Юн Бинг

РАССКАЗЫ

БУЛЛИМАР

Буллимар лежал на больничной койке, укрытый прохладной простынёй, но тело его горело. В палате царил полумрак, жалюзи были опущены. Буллимар не нуждался в свете, всё равно он ничего не видел сквозь бинты. Обмотанные марлей руки покоились на матрасе, к локтю от стеклянного сосуда тянулся резиновый шланг.

Несчастье произошло сразу после того, как они взлетели с Меркурия. Их было восемь на борту: три члена экипажа и пятеро пассажиров — два техника с жёнами и один мальчуган.

Корабль доставил на Меркурий припасы и новую смену.

Транспортные ракеты были здесь единственной связью с внешним миром — Солнце, занимавшее большую часть неба над другим полушарием, не позволяло использовать радио и телевидение.

Все манёвры были привычными для Буллимара. Они стартовали в затенённой зоне и помчались вверх. Выходя на орбиту, уводящую от Солнца, нужно было набрать достаточную скорость, прежде чем отключать основные двигатели. Они шли ещё с небольшим ускорением, когда это случилось.

Невидимое сквозь чёрные шторы на иллюминаторах огромное Солнце исторгло язык пламени. Пылающее облако плазмы вернулось обратно в раскалённое море, но тонкая пламенная нить дотянулась до космического корабля, пометила его чудовищным зноем звёздных температур.

Двигатели закашляли, и ракета сделала сальто в космосе.

— Чёрт! — выругался второй пилот, глядя на приборные щитки. — Отражатель барахлит.

Буллимар ничего не сказал. Он выключил двигатель. Корабль бесшумно летел дальше, виляя из стороны в сторону.

Долго в рубке стояла тишина. Наконец третий пилот заговорил:

— Если мы не запустим двигатели, ракета упадёт на Солнце.

Второй пилот подошёл к вычислительной машине и, прищурясь, посмотрел на цифры, бегущие по бумажной ленте.

— К сожалению, — подтвердил он. — Не сразу, конечно, дня два будем падать.

В последние секунды, прежде чем их выключили, двигатели успели изменить курс корабля, и теперь он летел к Солнцу. Отражатель газовой струи в главном двигателе сорвало с места.

Кто-то должен снаружи закрепить отражатель, пока ракету не затянуло в клокочущий ад. И надо действовать побыстрее. Чем ближе к Солнцу, тем сильнее облучение; тот, кто выйдет наружу, рискует погибнуть. Ещё нет скафандров, дающих надёжную защиту так близко от Солнца.

Буллимар подошёл к переходной камере и надел свой скафандр. Его товарищи молчали и старались не смотреть на него.

Через четверть часа красная лампочка на приборном щитке сменилась жёлтой. Корабль летел, вращаясь, дальше, и наружные телекамеры показывали фигуру космонавта, то залитую солнечным светом, то поглощённую мраком. Осторожно отталкиваясь руками, Буллимар полз вдоль длинного корпуса.

Они надели скафандры, выждали минуту, когда люк оказался в теневой стороне, выскочили наружу, схватили Буллимара и втащили его в корабль. Крышка люка захлопнулась, защитив людей от стремительно наплывавшего смертоносного сияния.

Им не удалось снять скафандр с Буллимара. Пластмасса, прикрывавшая лицо и руки, прикипела к коже; грубый материал, защищавший тело, обуглился. Они удалили что могли, срезали опалённые куски стекла и металла и поддерживали жизнь в командире, пока ракета опускалась к Земле, где уже ждала санитарная машина.

— Кажется, зрение удалось спасти, — сказал врач.

Белую марлю разрезали, и Буллимар осторожно открыл глаза. После многих месяцев слепоты свет в полутёмной комнате показался ему очень ярким. Он смутно различил парящие над ним розовые воздушные шары с нарисованными красными улыбками.

— Вы видите? — спросил один шар.

— Да… — ответил Буллимар, удивлённо озираясь. — Спасибо большое, доктор.

Подошла сестра с ваткой в руке. Ватка ожгла кожу там, где раньше были бинты. Буллимар поднял руку, с которой только что сняли огромную марлевую рукавицу, хотел вытереть лоб. Что-то зашуршало, будто соскребали чешую с рыбы.

Он с ужасом поднёс руку к глазам, согнул пальцы и присмотрелся к коже.

Кожа была чёрная, потрескавшаяся. Она блестела, будто чёрное дерево или рог, смазанный маслом. Она словно шелушилась, и в ранках желтела сукровица. Он осторожно ощупал левую руку правой, снова поднёс теперь уже обе руки к лицу. Кожа была грубая, шершавая, как опалённая бумага.

— Пластмасса, — объяснил врач. — Пластмасса прикипела к коже. Просто чудом удалось спасти вам зрение.

Буллимар зажмурился и попробовал представить себе, как выглядит его лицо. Блестящая чёрная маска с жёлтой сеткой.

Когда он привык к свету, ему дали газеты и журналы с рассказом о несчастном случае. Буллимар обнаружил, что он знаменит. «Герой с Меркурия». «Поединок с Солнцем». «Рыцарь космического века». И фотографии молодого, только что из академии, улыбающегося космонавта с усиками.

Буллимар горько улыбнулся и потрогал жёсткую потрескавшуюся кожу. Теперь в газетах будут совсем другие снимки… И когда, наконец, к нему допустили репортёров и фотографов, он прочёл в их глазах, что они думают. На следующий день репортажи о драматическом происшествии пополнились новой главой, в которой звучала трагическая нота.

Буллимар лежал под прохладной простынёй и думал; лицо по-прежнему горело. Он ещё никак не мог поверить в реальность происходящего. Белые стены больничной палаты и непроницаемые лица врачей стояли между ним и повседневной жизнью.

Через несколько дней после того, как сняли повязки, он попросил ножницы и вырезал все статьи и заметки о себе. Время от времени он вынимал их из конверта и перечитывал. Если кто-нибудь заставал его за этим, он криво усмехался и виновато прятал вырезки под подушку. Но так или иначе… отныне он герой. Один из тех, кого знает, о ком говорит весь мир.

Он будет сидеть в компании в глубоком кресле и словно нехотя рассказывать, как всё было. Рассказывать всем, кто увидит его изувеченную кожу и спросит, что с ним случилось. Куда ни пойдёт — всюду его будут узнавать, будут шептаться за его спиной.

Буллимару вовсе не претила роль героя. Хотя он старался держаться иронично, но был достаточно честен, чтобы признать, что ирония эта — напускная.

— Не знаю, — сказал врач. — Не могу сказать, пройдёт ли это совсем.

Врач перелистывал бумаги. Буллимар сидел в его кабинете, одетый в форму космонавта. Пришла пора выписываться. Воротничок тёр потрескавшуюся кожу, на руках были перчатки.

