел, что его ждет, если так пойдет и дальше.

— Зачем ты пришла тогда? Точнее, все это устроила. Ту первую ночь. Ты же мне утром открыто призналась, что устроила все специально. Зачем?

— Ты задаешь какой-то неуместный вопрос.— Очень уместный. И ответ на него мне представляется четким. — Дима так посмотрел на нее, что Катя полжизни бы отдала, только бы узнать, что он в этот момент думал. — Но ты действуешь в своей манере. Ничего не меняется.

— А что должно поменяться, Дима? — спросила спокойно, но ее выдало нервное движение, которым она откинула волосы с плеча.

— Я должен в чем-то тебя убедить? В чем? В силе своих чувств? — не смог удержаться от смешка. — Большими буквами на заборе написать? Я никогда не буду делать что-то напоказ, ты это знаешь. Или не знаешь? Тонкие материи рвутся при сильном напряжении. Тонкие чувства не выносят показухи.

Катя вздрогнула от резкого тона. Ее охватило тошнотворное чувство какой-то неправильности происходящего. Все не так. Не так идет, не так должно быть. Еще днем думала, что нашла таблетку от своей головной боли, но боль только усилилась. Не выдерживала крапивинского напора, но никак не могла собраться с мыслями, чтобы ответить ему хоть что-нибудь внятное.

— Если ты думаешь, что я как собака лягу у твоих ног, ты ошибаешься. Этого не будет никогда, — неумолимо жестко отчеканил он.

— Ничего такого я не думаю. — Я всегда тебя защищал. И защищаю. Ты же… в ладоши захлопаешь, если мне голову сечь будут.

— Дима! — воскликнула она, как ожила. Лицо от его слов полыхнуло жаром. — Это не так! — Хлестнула его по щеке. Не сильно. Легонько шлепнула тыльной стороной ладони, чтобы остановить.

Крапивин резко выдохнул. Выпустил из себя воздух, а с ним и все, что еще хотел сказать.

— Пожалуй, хватит на сегодня разговоров, иначе еще чуть-чуть и вопрос встанет ребром, а я этого не хочу.

Слова любви давно стояли у него в горле. Но, скажи он их Кате, она при малейшей ссоре швырнет это признание ему в лицо. В пылу злости, ревности, ярости, она вытрет об него ноги. А он ей не простит.

Глава 13

Прошлую ночь Катерина провела без Димы. И без сна. Все думала и думала. К утру от мыслей разболелась голова. К обеду приехали родители — голова стала раскалываться.

Отца и мать Катя встретила с приветливым равнодушием. В сердце ширились другие чувства, для тоски по родным в нем не было места. Ничего не волновало, кроме отношений с Димой и сложившейся ситуации. Мысленно благодарила Бога, что у него такая доброжелательная и разговорчивая мать. Она то ли не заметила их разлада, то ли сделала вид, что не заметила.

— Мы тут с Юлей начали кое-что обсуждать по Ваниной свадьбе. Я очень хочу поучаствовать, мне нужен такой опыт. Может нам уже две свадьбы готовить, а дорогие мои?

Катерина посмотрела на Крапивина, но он не спешил заполнять неловко возникшую паузу.

— Да рано еще об этом говорить… наверное, — начала осторожно Юлия.

— Конечно, рано, — тут же подхватила Катя, — мне девятнадцати нет еще, какая свадьба может быть. Я еще нагуляться хочу

— С кем нагуливаться будешь? — резанул Крапивин. Но тут же извинился: — Простите, мне надо быть сдержанней. Сорвалось. Не обращайте внимания.

Все напряженно замолчали, и Катя скрежетнула зубами. Что ненавидела больше всего, так это быть в центре внимания. В центре конфликта. За этим обязательно последуют вопросы, разговоры и попытки влезть в душу.

— Да шутим мы, шутим! — убедительно повысила голос.

— Островаты шуточки у вас, молодые люди, — хмыкнула Юлия.

— Просто мы с Димочкой вчера немного повздорили, и теперь вот нежно друг другу мстим, — посмотрела на Крапивина ожившим взглядом.

— Есть повод? — мягко поинтересовался Денис.

— А нам с Катенькой повод не нужен, мы просто тешимся, — неожиданно и легко улыбнулся Дима.

— Конечно, а то от тоски сдохнуть можно, вот и ищем себе развлечение. А так, прям ух все у нас. Горячо.

— Подожди, сбился с мысли. Сейчас что-нибудь придумаю про аптеку и мазь от ожогов.

— Долго думаешь, Димочка, сейчас ты должен сказать, что, мол, Катенька, ожоги души невозможно залечить никакой мазью! — высокопарно сказала она и взмахнула рукой.

На этом их небольшой поединок по острословию закончился. Разговор ушел в другое русло. Мирное и нейтральное. Катя продолжила делать вид, что очень голодна, Дима тоже с воодушевлением мучил отменно приготовленный стейк с кровью.

Бросив на Крапивина случайный взгляд, натолкнулась на его голубые напряженные глаза. Мир тут же отступил — за столом стало тише. Что-то еле слышно говорила Рита про гостиную и чай, отдавая распоряжение прислуге. Потом все вышли из столовой, и они с Димой остались одни.

Катя застыла на нем распахнутым взглядом, столько всего в нем было, он и половины не прочел, кроме, похоже, огромного разочарования. Не успела спрятать. Или забыла.

— Говори, — тихо подтолкнул он к разговору.

Она давно уяснила одно: говорить надо тогда, когда слова будут восприняты точно и правильно, иначе все бесполезно, только хуже. Наверное, их с Димой беда, что часто говорятся не те слова и не в то время. Потом все это, непонятое и непринятое, встает между ними кирпичной стеной.

— Я не салфетка бумажная, из которой ты будешь складывать все, что тебе вздумается: захотел — самолетик, захотел — кораблик, захотел — цветочек. Захотел — порвал и выбросил. Этого не будет. Продолжать?

— Продолжай.

— О том, что я резка в словах… Как бы тебе понятней объяснить, — сосредоточилась на его лице, словно задумалась, — ладно, попробую на пальцах. Представь на минуту, что я встречаюсь с кем-то другим… с другими. Два года мозолю тебе глаза, а с одним так особенно. И вот в один прекрасный день ты приходишь ко мне домой и застаешь моего бывшего с моей мамой, которая ласково ему улыбается и поет чаем. Я могу ошибаться, но отчего-то мне кажется, что даже у тебя, Димочка, такого обычно спокойного и рассудительного, произойдет в голове короткое замыкание. Представил? — старалась говорить спокойно, чтобы он действительно попытался представить, а не принял ее слова за издевательство или сарказм.

— Ну, да, — неохотно согласился он, — я бы кому-нибудь точно голову свернул.

Не без удовольствия Катерина наблюдала как по его щекам медленно и неровно разлился легкий румянец.

— К чему я это говорю… К тому, что я в таком два года варилась. И сейчас вынуждена разгребать последствия, потому что слегка… очерствела. Но это не значит, что я не борюсь с собой или мне нравится то, что между нами происходит, как ты считаешь. Мне не нравится. И еще — я точно знаю, чего хочу. Но если ты не готов поставить все на ребро, не начинай, не дергай, Дима. Вот это я имела в виду, когда просила «облегчить» отношения. Вопрос ребром потребует запредельной откровенности, на которую ты, Крапивин, сам пока не способен. Я вчера растерялась под напором твоих обвинений.

— А сегодня, я смотрю, с мыслями собралась.

— Собралась, — не поддалась на его провокационный тон. — Потому что не очень правильно «тут» требовать откровенности, а «там» — нет<span style=“opacity:0.1;font-size:0.1rem”> 82849a</span>. И, знаешь, рассчитывая на запредельную, будь готов услышать нечто такое, что очень сильно напряжет твои тонкие чувства. — Отодвинула стул и вышла из-за стола. Дима схватил ее за руку, когда она проходила мимо. — Оставь меня. Не дергай, говорю. У нас нет времени на ссору, правда же? Я завтра улетаю. Дай мне остыть, не хочу уезжать в плохих чувствах. Легче, Дима, легче…

Высвободив руку, Катерина ушла сначала в свою комнату, а чуть позже спустилась в гостиную, присоединившись к родителям. Они с Маргаритой о чем-то шумно беседовали, смеялись. Катя не вслушивалась. Пили зеленый чай, а она его не любила: от него почему-то ужасно сохло в горле.

Так много Дима вчера сказал. Так много. Но не сказал самого главного. Всего лишь одно слово ей нужно было услышать от него. Останься. Если бы он только сказал: «Катя, останься», она бы все бросила и никуда не полетела. Наплевала бы на учебу и возможный протест родителей. Со всем этим можно разобраться позже. На все наплевала и осталась, если бы он только захотел.

Бессонная ночь ясно дала понять: она этого не услышит. И переживать бесполезно, и тратить нервы попусту не стоит. За недели, что провели на острове, стали невозможно близкими. Но, видимо не настолько. Для Димы. Чтобы заводить подобные разговоры, планировать будущее. А она ждала этого с тех пор, как они приземлились на датской земле.

Конечно, ему не понять, почему для нее этот месяц одна сплошная ошибка. Потому что раньше хоть как-то могла быть без него, а теперь не сможет. До льда в крови пугала перспектива все следующие дни заспать и просыпаться одной. Три недели вместе. Как нитка с иголкой. Куда он — туда она. И наоборот. А что теперь? Нечастые встречи, долгие расставания. Звонки. Короткие разговоры. Длинные разговоры. Обещания. Потом мы сходим, потом посмотрим, потом поговорим, потом узнаем, потом решим. Все потом. Потом, потом, потом. Это не перспектива, не планы на будущее, это жизнь, отложенная на «потом». А появление Филяевой стало последней каплей в сосуде бесконечного напряжения. Будто с неба спустилась на землю.

Ничего такого Крапивин не собирался предлагать, у него и в мыслях не было. Больно осознавать, что потребности у них друг в друге совсем разные. Больно осознавать и пытаться смириться. Только через ссоры, собственную ломку, постоянные внутренние протесты.

Катя стояла у широкого окна, прислонившись к стеклу обнаженным плечом. Краем глаза видела, что Дима идет к ней, но, как окостенела, не могла ни посмотреть на него, ни пошевелиться. В душе скребли кошки, сознание разламывалось на осколки сплошных противоречий.

Он притянул ее к себе. Обхватил сзади и приник губами к округлому плечу, выглядывающему из широкой горловины кофты. От этого горячего поцелуя Катя вся внутренне вздрогнула. Удивилась. Жаркое крепкое объятие совсем не вязалось с привычным Димкиным поведением. Раньше он никогда не позволял себе подобной близости на людях. Не было у него такой привычки. Держал за руку, касался спины или талии, но без интимности.

Катя прижалась к Диме спиной и задержала дыхание, переживая наркотически-пьянящие ощущения. Пусть бы они длились вечно. И оно. Димкино объятие.

— Ты не позвонил мне утром.

— Решил не тревожить. Хотел, чтобы ты выспалась и отдохнула.

— Врешь.

Крапивин вздохнул:

— Да. Мое сегодняшнее утро получилось не очень добрым. Поэтому я не смог пожелать тебе того же.

— А сейчас?

— А сейчас утро кончилось, и наступил день.

Катя такая красивая сегодня. Теплая. Все на ней в коричневато-багряных тонах. И ее обнаженное плечо, позолоченное солнцем, примелькавшееся, сбивающее с разумных мыслей…

Он соскучился. За время этой бесконечно тянущейся, как жвачка, ссоры он соскучился по другой Кате. По мягкой и податливой. Такой она тоже умела быть.

Поддаваясь бессмысленному раздражению друг на друга, они забыли, что такое просто обниматься. Нежиться, ласкаться. Гореть волшебством, которое неизменно окутывает двух, испытывающих безумное влечение людей. Оно выше ссор, выше недомолвок, выше обид. Оно затмевает собой все, вырывая из пропасти непонимания и пучины запутанных, искаженных суждений. Неверные мысли, неверные поступки — упущенное драгоценное время.

Катя развернулась к Диме лицом и обняла, элегантно обхватив его спину руками.

Он скользнул губами по ее щеке.

— Дима, — прошептала и отклонилась.

— Что?

Что… Дрогнула плечами, как от порыва студеного ветра.

Минуту назад холодела разочарованием, теперь плавилась от желания, смешавшего в себе всю тоску предстоящей разлуки и живую потребность в его прикосновениях. От такого перепада чувственных температур в ушах звенело тоненьким колокольчиком.

Крапивин смотрел на ее влажно накрашенные губы голодно и с намерением. Катя сжала их крепче, словно спрятала. Но едва он склонился к ней, расслабилась, позволяя целовать себя непристойно крепко.

Глава 14

>— И конфет мне привези. Много.

— Много?

— Да.

— Ты же их не любишь.

— Уже люблю. Уже слезть с них не могу. Мне только и остается, что конфеты есть, пока ты в отъезде.

— Я скоро приеду.

— Когда скоро? Через пять лет?

— Через пять дней.

— Дима, ты хам, — возмутилась Катерина, а Крапивин легко засмеялся. — Да-да. Я полчаса тебе в ухо ною, а ты только сейчас говоришь, что через пять дней приедешь? — приподнялась выше, упираясь взлохмаченной макушкой в изголовье кровати.

— Потому что это еще не точно. Это, к сожалению, не только от моего желания зависит.

— Кто там тебе мешает? Всех на кол.

— Хорошо, я так и сделаю.

— Наконец-то. Дима, ты строгий начальник

— Нет, я добрый.

— А ты в курсе, что у добрых начальников подчиненные плохо работают?

— В курсе. Поэтому я сначала добрый, а потом всех на кол.

— Здорово. Молодец.

— Покажись мне.

— Нет.

— Да, — настаивал он.

— Нет, только по телефону, никакого скайпа.

— Я соскучился, хочу тебя видеть.

— Дима, я два дня с кровати не встаю, сама на себя в зеркало не могу смотреть, не то что тебе показываться. Вот приду в себя, потом будешь смотреть на меня сколько душе угодно. Потерпи пять дней, — усмехнулась.

— Угу, — хмыкнул, зная, что эти пять дней могли растянуться еще на две недели. — Не заставляй меня нервничать, я и так переживаю.

— Не переживай.

— И вообще, хватит заниматься самолечением, врача вызови, три дня температура не спадает.

— Да что со мной будет, Дима? Это просто сезонная простуда. Поваляюсь в кровати еще пару дней, и все. Врач мне выпишет то же самое, что и мама в меня впихивает.

— Сезонная простуда. Мало ли… Сейчас вирусов всяких полно.

— Дима, твои нотации лучше, чем таблетки, я прям уже вся выздоровела с ног до головы.

— Тебе придется выздороветь за четыре дня, иначе я приеду и затолкаю тебя в клинику на комплексное обследование.

— И ждет меня кровопускание.

— Или кровопускание, или ремень. Одно из двух.

— О, я вон тот хочу, рыжий, из телячьей кожи, мягкий, есть у тебя такой.

— Катя, не зли меня. Я не шучу. Это не повод для шуток.

— Ладно, я завтра выздоровлю, обещаю. Хотя, нет. Ты, как узнал, что я заболела, звонишь мне по восемь раз в день. Дальше буду болеть. Если повезет, то и приедешь ко мне пораньше. Или мне для этого умереть надо?

— Катя!

— Ладно, шучу.

— Я позвоню еще.

— Пока, Димочка, целую. — Положила трубку.

Прощание вышло сухим, безвкусным и бесцветным. Как мел. Так всегда случалось после долгой разлуки. Три недели без Димы — и Катя не узнавала сама себя. Из разговоров исчезала интимность, пропадала нежность. Как будто все было хорошо, но словно ничего и не было. Реже звучало «мы», чаще говорили о каких-то своих делах. Явственней чувствовался барьер, точно находились они на разных берегах одной реки и каждый жил сам по себе — только собственными интересами. Радовался своим радостям и грустил о своих печалях. Тонкое ощущение единения душ все глубже уходило под ворох мыслей, изломанных одиночеством, покрывалось налетом раздражения, присыпалось пеплом ревности. Ломалось болью и неудовлетворением.

Катя нервничала без Димы, тосковала. Злилась. Особенно сейчас, когда самочувствие оставляло желать лучшего. Очень хотелось, чтобы он был рядом. Позаботился, побеспокоился, посидел около нее. Даже поругал. Тепло и ласка лучше всяких таблеток. Так хотелось чувствовать его. Обнять Димку, прижаться крепко-крепко. Ей, разбитой болезнью, особенно не хватало привычного крапивинского спокойствия. Рассудительности, потому что у самой на душе совсем неспокойно было. Силы его не хватало. Она ведь за это его любила. За основательность, которой так мало стало в людях, за железные принципы, которые иногда ей мешали. Но именно на них и держится личность человека.

Ждала. И боялась новой встречи. Снова приедет как чужой. Снова привыкать, притираться. Учиться понимать его. А он весь в делах, в планах, в мыслях. Обновленный, энергичный. У него после долгого отсутствия в России появлялся акцент. Нет, не явный конечно, но что-то проскальзывало в интонации. Потом он перестраивался, она привыкала к нему заново. Но он снова улетал.

Невыносимо скучала. Безумно. Не могла найти места и раздражалась по любому поводу. Раздражало одиночество, когда одна оставалась в своей квартире. Родители раздражали, когда от скуки приходила к ним ночевать. Ванька с Алёнкой бесили, потому что все разговоры их были только о свадьбе. То шутили, то спорили. То с датой не могли определиться, то с платьем для невесты. И не только свою свадьбу обсуждали, но ее с Димой предполагаемую. Смешно им, конечно. А ее достали эти шуточки. Спасибо Крапивину.

Через пять дней… Он сказал, что приедет через пять дней, а ей не верилось. Когда надежда и ожидание горят в душе, крылья за спиной появляются, а их у нее не было. Хотя какие тут крылья, когда который день лежала к постели придавленная. Ни насморка, ни кашля, только температура держалась, бросало то в жар, то в холод, и кости ломило. Выкручивало. Словно через мясорубку пропустили.

Голод выгнал из постели. Выбравшись из-под одеяла, спустилась на кухню. Есть не особенно хотелось, но уже замучила желудочная боль. Дом казался холодным, по спине пробежал озноб. Собиралась налить себе чашку горячего бульона и снова уйти в свою комнату, но отец задержал.

— Привет.

— Ой, пап, привет. Не надо, не целуй меня, я заразная, — отклонилась, но Денис все равно поцеловал ее в щеку и тепло прижал к себе.

— Зараза к заразе не пристает, — засмеялся и уселся за стол. Хлопнул по стоящему рядом стулу: — Садись, Екатерина, хоть поговорим с тобой, а то ты вроде у нас, а вроде и нет тебя. Так же нельзя.

— Папенька, я сейчас страшно болезненна и невнятна. Со мной бесполезно разговаривать.

— Ни за что не поверю.

— Придется. Будешь чай?

— Буду.

Пока Катя наливала чай, Шаурин ответил на звонок охранника.

— На, — передал ей трубку, — Паша говорит, там тебе цветы снова прислали.

— Павлик, ну что? — чуть раздраженно спросила Катя. — Не принимаю я цветы, сколько раз говорить. Отошли этого курьера с его букетом. Что на карточке написано? Отошли, я цветы и подарки не принимаю. Всех вон! — Вернула телефон и поставила на стол чашки с чаем.

— Восьмое марта уже давно прошло, а ты все букеты получаешь.

— Задолбали они меня со своими букетами, — проворчала Катерина и устроилась за барной стойкой, плотнее запахнув полы теплого халата.

— Как это задолбали? Женщины без цветов жить не могут.

— Представь, папуля, это не про меня. Я прекрасно живу и дальше жить буду. К тому же, это не мне цветы, а тебе.

— Я тут причем?

— Ты что не понимаешь? Цветы-то не на мой адрес присылаются, а сюда. Чтобы ты поклонника заметил и оценил, так сказать, по достоинству, по размеру букета, — усмехнулась.

— А может там чувства, нет? Может ты им или ему действительно нравишься. Разве не может такого быть?

— Может. Но твои денежки, папенька, им нравятся гораздо больше.

— Это зря.

— Конечно. Мне как восемнадцать стукнуло, все с катушек послетали. Местное высшее общество интересует теперь только один вопрос: сколько ты мне отписал.

— Много.

— Вот. Никто ж в этом не сомневается. Я ж золотой ключик к решению всех проблем. Папочка меня не бросит, Ванечка не оставит. Ты совсем, я смотрю, бдительность потерял. Цветы, цветы… А вдруг там на цветулях споры сибирской язвы?

— Ну, это вряд ли, — засмеялся отец. — Вдруг это от Димы, а ты отослала.

— Нет. Во-первых, Дима никогда не пришлет мне цветы с курьером, я ему запретила. Ненавижу это. Во-вторых… Дима не пришлет мне цветы с курьером, иначе я его придушу. Когда он вернется.

— Принципиальная, — в серых глазах отца мелькнула усмешка.

— Конечно. Дима у меня тоже принципиальный. Сказал, вот не лягу у твоих ног я как собака, и все тут.

— Точно принципиальный, — еще больше развеселился Шаурин.

— Ну, я-то тоже не лягу.

— Не дай бог, — шутливый тон сменился твердостью. — Я не для того тебя растил и воспитывал, чтобы ты у каких-то мужиков в ногах валялась. Даже у таких, как Крапивин.

— Не переживай, папуля. Это не про меня.

— Ты ничего не рассказываешь, что там у вас происходит.

— Нечего рассказывать. Ничего у нас не происходит, папа.

— Так не бывает.

— А у нас бывает. Что у нас может происходить, если я тут, а он там? — недовольно скривилась. — Я согласна хоть десять лет с ним тусить, если буду знать, что в итоге мы придем к конкретному решению. Мне трудно выдерживать его сомнения. У меня же их нет. Я сомневаюсь в его чувствах, но не сомневаюсь в своем выборе. Это разные вещи.

— Тебе нужно сказать об этом Диме.

— О чем? — откликнулась Катя.

— О своих переживаниях.

— Нет. Дима этого не поймет.

— Мне кажется, ты ошибаешься.

— Дима принципиально другой человек, мы с ним очень разные. И постоянно ругаемся.

— Нормально все у вас, подурите и успокоитесь, так бывает.

— Ты всегда относился к нему с пониманием. И относишься.

— Я не могу не думать о завтрашнем дне, Катя. Мы всегда старались держать вас с Ваней в тени, подальше от публики. Дима придерживается того же принципа, и меня это радует. Тут все ясно.

— Что тебе ясно? А мне ничего не ясно.

— Так тебе расписка нужна о том, что он на тебе женится? — засмеялся Денис.

Катя поддержала:

— Было бы хорошо. Я удивляюсь, как это ты еще с него расписку не взял. Может, пора Олега Николаевича подключить?

— Нет уж, оставь решение этого вопроса мужчине.

— Папа, вот я и оставляю.

Появление матери прервало разговор. Катя вздохнула с облегчением. Все-таки не самое лучшее время сейчас для откровений. Еле-еле что-то соображала. Кажется, и отцу наговорила лишнего.

— О чем болтаете?

— Просто так, — ответил Денис жене. — Делимся кое-какими жизненными впечатлениями.

— Здорово. А я от Вани…

— Мамочка, я к себе. Поела, теперь спать хочу, — тут же поспешила уйти Катя, а то еще и мать присоединится к отцу, начнет вдалбливать в нее всю правду жизни. А правда у всех своя — мамина ей явно не по размеру.

— Как ты себя чувствуешь сегодня?

— Отлично. Слабость немного, а так уже все нормально, — успокоила мать и пригнулась к отцу. — Как собака он не ляжет… А мне и не нужно, чтобы как собака. Псов у меня полно, вон за забором бегают с цветами в зубах. Он же Божище. Мне нужно, чтобы он лег у моих ног как Бог.

Глава 15

Через восемь дней после разговора с Катей Крапивину удалось вырваться. На самом деле откладывал он приезд, потому что хотел приурочить его ко встрече с Нелли Смоленцевой, главным редактором известного ювелирного журнала.

Какой смысл тратить время на перелеты, приезжая на сутки-двое? Разумнее утрясти все, пожертвовав несколькими днями, чтобы потом остаться в России подольше и заняться своими делами. Личной жизнью, наконец. Невозможно же так. Устал.

Не думал, что ему будет без Кати так трудно. Казалось, для них привычное дело — расставаться на какое-то время. Но в этот раз разлука была невыносимой. И, вроде, скучать ему некогда — дел по горло, — а мысли текли только в одном направлении, и сердце рвалось туда же.

— Катя, ну ты где? Мы опаздываем.

— Уже бегу.

Дверца автомобиля открылась, и Катя уселась рядом с ним на сиденье.

— Мы сильно опаздываем?

— Нет.

— А зачем ты тогда так сказал?

— Чтобы ты поторопилась.

Запах женских духов заполнил салон. Воздушный, тонкий, в меру сладкий, в меру свежий.

У Кати их с десяток, но этот аромат Диме особенно нравился. Знал его, помнил, но каждый раз вдыхался он по-новому. Сегодня казался таким сладким, что во рту появлялась слюна и одолевали совсем неуместные желания. Хотя нет, почему… Очень уместные, нормальные желания. Заниматься любовью со своей девушкой — очень здоровое желание. С Катькой только об этом и можно думать. Они сегодня увиделись коротко. Как будто перекусили — быстро, вкусно, мало. Слегка насытились, но не удовлетворились.

Придвинулся к ней, чтобы поцеловать.

— Дима, у меня губы накрашены, — строго одернула, но больше насмешила. Не верил ее серьезности, мягкие губы еле-еле сдерживали улыбку.

— Ну и что.

— Помаду размажешь, а толку нет.

Засмеялся на эти слова:

— Как это толку нет? Почему?

Она выразительно посмотрела на него:

— Потому.

— Что ты вся такая раздраженная?

— Ты бы еще через недельку приехал, я бы начала током биться.

— Не обижайся. Просто я действительно думаю, что тебе на этом ужине будет скучно. Все будет в формате «вопрос-ответ».

— Почему этот «вопрос-ответ» нельзя было закончить еще днем?

— Потому что вторая часть беседы должна пройти в неформальной обстановке. Так нужно. Сделай губки бантиком.

— Вот что ты за человек, — вздохнула она, выпуская наружу искрящееся веселье.

— Что за человек? — улыбнулся Крапивин, придержал ее за подбородок. Она сомкнула губы, растирая на них яркий блеск.

— Все мужики ненавидят помаду.

— Какие все?

— Эм-м-м-м, какие-нибудь… я думаю.

— Психи. Это же так вкусно. Девушка должна быть яркая, сочная, вкусная

— Ладно. Аккуратно.

— Я очень.

…Как только они расположились за столиком, завязался непринужденный разговор. Начался он с впечатлений гостьи. Благодушно настроенная дама светилась очаровательной улыбкой.

— Мне, конечно же, не терпится задать вам кое-какие вопросы, — не теряя времени, перешла к делу.

— Нелли, Дмитрий о работе может говорить бесконечно. Для него в жизни нет ничего важнее работы, — не к месту встряла Агата.

Шаурина глубоко вздохнула, набираясь терпения. Оно ей сегодня понадобится. Приподняв бровь, она посмотрела на Филяеву, удивившись ее наглости. Крапивин ожидаемо проигнорировал неуместное замечание. Видимо, надеялся на благоразумность бывшей. Но, как видно, все свое благоразумие Агата давно потеряла.

— Буду рад ответить на ваши вопросы, — улыбнулся он улыбкой человека готового к приятному разговору.

— Тогда в первую очередь на расскажите немного о ваших планах.

— Как говорится, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Я не очень люблю делиться именно о планах. Но с удовольствием расскажу о том, что уже успешно воплощено в жизнь. В этом году мы начали работу с очень известной швейцарской часовой мануфактурой. Это будет лимитированная коллекция.

— Часы?

— Циферблаты. Миниатюрные живописные композиции из эмали, очень сложные по исполнению…

— Вы с таким чувством говорите, что мне уже не терпится увидеть эту коллекцию часов, — призналась Смоленцева после рассказа Димы. — И все же, почему вы обосновались на Западе? В России у вас, если я не ошибаюсь, всего один проект.

— Справедливый вопрос, — понимающе улыбнулся Крапивин. — Российские художники, дизайнеры и архитекторы на Западе не защищены — ни юридически, ни практически.

— Не могу не согласиться. Западный дизайнер может запросить за свой проект какую угодно высокую сумму, и ему не откажут. Вне зависимости от объективной ценности проекта.

— Конечно. Поэтому все стремятся сделать себе имя, получить «золотую табличку» на Западе. Имя становится гарантией того, что в дальнейшем тебе будут предлагать достойные условия. Я не исключение. Занимаясь ювелирным делом нельзя быть в стороне, нельзя быть просто наблюдателем, нужно быть в центре.

— У вас получается. Но ведь на самом деле очень трудно совмещать в работе творчество и коммерческий компонент.

— Трудно, но возможно. Если сразу определиться: художник ты или бизнесмен. Все-таки второе мне ближе. Иначе я не смог бы обеспечить себе самостоятельность и продолжать работать, не прибегая к помощи сторонних инвесторов. У меня нет специального ювелирного образования, хотя я изучал различные техники, и кое-что попробовал сам. Хотел иметь представление о работе ювелира, хотел почувствовать в руках металл и камень, подчинятся ли они мне.

— И как? Подчиняются?

— Да, — уверенно кивнул он. — Но сейчас максимум, что я делаю, это вырезаю восковку, если вдруг загораюсь какой-то идеей. А остальное дело закрепщиков, ювелиров, эмальеров.

— Я заметила, что вы любите принимать непосредственное участие в светских мероприятиях, организуемых от имени вашего бренда. Почему?

— Когда товар представляет первое лицо компании, это всегда производит впечатление на аудиторию и становится событием. Согласитесь, тогда рассказ воспринимается как более личный, а образ продукта становится не таким индустриальным. Я сам чужд любого идолопоклонничества, живу по принципу «не сотвори себе кумира» и с опаской отношусь к идее привязывать бренд к какому-то определенному лицу, пусть даже известному. Не стоит создавать стереотипы восприятия.

Смоленцева нахмурилась и посмотрела на Филяеву.

Крапивин понял не высказанный вопрос и объяснил свое заявление:

— Бренд «JewelryStories» создавался немного с другими задачами. На начальном этапе мы не могли обойтись без бренд-амбассадора, потому что громко о себе заявили. Взяли смелость говорить о возрождении русской ювелирной школы. Нам нужен был человек, который сможет увлекательно рассказать историю появления бренда и его цели. Агата замечательно справилась. И все-таки логика потребителя по-прежнему остаётся загадкой. Даже используя весь инструментарий маркетинга, невозможно с точностью просчитать, где проиграешь, а где выиграешь. Практика показывает: любую классическую закономерность можно сломать.

— Вы успешно ломаете.

— Я люблю решать сложные задачи, те, которые для других кажутся невыполнимыми. Все решаемо, но людям часто недостает терпения. Я очень терпеливый человек.

Агата выглядела злой, ее уязвили слова Крапивина. Он фактически назвал ее пустым местом, прямо заявив, что на данный момент не нуждаются в ее услугах. Катю это откровенно порадовало, но она ничем не выдала свои эмоции — не время и не место.

— Например, мы граним жемчуг. Это очень сложно. Если случайно снять лишний слой перламутра, жемчуг будет испорчен. Гранями покрывается тот слой, который снимается при обычной шлифовке. Получается очень необычный эффект. — Неожиданно он поднял руку и, скользнув пальцами по Катиной щеке, мягко заправил пышный локон за ухо. Аккуратно расстегнув, снял сережку. — Когда-то слова Фаберже о граненом жемчуге все восприняли как шутку, а сейчас, пожалуйста…

Смоленцева восторженно замерла, потом извинилась перед Катериной за свое любопытство:

— Простите… — Взяла сережку с раскрытой ладони Крапивина. Не смогла отказать себе в удовольствии полюбоваться столь роскошным изделием вблизи.

— Не стоит, — лишь улыбнулась Катерина, — если Дмитрий считает это уместным, я ничего не имею против.

— Это прекрасно. — Рассматривала крупную черную жемчужину в обрамлении нежнейших бабочек, инкрустированных бриллиантами и покрытых серо-голубой эмалью. — Серьги получились достаточно объемные.

— Они объемные, но не тяжелые. Вес сбалансирован. Этому мы всегда уделяем особенное внимание, вещь должна быть удобной для носки, она не должна доставлять клиенту дискомфорт, а приносить только радость.

Нелли взглянула на Катерину, ожидая подтверждения.

— Да, это так. Я не чувствую их на себе. Ну, — улыбнулась, — чувствую, конечно, но не так, чтобы это приносило какое-то неудобство.

— Очень красивая, тонкая работа. Просто невероятно, — продолжала восхищаться Смоленцева.

— Катерина тяготеет к бабочкам.

— Я очень тяготею к бабочкам. — Катя улыбнулась, как Диме показалось, каким-то своим мыслям или воспоминаниям. — Но это самые красивые, самые значимые бабочки в моей коллекции.

Редактор вернула Крапивину сережку. Бросила на Шаурину улыбающийся взгляд и взяла ее за правую руку, на безымянном пальце которого красовалось великолепное кольцо.

— Потрясающе. Я вижу прожилки на тонких крылышках. Разве можно представить, что это возможно?

— Вы же видите, что возможно. Наши эмальеры используют до ста цветов, вместо привычных двадцати, как у прочих мастеров. Должен сказать, что такие вещи продаются только с условием их предоставления на ювелирные выставки. Так что Катерине иногда придется расставаться с этой красотой, позволяя и другим полюбоваться.

— Я давно поняла, что, когда украшения на женщине, они смотрятся совершенно по-другому, чем на выставочном стенде. Что очень хорошо смотрится на одной, может совсем не пойти другой. А уж на такой красивой девушке, как Катерина, эти маленькие шедевры выглядят просто потрясающе. Вы знаете, — с воодушевлением сказала она, — вам очень идет.

— Они оживают, не правда ли? Украшения на женщинах. Они что-то обязательно рассказывают, — улыбался Дмитрий, и Смоленцева впадала в восторженный транс от его улыбки.

— О, безусловно. И мне они говорят о том, что вы, Дмитрий, невероятно очарованы вашей спутницей.

— Очарован безмерно, — скромно подтвердил Крапивин.

— Катерина, скажите, каково это — принимать такие подарки, носить такую коллекционную вещь?

— Очень волнительно. Тем более я знаю, с каким трепетом Дмитрий относится к подобным вещам. Поэтому принимать такой подарок было правда очень волнительно.

Волнительно. До слез. Они месяц не виделись. Дима до последнего не говорил точно, когда приедет. Видимо, хотел сюрприз сделать. Ей этот сюрприз чуть поперек горла не встал. Он позвонил — она сорвалась с занятий. Когда увидела его, долго смотрела, стояв в нерешительности, словно не могла поверить, что это не обман зрения. А потом бросилась ему на шею. Даже не понимала, что чувствовала в этот момент. Любила безумной любовью; ненавидела за то, что так долго не приезжал.

