Татьяна Шахматова

Унесенные блогосферой

Несмотря на то, что сцены и персонажи этой книги выдуманы, она базируется на научных фактах и реально существующих характерах.

Все имена и названия вымышленные, прямое соотнесение персонажей и событий книги с реальностью – личное дело каждого.

Глава 1

Те же раки, только лобстер

Мы не просто переписываемся,

мы живем в сети,

пытаясь переписать

свою жизнь набело.

Артем Карапетян, журналист, писатель

Что-то легкое, прерывистое повисло в воздухе, как перья печного дыма над частным сектором в пятницу вечером. Перья расплывались, ловили друг друга за хвост, пока не перемешались в густую серо-синюю массу. Я резко выдохнул, сел на кровати и помотал головой, пытаясь стряхнуть остатки этого серо-синего тумана. Только сейчас, я понял, что это был не сон. Точнее, не совсем сон. Окончательно проснувшись, я теперь разобрал, что серо-синим туманом мне представился мужской бас, монотонно звучащий за тонкой гибсокартоновой стенкой. Кажется, это называется синестезия – цветовой слух. То ли Скрябин, то ли Римский-Корсаков видели свои симфонии в цвете. Мое же видение оказалось более прозаичным. Серо-синим туманом был голос какого-то незнакомого мужика. И что он вообще тут делает в такое время?! Мужик, меж тем, продолжал:

– Да ладно тебе. Почему не хочешь? Быстренько прочитаешь и все. Вообще не вижу проблемы…

– Ш-ш-ш-ш, – зашипел на серо-синего второй голос.

Видимо, они услышали мою возню.

– Каждый писатель мечтает о большом жанре. Разве нет? – снова вступил серо-синий, прилежно понизив громкость, но я все равно различал каждое слово, потому что гипсокартон только создает видимость настоящей стены.

Я окончательно проснулся.

– Ты издеваешься? – возмутился второй голос. – И вообще, чукча не писатель, чукча читатель… А читатель мечтает чтобы минимум слов, максимум пользы.

Второй голос был женским и это, конечно, Виктория. Моя соседка по квартире. Девушка старалась говорить тихо, почти шепотом и следующие несколько фраз я не расслышал, однако через пару секунд она вдруг воскликнула довольно беспардонно:

– Черт, как много-то! Это же две «Войны и мира», как минимум!

– Но у тебя же скорочтение… – пробормотал серо-синий.

– Что случилось? – снова зашептала она, спохватившись.

– Сегодня ночью мужа и жену убили в собственной квартире. Следов взлома нет. Ее задушили. Его – вытолкнули из окна десятого этажа.

Мужчина говорил ровным спокойным шепотом, который никак не увязывался в моей голове с тем, что он говорил. Я уже вновь готов был усомниться, слышу ли все это наяву, и собрался было хорошенько ущипнуть себя под одеялом, но тут снова вступила девушка.

– Прискорбно, конечно. Но при чем тут я? – ее вопрос звучал с неподдельным изумлением.

Значит, все-таки не сон.

– Ты ж филолог! – убежденно констатировал голос.

– Вот именно! – вздохнула она.

Раздался звук отодвигаемого стула. Ее шаги – быстрые и уверенные. Хлопнула форточка. Секунда. Щелчок. Так и есть – она перечеркнула три дня своего героического воздержания, и я почувствовал запах сигаретного дыма.

– Начальству виднее. Мне было сказано подключить филолога. Я пришел к тебе.

– Все в этом мире безумно. Все. Кроме имени Чакраборти Митхуна![1] – выдохнула Вика в пустоту, так как вряд ли собеседник оценил цитату. – Филолог. Это специалист. В области русского языка. И литературы, – продолжила она, разделяя слова. – Я ничего не знаю об убийствах, кроме того, что о них пишут в детективных романах.

Наш утренний гость вряд ли понял, при чем тут Митхун Чакраборти, однако иронию он уловил:

– Виктория Александровна, ты же знаешь, я человек подневольный, так что бери распечатки.

– Распечатки чего? – жалобно отозвалась она.

– Переписки убитых в социальных сетях.

– Да господь с тобой! Филолог-то вам тут зачем?

Голоса замолчали. Я слышал только как она шумно затягивается и так же шумно выдыхает. Едва слышно хрустнул новенький ламинат: гость тоже переместился поближе к окну.

– Но ведь убийство – это по любому лучше, чем следить, кто у кого сюжетик свистнул или разбираться, кто кого дураком обозвал?! – снова заговорил мужчина.

Вопрос сам по себе был поставлен не слабо. Либо товарищу в детстве не читали бессмертное стихотворение Маяковского про то, что все профессии хороши. Либо мужика вконец замордовало начальство и ему стало все равно, что выбор деятельности давно признан неблагородным предлогом для спора.

– Сюжетики и «кто кого обозвал» – это по моей части. Я, черт побери, филолог или кто? А вот убийства – это по вашей. И не надо мне тут огород городить.