— Пластмасса, — сказал врач.

Буллимар кивнул. Его глаза с неестественно яркими на тёмном лице белками осматривали комнату.

— А вообще, вы здоровы, — продолжал врач. — Возможно, будете ощущать боль, но никакой опасности нет. Только следите, чтобы язвы не воспалились.

Буллимар кивнул, при этом трещинки на лице разошлись и снова сомкнулись.

Выйдя из кабинета врача, он спустился по лестнице и очутился на улице. После всех этих недель в больнице он чувствовал слабость, у него закружилась голова при виде множества людей, оживлённого движения. Он смотрел на хорошо знакомый город так, словно только что приехал сюда с группой туристов.

— Несчастный случай над Меркурием, я угадал? — спросил шофёр такси. — Об этом все газеты писали.

— Да, — признался Буллимар. — Долго лечили, но всё же поправился.

Водитель взглянул на него в зеркальце.

Буллимар остановился в лучшем отеле, он мог себе это позволить теперь. Швейцар узнал его. Ему отвели отличный номер, сам директор его проводил.

— Смелый поступок, — сказал он. — Я понимаю: женщины, дети.

Вечером Буллимар спустился в бар. То и дело кто-нибудь присаживался к его столику. Сидели недолго, представятся — и уйдут. Репортёры из вечерних газет, любопытные постояльцы — все поздравляли его. Мало-помалу Буллимар разговорился. Слушая собственный голос, он в душе усмехался и спрашивал себя, долго ли ему будет доставлять удовольствие роль знаменитости.

Несколько дней он ничего не делал, только слонялся по городу. Потом начал кое-что замечать. Одна женщина поспешно покинула соседний столик, когда он обедал в кафе. Сняв белые перчатки, он накладывал салат на тарелку, в это время женщина уронила салфетку, и он нагнулся, чтобы поднять её. Женщина обернулась, он посмотрел на неё, она ахнула, встала и засеменила к выходу.

А ведь это началось ещё раньше. Когда он сидел в театре или в трамвае, соседние места всегда оставались пустыми. Люди, с которыми он заговаривал, упорно отводили в сторону глаза и старались ограничить беседу несколькими словами — дескать, какой он смелый. Никто не говорил, как он выглядит теперь.

Буллимар пошёл в туалет и посмотрелся в зеркало: блестящая кожа, струпья, клочки волос на макушке. Воротничок натёр шею и потемнел от сукровицы.

Вспомнилось, что ему всегда претил вид людей, у которых от загара шелушилась кожа. Однажды он обгорел на солнце и два дня не ходил на занятия, пока опалённая кожа не сошла; тогда лицо у него было розовое, как у младенца.

Буллимар осторожно провёл рукой по щеке. Как это он мог внушить себе, что его лицо будет вызывать только любопытство и даст ему повод рассказывать, как всё было? Он горько вздохнул и отправился в свой отель.

Вечером он позвонил Джею. Джей жил в маленьком городе на западном побережье, в нескольких десятках километров от одного космопорта. Буллимар и Джей выросли в этом городке, поэтому Джей там и поселился, когда его назначили в космопорт диспетчером. В детстве они были соседями. Джей купил тот самый дом, в котором учился ходить, и переделал его на современный лад. Этот Джей всегда был немножко сентиментален, сказал себе Буллимар. Его, Буллимара, дом давно снесли, и на освободившемся месте соседи устроили стоянку для автомашин.

Джей улыбался и кивал на экране видеофона. Буллимар поблагодарил друга за присланные открытки и спросил, как дела. Джей быстро понял, в чём дело, и пригласил пожить у него. Через два часа Буллимар выехал.

Они вместе учились в школе, и оба твёрдо решили стать космонавтами. Помогали друг другу идти вперёд и старались друг друга перещеголять.

Глядя в окошко самолёта, Буллимар вспоминал день, когда они приступили к занятиям в космической академии. Там они тоже держались заодно, в общежитии делили номер на двоих. Буллимару всё чаще удавалось обогнать своего товарища, а тот оставался всё таким же весёлым и добродушным. Но вот однажды Джей не выдержал тренажа. С той поры их пути разошлись. Буллимар вышел из академии космонавтом с высшими оценками. Джей в небывало короткий срок получил диплом техника и поступил на работу в космопорт.

Что они взяли с собой из детства? Когда он надевал скафандр там, над Меркурием, не двигало ли им то, о чём они с Джеем мечтали мальчишками? Стать героями, прославиться?..

Джей отворил дверь — по-утреннему бодрый, за каждую штанину держалось по малышу. Буллимар улыбнулся. Кожу саднило. Джей пожал руку в перчатке и повёл друга за собой. Дети спрятались в гостиной и робко смотрели на гостя округлившимися глазами.

— Твоё лицо, — сказал Джей, вешая его плащ на крючок. — Ну и страшен же ты, по правде сказать.

У Буллимара отлегло от сердца. Из кухни вышла жена Джея, розовая, запыхавшаяся — торопилась вовремя приготовить вкусный завтрак. Она подвела малышей к Буллимару, они боязливо ответили на его рукопожатие.

Когда Джей ушёл на службу, Буллимар устроился в саду за домом, захватив с собой лимонаду и несколько журналов. Пиджак он повесил на спинку шезлонга, воротник рубашки расстегнул. Высокая ива заслоняла его от солнца.

Жена Джея хлопотала в доме, он слышал, как она журит детей. Буллимар усмехнулся. Вспомнил свою жену.

Они с Джеем одновременно познакомились с ней. Друзья ухаживали за одной девушкой, но Буллимар и тут победил. Завоевал её сердце, и они поженились в тот день, когда он получил своё удостоверение. Джей женился несколькими годами позже. Буллимару его невеста тогда казалась довольно бесцветной.

Брак Буллимара был непрочным. Жена его была слишком хороша собой, слишком интересна. Теперь она известная актриса; они развелись, когда он на девять месяцев уходил в пояс астероидов. Он сообщил о своём согласии по радио.

Ива шелестела листьями, ветки тёрлись друг о друга. Здесь, в саду, как-то даже забываешь про эту автостоянку перед домом… Жена Джея вышла в сад и, напевая, принялась срезать цветы для букета.

Поселившись в гостиной Джея, Буллимар замечал, как понемногу приходит в себя. У Джея он чувствовал себя проще, чем где-либо ещё. Здесь не нужно было прятать лицо и руки, чтобы их вид не напоминал другим о его жертве. Вот только дети… Они испуганно смотрели на него каждый раз, когда он смеялся и на лице появлялось множество жёлтых трещинок. И Буллимар знал, что долго тут не останется. Но чем же всё-таки заняться? Джей помог ему найти ответ на этот вопрос.