— Это ты безмерно очарован, а вот Катенька совсем, кажется, без тебя не скучает, — шепнула Агата Диме, но так, чтобы все слышали.

У Кати внутри все похолодело. Да, она не сидела дома как затворница, иногда ходила куда-нибудь с друзьями — ничего дурного тут нет. Разумеется, Дима знал об этом. Конечно, Агата могла ее с кем-нибудь видеть, но она так преподнесла свою мысль, будто за парой слов скрывалась какая-то тайна — нечто страшное и порочное.

— Вернемся к нашему разговору, — вздохнул Крапивин.

— С удовольствием. Скажите, а как обстоят дела с ювелирными украшениями для мужчин?

— Куда сложнее, чем у женщин.

— Почему?

— Потому что у мужчин сложный характер, своя жизненная и довольно устойчивая философия.

— Обычно да, — согласилась редактор. — В идеале.

— Драгоценное украшение — это ведь вещь прикладная. Украшение должно что-то рассказывать о его хозяине. У нас совсем недавно был один заказчик… охотник. Хобби у него такое. Так вот он пожелал запечатлеть в украшении свой трофей — застреленного в Африке леопарда.

— Неужели? — удивилась редактор.

— Не удивляйтесь. Для многих мужчин хобби — вторая работа. Занимает очень много времени, но приносит еще больше удовольствия. Так вот мы сделали для него украшение, обыграв силуэт леопарда, переходящий в очертания Африки. Получился такой крупный кулон, что его можно было поместить в рамку. Наверное, наш клиент так и сделал.

— Дмитрий, а вы носите украшения? Если носите, то что предпочитаете?

— Нет. Я не ношу украшения.

— Никакие? А кольца?

— Нет.

— Почему?

— Избавляюсь таким образом от дополнительных забот. Представьте, как часто мне бы пришлось менять кольца и сколько внимания бы публика этому уделяла.

— А какое у вас хобби?

— Мне повезло, хобби для меня — моя работа.

— Почему же, Дима? Ты лукавишь, — улыбнулась Агата змеиной улыбкой.

Катя отвернулась, обежала взглядом стены, ища за что бы зацепиться, дабы отвлечься — не выдать истинных эмоций. Ярости своей не выдать. Уставилась на камин, разглядывала прожилки на белом мраморе. Небольшой зал, в котором они расположились, сегодня закрыт для других посетителей. И смотреть было некуда, не на кого.

Так хотелось одернуть эту идиотку и сказать: «Какой он тебе Дима?». Неужели не понимала очевидных вещей? Или специально так делала? Не Дима он здесь. Дмитрий. Дмитрий Олегович, в конце концов!

Мама никогда отца не называла Денисом в окружении посторонних людей — ни на работе, ни на каких-то мероприятиях. Только Денисом Алексеевичем. Катя и сама отца так звала. Так положено. Если бы Агата додумалась Крапивина еще и Димкой назвать, у Шауриной бы инфаркт случился.

— А спорт? Разве это не хобби? Ты достаточно активно занимаешься спортом, — никак не могла успокоиться Агата.

— Да, Дмитрий, вы в отличной форме.

— Спорт для меня лишь способ поддерживать себя в тонусе для работы.

— Вы не представляете, — с лживым воодушевлением продолжила Филяева, — какой бешеной популярностью Дима пользуется у женщин и что значит работать под началом такого человека.

— Наоборот, — присоединилась новоиспеченная Адочкина «союзница», — я очень легко это могу представить, сама буквально очарована!

Господи, какая она идиотка! Филяева. Ни малейшего понимания ситуации. Или у нее на почве Крапивина совсем крыша поехала. Катя сделала глоток воды. От злости во рту пересохло.

Нет, к этой вдохновленной редакторше Катя не ревновала. Вообще. Даже если эта молодящаяся баба вдруг за такое короткое время влюбилась в Крапивина до смерти, то умереть она должна только после того, как напишет свой гребаный очерк. И в нем Дима должен блистать. Пусть хоть по швам тут от восторга разойдется, но чтобы в статье он у нее — блистал!

Вернулись поздно Катя ужасно устала. Вымоталась не от болтовни, не от разговора, в котором ей совсем мало довелось принимать личного участия, устала она от выпадов Агаты, от ее наглости и невыразимого нахальства. Главное, что нахальство это было только ей одной заметно, потому что только на нее направлено. И подколы ее, и шуточки. Крапивин этому невольно поспособствовал, изначально поддержав легкую непринужденную атмосферу. Она и должна быть такой — дружеской, — чтобы беседа не получилась сухой, как залежавшийся коржик, а вышла сочной и вкусной, приправленной эмоциями и личным отношением к происходящему.

Но особенно негативный эффект произвело утверждение о том, что якобы Катя не скучает без Димы. Таким ядовитым тоном сказанное. Да еще и при постороннем человеке. Дима словно не заметил, но от этого не легче. Катя была уверена: он заметил, он все слышал, и это ему не понравилось.

Что скрывать, Шауриной бы тоже не понравилось, услышь она нечто подобное. Ее бы до глубины души задело. Только камень мог остаться равнодушным, а она не камень. Невозможно управлять такими эмоциями, слишком часто и подолгу они с Димой находились на расстоянии друг от друга.

— Катя, — позвал он ее не в первый раз, но она продолжала молчать. — Мне не нравится твое молчание. — Ему хотелось ее встряхнуть. Но он попытался сделать это пока только словами.

— Если я начну говорить, тебе это тоже не понравится. Помню, некоторое время назад, когда я очень эмоционально высказалась, мне это боком вышло, — припомнила ту жуткую ссору после отпуска. — Не хочу повторения.

Те злобные ненавистные взгляды, которые Агата весь вечер посылала ей, точно прилипли намертво. Не привыкла играть в такие игры и не собиралась. Чувствовала, скоро вены полопаются от напряжения. Отмыться хотелось. Даже пришла мысль уехать к себе. Никакого предвкушения предстоящей ночи не было. Оно испортилось, как отравилось. Сейчас бы не раздеться для любовных утех, а переодеться во что-то сухое и теплое.

— Я не хотел, чтобы ты на этом ужине присутствовала, именно поэтому. Знал, что все закончится очередной сценой.

Встряхнуть наконец получилось: Катерина резко повернула к нему голову.

— Тогда какого черта ты меня сейчас дергаешь, если ты не хочешь этих сцен?

— Потому что в молчании тоже нет ничего хорошего.

— А мне нужно помолчать. Я весь вечер терпела ее выходки. Весь вечер она на тебе висла. — Катя собралась высказать накипевшее, но поняла вдруг, что сказать ей нечего. Диме — нечего. Что есть, будет звучать сущей глупостью. Что она скажет? Что взбесилась, когда Агата пару раз тронула его за плечо и томно заглянула в глаза, пытаясь обратить на себя внимание? Она уже знала, что на это услышит, даже знала тон, которым он скажет.

— У меня такое чувство, что мы в ресторане сидели за разными столиками. Я на Агату даже не смотрел. Мне совершенно неважно, кто именно будет сопровождать Смоленцеву в ресторан. Но логично, что это должна была сделать Агата. В масштабах своей работы и общей занятости, я не могу об этом думать. Меня такие мелочи не волнуют.

Катя про себя усмехнулась. Вслух неопределенно хмыкнула. Что и требовалось доказать.

— Отвези меня домой.

— Нет!

— Отвези. Давай на сегодня закончим все это. Я устала.

— Катя, послушай…

— Я послушаю, но ты все равно отвези меня домой.

— Мне наплевать на эти бабские разборки, мне наплевать на Агату. Тебе на нее должно быть тоже нап-ле-вать. В любом случае разбираться и думать над ее поведением нужно было точно не сегодня. Не на этой встрече, между репликами Смоленцевой. И точно не сейчас. Наши отношения с Агатой никогда не предполагали ничего серьезного.

— Она так не думает.

— Да мне плевать, что она думает, как ты не понимаешь! Я просто с ней спал!

— Спасибо, что напомнил! А то я что-то подзабыла, что ты с ней спал!

— Катя, я похож на идиота? Неужели ты думаешь, что любая амбициозная сучка может заставить меня сделать то, что я не хочу?! Господи, — тут же окоротил себя, будто внезапно от собственного крика пришел в чувства, — сам не верю, что кричу на тебя.

— Наверное, это все, что я заслужила за время моего ожидания. Чтобы ты приехал и поорал на меня. — Не было так обидно, пока она не произнесла это вслух. Сказала и будто разом попала в сети разочарования.

Дима потер лицо и выдохнул в ладони.

— Ну, ты тут тоже, говорят, не скучала, — выдал с непонятной самому себе злостью.

Шаурина на миг потеряла дар речи.

— Крапивин, ты вообще ошалел.

— Не спорю. Со мной тоже бывает.

— Тебе надо такую, чтобы она, пока тебя нет, с какого-нибудь члена кокаин слизывала. Тогда, может, и я покажусь не такой уж плохой. Какие ко мне могут быть претензии?

— Никаких.

Она сорвалась с места, чтобы уйти. Он поймал ее. Схватил, как тогда в темноте, прижал к себе обеими руками.

— Я этот проект замутил, только чтобы у меня повод был в Россию мотаться. Иначе мне просто нечего тут делать. А повод мне был нужен, чтобы видеть тебя так часто, как это возможно, — признался он, расписываясь в собственной слабости.

Она тогда, два года назад, его одолела — слабость. Он тогда испытал незнакомое для себя бессилие. Страх перемен. Впрочем, что-то подобное всегда ощущается перед началом организации нового проекта. Но отношения с Катей — это не рабочий проект, который можно потом перепродать. Чувства не выкупишь и не заложишь. Не договоришься о компенсации, не просчитаешь рентабельность.

Катя украдкой стерла покатившуюся по щеке слезу. Хорошо, что она стоит спиной и Дима ее не видит. Бессильное желание что-то изменить ломило грудную клетку. Или Крапивин так сильно сжал, что не вздохнуть. Они же не чужие друг другу, совсем родные, близкие, почему же тогда все плохо, больно? Признание его, слегка шокирующее, совсем не помогало, уже не лечило. Вроде вместе стоят, крепко друг к другу прижатые, тесно приплавленные чувствами, но под ногами как зыбучий песок. Все ползет, крошится, сыпется.

Да-да, я понял. — Крапивин разговаривал по телефону, когда в его кабинет вошла Катерина. По ее лицу понял: случилось что-то серьезное. — Созвонимся. Буду рад, — распрощался он со своим собеседником. — Что случилось? — сразу у Кати и спросил, встревожившись.

— А вот меня волнует, — ехидно начала она, — следующий раз я что увижу? Ваши свадебные фотографии? Знаешь, даже не сомневалась, что, как ты и обещал, я тут у вас найду много чего интересного. Ну, правда не без помощи дражайшей Адочки, но все же.

Она положила ему на стол какие-то документы. Он только сейчас заметил их в ее руках, до этого сосредоточился исключительно на лице. Взгляд горел такой непримиримой ненавистью, что у него по спине пробежал холодок.

— Что это?

— Посмотри.

— Будем в угадайку играть? Или я должен снова прочитать твои мысли?

— Ты сказал, что ваши отношения никогда не предполагали ничего серьезного, но она вот мне вручила экземпляр брачного договора. С тобой! Тут твоя фамилия! Хочешь сказать, что ты никогда его не видел?

— Видел. — Он даже не спрашивал, как Агата умудрилась впихнуть Катьке эти бумажки. Это и так ясно. Его мастерская больше напоминает огромную уютную квартиру, нежели строгий офис. Здесь есть комнаты для отдыха, комнаты для работы, гостиная, в которой они принимают клиентов. Есть столовая для совместных обедов или ужинов, есть кухня, на которой каждый может сам себе сварить кофе. Туда Катя и вышла. Не это Крапивина волновало, а другое.

— Ну вот, — усмехнулась Шаурина, найдя в его словах подтверждение своим нерадостным мыслям.

— Что — вот? — разозлился он. — Расчетливость Агаты, конечно, границ не имеет, как и твоя непроходимая глупость. Видел я эту филькину грамоту. Предлагала она мне… союз, — пренебрежительно выделив последнее слово, объяснил.

— А-а-а, — опасно протянула Катя, — тогда что ты со мной делаешь? Раз я так непроходимо глупа.

— Я уже начинаю об этом задумываться.

Они еще от того ужина с главным редактором не отошли, два дня прошло, а тут новая волна. Катя, как ему показалась, так и не пришла в чувства. Вела себя апатично, замкнуто.

— А что тут думать? Вон у тебя претендентка готова. Женись! Ее расчетливость и прагматизм как раз по твою душу! Документки уже вон готовы и график на всю оставшуюся жизнь — все, как ты любишь! Она точно страдать и переживать не будет, если ты на пару месяцев пропадешь. И претензий к тебе никаких не будет. Будет сидеть как мышь, лишь бы ты ее не пнул!

В какой-то момент Дима перестал на нее смотреть, отвернулся. Когда Катя вновь столкнулась с его голубыми глазами, замолчала.

— Продолжай, продолжай, — подстегнул он.

— Не будь того первого секса, ты бы ко мне не подошел. — Сердце у Кати тревожно екнуло, но остановиться она не смогла. Понизила тон, но от этого слова не перестали быть острее и больнее. — Так и встречался бы со своей Адочкой. Просто принципы у тебя такие, не знал, наверное, как отцу моему в глаза смотреть будешь, вот и пошел на поводу…

Он поднялся с кресла, но остался стоять у стола. Схватил чашку с кофе, быстро глотнул несколько раз, словно куда-то торопился. Дождавшись от Кати внушительной паузы, взял авторучку и подписал лежащие на столе бумажки. Те самые, кто Катерина принесла ему в кабинет. Брачный договор. С Филяевой.

Щелкнул авторучкой. Этот щелчок в убийственной тишине кабинета прозвучал как выстрел. В голову. У Кати от боли заломило виски.

Один быстрый четкий росчерк. И все. Все.

Больше не хотелось говорить. Ни говорить, ни слушать. Ни любить, ни встречаться. Ни страдать, ни мучиться, ни болеть. Ей больше ничего не хотелось

Глава 16

Крапивин решительно вошел в открытую дверь кабинета Агаты. Она столкнулась с его холодно пылающим взглядом и вздрогнула. Замерла, перестав суетливо складывать в коробку какие-то документы.

— Что-то ты задержалась. Я тебе еще пятнадцать минут назад сказал: чтобы духу твоего здесь не было. Или ты мое спокойствие принимаешь за слабость? Я таких глупых людей, как ты, еще в своей жизни не встречал. Ненавижу людскую глупость. Просто ненавижу.

— Уже ухожу, — быстро сказала и снова завозилась руками. Опустила глаза, боясь смотреть Дмитрию в лицо.

— Ужин со Смоленцевой — это уровень паршивых американских комедий. Было тупо, пошло и грязно, я уже это тебе говорил. Но. Никогда не замечал в твоем поведении каких-то признаков психического расстройства. Потому что только истинный самоубийца может думать, что после “>этого будет жить спокойно, долго и счастливо. — Поднес зажатый между двух пальцев брачный договор к ее лицу, держа его с таким пренебрежением, словно боялся испачкаться. — Или ты забыла, кто я? Забыла?

— Нет.

— А мне кажется, забыла. Стала вдруг беспечно самоуверенной. Знаешь, что меня бесит больше всего? — Бросил документы в урну, подождал, пока Агата посмотрит на него, и скривился, точно раскусил что-то горькое и неприятное. — Меня жутко раздражает, когда приходится опускаться до примитивного уровня, произнося вслух и так вполне очевидные вещи. Что со мной так вести себя нельзя. Что один звонок, и твоя жизнь превратится в ад. И это тебе не Катьке нервы мотать, проблемы у тебя будут покруче. Еще раз рот откроешь, и я заставлю тебя съесть эти бумажки, — с плохо спрятанной злостью закончил он и пошел к двери. На пороге замер, снова с досадой взглянув на бывшую любовницу: — Вот что за примитив, а? Почему люди не понимают хорошего отношения? Я нормально с тобой расстался. Я дал тебе возможность спокойно работать дальше. Что за тупизм? У Катьки-то, понятно, от ревности крышу снесло, а у тебя от чего? Ты меня никогда не любила.

— Ты и сам всегда презирал подобные страсти, — не очень смело, но все же ответила она.

— Не призирал. Просто никогда до нее такого не испытывал.

— В твоем лице я нажила себе кровного врага? Ты теперь будешь мне мстить?

Окинул ее презрительным взглядом:

— Я не привык пировать на падали. Катись уже отсюда к чертям собачьим.

Торопливо вышел из кабинета и вздохнул глубоко, но не свободно. После всего горло словно забило пылью.

Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Набрал номер Гергердта.

— Артём, давай пораньше встретимся, я уже освободился. Да, получилось раньше. Нет, могу сам к тебе заехать. Мне не трудно. Да, — засмеялся скупо, — можно сказать, по пути.

Ему было не по пути, но хотелось выйти на улицу. Уйти отсюда, двинуться и двигаться, только не сидеть на месте. Поэтому уже через полчаса сидел у Гергердта в клубе, пил с ним крепкий горький кофе и пытался поддерживать разговор.

— Правильно, а то побрякушек надарил, а шкатулку под побрякушки — нет. Ей понравится, не переживай. Женщины такое любят, чтобы была шкатулочка с замочком, а внутри секретик. Любят они такие штучки.

— Вот это я понимаю сервис. Как говорится, с доставкой на дом. — Гера сегодня был на удивление разговорчив.

— К особым клиентам — особенное отношение, — доброжелательно улыбнулся Крапивин.

— Чем же я могу отблагодарить тебя за такое отношение? — иронично рассыпался Артём в благодарностях.

— Кофе достаточно.

— В обед нужно не кофе пить, а обедать. Пойдем.

— Не хочу, — отказался Дима. — Только кофе.

— Димитрий, ну как так? — поддевал Гера. — Что ты упорствуешь? Прям как выпускница на выпускном, ей-богу.

— Артём, не до шуток.

Гергердт всерьез нахмурился:

— Буржуа, ты не здоров? Надо лечиться. Пойдем, говорю.

— Гера, ты как…

— Как кто?

— Как банный лист.

— Вот никогда не думал, что ты можешь так опошлить мои старания. Я ему про порыв души, а он мне про задницу.

— Потому что иногда жизнь — полная задница. И все, что ни делаешь — все в задницу.

— О-о-о, Димитрий, да вы точно температурите. Надо срочно принять жаропонижающее. Пойдем. Я приглашаю, — поспешил подняться с кресла.

— Меня поражает твоя настойчивость. — Крапивин тоже встал и поправил пиджак.

— Не удивляйся, я с корыстным интересом. — Упрямо подтолкнул Дмитрия к двери кабинета. — Во-первых, я голоден, а одному есть скучно. Во-вторых, у меня в ресторане новый шеф. Если скажешь, что он нам фуфло приготовил, уволю его к такой-то матери.

— Ладно, уговорил.

— Другой разговор, а то — не хочу, не буду.

— Исключительно затем, чтобы ты шефа своего не уволил просто так и к такой-то матери.

Мужчины поднялись на третий этаж. Для них приготовили прекрасный сет из шести блюд.

Крапивин выполнил свое обещание и честно высказал свое мнение:

— Я, конечно, не ресторанный критик и вряд ли когда-то мог бы им быть… Карпаччо безупречно на мой вкус. Очень понравилось, что мясо чуть тронуто по краям. Зелени в меру, пармезана тоже. Тартар практически идеальный. Тунец отличный, тапенада к нему — тоже. Гребешок мог быть прихвачен получше, а то вкус у него вялый. Морковное пюре под ним не понял. Чем-то надо оттенить. Фуа-гра с грушей… Не мое совершенно. Мало печени и много груши. И как-то заезжено. Возьмите тыкву, что ли, вместо груши. Свинина. Отличная получилась свинина, сельдерей хорошо сыграл. Неожиданно для меня, потому что свинину я не очень люблю. Спасибо, все было прекрасно.

— Я очень ценю ваше мнение, — благодарно кивнул шеф-повар и удалился.

— Дмитрий Олегович, спасибо за критику. Шеф жить будет, а от водочки ты зря отказался.

— Это мне на голодный желудок думалось плохо.

— Я так и понял. Совсем тебе не радостно, Буржуа.

— Угу. Как ты там говоришь, завечерело?

— Смеркалось.

— Ну, вот — смеркалось. Не люблю я водку, не хочу.

— Я же плохого не посоветую. Свинина требует водки, — уговаривал Артём.

— Это понятно, но только не в обед, — все еще сомневался Дима.

— Буржуа, какой обед? У тебя уже завечерело.

— Ты даже мертвого уговоришь.

— А все почему? Потому что расслабляться ты не умеешь. Работать умеешь, а расслабляться нет.

— Ну, как ты я точно не умею, — вздохнул Крапивин. — Не светит мне такое удовольствие с моей поджелудкой. Сегодня праздник, завтра скорая.

— Серьезно?

— Нет, шучу, блин. Конечно. Так что забыться хоть на время в алкогольном опьянении мне не удастся. Чуть больше нормы, и будет мне смеркалось.

— Черт вас раздери, этих аристократов, я начинаю за тебя переживать.

— А я начинаю тебе завидовать.

— Крошка мне не простит, если с тобой что-нибудь случится, — усмехнулся Гергердт, не понимая, что задел за живое. Не задел, а протоптался по свежей ране.

— Крошка будет только рада, если со мной что-нибудь случится, она об этом мечтает.

— Это ты зря. Поругались, что ли?

Крапивин красноречиво вздохнул, не подтверждая, но и не отрицая.

— Что не поделили? — поинтересовался Гергердт.

— Да вот… тоже спорили, куда на обед пойдем и не сошлись во мнениях.

— Ну, голодным ты все равно не остался. Так что давай, Буржуа, поднимай стекло, я с удовольствием поддержу твою акцию «Мир без подкаблучников».

Дни текли мутным невнятным потоком. Как хорошо, что кто-то придумал этот ритм жизни, в котором можно просто плыть по течению, зацепившись за первую попавшуюся корягу. Внутри до сих пор все кричало и бесновалось, но любая работа мысли по поводу последней встречи с Димой грозила потерей рассудка. Она не хотела об этом думать. Ни винить его, ни оправдывать себя, ни спорить с самой собой, признавая их общую никчемность.

— Что ты вся в черном? Траур, что ли, какой?

На вопрос матери Катерина подняла глаза и устало пожала плечами:

— Почему траур? Я люблю черный цвет, у меня в гардеробе очень много вещей черного цвета.

— Что-то я раньше не замечала.

— Мама, прекрати. Ты, по-моему, сейчас снова искусственно нагоняешь трагизма.

— Ничего не искусственно. Ты ни черта не ешь, ходишь вся в черном и все время молчишь. И вообще теперь у нас редко появляешься. Какой он искусственный? Тут уже пошел трагизм натуральный.

Катя отложила вилку. Мама в очередной раз решила превратить семейный ужин в час психологической помощи пострадавшим от любви. Это стало напрягать.

— Я редко на этой неделе у вас была, потому что мне некогда. У меня тоже могут быть всякие дела, нет? Хожу в черном, потому что мне нравится этот цвет, и у меня много черных вещей в гардеробе, — повторила напряженно. — Молчу. А что не имею права? Когда я ем, я глух и нем.

Мать изменилась в лице, и отец сурово глянул на Катерину Она, заметив его взгляд, поднялась со стула.

— Сядь, Катя, — строго сказал. — Сядь за стол!

Катя положила ладони на столешницу. Шаурину показалось, что дочь, послушавшись, усядется обратно. Но то был лишь демонстративный жест.

— Громче, Денис Алексеевич, громче. Чтобы стены задрожали.

— Не понимаю твоего спокойствия, — с упреком сказала Юлия мужу, когда Катя вышла из столовой.

— А что я должен сделать? — Денис сделался еще мрачнее.

— Поговорить с ней.

— О чем?

— Не знаю, — нервно взмахнула рукой, — о чем-нибудь. Видишь же, я не могу до нее достучаться.

— Может и не надо?

— Как это не надо? — возмутилась, отодвинув от себя тарелку. Аппетит пропал.

— Ты же знаешь ее. Отойдет, успокоится.

— А если не отойдет и не успокоится? Натворит что-нибудь? Я даже не представляю, что происходит у нее в голове. Тебе не страшно? А мне страшно, когда я не знаю, о чем думает мой ребенок.

— А что она может натворить?

— Как что? Ей восемнадцать лет! Она сегодня говорит, что все хорошо, завтра вены себе вскроет!

— Ну, Юля, это ты, конечно, загнула.

— Ничего я не загнула. Тогда поговори с ней. Может, она тебя услышит.

— Угу, тебя не слышит, а меня услышит.

— А вдруг. Нет, Денис, я все-таки удивляюсь твоему спокойствию!

— Прекрати, даже я устал от этого переливания из пустого в порожнее. Если у меня и есть свое мнение по поводу случившегося, уверен, что ни одному, ни второй оно не пригодится. Если их проблема решаема, то она решится. Они все решат сами. А если нет, то и не надо тужиться, надрывая пуповину.— Денис, ты сейчас не прав.

— Я тоже не прав. Ну, мамочка, извини, такая у тебя семейка. Неправильная.

Юлия нервно смяла салфетку.

— Только мне в этой семье нужен покой, как видно.

— Покой всем нужен. Вот и успокойся, пожалуйста. Послушай, — вздохнул, потер подбородок, подыскивая нужные слова.

— Говори прямо. Чего это ты вдруг после стольких лет брака собрался слова подбирать. Когда такое было, — проворчала.

— Хорошо. Как мужчина, я мог бы Катерине обозначить кое-какие вещи, но, как отец, я ей этого не скажу. Как отец, я хочу, чтобы она плюнула и растерла, переступила и пошла дальше. Потому что в жизни такое бывает: не у всех все складывается с первого раза. И в жизни вообще всякое бывает. Может так оказаться, что в какой-то момент не будет рядом с ней ни тебя, ни меня. Я не хочу, чтобы она сидела и наматывала сопли на кулак. Хочу, чтобы переступила и пошла. Не бултыхалась и захлебывалась, а быстренько погребла к берегу. Сколько там прошло с тех пор, как они расстались? Недели две? Это обычные сердечные переживания. Отношения же у них, как я понимаю, были очень близкие. Странно, если бы она бегала и веселилась. Пусть поболеет, порычит, покусается. Не переживай. — Поднялся из-за стола, встал позади жены, сжал ее плечи. — А самое главное, почему я молчу. Не хочу, чтобы она, уходя от нашего давления, вообще перестала приходить домой или звонить. Пусть рычит и кусается, но зато под боком.

— Вот и скажи ей то, что мне сейчас сказал.

— Скажу, скажу.

Ради спокойствия жены, Денис решился все же поговорить с дочерью. Поднявшись на второй этаж, постучался к ней в комнату и вошел после разрешения.

— Катя… — только начал, но Катя прервала его.

— Знаю-знаю, папа. Вы все за меня беспокоитесь и переживаете, а я такая несдержанная — все грублю и грублю вам.

— Ну, вот, какая ты у меня умная девочка, все сама знаешь.

— Конечно. Видишь, я уже переоделась, теперь транслирую полнейший позитив.

Она и правда переоделась. Сняла с себя черноту и натянула светло-голубые джинсы и серый свитшот с Микки Маусом.

— Если ты еще найдешь для матери несколько успокаивающих слов, то будет вообще замечательно.

— Обязательно найду. Вот прям сейчас спущусь вниз и буду милые разговоры разговаривать.

— Постарайся.

Денис обнял дочь и поцеловал в висок, будучи уверенным, что иногда объятья успокаивают лучше всяких слов.

Катя благодарно прижалась к его груди и вздохнула. Ее отец очень сильный мужчина. Невероятно сильный и крепкий. Она таких мало встречала. Да какой там… Вернее, совсем не встречала. Всегда знала: если любимый папочка рядом, значит с ней ничего не случится. Папа всегда поможет и подскажет.

— Ты у меня умная девочка, я знаю, что ты все делаешь правильно.

Катя посмеялась над его словами:

— Папа, ты ничего не знаешь, чтобы так говорить. Если бы знал, может, сказал бы мне совершенно другое.

— А я и знать ничего не хочу. Мои дети всегда правы, просто потому что они мои дети.

— Железная логика, — с удовольствием согласилась Катерина.

С отцом она вышла из комнаты. Спускаться на первый этаж не пришлось, они нашли мать в открытой библиотеке. Она разговаривала с кем-то по телефону и, увидев их, махнула рукой, отправляя от себя.

— Пойдем кофе попьем, — предложил отец, — это надолго, видимо.

— А давай лучше чаю, у вас там какие-то пирожные есть.

— Давай чаю.

— С лимоном.

— Давай с лимоном.

На кухню Юлия вернулась растерянная и расстроенная.

— Мамулечка, ты будешь с нами чай?

— Буду. — Странно посмотрела на мужа.

Шаурин вышел, чтобы дать жене и дочери спокойно поговорить. Даже самые простые вещи понятней и важнее звучат наедине.

— Прости меня, мамулечка. — Катя поставила на стол чашку с чаем. — Я не равнодушная сволочь, я знаю, что ты переживаешь.

— Ладно, — отмахнулась мать. — Я тоже иногда перегибаю палку.

— У меня все хорошо. Насколько это может быть хорошо, в подобной ситуации, — деловито и вежливо пояснила Катерина, подыскивая те самые успокаивающие слова, как обещала отцу. — Мама! — воскликнула она, заметив блуждающий материнский взгляд. — То ты страстно хотела поговорить, и вот, когда я с тобой разговариваю, ты меня совсем не слушаешь.

— Слушаю, Катя, слушаю. — Торопливо отпила глоток и поставила чашку. — Мне Маргарита сейчас звонила.

— И что? Вы часто перезваниваетесь. Что тут особенного? Это для меня не новость.

— Не новость, конечно… Но новость у меня для тебя есть. — Не знала, как сказать дочери в лицо то, что узнала. Боялась реакции, боялась принести ей новые страдания.

Катя, оценив замешательство матери, вдруг усмехнулась:

— Крапивин, что ли, женится?

— Откуда ты знаешь? — еще больше растерялась Юлия.

— Мама, он мой бывший, я про него все знаю. Я уже давно все знаю, — со вздохом проговорила, запивая кислым чаем горечь. — Мне очень грустно, конечно, но я не хочу об этом говорить.

— В этом вся проблема. Что ты совсем не хочешь разговаривать со мной об этом.

— Потому что это не имеет смысла. Я не хочу грузить тебя своими проблемами, вот и все.

— А кого еще грузить, как не собственную мать? Я даже не поняла толком, что у вас произошло. Что, как и почему.

— У нас личные недопонимания, я же говорила. Разные мы. Не сошлись характерами.

— Отличное объяснение.

— Если все так и есть на самом деле, что я могу тебе еще сказать? Что Рита сказала? Женился он уже или собирается? — как можно безразличнее спросила, переводя тему.

— Ох, там целая трагедия разыгралась. Рита с сыном поругалась и теперь не разговаривает, с Олегом Николаевичем он тоже на ножах, а это вообще мрак. Ни черта я не поняла, она только говорила, что свадьбы этой не бывать, что она не допустит… и пусть Дима только попробует что-то подобное сделать… он ей больше не сын.

Кате стало не по себе, когда она услышала про ссоры Крапивина с родителями. Сама ужасно не любила ссориться ни с отцом, ни с матерью, ни с Ваней.

— Пф-ф-ф-ф, — смачно фыркнула. — А ты переживаешь. Это все вилами по воде писано, Рита вон сама толком ничего не знает.

— Зато ты, я смотрю, вообще не переживаешь.

— А что мне переживать? Как подженился, так и разженится.

— Катюша, я думаю, что Дима Крапивин женится не для того, чтобы потом разводиться.

— Я тебя удивлю, но до недавнего времени сам Дима Крапивин точно так же думал. А теперь передумал. А вообще, я уже прям готова Крапивиным восхищаться. Никогда не предполагала, что он что-то подобное вытворит. То, что так остро компрометирует его в глазах общественности, — с ироний сказала она, — а он, видишь, гнет свою линию и плевать ему, что вы о нем подумаете.

— Не пойму твоей радости, — хмуро отозвалась мать.

— Нет, вот прям сейчас заведу слезницу и буду вечерами туда плакать. Все, мамуль, я поехала домой. Ко мне Вероника должна прийти, у нас сегодня пижамная вечеринка на двоих.

Юлия вздохнула. Говорит. Все говорит и говорит ее Катюша ничего не значащие слова. Живая и активная, но какая-то застывшая в одном мгновении, красивая, как бабочка в янтаре. И так до боли хотелось, чтобы стала она вновь живая и счастливая.

Глава 17

Полдень. А все никак не проходила глухая утренняя серость. Казалось, никогда не рассосется этот морок, не отлипнет от мокрой земли туман. Катя ненавидела дождь. Ненавидела сырую промозглую погоду. Это не теплый плед и романтичные книжки. Это забрызганные по колено джинсы, слипшиеся паклей волосы, потекшая косметика. И холод. В дождь всегда ужасно холодно…

Сунув в карман ключи от машины, Екатерина с облегчением рванула на себя массивную дверь, заскочила в родительский дом и вдохнула благодатное тепло.

— Мам! — громко крикнула, рывком расстегивая молнию и снимая короткую кожаную куртку.

Всегда кричала так, переступая порог. Привычка, от которой невозможно избавиться. Был бы отец в это время дома, крикнула: «Мам! Пап!»

Она уже направилась в свою комнату, по дороге раздраженно стряхивая с длинных волос капли воды, но остановилась, замерла как вкопанная у подножья лестницы. Не звук ее остановил, не мысль случайная, а запах. После улицы запахи в помещении всегда чувствуются острее. Что-то до боли знакомое раздражало нос. Какие-то горьковато-древесные нотки. Дима. Дима здесь. Крапивин! Бестолково суетясь, Катя начала поправлять одежду, потом остановила себя. Одернула руки, оставила кофту в покое и побежала в комнату, чтобы влезть во что-нибудь сухое и теплое. Только сменив джинсы и надев мягкий свитер с высоким горлом, Катя спокойным шагом пошла в гостиную.

— Дима, привет, — удивительно легко выдала приветствие и, пройдя мимо кресла, в котором он разместился, пригнулась к матери. Поцеловала ее в щеку. Юлия встала с дивана, на котором сидела до этого напряженно и собранно.

— Зайдешь потом ко мне, — коротко сказала Кате, с материнской нежностью чуть приобняла поднявшегося со своего места Диму и вышла из комнаты.