Она отреагировала, как я и ожидал, и тишина затопила комнату на несколько секунд.

– Вик, ты так говоришь, как будто это я придумал, – снова начал мужчина с явной досадой в голосе. – Я как генерал сказал…

– А что генерал сказал? – живо перебила она.

Снова молчание. Теперь за мою перегородку проникали только звуки сопения раннего гостя.

– Генерал сказал «черт ногу сломит», – выдохнул он наконец и весомо добавил: – Без пол-литры и без филолога не разобрать.

– Именно о филологе шла речь? – с сомнением уточнила Вика, шумно затягиваясь. – Не о психологе? Не о социологе?

– Еще скажи, о патологоанатоме, – пошутил мужчина, но шутка явно не удалась.

– А это не вы на прошлой неделе назначили сексолого-лингвистическую экспертизу?

– Сексолого-лингвистическую?! Это как? – хохотнул голос.

– Вот мне тоже хотелось бы знать, – ехидно проговорила Виктория. – Журналисты окрестили какого-то чиновника «лицом с нетрадиционной сексуальной ориентацией». Следователям поручили проверить…

– Это сто процентов прокуратура, – довольно засмеялся голос, который, по методу исключения, принадлежал кому-то из работников Следственного комитета. Теперь стало понятно, почему сонное подсознание выбрало для этого голоса серо-синюю гамму: видимо, не зря говорят, что наш мозг умнее нас самих, цвет соответствовал цвету формы следователей нашего славного следственного ведомства.

Поняв, что разговор только начался, а выползать пред очи неизвестного мне следака в одних трусах не хотелось, я нащупал на своем столе ноутбук. Часы показывали только 6:15. Ничего себе у них там спешка! Видимо, убитые муж с женой не простые смертные. Такой вот каламбур: не все мертвые простые смертные. Мда.

Онлайн, естественно, почти никого не было. Во всяком случае, из значимых. Я открыл фейсбук и посмотрел оставленные сообщения. «Голая Эмма Уотсон, Одетт Энейбл или Скарлетт Йохансон?» – спрашивал один из участников группы «философия эротики». Это закрытая группа только для нескольких друзей. Простой треп. В опросе вела Скарлетт. Я скинул комментарий: «тройная порция счастья» и улыбнулся, парни опять назовут меня «дипломатичным пАдонком». На второй вопрос: «Совершал ли кто-нибудь из нас что-то по-настоящему опасное в этой жизни?» уже имелись ответы: «Каждый день добираюсь до универа на маршрутке» и «Ел шаурму на рынке». Парни не слишком откровенничали. Я собирался добавить что-то в том же духе, но разговор за стенкой снова привлек мое внимание: Вика пререкалась с гостем все громче.

– Ну, может, про сексолого-лингвистическую – прокуратура. Зато про толкиенистов точно вы! – безапелляционно заверила она.

– А с толкиенистами что? – удивился мужчина.

– Являются ли почитатели книг Толкиена социальной группой и можно ли их оскорбить по этому признаку…

– И кто к тебе такое направил?

– Эска, – так она сокращала Следственный комитет.

– Социальными группами социолог занимается, даже я знаю, – голос серо-синего окрасился недоумением.

– Мне разъяснили, что Толкиен – писатель, а значит толкиенистами должен заниматься филолог, – со смехом сказала Виктория, но в ее тоне слышалась надежда на то, что товарищ поможет избавиться от этой кулебяки, уже несколько недель висевшей на ее балансе. Значит, чин у перца немаленький.

– Кто разъяснил? Фамилию под определением посмотри, – озаботился перец.

– Какой-то Федяков.

– Услышал, ага.

Это «ага» прозвучало прямо-таки иезуитски, судя по всему, некто следователь Федяков, плохо разбирающийся в сферах ответственности современных гуманитарных наук, попал, как минимум, на выговор. Тем не менее, я не разделял злорадства серо-синего гостя. В нашем мире, который кипит словами, как мировой первобытный бульон кипел зарождающейся жизнью, языковые путаницы сплошь и рядом. Слово играет в мире информационных технологий слишком большую роль. А чем серьезнее роль, тем выше цена ошибки, тем чаще эти ошибки происходят. Путаницы и конфликты, произошедшие при участии слов, разруливала моя соседка за гибсокартоновой стеной, эксперт-филолог Виктория: клевета, оскорбление, вред деловой репутации, сомнительные журналистские расследования, угрозы, речевая агрессия, плагиат и тому подобные неудобные, неправильные, обидные речи и слова. Короче говоря, я и сам во всем этом еще не до конца разобрался и Федякова, залетевшего на выговор, мог только пожалеть. В слове нынче сила. Иначе зачем бы следственным органам понадобился простой филолог, вроде моей соседки?

Получив свою дозу никотина, уважаемый эксперт подобрела и продолжать перечисление подвигов следователей на научном поприще не стала.

– Рассказывай, раз принес… – проговорила Виктория тоскливо.