Не сразу журналисты выследили его, но всё же настал день, когда в дом Джея явился репортёр — худой долговязый парень.

Он объяснил, что люди спрашивают, куда девался Буллимар. Газета хочет продолжить рассказ о герое с Меркурия и его необычной судьбе.

— Я покажу тебе его, — ответил Джей. — А потом сам решишь, что писать.

Они прошли по узкому переулку. Джей показал на маленький домик среди обширного сада.

— Он купил вот этот дом. Прежде тут стояла большая вилла, теперь только этот коттедж.

Репортёр старательно записывал.

Они вышли за город. Солнце пригревало зелёные откосы. Тропа тянулась вдоль заросшей каменной ограды, по ней они дошли до небольшой рощи. Джей жестом подозвал репортёра к себе.

На косогоре, всего в нескольких метрах перед ними, сидел, скрестив ноги, Буллимар. Стайка ребятишек облепила его со всех сторон.

Буллимар разговаривал с белокурым мальчуганом, который принёс ему букет полевых цветов. Мальчик внимательно смотрел на Буллимара.

Репортёр взволнованно перевёл дух.

— Его лицо!.. Дети… — вымолвил он. — Я ведь и не знал…

Он глядел на Буллимара, на чёрную, блестящую на солнце, словно ороговевшую, кожу.

— Но как же дети?.. — недоумённо сказал репортёр.

А Буллимар объяснял мальчику:

— Вот этот цветок — лютик, он жёлтый-жёлтый, как солнце. Чувствуешь?

Мальчуган протянул руку, неловко взял стебель, ощупал цветок.

Джей показал на большое кирпичное здание на верху косогора.

— Школа для слепых, — сказал он репортёру.

Буллимар рукой в перчатке вынул из букета незабудку и поднёс её к лицу крохотной девочки, которая обнимала его за шею…

РИЕСТОФЕР ЮСЕФ

Риестофер понимал, что на самом деле ему должно быть очень грустно. В книгах для взрослых он читал, что больные дети, которые не могут играть с другими детьми, печально смотрят в окно на своих товарищей и плачут.

А Риестофер ни капли не грустил, хотя болел так сильно, что совсем не мог выходить из дому. У него было что-то с кожей, от солнца на лице и на руках тотчас появлялись страшные нарывы. Поэтому Риестофер очень редко бывал на воздухе, и окно его комнаты смотрело на север.

Но даже не будь этой противной болезни, Риестофер вряд ли смог бы резвиться так же, как другие дети. Ведь он родился с искалеченной левой ногой. Ходить ещё можно, но бегать и прыгать совсем нельзя.

Отец ему рассказал, что должны были родиться близнецы, но брат Риестофера сразу же умер. Двоим было тесно в мамином животе, вот и пострадала левая нога. Сам Риестофер говорил себе, что эта странная левая нога — всё, что осталось от брата. Хотя нет, не всё. Ведь родители ждали двоих сыновей и выбрали два имени. Но выжил только один, и Риестоферу достались оба имени, его назвали Риестофер Юсеф. Ему это даже нравилось.

Риестофер читал не только про то, как тоскливо живётся детям, которые не могут играть с другими детьми. Он вообще много читал из того, что пишут про детей взрослые, толкуя на свои лад, как им живётся, что они думают и чувствуют.

Все считали, что ему должно быть страшно одиноко и скучно. Ведь Риестофера почти никто не навещал. Он знал только маму, папу и гувернантку, которая обучала его по школьной программе, потому что он не мог ходить в школу. Большую часть дня Риестофер проводил в детской комнате один. Но он не скучал и не чувствовал себя одиноким.

Может, это неправильно, что ему вовсе не так уж плохо, как должно быть? И после того как мама, пожелав ему доброй ночи, гасила свет, Риестофер иногда лежал и говорил себе, как это обидно, что он не может бегать наравне с другими, не может выходить на солнце. Внушал себе, что ему очень грустно и одиноко. Потом, в слезах, пробовал уснуть, но у него ничего не получалось. Он даже сердился — ведь, если верить книгам, другим ничего не стоило уснуть в слезах.

У него же в голове заново проходило всё, что он сделал за день, всё, что видел, слышал, чувствовал. И ещё он думал обо всём том, что лежит в его комнате и ждёт, когда он встанет. Мысли и воспоминания чередовались так стремительно, что приходилось покрепче зажмуривать глаза. Тогда в тёмном пространстве под веками вспыхивал многоцветный фейерверк, множество пляшущих точек, он всматривался в них, угадывая таинственные фигуры и сказочные персонажи, и засыпал.

После завтрака Риестофер первым делом отправлялся на свой наблюдательный пост. Окно детской смотрело в море, и каждое утро через пролив в обе стороны шли корабли.

На подоконнике лежало его снаряжение. Журнал с графами, где он записывал время и опознавательные знаки, папин большой бинокль, четыре цветных карандаша, компас и прочие необходимые вещи. Сидя на высокой табуретке, Риестофер внимательно следил за всем, что делалось в море, зарисовывал и записывал.

Не все замысловатые приборы, которые он сам собрал, были ему нужны. Но они так внушительно выглядели. Скажем, механизм от старого будильника, вставленный в небольшое колесо и подвешенный на резинке. Или толстая линза, которая опрокидывала весь мир вверх ногами. А матовое стекло, освещённое снизу карманным фонариком, — чем не экран радара?

Но наблюдение за судами было только одним из многих важных дел Риестофера. Надоест это занятие, другие уже ждут. Рисование, книги, почтовые марки, карты… И конечно, его собственная страна.

Страну Риестофера составляли две доски, которыми мама и папа прежде наращивали обеденный стол, когда ждали гостей. На этих досках Риестофер делал горы из глины, леса из спичек, а из пластилина лепил крохотных человечков и животных и населял ими страну.

Прочтя какую-нибудь особенно хорошую и увлекательную книгу, он немедля воссоздавал на своих досках край и персонажей, про которых в ней рассказывалось. Здесь Кай и Герда продолжали жить долго после того, как автор расстался с ними. Индейцы и пираты, война и мирная жизнь — всему было место в маленьком мире Риестофера.

Он мог часами сидеть на полу перед своими досками. Перенесётся в вымышленный мир и говорит за каждого из людей, гонит скот через прерии, вместе с Оленебоем спускается по реке к блокгаузу белых, выводит племя через тайный перевал из глухой долины за глиняной горой. Рядом с ним лежали коробки с пластилином всех цветов — белого, красного, синего, тёмно-коричневого, ярко-жёлтого.

Крохотные человечки послушно делали всё, о чём думал Риестофер. Но у них была и собственная воля. Они начинали жить своей жизнью, Риестофер привязывался к ним, разговаривал с ними. При этом персонажи, которых он сам придумывал — например, могучий силач Грозовик, — оказывались живее и всамделишнее любого из книжных героев.