От этого трогательного прощания и милых улыбок Екатерине сразу стало тошно. Она смотрела матери вслед, но, когда та скрылась в холле, смотреть стало некуда, и девушка с замирающим сердцем повернулась к Крапивину. Столкнувшись с его льдистыми голубыми глазами, она тотчас потеряла свою наносную легкость. Горло забило. Не ждала, но знала, что он придет. Жила этим предчувствием. И все равно не была готова увидеть его. Поняла, что больше не сможет сказать ни слова. Не сможет, и все. Дима подхватил лежащий на спинке кресла пиджак, надел на широкие плечи.

И с его простым движением почему-то боль, поселившаяся в сердце, ощутилась стократ сильнее.

— Зачем ты пришел? — кое-как совладав с собой, спросила Катя, потому что молчать было бессмысленно, и отшатнулась, отступила, едва Дима сделал шаг в ее сторону.

Сколько же времени он просидел тут за разговорами? На улице моросил мелкий дождь, а волосы у Димы сухие. Блестящие и шелковистые — таких после дождя не бывает.

— Попрощаться. — Как бы глупо это сейчас ни звучало, он сказал чистую правду.

Они больше месяца не виделись. Не виделись, не перезванивались, не переписывались. Избегали друг друга. А говорили сейчас так, будто расстались только вчера. Говорили будто о глупостях.

— Ну, счастливого пути, — невозмутимо пожала плечами Шаурина. — Когда улетаешь? — задав вопрос, тут же пожалела. Теперь будет считать часы и минуты. Секунды считать будет до момента, когда он навсегда исчезнет из ее жизни.

— Завтра ночью, — сообщил он, пристально вглядываясь в Катино бледное, бесстрастное лицо.

Он долго смотрел на нее. Она в ответ долго молчала. Под его пронзительным взглядом равнодушная маска стала невольно спадать с лица, серые глаза вмиг предательски повлажнели.

— Поменяй билеты. Слышишь? Поменяй билеты и никому не говори, когда улетаешь! Чтобы я не узнала! Слышишь, Дима!

— Я поменяю, — спокойно согласился он.

— Ты это сделаешь?

— Я это сделаю.

— Зачем ты пришел? — снова спросила уже резче, потому что хотела услышать в ответ другое, а не «попрощаться». Но знала, что ничего подобного не услышит. — Где твое кольцо, Дима? Почему ты не носишь обручальное кольцо? — Она вдруг схватила его правую ладонь, потом отбросила ее и начала суетливо лазить у него по карманам. Вытащила ключи от машины с брелоком — кроличьей лапкой, — который сама ему подарила. — Митя, ты все еще не выбросил эту безвкусицу? — воскликнула театрально. — Ты хоть мою фотографию с заставки удалил? — Нащупала в правом кармане мобильник.

Увидев свое фото на экране, Катя не смогла сдержаться и слабо хлестнула Крапивина по щеке, выронила телефон из рук. А Дима не прореагировал — ни словом, ни жестом. Только губы плотнее сжал. Она шарила у него в карманах, а он стоял, как скала! Холодный, как всегда, непробиваемый.

— Фотография, Дима… ты даже… — Катя прикрыла рот ладонями, точно пытаясь окоротить лёт слов. Поймала себя на том, что начала нести какую-то бессмыслицу, стала задавать глупые вопросы, ответ на которые ей уже не нужно знать. Не нужно ничего слышать. Потом она развернулась к нему спиной, боясь разговориться. Ее плечи мелко затряслись. То ли от смеха, то ли оттого, что заплакала. Дима тронул ее за плечо, Катя резко повернулась к нему, а он не убрал руку. Так и замерли они в неловком полу-объятии. Кривоватая улыбка появилась на ее лице.

— Ну, давай, Крапивин… Тебе же хочется… на прощанье.

Дима так и застыл — не обнимая, но и не отталкивая — обратив взгляд в ту сторону, куда ушла Юлия Сергеевна. Заметив у Кати на шее — чуть выше горловины свитера — маленькое красное пятнышко, осторожно коснулся его кончиками пальцев. Снова плойкой обожглась. Катюша всегда такая неаккуратная. То порежется, то обожжется. Сердце у него болезненно сжалось. Он еще раз посмотрел куда-то вперед, потом перевел взгляд на ее лицо.

— Крапи-и-вин, — смеясь, протянула она, стараясь сделать это как можно снисходительнее. Все ждала его певуче-иронического «Катри-и-ин», но так и не дождалась. Куда-то делось его умение тонко и незаметно поддеть ее.

Но смех оборвался, стоило Диме прижать ее к себе и поцеловать. Это было не горько, сухо, как должно быть при расставании. Было сладко и страстно. Больно. Дико, ужасно, невыразимо больно. А думала: выдержит. Теперь же уперлась в его крепкую грудь ладонями, оттолкнулась, но не оторвалась. Да и он не собирался отпускать. Прижал еще сильнее. Переместив руки, обхватил руками чуть ниже плеч и, сковывая любое движение, приподнял над полом.

— Пусти… — выдавила она.

— Катя, — бессмысленно позвал он. Понял вдруг, что толком ничего не сказал ей, хотя она права: он пришел не для того, чтобы поговорить с ней. Пришел он, чтобы только ее увидеть.

— Все! Отпусти меня, Крапивин! Дима пусти меня! — заорала она, стараясь выскользнуть из его рук. Но не могла. — Пусти… — бессильно захныкала. Слезы застилали глаза, и Димкино красивое лицо с точеными, аристократическими чертами лица, светлая рубашка и темный пиджак — то, что было у нее перед глазами, — превратились в одно сплошное мутное пятно.

Он отпустил, конечно. Едва почувствовав, что руки его ослабли, Катька отскочила от него как ошпаренная. Пошатнулась от головокружения. Диме даже показалось, что сейчас она упадет. А она отбежала подальше, встала за столиком у выхода на террасу, словно спряталась, воздвигнув между ними спасительную стену, и вскричала на выдохе, нервно одергивая кофту и поправляя волосы:

— А теперь уматывай, теперь исчезни из моей жизни, Крапивин! — На последних словах сорвалась с места и быстрым шагом покинула гостиную. В холле она уже бежала. По лестнице взлетела, перепрыгивая через одну ступеньку.

Дима поднял телефон, который так и валялся на полу, убрал в карман и тяжело двинулся следом. Но не за Катей, а прочь из этого дома.

— Дима! — позвала его Катя сверху, нависнув над перилами лестницы, окриком остановив почти у самой входной двери Дождалась, пока Крапивин поднимет взгляд, и швырнула ему в ноги антикварную куклу, его подарок. — Счастья тебе и семейного благополучия!

Час ночи. На столике около дивана чашка давно остывшего кофе. В голове рой мыслей. Крапивин не спал, даже не собирался и, когда увидел на дисплее телефона Катькин звонок, вздрогнул. Меньше всего ожидал от нее.

— Я понимаю, что для гостей время позднее, но, может быть, мне простительно? Пустишь?

— Ты где? — быстро спросил он и поднялся.

— Дверь открой.

Открыл. Пока Катя шла от ворот до входной двери, горел надеждой, что услышит от нее что-нибудь вразумительное. Но, увидев ее глаза и улыбку, понял: ничего такого она ему снова не скажет. Не для этого она к нему пришла.

Катя пересекла широкий холл, бросила взгляд на лестницу. Прошла в гостиную, остановилась у столика, почему-то не присев на диван, и взяла его чашку с кофе. Сделала несколько жадных глотков, оставив на белом фарфоре алую помаду.

— А чего это ты, Дмитрий, в такой час дам принимаешь? Не комильфо это. А как же жена?

Дима присел на подлокотник кресла, сцепил руки в замок и вздохнул, готовясь к представлению, которое вознамерилась устроить Шаурина.

— А может нет никакой жены? — Сделала еще один глоток и вернула чашку на стол. — Ты позволишь? Я на минуту. — Выходя из гостиной послала ему смеющийся взгляд.

Крапивин не сомневался: она пошла в спальню. Сцепив руки на груди, он еще раз вздохнул поглубже.

Вернулась Шаурина быстро, неся в руках баночку с кремом для лица. Ту, что сама оставила у него когда-то.

— Мда-а-а, Дима, — многозначительно протянула. — Я бы не только этот хлам выбросила, но и облицовку со стен содрала.

— Не сомневаюсь, — подтвердил он.

— Вкусно пахнет. Тебе нравился этот запах. — Открутила крышечку. Мазнула и растерла крем на тыльной стороне ладони. Вдохнула запах с руки и поставила баночку на столик рядом с чашкой.

— Зачем ты пришла? — Дима пересел на диван. По его губам пробежала легкая ирония.

Она подошла ближе. Картинно рисуясь, вытащила тонкую цепочку из выреза своей белой рубашки и зажала алыми губами. Уселась Крапивину на колени, пользуясь странной свободой, которую он давал. Разжала губы, позволив украшению снова занять свое место. С удовольствием почувствовала, как Дима весь напрягся, соскользнув взглядом с ее лица на грудь, которую легко просвечивала тонкая струящаяся ткань.

— Я пришла каяться. Димочка, возьми меня обратно, — засмеялась и театрально вздохнула. — Хоть на одну ночку. Мне кажется, мы неправильно попрощались. Как-то слишком сухо. Мы же не чужие друг другу люди. Неправильно мы попрощались.

Схватил ее за плечи и встряхнул. На нее не подействовало. Она как будто не заметила, продолжая улыбаться мертвой, как приклеенной, улыбкой.

— Не ври, Димочка. Нет никакой жены. Не женился ты. Ты просто не мог этого сделать. Ты на такое не способен. Ты не способен на такую глупость даже со зла, даже чтобы проучить меня. Ты этого не сделаешь, это слишком неловкая для тебя ситуация. Ни в спальне, ни в гардеробной нет ни одной женской шмотки, ничего такого там нет.Подняла руки, чтобы обнять его за плечи, но он остановил ее, крепко сжав запястья.

— Прекрати. Уйди. Хочешь, чтобы я сделал тебе больно?

— Еще больнее? — сдавленно засмеялась. — Больнее не бывает. Быть не может. — Пригнулась и поцеловала его в плечо, оставляя красный след на его белоснежной футболке. Потом чуть выше. У горловины. В шею. Хватая губами пульс. — Поговорить у нас плохо получалось, а вот секс… — жарко дохнула ему в ухо с назойливой, неумеренной страстностью. Врубая до предела порочность. Открывая ему себя с самой неприглядной стороны. Готовясь вдохнуть полной грудью его ненависть и презрение. Чтобы отравиться ими и умереть. — Нам же надо, Димочка. Мы не можем просто так расстаться. Нам надо. Ты же хочешь. Я точно знаю. Вижу, — говорила с той пошлой певучестью и фальшью в каждом звуке, которые он ненавидел. И все равно хотел ее. Она узнавала в глазах желание. Чувствовала сквозь несколько слоев ткани его острое возбуждение. — Смотри на меня, Димочка, смотри. В последний раз. Больше ты меня никогда не увидишь. Потом я уйду, и ты уйдешь. Найдешь себе приличную и покладистую во всех отношениях девушку. Тебе нужно ее найти, потому что такой, как ты хочешь, я не буду никогда. Слышишь? Никогда! — заорала ему в лицо, зажигая оставшийся порох и провоцируя взрыв. Пусть в этом взрыве сгорит все, что осталось. И, может быть, тогда ей станет жить легко и бесчувственно.

В ушах зазвенело от ее крика. И от ее крика внутри поднялась девятибалльная кипящая волна злости, страсти и слепого болезненного обожания, ставшего мучительным, как не проходящая язва.

Не перестал же ее любить ни на минуту. Чувства не отключаются по щелчку пальцев, несмотря на все то, что между ними произошло. Можно отгораживаться хоть каменными стенами, но Катька всегда умела снести все барьеры. Против нее ничего не работало. Никогда. Не представлял совсем, как потом будет без нее, но она точно права — сейчас им надо. Для поддержания иллюзии жизни, потому что потом будет мертвое бесплотное существование — без нее как без почвы под ногами, без воды и воздуха. Потом он будет зубами рвать собственные чувства и жрать тоннами соль расставания.

Она пришла… Ярко накрашенная. Для него. Неприкрыто сексуальная. Голова закружилась от запаха духов и ее близости. Ему много и не надо, он по ней изголодался, измучился. Ничего не соображал — — Ты мне уже всю кровь свернула, — со злой враждебностью прорычал сквозь зубы.

— Тащи шампанское. Разбавим…

Обхватил пальцами ее челюсть, и Катя вынужденно замолчала на полуслове.

— Я с тобой встречался, потому что любил, дура ты такая. Любил. Только поэтому. И никакой другой причины не было. Любил как идиот, ревновал как идиот, — бросил ей в лицо.

— Самое главное вовремя об этом сказать. Сейчас. Когда все разрушилось. Когда ты чуть не женился и собрался оставить меня навсегда! — подхватила его тон.

— Ты же ничего не видишь. Ты так холила и лелеяла свои прошлые обиды, что забыла про настоящее. То, что происходит в настоящем, для тебя стало не важным. Не настолько, чтобы отступить. Остановиться и прекратить убивать наши отношения. Прекратить убивать меня. Убивать себя!

— Зато сейчас самое время говорить про любовь, — рыкнула она, безуспешно пытаясь освободить одну руку, которую он все еще крепко держал.

— А когда? Когда твоим единственным желанием было стереть мое эго в порошок? Ты же на своей волне. Ничего не вижу, никого не слышу. Думаю одно, говорю другое, чувствую третье!

— Я тоже тебя любила. И это тоже была единственная причина, по которой я с тобой встречалась, — с твердым отчаянием заявила она ему. — Я тебе даже об этом сказала. Ты знал! Знал о моих чувствах, но наплевал на них и стал встречаться с ней. И после этого хочешь, чтобы я бегала за тобой с признаниями! Да в жизни никогда не признаюсь! — крикнула и тут же поняла, что уже во всем призналась.

— Я сомневался. Не знал тогда, что с тобой делать, не знал, как все сложится и как вообще у нас что-то может сложиться. Мои сомнения теперь оправданы, не так ли?

Соскочила с его колен, но убежать дальше вытянутой руки не смогла. Дима рванул ее обратно, и она неловко упала ему на грудь. Он прижал Катю к себе одержимый ее красотой и уродливостью этого момента. Опьяненный нечеловеческой похотью, рожденной человеческим отчаянием.

Поцеловал в накрашенные губы. Укусил, устав биться головой о стеклянную стену ее непонимания. Устав видеть ее всю насквозь и разбивать руки в кровь, пытаясь что-то изменить.

Катерина оторвалась на вдох. Приложила пальцы к губам. Попыталась освободиться от него.

Не удерживал, грубовато столкнул с себя прямо на пол. Стал нагло и беспощадно срывать с нее одежду. Стащил через голову рубашку, даже не расстегнув пуговиц. Содрал джинсы вместе с трусиками и навалился всем телом. Неудобно и тяжело придавил к полу, задыхаясь от безумного желания, острым жалом бьющего в горло. Целовал до тех пор, пока она не перестала сопротивляться. Ослабла и обхватила ногами. Натянула на спине футболку, торопя избавиться от одежды.

Да, поговорить у них плохо получалось, но в постели они изучили друг друга от и до. Он знал о ней все: как надо двигаться, чтобы она быстро кончила и что надо делать, чтобы растянуть ее удовольствие. Он изучил ее губами и руками. На вкус, на ощупь, на запах.

Внутренне дрожа, она прижалась к нему, обнаженному. Он целовал ее тело, жалил ласками. Катя ахнула и выгнулась, чувствуя на груди укус. Небольшую боль тут же сменило раскаленное удовольствие внизу живота, когда он одним резким и плавным движением вошел в нее. Погрузился до упора, забывшись в болезненно-чувственном опьянении. И забыв, что может сделать ей больно. Она, мокрая и горячая, застонав, легко приняла его. Выдыхая с этим стоном всю свою жадно набранную и накопленную злость.

Они слились в безумном животном соитии. В экстазе, граничащем с агонией, хищно пускали свою любовь по грани. Кусали губы в кровь. До железа во рту, до горечи, до яда, который будет травить их вечно. До темноты в глазах. И темноты в душе, в которой позже, возможно, они найдут успокоение.

Горели в плотском наслаждении. Дышали им, пили друг друга взахлеб, сжигая за несколько минут полжизни.

Катя подавалась ему навстречу, царапая спину о грубый ковер. Он утолял ее безмерную потребность жесткими глубокими толчками. Она выгибалась под ним, запрокинув голову и закрыв глаза. Выдыхала в потолок свою боль, беззащитно подставляя горло для очередного жалящего поцелуя. Сглатывала горечь былых обид, слизывала с его губ соль ревности.

Переживая очередную бурю смешанных, несочетаемых чувств, он замедлил движения. Остановился, сжал ее всю, стиснув в руках взмокшее от страстной испарины тело. Завтра оно будет сплошь покрыто синяками.

Стал целовать с особенным упоением распухшие губы, до предела обнажая перед ней сердце и душу. Ломая и дробя до изнанки ее преграды. Выворачивая и вытаскивая из нее все темное. Ей хватило малейшей перемены в его настроении, и она вновь стала страстная, любящая, привычно сгорающая от желания уже без показной пошлости и наигранности.

Мышцы начали ныть от напряжения. Дыхание вырывалось с хрипом. Подтянул выше Катины бедра, натягивая ее и свои нервы длинными глубокими толчками. Она располосовала его спину, напрягая каждый мускул в предсмертной покорности и душу разрывающем блаженстве. Содрогнулась со стонами, похожими на плач. Вцепилась в его плечи, оставшись без дыхания, и что-то пробормотала ему в ухо, протягивая гласные в полушепоте.

Он не различил ее слов, оглушенный собственным удовольствием…

Ну, ты молодец, Крапивин, не успел жениться, уже любовницу завел, жене изменяешь. Как нехорошо. — Все-таки хотела услышать от него правду, а не рассчитывать только на собственную догадливость.

С трудом натянула рубашку на плечи и поправила влажные после душа волосы. Еще дрожало тело, дрожали пальцы после этого безумного секса, поэтому просто запахнула полы и скрестила руки на груди, боясь, что не сможет застегнуть мелкие пуговицы. Присела на самый край дивана, словно говоря, что надолго в этом доме не задержится.

— Чтобы изменять жене, надо сначала жениться. — Поднял с пола футболку, помял в руках, а потом натянул ее на себя, словно выхода другого не было.

— Ну, вот. Как я и говорила. Спектакль, — равнодушно констатировала Катя.

— Мой спектакль, но твой сценарий — сделать свои выводы, не спросив меня. Как всегда. Сама все решила, сама все придумала, сама с собой поругалась. Не зря Денис Алексеевич всегда говорит: бабы дуры не потому что дуры, а потому что бабы.

— Вообще-то, это твоя мама сказала моей маме. — Даже тут вспылить не получилось. Ни одной искорки в ней не осталось, говорила, как камни ворочала.

— С прискорбием должен признать… — сделал многозначительную паузу, не сильно отличаясь от Катьки по громкости тона и резвости. — Да какая разница, что и кто сделал или сказал. Главное, чего не сделала ты, вернее, чего так и не сказала. Я все ждал, что ты сделаешь хоть что-то… скажешь хоть слово… дашь понять, что все происходящее между нами для тебя имеет значение. Ты позвонила, но совсем не для этого. И сегодня приходила не для этого.

— Все сказал? — резко спросила она, откуда-то вдруг набравшись жесткости. — Ты брачный договор подписал. У меня на глазах. Знал, что это меня больно ударит. И все равно подписал. Прекрасно понимая, что ты делаешь и к чему все это приведет.

— Тебя даже это не отрезвило.

— Ты все грани перешел. — Снова стало трудно говорить. — С этим договором… так нельзя играть чувствами. Я понимаю, зачем ты сделал это. Но это слишком. Лучше бы ударил. Хотел отрезвить? Надо было пощечину дать, но не менять меня второй раз на Адочку. Это больнее.

— Я невозможно счастлив, что ты наконец это поняла. Что в чувства не играют, что любовь не игрушка, что с людьми нельзя играть как с куклами. Нет, ты можешь делать это с кем угодно, если тебе хочется, но только не со мной. Со мной — нет, и я тебе этого никогда не позволю.

— Замолчи. Не тебе это говорить. — Начала торопливо застегивать пуговицы. Справилась с парочкой верхних и бросила. — Сдвинулась в угол дивана, привалившись боком к подлокотнику, в попытке найти хоть какую-то опору.

— Тебе очевидно нужен кто-то другой, не я. Не такой, как я. С другим тебе будет лучше. Может быть с тем, кто будет терпеть твои выходки и об кого ты постоянно будешь вытирать ноги. Может быть… — говорил, хотя самому становилось мерзко от одной мысли о ней и другом мужчине. Тогда к горлу подкатывала острая тошнота. — Но я в таком существовать не смогу. А со мной тебе плохо. Ты страдаешь, я же вижу, знаю. Но не хочу, чтобы ты страдала. Не хочу… — качнул головой и вздохнул поглубже. Шагнул, как будто собирался сесть в кресло, но остановился. — Давай признаем, что наши отношения были ошибкой. У нас не получилось. Мы не смогли. Хочешь, это будет звучать, как «я не смог, у меня не получилось».

— Дима… — прошептала она и схватилась за голову.

— Правда. Тебе так будет легче. Можешь валить все на меня.

Катерина в ответ только замотала головой.

— Ты все это время воевала со мной. Или с собой? Хотела отомстить? Ну, скажи. — Не дождался ответа. — Ты победила. Ты молодец. Хотела сделать мне больно. У тебя получилось, — говорил без злости и досады, так и не научившись на нее злиться. Сейчас был не в состоянии что-то подобное испытывать. — Я поздно понял тебя. Ты прости меня за это. Твою боль, твои мучения. Но ты сумела донести. — Он не говорил, что ему сейчас больно, не произносил таких слов, но Катя увидела это в его лице, когда посмотрела на него. Услышала в голосе, так трудно он говорил. Не говорил, а выдавливал из себя слова, прерываясь на тяжелые вздохи.

— Любить очень трудно, да, Дима? Особенно, когда не получаешь в ответ того, что хочешь.

Он горько улыбнулся:

— Да. Невыносимо. Когда ожидания и мечты расходятся с реальностью.

— И особенно, когда все вокруг тебя считают ребенком. Шестнадцатилетним ребенком, который, вроде как не должен знать, что такое любовь и нуждаться в ней не должен. Не должна… Я же маленькая девочка, а ты взрослый. И всем смешно… маме, папе, брату, тебе. Это же просто увлечение, блажь, дурь, придурь. Это же пройдет, да? Должно пройти. У всех проходит. И я тоже смеюсь. И никто не знает, как я все это пережила на самом деле — твой отказ, и эти два года… пока ты встречался с другой. Ты с ней встречался, спал, трогал ее, целовал. Ее, а не меня. Я же всего лишь шестнадцатилетняя придурь. У меня нет шанса на любовь. Это у вас, у взрослых, все по-настоящему, а у меня как будто нет. Меня почему-то можно обидеть и любовь мою можно обесценить и растоптать. И никто не знает, как я это пережила, никто не понимает. Всем смешно. Мама бы поняла, наверное… если бы я жаловалась, уливаясь слезами. А я так не умею. Ужасно не люблю признаваться, что у меня что-то не получается. Я не мстила. Но я очень хотела, чтобы ты все-таки понял, как это больно и трудно. Это совсем не просто и неважно сколько тебе лет — шестнадцать, восемнадцать или двадцать восемь. Когда тебя разрывает изнутри. От боли. От понимания собственной ненужности.

Она хотела, чтобы он понял, как бывает больно любить по-настоящему. Очень хотела, чтобы Дима когда-нибудь это все-таки понял.

— Ты меня прости. За все. Что было не так и не по-твоему, Катенька. Прости.

Она отвернулась, слизнула с губ слезу, вытерла мокрую щеку. Не хотела при нем плакать. Сейчас это вообще не нужно. Стены еще вибрируют от стонов. Тело уже знобит от страха расставания. Их не смогли объединить чувства, но их связала боль. Теперь одна на двоих, такая сильная и осязаемая. Почему-то любовь не смогла связать их так, как сейчас связывала боль, которая теперь не нуждалась в объяснении и словах. Она читалась в лицах, в изломанных неловких позах. Они ею дышали, как отравленным воздухом. Дышали, понимали, пропитывались. Ничего у них, кроме этой одной на двоих боли, не осталось.

Катерина, вздохнув, снова повернула к нему голову.

— И ты меня прости, Димочка. За все. Что было не так и не по-твоему, — повторила его слова. Зачем искать новые, если эти сейчас самые правильные. Отвернулась, потому что слезы полились градом. Легкие, свободные, безвкусные. И никак их не остановишь.

Теперь они уравнялись. Всегда были такие разные, а теперь стали одинаковые. Впитавшие горечь, любовь и наслаждение друг друга. Испытавшие все человеческое и нечеловеческое. Сбросившие маски, доспехи и оружие. Обессилевшие. Ослабевшие от неожиданных признаний, которые начались с оглушающих барабанных ритмов надрывного крика, а закончились тихим шелестом слов.

— Иди, Катенька, — тяжело сказал он, не решаясь подходить. Знал, стоит ему притронуться к ней, все начнется с начала. — Иди. Тебе нужно уехать домой. Ты должна сейчас уехать.

Глава 18

— Да, я уже у Вани. Нет, я быстро, — говорила Катерина по телефону, входя в квартиру брата. Алена закрыла за ней дверь и махнула рукой, зовя на кухню. — Ладно, пока, — попрощавшись с матерью, сунула телефон в карман и скинула куртку.

— Привет, родственнички.

— Привет, родственница. Каким это ветром тебя принесло, я уже забыл, что у меня есть сестра, — с ходу пожурил Иван. — Ужинать будешь? Мы правда уже поели, кофе пьем.

— Нет-нет, я не голодна. А от кофе не откажусь. Есть что-нибудь сладенькое?

— Конечно. — Алена поднялась, чтобы налить гостье кофе.

Катерина устроилась рядом с братом и, на миг прижавшись к его теплому плечу, вздохнула:

— Соскучилась.

— Врешь, — засмеялся он.

— Я никогда не вру, я иногда умалчиваю, а это разные вещи, — посмеялась в ответ. — Ваня, я хотела с тобой поговорить.

— Что случилось?

— Ты только не обижайся, — аккуратно начала, чувствуя, как брат напрягся.

— Говори, что за гадость ты мне приготовила.

— Я хотела тебя предупредить, что не поеду на свадьбу.

— Как это ты не поедешь? Спятила?

— Почему сразу спятила? У меня есть свои причины.

— Какие?

— Мне озвучить? По-моему, и так все ясно, — рассердилась Катерина. Вертела на блюдечке чашку, так и не сделав ни одного глотка.

— Мне не ясно.

— Вань, ну что ты уперся? Свадьба ваша сто лет назад была, вы живете вместе, вы давно уже муж и жена. Это просто развлечение для родных и близких. Какая разница, попью я шампанского или не попью? Ты даже не заметишь, что меня нет, тебе просто не до этого будет.

— Ты поедешь, — отрезал Ваня. — Ты должна присутствовать, в противном случае мы очень сильно и надолго поругаемся. Раз уж мы это затеяли, я хочу, чтобы на свадьбе присутствовали все мои самые дорогие люди. Хочу иметь кучу свадебных фотографий, на которых будут мама, папа, ты и мои друзья. Счастливые, довольные, красивые.

— Ваня, мне трудно его сейчас видеть. Я не могу. Я поеду к тебе на свадьбу, только если Крапивина на ней не будет.

— Из-за ваших разборок ты хочешь на меня сейчас наплевать?

— Разборок? — переспросила и замолчала, убитая одним словом.

Она жизнь свою сознательную расчленила, собственными руками на куски порезала. От мужчины своего отказалась, оторвала его от себя — с чувствами, с мечтами, с кровью, потеряв часть себя. А для него это просто разборки…

— Что мне теперь Крапивина попросить, чтобы он не приезжал? — скрипя зубами спросил Иван.

— Попроси.

— Ты в своем уме?

— Вань, что с тобой происходит? Я не понимаю.

— А я кое-чего другого не понимаю. Поигрались и разбежались? Зачем тогда надо было начинать? Теперь никто нормально общаться не может. Ты мне заявляешь, что на свадьбу не хочешь ехать, от Димы я тоже до сих пор ничего внятного не услышал.

— Ну и правильно, что не услышал, нечего ему перед тобой отчитываться.

— Вот поедешь, будет повод встретиться, разберетесь между собой.

— Между нами и так все ясно, мы уже давно во всем разобрались.

— Ни хрена вы не разобрались.

— Я не поняла, — поразилась Катя, — ты так судьбу мою решил устроить? Чтобы я перед Димой посветилась? Может ты не в курсе, но нам такие случайные встречи не нужны. Он знает мой телефон, знает, где я живу. Крапивин знает, как меня найти, если ему захочется! Вы уже заколебали лезть к нам со своими советами!

— Кто — вы?

— Вы — все! — почти крикнула и замолчала, как потухла. Чувствовала, что вот-вот перейдет грань, и тогда ссора неизбежна. Не хотела ругаться с Ваней.

— Ладно, давай откровенно поговорим, раз начали, — подтолкнул ее продолжать.

— Мне иногда кажется, что вы не за нас переживаете, а за себя, — глухо и тяжело изрекла она.

— Что? — Ваня не верил своим ушам.

— За себя вы переживаете, а не за нас. Вам всем из-за нашего разрыва вдруг стало неловко и неудобно общаться. Тебе с Димой. Диминым родителям с нашими родителями. Даже Диминым родителям с самим Димой! Не оправдал, понимаете ли, сынок надежд — не породнился с Шауриными, как они рассчитывали! В этой ситуации нормальнее всех мы с Крапивиным в итоге оказались, потому что поддерживаем со всеми человеческие отношения! Бегаем между вами и всех успокаиваем. Со всеми стараемся общаться, чтобы вы по минимуму напрягались.

— Ты сейчас гонишь.

— Услышал для себя что-то неудобное и сразу передумал откровенно говорить? У тебя, Ванечка, была недавно проблема, ты Крапивину позвонил. И я знаю, что он тебе не отказал. И на свадьбу твою он точно приедет, потому что ты его друг. И он засунет свои переживания подальше, приедет и не будет жаловаться, что ему неловко. Его мать мне иногда звонит. Я с ней разговариваю. Вот что она мне звонит? О Димке хочет напомнить? Да я его и так в жизни не забуду! Поддержать хочет? Сына своего лучше поддержи, что ты мне звонишь! Она с ним так и не разговаривает, зато мне звонит! Но я все равно с ней беседую, и не делаю вид, что Димы Крапивина теперь не существует. Он существует и живет своей жизнью. Я тоже пытаюсь жить своей жизнью! Понимаю, почему он сомневался, когда у нас все закрутилось. Потому что знал, блин… если что не так пойдет, вы нас загрызете! А мы вас не спрашивали, когда стали встречаться, расстались — тоже не спрашивали, если снова захотим начать отношения — опять не будем никого спрашивать!

— Ваня, Ваня… — занервничала Алёна.

— Ты, по-моему, вместе с девственностью и мозги потеряла.

После этих слов наступила оглушающая тишина. Ваня ждал продолжения. Был уверен, что сестра скажет что-то острое и ударит в ответ, как умеет, а она лишь выдохнула с шипящим звуком, словно выпустила из себя воздух, оттолкнулась от стола и вышла.

— Шаурин, прости, но ты сейчас повел себя как идиот. Нельзя с ней так разговаривать, просто нельзя. Неужели это непонятно? — Алена пошла за Катей, которая уже стояла у двери и натягивала джинсовую куртку.

— Катюш…

— Я переживу, — быстро сказала Катя, — а ты из-за меня с мужем не ругайся. Пусть хоть у вас будет мир.

— Ты сейчас домой?

— Да. Хотела к матери, но поеду домой.

— Хорошо. Давай аккуратно.

— Постараюсь, — сухо попрощалась, чмокнула жену брата в щеку и вышла.

Вернулась домой в слезах. Прошла в темную спальню и легла на кровать.

Полтора месяца прошло, а легче не стало. Будто только вчера с Димкой расстались. Будто только вчера от него ушла. Устала от того, что кто-то постоянно пытался помочь, а выходило только хуже. Ваня ее сегодня совсем добил. Не поняла его упрямства, не поняла его грубости.

Полтора месяца чувствовала себя изуродованной и искалеченной. Разбитой, как та фарфоровая кукла. Наверное, в тот день она не куклу разбила, а убила себя. Пыталась жить и чувствовать. Всегда среди людей, но в одиночестве, на свету, но без света внутри, свободная, но в острой клетке. Все так же она куда-то торопилась, но двигалась теперь медленно и неуклюже, словно училась ходить по земле в полной темноте. Ощущала себя слепой, а все вокруг показывали какие-то картинки, заставляя смотреть и восхищаться тем, что она не видит. Не в состоянии разглядеть и оценить.

Лежала в темноте, не желая включать свет. Чем дольше она лежала, тем больше мокла подушка от слез и тем сильнее охватывала ее усталость. Рассудочная и мышечная. Апатия такая, когда уже не хочется ничего.

Воспоминания звучали в голове плачем и надрывными криками. Злыми словами, стонами, тихим шорохом… Скрипом шин, когда неслась к нему посреди ночи, чтобы бросить любовь ему в ноги. Не собиралась с ним откровенничать, не для этого шла, надеялась, что растопчет, уничтожит раз и навсегда, заставит себя ненавидеть.

Какой дурак придумал, что любовь — это нежный цветок, который надо беречь? Ее любовь как сорняк. Растет и растет, ширится. Рвала Катька ее, топтала, травила, а она только сильнее разрасталась и душила изнутри. Чем больше боялась безвозвратно влюбиться в Крапивина, тем сильнее влюблялась. Но все равно отрезала его от себя, потому что если двоим друг с другом плохо, то надо расставаться. Если двое страдают, то надо расставаться.

Они не разговаривали эти полтора месяца, никак не общались и не перезванивались, но Катя не испытывала по этому поводу зла или обиды. Ничего такого она после той ночи не испытывала, понимая: не о чем им разговаривать. Только страшную тоску она испытывала. Нечеловеческий по Крапивину голод. Жила одним днем и не хотела думать о будущем. Честно пыталась существовать без него, с тихим смирением, но у нее это плохо получалось — жить так, чтобы не занимал он все ее мысли и мечты. Она пыталась думать о другом, занимать свой мозг другим, но не выходило.

Сбросив оцепенение, погнала себя в душ смывать слезы, мысли и чувства, утверждающие депрессивность и темноту. Потом, как смыла все и устроилась на диване с чашкой чая, в дверь позвонили. Поднялась, растревоженная этим звонком, словно вырванная из теплой ваты. Не хотела никого видеть, но никто чужой в такой час не придет. Да и догадывалась, кто этот поздний гость.

— Ох ты, какие люди. Чем обязана? — съязвила, открыв дверь.

— Давай поговорим.

— Вали отсюда, поговорили уже сегодня.

Ванька засмеялся:

— Давай спокойно поговорим.