– Соседи ничего не слышали, – забубнил мужчина. – Следов взлома не было, то есть хозяева сами впустили убийцу. Дело происходило ночью, значит, он не мог представиться газовиком или почтальоном. Скорее всего, жертвы и убийца были знакомы. А дальше начинается мистика. Убийца ничего не взял и следов никаких не оставил.

– Как это никаких?

– Вообще никаких.

– Так не бывает.

– Я же говорю, мистика.

– И ничего необычного в квартире?

– Ничего. Если не считать лобстеров, разбросанных по полу в комнате.

– Кого?

– Не кого, а чего. Лобстеры, их еще называют омары…

– Я в курсе, кто такие лобстеры. Только они все-таки «кто».

– Что? – не понял голос.

– Неважно, – нетерпеливо перебила Виктория. – Откуда лобстеры?

– Молодые люди ужинали, когда убийца проник в квартиру. Фото с места преступления позже привезу, посмотришь на этот натюрморт. В службе доставки ресторана есть сведения, что с этого адреса часто заказывали дорогие модные блюда.

– Боже мой, какой бред!

Далее она пробормотала что-то нечленораздельное и, скорее всего, нецензурное, и вдруг спросила отчетливо:

– Ты ел когда-нибудь лобстеров?

– Нет, – удивился мужчина. – А что?

– Да ничего, просто спрашиваю. У меня на ракообразных аллергия. Горло начинает чесаться, а потом ужасно распухает, и дышать не могу. Но, наверное, очень круто это есть.

– Ну наверное, – протянул он и вдруг живо добавил. – Вот видишь, сама говоришь «это есть». Так что лобстеры – это что!

– Нет-нет, лобстеры – это кто, – заупрямилась Виктория.

– Почему?

– Потому что… Все, не отвлекайся, давай дальше! Значит, семья была состоятельная?

– Вполне. Но это ограбление. Нет, ты все-таки как филолог объясни мне, почему лобстеры это «кто», а не что?

– О-о-о, – в притворном нетерпении заныла она. – У тебя два трупа, а ты про лобстеров!

– Должен же я знать, за что тебе деньги платят? А то не понятно.

Судя по звукам, она сделала круг по комнате и плюхнулась на диван.

– Ладно. Рассказываю. Если коротко, то у одушевленных существительных винительный падеж множественного числа совпадает с родительным падежом. Например: Я ем мужчин. В женской бане нет мужчин. Я ем лобстеров. У нас нет лобстеров. А у неодушевленных существительных – они не совпадают. Я ем макароны. В доме нет макарон. Еще в конце прошлого века Антон Павлович Чехов писал, что ел устрицЫ, а не устриц, и лобстерЫ, а не лобстеров. Но сейчас категория одушевленности этих слов устаканилась. Понятно?

– Нет, – обескураженно произнес голос, который, видимо, не ожидал таких сложностей. – Зачем это все?

– Наверное, зачем-то надо, раз ты ко мне с этой своей папкой ни свет, ни заря приперся, – колко заметила Виктория.

Мне стало ясно, что мужчина был знаком с Викой недавно: он пытался продолжать, но ее любимая мозоль уже была потревожена. Иногда получалось довольно весело, я затаился.

– Ладно, рак, который к пиву, это кто или что? – спросила она.

– Рак… Наверное, кто, – неуверенно сказал голос.

– Ну вот, а лобстеры – те же раки. Просто с раками русскоговорящие люди давно знакомы, нырни в Волгу, там рак по дну ползает, сразу понятно, что это «кто» ползает. А лобстеры до сих пор экзотика в виде ресторанного блюда. Поди разбери – кто или что там на тарелке лежит. Отсюда и путаница.

– Верно, – согласился голос, в котором зазвучали радостные нотки понимания.

– И покойник, между прочим, – это тоже кто, – добавила Вика уже дружелюбнее.

– Почему? Покойник – это труп. Другими словами – мертвое тело, – запротестовал голос. – Тело – это «что», тем более, если тело мертвое.

– Хорошо, пусть будет так, – на сей раз она согласилась легко, несмотря на то, что мужчина был явно не прав.

На самом деле учитель из Вики никудышный. Эта дама живет по принципу «я знаю, и мне этого достаточно», но сомнения в самой природе и пользе знания всегда вызывают в ней желание стоять насмерть. Странное сочетание: красавица, модница, шопоголик, со святой верой в разум и науку. Ко всему этому она еще и блондинка. В общем, Виктория из тех, в ком форма и содержание серьезно противоречат друг другу.

Но несмотря на это сочетание несочетаемого, я понимал ее сейчас прекрасно. Заведя странный разговор про лобстеров и покойников, она имела в виду, что грамматическая категория одушевленности-неодушевлённости в русском языке далеко не всегда совпадает с живым и неживым в природе, и в этом всегда есть какой-то мистический смысл, потому что таким образом язык как бы отмечает пограничную зону. Например, слово кукла для русского языка живое, микробы и бактерии – могут быть и живыми, и неживыми. Бесспорно, живые – это мертвецы, русалки, лешии, боги всех времен и религий, хотя богословы, религиоведы и философы поломали на эту тему немало копий. Удивительный мир языка – слово, отразившее понимание мира целого народа. В последнее время мне пришлось много об этом узнать, особенно когда слово становилось уликой.