Вот как получилось, что Риестофер, не выходя из комнаты, каждый день то нырял за сокровищами среди живописных коралловых рифов, то курил Трубку Мира с индейцами в тёплых плащах, то вёл эскадрилью боевых самолётов на ненавистного врага в другом конце комнаты, то подстерегал тигров, сидя в ветвях могучего тика в джунглях Индии.

Мама смеялась и ласково ворошила ему волосы рукой, Риестофер приметил: когда он играет в свою страну, мама частенько стоит в уголке и как будто что-то делает.

— Можно подумать, у тебя там настоящие люди, — говорила она. — Я и сама к ним привыкла. Откуда только у тебя всё берётся? Почему Грозовик исчез в столбе пламени?

Риестофер посмотрел на площадку между вигвамами, откуда улетел Грозовик.

— Понимаешь, у него была ракета, — объяснил он маме. — Он отправился на свою родную планету, до неё далеко-далеко, там деревья красные и поют.

— Ну и фантазия у тебя, молодой человек! — смеялась мама.

Фантазия? Взрослые всегда толкуют про детскую фантазию. Как будто ему это всё только представляется, как будто он только сочиняет, а на самом деле ничего такого нет.

Но ведь это неверно! То, что он создавал, было таким же настоящим, как и всё остальное в его комнате. Он в самом деле уходил в свою страну, видел лианы в дождевом лесу и опалённые зноем саванны, слышал индейские барабаны, сидел верхом на коне.

Фантазия?.. Какая разница между его воспоминаниями о жизни в своей стране и о сегодняшнем завтраке? И то и другое одинаково ярко живёт в его памяти. Так почему одно называют действительностью, а другое — фантазией? Он не может вернуть минуту, когда Грозовик исчез в столбе пламени, но не может вернуть к жизни и урок арифметики с гувернанткой, который кончился час назад!

Эти взрослые, всё-то им надо втиснуть в какую-то схему…

А может быть, их тут нельзя винить? Может, и он, когда вырастет, точно так же будет смотреть на детей? Ахать и восклицать: «Что за фантазия?» Риестофер вздохнул. Если он и забудет всё это, то, уж во всяком случае, не станет говорить про фантазию: «Это с годами проходит, вырастешь и станешь взрослым и разумным, как мы».

В азбуке Риестофера на букву «с» было нарисовано солнце. И с того самого дня, как он дошёл до этой буквы, ему не давала покоя мысль о том, что солнце играет такую большую роль во всём, что он слышит и читает. Ласковое солнце, которое светит, и греет, и серебрит волны, и сверкает в каплях росы… А между Риестофером и солнцем стояла болезнь.

Солнце — будто огромный апельсин, спелый, жаркий, сладкий, соблазнительный запретный плод.

Мама уверяла, что он непременно поправится и когда-нибудь узнает солнце. Но в голосе её звучало взрослое сочувствие, которое ему не нравилось. Поправится, не поправится — это не самое главное. Только бы узнать солнце. Но как узнать кого-то, если нельзя с ним встречаться?

— Придётся тебе самому его навестить, — сказала мама как-то вечером, смеясь.

Когда она ушла, Риестофер продолжал думать над её словами. И пятнышки, которые он видел во мраке в тот вечер, были оранжевыми.

А на другое утро Риестофер принялся разбирать Лагерь Грозовика. Он расчленял маленькие фигурки и складывал пластилин обратно в коробку, каждый цвет — в своё отделение.

— Что же ты задумал построить теперь? — спроси его мама.

— Ракетодром, — ответил Риестофер.

Мама рассмеялась.

Убрав остатки глиняной горы, прерии и дождевой лес, Риестофер начал строить космодром. Он строил с размахом, всю свою страну занял под городок космонавтов. Здание управления, жилые домики с цветниками, склад горючего, автомашины, подъёмные краны… Вылепил множество техников и учёных.

Потом вместе с ними принялся за ракету.

Риестофер отлично знал, как должна выглядеть ракета. Она будет большая, серебристая, с капсулой для одного человека. И она полетит к солнцу.

Однажды утром, когда мама ушла в магазин, он пробрался на кухню и стащил алюминиевую фольгу для корпуса ракеты, который сделал из круглых палочек и пластилина. Риестофер обернул его фольгой и закрепил её булавками. Булавочные головки были точь-в-точь как заклёпки. Больше всего пришлось повозиться с носовой частью, он долго стриг и прилаживал фольгу, прежде чем она легла как надо.

И вот после многих дней упорного труда ракета готова. Техники и учёные на космодроме были очень довольны, и начальник базы сказал, что можно стартовать когда угодно. Они уже совещались с Риестофером, как назвать космический корабль. Теперь состоялся ритуал крещения — были речи, большой пир и начальник базы объявил во всеуслышание, что ракета будет называться «Серебряное солнце».

Вечером, ложась спать, Риестофер сказал маме, что завтра полетит на солнце и привезёт домой кусочек солнечного вещества, чтобы узнать его поближе. Из тёмно-зелёной стеклянной баночки он сделал грузовой отсек. Долетит до солнца, наполнит отсек веществом и ляжет на обратный курс. За свою кожу он не боится: ведь стекло тёмное.

Мама засмеялась и погладила его по голове.

На следующий день состоялся старт. Риестофер торжественно попрощался с техниками и учёными, поднялся на башню рядом с ракетой, открыл тяжёлый люк и вошёл в командный отсек. Сел в кожаное кресло и осмотрелся кругом.

Блестящие приборы в несколько рядов… Цветные лампочки на всех стенках… Большие телевизионные и радарные экраны… Он всё проверил, тщательно осмотрел свой скафандр и вызвал по радио командный пост космодрома. Ему ответили, что всё в порядке. Начался отсчёт — спокойный, бесстрастный. Риестофер откинулся с креслом назад и напряжённо ждал.

— Пять… четыре… три… два… один… ноль!

«Серебряное солнце», опираясь на пламенный хвост, поднялось в воздух, взмыло вверх и, сверкая, ушло в космос. Риестофера вдавило в кресло, в ушах что-то громко стучало, но он был счастлив. Ракета не подвела!

Опытной рукой он вращал ручки приборов, после того как взял управление на себя, следил за курсом, слал на землю доклады. Стремительно и уверенно ракета мчалась к центру солнечной системы. Как он и думал, путешествие оказалось долгим и однообразным.

Но вот наконец на экране телевизора солнце! Риестоферу стало очень жарко в скафандре, потому что солнечные лучи палили немилосердно. Он включил кондиционер, и жара сменилась прохладой.