— Не парься. Можешь не извиняться, я не обиделась. Мне нечем обижаться, я свой мозг вместе с девственностью потеряла.

— Кать, ну прости. Если так не хочешь, можешь не ехать.

— Да что ты, — скривилась она. — Ничего страшного, я же сказала, что переживу. Поеду я на твою свадьбу. Не стой, проходи>. Я чай собралась пить. Будешь?

— Нет. — Пошел за ней в гостиную, присел на диван. — Чего глаза красные? Ревела?

Катя окинула его хмурым взглядом, не оценив заботы.

— Нет. Аллергия.

— У тебя вроде не было.

— А теперь есть.

— На что?

— На крапиву.

— Ты не права, если думаешь, что я не переживаю за тебя, за вас, — вздохнул брат.— Я рада ошибаться. Правда ты свои переживания весьма занятно выражаешь, Ванечка.

— Сколько раз мне еще извиниться?

— Восемьсот пятьдесят четыре.

Иван невесело усмехнулся и посмотрел так пронзительно, что Кате захотелось отодвинуться.

— Вы два дорогих мне человека. Ты — моя сестра. Он — мой друг, мы выросли вместе. Сейчас редко видимся, но от этого он не перестал быть моим другом. Не перестал быть человеком, которому я доверяю. Их у меня не так много в жизни — людей, которым можно доверять. И сейчас у меня такое чувство, что надо выбрать между вами, а я не хочу. Черт возьми, я уже привык к мысли, что вы вместе. Да, мне это удобно — знать, что моя любимая сестра встречается с человеком, которого я знаю, понимаю и с которым у меня много общего. Разве это плохо?

— Нет, наверное.

— Именно потому, что он мой друг, я не могу сказать ему всего того, что легко сказал бы любому другому. Именно поэтому мы с ним нормально так ни разу и не поговорили. Он тоже не может говорить откровенно, потому что ты моя сестра. Вот, что мне делать?

— Ничего не делай, Ванечка. Общайся с ним так, как раньше. Так, как ты общался с Димой — твоим другом. Он не должен стать для тебя плохим, потому что расстался со мной. Наши проблемы — это наши проблемы. Не ваши. Не твои. Решайте свои проблемы, наши оставьте в покое.

— Легко сказать.

— А ты постарайся. Тем более мы с Димой уже обо всем поговорили.

— Тогда тоже возьми себя в руки и не жалуйся, что тебе неловко. Чего ты мутишь с этой поездкой?

— Потому что не хочу испортить тебе свадьбу, — ухмыльнулась.

— Как ты ее можешь испортить? — засмеялся Ванька.

— Обыкновенно. Потому что болею я. И болезнь моя хроническая называется «димакрапивин». Покажи мне Крапивина, и у меня снова начнется обострение. Температура поднимется и давление.

— Давай профилактику какую-нибудь придумаем. Успокоительным тебя накачаем, чтобы ты на раздражитель не реагировала.

— Вы тогда и раздражителя тоже успокоительным накачайте на всякий случай. Чтобы он на меня тоже не реагировал, — поддержала шутку.

— Точно. Его тоже накачаем. Жалко Геры не будет, вот кто точно вас обоих накачал бы как следует.

— Не смейся, — хлопнула брата по колену. — Я тебе серьезно говорю. Ты готовься, что праздник твой будет испорчен. Нас с Димой нельзя на одной территории собирать. Вот просто нельзя, и все! Потому что я себя знаю. Обязательно его зацеплю, а он ответит, и снова будет у нас фестиваль: Катька будет плавать или в море, или в фонтане, а тебе будет за нее стыдно.

Ванька расхохотался, Катя тоже выдавила из себя смешок и поднялась, чтобы отнести в ванную мокрое полотенце.

— Почему стыдно? Весело будет, — поддел, когда она вернулась, принеся заодно конфеты.

— Нет, ты посмотри, он еще и издевается надо мной.

— Я вообще не издеваюсь, я совершенно серьезен. Это вы вообще несерьезные.

— Куда уж нам.

— Конечно. Я, может, уже все спланировал. Уже пинетки присмотрел для вашей дочурки.

— Для какой дочурки?!

— Как для какой? Которую вы нам родите после свадьбы. Крапивину дочку надо. Будет с ней носиться и во французские кружева укутывать.

— Если я простила тебя за сегодняшнюю грубость, это не значит, что ты можешь теперь молоть всякую чушь.

— Ничего не чушь. О будущем надо думать, а вы, придурки, блин…

— Ваня, успокойся! — толкнула его в плечо и случайно пролила на себя чай. Черное пятно расплылось по белоснежному халату. — Ваня, блин! Вали домой к жене! Пусть она тебе рожает и дочку, и сыночка.

Глава 19

Свадьба Вани и Алёны состоялась в самой романтической стране мира, во Франции. Местом проведения торжественного мероприятия выбрали прекрасный замок-отель, расположенный в получасе езды от Парижа. Согласно легенде, известный французский композитор Фернанд Хальфен задумал построить на этом месте охотничий домик для жены. Но архитектор, воодушевленный живописными пейзажами и близлежащими достопримечательностями, сотворил для него настоящий архитектурный шедевр: замок-усадьбу, внутреннее убранство которой выдержано в дворцовом стиле времён Людовика XV и Людовика XVI.

Некоторое время назад Катерина вдохновенно ждала предстоящего события, собираясь разделить с братом его счастье и порадоваться вместе со всеми. Однако после разрыва с Димой радость ожидания угасла: не находилось сил для веселья. Даже стыдно перед Ваней, но завидовала ему. И Алёне. Их счастью. Потому что для себя хотелось того же. Столько было суеты вокруг их свадьбы, столько разговоров, что поневоле и на себя мысленно примерила свадебное платье. Только зря.

Разумеется, приехали они в замок, в этот оазис спокойствия и тишины, чуть пораньше намеченного торжества, чтобы успеть отдохнуть и набраться сил. Их встретили цветами и шампанским, помогли разместиться в апартаментах, где каждая мелочь, каждая деталь — ткани и отделочные материалы, шикарная мебель и великолепные предметы искусства — тонко гармонировали с общим колором номеров, воссоздавая атмосферу королевской роскоши. Но вся эта праздничная круговерть почти не доставала Катиной души: там было все еще темно, холодно и сыро. Только какие-то отголоски хороших чувств напоминали, что все это ее тоже касается. Старалась отвлекаться, горя внутри единственной мыслью: убраться отсюда поскорее. Именно в эти дни, в этот период хотелось только одного — спокойствия.

Церемония прошла на чудесной панорамной террасе, где под сопровождение струнного квартета Иван с Алёной в назначенный день произнесли свои клятвы и обменялись кольцами. Затем последовали поздравления, пожелания, танцы, веселье, торжественный ужин в ресторане «Опера», который был уменьшенной копией парижского театра Opera Comique. Гостей закружило в эйфории праздника, и, наверное, только одна Катя наблюдала за всем сквозь вуаль грусти и угнетения. Изысканные блюда французской кухни оставляли равнодушной. Вина, которые могли впечатлить даже самого искушенного сомелье, не впечатляли.

Улучив удобный момент, Шаурина вышла на террасу, чтобы чуть отстраниться от всеобщего веселья. На улице стемнело, территория замка зажглась россыпью фонарей. Воздух наполнился ароматом ночных цветов. Увидев у белоснежного парапета Маргариту, хотела уйти, но женщина уже заметила ее и махнула рукой. Игнорировать этот жест было невежливо, поэтому подошла к ней, смиренно вздохнув.

— Как красиво здесь, правда? — восхищалась Рита, очарованная красотой открывающегося с площадки вида. Глаза утопали в бесконечном океане зелени леса Шантильи.

— Правда.

— Романтично. Волшебно. Прекрасное место для свадьбы. Алёна такая счастливая.

— Если бы Алёна не была счастливой, выходя замуж за нашего Ванечку, ее можно было бы смело пристрелить.

— Катя, — укорила Рита мягкой улыбкой, — ну что ты говоришь.

— А что, я не права? Права же. Как можно не радоваться и не быть счастливой, выходя за Ваню замуж?

— Вообще-то, да. Ты права.

— А вы с Димой помирились?

— А мы и не ругались, — пожала плечами женщина. — Было некоторое напряжение, но все прошло. Как и должно быть — все прошло. А вы с Димой помирились? — ответно рассмеялась, тронув Катю за плечо.

— А мы и не ругались, — легкомысленно засмеялась Катерина.

— Вы еще, по-моему, даже не разговаривали сегодня.

— Нет. Как-то… нет… — вздохнула Шаурина, чувствуя, что этот разговор начал ее утомлять.

— Поздравь его.

— С чем?

— Он получил гран-при за лучшее украшение и титул «Чемпион Чемпионов» на Международном конкурсе ювелирного дизайна в Гонконге.

— Господи, как здорово, — искренне порадовалась Катя.

— Да, очень почетная победа. Можно сказать, Дмитрий получил «ювелирный оскар». Это же «конкурс конкурсов», в нем принимают участие победители национальных и региональных соревнований.

— Даже не знала, что он участвовал, — призналась Катя с тайной грустью.

— Я тоже… почти не знала, — неловко улыбнулась Рита. — Дима все сделал тихо. Да и не принято о таком кричать. Весной он, кажется, давал интервью в «Ювелирном обозрении», потом журнал объявил конкурс, и сын решил поучаствовать. А так как журнал аккредитован при гильдии ювелиров, то он подал заявку на участие своих работ-победителей в международном конкурсе. Вот так все получилось…

— Как-то вы не очень воодушевлены Диминой победой, по-моему, — нахмурилась Шаурина.

— Нет, что ты! — встрепенулась Маргарита. — Я счастлива! Но дело не в этом.

— А в чем? Это же такой огромный успех.

— Все матери идеализируют своих детей. Я тоже идеализирую своего сына. Он для меня лучший. Я всегда хвалила его. За все. И хвалю…

— Хвалите, но не верите в него? — удивилась Катя.

Маргарита смутилась, словно ее поймали на скверной мысли.— Верю. Но когда происходят такие вещи, потрясающие до глубины души, не знаешь, как реагировать.

— Радоваться. Как еще? Это не случайность. Такое не происходит случайно. Он это заработал. — Про себя удивлялась услышанным от Маргариты словам. Ей ли не знать цену такого успеха.

— Люди по пятнадцать-двадцать лет занимаются ювелирным дизайном, чтобы добиться какого-то признания. А он… Это же беспрецедентная победа. Беспрецедентный случай. Он еще такой молодой. А что дальше?

— Я немного не понимаю, к чему вы клоните.

— Кто знает… — задумчиво проговорила женщина, глядя вдаль, — возможно… лучше твердо стоять на ногах, находясь где-то на среднем уровне, в своей нише… потому что, когда делаешь такой скачок вверх… больно падать.

Катерина откровенно рассмеялась:

— Дима никогда не будет находиться на среднем уровне, он там никогда и не был. Он всегда был на голову выше всех. Вы сами его так воспитали. Вы так его вырастили.

— Да, — со вздохом согласилась мать Дмитрия.

— Ну-у-у, — протянула Катя и чуть сжала плечи женщины, — откуда столько грусти? Надо радоваться, гордиться таким сыном. Он же лучший из лучших, он чемпион чемпионов. В нем столько сил и столько энергии, и Дима прекрасно умеет этим управлять. Мы за это все его любим — за его бешеную энергетику, которой можно подпитаться.

Рита пристально посмотрела Кате в лицо и вдруг с удивительной силой сжала ее руку:

— Он был бы рад слышать это от тебя. Ты ему нужна, я знаю. Я точно это знаю.

— Конечно, я поздравлю его. Обязательно. Я тоже очень рада за него, рада его успеху, — быстро заговорила, пытаясь отделаться общими фразами.

— Я не об этом. — Рита все еще не отпускала Катиной руки. — Знаю, что тебе этот разговор неприятен. Но я все равно не замолчу на полуслове, потому что действую из совершенно эгоистических материнских соображений. Все равно не замолчу.

— Да, я уже поняла, — смягчилась Катя и покивала головой.

— Я в своей жизни совершила много ошибок. Какие-то не хватило исправить сил, какие-то — смелости… Потом позже, когда нашлись и сила, и смелость, потерялся смысл. Я очень боюсь, что Дима совершит что-то такое, что не сможет вовремя исправить, очень боюсь. Разрушить ведь так легко…

— Ну, тут вы можете быть спокойной. Мы с Димой разрушили то, что нас обоих не устраивало. И сделать это было совсем не легко. Кстати, покажите мне это украшение. Есть фото? — попросила, переведя беседу в другое русло.

— Сейчас, — завозилась женщина, ища в телефоне фотографию. — Эта подвеска стала еще и лауреатом в номинации «Эстетическое впечатление». Ну, красота же! Смотри.

Едва взглянув на подвеску, Катя потрясенно замолчала. Все эмоции, которые она испытывала, отразились на лице, но Рита, видимо, приняла это за чистый восторг от увиденного.

— Да-да, я тоже первый раз, когда увидела, так же среагировала — онемела. Прекрасная вещь. Восхитительная. Разумеется, эта подвеска не для ношения. Она слишком громоздкая. Это коллекционная вещь. Возможно, Дима выставит ее на какой-нибудь аукцион. Ему, по-моему, уже предлагали.

— Не дай бог, — прошептала Катерина, — не дай бог он ее выставит на аукцион…

— Сложнейшая техника. Миниатюрная живопись, инкрустированная бриллиантами, под слоем прозрачной эмали… — продолжала воодушевленно щебетать Маргарита. — Вечная работа. Повторить такое второй раз невозможно…

Катерина ничего не слышала, ощущая себя оплывшей свечкой и мечтая побыстрее оказаться у себя в номере. Она даже не поняла, когда именно ушла Маргарита. И не ощущала сколько времени стояла одна, уставившись в одну точку пространства.

— Бабочки. Катрин, какая безвкусица.

Услышав голос Димы за спиной, Катерина вздрогнула, тронула сережку в ухе, и долго не находила сил, чтобы повернуться и взглянуть ему в лицо.

— Поздравляю с победой, Димочка. Шикарная получилась вещица, — медленно произнесла, так и не повернувшись.

— Я знал, что ты оценишь— Смотрел на нее, сгорая от желания прикоснуться к обнаженной спине и волосам, рассыпавшимися по плечам мягкими волнами. Кате так шла изысканная простота и естественность. Они подчеркивали природную красоту, делая ее нежной и женственной.

— Не могу поверить, что ты это сделал. Как ты мог? — Развернулась, прислонившись бедром к мраморному парапету. — Ты, как тот охотник, тоже решил свой трофей в кулоне запечатлеть и показать всему миру?

Он оставил ее слова без ответа, пропав в остром взгляде. То ли соскучился до боли, то ли жемчужно-серое платье так оттеняло ее глаза — сегодня, глядя в них, терял свои мысли.

— Поймать тебя в темноте тогда было гораздо проще, чем сегодня на этом празднике жизни. Честно.

— Только попробуй выставить ее на какой-нибудь аукцион. Только попробуй.

— Ты виртуозно весь вечер от меня сбегаешь, — улыбнулся, но эта улыбка Кате ничего не сказала. От чрезмерной в себе уверенности он так улыбался или от самодовольства, черт его знает.

— Потому что я не хочу, чтобы ты ко мне приближался.

— Как это не хочешь? Нам надо. Мы же не чужие друг другу люди.

— Крапивин, матом тебя прошу, уймись, — разозлилась она, не понимая его неуместного спокойствия. Сама в пяти минутах от истерики, а он сама невозмутимость. Хотя… Это же Крапивин. Разве что-то в этой жизни может его изменить? Их отношения разве может что-то изменить?

— Никак не могу. Меня так давно сволочью никто не называл, мне аж не по себе.

— Дима, ты сволочь.

О, да-а-а-а, — с придыханием протянул он, чуть пригнувшись к ней.

— Негодяй и подонок, — добавила, поддерживая игру.

— Все. Я почти счастлив.

— Можем отойти куда-нибудь в укромное место, я тебе еще по роже дам, и тебе вообще захорошеет.

— Мы обязательно отойдем куда-нибудь в укромное место, но совсем не для этого.

— Нет уж, на этом моя миссия выполнена. Взбодрился, теперь оставь меня в покое.

— Пойдем потанцуем, — предложил, протягивая руку. — Всего один танец. Я прошу.

Катя поглубже вздохнула, чтобы отказать, но отказать не смогла. Хотела, но не смогла. Соскучилась. Смотрела на него, а в груди будто кто-то горящие угли ворочал.

— Ладно. — Вложила ладонь ему в руку. — Только один.

— Мне хватит. Бежать уже поздно, моя драгоценная Катрин, на нас все смотрят.

Он ухмыльнулся, прижимая ее к себе, она сгримасничала. «Драгоценная Катрин» теперь звучало очень двусмысленно.

— Конечно смотрят. Местное общество только свободно вздохнуло, почувствовав наш разлад, а ты тут со своими танцами. Чувствую, как мне в спину вонзаются ножи. Ах, это же сын губернатора! Ах, как он может встречаться с этой малолеткой! Ах, Шаурина, она же такая наглая и беспардонная!

— Так и говорят?

— Нет, не так. Это я самое мягкое выбрала, чтобы не шокировать твои чувства.

— Не обращай внимания на то, что говорят.

— Я и не обращаю. Меня не научили плевки растирать.

Чувствовал, что пальцы ее подрагивают, и сильнее стиснул ладонь. Коснулся губами шеи, чуть крепче прижимая к себе за талию. Катя нервно сглотнула и напряглась.

— Что ты делаешь? Прекрати, — попыталась оттолкнуться от него, но он не позволил.

— Я соскучился по тебе, моя дорогая Катрин. — Скользнул рукой чуть ниже поясницы.

— Дима, поаккуратнее. Тут повсюду фотографы. Потом вылезет какое-нибудь фото, на котором мы танцуем, а ты лапаешь мой зад.

— Это будет самое крутое семейное фото.

Она некоторое время смотрела ему в глаза, потом твердо заявила:

— Я никуда не пойду с тобой.

Он снова улыбнулся:

— Ты научилась читать мои мысли. Это прекрасно.

— Угадать, о чем ты сейчас думаешь, много ума не надо. Не пойду.

— Пойдешь.

— Нет.

— Пойдешь. Нам надо, Катенька.

Спазм сжал ее горло, и Катя чуть выше подняла подбородок, чтобы пропустить в себя глоток воздуха. Будто зная, что она испытывает, Дима отпустил ее руку и коснулся пальцами шеи точно в том месте, где она чувствовала тугой ком.

— Наш секс всегда начинался задолго до первого прикосновения. Он уже начался. Но на людях им заниматься неудобно, так что нам придется покинуть праздник. И чем быстрее, тем лучше, а то я разозлюсь, и снова будет фестиваль. И будет Катька плавать или в море, или в фонтане, а Ване будет за тебя стыдно. — Упрямо потянул ее к выходу.

— Ваньку прибью, — пообещала Катя, проглотив возмущение. Сопротивляться и не думала, слишком много любопытных взглядов сосредоточилось на их паре. — Куда ты меня тащишь?

— Туда, где нам точно никто не помешает.

— О, нет, Крапивин, к тебе в номер я не пойду. И говорить нам не о чем. Я тебе последний раз все сказала.

— Да, я помню. Все помню. Но постараюсь тебя переубедить. Это будет мучительно нервно, займет какой-то время, но ты все равно согласишься. Так что давай не будем тянуть. Я очень устал от всего этого.

Они двигались между столиками, рассылая по сторонам непринужденные улыбки. Катя надеялась вырваться, как только они выйдут из ресторана. Но вырваться не удалось: уже через несколько минут Крапивин втолкнул ее в свой номер. Она, не веря, что все это происходит с ней на самом деле, испуганно и растерянно прижалась к двери.

— Что ты делаешь, Дима? Что ты делаешь? — отчаянно прошептала, когда он, развернув ее спиной, начал расстегивать платье. — Мне и так плохо. И так больно. Отстань от меня. Оставь меня в покое, я ничего не хочу, — почти плача начала просить, и он оставил ее. Отошел. Но почему-то от этого не стало дышаться легче и свободнее.

— Останься.

— Ты знаешь, что ты со мной делаешь. И все равно ты это делаешь, — надломленным голосом сказала она.

— Конечно, знаю. Поэтому и делаю.

— Угу, знаешь… что мне надо обязательно отхватить от тебя кусок… я же не упущу такую возможность, так же всегда было… все равно, что это будет… злость, агрессия или нежность… мне нужно твое внимание, я его получу любым способом. Конечно, ты это знаешь.

— Попробуй выйди за дверь.

Катя на секунду прикрыла глаза, чтобы сдержать подступившие слезы, но это не помогло.

— Ты не представляешь, как мне страшно. Не представляешь… Я не могу без тебя. Но я не знаю, как начать все с начала, у меня уже нет сил.

— Для того, чтобы начать все сначала, тебе не надо ничего делать. И не надо ничего знать. Тебе достаточно просто замолчать.

— Я не выдержу третьего раза. Это для тебя он второй, а для меня будет третий. Если все снова развалится, я не переживу, — говорила, прекрасно понимая, что не сможет ему сопротивляться. Ни поцелуям, ни его желанию, ни всему остальному… И будет у нее с ним и третий, и четвертый, и пятый разы. Будут они расставаться, мотать друг другу нервы, и снова возвращаться. Будет у нее с ним столько раз, сколько он захочет.

— Художник не может бросить свою Музу. Это Муза может бросить художника. Она порывистая и непокорная, капризная и избалованная. Она душит его вдохновением и иногда пытается вытереть об него свои ножки…

— Замолчи, Дима, замолчи…

— …но, если она уйдет, он не сможет без нее жить. Без нее он умрет. Останься со мной, Катенька, моя Муза не может меня бросить, моя Муза должна быть со мной.

Шагнула к нему, ничего не видя от слез. Вслепую.

— Ой, Крапивин, как я тебя ненавижу. Вот за все. За то, что ты такой! — Прижалась к его груди, уткнувшись носом в шею. Наконец смирилась, сдалась, обняла его крепко и свободно, горько выпуская из себя все невыплаканное. Всю свою застоявшуюся, застарелую боль.

— Знаю. Я тоже тебя ненавижу. — Коснулся губами мокрой щеки. — Так же, как ты меня. С такой же силой. Нет, я сильнее. Потому что ты все еще упираешься, а я уже нет.

Поцеловал соленые губы. Все слова, до этого сказанные, значили и говорили меньше, чем этот поцелуй. Горячо и жадно, будто в нем нашел противоядие, впивался он в ее рот. Целовал с одержимостью, растворяя яд, который до этого времени отравлял ему жизнь, и сжигая в пепел последние Катькины сомнения. Они легко горели как бумага. Ярко и быстро. Катя тоже знала, что этим поцелуем скажет ему больше — признается и в любви, и в тоске, и во всех своих страхах.

— Все как всегда у нас, снова все как попало, — всхлипнула она. — По-идиотски!

— Почему?

— Я рыдаю, а ты радуешься. Вот что ты радуешься? Чему?

— Потому что вижу тебя. Потому что ты со мной.

— Угу, конечно, — промычала ему в грудь.

Ее слезам он тоже был рад, но не потому что они доставляли ему какое-то удовольствие, а из-за того, что ее боль наконец нашла правильный выход. Выходила слезами, а не острыми словами, злым смехом, яростным криком. Боль должна выходить слезами. Она должна быть понятной. Чтобы можно было пожалеть.

— Мне тоже тяжело. Но я не умею долго быть в миноре, Катя. Меня это разрушает, а я не могу жить в состоянии разрушения. Я сам над собой никогда не издевался и другим не позволял. — Увлек ее к ближайшему креслу, усадил себе на колени. Прижал к груди, как маленького ребенка, стараясь унять дрожь и успокоить слезы.

— Ага, и поэтому ты ко мне вернулся.

— Когда понимаешь, что все ошибки от любви, а не со зла, все меняется.

— Я не со зла… — всхлипнула, давясь его откровенностью и своими слезами. Ненавидя себя, что никак не могла успокоиться, ревела и ревела как идиотка. — Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Я знаю.

— Паршивенькая тебе, Крапивин, попалась Муза… боюсь предположить, на что тебя вдохновят мои слезы и сопли.

— Самая прекрасная. Моя любимая. Такая красивая, воздушная и нежная в этом платье.

— Воздушная и нежная? — посмеялась. — Скажешь тоже. Ты меня с кем-то перепутал.

Давно уже не была воздушной и нежной. Давно уже себя так не чувствовала. Тяжелой была. Невозможной. Скандальной. Кусающейся, нервной, плачущей. Ничего воздушного в ней не осталось. Но от его слов почему-то снова захотелось плакать. Она и заплакала, а он молча слушал ее слезы, и с каждой пролитой слезинкой, с каждым горестным всхлипом Катя становилась ему все роднее и роднее.

— Мне надо умыться. Надо в душ. Хочу снять с себя платье, я устала, — успокоившись, сказала, тем не менее не шевелясь. Обессиленно закостенела в Димкиных в руках, не хватало сил, чтобы оттолкнуться от него.

— С ума сошла. Я весь вечер мечтал залезть под это платье, а она его снимать собралась.

Катя тихо засмеялась. Он начал гладить ее бедра, постепенно задирая подол. Стал целовать шею, захватывая губами кожу и касаясь языком. Этот телесный контакт вызвал всплеск совершенно других эмоций: страсть одержала победу над желанием говорить и двигаться, мгновенно сделав Катино тело неповоротливым и тяжелым от возбуждения.

Внутренняя сторона бедра, плавный изгиб… край кружевных трусиков, нежная впадинка… Дыхание стало быстрым и поверхностным, когда коснулся их, и Катя раздвинула ноги, притискиваясь к нему ближе спиной. Открываясь и желая, чтобы он трогал ее везде. В самых сокровенных местах. Они ей очень нужны, эти прикосновения. Его ласка. Как источник жизни. Как живительная энергия, без которой совсем угасла. Без которой не осталось сил на дальнейшее существование.

— Как я хочу тебя, моя девочка, как я соскучился по тебе. Поделись со мной удовольствием, мне этого не хватало.

Где-то за ухом, на шее, на плечах горячим дыханием оседали его хрипловатые слова. Жаркой испариной они скатывались по обнаженной спине.

Обнял ее плечи, притиснув к себе сильнее, Катя повернула голову, ища его губы.

Находила. Целовала. С любовью. Со всей страстью и нежностью. Со всеми чувствами, которые могла отдать ему. Какими могла поделиться.

Направляла его руку туда, где хотела ее чувствовать, — между ног, под тонким кружевом. Нажимала своими пальцами на его пальцы, чтобы показать степень давления, которая ей сейчас нужна. Помогала, хотя он не нуждался в помощи, но такое единство в действиях усиливало ощущения, заставляя острее реагировать на ласки, несмотря на нежность и легкость, с какими трогал ее. Не слишком быстро, не слишком медленно, ровно так, чтобы она теряла голову, вздрагивая от каждого касания, пока пульсирующее удовольствие не встряхнуло напряженное тело.

Застонав, расслабилась и откинулась ему на грудь. Он погладил ее живот.

— Теперь можешь идти в ванную.

— Теперь пойдем вместе. У меня нет сил двигаться, — выдохнула, сбросив туфли.

Они приняли душ. Крапивин не будоражил Катю настойчивыми ласками, желая, чтобы ее тело отдохнуло. Да и самому нужно было расслабиться, чтобы обрести контроль и равновесие. Хотел удовольствия, а не быстрой механической разрядки. Неутоленное желание и многодневная тоска по ней превращали его в похотливое нетерпеливое животное. Но похоть — это инстинкт. Она не лечит и не созидает, не имеет исцеляющего эффекта, она делает секс острым оружием, которое убивает духовность момента и рассекает все человеческое. Катя сейчас как расстроенный музыкальный инструмент — вот-вот начнет фальшивить в чувствах. Ее нужно настроить. Чтобы перестала звучать слезами и криками, надрывным шепотом. Но так трудно пропускать через себя электрические заряды ее сладостной дрожи, держать в руках красивую и чувственную, касаться пальцами женственности, ощущать жар и влагу и не срываться в пропасть.

Она пришла к нему в кровать слабая, с мокрым лицом, но не от воды. Все еще переживающая свою внутреннюю борьбу и невидимую для него ломку. Пришла внешне горящая от желания и внутри подавленная. Молчаливая, но с говорящими глазами. Он, прижав ее к себе, стал целовать, срывая губами дрожь с влажной кожи, руками сдирая платье, которое она зачем-то снова надела. Обнял, не спеша укладывать на кровать. Усадил на себя, чтобы находиться в как можно большем контакте с ее телом, смотреть в глаза и видеть какие-то изменения.

Всхлипнув, вздохнув, прижалась к его щеке. Губы сухие, горячие… Так и горела внутри. Сама себя выжигала. Поцеловал ее влажно. Она ответила, слизывая, собирая с его губ и языка влагу, словно умирала от жажды.

— Димочка, ты мне нужен. Ты мне очень нужен. Я без тебя не могу, — зашептала, запуская пальцы ему в волосы и прижимая голову к своей груди. Все быстрее билось сердце, разгоняя кровь и выгоняя наконец темноту, которая начала выдыхаться со словами.

Дима стал яростнее ее целовать, с большей одержимостью и неконтролируемой страстью. Она ему тоже очень нужна. Голая душой и телом. Обнаженная в чувствах и желании. Та, кто может сделать ему больнее всех, и та единственная, кто сможет эту боль залечить.

— Я люблю тебя, моя девочка. Ты лучшее, что у меня есть в жизни. То, что я чувствую сейчас, — это самое лучшее, что я когда-либо испытывал. И те безумства, которые ты из-за меня творила, — это тоже лучшее, что было и есть у меня в жизни. Любой может только мечтать, чтобы его так любили.

От его слов у нее замерло дыхание. Хотела сказать, что сейчас не время для разговоров. Но, к чертовой матери, какая разница, когда разговаривать о любви? Им так этого не хватало. Они столько недосказали друг другу. Сейчас надо говорить. Говорить и говорить, чтобы заполнить все пробелы.

— Я люблю тебя, — вздохнула она. — Из-за тебя и ради тебя я способна на любое безумство, это правда. Так раньше было и сейчас ничего не изменится. — Взорвалась вдруг неожиданным смехом. Хохотнула, прижав пальцы к губам: — Я люблю тебя, как безумная. — С непонятно откуда взявшейся силой надавила ему на плечи, заваливая на спину.

— Поэтому я тебя никуда не отпущу. Иначе ты натворишь глупостей. — Быстро перехватил инициативу, перевернувшись с ней, придавив ее к кровати.

В Кате столько огня, столько чувственности… столько взрывной энергии, что, если не взять ее под контроль, она ее уничтожит. Но именно такая ему нужна, он тоже от нее питался и черпал силы. Брал от нее то, что не мог найти в своей стерильно-упорядоченной жизни.

Он тоже без нее не мог. Тоже мысленно умирал. И сейчас оживал, наконец чувствуя ее тело, запах волос и кожи, влагу на своих пальцах — горячее желание и вязкую страсть. Она вся под ним. Грудь к груди, живот к животу. Рука к руке…

Сплел их пальцы, уводя руки за голову. Тяжело дыша, Катя стиснула его бедрами. Отпустил ее ладони, скользнув вниз по рукам. Катя выдохнула, прикрыла глаза и чуть выгнулась от наслаждения. Он легко сжал ее грудь. Погладил круговыми движениями, чувствуя, как нежная кожа покрылась мурашками.

— Дима, поцелуй. Я соскучилась. — Любила, когда он ласкал ей грудь. Особенно языком. Дима делал это очень искусно, ласково, до предела развив ее чувствительность.

— Поцелуй, — повторил за ней и, дразня, поцеловал в губы.

Ответила со стоном, с придыханием, зная, что это его очень возбуждает. Ее тоже.

Им обоим нравилось все, что сопровождает секс. Яркое соитие влюбленных. Звуки влажных поцелуев, ударяющихся друг о друга тел, влага между ног, его пот и ее, когда все смешивалось… когда два тела сливались в единый организм, разделяя одно удовольствие на двоих, и мощная сексуальная энергия превращалась в тонкую рафинированную энергию сердца.

Он ласкал ее всю, целовал и облизывал. Делал все, что она хотела, все, что ей нравилось. Ему тоже нужно добрать от нее, чего не хватало, то, по чему так изголодался за эти месяцы. По их близости, по интимности. По тому глубокому состоянию, во время которого каждая ее эмоция, каждая реакция оседала где-то внутри него, ударялась о самую изнанку души, находя отклик.

— Только не до конца… пожалуйста…

— Почему? — Лизнул ее живот.

Катя вздрогнула. Улыбнулась.

— Потому что ты сейчас выжмешь из меня все соки… потом мне не хватит времени… а я хочу, чтобы ты был во мне, — задыхаясь прошептала, сгибая ноги в коленях.

Он довел ее почти до точки кипения, на каждое касание языка она реагировала болезненно-сладостной дрожью. А ему нравилось ласкать ее между ног такую набухшую, шелковую, влажную от возбуждения. Доводить до пика физического удовольствия, до эмоционального взрыва. Опустошать и наполнять снова. Сочетать текучие, подвижные, спонтанные ласки в своей любовной игре.

Катя рвано вздохнула, и Дима, умея понимать ее желания до того, как они превращались в действия или слова, лег на нее, чуть перекатившись на бок, чтобы уменьшить давление. Чтобы ей не было тяжело под ним, и она могла свободно дышать, а сам он мог непрерывно ее чувствовать.

— Да-да-да, Димочка, — зашептала она, обняв его плечи одной рукой. Второй погладила грудь, скользнула вниз к животу. — Как я люблю тебя… всего… — Погладила твердый член по всей длине, тронула пальцами влажную головку. До того, как он войдет в нее, хотела почувствовать, как сильно он хочет ее, как соскучился. Хотела коснуться его желания. — Поэтому, когда я думаю о тебе в постели с другой девкой… у меня в голове происходит атомная война…

Губами почувствовала его улыбку. В горле пересохло от жгущего внутренности сексуального желания, и Катя попыталась сглотнуть слюну, чтобы избавиться от дерущего ощущения. Начала подаваться ему навстречу, прижиматься, ища большего соприкосновения с его крепким телом.

— Глупая…

Глупая… Не понимала еще, что, когда достигаешь высшего блаженства, трудно согласиться на что-то меньшее. Он не соглашался. Не хотел ничего другого. Не хотел быть в поиске и истощаться. Не хотел себя ненавидеть за то, что потерял что-то важное по глупости.

— Я люблю только тебя. Только с тобой так могу… — шепнув в ухо, начал входить в нее, погружаясь постепенно. Возвращаясь к самому входу и снова двигаясь неглубоко. Такое неспешное, с задержкой, вхождение, помогало контролировать собственное желание.