– Все, кроме шуток, – снова заговорила Виктория. – Убийца проник в квартиру, двоих порешил, ничего не взял, следов не оставил. Из относительно живых свидетелей имеются только лобстеры, и следствие зашло в тупик, то есть оно зашло к филологу. А если совсем серьезно, то я все равно не понимаю свою задачу в этом деле. Ты же знаешь, я могу анализировать только текст.

– Не заговаривай зубы! – взмолился голос. – Я тебе текст и принес! Текст для анализа.

В комнате ухнуло, видимо, мужчина хлопнул о стол чем-то тяжелым. Вика снова зашипела, и он добавил уже на грани слышимости:

– Интернет-переписка убитых.

– Зачем? – спросила Вика. – Я ж тебе говорю, с моей точки зрения, что твои покойники, что их лобстеры – одно и тоже. Одушевленные существительные, мужского рода во множественном числе.

– Мотив надо найти, – достойно противостоял следователь этой предельно абстрактной логике, за которую многие не любят гуманитариев.

– Какой мотив?

– Мог ли у кого-то из участников переписки быть мотив для убийства.

– Бред, – буркнула она. – Выявить мотив, если он выражен словами, может любой носитель русского языка. Или наши следователи разучились читать?

– В том-то и дело. Это не обычные, как ты говоришь, носители языка. Убитые – сын и невестка известного ученого-физика Романихина.

Кажется, визит домой к молодой даме в шесть пятнадцать утра начал потихоньку объясняться.

– Германа Романихина?! – переспросила Виктория. – Это который заведует кафедрой физики твердого тела?

– Знаешь его?

– Лично нет, но слышала, конечно. Он же в моем университете.

– Вот и генерал сказал: «научный мир». Наши следователи с этим народом неуютно себя чувствуют. А ты наш научный авангард и среди ученых человек свой – на их языке говоришь.

Вика сделала вид, что не слышала этого откровенного подхалимажа, но голос ее потеплел.

– Убийца был один? – поинтересовалась она.

– Да, скорее всего, один.

– А задушил как? Руками?

– Нет. Молодая женщина задушена ее же поясом.

– Пояс нашли?

– На ней.

Виктория присвистнула:

– Изящно! А муж что делал, пока ее душили? Совсем не сопротивлялся?

– Мужа в окно выкинули. Судя по всему, сначала мужа выбросили, потом жену задушили. Эксперты дают плюс-минус двадцать минуть между трупами. Точно очередность не установишь. Но по логике должно было быть так.

– Живого выбросили?

– Да, мужчина скончался от полученных при падении травм.

– Тогда должны быть следы борьбы.

– Там все тело – следы борьбы. Десятый этаж.

– А может, его кто-то держал, пока жену душили? Может, преступник не один был? Почему ты думаешь, что один?

– Один-двое, вряд ли больше, иначе следы бы остались или увидел их кто-нибудь. А там вообще все чисто.

Виктория помолчала, видимо, пытаясь представить себе эту картину. И вдруг поинтересовалась:

– Спереди или сзади?

– Что спереди или сзади? – не понял мужчина.

– Ну, преступник… Где стоял преступник: спереди от женщины или сзади, когда душил ее? – уточнила она.

– Женщину он задушил спереди. А что?

– Пока просто спрашиваю. А почему ты уверен, что преступник он, а не она?

– Сила сдавливания. Если только не спортсменка-тяжеловеска какая-нибудь.

– Мало ли.

– Ты прямо как опытный опер вопросы задаешь, – усмехнулся следователь.

– Учителя хорошие, – в тон ответила Вика.

Следователь польщенно засопел: трюк удался. Хотя лично я на все сто уверен, что на самом деле о роли коллег в погонах в своем профессиональном становлении Вика куда более низкого мнения. Она вообще слабо верит живым учителям. Самым главным своим учителем эта женщина считает книги. Виктория искренне полагает, что любой настоящий филолог должен точно знать значение слов вроде КОНВОЛЮ́Т, ДЕРАТИЗА́ЦИЯ или АЛИМЕ́НТАРНЫЙ, по памяти уметь восстанавливать родственную связь слов БЕГАТЬ и ТИКА́ТЬ через польское «uticat se», а также в любое время дня и ночи уметь сочинить историю с любовным треугольником, убийством или потерей родственников, большими деньгами, пальмами и красными авто с открытым верхом, чтобы в случае чего быть в состоянии увлечь собеседников любого нравственного и интеллектуального уровня, будь то школьники престижной гимназии, их высокопоставленные родители или заключенные колонии строгого режима. Ибо мало ли в какой жизненной ситуации может оказаться настоящий филолог? Помимо всех этих пунктов настоящий филолог должен активно интересоваться психологией, социологией, юриспруденцией и даже криминалистикой, постоянно совершенствовать хотя бы один иностранный язык (польский, украинский и матерный не в счет) и мало-мальски осваивать достижения современной компьютерной мысли, хотя бы на уровне продвинутого пользователя.