Ракета шла прямо к огненному шару. Уже впереди простёрлось рокочущее море пламени, но Риестофер бесстрашно вёл космический корабль дальше, ведь он сам его конструировал и твёрдо верил в свои расчёты.

Наступила решающая минута. Риестофер потянул красную ручку. Люк изолированного грузового отсека открылся, в него ворвались языки кипящего белого пламени, и он опять закрылся.

Тотчас Риестофер изменил курс, и ракета устремилась вверх — домой!

Усталый, измученный, он выбрался из командного отсека и спустился на землю, где его ожидал весь персонал космодрома. Начальник базы поздравил его, друзья с троекратным «ура» понесли Риестофера на руках. Серебристый корпус ракеты оплавился и потрескался, но Риестофер не горевал. Корабль выполнил свою задачу.

В тот же день он начал разбирать всё, что построил. Прежде всего — полуметровую ракету «Серебряное солнце», на которую положил столько труда. Осторожно снял фольгу и разложил пластилин по ячейкам. Потом взял тёмную стеклянную банку и бережно положил её на тумбочку возле кровати.

Когда мама вечером зашла сказать «доброй ночи», её ждал усталый и счастливый сын.

— Я побывал на солнце, как ты мне советовала, — сказал он, — и взял с собой маленький кусочек солнечного вещества. Завтра начну его изучать. Может, пригодится в моей стране для вулкана или ещё для чего-нибудь.

Мама улыбнулась, сказала «конечно» и погасила свет.

Попозже она, как всегда перед сном, ещё раз зашла посмотреть, всё ли в порядке в детской. Риестофер дышал глубоко и ровно. Она поправила одеяло и постояла, глядя на сына.

Одна рука её придерживала ночную рубашку, а другая нечаянно задела банку на тумбочке. Мама опять слегка улыбнулась, провела пальцем по гладкому стеклу, сняла крышку.

И лицо спящего мальчика озарил яркий белый солнечный луч. На дне банки пылало маленькое солнце.

ВРЕМЯ, ЗЕЛЁНОЕ, КАК СТЕКЛО

Тики-тики-тики-тики-тики-тики-тики.

Цифры ползли по циферблату, как светлячки.

Тики-тики-тики.

Будильник отбрасывал на постель слабое сияние. От этого подушка и простыни казались бледно-зелёными.

Тики-тики-тики.

В комнате было тихо, тепло и чуть сыровато, как часто бывает в больничных палатах. Слышалось только тиканье будильника. Оно было почти беззвучное, но всё-таки прорезалось сквозь галлюцинации.

Тики-тики-тики.

За окном сыпал снег. В ночной тьме порхало множество белых сверкающих бабочек. Вокруг уличных фонарей светились фиолетовые нимбы.

Первый снег растаял, едва коснувшись тротуара. Но теперь он уже спокойно ложился на улицы и крыши домов. Он пах свежестью, чистотой и влагой.

На одном из зданий вращались стрелки старинных часов. На них налип снег, придавил их своей тяжестью. Пружина часового механизма напряглась до предела, но так и не смогла поднять стрелку с восьми на девять. Часы остановились.

Снежные вихри кружились, освещённые огнями запертых магазинов. За зеркальной витриной тикали часы. Всевозможной формы, невиданной расцветки. Одни тикали громко, другие — тихо. Школьные часы, наручные, хронометры — все они шли в такт с электронными импульсами времени.

После завтрака Гильом вернулся в свою палату. Болезнь ещё давала себя знать. Под кожей сеткой проступали сосуды. Бледные, худые руки, нервные пальцы. Горящие глаза.

Он попытался читать книгу об импрессионизме. Расположился удобно в кресле. Но сосредоточиться не мог — смысл фраз ускользал от него. Он пролистал репродукции, они ему не понравились.

Окно палаты выходило на улицу. Она была слишком узкая, а окно чересчур высоко, чтобы он мог видеть тротуар. Гильом видел только пять верхних этажей противоположного дома. За тюлевыми занавесками склонилась девушка. Она что-то делала на подоконнике. Вдруг она встрепенулась, взглянула в окно. Гильом в смущении отошёл от окна.

Будильник стоял на тумбочке, светящиеся цифры ползли по циферблату. Гильом поднял будильник.

Циферблат был овальный, с шестью окошечками. Часы показывали время до десятой доли секунды. Цифры в последнем окошечке двигались очень быстро — 7, 8, 9, 0, 1, 2 — вечная погоня за цифрой, стоящей впереди.

Гильом взвесил будильник в руке. Он был лёгкий, пожалуй, даже слишком лёгкий. Потом Гильом поднял со стола окаменевший листок. Сравнил их, взвесил. Нахмурил лоб.

Будильник был лёгкий и новый. Окаменевший листок — тяжёлый и старый, ему несколько миллионов лет. Неужели время имеет какой-то специфический вес? Сколько будет весить будильник, когда человек грядущего осторожно сколет с него известняк, освободит от окаменевшей породы?

Гильом сел. Ощупал будильник. Нашёл стык, соединявший створки.

Всунул в щель кончик ножа для разрезания бумаги. Надавил, повернул. Будильник раскрылся, словно скорлупа ореха. Тиканье прекратилось.

Между скорлупками лежал отшлифованный кристалл. Бесцветно-зелёный, зелёный, как толстое стекло.

Гильом с удивлением поднял кристалл. Что это, крохотный кусочек времени?

Он приставил кристалл к глазу, оглядел комнату. Маленький мальчик, играющий у окна цветными стёклышками.

Мир преобразился. Комната, в которой сидел Гильом, заполнилась неразберихой широких зигзагов, кругов и петель. Причудливые, змееподобные, они вдруг заструились из двери. Это был водопад видений. Люди — искажённые лица, машущие распростёртые руки. Синие, плывущие по воздуху глаза.

Гильом опустил кристалл и взглянул на больничную койку.

Формы и линии съёжились, превратились в обычные предметы: стол, стул, картина. Он был один.

Сквозь кристалл он видел неразбериху трепещущих студенистых форм, словно отлитых из желатина.

Но комната была такая же, как всегда.

Сквозь зелёное стекло Гильом пристально рассматривал видения. Зажмурил левый глаз, облокотился, смотрел.

Книга, которую он читал, представляла собой чёткий четырёхугольник. Четырёхугольной тенью она протянулась со стола к стулу, рассыпалась веером тонких страниц, испещрённых нечитаемыми знаками и искажёнными иллюстрациями.

Гильом посмотрел на окно. Там виднелся силуэт в халате он сам. Силуэт бросал тень на стул, со стула она ползла по комнате и выбегала в дверь. Руки болтались по бокам, будто мглистые паруса. Словно распутывая из мотка шелковинку, Гильом в неразберихе линий попытался проследить за собственной тенью.