Потом стал двигаться медленно, мягко, но очень глубоко, и эти скользящие движения приносили им обоим огромное удовольствие. Катя сжимала бедра, становясь неуправляемой в своем наслаждение. Хотела его глубже, быстрее. Он приподнялся на руках и оглядел ее жадным взглядом. Ее стоны и страстно-бредовый шепот, свидетельствующие об истинном наслаждении, безумно возбуждали, но все труднее становилось оттягивать себя от развязки, чтобы не кончить раньше нее.

— Не надо пытаться отхватить от меня кусок, я сам тебе все отдам. Уже отдаю. Ты разве этого не чувствуешь?

— Чувствую… — Провела рукой по спине, от поясницы до головы.

Склонившись, губами приоткрыл ее губы и стал целовать. Снова сплел с ней пальцы, вдавливая ее тело в матрас. Дыша в такт и настраивая в унисон чувства, старался передать то ощущение глубокой близости, которую трудно описать словами и невозможно сосчитать в оргазмах. Она целовала, чувствуя, словно с поцелуем пьет что-то теплое и сладкое с его языка.

— Иди сюда. Поднимись. Так тебе будет приятнее, а мне легче.

Перевернул ее на живот, располагая так, чтобы получить наибольшее удовольствие — подтянув к себе, согнув одну ногу в колене. Катя вздрагивала, все больше прогибаясь под ним. Покрывалась испариной, теряя реальность во вздохах и стонах. Он пропускал через себя ее дрожь, впитывал ее жар, замедляясь и ускоряясь, позволял себе и ей насладиться каждым движением — от неполного введения до сильного погружения. До раскаленного крика, рвущего натянутые в струну нервы…

Еще не отпустил обоих сладкий озноб оргазма, не восстановилось дыхание, Дима приподнял Катю, обхватив за грудь. Она с трудом выпрямилась, он крепко прижал ее к себе, и они замерли в средоточии шкаляшего пульса, на мятых простынях, в душной, пахнущей сексом комнате, забывшие или потерявшие, где начиналось их истинное, подлинное «я»…

Глава 20

Свадьба Вани и Алёны состоялась в самой романтической стране мира, во Франции. Местом проведения торжественного мероприятия выбрали прекрасный замок-отель, расположенный в получасе езды от Парижа. Согласно легенде, известный французский композитор Фернанд Хальфен задумал построить на этом месте охотничий домик для жены. Но архитектор, воодушевленный живописными пейзажами и близлежащими достопримечательностями, сотворил для него настоящий архитектурный шедевр: замок-усадьбу, внутреннее убранство которой выдержано в дворцовом стиле времён Людовика XV и Людовика XVI.

Некоторое время назад Катерина вдохновенно ждала предстоящего события, собираясь разделить с братом его счастье и порадоваться вместе со всеми. Однако после разрыва с Димой радость ожидания угасла: не находилось сил для веселья. Даже стыдно перед Ваней, но завидовала ему. И Алёне. Их счастью. Потому что для себя хотелось того же. Столько было суеты вокруг их свадьбы, столько разговоров, что поневоле и на себя мысленно примерила свадебное платье. Только зря.

Разумеется, приехали они в замок, в этот оазис спокойствия и тишины, чуть пораньше намеченного торжества, чтобы успеть отдохнуть и набраться сил. Их встретили цветами и шампанским, помогли разместиться в апартаментах, где каждая мелочь, каждая деталь — ткани и отделочные материалы, шикарная мебель и великолепные предметы искусства — тонко гармонировали с общим колором номеров, воссоздавая атмосферу королевской роскоши. Но вся эта праздничная круговерть почти не доставала Катиной души: там было все еще темно, холодно и сыро. Только какие-то отголоски хороших чувств напоминали, что все это ее тоже касается. Старалась отвлекаться, горя внутри единственной мыслью: убраться отсюда поскорее. Именно в эти дни, в этот период хотелось только одного — спокойствия.

Церемония прошла на чудесной панорамной террасе, где под сопровождение струнного квартета Иван с Алёной в назначенный день произнесли свои клятвы и обменялись кольцами. Затем последовали поздравления, пожелания, танцы, веселье, торжественный ужин в ресторане «Опера», который был уменьшенной копией парижского театра Opera Comique. Гостей закружило в эйфории праздника, и, наверное, только одна Катя наблюдала за всем сквозь вуаль грусти и угнетения. Изысканные блюда французской кухни оставляли равнодушной. Вина, которые могли впечатлить даже самого искушенного сомелье, не впечатляли.

Улучив удобный момент, Шаурина вышла на террасу, чтобы чуть отстраниться от всеобщего веселья. На улице стемнело, территория замка зажглась россыпью фонарей. Воздух наполнился ароматом ночных цветов. Увидев у белоснежного парапета Маргариту, хотела уйти, но женщина уже заметила ее и махнула рукой. Игнорировать этот жест было невежливо, поэтому подошла к ней, смиренно вздохнув.

— Как красиво здесь, правда? — восхищалась Рита, очарованная красотой открывающегося с площадки вида. Глаза утопали в бесконечном океане зелени леса Шантильи.

— Правда.

— Романтично. Волшебно. Прекрасное место для свадьбы. Алёна такая счастливая.

— Если бы Алёна не была счастливой, выходя замуж за нашего Ванечку, ее можно было бы смело пристрелить.

— Катя, — укорила Рита мягкой улыбкой, — ну что ты говоришь.

— А что, я не права? Права же. Как можно не радоваться и не быть счастливой, выходя за Ваню замуж?

— Вообще-то, да. Ты права.

— А вы с Димой помирились?

— А мы и не ругались, — пожала плечами женщина. — Было некоторое напряжение, но все прошло. Как и должно быть — все прошло. А вы с Димой помирились? — ответно рассмеялась, тронув Катю за плечо.

— А мы и не ругались, — легкомысленно засмеялась Катерина.

— Вы еще, по-моему, даже не разговаривали сегодня.

— Нет. Как-то… нет… — вздохнула Шаурина, чувствуя, что этот разговор начал ее утомлять.

— Поздравь его.

— С чем?

— Он получил гран-при за лучшее украшение и титул «Чемпион Чемпионов» на Международном конкурсе ювелирного дизайна в Гонконге.

— Господи, как здорово, — искренне порадовалась Катя.

— Да, очень почетная победа. Можно сказать, Дмитрий получил «ювелирный оскар». Это же «конкурс конкурсов», в нем принимают участие победители национальных и региональных соревнований.

— Даже не знала, что он участвовал, — призналась Катя с тайной грустью.

— Я тоже… почти не знала, — неловко улыбнулась Рита. — Дима все сделал тихо. Да и не принято о таком кричать. Весной он, кажется, давал интервью в «Ювелирном обозрении», потом журнал объявил конкурс, и сын решил поучаствовать. А так как журнал аккредитован при гильдии ювелиров, то он подал заявку на участие своих работ-победителей в международном конкурсе. Вот так все получилось…

— Как-то вы не очень воодушевлены Диминой победой, по-моему, — нахмурилась Шаурина.

— Нет, что ты! — встрепенулась Маргарита. — Я счастлива! Но дело не в этом.

— А в чем? Это же такой огромный успех.

— Все матери идеализируют своих детей. Я тоже идеализирую своего сына. Он для меня лучший. Я всегда хвалила его. За все. И хвалю…

— Хвалите, но не верите в него? — удивилась Катя.

Маргарита смутилась, словно ее поймали на скверной мысли.

— Верю. Но когда происходят такие вещи, потрясающие до глубины души, не знаешь, как реагировать.

— Радоваться. Как еще? Это не случайность. Такое не происходит случайно. Он это заработал. — Про себя удивлялась услышанным от Маргариты словам. Ей ли не знать цену такого успеха.

— Люди по пятнадцать-двадцать лет занимаются ювелирным дизайном, чтобы добиться какого-то признания. А он… Это же беспрецедентная победа. Беспрецедентный случай. Он еще такой молодой. А что дальше?

— Я немного не понимаю, к чему вы клоните.

— Кто знает… — задумчиво проговорила женщина, глядя вдаль, — возможно… лучше твердо стоять на ногах, находясь где-то на среднем уровне, в своей нише… потому что, когда делаешь такой скачок вверх… больно падать.

Катерина откровенно рассмеялась:

— Дима никогда не будет находиться на среднем уровне, он там никогда и не был. Он всегда был на голову выше всех. Вы сами его так воспитали. Вы так его вырастили.

— Да, — со вздохом согласилась мать Дмитрия.

— Ну-у-у, — протянула Катя и чуть сжала плечи женщины, — откуда столько грусти? Надо радоваться, гордиться таким сыном. Он же лучший из лучших, он чемпион чемпионов. В нем столько сил и столько энергии, и Дима прекрасно умеет этим управлять. Мы за это все его любим — за его бешеную энергетику, которой можно подпитаться.

Рита пристально посмотрела Кате в лицо и вдруг с удивительной силой сжала ее руку:

— Он был бы рад слышать это от тебя. Ты ему нужна, я знаю. Я точно это знаю.

— Конечно, я поздравлю его. Обязательно. Я тоже очень рада за него, рада его успеху, — быстро заговорила, пытаясь отделаться общими фразами.

— Я не об этом. — Рита все еще не отпускала Катиной руки. — Знаю, что тебе этот разговор неприятен. Но я все равно не замолчу на полуслове, потому что действую из совершенно эгоистических материнских соображений. Все равно не замолчу.

— Да, я уже поняла, — смягчилась Катя и покивала головой.

— Я в своей жизни совершила много ошибок. Какие-то не хватило исправить сил, какие-то — смелости… Потом позже, когда нашлись и сила, и смелость, потерялся смысл. Я очень боюсь, что Дима совершит что-то такое, что не сможет вовремя исправить, очень боюсь. Разрушить ведь так легко…

— Ну, тут вы можете быть спокойной. Мы с Димой разрушили то, что нас обоих не устраивало. И сделать это было совсем не легко. Кстати, покажите мне это украшение. Есть фото? — попросила, переведя беседу в другое русло.

— Сейчас, — завозилась женщина, ища в телефоне фотографию. — Эта подвеска стала еще и лауреатом в номинации «Эстетическое впечатление». Ну, красота же! Смотри. Едва взглянув на подвеску, Катя потрясенно замолчала. Все эмоции, которые она испытывала, отразились на лице, но Рита, видимо, приняла это за чистый восторг от увиденного.

— Да-да, я тоже первый раз, когда увидела, так же среагировала — онемела. Прекрасная вещь. Восхитительная. Разумеется, эта подвеска не для ношения. Она слишком громоздкая. Это коллекционная вещь. Возможно, Дима выставит ее на какой-нибудь аукцион. Ему, по-моему, уже предлагали.

— Не дай бог, — прошептала Катерина, — не дай бог он ее выставит на аукцион…

— Сложнейшая техника. Миниатюрная живопись, инкрустированная бриллиантами, под слоем прозрачной эмали… — продолжала воодушевленно щебетать Маргарита. — Вечная работа. Повторить такое второй раз невозможно…

Катерина ничего не слышала, ощущая себя оплывшей свечкой и мечтая побыстрее оказаться у себя в номере. Она даже не поняла, когда именно ушла Маргарита. И не ощущала сколько времени стояла одна, уставившись в одну точку пространства.

— Бабочки. Катрин, какая безвкусица.

Услышав голос Димы за спиной, Катерина вздрогнула, тронула сережку в ухе, и долго не находила сил, чтобы повернуться и взглянуть ему в лицо.

— Поздравляю с победой, Димочка. Шикарная получилась вещица, — медленно произнесла, так и не повернувшись.

— Я знал, что ты оценишь>. — Смотрел на нее, сгорая от желания прикоснуться к обнаженной спине и волосам, рассыпавшимися по плечам мягкими волнами. Кате так шла изысканная простота и естественность. Они подчеркивали природную красоту, делая ее нежной и женственной.

— Не могу поверить, что ты это сделал. Как ты мог? — Развернулась, прислонившись бедром к мраморному парапету. — Ты, как тот охотник, тоже решил свой трофей в кулоне запечатлеть и показать всему миру?

Он оставил ее слова без ответа, пропав в остром взгляде. То ли соскучился до боли, то ли жемчужно-серое платье так оттеняло ее глаза — сегодня, глядя в них, терял свои мысли.

— Поймать тебя в темноте тогда было гораздо проще, чем сегодня на этом празднике жизни. Честно.

— Только попробуй выставить ее на какой-нибудь аукцион. Только попробуй.

— Ты виртуозно весь вечер от меня сбегаешь, — улыбнулся, но эта улыбка Кате ничего не сказала. От чрезмерной в себе уверенности он так улыбался или от самодовольства, черт его знает.

— Потому что я не хочу, чтобы ты ко мне приближался.

— Как это не хочешь? Нам надо. Мы же не чужие друг другу люди.

— Крапивин, матом тебя прошу, уймись, — разозлилась она, не понимая его неуместного спокойствия. Сама в пяти минутах от истерики, а он сама невозмутимость. Хотя… Это же Крапивин. Разве что-то в этой жизни может его изменить? Их отношения разве может что-то изменить?

— Никак не могу. Меня так давно сволочью никто не называл, мне аж не по себе.

— Дима, ты сволочь.

— О, да-а-а-а, — с придыханием протянул он, чуть пригнувшись к ней.

— Негодяй и подонок, — добавила, поддерживая игру.

— Все. Я почти счастлив.

— Можем отойти куда-нибудь в укромное место, я тебе еще по роже дам, и тебе вообще захорошеет.

— Мы обязательно отойдем куда-нибудь в укромное место, но совсем не для этого.

— Нет уж, на этом моя миссия выполнена. Взбодрился, теперь оставь меня в покое.

— Пойдем потанцуем, — предложил, протягивая руку. — Всего один танец. Я прошу.

Катя поглубже вздохнула, чтобы отказать, но отказать не смогла. Хотела, но не смогла. Соскучилась. Смотрела на него, а в груди будто кто-то горящие угли ворочал.

— Ладно. — Вложила ладонь ему в руку. — Только один.

— Мне хватит. Бежать уже поздно, моя драгоценная Катрин, на нас все смотрят.

Он ухмыльнулся, прижимая ее к себе, она сгримасничала. «Драгоценная Катрин» теперь звучало очень двусмысленно.

— Конечно смотрят. Местное общество только свободно вздохнуло, почувствовав наш разлад, а ты тут со своими танцами. Чувствую, как мне в спину вонзаются ножи. Ах, это же сын губернатора! Ах, как он может встречаться с этой малолеткой! Ах, Шаурина, она же такая наглая и беспардонная!

— Так и говорят?

— Нет, не так. Это я самое мягкое выбрала, чтобы не шокировать твои чувства.

— Не обращай внимания на то, что говорят.

— Я и не обращаю. Меня не научили плевки растирать.

Чувствовал, что пальцы ее подрагивают, и сильнее стиснул ладонь. Коснулся губами шеи, чуть крепче прижимая к себе за талию. Катя нервно сглотнула и напряглась.

— Что ты делаешь? Прекрати, — попыталась оттолкнуться от него, но он не позволил.

— Я соскучился по тебе, моя дорогая Катрин. — Скользнул рукой чуть ниже поясницы.

— Дима, поаккуратнее. Тут повсюду фотографы. Потом вылезет какое-нибудь фото, на котором мы танцуем, а ты лапаешь мой зад.

— Это будет самое крутое семейное фото.

Она некоторое время смотрела ему в глаза, потом твердо заявила:

— Я никуда не пойду с тобой.

Он снова улыбнулся:

— Ты научилась читать мои мысли. Это прекрасно.

— Угадать, о чем ты сейчас думаешь, много ума не надо. Не пойду.

— Пойдешь.

— Нет.

— Пойдешь. Нам надо, Катенька.

Спазм сжал ее горло, и Катя чуть выше подняла подбородок, чтобы пропустить в себя глоток воздуха. Будто зная, что она испытывает, Дима отпустил ее руку и коснулся пальцами шеи точно в том месте, где она чувствовала тугой ком.

— Наш секс всегда начинался задолго до первого прикосновения. Он уже начался. Но на людях им заниматься неудобно, так что нам придется покинуть праздник. И чем быстрее, тем лучше, а то я разозлюсь, и снова будет фестиваль. И будет Катька плавать или в море, или в фонтане, а Ване будет за тебя стыдно. — Упрямо потянул ее к выходу.

— Ваньку прибью, — пообещала Катя, проглотив возмущение. Сопротивляться и не думала, слишком много любопытных взглядов сосредоточилось на их паре. — Куда ты меня тащишь?

— Туда, где нам точно никто не помешает.

— О, нет, Крапивин, к тебе в номер я не пойду. И говорить нам не о чем. Я тебе последний раз все сказала.

— Да, я помню. Все помню. Но постараюсь тебя переубедить. Это будет мучительно нервно, займет какой-то время, но ты все равно согласишься. Так что давай не будем тянуть. Я очень устал от всего этого.

Они двигались между столиками, рассылая по сторонам непринужденные улыбки. Катя надеялась вырваться, как только они выйдут из ресторана. Но вырваться не удалось: уже через несколько минут Крапивин втолкнул ее в свой номер. Она, не веря, что все это происходит с ней на самом деле, испуганно и растерянно прижалась к двери.

— Что ты делаешь, Дима? Что ты делаешь? — отчаянно прошептала, когда он, развернув ее спиной, начал расстегивать платье. — Мне и так плохо. И так больно. Отстань от меня. Оставь меня в покое, я ничего не хочу, — почти плача начала просить, и он оставил ее. Отошел. Но почему-то от этого не стало дышаться легче и свободнее.

— Останься.

— Ты знаешь, что ты со мной делаешь. И все равно ты это делаешь, — надломленным голосом сказала она.

— Конечно, знаю. Поэтому и делаю.

— Угу, знаешь… что мне надо обязательно отхватить от тебя кусок… я же не упущу такую возможность, так же всегда было… все равно, что это будет… злость, агрессия или нежность… мне нужно твое внимание, я его получу любым способом. Конечно, ты это знаешь.

— Попробуй выйди за дверь.

Катя на секунду прикрыла глаза, чтобы сдержать подступившие слезы, но это не помогло.

— Ты не представляешь, как мне страшно. Не представляешь… Я не могу без тебя. Но я не знаю, как начать все с начала, у меня уже нет сил.

— Для того, чтобы начать все сначала, тебе не надо ничего делать. И не надо ничего знать. Тебе достаточно просто замолчать.

— Я не выдержу третьего раза. Это для тебя он второй, а для меня будет третий. Если все снова развалится, я не переживу, — говорила, прекрасно понимая, что не сможет ему сопротивляться. Ни поцелуям, ни его желанию, ни всему остальному… И будет у нее с ним и третий, и четвертый, и пятый разы. Будут они расставаться, мотать друг другу нервы, и снова возвращаться. Будет у нее с ним столько раз, сколько он захочет.

— Художник не может бросить свою Музу. Это Муза может бросить художника. Она порывистая и непокорная, капризная и избалованная. Она душит его вдохновением и иногда пытается вытереть об него свои ножки…

— Замолчи, Дима, замолчи…

— …но, если она уйдет, он не сможет без нее жить. Без нее он умрет. Останься со мной, Катенька, моя Муза не может меня бросить, моя Муза должна быть со мной.

Шагнула к нему, ничего не видя от слез. Вслепую.

— Ой, Крапивин, как я тебя ненавижу. Вот за все. За то, что ты такой! — Прижалась к его груди, уткнувшись носом в шею. Наконец смирилась, сдалась, обняла его крепко и свободно, горько выпуская из себя все невыплаканное. Всю свою застоявшуюся, застарелую боль.

— Знаю. Я тоже тебя ненавижу. — Коснулся губами мокрой щеки. — Так же, как ты меня. С такой же силой. Нет, я сильнее. Потому что ты все еще упираешься, а я уже нет.

Поцеловал соленые губы. Все слова, до этого сказанные, значили и говорили меньше, чем этот поцелуй. Горячо и жадно, будто в нем нашел противоядие, впивался он в ее рот. Целовал с одержимостью, растворяя яд, который до этого времени отравлял ему жизнь, и сжигая в пепел последние Катькины сомнения. Они легко горели как бумага. Ярко и быстро. Катя тоже знала, что этим поцелуем скажет ему больше — признается и в любви, и в тоске, и во всех своих страхах.

— Все как всегда у нас, снова все как попало, — всхлипнула она. — По-идиотски!

— Почему?

— Я рыдаю, а ты радуешься. Вот что ты радуешься? Чему?

— Потому что вижу тебя. Потому что ты со мной.

— Угу, конечно, — промычала ему в грудь.

Ее слезам он тоже был рад, но не потому что они доставляли ему какое-то удовольствие, а из-за того, что ее боль наконец нашла правильный выход. Выходила слезами, а не острыми словами, злым смехом, яростным криком. Боль должна выходить слезами. Она должна быть понятной. Чтобы можно было пожалеть.

— Мне тоже тяжело. Но я не умею долго быть в миноре, Катя. Меня это разрушает, а я не могу жить в состоянии разрушения. Я сам над собой никогда не издевался и другим не позволял. — Увлек ее к ближайшему креслу, усадил себе на колени. Прижал к груди, как маленького ребенка, стараясь унять дрожь и успокоить слезы.

— Ага, и поэтому ты ко мне вернулся.

— Когда понимаешь, что все ошибки от любви, а не со зла, все меняется.

— Я не со зла… — всхлипнула, давясь его откровенностью и своими слезами. Ненавидя себя, что никак не могла успокоиться, ревела и ревела как идиотка. — Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Я знаю.

— Паршивенькая тебе, Крапивин, попалась Муза… боюсь предположить, на что тебя вдохновят мои слезы и сопли.

— Самая прекрасная. Моя любимая. Такая красивая, воздушная и нежная в этом платье.

— Воздушная и нежная? — посмеялась. — Скажешь тоже. Ты меня с кем-то перепутал

Давно уже не была воздушной и нежной. Давно уже себя так не чувствовала. Тяжелой была. Невозможной. Скандальной. Кусающейся, нервной, плачущей. Ничего воздушного в ней не осталось. Но от его слов почему-то снова захотелось плакать. Она и заплакала, а он молча слушал ее слезы, и с каждой пролитой слезинкой, с каждым горестным всхлипом Катя становилась ему все роднее и роднее.

— Мне надо умыться. Надо в душ. Хочу снять с себя платье, я устала, — успокоившись, сказала, тем не менее не шевелясь. Обессиленно закостенела в Димкиных в руках, не хватало сил, чтобы оттолкнуться от него.

— С ума сошла. Я весь вечер мечтал залезть под это платье, а она его снимать собралась.

Катя тихо засмеялась. Он начал гладить ее бедра, постепенно задирая подол. Стал целовать шею, захватывая губами кожу и касаясь языком. Этот телесный контакт вызвал всплеск совершенно других эмоций: страсть одержала победу над желанием говорить и двигаться, мгновенно сделав Катино тело неповоротливым и тяжелым от возбуждения.

Внутренняя сторона бедра, плавный изгиб… край кружевных трусиков, нежная впадинка… Дыхание стало быстрым и поверхностным, когда коснулся их, и Катя раздвинула ноги, притискиваясь к нему ближе спиной. Открываясь и желая, чтобы он трогал ее везде. В самых сокровенных местах. Они ей очень нужны, эти прикосновения. Его ласка. Как источник жизни. Как живительная энергия, без которой совсем угасла. Без которой не осталось сил на дальнейшее существование.

— Как я хочу тебя, моя девочка, как я соскучился по тебе. Поделись со мной удовольствием, мне этого не хватало.

Где-то за ухом, на шее, на плечах горячим дыханием оседали его хрипловатые слова. Жаркой испариной они скатывались по обнаженной спине.

Обнял ее плечи, притиснув к себе сильнее, Катя повернула голову, ища его губы.

Находила. Целовала. С любовью. Со всей страстью и нежностью. Со всеми чувствами, которые могла отдать ему. Какими могла поделиться.

Направляла его руку туда, где хотела ее чувствовать, — между ног, под тонким кружевом. Нажимала своими пальцами на его пальцы, чтобы показать степень давления, которая ей сейчас нужна. Помогала, хотя он не нуждался в помощи, но такое единство в действиях усиливало ощущения, заставляя острее реагировать на ласки, несмотря на нежность и легкость, с какими трогал ее. Не слишком быстро, не слишком медленно, ровно так, чтобы она теряла голову, вздрагивая от каждого касания, пока пульсирующее удовольствие не встряхнуло напряженное тело.

Застонав, расслабилась и откинулась ему на грудь. Он погладил ее живот.

— Теперь можешь идти в ванную.

— Теперь пойдем вместе. У меня нет сил двигаться, — выдохнула, сбросив туфли.

Они приняли душ. Крапивин не будоражил Катю настойчивыми ласками, желая, чтобы ее тело отдохнуло. Да и самому нужно было расслабиться, чтобы обрести контроль и равновесие. Хотел удовольствия, а не быстрой механической разрядки. Неутоленное желание и многодневная тоска по ней превращали его в похотливое нетерпеливое животное. Но похоть — это инстинкт. Она не лечит и не созидает, не имеет исцеляющего эффекта, она делает секс острым оружием, которое убивает духовность момента и рассекает все человеческое. Катя сейчас как расстроенный музыкальный инструмент — вот-вот начнет фальшивить в чувствах. Ее нужно настроить. Чтобы перестала звучать слезами и криками, надрывным шепотом. Но так трудно пропускать через себя электрические заряды ее сладостной дрожи, держать в руках красивую и чувственную, касаться пальцами женственности, ощущать жар и влагу и не срываться в пропасть.

Она пришла к нему в кровать слабая, с мокрым лицом, но не от воды. Все еще переживающая свою внутреннюю борьбу и невидимую для него ломку. Пришла внешне горящая от желания и внутри подавленная. Молчаливая, но с говорящими глазами. Он, прижав ее к себе, стал целовать, срывая губами дрожь с влажной кожи, руками сдирая платье, которое она зачем-то снова надела. Обнял, не спеша укладывать на кровать. Усадил на себя, чтобы находиться в как можно большем контакте с ее телом, смотреть в глаза и видеть какие-то изменения.

Всхлипнув, вздохнув, прижалась к его щеке. Губы сухие, горячие… Так и горела внутри. Сама себя выжигала. Поцеловал ее влажно. Она ответила, слизывая, собирая с его губ и языка влагу, словно умирала от жажды.

— Димочка, ты мне нужен. Ты мне очень нужен. Я без тебя не могу, — зашептала, запуская пальцы ему в волосы и прижимая голову к своей груди. Все быстрее билось сердце, разгоняя кровь и выгоняя наконец темноту, которая начала выдыхаться со словами.

Дима стал яростнее ее целовать, с большей одержимостью и неконтролируемой страстью. Она ему тоже очень нужна. Голая душой и телом. Обнаженная в чувствах и желании. Та, кто может сделать ему больнее всех, и та единственная, кто сможет эту боль залечить.

— Я люблю тебя, моя девочка. Ты лучшее, что у меня есть в жизни. То, что я чувствую сейчас, — это самое лучшее, что я когда-либо испытывал. И те безумства, которые ты из-за меня творила, — это тоже лучшее, что было и есть у меня в жизни. Любой может только мечтать, чтобы его так любили.

От его слов у нее замерло дыхание. Хотела сказать, что сейчас не время для разговоров. Но, к чертовой матери, какая разница, когда разговаривать о любви? Им так этого не хватало. Они столько недосказали друг другу. Сейчас надо говорить. Говорить и говорить, чтобы заполнить все пробелы.

— Я люблю тебя, — вздохнула она. — Из-за тебя и ради тебя я способна на любое безумство, это правда. Так раньше было и сейчас ничего не изменится. — Взорвалась вдруг неожиданным смехом. Хохотнула, прижав пальцы к губам: — Я люблю тебя, как безумная. — С непонятно откуда взявшейся силой надавила ему на плечи, заваливая на спину.

— Поэтому я тебя никуда не отпущу. Иначе ты натворишь глупостей. — Быстро перехватил инициативу, перевернувшись с ней, придавив ее к кровати.

В Кате столько огня, столько чувственности… столько взрывной энергии, что, если не взять ее под контроль, она ее уничтожит. Но именно такая ему нужна, он тоже от нее питался и черпал силы. Брал от нее то, что не мог найти в своей стерильно-упорядоченной жизни.

Он тоже без нее не мог. Тоже мысленно умирал. И сейчас оживал, наконец чувствуя ее тело, запах волос и кожи, влагу на своих пальцах — горячее желание и вязкую страсть. Она вся под ним. Грудь к груди, живот к животу. Рука к руке…

Сплел их пальцы, уводя руки за голову. Тяжело дыша, Катя стиснула его бедрами. Отпустил ее ладони, скользнув вниз по рукам. Катя выдохнула, прикрыла глаза и чуть выгнулась от наслаждения. Он легко сжал ее грудь. Погладил круговыми движениями, чувствуя, как нежная кожа покрылась мурашками.

— Дима, поцелуй. Я соскучилась. — Любила, когда он ласкал ей грудь. Особенно языком. Дима делал это очень искусно, ласково, до предела развив ее чувствительность.

— Поцелуй, — повторил за ней и, дразня, поцеловал в губы.

Ответила со стоном, с придыханием, зная, что это его очень возбуждает. Ее тоже.

Им обоим нравилось все, что сопровождает секс. Яркое соитие влюбленных. Звуки влажных поцелуев, ударяющихся друг о друга тел, влага между ног, его пот и ее, когда все смешивалось… когда два тела сливались в единый организм, разделяя одно удовольствие на двоих, и мощная сексуальная энергия превращалась в тонкую рафинированную энергию сердца.

Он ласкал ее всю, целовал и облизывал. Делал все, что она хотела, все, что ей нравилось. Ему тоже нужно добрать от нее, чего не хватало, то, по чему так изголодался за эти месяцы. По их близости, по интимности. По тому глубокому состоянию, во время которого каждая ее эмоция, каждая реакция оседала где-то внутри него, ударялась о самую изнанку души, находя отклик.

— Только не до конца… пожалуйста…

— Почему? — Лизнул ее живот.

Катя вздрогнула. Улыбнулась.

— Потому что ты сейчас выжмешь из меня все соки… потом мне не хватит времени… а я хочу, чтобы ты был во мне, — задыхаясь прошептала, сгибая ноги в коленях.

Он довел ее почти до точки кипения, на каждое касание языка она реагировала болезненно-сладостной дрожью. А ему нравилось ласкать ее между ног такую набухшую, шелковую, влажную от возбуждения. Доводить до пика физического удовольствия, до эмоционального взрыва. Опустошать и наполнять снова. Сочетать текучие, подвижные, спонтанные ласки в своей любовной игре.

Катя рвано вздохнула, и Дима, умея понимать ее желания до того, как они превращались в действия или слова, лег на нее, чуть перекатившись на бок, чтобы уменьшить давление. Чтобы ей не было тяжело под ним, и она могла свободно дышать, а сам он мог непрерывно ее чувствовать.

— Да-да-да, Димочка, — зашептала она, обняв его плечи одной рукой. Второй погладила грудь, скользнула вниз к животу. — Как я люблю тебя… всего… — Погладила твердый член по всей длине, тронула пальцами влажную головку. До того, как он войдет в нее, хотела почувствовать, как сильно он хочет ее, как соскучился. Хотела коснуться его желания. — Поэтому, когда я думаю о тебе в постели с другой девкой… у меня в голове происходит атомная война…

Губами почувствовала его улыбку. В горле пересохло от жгущего внутренности сексуального желания, и Катя попыталась сглотнуть слюну, чтобы избавиться от дерущего ощущения. Начала подаваться ему навстречу, прижиматься, ища большего соприкосновения с его крепким телом.

— Глупая…

Глупая… Не понимала еще, что, когда достигаешь высшего блаженства, трудно согласиться на что-то меньшее. Он не соглашался. Не хотел ничего другого. Не хотел быть в поиске и истощаться. Не хотел себя ненавидеть за то, что потерял что-то важное по глупости.

— Я люблю только тебя. Только с тобой так могу… — шепнув в ухо, начал входить в нее, погружаясь постепенно. Возвращаясь к самому входу и снова двигаясь неглубоко. Такое неспешное, с задержкой, вхождение, помогало контролировать собственное желание.

Потом стал двигаться медленно, мягко, но очень глубоко, и эти скользящие движения приносили им обоим огромное удовольствие. Катя сжимала бедра, становясь неуправляемой в своем наслаждение. Хотела его глубже, быстрее. Он приподнялся на руках и оглядел ее жадным взглядом. Ее стоны и страстно-бредовый шепот, свидетельствующие об истинном наслаждении, безумно возбуждали, но все труднее становилось оттягивать себя от развязки, чтобы не кончить раньше нее.

— Не надо пытаться отхватить от меня кусок, я сам тебе все отдам. Уже отдаю. Ты разве этого не чувствуешь?

— Чувствую… — Провела рукой по спине, от поясницы до головы.

Склонившись, губами приоткрыл ее губы и стал целовать. Снова сплел с ней пальцы, вдавливая ее тело в матрас. Дыша в такт и настраивая в унисон чувства, старался передать то ощущение глубокой близости, которую трудно описать словами и невозможно сосчитать в оргазмах. Она целовала, чувствуя, словно с поцелуем пьет что-то теплое и сладкое с его языка.

— Иди сюда. Поднимись. Так тебе будет приятнее, а мне легче.

Перевернул ее на живот, располагая так, чтобы получить наибольшее удовольствие — подтянув к себе, согнув одну ногу в колене. Катя вздрагивала, все больше прогибаясь под ним. Покрывалась испариной, теряя реальность во вздохах и стонах. Он пропускал через себя ее дрожь, впитывал ее жар, замедляясь и ускоряясь, позволял себе и ей насладиться каждым движением — от неполного введения до сильного погружения. До раскаленного крика, рвущего натянутые в струну нервы…

Еще не отпустил обоих сладкий озноб оргазма, не восстановилось дыхание, Дима приподнял Катю, обхватив за грудь. Она с трудом выпрямилась, он крепко прижал ее к себе, и они замерли в средоточии шкаляшего пульса, на мятых простынях, в душной, пахнущей сексом комнате, забывшие или потерявшие, где начиналось их истинное, подлинное «я»…

Глава 20

Катя села прямо, прикрыв грудь одеялом. Осторожно, чтобы не расплескать кофе на белоснежную постель, взяла из рук Димы чашку и сделала пару жадных глотков.

— Теперь можно и поговорить. — Он прилег на кровать, подперев голову рукой.

— А то без секса прям с мыслями не мог собраться, да?

— Конечно. Запутался весь. В чувствах.

— А что теперь разговаривать? Я опять у тебя в кровати, там, куда поклялась себе больше никогда не попадать.

Крапивин ответил поспешной улыбкой:

— Зачем клясться в том, что никогда не сможешь выполнить?

Катя беспечно засмеялась, глядя в голубые полупрозрачные глаза любимого. Почему они раньше казались ей холодными? Они совсем не холодные. Они светлые — светящиеся внутренним светом. Теплые.