«Филология ведет к преступлению», – как-то заявила Виктория, изучая предсмертные записки жертв, написанные под давлением убийц. Вышло двусмысленно и она пояснила: «Текст – это улика. Преступление – один из способов монетизировать филологию в современном мире».

– Да, еще одно – в горле женщины повреждена слизистая и обнаружены остатки ткани, – продолжал перечислять подробности утренний гость.

– Кляп?

– Видимо, кляп. Горло повреждено. Криков не было, хотя ее не сразу убили.

– Ну, вот, видишь. Есть зацепка.

– Если бы! – расстроенно откашлялся мужчина. – Кляп не нашли. Судя по всему, убийца извлек его и унес с собой.

– Мерзость!

– Кстати, ты удивишься, но по состоянию гортани и горла медики заключили, что кляп вставляли и вынимали минимум дважды.

Вика проворчала что-то едва слышно и замолчала. Следователь тоже ничего не говорил. Я слышал только непонятную возню за стеной, эта странная пауза продолжалась минуту или даже две. Наконец раздался его удивленный голос:

– Может быть тебе воды принести?

– Не надо, я в порядке, – сдавленно ответила Виктория. – Это все детали? Или будет еще? Ерш в заднице? Отрубленные пятки?

– Да что ж ты так реагируешь! – удивился следователь. – Хорошо еще, что я фотографии с места происшествия не принес.

Видимо, он все-таки устыдился своей неприглядной миссии.

Я представил себе, как Вика сидит на кухне на подоконнике, поджав тонкие ноги, в своем розовом халате с короткими, как будто задранными вверх рукавами, в котором она похожа на маленькую девочку, как достает тонкими пальцами еще одну тонкую сигарету, и мне стало жаль ее. Но что я мог сделать?

Вдруг она задумчиво проговорила:

– Кто ее убил, было совершенно непонятно, но, видимо, это был какой-то маньяк, потому что во рту у нее нашли белую шахматную пешку.

– При чем тут пешка? И почему маньяк? – переспросил мужчина с интонацией, которую я уже привык слышать от Викиных коллег из прокуратуры и следственного комитета.

Я называю эту интонацию «осторожно, фрик». Виктория умела говорить красиво и непонятно. Несмотря на то, что ораторы древности сравнивали блеск цитаты в речи с сиянием драгоценного камня на шее красавицы, мне иногда казалось, что Вика в этом смысле имела склонность к бижутерии. Стоило ли надеяться, что следователь читал рассказ Виктора Пелевина о двух гомосексуальных парах? Сам я распознал цитату только потому, что пелевинский сборник несколько недель валялся у нас в ванной.

Чтобы в будущем исключить необходимость утомительных флэшбэков, скажу сразу – нет, Вика не прочитала текст со скоростью три страницы в секунду и не было у нее мистического прозрения, не было и гениального инсайта от взгляда на электронный адрес убитых. Про маньяка и пешку было сказано просто ради красного словца. Как и про Чакработи Митхуна, который также не имеет к этой истории никакого отношения. Возможно, она намекала на то, что все мы пешки в этой жизни. Но и это вряд ли.

Мне уже реально пора было встать, но вчера вечером я забыл в ванной домашние штаны, а шкаф с остальной одеждой стоял по другую сторону от перегородки. Оставалось лежать и тихо ненавидеть раннего гостя.

Я уже написал в нашей группе под вопросом о реальных опасностях: «Храню деньги в Сбербанке». Подумал, стер, написал: «Скачал фильм с торрента». Подумал, тоже стер. Больше делать было нечего, только лежать и пялиться на постер со Стивом Джобсом в кислотных тонах, который достался мне после премьеры фильма о великом новаторе IT-технологий. На плакате имелся слоган: «Высшее образование не заменит опыт. Лишь безумец верит, что может изменить мир, и потому меняет его». Хотелось бы мне быть тем безумцем. Однако за отсутствием ярко выраженных талантов мне пришлось смириться и потихоньку получать то самое пресловутое высшее образование в надежде, что склонности мои, а быть может даже и таланты в скором времени проявятся.

– Пешки не было. А кляп был, и его зачем-то вставили, а потом зачем-то вынули… – донесся до меня чересчур ласковый голос Виктории, которая, судя по всему, еще не теряла надежды отвертеться от этого действительно необычного задания. – Слушай, я вам тут точно не помощник. Я покойников вообще до обморока боюсь, они же только в грамматике одушевленные.