Линии тянулись к двери. Одни тени слабые, расплывчатые. Другие чёткие. Фигуры были удлинёнными, они напоминали неправдоподобных пряничных человечков, вынутых из формы.

Все предметы Гильом видел во времени. Сами по себе предметы имели три измерения, но существовали в четырёх — длина, ширина, высота, время. Письменный стол был внесён в комнату двумя людьми, их отражения были похожи на стереоскопический фильм, краски блёклые, туманные: ведь это произошло уже давно. А вот он сам ходит по комнате. Тени от него длинные, их много, они лежат петлями на кровати, на кресле. Входящие в дверь люди — друзья и знакомые. Гильом узнавал их стёртые изменённые лица. Называл по именам. Всё, что случилось в этой комнате, оставило в ней отпечаток через копировальную бумагу времени.

Гильом был словно загипнотизирован. Болезнь ещё не прошла. Может быть, это лихорадочный бред?

Он потёр влажный лоб. Голова казалась пустой, её заполняли лишь зачарованные миры, существующие по ту сторону кристалла.

За окном он увидел птицу, птица воздвигала арку над крышами домов, прочерчивая её своим собственным телом.

Птица была образом времени. Все вещи пролетали сквозь время. Каждая секунда была отдельной фотографией потока, берущего начало от рождения и кончающегося могилой, словно отдельным пролётом моста, протянутого во времени. Время во времени, движение в движении. Всё вместе это было длинной тенью, уходящей в прошлое, и настоящее продолжало эту тень в будущее. Само настоящее ухватить невозможно, оно было лишь самой последней частичкой прошлого, которая несла в себе будущее.

Птица исчезла. Её полёт был прочерчен в небе, точно след, тянущийся за реактивным самолётом.

Наступил вечер. Гильом был всё ещё в халате. Халат был немного широк, и ему приходилось запахивать одну полу на другую. Правый карман был скрыт полой. В левом, приходившемся посредине живота, лежало стёклышко из будильника.

Возвращаясь после ужина, Гильом напевал. Он не стал зажигать лампу, висевшую на потолке. Её свет, слишком холодный и яркий, сразу превращал комнату в больничную палату. Настольная лампа и лампа над креслом пылали сквозь абажуры. Углы скрывались в полумраке, и от этого комната казалась неопределённо большой.

Мороз за окном лишь подчёркивал уют комнаты. Пахло электрическим теплом и пылью. Гильом шелестел страницами книги. От этого тихого шороха тишина казалась неправдоподобной. В окнах были вставлены двойные звуконепроницаемые рамы.

Гильом подошёл к зеркалу и встретился с отражением своего узкого лица. Редкие светлые волосы свисали на лоб. Он провёл рукой по щекам, ощупал пробивавшуюся, но ещё не заметную глазу щетину.

Вынул кусочек зелёного стекла. Наклонился к зеркалу и сквозь кристалл стал вглядываться в свой собственный глаз.

Глаз в зеркале увеличился, зрачок превратился в коридор, ведущий внутрь Гильома.

Удивлённый Гильом сделал шаг вперёд. Стена не преградила ему путь. Зелёный кристалл исчез.

В открывшемся коридоре было холодно, по-зимнему дул ветер. Коридор сменился лабиринтом галерей и переходов. Гильом вошёл внутрь.

Стены были сложены из мерцающих глыб. Гильом пробирался меж ними. Было холодно. Он потрогал стены: как лёд. Может, это ледяная гора?

Он дрожал от холода. Запахнул плотнее халат.

В одной из ледяных глыб мелькнуло лицо. Гильом остановился.

Что это: вмёрзшая в льды полярная экспедиция?

Это было лицо девушки.

Ледяная принцесса?

Это было лицо девушки, с которой Гильом незадолго до болезни провёл вечер… и ночь тоже.

Гильом остановился. Он вспомнил о кристалле, о странных видениях времени. И всё понял.

Он шёл по дороге своей памяти. Ледяные глыбы — это воспоминания, застывшие мгновения, хранящиеся в мозгу.

Гильом бежал, окружённый воспоминаниями. Он запыхался, остановился. Опёрся рукой о стену и, чтобы охладить пылающий лоб, прижался к её прохладной прозрачной поверхности. Закрыл глаза.

Когда он снова их открыл, перед ним предстала чёткая картина. Неопределённые линии, обрамляющие картину, оказались его собственным телом, руками, ногами.

Картина представляла собой Академию художеств в те годы, когда Гильом там учился; она запечатлелась в его глазах.

Большая перемена. Аудитория находится на третьем этаже, окна выходят на улицу. Над тротуаром висит реклама старомодных часов. На циферблате большие цифры от 1 до 12 и маленькие от 13 до 24.

Окна аудитории приходятся как раз над часами. Крыша часов образует как бы небольшую платформу. Студенты любят вылезать на неё, во время перемены они там завтракают. Иногда кто-нибудь покупает пива, а случается, и вина. Сверкает солнце. Тепло. На улице полно людей. Время обеда — все спешат за покупками. Накидывают плащи прямо на рабочую форму, выходят на улицу без пиджаков. Толпятся на переходах и пешеходных дорожках.

Студенты сидят на часах, вознесённые над толпой. У них времени много. Они спорят, беседуют, подставляют лица солнцу.

Сверху люди кажутся чудными, их тела видны в перспективе. Иногда студенты скручивают из бумаги пульки и стреляют ими в особо важных прохожих. Студентов никто не замечает. Временами то один из них, то другой издаёт протяжный свист — это под ними проходит девушка с глубоким вырезом на платье.

Они сидят на часах и потягивают из бутылки, передавая её по кругу. Вознесённые над толпой, они невидимы для большинства.

Улица звенит, гудит, шумит под аккомпанемент шагов. Пыль клубится на солнце. Голоса напоминают шум прибоя.

Студенты пьют за распростёртый под ними город.

На рекламных часах нет стрелок.

Гильом жмурится от солнца и шагает дальше. Ему любопытно. Он останавливается то тут, то там, глядит, вспоминает. Школьные дни в образцовом порядке лежат в прозрачных ящиках. Гильому кажется, будто он играет в прятки и водит, подсматривая за собственными тайными воспоминаниями.

Вот он останавливается перед первым посещением выставки Академии художеств.

Экскурсовод, стройная женщина — серая юбка, белая блузка, очки — показывает им картину Сальвадора Дали «Стойкость памяти». Растворяющиеся часовые стрелки летят над пустыней. Яркие, горящие краски.

Они идут по выставке. Перед ними меняются стили. Средневековье сменяется кубизмом, старинные, покрытые лаком портреты — абстрактным искусством.