— И что, у нас теперь снова отношения? — Протянув руку, коснулась Димкиных волос. Отвела каштановую прядь со лба.

— Да.

— С обязательствами?

— Угу.

— Ужас какой. — Кончиками пальцев тронула небритую щеку. Обрисовала чувственный контур губ. — А что, приличную и покладистую во всех отношениях не нашел?

— Нет. — Укусил ее за палец.

— Плохо искал. — Со смешком одернула руку.

— Вообще не искал. Решил вернуться к своей придури.

— Сам придурь. Дали ему шанс на нормальную жизнь, он и тот упустил — ко мне вернулся.

Убрала чашку на прикроватную тумбочку, подобралась к Диме поближе.

— Так, ладно, с приличной и покладистой ясно все, а мимо проходящие Музочки были? Сразу говори. Чтобы потом не было сюрпризов. А то я Муза нервная, убью кого-нибудь в чувствах.

— Катрин, любовь моя, — засмеялся он с мягкой снисходительностью, — Художнику, знаешь ли, не только вдохновение нужно, но и печень. Ты же мне ее выгрызешь.

— Это точно. Не дай бог что-нибудь узнаю — плакала твоя печень, Крапивин. — Клацнула зубами. — Сожру. Однозначно.

— Какая ты у меня кровожадненькая. — Нагнулся и поцеловал ее в губы.

— А какой ты у меня молодец, кофе мне организовал в три часа ночи. Такой заботливый, — блаженно вздохнула.

— Катенька, это же просто кофе. Чашка кофе.

— Нет, Димочка, это не просто чашка кофе, это любовь.

— Что я могу еще для тебя сделать?

Катя задумалась, потом посмотрела на Крапивина, и что-то хитрое промелькнуло в ее серых глазах. На какую-то секунду они заиграли множеством оттенков.

— Расписку давай, что ты на мне женишься— Что?

— Расписку, говорю, давай.

Расхохотавшись, Дмитрий поднялся с кровати.

— Расписку? Сейчас «паркер» достану, и накарябаю тебе татуху на спине.

— Я пошутила! — крикнула Катя, подскочив на постели.

— Нельзя со мной так шутить. Какие теперь шутки? — Вернулся из гардеробной и, завалив Катьку на кровать, перевернул на живот.

Она, смеясь, все еще сопротивлялась:

— Не надо, я же правда пошутила!

— Поздно.

— Не смей, у меня же платье с открытой спиной!

— Вот и замечательно.

Он начал что-то писать у нее на спине, Катя дернулась, снова задушенно засмеявшись:

— Щекотно!

— Терпи.

— Что ты там пишешь?

— Я, Крапивин Дмитрий Олегович… обязуюсь… или обещаю?

— Обязуюсь… раз отношения у нас с обязательствами, а то наобещаешь мне с три короба, а потом ни черта…

— Ладно. Обязуюсь… Дату говори. Какого числа будет свадьба. Какой день назовешь, тогда и поженимся.

— Блин, — еле выдохнула Катя, придавленная его телом, — я — Учись.

— Давай следующим летом, пятнадцатого июня.

— Давай. — Расписался где-то у нее под лопаткой. — Все. Готово, Крошка моя. — Поцеловал в шею, навалившись всем телом.

— Крапивин, ты садист, — застонала она.

Он отпустил ее и снова скрылся в гардеробной. Катя понеслась в ванную, чтобы посмотреть на свою спину. Когда вернулась в спальню, Крапивин стоял у кровати полностью одетый. Невольно улыбка сползла с ее лица.

Дима взял с прикроватной тумбочки часы, глянул на циферблат и застегнул ремешок на левом запястье.

— До аэропорта пятнадцать минут. Самолет через два с половиной часа — мы еще успеем позавтракать.

Катя молчала, внезапно запутавшись в ощущениях, и не знала, что сказать. А должна ли она вообще что-то говорить? Крапивин ее как будто и не спрашивал.

— Катенька, порядочная Муза не должна долго думать, она должна быть импульсивной и порывистой. Гони за чемоданом, я жду тебя внизу.

— А я должна волноваться, каким образом попаду на самолет?

— Нет.

— Тогда, куда я лечу, я тем более не буду волноваться.

Надо все-таки родителям позвонить, сказать, что со мной все в порядке. — Чуть навалившись сзади, обняла Диму за плечи. Он сидел за обеденным столом, который представлял собой цельный кусок ствола дерева, перебирал контакты в телефонной книжке, собираясь кому-то звонить. Катя, даже зная, что может помешать разговору, все никак не могла отойти от него, от человека, бесконечно ею любимого.

Еще день назад под ногами чувствовала болото, засасывающее и губительное. А сейчас и земли не чувствовала — от счастья парила где-то высоко-высоко, в небе. Сидела на самом его краю, свесив ноги. И было ей легко и не страшно, потому что Дима рядом.

— Руки горячие, — сжал ее ладонь.

— От вина, наверное, — улыбнулась Катерина.

— Позвони, конечно. Самое время сказать, что с тобой все хорошо, правда ты уже не в Париже, а в Копенгагене, — усмехнулся.

— Меня, наверное, уже в розыск объявили.

— В международный, — поддакнул Дима.

— А ты точно никому не звонил? Ничего не говорил? — заглянула ему в глаза.

Он, улыбаясь, покачал головой:

— Нет.

— Я не верю. Ты не мог так сделать.

— Я не звонил. Ну, Ванечку только предупредил, чтобы он сильно не переживал, если сестричка не спустится к праздничному завтраку.

— А-а-а, тогда понятно, чего тебе никто еще телефон не оборвал.

— Стесняются, видимо.

Катька хохотнула. Хотя, наверное, доля правды в том, что сказал Дима, есть.

Отстав от него, она взяла бокал с вином, конфеты и пошла вдоль череды французских окон. Большая комната объединяла гостиную и парадную столовую. Катя уселась на диван, который на фоне пудрово-бежевых стен смотрелся ярким пятном, потому что обивка его была создана на заказ по мотивам картины Роя Лихтенштейна. В этом весь Дима — умеющий сочетать несочетаемое. В его квартире можно увидеть винтажную люстру из бронзы и хрусталя, купленную на блошином рынке, и кофейный столик, приобретенный на аукционе в Нью-Йорке и ранее принадлежавший Брук Астор; под ногами — инкрустированный мрамором паркет, на стене — натюрморт Краснопевцева, а в спальне на каменном подоконнике — композицию из фарфоровых собак, английских фигурок девятнадцатого века. В этом весь ее Дима…

— Может, все-таки ты сам позвонишь? — поморщившись, попросила Катя, когда Крапивин уселся рядом с ней.

— Трусишь?

— Ну. Мамуля у меня, конечно, крутая, но иногда как скажет что-нибудь… Давай звони. Это ты все замутил, я вообще не виновата, так что принимай весь удар на себя.

— Ладно, давай я позвоню, — согласился он с улыбкой и набрал номер Юлии Сергеевны.

Катин телефон все еще был отключен. Она выключила его, когда выходила из отеля. В тот момент не хотела никого слышать и ни с кем разговаривать. Впервые за долгое время испытывала внутри умиротворение. Так дорого было это состояние, так непривычно удивительно, что всерьез боялась сбиться с него. Казалось, любое сказанное слово будет во вред. Убьет в ней какую-то решимость, собьет с нужной волны, на которую она наконец настроилась.

— Трусит, да, — посмеялся Дима, разговаривая с ее матерью. Катя возмущенно толкнула его в плечо. Он, обмолвившись еще буквально парой слов, положил трубку.

— Что, и все? И даже меня не попросили к телефону?

— Юлия Сергеевна сказала, чтобы ты по скайпу ей чуть позже позвонила, хочет в твои бесстыжие глаза посмотреть.

Катя засмеялась:

Узнаю свою мамочку: как сканер, хочет считать счастье у меня с лица. Но больше всех мама Рита будет радоваться, она мне вчера пыталась сеанс психоанализа устроить.

— Я так и понял.

— У нас такой странный разговор получился, я до сих пор не знаю, как к нему относиться. Вроде, много лет знаю твою маму… и все равно… — начала Катя, все еще сомневаясь, стоит ли Диме говорит об этом.

— Что тебя так смутило?

— Она какие-то вещи пыталась мне донести… Короче, я ей про радость победы, про твой успех, а она мне про твою молодость, как будто это какой-то мелкий грешок! — нехотя вспылила Катя.

— А-а-а, — понимающе протянул Крапивин. — Не бери в голову.

— Просто это мое больное место, ты знаешь. И меня страшно бесят такие разговоры. Нет, блин, давай подождем до сорока лет! И тогда нам можно будет любить, побеждать, чего-то добиваться, к чему-то стремиться!

— Моя мама — большой ребенок. А детки всегда чего-то боятся. Деток надо беречь, о них надо заботиться, присматривать, чтобы они вовремя поели, и часто баловать игрушками. Понимаешь?

— Ну, раз ты так говоришь, тогда ладно, — успокоилась Катя.

— Она старается жить по принципу: главное участие, а не победа. Но это не значит, что так должен жить и я. Это не значит, что я должен питаться ее страхами. У меня большие амбиции. Вряд ли могло быть наоборот, учитывая, кто мой отец. Мне важна победа, хотя конкретно эту вещь я делал не для конкурса. Но это не важно.

— Тебя не задевает такое отношение?

— Нет. Лет в восемнадцать меня это задевало. Сейчас — нет. Раньше моменты взаимопонимание между мной и родителями были сложными, сейчас — уже нет.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Я тебе не скажу ничего конкретного, никакого особенного противоречия не вспомню. У меня такая насыщенная жизнь, что мне некогда за это цепляться. Мне не до этого — не до прошлых обид. Но, как по мне, у каждого из моих родителей была какая-то своя модель, которой я должен соответствовать, но почему-то не соответствую. Они все время рвали меня на две стороны.

— А ты что?

— Когда мне надоело отстаивать перед родителями самого себя, я свалил. Ушел от их влияния. Пусть между собой разбираются.

— А чего они разошлись-то? Они, блин, ведут себя… ну…

— Как будто любят друг друга.

— Да. Всегда рядом, под ручку…

— Они и любят друг друга. Вот такая любовь у них… волшебная. Они могут существовать только на стадии романтизма. Годами-месяцами не видятся, потом вдруг загораются страстью. Мне смешно.

Катя тоже усмехнулась:

— Да уж. Не понимаю я этого. Что это за любовь такая.

— Бытие определяет сознание.

— Мои дуреют, когда не рядом. Папа вообще невменяемый становится, а мама еще как сказанет что-нибудь, и все, тушите свет. Один раз в жизни ездили с ней отдыхать, потому что отцу что-то некогда было, он нам все нервы вытрепал.

— Понимаю Дениса Алексеевича, я бы тоже вытрепал. Как меня эти мотания туда-сюда подбешивали, кто бы знал. А Катьке пофиг, она меня даже ни разу на самолет не проводила. Хорошо, если по телефону счастливого пути пожелает, и то ладно, — без злости сказал Дима.

Катькино лицо полыхнуло жаром.

— Крапивин, я тебя не провожала не потому, что мне пофиг, а потому что ты улетаешь — я три дня в соплях. Если б я тебя еще и на самолет провожала, вообще бы чокнулась.

— Правда? Моя драгоценная Крошка плакала без меня? — Притянул ее к себе.

— Покажи мне эту подвеску. Она у тебя дома? — перевела тему, не собираясь ударяться в сентиментальную банальщину.

— Дома. Пока дома.

Он принес коробочку, как показалось Кате, не с большой охотой.

— Сам открой, — попросила она, и Дима открыл футляр. Катерина взглянула на украшение, коснулась пальцами и почувствовала то же самое, что и накануне, когда увидела фото. Почувствовала внутри трепетное щемящее чувство. — Красивая, — вздохнула и долго молчала, рассматривая подвеску. — И картинка как живая…

— Трехмерная.

— Да, точно. Трехмерная, — кивнула, не отрываясь от миниатюрной картины в обрамлении золотой зерненой скани. — Как это так?

— Только эмаль. Множество микроскопических слоев, чтобы сделать ее объемной. Игра цвета. Визуальный эффект. И никакой пайки.

— Сколько времени ушло на изготовление? За сколько вы ее сделали?

— Недели за три. Я, конечно, не один над ней работал. Кто-то крепил камни, кто-то отливал металл, кто-то делал эмали, кто-то собирал украшение. На одну филигрань потратили много времени.

— Ты сам расписывал? — удивилась Катя.

— Да.

— Димочка, не выставляй ее, пожалуйста, на аукцион, — взмолилась Катя. — Я не переживу.

— Не буду. Я и не собирался. Как я Катьку свою продам? Да никогда в жизни, — засмеялся он.

— Во-о-от, я так и знала, что ее с меня сделали, с того рисунка. Я сразу узнала ту картину. Это же ее маленькая копия.

— Конечно. Правда никто, кроме меня, не знает, что это ты, но все равно.

— Слава богу, — выдохнула она. — А ты не хочешь заняться этим вплотную? Ты же все знаешь, все умеешь, столько времени убил на это, но сам так редко что-то делаешь.

— Нет, не хочу.

— Ну, почему?

— Потому что, Катенька, шедевры творятся в четырех стенах. А я не могу сидеть в четырех стенах. Когда мы делали эту подвеску, я сутками пропадал в мастерской. Но тогда мне это было нужно. — По ее лицу он понял: сейчас Катя задаст тот вопрос, на который, он, наверное, не хотел бы отвечать.

— Дима, а зачем ты ее сделал, если не для конкурса? Зачем?

Крапивин молчал, но Катерина быстро оборвала возникшую паузу:

— Я не отстану.

— Это личное.

— Какое такое «личное»? Ты мне вчера про Музу и Художника плел.

— Я б тебе все, что угодно наплел, все, что хочешь, сказал. Все, что хочешь, сделал. Несколько часов до самолета. Ситуация требовала не общего, а конкретного решения. По-другому уже нельзя, — усмехнулся, что-то скрывая за этой легкой усмешкой.

— Нахал какой, а я поверила. Знаешь, у Вероники кошка есть… она такая наглая и все время голодная. И, когда она хочет есть, то она подходит вот так, ставит на тебя лапы и стоит. И смотрит тебе в лицо. В глаза. Она может стоять так вечно. Пока ее не накормишь, — оперлась ладонями на Димкино бедро, придвинулась вплотную к нему, уставившись нос к носу. — Димочка, я буду стоять вот так — вечно. Пока не скажешь.

Он легко засмеялся, скрестил руки на груди и вздохнул.

— Ой, как я люблю, когда ты так делаешь. Вот так собираешься, вздыхаешь. Значит, скажешь сейчас что-то важное.

— Еще раз стебанешься, я с тобой что-нибудь сделаю, — пригрозил он.

— Молчу, — пообещала она и притихла, заинтригованная выражением его глаз.

— В этом мало рационального… это было такое состояние, когда хотелось и нужно было что-то сказать, а сказать некому. Хотелось что-то выбросить из себя. Я до сих пор не понимаю, как получилась эта подвеска. По всем критериям — не должна была.

— Почему?

— Потому что она почти целиком покрыта эмалью. Эмаль наносят на изделие, расписывают, как расписывают, например, посуду, а потом запекают. Если эмали много, то при запекании она может потрескаться, но, видишь, ничего не потрескалось, ее не повело. Не знаю, как так вышло.

— Наверное, не такая уж я паршивенькая Муза.

— Катенька, ты выйдешь за меня замуж, Муза моя?

Катя онемела от неожиданности. Думала: раз они утром вот так решили, и Дима написал эту «расписку» у нее на спине, хоть и в шутку, то ждать ей больше нечего. Что ничего такого он ей не скажет. Но он сказал, и это было так торжественно и приятно, что она смутилась.

— Выйду. Ты же лучший из лучших. Конечно, я выйду за тебя замуж. Пятнадцатого июня. Год продержимся?

— Должны, — улыбнулся.

— А колечко ты мне сделаешь?

— Сделаю. И колечко, и сережечки.

— Только мне прям сейчас не надо. Я хочу, чтобы ты его сам придумал, чтобы в этом тоже не было ничего рационального.

— Ладно. Все зависит от того, как хорошо ты меня вдохновишь.

— Ой, ну это запросто. Раздевайся

Глава 21

Катерина быстро пошла, а потом и вовсе побежала по устланному брусчаткой тротуару. Налетев на Диму, прижалась тесно, словно они не виделись целую вечность. А ведь расстались, как обычно, на день, чтобы провести его, занимаясь своими делами.

У Крапивина настала жаркая рабочая пора, его золотодобывающая компания приступила к реализации нескольких долгосрочных проектов. Через пару дней он и сам улетит в Канаду. Катя радовалась, что наконец-то ей не придется томиться в разлуке. Она собиралась ехать вместе с ним. Впрочем, другого варианта не рассматривалось. Запланированная поездка требовала подготовки: Дима часто и долго отсутствовал. Катерину это ничуть не смущало, скучать было некогда. Она ходила в языковую школу — изучала датский, подтягивала английский. И еще много чего изучала, что, надеялась, ей в жизни когда-нибудь пригодится. А сегодня день почему-то казался нескончаемым, часы тянулись медленно, и ожидание вечера вымотало сильнее привычного.

Задыхающимся голосом Катюша приветствовала, посыпала ласковыми словами. Говорила, что скучала. То, как она всегда спешила обнять, как целовала мягкими теплыми губами, каждый раз потрясало его восторгом и нежностью. Любая минута врозь была мучительной, так нажился и настрадался без нее. Еще не привык, что теперь она всегда будет рядом, никак не мог в это поверить. Все так быстро у них случилось, перевернувшись с ног на голову.

Недавно Катя уезжала на несколько дней в Россию, чтобы решить вопросы с учебой. Крапивин с трудом пережил это недолгое расставание, с удивлением найдя, что провожать и ждать намного тяжелее, чем уезжать и возвращаться самому. Все дни без нее места себе не находил. Будто заразился неспокойствием, как болезнью. Никак не отпускало это неудобное чувство, накрепко поселившись в груди. Не было сомнений, что Катерина вернется, — все решит и вернется, — но еще свежо помнилось ощущение одиночества, разбивающего и грозящего стать для него вечностью.

Задержал ее в объятиях подольше, ответно стиснув покрепче. Она довольно засмеялась, чуть придушенно, как будто мурлыкнула, уткнувшись носом в кашемир его серого пальто.

— Ты так рано сегодня ушел, я даже не слышала.

— Не хотел тебя будить.

Катя вздохнула, вспомнив свою утреннюю досаду, когда проснулась и обнаружила, что Димы уже нет дома. Иногда так бывало: она спала крепко, а он уходил очень рано. Так бывало, да, но в такие моменты чувствовала себя особенно неуютно.

— Пойдем.

Наконец он отпустил ее, и они, крепко взявшись за руки, пошли по набережной, — а до этого стояли, пригревшись друг к другу, придышавшись, точно восполняли за день утраченное тепло. Ярко светило вечернее солнце. Высоко в лазурном небе громоздились ватно-белые облака. Влажно блестели улицы от недавно прошедшего дождя. Воздух был влажен и наполнен свежестью. С моря тянуло слабым августовским ветром. Навстречу и мимо брели кучки людей — туристов и местных жителей. Они шли, встречаясь и расходясь, шли — кто рядом, а кто, неразлучно держась за руку, смеясь или говоря о чем-то деловито.

За несколько месяцев Катя так хорошо изучила Копенгаген, что могла сама проводить экскурсии для туристов. Она привыкла к его ритму и дыханию, к его правилам, традициям и особенностям. Он немного странный, этот город. На первый взгляд — неприветливый и закрытый, меланхоличный, промокший временами от дождей, как от слез, вызывающий особенное чувство и желание заглянуть в себя.

Так, молча, вдруг предавшись внезапной задумчивости, Катя и Дима прошли мимо столиков для пикника, занятых шумной компанией: молодые люди уютно расположились с едой и настольными играми. Катю до сих пор поражала простота, с которой датчане относились ко многим вещам. Они открытые, но при этом четко выдерживающие грань личного пространства: общаются охотно и с искренней улыбкой, но в друзья не навязываются.

— Ну, иди, — посмеялся Дима, отпуская ее руку, и Катя в ответ тоже засмеялась: словно тайные мысли прочитал.

Еще одна деталь то ли датской архитектуры, то ли датской культуры, поражающая воображение: маленькие батуты, встроенные в уровень дорожки. Нет, это не развлечение для детей, как можно подумать. На этих батутиках прыгали все: взрослые, дети, школьники, студенты. Как тут удержаться и пройти мимо? Никто не оставался равнодушным к этому случайному удовольствию, разве что Крапивин. Вот и Катя, как всегда, не смогла устоять. Отпустила Димкину руку, прыгнула на резиновый коврик, который пружинисто подбросил ее вверх. Некоторое время Катька прыгала, смеясь и по-детски задыхаясь от восторга. Впереди нее легонько подпрыгивала старушка, и это не было чем-то из ряда вон выходящим, а дальше с усердием скакал мальчишка лет семи. Оказывается, как мало нужно человеку для радости. Ее легко найти в простых и незатейливых вещах, если только захотеть. Для горя нужен повод, а для счастья поводов быть не должно.

— Антистресс, — минутой позже довольно улыбалась Катя, поправляя рассыпавшиеся по плечам волосы. Стягивая их в хвост, найденной в кармане куртки резинкой. — Дима, не хочешь расслабиться?

— Хочу. Но только не таким способом.

Катя ответила понятливой улыбкой. Он прочитал в ней и согласие, и предвкушение, и безграничную нежность.

— А мы уже год вместе, ты помнишь?

— Да? Уже год? — как будто удивился и задумался: как тянется время бесконечно долго в злые и тревожные дни и как — Да. Ровно год назад, ты примчался на эти гонки злой как… очень злой, — бросила на любимого озорной взгляд.

— Конечно. Ты меня тогда страшно выбесила.

— Я старалась.

— Наглая девочка. Ни стыда, ни совести, — усмехнулся. — Некоторые мне слово боятся сказать, но только не Катя.

— Эти некоторые не знают тебя с детства, не росли с тобой практически в одном доме. Они не носились с тобой по лестницам, не ели наперегонки пирожные, не привязывали бинтиками надломленные ветки маминых фикусов.

Крапивин рассмеялся:

— Это точно.

— Или эти месяцы расставаний не считаются, не входят в год?

— Как это не считаются? Или ты с первого по пятнадцатое чувства выключаешь, а с шестнадцатого по тридцатое включаешь?

— Нет, конечно.

— Даже когда мы не рядом, все равно что-то происходит. Ты же думаешь, чувствуешь, что-то решаешь внутри себя.

— Ну, да, — согласилась Катя и замолчала.

— Я, если честно, забыл про эту дату.

— Не сомневалась, что забудешь. Но ты не переживай, я не собиралась сегодня праздник устраивать.

— Ох, что ты, у нас столько значимых событий за год произошло, что каждый месяц пришлось бы что-нибудь праздновать.

— Не издевайся.

— Даже не думал.

Они неспешно побрели дальше, шагая в плавном ритме, дыша с тем умиротворением, какое можно чувствовать, лишь находясь в полной внутренней гармонии. Катя вспоминала прошедший год. Раньше казалось, что не сможет отпустить все горькое — не забудется оно. Но сейчас все острое и тревожащее стало безвкусным и поблекло. Почти не трогало. Осталась только жалость упущенного времени, хотя понимала, что по-другому сложиться не могло. Какие-то решения и мысли в то время были недоступны, находясь как будто за крепкой заслонкой.

Вспоминать плохое не хотелось, сейчас жила со свободным и легким сердцем, но, чего скрывать, изменения эти дались нелегко. Переборола и сомнения, и страх, и неведение будущего. Менять свою жизнь нелегко. Нелегко воплощать мечты в реальность, даже если в этом видится весь смысл существования. А когда прежняя жизнь становится невыносимой, остается один выход: довериться. Она это сделала, найдя в себе силы и желание. Доверилась Диме, улетела с ним, оставив позади боязнь сделать очередную ошибку.

— Тебе нравится здесь? — спросил Крапивин, осознав, что ни разу не интересовался этим вопросом.

— Да, — улыбнулась Катерина— Нравится.

— Это хорошо, — улыбнулся тоже. — Потому что в ближайшее время я не планирую никуда переезжать, придется тебе жить здесь. А может, и никогда не планирую. Не знаю. Посмотрим.

— А я думала, куда-нибудь в солнечную Тоскану… нет?

— Точно не сейчас. Знаешь, если ты не влюбилась в Копенгаген с первого взгляда, ты не полюбишь этот город уже никогда. Если он не откроется тебе сразу, то ты не поймешь его никогда.

— Наверное, — задумчиво ответила Катя, бросая взгляд по сторонам.

Она полюбила этот город. Он не казался мрачным и тоскливым, она видела его распахнутым солнечным лучам и любопытству людей. Ей нравились сверкающий глянец витрин и канареечные стены с красновато-коричневыми крышами, нравились бронзовые памятники, покрытые патиной, и старинные застройки, органично соседствующие с современными домами. Все равно, где жить, лишь бы с Димой. Теперь ее дом здесь, рядом с ним. Так она считала, но мысли эти дались не сразу, было непривычно. Поездка к родителям помогла окончательно перестроиться. Потому что настоящий дом там, где твоя душа, там, куда хочется возвращаться. А ее душа осталась с Димой. Несмотря на то, что очень соскучилась по друзьям и родственникам, горела желанием уехать обратно — быстрее вернуться к Крапивину.

Прожив с ним бок о бок несколько месяцев, поняла, что никогда он не вернется жить в Россию. Дима сжился с этим местом, сросся, он похож на этот город — такой же немного закрытый и сдержанный, для кого-то вообще непонятный. Влившись в его ритм жизни, наблюдая за ним день за днем, постигла удивительную истину: знать и понимать человека, это разные вещи. Можно знать об упрямстве или жесткости, но не понимать их предела и степени. Можно предполагать тонко чувствующую натуру, но не осознавать ее глубины. Катерина потихоньку разбиралась в этих премудростях, день за днем черпая что-то новое и неизведанное во взаимоотношениях со своим мужчиной.

На набережной не было ограждений, они остановились у самого края, у воды, лицом к морю, в шаге от обрыва. Дима обнял Катю за плечи. Она прижалась к нему спиной, ежась от приятного озноба, который охватывал каждый раз, как его руки обнимали ее. Притиснулась к нему с той расслабленной уверенностью, какую может позволить себе только глубоко любящая и любимая женщина.

Он коснулся губами ее щеки и замер, чувствуя через это легкое касание губ всю Катю. От природы живая и гибкая, Катюша быстро перестроилась и приняла все изменения с той легкостью, на которую способна лишь молодость. И сильный характер. Не глупая, не маленькая его Катюша, а очень упрямая. Но она обязательно научится пускать свое упрямство по нужному руслу, научится его контролировать.

В дрожащем блеске воды отражалось небо. Пронзительно и беспокойно о чем-то кричали чайки. То летели они низко над водой, то взмывали вверх, кренясь на широких острых крыльях. Удивительно соединялось стоящее перед глазами с чувствами, что Дмитрий испытывал. В нем тоже временами, подобно одинокой чайке, вскрикивала какая-то необоснованная тревога. Наверное, потому что всегда знал: жизнь штука справедливая — за быстрое счастье обычно приходится дорого платить.

Глава 22

Стараясь не разбудить любимого, Катерина осторожно выбралась из-под одеяла. Со вздохом выпрямилась на кровати и спустила ноги на пол. Ступни утонули в высоком ворсе ковра.

— Что случилось? — Не то чтобы Дима подхватывался от каждого ее шевеления, но за эту ночь Катя вставала уже четыре раза.

— Таблетку хочу выпить, что-то плохо мне.

Чувствовала себя ужасно. Тянуло низ живота, и иногда простреливало справа острой болью.

— Давай врача вызовем, — не на шутку встревожился Крапивин.

— Дима, ну какой врач, — натянуто засмеялась она, — это просто женское недомогание. Так у многих бывает во время месячных.

— Раньше с тобой такого не случалось.

— Ну, раньше не случалось… Может, простыла. Возможно, все дело в частых перелетах — в организме произошел какой-то сбой.

— Ты сама себе диагноз поставила?

— Дима, не занудствуй, — с небольшим раздражением сказала Катя и, собравшись с силами, оттолкнулась от кровати. Ей не очень нравилось обсуждать с ним эту тему.

Поднявшись, качнулась. Но быстро обрела равновесие и поплелась на кухню, выходя в узкий проход между спальней и гостиной. Квартира была погружена в темноту, но Катя не включала верхний свет, довольствуясь лишь слабым лунным, льющимся сквозь огромные окна.

Раньше, действительно, подобной боли не испытывала, все проходило гораздо легче. Никакого особенного недомогания не чувствовала, кроме обычного дискомфорта в такие дни. А сегодня не могла терпеть боль, решилась на обезболивающее, хотя не принадлежала к числу тех, кто глотает лекарства по поводу и без.

Включив свет над барной стойкой, открыла ящик, в который накануне кинула блистер с таблетками. Налила воды в высокий стакан и сунула в рот обезболивающее. Заметила, что рука дрожит и смутилась собственной слабости. Выпив воды, скривилась от приступа тошноты. Приложила руку к груди и сглотнула несколько раз, пытаясь протолкнуть застрявшую в горле таблетку. Лоб покрылся холодным потом, а по спине побежал неприятный озноб.

Легкая тошнота мучила ее и до этого дня. Катя успела подумать о возможной беременности. Ведь когда живешь с мужчиной полноценной регулярной жизнью и испытываешь схожие признаки — первая мысль именно об этом. Хотя не помнила, чтобы пропускала противозачаточные таблетки. Ну, было дело, выпивала на пару часов позже. Собиралась даже тест купить, потому что к тошноте прибавилась еще и задержка, но не понадобилось. Месячные все же начались, только не, как обычно на второй день после отмены таблеток, а на шестой. Все-таки Дима прав: нужно сходить к врачу. Она обязательно это сделает, но позже, когда кончатся критические дни.

Справившись с приступом, Катя не вернулась в спальню, а прошла в гостиную и встала у окна. Коснулась кончиками пальцев прохладного стекла, увела взгляд в темную даль. Сорок шестой этаж. Весь Торонто у нее под ногами. Полтора месяца они с Димой жили в Канаде, в этой квартире. А она все никак не могла привыкнуть к этому ошеломительному виду из окна. С этой высоты город как на ладони. Окутанный золотой паутиной сверкающих огней.

Луна слабо подсвечивала из-за густых облаков. Темное небо сливалось с такой же темной гладью воды, стирая отчетливую линию горизонта. Здесь тихо. И по-другому дышится. Ниже, в домах, которые ближе к земле, если приоткрыть окно, всегда можно услышать какие-то посторонние шумы. А тут — только тишину. Мертвую.

Катя приникла лбом к стеклу, все дальше проваливаясь в эту тишину, все дальше уходя бесцельным взглядом с страшную темноту неба. Оно вдруг за какую-то долю секунды стало иссиня-черным и превратилось в воронку. Гасли перед глазами ночные фонари города, блекла золотая паутина, тяжесть в теле стала невыносимой, и колени подогнулись…Сознание снова возвращалось тяжело и медленно — незнакомым голосом, неприятным белым светом в глаза, нестерпимой тошнотой, болью в животе. С болезненно вялым удивлением Катя отметила, что этот незнакомый голос рядом, верно, принадлежащий врачу, говорит по-русски. Но смысл слов все равно понять не могла. Не было сил до конца разомкнуть свинцовые веки. Когда пыталась, перед глазами мелькали радужные пятна. А врач продолжал ее о чем-то спрашивать. Гулко стучался его настойчивый голос в ушные мембраны. Единственное, что могла различить четко, это свое имя. Наконец открыла глаза и словно скинула с себя защитное покрывало: боль и тошнота резко увеличились. Тело запульсировало неприятными ощущениями.

— Тошнит? — спросил, склонившись к ней, молодой мужчина с чуть впалыми щеками.

— Да, сильно, — шевельнула губами, будучи не в состоянии издать какой-то звук. Горло драло, будто песка наглоталась.

— Это реакция на наркоз. Такое бывает. Сейчас вам введут противорвотное и обезболивающее. Вы сможете еще поспать.

Катя прикрыла на секунду веки, соглашаясь. В следующую минуту обеспокоенно обвела комнату глазами, ища Диму. Он, конечно, находился в палате, но его вниманием уже завладел доктор. О чем они тихо переговаривались, Катерина уловить не смогла. Да и не пыталась. Мечтала только, чтобы обезболивающее подействовало быстрее, терпеть боль становилось все труднее. А говорили, что операция не сложная и боли особенной не будет, и домой выпишут через несколько дней. Сейчас казалось, что на ноги она уже никогда не встанет: не могла ни говорить толком, ни двигаться. Помнила, как на короткое время пришла в себя после операции, как ее перевезли в эту палату. Интересно, который час? Наверное, уже утро.

Медсестра сделала Кате несколько уколов и вышла вслед за врачом. Палата опустела. Крапивин двинулся к кровати и сел на стоящий рядом стул. Пригнулся к Катерине, положил ладонь ей на лоб, прижался теплыми губами к виску.

— Холодно, — прошептала Катя. Снова начал мучить жуткий озноб.

Дима укрыл ее вторым одеялом, лежавшим у изножья кровати, и снова пригнулся к ней, замерев взглядом на ее бледном лице. Долго молчал. Медлил чего-то. Этот переход от молчания к первому слову, от шока к осознанию всего произошедшего давался ему очень тяжело.

— В Канаде работает очень много русских врачей. Я попросил, чтобы тебе назначили русского.

— Я думала, это случайность.

— Нет. Так тебе будет легче.

— Да, это точно. Который час?

— Около семи утра.

— Ты все время был здесь?

— Конечно.

— Звонил родителям?

— Нет.

Катя нахмурилась:

— Надо позвонить.

— Нет, — настойчиво сказал Крапивин.

— Почему?

— А что ты им скажешь?

Ее глаза наполнились слезами. Действительно, что она скажет родителям? Мамочка, папочка, у меня, оказывается, была внематочная беременность, мне сделали лапароскопию, слава богу сохранили трубу, я потеряла ребенка, но сейчас все хорошо, а могло быть по-другому? Еще день-два, и потеряла бы маточную трубу, а, возможно, на тот свет отправилась? Так она скажет своим обожаемым родителям, по которым соскучилась безумно? Нет, разумеется, такое произнести у нее язык не повернется.

— Давай позже. Когда ты придешь в себя, сможешь нормально говорить и будешь лучше себя чувствовать.

— Хорошо, — согласилась она. Сейчас едва что-то соображала, нужно хоть немного оправиться. Они с матерью очень часто перезванивались, по нескольку раз в день. Для начала нужно написать сообщение, чтобы мама не заподозрила неладное и не стала волноваться.