Но ее собеседник пер как танк:

– Тебе никто покойников показывать и не собирается. Заключения медэксперта с тебя достаточно, – спокойно ответил он, и стало очевидно, что броня его танка создана официальным определением, личной подписью генерала и официальной ставкой эксперта-филолога, на которую Вику недавно приняли для решения словесных недоразумений и конфликтов. Она не имела права отказать, и я был рад этому: мне вдруг нестерпимо захотелось узнать, что это были за несчастные люди, которых жестоко убили в собственной квартире. Почему это произошло? Кому мешала молодая пара гурманов, вечерами баловавшая себя лобстерами?

– Жа-а-аль, – протянула Вика, видимо, попутно соображая, что броню надо крушить не столько женским обаянием, сколько правильной стратегией торга. – Давай, говори тогда, что от меня нужно, и все на сегодня.

– Твоя задача простая, – снова забубнил мужчина – Тут распечатки всех сообщений убитых из социальных сетей и записи веб-архивов. Если надо будет что-то конкретно проследить, обращайся к экспертам-вирусникам, попробуем вытащить. Смотри на предмет угроз, словесной агрессии, намеков и тому подобное. Сама знаешь эти ваши речевые штучки.

– Да уж, простая задача! Что они там писали в таких количествах?

– Это тебя надо спросить, что вы пишете в своих соцсетях в таких количествах. Ей было двадцать шесть, ему – тридцать.

– Generation Пи-пи-пи… – заключила Виктория, и в этот раз цитата попала в точку: мужчина прыснул со смеху, несмотря на то, что это снова был Пелевин, известный своей неизвестностью широким читательским массам.

– У меня нет страниц в социальных сетях, – продолжала она безразлично, явно заходя на второй виток торга.

– Придется завести, – прогудел голос уже в коридоре.

– Мне понадобится время, чтобы освоиться – не меньше месяца на все про все.

– Неделя, – коротко ответил голос из танка.

– Месяц, – отчаянно торговалась Вика.

– Генерал сказал…

– Пусть тогда генерал и экспертизу пишет, – теперь она пересела на собственного бронированного конька под названием «штучный специалист».

– Две недели, Вик, максимум. Давай уж, поднатужься, у тебя же другого сейчас ничего нет. А я прослежу, чтобы ни прокуратура, никто больше тебя не трогал все это время.

– Попробую, – кисло изрекла она, отступая на прежние позиции.

– На, – Вика швырнула мне за перегородку мои трико. – Ты давно проснулся, я в курсе.

– А что это был за мужик? – спросил я, быстро одеваясь.

– Борис из следственного комитета, – крикнула она, включая воду в ванной, и прошлась туда-сюда, громко стуча пятками, будто на них внезапно обрушились десять дополнительных атмосфер. Это был недвусмысленный намек на то, что мое сегодняшнее свидание с Морфеем окончено.

– Новый? – спросил я, когда она вернулась с полотенцем на голове, имея в виду следователя.

– Это я у них новый, – проговорила Вика, вздохнув. – А он следователь по особо важным делам. По убийствам там всяким, маньякам и террористам… Я с ними не работала никогда. Совсем с глузду двинулись, не иначе.

Однако она не получила моего сочувствия. Я был взбудоражен всеми этими жуткими подробностями про кляп, пояс и все остальное, смутно вспомнился репортаж по городским новостям про двойное убийство в элитном районе, но таких деталей журналистам обычно не сообщают.

– Как думаешь, зачем несколько раз вставлять и вынимать кляп? – перевел тему я.

– Ну, а ты мозгами пораскинь.

– Не знаю. Кляп не мешает убить человека.

– Нет, не мешает. Но мешает кое-чему другому.

– Кричать?

– Теплее.

– Говорить?.. То есть, ты считаешь, что преступнику хотел, чтобы жертва что-то сказала?

– Вряд ли от нее требовали пения «а капелла», – усмехнулась Вика, отжимая волосы в полотенце.

– Думаешь, девушка что-то знала?

– Может, знала, может, наоборот, не знала, – пожала плечами Виктория. В тусклом утреннем свете она была похожа на сказочную русалку с бледной фарфоровой кожей и синими пейзажно-васильковыми глазами, почти черными сейчас.

– Здесь интересно, что убийство личное, – продолжала она. – И именно девушка была главным объектом убийцы. Ее убили второй, ее хотели выслушать. К тому же она не кричала по какой-то причине, когда кляп вынимали. При этом девушка была жива.

Она выпустила из полотенца отдавшие влагу волосы, которые тут же разлеглись по ее плечам слипшимися прядями.

– Что это значит? – никак не мог сообразить я.

– Это значит, что она говорила с преступником. Только, видимо, сказала не то, чего тот ожидал, или, как вариант, не сказала.

– А муж?

Виктория закатила глаза, демонстрируя, что я спрашиваю не о том.

– Ну, вот почем я знаю! Если цель преступника была остаться с девушкой и выслушать ее, то мужа вообще, может быть, заодно убили. А может быть, он сопротивление оказал…

– Но тогда это точно твоя специализация – речь, – заметил я.

– Это специализация телепата, – иронично сощурилась Вика. – Я не знаю, что думал преступник и что не сказала жертва. Я не телепат.