— Картина отличается от книги, — объясняет экскурсовод. — На картине действие происходит одновременно на одной и той же поверхности. Глаз воспринимает всё в единое мгновение. Между тем книга воспринимается в длительный промежуток времени. Страница за страницей, слово за словом. Одна минута может быть описана одной строчкой или тысячью строк. Самая форма создаёт ощущение времени, тогда как картина производит иное, зрительное впечатление. Это одно действие, а не цепь действий.

Дама выглядела весьма решительно. Они ходили по выставке более двух часов. Ноги ныли. Гильом мечтал об отдыхе, ему хотелось сбежать.

Хотя Сальвадор Дали сам по себе был очень интересен, Гильом продолжал путь по ледяным галереям. За стеной гремел джаз, исполняя один из вариантов пляски времени.

Гильому было страшно… и любопытно. Он находился в плену у собственной памяти. Ему было любопытно, как ребёнку, переворачивающему камень. И страшно, как ребёнку, обнаружившему под камнем толстого светлого червя. Пляска времени звучала в такт сердцебиению Гильома. Где окончится это путешествие среди воспоминаний?

Освещённый костром, сидит старый человек. Янтарные тени пляшут по коридору.

Гильом остановился перед этим воспоминанием. Он не узнал старика. Не в пример остальным старик смотрел на стоящего в коридоре Гильома, а может, Гильому только казалось, что смотрит.

На старике фуфайка и вытертые до блеска брюки. Он глядит на огонь. В правом кулаке зажата трубка. Он раскуривает её от щепки.

— Огонь — это жизнь, — говорит он, ни к кому не обращаясь, выпускает изо рта дым, посасывает трубку. — Огонь постоянно меняется. Он стремится вверх, растёт. И вот уже новые языки пламени принимают форму костра. — Старик выпускает дым через ноздри. — Так считали древние греки.

Он отворачивается от огня и смотрит на Гильома.

— И египтяне.

Опять замолкает. Потом:

— Ты знаешь, что у египтян было относительное время? Вечером и ночью часы были значительно короче, чем днём. Распределить в соответствии с этим деления на солнечных часах им было просто. А вот водяные часы доставили им немало трудностей.

Шипит сосновый корень, пахнет горящей смолой.

— Но они и с этим справились. После полуночи у них начинались короткие часы.

Молчание. Дымит трубка.

— Ни одна цивилизация, кроме нашей, не воспринимала время как ровный поток.

Гильом оставил философствующего старика. Он узнал его. То был его отец.

Искрились ледяные глыбы с воспоминаниями. Краски стали темнее, интенсивнее — рубин, смарагд, сапфир.

Что такое воспоминания — единица времени? Чем измеряется жизнь? Часами или тем, что человек пережил, его воспоминаниями?

Лоб Гильома покрылся испариной. Ему хотелось выбраться из этого лабиринта. Но он, спотыкаясь, продолжал идти вперёд, к началу.

Теперь фигуры в ледяных глыбах были видны в другом ракурсе. Словно сфотографированные с земли. Или увиденные глазами ребёнка.

Гильом шёл по своему детству. Он шёл наугад. Яркие вспышки воспоминаний жгли и терзали его. Детские игрушки: плюшевый медведь под грузовиком, обезумевшая кошка в подъёмном кране, электронный калейдоскоп.

Гильом остановился, словно попал в тупик. Впереди начиналась темнота.

Это был конец, своего рода конец. Гильом двинулся вперёд. Последнее, что он увидел, — белые стены, белые халаты, блестящие инструменты, запечатлённые сквозь красную боль. Родильный дом.

Потом всё покрылось мраком.

За окном занимался день. Первые автомобили выдохнули выхлопные газы на ночной снег, по мостовой протянулись чёрные следы. В окнах магазинов замелькали продавцы. Из метро хлынул поток служащих. Большие часы отбивали время прихода и ухода красным, зелёным и жёлтым цветом. К утренним звукам примешался запах завтрака.

Город был словно большой часовой механизм, заведённый на новый день.

ДЮРАНЬО

Когда Дюраньо спускался к остановке автобуса, над посёлком уже стоял изнурительный зной. Дымчатое марево окутало стены домов, покрытых облупившейся серой штукатуркой; над сухой травой по обочинам шоссе висела тонкая мерцающая пыль. Маки на лугу тянули красные головки к небу.

Дюраньо шёл самой короткой дорогой — через задний двор кафе мадам Годо. Собака, лежавшая в тени под лестницей, лениво взглянула на него; поодаль в куче отбросов рылся петух. Когда Дюраньо завернул за угол и вышел на шоссе, он заметил, что у поворота, там, где начинается дорога на Шатильон-сюр-Сен, остановился жёлтый фургон булочника. Оттуда выскочил какой-то человек. Он крикнул шофёру «спасибо», фургон тронулся, и фигура незнакомца исчезла в облаке пыли.

Дюраньо прибавил шагу. В маленьком посёлке не часто встретишь чужого. Облезшая вывеска над дверью кафе мадам Годо давно уже никого не привлекала, а дома были слишком обшарпанные, чтобы ими могли заинтересоваться туристы.

Внизу, у остановки, незнакомец стряхивал пыль с плаща. Плащ был широкий, длинный и, казалось, ужасно жаркий, Дюраньо снова пошёл медленно. Незнакомец производил какое-то странное впечатление. Это был старик с худым, загорелым лицом, от глаз к углам рта тянулись глубокие морщины — словно он привык подолгу улыбаться, а может, щурить глаза и смотреть на солнце.

Старик поднял мешок, лежавший рядом на земле, достал оттуда бутылку и кусок белого хлеба и огляделся, где бы присесть.

— Иди сюда, — позвал Дюраньо. — Вот сюда, на крышку колодца. Мы всегда тут сидим, когда ждём автобуса.

Тут старик впервые посмотрел на мальчика. Осторожно поставив бутылку на покатую крышку, он перенёс туда же мешок и ещё какой-то серый предмет овальной формы. Потом уселся сам, вытянул ноги, подобрал плащ и рукой похлопал по крышке.

— Иди и ты сюда, — сказал он мальчику.

В его голосе послышалась какая-то таинственность. Казалось бы, голос как голос… но нет, в нём, как в резной шкатулке из лаврового дерева, заключалось нечто загадочное.

Дюраньо сел рядом. Больше незнакомец ничего не сказал. Он отпил из бутылки, откусил кусок хлеба и, щурясь, стал жевать. Потом стряхнул с колен крошки и ладонью отёр рот.

Дюраньо испытывал такое чувство, будто он непременно должен что-то сказать.

— Жарко сегодня, — начал он.