Шевельнула рукой, Дима тотчас легонько сжал ее. Катя благодарно вздохнула. Руки у него такие горячие, ей как раз не хватало тепла, одеяла как будто совсем не грели. Она ответно, как могла крепко стиснула свои пальцы. Так почувствовала себя увереннее и спокойнее. Но, черт подери, из глаз побежали слезы, будто это крепкое пожатие их выдавило. Полились они, соленые и горячие, из уголков глаз.

Крапивин кусал губы. То ли эмоции пытался в себе обуздать, то ли слова какие-то сдержать. Вытирал ее слезы, гладил мокрой ладонью по спутанным волосам. Катя собрала все силы, какие только могла в этот момент собрать, глубоко вздохнула, задержала дыхание и приказала себе успокоиться.

— Тебе уже идти надо? — спросила, чтобы отвлечься. Знала, что именно сегодня у него важная сделка. Он должен подписать соглашение по приобретению доли акций одной из канадских геологоразведочных компаний.

— Да. Ты заснешь, и я пойду. Еще заеду домой переодеться. Не успеешь проснуться, я уже вернусь. — Не знал точно, когда вернется в больницу, но разве мог обещать другое?

— Ладно, — слабо улыбнулась Катя. Ее губы порозовели, хотя щеки все еще были бледны.

— Отдыхай. Ни о чем не думай, постарайся заснуть. Тебе надо поправиться, а потом мы обо всем поговорим.

Она кивнула и закрыла глаза.

Будто у нее был выбор…Дима покинул палату, когда Катя уснула. Времени до начала совещания оставалось всего ничего. Позавтракать он точно не успеет. Но об этом не беспокоился: на работе выпьет кофе. Аппетита все равно не было, желудок и не напоминал о голоде привычными спазмами.

Вернулся домой, быстро принял душ, смыв с себя переживания бессонной и безумно тревожной ночи, переоделся и поехал в офис. Чуть задержался в пробке.

Без пяти минут десять подъехал к бизнес-центру, в котором располагалась штаб-квартира канадского подразделения,

— Дмитрий Олегович, все уже собрались. Ждут только вас. Что-нибудь случилось? — позвонила обеспокоенная секретарша.

— Я уже здесь. — Шел по коридору, который служил своеобразной обходной галереей — все помещения располагались вдоль этого остекленного фасада.

Без двух минут открыл стеклянную матовую дверь переговорной.

— Доброе утро, — приветствовал коллег и партнеров, внутренне скривившись: это утро никакое не доброе, оно адски мучительное. До сих пор в груди блуждал холодок, и дышать было трудно, будто легкие закаменели.

Переговоры по покупке акций канадской геологоразведочной компании, а с ними и право на разработку нового месторождения, велись с февраля. Поэтому завершающую стадию начали без особых церемоний, сразу приступив к обсуждению сделки и самого проекта.

— Опытно-промышленный этап отработки демонстрирует коэффициент извлечения на уровне свыше восьмидесяти процентов. Это отличный показатель при низкой себестоимости, — докладывал директор по развитию. — Обновленные параметры технико-экономического обоснования подтверждают экономическую привлекательность: после выхода на полную мощность предприятие будет добывать около двенадцати миллионов тонн руды и производить приблизительно двести тридцать тысяч унций золота в год в течение семнадцати лет Проект расположен в четырех километрах от действующего рудника, что дает нам значительные преимущества, обусловленные наличием инфраструктуры, кадров и знания местной геологии.

— Если дополнительные пакеты будут выпущены и при этом не будет никаких других изменений в количестве выпущенных и находящихся в обращении обыкновенных акций, после закрытия второго транша ваша компания будет держателем двадцати двух процентов шести десятых выпущенного и находящегося в обращении акционерного капитала нашей компании… — сообщал канадский партнер.

Крапивин усилием воли заставлял себя сосредоточиться, отбрасывая все личные переживания, хотя это казалось невозможным. Слишком сильный удар он получил. Сильный и неожиданный.

— Давайте прервемся на кофе, — предложил после долгих обсуждений. Все согласились, и он попросил кофе в переговорную.

На пятнадцать минут его коллеги и партнеры расслабились. Крапивин сконцентрировался на документах, стараясь думать только о цифрах, сроках и условиях соглашения, об объеме уже выполненных и намеченных работ. А не о том, как ему больно. Как мягко внутри от осознания, что его Катя сейчас могла быть беременной — они бы ждали малыша, но вместо этого она лежит слабая и разбитая после наркоза, а ребенка они потеряли. Невыносима мысль, что и Катю он мог потерять: доктор доходчиво ему объяснил, чем грозит женщине внематочная беременность.

Золоторудное месторождение в Арктической Канаде не единственный проект, над которым работала его компания. Параллельно они вели переговоры по участию в другом прибыльном предприятии. Уже заключили обязывающее соглашение о намерении, по условиям которого могут получить долю в проекте в размере пятидесяти процентов и одной десятой при условии, что подготовят банковское технико-экономическое обоснование и инвестируют не менее тридцати миллионов долларов в поэтапную реализацию проекта. Такие требования Крапивина вполне устраивали. Его корпорация имела опыт по разработке месторождения с нуля. Он сам и несколько представителей с его стороны на этой неделе должны были ехать на осмотр площадки, но в последний момент Дима отказался. Не смог оставить Катю, а тащить ее с собой во Французскую Гвиану было высшей глупостью. Скорректировав сроки, назначил ответственным вместо себя директора по правовым, корпоративным и регулятивным вопросам, а сам остался доводить сделку по канадскому золоторудному месторождению. При этом испытывал внутреннюю неловкость, что поставил личное выше профессионального — такого с ним еще никогда не случалось. Теперь же чувствовал некоторое облегчение. Страшно представить, что случилось бы, оставь он Катю одну хоть на несколько дней.

— Закрытие первого транша, ориентировочно, намечено на двадцатое октября, а закрытие второго транша на двадцатое ноября, — после короткого перерыва продолжил Дмитрий. — Для выпуска второго транша, кроме одобрения со стороны канадской фондовой биржи, должен быть выполнен еще ряд дополнительных условий: удовлетворительные результаты осмотра площадки нашими представителями, а также успешное завершение процедуры юридической и технической проверки благонадежности.

— Разумеется, — согласился с Крапивиным представитель геологоразведочной компании. — Одновременно с закрытием второго транша вы получаете право назначить одного представителя в совет директоров и участвовать на пропорциональной основе во всех дальнейших выпусках акционерного капитала компании.

Когда переговоры закончились, а соглашение было подписано обеими сторонами, Крапивин подвел итог:

— В наших интересах найти проект, который в первую очередь способен дополнить и расширить наши запасы, и полагаем, что это месторождение — очень перспективный актив с реальным потенциалом. Он удовлетворяет нашим строгим критериям инвестиционного отбора. Кроме того, этот проект один из самых низких по уровню риска. Так что мы с нетерпением ждем возможности приступить к разработке этого месторождения в полном объеме.

Канадцы ушли, голова у Крапивина раскалывалась. Директор по развитию задержался в дверях кабинета.— По Французской Гвиане документы готовы.

Крапивин посмотрел на часы и вздохнул:

— Хорошо, давай посмотрим. Неси сюда.

Снова уселся в кресло. Пока ждал отчеты, выпил стакан прохладной воды. Стало легче, пульсирующая боль в висках чуть отступила. Откинулся на спину и прикрыл горящие веки — перед глазами снова Катькино мертвенно бледное лицо и посиневшие губы.

Не стал долго задерживаться, посмотрел только отчет о выполненных работах и выслушал комментарии подчиненного.

— На послезавтра всех собирай, на десять… нет, на девять утра. Сегодня меня не будет. А завтра Макаров вернется, проведем полноценное совещание.

Вышел из переговорной и, не заходя к себе, быстро пошел к лифту. Ступив в стальную кабину, понял, что забыл надеть пальто. Да и черт с ним. Так и выскочил на улицу, у входа уже ждала машина. В салоне стянул с себя галстук и бросил его на сиденье.

До клиники ехали долго. Диме так показалось. Медленно тянулось время, тянулись его мысли… нервы. Вот-вот что-то внутри лопнет. Хотелось подогнать водителя, но Крапивин молчал. Потому что знал: все это лишь его напряжение. Ехали они как обычно, на привычной скорости, по привычным и знакомым кварталам. Пиджак Крапивин тоже снял, но не потому, что в салоне было слишком жарко, нет, у него взмокла спина — от ожидания.

Без стука и предупреждения вошел в палату. Катя стояла у окна, лицом к двери — оно было заплаканное, но сухое, красноватое и без слез. Она улыбалась. Ему. От этой улыбки у Димы сжалось сердце. Он тяжело опустился на ближайший стул, как будто ноги его больше не держали.

— Доктор сказал не залеживаться. Сказал, что если я буду лучше себя чувствовать и найду в себе силы ходить, то надо ходить. Расхаживаться. И я решила попробовать.

Кто бы сомневался. Его Катенька такая нетерпеливая. Она точно не станет залеживаться, а нарушит все правила постельного режима.

Снова не знал, что говорить, а только протянул руку. Пронзила острая до боли мысль, что сейчас на ней должно быть свадебное платье, а не больничная сорочка.

Катя осторожно пошла навстречу и скоро взялась за его ладонь. Шагнула еще ближе, отпустила руку, стряхнула с волос капли воды, отвела их со лба.

— А чего это ты в одной рубашке бегаешь? Простудишься. Дождь же.

— Нет, тепло. Жара невозможная.

Она все улыбалась. И не ждала каких-то слов.

Минут пятнадцать до его прихода стояла у окна и смотрела на улицу. Крапал мелкий дождик. Люди ходили туда-сюда. Кто прятался под зонтом, кто втягивал голову поглубже в воротник. И только Крапивин, выскочив из машины, почти побежал по парковке в одной рубашке. Кате из окна был виден торец здания: Дима взбежал на крыльцо, прыгая через ступеньку

Глава 23

>На четвертый день Катерину выписали из больницы, на восьмой сняли швы. Физически она почти пришла в норму, но душа ее все еще обливалась слезами горя и отчаяния. Крапивину тоже было неспокойно. Он переживал. Катя была молчалива и подавлена, все больше спала и все меньше говорила. Да и не лез к ней особо с разговорами, боялся лишний раз сыпать соль на свежую рану. Внешне жизнь пошла обыденно, но внутренне каждый так и не нашел былого умиротворения.

Сегодня вернулся домой раньше и застал Катю в гостиной. Она сидела на диване, подтянув к себе колени и прижав маленькую подушку к лицу. Плакала.

Дима присел рядом и без слов стиснул ее трясущиеся плечи. Не глядя на него, Катя напряженно прижалась к его груди и заплакала сильнее. Наверное, не вернись он домой раньше, так и не увидел бы ее слез. Наверное, так и плакала бы она одиноко. В подушку.

Горько стало от этих мыслей. Словно им в подтверждение, Катькины тихие слезы перешли в громкие безудержные рыдания.

— Не будет теперь у тебя дочки… не будешь ты ее во французские кружева заворачивать, — выдавила, заикаясь.

Ванькины слова, брошенные в шутку, разъели всю душу. Она же представляла это! Даже поверила, что когда-нибудь так и будет! У них родится дочь, Дима станет прекрасным отцом, будет возиться с их девочкой, будет любить и заботиться о ней. Как ее собственный отец всегда заботится о них с Ваней.

— Катя, успокойся, — велел Крапивин, при этом понимая, как пусто и бездушно звучат его слова. Но что-то надо было говорить. Невыносимо видеть Катины страдания и, в очередной раз пропуская все через себя, чувствовать безысходность и отчаяние.

Он забрал подушку, которую судорожно стискивали ее руки. Будто в этом мягком комке было спасение. Забрал и прижал Катю к себе сильнее, забыв даже, что может сделать ей больно. Его сдержанная аккуратная забота кончилась. Его тихой спокойной силы не хватало, чтобы привести девочку в порядок.

— Дима, может, разойдемся? — вытолкнула из себя Катя между прерывистыми тяжелыми вздохами.

— Что? — переспросил, зная, что не ослышался.

— Я не хочу обременять тебя.

— Обременять чем? Собой? Если да, то уже поздно об этом думать. — Убрал от ее заплаканного лица взмокшие пряди волос и заглянул в глаза. Блестящие, покрасневшие от слез.

— Наоборот. Как раз еще не поздно. Пока мы еще не поженились.

Катя вспомнила, что дату свадьбы назвала в порыве. А потом решила, что правильно. Это лето запятнано их многочисленными ссорами, омрачено разлукой, а свадьбу зимой не хотелось. А вот следующим летом будет все по-новому. Новый год — все как с чистого листа. Только теперь голову заселили другие мысли и сомнения. А вдруг это послание? Вдруг это судьба дала им шанс не совершить новых ошибок?

— Я серьезно.

— Я понял. Меня предупреждали.

— Кто тебя предупреждал?

— Твой лечащий врач. Сказал, что возможны такие вот истеричные выпады.

— Это не истеричный выпад, — вяло спорила Шаурина. — Я спокойно и серьезно тебе говорю. Это мне не сейчас в голову пришло.

— Понятное дело. Ты хочешь от меня уйти?

— Нет. Если ты хочешь от меня уйти, то можешь уйти. Я не буду тебя останавливать.

— Правда? — показалось, усмехнулся Дима.

— Правда. Клянусь, что больше никогда к тебе не полезу, не буду провоцировать. Вот вообще ни на шаг не подойду, я тебе обещаю.

— Ну, в это я точно ни за что не поверю. Это сейчас ты болеешь, а потом выздоровеешь, и снова начнется фестиваль.

— Нет.

— И что, просто спокойно разойдемся?

— Да… Если хочешь…

— Нет, так не интересно. Давай сначала поженимся, а потом расходиться будем. Громко, со скандалами, судебными тяжбами и многочисленными исками. Чтобы все газеты ломились от статей о нашем неудавшемся браке. Чтобы весь интернет пестрел нашими фотографиями. А еще ты дашь интервью, в котором расскажешь, какой я монстр и извращенец, как издевался над тобой — истязал морально и физически. А я потом отпишу тебе половину своего имущества, чтобы ты закрыла рот и перестала порочить мое чистейшее имя. Все в лучших традициях нашего общества.

— Крапивин, ты издеваешься, — в ладони проговорила Катя, вытирая мокрое лицо.

— Нет. Если уж устраивать что-то такое, то громко — чтобы пыль столбом, щепки во все стороны и хотелось повеситься.

— Угу, — сначала засмеялась Катя, а потом снова начала плакать, тихо сглатывая соленые слезы.

— Ты любишь расставаться, я знаю.

— Я не люблю расставаться. Но я не хочу обременять тебя. Потому что у меня и дальше могут быть такие же проблемы. Лучше решить все сейчас.

— Хорошо, давай решим сейчас, — терпеливо вздохнул Крапивин, погладив ее по голове.

— Я могу никогда не забеременеть, хоть врач и сказал, что все хорошо. Некоторые годами живут и не могут завести ребенка, хотя «все хорошо». Или у меня снова будет внематочная беременность. — Внимательно посмотрела ему в глаза. — Мужчины не терпят женских проблем, это я точно знаю. Вам нужна здоровая, красивая, легкая. Легкая женщина во всех отношениях. Тебе тоже.

— Катенька, мы же вчера разговаривали, что это все трудно, но пройдет<span style=“opacity:0.1;font-size:0.1rem”> 82849a</span>. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, мне тоже тяжело. Но это все пройдет, нужно только время. И все наладится. Мне казалось, ты успокоилась. Или мне только казалось?

Катерина покачала головой и не ответила.

— Что случилось? Откуда такие мысли? — продолжил Дима, — Мне приснилось… — неуверенно начала говорить, хотя рассказывать такое было страшно.

Только начала немного успокаиваться, отходить от всего, что произошло, а сегодняшний сон вернул ее назад, заставив снова пережить весь ужас. Вспомнила, как лежала голая на столе в операционной и яркий свет хирургических ламп бил в глаза. Живот мазали чем-то холодным, а она боялась, что ее начнут колоть или резать до того, как успеет заснуть.

— Что тебе приснилось?

— Что все случилось снова… Это так страшно и жутко. Не хочу рассказывать.

Во сне все было страшнее, чем наяву. Она снова лежит в операционной, смотрит в белый потолок, щурясь от яркого света. Снова голая. Вокруг нее люди, и живот ей мажут чем-то холодным. Только он большой, и ребенок в нем шевелился. Хочется кричать. Она пытается кричать, чтобы с ней ничего не делали, только у нее не получается.

Проснулась от собственного крика. После этого сил держаться и контролировать себя не осталось, давно подступающая истерика затопила с головой. Раньше думала, что сильная, теперь поняла, что силы в ней совсем нет. Потому что справиться с собой и со всем, что навалилось, никак не удавалось.

— Я не знаю, как дальше будет, — всхлипнула она.

— Ты не знаешь. Я знаю. Все будет хорошо, даже если сейчас кажется, что все плохо. Тебе нужны заверения, что я тебя никогда не брошу?

— Что ты улыбаешься? — вздохнула Шаурина. Какой-то путанный и сложный разговор выходил у них.

— Потому что я не хочу всерьез думать, что ты не веришь мне и действительно ждешь, что я тебя оставлю. Сейчас или в какой-то другой момент. Неужели я, по-твоему, такой слабый и мелочный?

— Конечно, нет!

— Ты не должна так думать. Таких мыслей не должно быть у тебя в голове. Вообще никогда.

— У меня в голове сейчас чего только нет. Начиная с того, что я сама во всем виновата, и кончая тем, что, как ты говоришь, хочется повеситься.

— Ты ни в чем не виновата. Даже врач с уверенностью не может сказать, в чем точная причина.

— Ну почему эта беременность не случилась как положено? — — Катя, — спокойно продолжил Дима, — я понимаю твое состояние. Я правда его понимаю.

— Не понимаешь! Я уже привыкла… к этой мысли… неважно, что все вот так, я успела привыкнуть… И ты не понимаешь, каково это лежать на операционном столе, зная, что сейчас из тебя это все просто вырежут… как кусок чего-то лишнего и ненужного… отрежут!

Крапивин закрыл ей рот ладонью, в неосознанном порыве заставив замолчать. Вряд ли Катерина знала, что ударила по больному. Полоснула как лезвием бритвы. Он тоже успел привыкнуть к этой мысли — что Катюша от него беременна. Что в ней рос его ребенок.

Как мало, оказывается, надо человеку, чтобы внутри все перевернулось и поменялось необратимо. Даже против воли. И мысль эта о ребенке уже не нужна, а все равно заражаешься и горишь, начинаешь думать и мечтать о том, о чем уже нельзя, ведь через пару часов все кончится, ничего уже не будет. Остается только глотать горечь и искать внутри себя лед, чтобы остыть и тихо ждать результатов, доверяя кому-то самое ценное; бродить случайными мыслями, чувством вины, беспочвенными размышлениями, ничего уже не меняющими. Остается только душить все в себе и тихо, без внешних истерик ломаться от собственного бессилия. Нет, он прекрасно понимал Катино состояние и знал, каково ждать, что через какое-то время из нее вырежут его частичку. Как что-то ненужное…

— Все кончится, все кончится, потерпи, — тяжело прошептал он, крепче прижав ее голову к своей груди.

— Дима, я же люблю тебя. Я же хотела от тебя ребенка. Ну, не сейчас… думала, после свадьбы. Мы бы начали планировать. Но если бы это случилось сейчас, я не жалела, я была бы счастлива.

— Конечно, — шептал он.

— Он же жил во мне… рос… целых четыре недели… месяц.

Крапивину казалось, что внутри уже не хватает места для воздуха. Все труднее становилось дышать, сильнее пульсировала боль в висках. Боль от нервов и переживаний. Стискивал Катьку все сильнее и чуть-чуть покачивал.

— Мне дали какие-то успокоительные, но что-то они меня никак не успокаивают. Я их уже столько выпила, что, боюсь, будет передозировка, — шмыгнула носом. — Мне так плохо, Дима, мне так плохо. Когда это все кончится? Я хочу, чтобы это все кончилось. Я хочу об этом не думать, ничего не чувствовать. Не помнить и не знать…

— Катюша, если хочешь, давай позвоним родителям. Пусть мама Юля приедет. Ты же хотела. Тебе легче будет. Хочешь, я сам позвоню. Поговорю.

— Нет-нет, — забеспокоилась Катя, — не надо. Я не хочу. Я уже с мамой несколько раз разговаривала, сказала, что все нормально, все как обычно. Ты работаешь, а я ничего не делаю, собираемся возвращаться в Данию, в декабре будем в России. Правильно же?

— Да, все правильно.

Хотела раньше, думала чуть позже поговорит с матерью, но теперь как представляла, что заново все переживать, что-то рассказывать и объяснять, становилось тошно. Тревожить родителей не хотелось, а держаться, делая вид, что все в норме, невозможно. На это нет никаких сил. А с Димой этого не нужно. С ним она свободна в своей боли. Не надо ничего скрывать. Не надо быть притворяться, что она со всем может справиться. Ей очень плохо, и он об этом знает.

— Не хочу все это еще раз переживать. Проклятый сон… Я теперь боюсь спать, вдруг мне снова приснится этот бред.

Помогал этот разговор, помогали крепкие Димкины объятия, его успокаивающий мягкий голос, и то переживание, которое свозило в каждом слове. Она очень хотела быстрее переболеть и зажить их обычной жизнью. Хотела радоваться и быть счастливой.

— Давай успокоимся, попьем сладкого чая, подумаем о чем-нибудь хорошем, а потом ты крепко и хорошо заснешь. Все не так страшно на самом деле…

— Потерять ребенка для тебя не страшно? — встрепенулась Катерина.

Крапивин хорошо подумал, прежде чем продолжить говорить. Как сказать, как дать понять, что ему не все равно, но не терзать ее лишний раз? Молчать, словно эта потеря ничего для него не значила, тоже неправильно.

— Страшно. Но потерять тебя мне еще страшнее. Потому что, если у меня не будет Кати, у меня не будет ничего.

Наверное, для нее это звучит пока не очень убедительно, но другого — всего, что легло на душу, после этой трагедии, — не хотел рассказывать. Считал, что не имеет права добавлять лишней боли. Свою он глубоко спрятал. Он так умел и привык, так ему было удобно. Знал, что переживет и переварит все сам. Сумеет.

— Послушай. Давай поговорим о том, о чем мы с тобой еще не разговаривали. Я тебе скажу всю правду. Но только не о потере ребенка, не об этом горе. Ты ошибаешься, если думаешь, что я не переживаю или переживаю не так сильно, как ты. Не проси. Не проси рассказывать. Горе надо делить на двоих, а не умножать. Я не хочу умножать твою боль. И так вижу, что тебе невыносимо плохо. Я с тобой. Все будет хорошо.

— Не представляю, если бы вдруг тебя не оказалось рядом. Просто не представляю. Ладно, давай, говори, что ты там мне хотел сказать. — Отклонилась вбок, позволяя Диме сесть удобнее. Да и у самой затекла спина.

Дмитрий откинулся на спинку дивана, Катя легла, положив голову ему на колени. Он провел кончиками пальцем ей по ключице, сжал ладонью округлое плечо.

— Знаешь, у меня никогда не было цели найти одну единственную женщину, завести семью и детей. Честно. Это очень долго не было самой целью моего существования. Я занимался другим. У меня всегда был плотный забитый график. И сложная насыщенная жизнь, в которой девушки играли очень маленькую роль. Самую маленькую, какую только можно представить.

— Я представляю.

— Впустить в свою жизнь женщину и позволить ей оказывать на меня какое-то влияние — сложно. Я так не привык. Для меня это трудно.

Катя слушала затаив дыхание, но все же после этих слов позволила себе комментарий:

— Вот я так и знала, что тебя пока к стенке не припрешь, ничего не добьешься.

Дима легко рассмеялся:

— Конечно. Кто ж со свободой без боя расстается? И потом, как ты думаешь это должно было произойти? Я не рассчитывал, что, вот, через два месяца я начну встречаться с Катей… или через месяц, через неделю, год… Это же чувства, импульс, порыв. Тут бесполезно что-то планировать. Особенно если сознательно даешь своей половинке остыть.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорю о том, что мы не можем со стопроцентной уверенностью знать, что творится в голове у другого человека. Что он чувствует, как и насколько сильно. Кто-то молчит о чувствах, но тверд в них, как сталь. А есть люди, которые кричат о большой любви, но эти слова ничего не значат. А я не знал, что для тебя значу. Мог только догадываться. Но что это? Увлечение? Влюбленность? Все это пройдет, развеется. Может это глупо звучит, но я заботился всегда только о тебе, о твоих чувствах. Ты единственная, о чьих чувствах я заботился. Хотя мог сразу надавить на тебя и сделать, как мне надо. Мне этого очень хотелось, но нас связывают слишком много внешних факторов, чтобы позволять себе такое. Катенька моя, ты заслуживаешь того, чтобы у тебя был выбор. Я хотел, чтобы ты сделала его сама. — Хорошо, что она слушала его молча и не перебивала, он говорил спокойно, мягко, слова давались ему легко. Не знал даже, почему снова вернулся в те времена, к самому началу их отношений. Наверное, не все сказал, раз вернулся.

— Крапивин, нет у меня никакого выбора и никогда не было. Я в тебя влюблена по уши с самого детства. Мне не дали никакого выбора. Ты меня чуть не угробил своей тягомотиной.

— Ага, влюбленная по уши, но хочешь уйти и все у меня отнять. Я говорил тебе о том, что было раньше. Сейчас все изменилось. У меня есть ты, и есть новые стремления. Я живу по-другому, думаю по-другому, действую по-другому. И мне это нравится. Я счастлив. Ты для меня все — я живу и болею только тобой.

— Так, по-моему, ты пытаешься на меня хорошенько надавать, — улыбнулась Катя.

— Конечно. Чтобы ты поняла, что значишь в моей жизни. Но если тебя не будет, у меня не будет этих стремлений и намерений. Все станет как раньше. Я снова буду жить как раньше. Не буду никого искать. У меня не будет никакой единственной женщины. Поэтому, да, сейчас у тебя уже нет выбора. Никакого. Только со мной.

— И ты даже не злишься на мои слова?

— Нет.

— А раньше бы злился. Сказал, какая я сволочь, что бросаюсь словами и разбрасываюсь отношениями.

— Раньше ты капризничала, а сейчас болеешь. Да и я не в том уже состоянии…

— А в каком ты состоянии?

— В самом опасном, — улыбнулся Дима.

— В каком?

— В том слепом состоянии, когда своей любимой девочке можно простить все. Все на свете. Любые слова и любые поступки.

— Если я умру, ты больше не женишься?

— Вот дура, — вздохнул он.

— Ну, скажи! Мне надо знать!

— Нет, никогда не женюсь.

— Слава богу. Ты только мой. Мне принадлежишь. Я тебя и с того света достану.

— Давай раньше поженимся? Зачем ждать.

Катя засомневалась, задумалась:

— Когда?

— Да хоть завтра. Хоть через неделю.

— Ой, Крапивин, ты и правда сильно меня любишь, раз готов на все наплевать.

— Сильно. Очень сильно. Даже больше, чем себя.— Это показатель, — развеселилась Катерина.

— Конечно. Ну? — поторопил с ответом.

— Нет, Дим, давай сделаем, как запланировали. Не потому, что сомневаюсь или тяну время. Не хочу я счастье мешать с горем, невкусно получается. Зачем нам спешить? Куда?

— Хорошо. Слышишь? — чуть сжал ее плечи, как будто возвращая к какой-то своей мысли. — Поэтому ты не можешь меня предать, ты не должна предать меня, мои чувства, мое к тебе доверие. Поняла? Только попробуй меня предать. Я могу простить тебе все, что угодно, но ты не должна меня предать.

Глава 24

— Уже уходишь? — спросила Катя, чувствуя на губах мягкий поцелуй.

— Собираюсь.

— Как жалко, что утро уже наступило. Я так мечтаю, чтобы ты поскорее закончил свои дела и мы вернулись в Копенгаген. Там мы проводили вдвоем больше времени, а здесь ты с головой в работе, — пожаловалась она, потому что сейчас труднее всего давалось именно одиночество. И искать себе какое-то занятие бесполезно, вот-вот они с Димой вернутся в Данию.

— Скоро, — отделался Крапивин коротким общением. — Как спалось?

— Хорошо. — Катя потянулась и вздохнула. — Просто замечательно.

Боялась заснуть и увидеть кошмар, но ночь пролетела быстро. Кажется, ничего и не снилось. Вчерашний разговор подействовал благостно, на душе теперь царило спокойствие, мысли обо всем произошедшем не вызывали приступы удушья.

— Поднимайся, соня.

— Куда?

— Со мной поедешь.

— Куда? — переспросила Катерина, лениво переворачиваясь на бок.

— В офис.

— С какой стати? Что я там буду делать?

— А что ты дома делала все это время?

— В подушку ныла.

— Теперь не будешь. Я у тебя вчера подушку отобрал.

Катя нахмурилась. Что это Крапивин придумал? Настроение у нее, конечно, улучшилось, но не до такой степени, чтобы тащиться куда-то с утра пораньше.

— Дима, я не пошутила. Я никуда не хочу ехать. Я не очень хорошо себя чувствую, и у меня нет желания тащиться куда-то в такую рань. Иди. Я буду ждать тебя дома.

— Вообще-то, это не предложение, это приказ.

— Секретарше своей будешь приказывать, — проворчала Катерина.

— Это именно тот ответ, который я от тебя ожидал. Вот это моя Катрин. Моя любимая, драгоценная Катрин. Моя непокорная, зубастая Катрин, — улыбнулся, ловко завязывая галстук.

— Твоя больная и ни на что не способная Катрин, — скривилась Шаурина.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась дома одна, поэтому ты поедешь со мной. Собирайся, у нас не так много времени, — убедительно повторил он, подтверждая серьезность своих намерений. — Я не шучу. Я рад, что ты сегодня хорошо спала, а вот мне не спалось. — Хотел, чтобы Катя была у него на глазах, не мог забыть ее вчерашнюю истерику.

— Убийственно. Разбудить перед самым уходом и заявить, что у меня нет времени собраться.

— У тебя как раз ровно столько времени, чтобы успеть собраться.

— Спорить бесполезно?

— Можешь попытаться, конечно, — снисходительно вздохнул он. — Ты помнишь, о чем мы вчера говорили? — Защелкнул на запястье браслет часов и снова присел на смятую постель. Погладил Катю по щеке.

— Конечно, помню.

— Ты мне обещала, что не будешь плакать и раскисать.

— Обещала.

— Выполняй обещание. А потом будет тебе подарок.

— Подарок?

— Да.

— Крапивин, вот с этого и надо было начинать. — Известие о подарке вытолкнуло Катю из кровати

— Не имею привычки дарить подарки раньше, но, мне кажется, что ситуация того требует.

— Это на день рождения подарок?

— Да.

— А что это? — Оживилась, зная Димкину любовь удивлять.

— Не скажу.

— Как же я теперь дотерплю?

— Терпи.

— Я буду угадывать! — крикнула из ванной. — Сейчас я подумаю.

— Подумай, — улыбнулся Дмитрий.

— Кофе свари, Димочка!

Она приняла душ, высушила волосы феном, а из головы все никак не выходили мысли о подарке. Что Дима там приготовил? Он всегда дарил ей что-нибудь необычное и ценное.

— Это что-то дорогое? — начала расспрашивать, когда они пили кофе.— Да.

— Красивое?

— Да. Думаю, тебе понравится.

— Какого цвета?

— Не могу назвать какой-то один.

— Хм… Я смогу это носить?

— Нет.

— Большое?

— Да.

— Тяжелое?

— Неподъемное.

Пока они пили кофе, Катя все никак не отставала. И даже позже, в машине, закидывала Диму вопросами.

— А эта вещь только для меня или я могу дать ее кому-то попользоваться?

— Сможешь дать попользоваться. Если можно так сказать. — А ему нравилось ее радостное любопытство и озорной блеск в глазах.

— Машина?

— Нет.

— Блин, у меня нет вариантов и вопросов нет. Не знаю, что спросить еще можно.

— Потерпи, скоро все узнаешь.

— Мне, конечно, все равно, что ты подаришь, меня сама игра увлекает.

— Наконец-то хоть что-то тебя увлекает, — заметил Дима.

Катя вздохнула и отвернулась к окну. Потом снова посмотрела на Крапивина, спросила о планах на день. О настроении его и самочувствии. Поинтересовалась, как они проведут выходные, задумал ли он что-нибудь интересное. Вспомнила о родителях, пожаловалась, что соскучилась… И Дмитрий вздохнул свободно, радуясь будничности, с которой Катя заговорила, и удивляясь снова, с какой быстротой и гибкостью Катерина принимала жизненные изменения. Катина легкость и ему передалась, но вместо бодрой радости, когда отпустило напряжение, он вдруг почувствовал себя ужасно усталым. Усталым и обессиленным до такой степени, что, казалось, стоял бы на ногах, колени подогнулись. Потянув, он прижал Катю к себе за плечи. Она удивленно глянула ему в лицо, быстро улыбнулась, поцеловала в губы и чуть поерзала, усаживаясь удобнее.Пока шли по коридору в кабинет Крапивина, Катя не могла оторвать взгляд от панорамного вида, который открывала стеклянная стена, тут же думая, что нужно чаще носить туфли. Уже беспокоили в ногах неприятные ощущения, хотя провела на каблуках всего ничего времени.

Дима сразу провел Катерину в приватную зону кабинета, отделенную от его рабочего места раздвижной стеклянной перегородкой. Шаурина сняла пальто и бросила его на кресло. Уселась на удобный диван, порылась в стопке журналов, лежащих на кофейном столике, настраиваясь не несколько скучных часов одиночества. Крапивин обещал вернуться быстро, но она ему не верила. Такие дела, как у него, быстро не делаются. Поэтому через полчаса сдвинула стеклянные матовые двери, скинула туфли и улеглась на диван, не собираясь и дальше мучиться от неловких ощущений.

Ей даже что-то приснилось, но Димкин бодрый голос сорвал эту легкую дрему. Он попросил секретаршу принести кофе и заглянул к Катерине.

— Я думал, ты спишь.

Шаурина засмеялась:

— Да, я спала.

Им принесли черный кофе, Дима уселся на диван свободнее, готовясь получить с горячим напитком дозу такой нужной бодрости Практически бессонная неделя давала о себе знать, чувствовал жуткую усталость.

— Ты собираешься признаваться, что подаришь мне?

— Да. — Он оставил Катю на минуту, чтобы вытащить что-то из ящика стола.

Она ждала его нетерпеливо, но со смирением, предавшись приятному чувству предвкушения. Дима вернулся, держа в руках какой-то буклет. Этот буклет он отдал Катерине, а на кофейный столик положил ключи.

— Большое, неподъемное, красивое.

— Ты купил мне дом? — восхищенно спросила Катя, рассматривая изображение роскошного дома. — В горах? В Уистлере?

— Да. Сейчас закончу свои дела и поедем.