– А переписка?

– Вообще ума не приложу, что они там хотят найти. Не думают же они всерьез, что паре кто-то в «Фейсбуке» угрожал, или где там еще – в Инстаграме? Глупость!

– Не интересно?

– Не особо. Еще и не вовремя, сам знаешь, не до них мне сейчас, – отозвалась Вика уже с кухни.

– А почему согласилась?

– Это жизнь, – театрально вздохнула она. – Если б я могла просочиться в другую реальность, поверь, я бы просочилась.

Пока она готовила завтрак, я своими глазами увидел ту крепкую руку, которая держала ее в этой реальности, мешая «просочиться». Это была рука начальника Следственного управления Следственного комитета города, которая размашисто и уверенно вывела на пухлой папке: «ВИКТОРИИ АЛЕКСАНДРОВНЕ БЕРСЕНЬЕВОЙ. СРОЧНО!».

Глава 2

Блондинка в «Мармеладе»

Модным может стать все, что угодно.

Никто и ничто не может быть застрахован от моды.

Александр Гофман, ученый-социолог

До этого дня я ходил с длинным светло-русым хвостом, который кудрявился и завивался, как ему вздумается, но когда я завтракал, Вика вдруг задумчиво намотала мой хвост себе на палец и категорично заявила:

– Сегодня ты идешь со мной!».

Я привык ей доверять и ничуть не встревожился, когда она припарковалась возле салона красоты, эффектно блиставшего идеально чистым керамогранитным крыльцом и сладкой до слипания отдельных частей тела вывеской «Мармелад». Сопротивляться было поздно. Она попросила посадить нас рядом – без разделения на мужской и женский зал, и тут же, как по мановению волшебной палочки, по соседству с ее креслом возникло еще одно, в которое моментально пристроили меня.

– Желание клиента – закон, желание VIP-клиента – Евангелие, – широко улыбалась менеджер зала, дама лет сорока, с выведенными как будто куском угля бровями, видимо, чрезвычайно модными, потому что дама приподнимала их многозначительно и очень бережно. Густые неестественные брови громко диссонировали с такой же неестественной улыбкой. И я подумал о том, сколько же времени Виктория должна проводить в этом салоне, если даже такая грымза считает необходимым натягивать на себя с ее приходом псевдо-радостную улыбку? Страшно даже представить!

В черной парикмахерской накидке, фиксировавшейся на шее, я был похож на католического священника. Досадуя на выступивший румянец, я показал глазами на эту нелепицу в зеркале. Я не привык к таким местам и выглядел глупее некуда.

– А смысл? – спросил я как можно более хладнокровно.

И получил ответ:

– В хорошей прическе на голове смысла иногда больше, чем в самой голове.

– Тебя не смущает, что с живым человеком обращаются как с той-терьером? – упорствовал я, разглядывая примеры модных, условно, мужских стрижек в рамках над зеркалом.

– Не ворчи, – сказала Вика, не поднимая головы от каталога разных парикмахерских чудес, и я понял, что коль скоро позволил затащить себя сюда, надо просто не подавать виду и быть начеку.

– Они были больны, по-моему… на голову, – вдруг сказала Вика.

– Еще бы!

Я повеселел, думая, что она имеет в виду дизайнеров и парикмахеров, но я ошибся.

– Я про этих мужа с женой. Про убитых, – уточнила она. – Пока ты собирался, я успела просмотреть переписку.

– И что?

– Представляешь, они всю свою жизнь выкладывали на обозрение в социальных сетях.

– Сейчас многие так делают.

– Я заметила. Как это называется? Навязывание миру своей ничтожной персоны?

– Это называется «дружить» в современном понимании.

– Дружить, дружить, – она несколько раз перекатила слово во рту, словно пробовала его на вкус.

– Нехватка времени, – пояснил я.

– Может быть, – протянула Вика. – Но зачем писать человеку в социальной сети, если живешь с ним в одной квартире?

– Не знаю, но многие так делают.

– Нет, даже не это странно, а то, что они пишут личные сообщения на так называемой «стене», то есть на всеобщее обозрение: «Дорогой, спасибо за вечер!». И ответ там же, на стене: «Ты была просто восхитительна, любимая!». Это что такое?

– Тебя это удивляет?

– Да. А тебя нет?

– Нет.

– Странно.

Она замолчала и снова уткнулась в парикмахерский каталог, который ей любезно вручила менеджер зала.

– А знаешь, Вика, почему меня это не удивляет?

– Почему? – буркнула она, не поднимая глаз.

– Потому что не одни они так себя ведут…

– Вели.

– Ну да… – мне стало не по себе. Смерть придавала трагическую завершенность даже глупому эксбиционизму и интернет-хвастовству.

– И еще смайлики и сердечки, – добавила Виктория многозначительно.

– Реально, чтобы разобраться в этом деле, тебе надо завести хотя бы «Контакт» или «Фейсбук», – заключил я, удивляясь ее совершенной невинности в вопросах интернет-общения.