— Ты думаешь? — отозвался старик, взглянув на мальчика. Седые волосы упали ему на лоб, и Дюраньо увидел, что кожа у старика совершенно сухая, без единой капельки пота. И плащ, который на расстоянии выглядел таким тяжёлым и жарким, теперь показался мальчику прохладным, словно тень от пальмы. Он поблёскивал, точно покрытый мельчайшими капельками росы.

Старик убрал в мешок бутылку и остатки хлеба, потом наклонился и взял в руки странный предмет в форме груши, который Дюраньо заметил раньше. Предмет был обтянут серой кожей, с виду мягкой, как замша.

Дюраньо больше не казалось, что он непременно должен разговаривать со стариком; они просто сидели рядом и молчали. Старик перебирал пальцами серую кожу футляра и, улыбаясь, поглядывал на мальчика. И — странное дело — сидя рядом с незнакомцем, Дюраньо в это жаркое утро ощущал прохладу.

Сзади, в дверном проёме, раздался шорох. Пластиковые занавески из разноцветных полос раздвинулись, и оттуда выглянула женщина в халате, по-утреннему растрёпанная, с измождённым лицом. Поймав серьёзный взгляд Дюраньо, она снова исчезла в полумраке комнаты.

— Это её колодец, — пояснил мальчик. — Но сейчас-то он ей уже ни к чему, им провели водопровод.

Старик улыбнулся.

— Куда ты собрался? — спросил он.

— В школу. Жду автобуса.

Старик снова замолчал. Но мальчик расхрабрился и, протянув руку, потрогал серую кожу.

— Ой, какая мягкая. Что это?

— Бибаньо, — ответил старик.

— Бибаньо? А что это такое?

Вместо ответа старик расцепил маленькие металлические крючки, и футляр раскрылся посередине. Внутри оказался инструмент, похожий на две соединённые снизу половинки груши. На каждой половинке были натянуты струны. Они, как в зеркале, отражались на чёрной лакированной поверхности.

Дюраньо смотрел во все глаза. Блестящие струны и полированное дерево, обтянутое мягкой серой кожей. Старик поудобнее перехватил инструмент, струны ярко заблестели на солнце. Он улыбнулся, одним пальцем попробовал струну и запел. Вопреки ожиданию голос у него оказался не надтреснутый, старческий, а глубокий и сильный. И внезапно мальчику почудилось, что перед ним молодой человек, полный сил и энергии.

Незнакомец пел на чужом языке. В тёплом воздухе звуки переливались, мерцали, точно струйки летнего дождя. Слов Дюраньо не понимал, но музыка, словно по волшебству, будила в нём воспоминания о прохладе солёного прибоя и тени, морском ветерке и колдовской ночи.

Старик замолчал, взглянул на мальчика и медленно сложил половинки инструмента.

— Любишь ловить рыбу? — спросил он.

— Да, вон в том ручье. — Дюраньо показал туда, где за пыльной травой сверкали свежие зелёные кусты.

— А спишь когда-нибудь на воздухе?

— Да, — ответил мальчик. — Когда тепло, как сегодня. Я часто сплю в саду. Или в горах под деревом. Я тогда зажигаю костёр и пеку на углях картошку.

Старик кивнул.

— И смотришь на звёзды?

— Звёзды… — как эхо откликнулся мальчик.

Старик снова кивнул.

— Тебе нравится мой плащ? — немного погодя спросил он и, поднявшись, расправил складки.

Дюраньо посмотрел на серую ткань, казалось, излучавшую лёгкое сияние.

— Плащ красивый, — сказал он. — Ты в нём похож на волшебника. Или на монаха.

Незнакомец улыбнулся и натянул на голову капюшон.

— А я и есть волшебник. Хочешь посмотреть?

— Ну, конечно, ещё бы, — сказал Дюраньо. — А что ты мне покажешь?

— Звёзды, — ответил незнакомец. — Я ищу мальчиков, которые любят смотреть на звёзды, любят лежать на спине у костра, когда искры взлетают высоко-высоко, и думать о том, есть ли где-нибудь на других планетах такие же мальчики и смотрят ли они сейчас на нашу Землю. Вот таких волшебники берут к себе и учат смешивать стихии, воду и огонь, землю и воздух и колдовать со звёздами.

Дюраньо изумлённо смотрел на незнакомца. В своей серой монашеской одежде он казался непонятным и загадочным, совсем не похожим на того старика, который только что, сидя на крышке колодца, пил вино и ел белый хлеб.

— Иди сюда, — сказал незнакомец, распахивая своё одеяние. — Сюда, под плащ.

Дюраньо шагнул к нему.

Он очутился в темноте. Глубокой, беспросветной. Он падал, до бесконечности падал сквозь пустоту. И вокруг него всё время была темнота — темнота и огоньки. Маленькие огоньки белые, красные, жёлтые, голубые точки. Звёзды. Холодные рои звёзд.

Звёзды.

Дюраньо падал в темноте меж звёздами. Он видел бушующий снежный шторм — Млечный Путь. Видел крошечные, с булавочные головки, звёзды, сверкающие всеми цветами радуги. Мимо, обжигая ему глаза, проносились солнца в окружении длинных копьевидных лучей.

Чёрная буря гнала сквозь пустоту стаи чёрных птиц. Они хлопали крыльями над головой Дюраньо, и он, не видя их, спешил следом. А солнца всё мчались и мчались мимо, и за ними летели планеты, похожие на головки астр с взвихрёнными лепестками.

Дюраньо слышал прохладную музыку серебряных струн, но теперь он понимал, о чём они пели:

— Поллукс — жёлтый шар…

— Антарес…

— Бетельгейзе — большая тёмно-красная…

— Сириус — ярко горящие собачьи глаза…

— Тау Кита — океаны голубой воды…

— Проксима Центавра — четыре световых года от Земли…

И на расстоянии всего четырёх световых лет от Земли, почти у самого дома, Дюраньо поймал узду, связывающую стаю чёрных лебедей, и уже не отпускал её. Прикрыв глаза от света, он стал всматриваться в звезду Проксима Центавра и увидел вращающуюся вокруг неё планету. Там, на зелёном холме, лежал мальчик и смотрел на небо. Дюраньо поднял руку и помахал ему, и мальчик, лежавший у костра в чужой ночи, помахал ему в ответ. Оба они — ученики волшебника.

Буря понесла Дюраньо дальше.

В этот день он опоздал на занятия. И всё время в школе сидел тихо и неподвижно, не отвечая на вопросы учительницы. Но на уроке географии она спросила, далеко ли расположена ближайшая к Земле звезда.

— Четыре световых года, — ответил Дюраньо. — Проксима Центавра…

Content

Юн Бинг
РАССКАЗЫ

БУЛЛИМАР

РИЕСТОФЕР ЮСЕФ

ВРЕМЯ, ЗЕЛЁНОЕ, КАК СТЕКЛО

ДЮРАНЬО