— Правда? Дом смотреть?

— Правда. Думаю, пара недель в горах нам не повредит, для здоровья полезно. Мне кажется, мы заслужили отдых.

— Особенно я, — засмеялась Катя.

— Особенно ты.

— Как же ты все оставишь? Это на другом конце Канады.

— Об этом не беспокойся

— Хорошо, не буду, — весело согласилась она. — Хотя, это вообще круто. Оттуда ты точно на второй день в офис не сбежишь.

— Тогда не скучай, я кое-какие документы проверю и можно выезжать. Это недолго.

— Иди спокойно, теперь мне не будет скучно. Пока всем позвоню, похвастаюсь.

Дима одобрительно улыбнулся и поцеловал ее в щеку:

— Похвастайся. И не грусти.

— Да какой тут грустить, — сказала вслух, оставшись наедине с подарком и набирая номер матери.

— Мамуля, привет!

— Привет, моя дорогая!

— Чем занимаетесь?

— Ужинать собираемся.

— Ванька у вас? Слышу, как он ржет.

— Да, заехали с Алёной после работы.

— А мы еще трудимся во всю. Можно сказать, без перерыва на обед. — Все смотрела на фото дома, мечтая скорее увидеть его воочию.

— Как у Димы дела? Как работа? — живо интересовалась мать.

— Полно работы. Я как раз у него в офисе, он там какие-то бумажки подписывает, а я его жду. Мама, он мне дом подарил, представь!

— Какой дом?

— Шале в горах, в Уистлере. Вроде, на день рождения. Не утерпел.

— И правильно, чего тянуть, — засмеялась мама. — Радостям нельзя препятствовать. Боже, какая прелесть! Это же моя мечта.

— Мама, тебе не светит, иначе ты там жить останешься, а папа не любит горы.

— Ну, может быть, мне когда-нибудь дом подарит сын, а не муж.— Это вряд ли, потому что сын не пойдет против отца.

Они засмеялись. Катя, впервые за последнее время, весело и громко, в голос, как привыкла.

— А я думала, что вы к твоему дню рождения вернетесь в Россию.

— Эм-м-м… видимо, нет.

Мама заговорила приглушенно, в сторону, видимо, попутно объясняя Ване, что Катя и Дима не приедут в ближайшее время. Ваня, разумеется, выхватил у матери трубку.

— Если вы к нам не едите, тогда мы едем к вам.

— Приезжайте.

— Я серьезно. Думаешь, я шучу? Мы с Алёнкой к четвертому декабря приедем. У меня еще есть время раскидаться с делами. Как же я любимой сестре в день рождения уши не надеру?

— Вань, не шути так, я же буду ждать.

— Я и не шучу, мы приедем.

— Ага, то тебя не дозовешься, то в одну секунду он все решает.

— Конечно. Иногда лучше все за секунду решить, а то с вами никак не договоришься, путешественники вы наши. Поженитесь, наверное, тоже в самолете?

— Все может быть. Мы это еще не обсуждали, но все может быть.

— Свадьба, это ладно, главное, в самолете потом не родить, — хохотнул Ваня, и у Кати кольнуло сердце.

— Да, Ваня, да… — прошептала она.

— Я тебя не слышу, — громче сказал брат.

— Собирайтесь, говорю, и приезжайте.

— Адресок хоть дай.

Катя вздохнула, улыбнувшись:

— Ванечка, я напишу, а то я сама там еще не была. Сегодня, как будем на месте, я тебе напишу и фотки вышлю.

— Договорились. Сейчас жену обрадую.

— Давай, она точно обрадуется, что ты все без нее решил.

Глава 25

Ваня не обманул. Они с Аленой прилетели в Уинслер как раз ко дню рождения Кати. Только при встрече Катерина поняла, насколько сильно соскучилась по родным. С безумной радостью она обнимала брата и все никак не могла с ним наговориться.

До этого думала, что не выдержит, не сможет смолчать и проговорится о том, что случилось. Но скрывать особо и не пришлось, потому что чувствовала себя лучше, по-другому. Чувствовала, что свою трагедию уже пережила и нет никакого смысла тревожить притупившуюся боль потери.

Наяву дом, который подарил Дима, оказался еще красивее, чем на картинке. Это было впечатляющее, элегантное здание, окантованное древесиной и натуральным камнем, утопающее в маслянистой хвойной зелени, внутри роскошно, но просто обставленное.

Они прожили здесь несколько недель. Катя пришла в себя и набралась сил, чтобы начать думать о будущем. Чтобы снова начать мечтать, как когда-то мечтала. Чтобы строить планы, как когда-то строила. Здесь Катерина вспомнила, что она — невеста. А невеста должна заниматься самым главным — выбирать свадебное платье и планировать свадебное торжество. Пока это были шуточные разговоры и нелепые идеи, но помогающие пустить мысли по прежнему руслу, войти в прежний жизненный ритм.

Четвертого декабря Алёна и Катя приготовили вкусный ужин. Конечно, не обошлось без подколов со стороны Вани и Димы. Они не могли не вспомнить Катькино восемнадцатилетие, веселый квест и все приключения, которые их шумная компания пережила в тот день. Ну, или почти все приключения. Кое-что Катя с Димой все-таки решили не разглашать.

После ужина все перебрались в гостиную, прихватив с собой вино, и уютно устроились на массивных кожаных диванах. Высекая красные искры и треща поленьями, в камине горел огонь.

Катя прикрыла ноги меховым покрывалом и пригубила вино.

— Ты что-то похудела, — заметил Ваня, внимательно на нее глядя.

— Димка затрахал.

— Хм, даже не знаю, что сказать, — почти смутился брат.

— Похвали Диму. Когда женщина худеет после секса, значит у нее отменный партнер, — засмеялась Алёна.

— Ванечка, воспринимай все просто и расслабься. Отбрось свои братские чувства. Дима практически мой муж. Тебе пора принять это как данность.

Крапивин сдержанно улыбнулся:

— Без комментариев.

— Что-то твой зад в норме, — посмотрел Ваня на жену. — Мне задуматься?

— Алёна, хорошо подумай, не проколись с ответом, — не упустил и Крапивин возможности поиронизировать.

— Угу, я лучше промолчу.

— Хорошо тут у вас. — Ваня откинулся на диван, чуть сползая по спинке. Давно мы так вместе не отдыхали.

— Да. Последний раз это было на Гоа, — со странной улыбкой поддержал Дима и посмотрел на Катерину.

— Ой, не вспоминай, — сразу одернула на его.

— Почему это?

— Забудь.

— Как такое забудешь?

— О чем это они? — с интересом спросила Алёна.

— Странное дело, но, по ходу, я тоже не в курсе. Рассказывайте уже, а то раздразнили и сидят молчат.

— Все началось с того, что Дима решил научить меня плавать, — неохотно начала Катя.

— Ты что плавать не умеешь? — удивилась жена брата.

— Умею. Я воды боюсь. Глубокой. Нет, я не впадаю в панику, но на глубину не пойду. Нахлебалась в детстве. А тут Крапивин… со своими сумасшедшими идеями… — Она рассказала, как Дима уговорил ее пойти на яхту, как они купались в открытом море.

— Как ты согласилась-то? — рассмеялся Иван.

— Да кто меня спрашивал? Не могла же я перед Крапивиным облажаться. Ты что, тут и в огонь, и в воду полезешь.

— Вот так вот, — внушительно проговорил Дима и обнял ее за плечи. — Катрин за мной и в огонь, и в воду.

— Но меня потом так трясло, и сердце колотилось как сумасшедшее. Я его почти возненавидела, — ткнула Димку в грудь пальцем.

— Конечно! — рассмеялся Ваня. — Мы все в курсе про твою великую ненависть. И прям до сих пор в это верим.

— Короче, ее пришлось вином отпаивать.

— Дима, ты так прям сходу и решил, что именно вином?

— Нет, Алёна, не сразу. Момент, как мы дошли до вина, я пропущу.

— Вот вы извращенцы. Я при смерти, а у них праздник. Тоже мне друг называется, — шутливо возмутился Иван.

— А что делать, Ванечка? Когда из всех доступных развлечений только вино и Катька в купальнике. Конечно, целоваться-обниматься, — рассмеялся Дима.

— Угу, скотина ты озабоченная, а не друг.

— Нет, Ванечка, это я рассчитывала, что он скотина озабоченная… что вот там на Гоа я его и завалю… а он именно друг — полапал меня и в несознанку. Вино, говорит, в голову ударило.

— Что ты, я в шоке был, — усмехнулся Дима, скрывая за легкой усмешкой то, что нужно скрыть ото всех, кроме Кати. Она заметила, что глаза у него загорелись особенным теплом и тоже разулыбалась.

— Представь, выхожу с утра, а они уже у бассейна валяются, дрыхнут в шезлонгах.

— Не уже, а еще. Мы там спать остались, у бассейна, — поправила Катя брата, и он расхохотался. — Ничего ты не понимаешь, я бы два дня в одном купальнике не ходила, у меня их с собой штук двадцать было.

— А что, так хорошо расслабились, что до спален не смогли дойти? — посмеялась Алёна.

— Могли. Просто я решил, что лучше остаться на открытой территории, там точно ничего не случится, а то в чувствах зарулю к Катьке в комнату, и все.

— Я ж говорю — скотина озабоченная, — кивнул Ваня.

— Да, Ваня-я, — вздохнул тяжело Крапивин, — это был… капец.

— А я вот верю. Если Катюха там двадцать купальников притащила. У тебя, Дима, просто геройская выдержка, — поддержала Крапивина Алёна.

— Он тренированный у нас. Катька его с детства соблазняла. Панамками, — расхохотался Ваня.

— Ой, Ваня только не надо… — скривилась Катерина.

— Чего опять не надо? — засмеялся брат. — Раз уж у нас вечер воспоминаний, давайте с самого начала начнем.

Дима снова рассмеялся, понимая, о чем говорит друг.

— Все, братик, прикуси язык, то сейчас начнешь.

— Нет-нет, мне же интересно, — запротестовала Алена.

— Нет там ничего интересного, — проворчала Катя.

— Как это нет? — продолжал провоцировать Иван, — я вот до сих пор горю желанием узнать, чего там тебе Дима такого сказал, что ты в той панамке спать легла.

— Отвали.

— Давно это было. Нам лет по пятнадцать, Катьке — пять. Родители куда-то уехали. Мы с Димой задумали барбекю устроить, девок позвать, а нам мелкую подкинули, и мы обломались. Пекло на улице страшное, жаримся у бассейна, Катя шляпку снимает и снимает. Я боюсь, что ей голову напечет, а она меня не слушается. А потом Димка ей что-то сказал, она из этой шляпки не вылазила и спать в ней легла.

— А что ты ей сказал? — спросила Алена. — Помнишь?

— Помню, — улыбнулся Крапивин и посмотрел на Катерину.

Та, смирившись, вздохнула:

— Говори уже.

— Ничего особенного на самом деле. У нее кудряшки были красивые, а я сказал, что если она без шляпки будет ходить, то перегреется на солнце. Кудряшки отпадут, и я перестану ее любить.

— Гад вообще, — ухмыльнулась Катя.

— Понятно, что пить тебя Крапивин учил, а курить? И не ври мне, что не пробовала.

Катькины глаза хитро блеснули, но она отпила вино и промолчала.

— Нет, Ваня, ты думаешь, я Шерочке бы это оставил? Я ей дал такую дрянь, чтобы ее там свернуло нахрен и она думать про сигареты забыла.

Алёна расхохоталась и поставила свой бокал на столик, боясь расплескать вино.

Катя подавилась смешком и протянула:

— Забо-о-отливый. Теперь, Ванечка, ты понимаешь, что право первой ночи тоже нельзя было отдать кому-то другому. Крапивин его честным трудом заработал.

— Да уж. А когда ночь была?

— Братик, ты перепил. Задаешь неуместные и нескромные вопросы.— Мне по статусу положено. Когда? В прошлом году? На дне рождения?

— В прошлом году ему некогда было, он Алёнку за грудь лапал, — посмеялась Катя.

— В смысле? — удивился Ваня и посмотрел на жену. Потом на Дмитрия: — Дима?

— Не было такого, — уверенно заявил друг. — Не было. Не помню я. Это Катрин лишнего выпила и путает что-то.

— Да-да, Ванечка, я и тогда лишнего выпила, и сейчас. Попутала я, видимо, что-то, — засмеялась сестра, чувствуя, как горят щеки. От вина, наверное.

Или от захватившего все тело ощущения полного счастья

Глава 26

Свадьбу сыграли, как и планировали, в тот день, который Катя обозначила на спине Крапивина, — пятнадцатого июня. Радостное событие состоялось на Мессинии, на прекраснейшем греческом острове, где любовь, романтика и счастье, казалось, вдыхались с воздухом. Что-то есть в этом особенно символическое — произнести брачные клятвы, пообещать беречь и любить друг друга именно в Греции, в благословенном богами месте.

Произнося главные и заветные слова под ласковый шелест морских волн, Катя волновалась. Хотя даже не предполагала, что будет испытывать нечто подобное. Какое может быть волнение? Прожив вместе ровно год, практически как муж и жена, они с Димой прониклись мыслью, что теперь они вместе навсегда, свадьба — всего лишь очередной шаг на их длинном совместном пути. Но меж тем волнение было. Такое сильное, что еще до начала церемонии у Кати подрагивали руки и сердце выпрыгивало из груди.

Организаторы постарались сделать этот день незабываемым, радуя молодоженов и многочисленных гостей великолепными развлечениями, живой музыкой и безукоризненным обслуживанием официантов. Свадебное пространство заполнили множеством ярких деталей. Здесь были изысканные напольные вазы с лавровыми и оливковыми ветками, гирлянды из цветов, позолоченные канделябры и винтажные стулья. Присутствующий в оформлении благородный блеск золота дарил тепло и свет, усиливая ощущения праздника.

Юлия смотрела на свою дочь и ее мужа, которые танцевали под лиричную музыку. Счастливые, улыбающиеся, светящиеся жизнью. Любящие и любимые друг другом. Катенька, такая безупречно красивая, нежная и трогательная. Дима, как всегда, элегантный, статный, безукоризненный во всем и при этом такой естественный.

— А что глаза на мокром месте? — спросил жену Денис.

— Солнце слепит, — вздохнула Юлия.

— На закате?

— Ой, Шаурин, дай слезу пустить. Что я не могу за дочь порадоваться?

— Можешь, — с улыбкой согласился он.

— Неужели ты не волновался?

— Волновался. Но тем не менее Крапивину я отдал Катерину со спокойным сердцем. Это самое важное. Я знаю, что у них все будет хорошо.

— Ох, временами мне казалось, что нет. Помнишь, когда вся эта заварушка случилась? Ты так не думал?

— Нет. Я же говорил, что так ругаться, как ругались они, могут только глубоко любящие люди. Из этого обязательно выйдет толк.

— Да, но, как представлю, что буду видеть свою дочь только несколько раз в год, плохо становится.

— Не нужно об этом думать. Ты привыкнешь. И потом можно видеться чаще, чем несколько раз в год. Все зависит от нас. Нужно стараться всегда находить друг для друга время.

— Это правда. С этим даже не поспоришь, иногда мы просто ленимся, списывая все на безумный жизненный ритм, на бесконечные дела.

— Я надеюсь, нашим детям не грозит такое отчуждение. Ты идеальная мать, ты правильно их воспитала. — Тепло приобнял жену за плечи.

— Кто знает, — задумчиво изрекла Юлия, — только время покажет, правильно ли. Но для меня мои дети все равно самые лучшие. И, да, наверное, пришло время успокоиться и просто дать им жить своей жизнью. Ваня счастлив, он нашел ту единственную женщину, которую точно никуда не отпустит. Катюша тоже попала в надежные руки…

— Скорее, это Дима попал в надежные руки, — усмехнулся Денис.

— Может быть и так. Я знаю одно: Дима безумно любит Катю, а Катя безумно любит его. Из этого обязательно будет толк, — с улыбкой повторила слова мужа и отпила шампанского.

Материнское сердце в очередной раз сжалось от нежности, когда Юлия оглядела танцующие пары и нашла глазами сына. Иван прижимал жену чуть сильнее, чем того требовалось в танце, что-то ей говорил и выглядел абсолютно счастливым.

Снова вниманием женщины завладели молодожены, и Юлия тайно улыбнулась. Так мало времени прошло, а дочь будто подменили. Увез Дима одну, а привез совсем другую Катю. Вроде бы, все та же, но уже совсем не та Погруженная с головой в новые проблемы и заботы, в новую жизнь, в которой родители теперь только гости. И радостно, и грустно от этого. Но такая живая их Катюшка, вся настроенная на Диму, мягкая, возвышенно тонкая. Сейчас с улыбкой она смотрела в лицо своему мужу, и глаза светились восторгом. Среди огромной толпы гостей будто никого, кроме Дмитрия и ее, не существовало. И сохранилось еще в этом счастливом взгляде что-то детское, какое-то ожидание чуда.

— А я красивая? — спрашивала Катя у Крапивина.

— Красивая. Самая красивая, — подтвердил он, ласково улыбнувшись.

Бесчисленное количество раз за сегодняшний день он слышал этот вопрос и не уставал на него отвечать. Потому что Катя сегодня действительно, как и следует невесте, выглядела особенно красиво и очаровательно. Ее крупные пышные локоны скалывали золотистые гребни, намеренно небрежно, что, казалось, волосы вот-вот рассыпятся по плечам. Никаких драгоценностей на Катюше не было, только обручальное кольцо на безымянном пальце. Сегодня они лишние, роскошное платье в греческом стиле из матовой ткани цвета шампанского — лучшее ее украшение.

— А ничего, что мы платье вместе выбирали?

— Я не суеверный, — засмеялся Дима, вспоминая, сколько времени и нервов они на это потратили.

— Я, наверное, тоже. Но, если что, все будет на твоей совести.

— Само собой. Я даже не думал, что выбрать платье для невесты — такое нервное занятие. Всегда полагал, женщинам это доставляет огромное удовольствие.

— Ничего вы не понимаете, — усмехнулась Катерина. — Любуетесь нами, а даже представить не можете, скольких усилий нам стоит выглядеть красиво.

— Теперь буду знать, — миролюбиво согласился муж.

Катерина засмеялась:

— Ой, как я люблю, когда ты такой покладистый и добрый.

— Только когда я покладистый и добрый?

— Нет, я тебя люблю любого.

Дима поцеловал ее руку, губы Кати тронула мягкая улыбка.

Год пролетел как один день. Но если внимательно перебирать в памяти все, что с ними произошло и случилось, покажутся эти месяцы бесконечно долгими. Потому что каждое событие рождало в душе новые чувства, открывало или напоминало о чем-то глубоко спрятанном. Для движения души не обязательна смена декораций, все самое непостижимое, волшебное и, зачастую, непонятное многим, происходит внутри человека. Но, что не постигается умом, всегда постигается сердцем. Они научились говорить друг с другом на одном языке, несмотря на разность взглядов и темпераментов.

Если бы Катерину сейчас спросили, чего она хотела больше всего на свете, она ответила, что хотела бы в будущем совершать поменьше ошибок. Чтобы ее родным и любимому мужу не пришлось платить за ее трудности переживаниями и слезами. Хотя кто знает? Сложись их отношения по-другому, не борись они с Димой за свою любовь, продираясь сквозь колючее непонимание и собственные прошлые обиды, стали бы они такими, как сейчас? Открытыми, верящими друг другу на все возможные проценты? Не ощути они острую потерю, смогли бы они сейчас так ценить и радоваться каждому дню, проведенному вместе? Шли бы рядом, рука об руку, без сомнений, страха и недоверия, не ища подвоха в поступках и словах?

— А ты меня любишь? — спросила, прижимаясь щекой к его щеке.

— Люблю.

— А сильно?

— Сильнее некуда, Катерина Крапивина. А ты?

— Люблю. Я сейчас в самом опасном состоянии.

— В каком?

— В том слепом состоянии, когда своему любимому мужу можно простить все. Все на свете. Любые слова и любые поступки, — прошептала она.

Дима прижался губами к ее виску и вдохнул сладкий запах волос.

Может быть когда-нибудь его Муза станет элегантная, покорная и выдержанная. Через бесконечное количество лет… Может быть… А пока она порывистая, живая, непокорная, и все, что он хотел от жизни, — это видеть и знать, что она счастлива.

Глава 27

Шесть дней не было над городом ясного неба. В воздухе стояла туманная серость, и периодически били тяжелые темные дожди. А в дождь всегда ужасно холодно…

Столько времени без Димки. Почти три недели.

Три скучные холодные октябрьские недели!

Хотя жаловаться не на что. Сама поехала без Крапивина, хотела подольше побыть с родителями. Но поездка оказалась не в радость — вся измаялась и измучилась без мужа. За два года и не помнила такого долгого расставания, совершенно отвыкнув от ощущения одиночества. Чувствовала себя без любимого как без рук. И без головы, и без сердца

А как же иначе, когда познала, что такое истинная любовь к мужчине и постигла тот самый глубинный смысл отношений. Когда проросли друг в друга, заняв самые потаенные уголки души, впитали и вжились всем своим существом.

Выскочив из машины, Катюша быстро пошла к дому, плотнее запахивая не застегнутую куртку. Влажность пробирала до костей, холодные капли секли по лицу, заставляя ускорять шаг.

С радостным облегчением Катерина забежала в дом, дрогнув плечами от внезапного тепла. Хотела рывком снять куртку, но что-то заставило помедлить, что-то растворенное в воздухе. Бросив взгляд на вешалку, взорвалась неожиданной радостью. Так и не сняв верхней одежды, рванула в гостиную, пытаясь заглушить рвущийся с губ крик.

— Дима-а-а! — все-таки взвизгнула, не сдержавшись.

Крапивин со смехом поднялся с кресла и раскинул руки, принимая жену в объятия. Теплым пронзительным толчком накопившаяся тоска ударила в грудь, и он крепко прижал Катеньку к себе. Тонкий сладкий аромат ее духов тут же вытеснил и запах кофе, и запах свежеиспеченного миндального печенья.

Господи, как же он по ней соскучился! По своей жене, по своей любимой девочке!

— Все, забирай ее, Дима, забирай! Наконец-то! А то сама извелась и всех извела! — засмеялась Юлия Сергеевна, поднимаясь с дивана и ставя чашку с недопитым кофе на столик.

Шаурина вышла, спеша оставить истосковавшихся супругов наедине друг с другом.

— Я тебя послезавтра ждала. — Катя ненадолго оторвалась от мужа, чтобы снять с себя куртку, а потом снова приникла к его теплой груди. Вдохнула, пригрелась. Обняла Диму за спину, а он крепче стиснул ее озябшие плечи.

— А сегодня не ждала?

— Надо было мне сразу догадаться, что ты устроишь что-нибудь этакое. — Уткнулась ему в шею, шалея от родного запаха.

— Сегодня не ждала?

— Что за глупые вопросы?

— Ничего глупого. Я смертельно соскучился. — Отстранил Катю от себя и поцеловал холодные губы, щеки, вливая в жену с нежностью и все свое тепло. Согревая.

— Я тоже соскучилась. Совести у тебя нет, раз ты можешь в этом сомневаться.

— Не сомневаюсь

Это всего лишь небольшая провокация.

— Я так замерзла. Пойдем, хочу надеть на себя что-нибудь теплое. И вещи соберу.

— Конечно, пойдем. — Дима нехотя отпустил Катю, и вместе они поднялись в ее комнату.

Все это время Катерина жила у родителей, а в Димкином доме даже ни разу не появлялась. Какой смысл жить там одной и одной спать в огромной холодной постели?

Крапивин присел на кровать и, расслабившись, обмяк. Наконец-то его Катюша с ним. Наконец-то он видит ее, говорит с ней, может обнимать и целовать ее.

— Даже не смотри на меня, даже не приставай, — торопливо предупредила мужа, — терпи до дома.

— И не собирался.

— А то я не вижу, — засмеялась она.

— Я ж молчу, не говорю ничего.

— Я умею читать твои мысли, забыл? — крикнула из гардеробной.

— Точно. — Не усидев на месте, поднялся и пошел за женой.

— Все, домой, домой… — приговаривала, быстро натягивая толстый свитер.

Скользнув по полкам рассеянным взглядом, Крапивин вдруг замер глазами на самой верхней. Там стояла хорошо ему знакомая шкатулка из темного дерева.

— Ты ее не выбросила?

— Нет, конечно, ты что, — смутилась Катя. Да, она так и не выбросила разбитую фарфоровую куклу. Не смогла.

Дима шагнул к шкафу, потянулся и достал шкатулку.

— Зачем ты ее хранишь? Она уже не имеет никакой ценности. — Открыл крышку и то, с какой аккуратностью он сделал это, привело Катерину в еще большее смущение. В бережности нет никакой надобности, в коробке одни только фарфоровые черепки.

— Как зачем? Это же твой подарок, в этом главная ценность. Ну… Хоть все так и произошло… это все равно твой подарок… — Бросая в дорожный саквояж кое-какие свои вещи, изо всех пыталась скрыть неловкость. Но волей-неволей все равно проваливалась в воспоминания тех лет.

— Ее нужно выбросить, — настаивал Крапивин.

— А когда разбивала, не жалко было?

Катя раздраженно выдохнула:

— Ой, Дима, не напоминай. Я тогда об этом не думала.

— Само собой, — не зло усмехнулся муж. — Нужно избавиться от нее.

— Еще скажи, что это плохая примета — хранить что-то разбитое.

— Возможно и так.

— Нет, у меня не поднимается рука ее выбросить. Я не могу. Пусть лежит, кому она мешает. Я же не собираюсь тащить ее домой.

— Значит, я сам от нее избавлюсь, раз ты не можешь.

— Не знаю… — медлила Катя. — Это как-то кощунственно, что ли…

— Разбивать ее вдребезги было кощунственно, а избавляться от мусора — это нормально. И не спорь.

— Ох, — разволновалась Катерина, — а что ты с ней сделаешь? Просто выбросишь?

— А тебе этого знать не нужно, — уверенно улыбнулся Дмитрий.

— Как это? — Собралась было поспорить, но, передумав, махнула рукой. Чмокнула мужа в губы. Смирилась. Считает нужным — пусть выбросит.

Катя никогда не забудет тот день, когда разбила эту куклу. Не вычеркнет из памяти момент, когда рухнула на колени перед фарфоровыми осколками. Тогда она долго плакала и никак не могла остановиться. Оказывается, разбитая кукла такое страшное зрелище. Будто не куклу разбила, а убила человека. Возможно так и было. Наверное, в тот день она убила себя…

Позже Катерина убрала коробку с осколками на верхнюю полку в гардеробной и больше никогда ее не доставала. И даже в воспоминаниях предпочитала к этому моменту не возвращаться, слишком они болезненные и неприятные. Она бы и сейчас не притрагивалась к этой шкатулке, если бы не Дима. Конечно, как обещал, он избавится нее, но Катю избавить от воспоминаний не сможет. Их не соскребешь со стенок души, ничем не вытравишь. Да и не хотела она. Это ее прошлое, опыт, чувства.

Не бывает ненужных чувств, и в жизни не бывает ненужных людей. В жизни зачем-то и для чего-то каждому даются свои испытания, а любое переживание рождает бесценный опыт. Но в этой непрерывной борьбе с кем-то и чем-то далеко не всякий человек осознает, что на самом деле жизнь до смешного коротка.

Лишь единицы умеют ловить счастье из воздуха, чувствуя себя на земле как на небе.

Эпилог

Катя, а ты чего это сегодня такая послушная? Дима, ты что с моей сестрой сделал?

— Ничего особенного из ряда вон выходящего, я просто ремнем ее порю каждый день и матом ругаюсь, — рассмеялся Крапивин в ответ на Ванькины слова.

— Да-да, все так и есть. Дима всегда прав. Все будет, как скажет Дима, — поддакнула Катерина, и брат еще раз изумился.

— Бог мой, Катя, у тебя температура?

— Нет, — пояснил за жену Крапивин, — просто у нее нет машины. Я ключи отобрал, теперь она ездит только со мной или с водителем.

Иван глянул на сестру с выражением беззаботного веселья в глазах:

— А взгляд-то какой хитрый. Не верь ей, Крапивин, она уже на тебя верхом села и ноги свесила.

— А ты, Ваня, за мои плечи не переживай, они у меня широкие, крепкие — я выдержу. Удобно тебе там? — Дима бросил взгляд на жену, и та обняла его, притискиваясь поближе и гладя плечи.

— О, да-а-а-а… Это прям мое место, там все по мне, я отсюда никогда не слезу.

— Да ты прям на колени уже к нему залезь, чтобы он ни поесть сегодня, ни попить не смог. Мы даже это дурным тоном не посчитаем, простим вам, молодоженам, эти щенячьи нежности.

Шутя Катю и Диму называли молодоженами, но не потому, что те недавно поженились, а припоминая бракосочетание Ивана, с которого они попросту сбежали. Никто и не сомневался, что сегодняшним вечером эту тему тоже не обойдут стороной. Особенно Артём любил подрунивать над ними, чему, собственно, «молодожены» нисколько не сопротивлялись.

— Ладно уж, — Катя состроила гримаску в ответ на реплику Гергердта, — потерплю до дома.

Все обратили внимание на дочь Артёма, которая вошла в столовую, деловито прижимая к уху сотовый.

— Артём, она с твоим телефоном между прочим, — предупредила Рада. — И она, по-моему, разговаривает не сама с собой.

— Чего делают? Голубчики водочку бухают! — хохоча сказала Юлька кому-то в трубку и снова убежала в гостиную.

— А-ну стоять, малявка! Юля! — окликнул Гергердт дочь, выскакивая из-за стола.

Девочка обогнула кадку с цветами, вереща запрыгнула на диван. Побежала по нему и, запнувшись, упала в подушки. Гера отобрал у дочери телефон и вернулся за стол к гостям. Просмотрел исходящие звонки, проверяя, кому же все-таки дозвонилась Юляша.

— Вот так вот, — заключил с театральным вздохом, — стоит забыть телефон на журнальном столике и конец карьере.

— Кому там Юлька позвонила? — спросил Иван.

— Отцу твоему, — посмеялся Гера. — Все, похерила дочь мою мечту о мэрском кресле, сдала с потрохами, говорит, голубчики водку пьют. Эх, опять не пустит меня Денис Алексеевич в мэры. А ты готовься, скоро и тебя твой вот так будут сдавать. Юлька Серёжку научит. Мы все, — снова вздохнул, словно на миг задумавшись, — у кого-нибудь чему-нибудь учимся.

— Мне кажется, это тост. — Крапивин поднял рюмку.

— Буржуа, — насмешливо улыбнулся Гергердт, — вы сегодня удивительно последовательны…

— Да мы, Гера, вообще с тобой скоро одним воздухом дышать будем, потому что у нас с Катрин тоже будет дочь.

— Вот это новости! — воскликнул Гера. — Слова про твою последовательность я беру обратно, потому что вот с этого нужно было начинать.

— Да как тут вклинишься, у всех столько новостей, — оправдался Дима.

Ведь это о мелочах говорится быстро и легко, а то, что важно и выстрадано, требует особенного отношения, о таком вскользь не расскажешь.

— Как… Буржуа, по-русски. Нагло и настойчиво, не на паперти же стоишь. Это все суета. Такие новости, а он молчит!

— А меня в расчет не берете? — вклинилась Катя.

— Да причем тут ты! Кто вас, баб, вообще спрашивает?

— Рада, как ты с ним живешь? Он же невозможный тип!

— В основном радужно, но бывает просто пи… ну, вы меня поняли. — Рада обменялась с мужем многозначительными взглядами.

— Я еще на Крапивина иногда бочку качу. Господи, у меня идеальный муж. Просто идеальный.

— Да что ты, — ухмыльнулся Дима, — надо тебя почаще к Гере в гости приводить, чтобы не забывалась.

— Ты просто ее разбаловал>. Вот правда, — пристрастно высказался Ваня. — С женщинами так нельзя. Только слабину дашь, и она будет у тебя не на шее, а на голове сидеть.

— Ой, кто бы говорил, — расхохоталась Алёна, но при взгляде на нее Ивана, вскинула ладони: — Молчу, молчу. Мужчина всегда прав, мужчина хозяин в доме, — снова рассмеялась и похлопала мужа по плечу.

— Не ваше дело, разбаловал я или нет. Кто вас вообще спрашивает, — усмехнулся Крапивин. — Ты за своей смотри, а к нам тебе даже по статусу уже лезть не положено.

— Все верно говоришь, Димитрий. Иван, прости, но в этом я Буржуа поддерживаю, — посмеялся Гера. — Мы пить будем или нет?

— Будем, Гера. Обязательно надо выпить за то, как ювелирно Крапивин сработал, — поддел Ваня. — Спасибо, Дима, что я жду именно племяшку, а не племянника. Будем ее все вместе во французские кружева заворачивать.

— Так у нас Гера тоже ювелир, получается.

— Упаси меня кто-нибудь от этих регалий, — отмахнулся Гергердт от Шауриной. — Это Буржуа все красиво сделал. Сначала свадебку в Греции отгрохал, потом начал детей планировать. А мы все по-человечески, по залету.

— Ох, договоришься ты, — не смогла сдержать иронии Катерина и посмотрела на Раду.

— Ничего-ничего, — мило улыбнулась жена Геры, — пусть поговорит, пусть. Я его потом накажу.

— Как вчера? Я согласен.

— Гера в своем репертуаре. Точно Рада тебя накажет, ой накажет, — кивнула Алёна.

— Конечно, в своем. А в чьем же мне еще быть? У меня счастье наступило, дочь наконец-то в своей комнате начала спать. Вот Ваня меня понимает.

Шаурин широкой улыбкой подтвердил свое понимание ситуации, а Крапивин рассмеялся.

— А ты, Крапивин, не смейся. Посмотрю я на тебя, если ребенок лет до трех, а то и больше, из твоей кровати вылезать не будет. Это ты кукол уважаешь, а я с женой хочу спать, а не с куклами, зайчиками и мишками. И попробуй хоть одну тварь одеялом не укрой. Она ж замерзнет, папа! — процитировал Гера дочь.

— Артём, ты не представляешь, как я к этому готов.

— Гера, ты спасибо скажи, что тебе машинкой в голову не прилетает, как мне, — поддержал Иван.

— А главное, что иногда все бесит до невозможности, но без них уже не можешь. Две недели без своей на Майорке были, я чуть не свихнулся. Не хватает. Все пустое. Все не то. Кажется, сейчас выбежит с криком из-за угла. И ведь ждешь как дурак.

— А она не выбегает, — почти хором сказали все и засмеялись.

— Да, — засмеялся и Гергердт, — не выбегаетКатя улыбнулась и посмотрела на мужа. Да, это беда, бывает, ходит по пятам, а счастье — нет. Настоящее счастье нужно отыскать, увидеть, почувствовать, выстрадать

Content

Сергеева Оксана Николаевна На краю неба (СИ)