– Попробую, – она растянула губы в усмешке, которую я зову железобетонной. Редкое умение, присущее из знакомых мне людей одной Виктории и молодому Арнольду Шварценеггеру времен «Терминатора». – Только от того, зарегистрируюсь я в сети или нет, правила общения не поменяются, – продолжала она все с тем же нездешним выражением лица. – Речевой акт не может произноситься в никуда. Если есть говорящий, должен быть и слушающий. Если есть пишущий, должен быть читающий.

Ответить я не успел. Молодая симпатичная блондинка мягко распределила мои волосы по плечам и застыла с вопросительно-милым выражением, ласково перебирая пряди маленькой белой ручкой. Интересно, это тоже была часть программы VIP?

– Как-то так, я думаю, – сказала Вика, передавая девушке раскрытый журнал. – Только ему не показывайте! Пусть будет сюрприз, – добавила она, а я, уже успевший кое-что понять про это царство феминистского произвола, подумал, что в случае чего всегда можно подстричься под ёжик и переложить вину на ближайший военкомат. Само собой, в нормальном времени и пространстве, без запахов укладок и лаков для волос, разговаривать с Викой придется серьезно, но сейчас, как поется в одной песне Гребенщиков: сила была на ее стороне.

Увлекаясь историей, я давно отметил моду на одежду и прически номером один в ряду необъяснимых исторических странностей. Хотя нет, мода все-таки номер два: сразу после той легкости, с которой эпохи гуманизма сменяются периодами мракобесия. Но мода – это тоже нечто: какие-то чужеродные образования, в отрыве от представлений о физиологии, как будто кутюрье являются на Землю из других галактик. То железными пластинами стягивали грудь, то шнуровали ребра, то вили прически-гнезда (и ладно бы для птиц). Теперь вот трусы, натирающие анус, каблуки, уродующие ступни… И все это – женская мода.

Мог ли я надеяться, что представительницы прекрасной половины, веками выбиравшие модную пытку, оставят меня в покое теперь? Теперь, когда я младший, а Вика старшая, я гость, а она – хозяйка, я благодарный ученик, а она опытный специалист, целый кандидат наук, я – бедный родственник, а она – благородная тетушка. Да, наверное, надо было сразу сказать, что Вика приходится мне тетей. А то получилось как-то загадочно в начале. Но я еще не очень опытный рассказчик, поэтому прошу прощения.

Итак, Вика моя тетя. То есть как тетя – это только слово такое сурово-старческое. На самом деле Вика никакая не тетя с виду, а очень даже молодо выглядящая особа слегка за тридцать. Разница в возрасте между нами двенадцать лет, и по этой причине наши отношения колышутся как линии фасадов в домах австрийского архитектора Хундертвассера: то Вика вела себя как моя подружка, то как старшая сестра, то я сам возводил ее в ранг всемогущего гуру и великого мастера, то она вдруг начинала капризничать и облагать меня данью серьезных мужских решений – это в ней говорила татарская берсеньевская кровь, которая нашептывала ей, что в нашем доме старший мужчина рода – это я. Многие думают, что мы брат с сестрой, потому что мы еще и очень похожи.

Несмотря на родство по материнской линии, фамилия у нас одна – Берсеньевы. Реальная фамилия моего отца обладала только одним преимуществом: кем бы ты ни был и куда бы ты ни пришел, на тебя обязательно обратят внимание. Отец даже собирал коллекцию забавных сочетаний: хирург Вырвикишкин, учительница Монстр, бухгалтер Стырила. Все это реальные фамилии, но их остается все меньше, как раз по той причине, по какой вышла из обихода фамилия моего отца. Берсеньев – благозвучная фамилия тюркского происхождения с легким романтическим ореолом (от татарского «берсень» – шиповник или даже «бер син», что значит «ты один»). Отец взял фамилию жены, но смена фамилии – это как смена валентности. Жизнь моего отца с момента росчерка в ЗАГСе разделилась на две неравнозначные части. Новая аристократическая фамилия как будто переварила его. Отец совершенно опустился и ушел из семьи. Я же появился на свет Берсеньевым и некоторое время оставался единственным мужчиной в женском царстве – бабушка, мама и Вика – мамина младшая сестра, пока мама не вышла замуж во второй раз. Но и второй муж тоже задержался недолго. А деда у нас отродясь не было. Вика тоже выходила замуж, но и у нее при всей ее красоте и неоспоримом уме получилось как-то криво. Через полгода Вика развелась, кажется, к огромному своему облегчению. В общем, я так и остался единственным Берсеньевым в семье и с детства считаю себя предводителем этой семьи амазонок.

– А что там еще в этой переписке? – спросил я через некоторое время у Вики, чтобы меньше думать о свершающемся модном суде над моей головой.

Это было вполне в ее духе – обсуждать убийство в парикмахерском салоне, поэтому она нисколько не удивилась и пустилась в подробные объяснения:

– Ничего особенного: фотографии съеденных в ресторанах устриц, сообщения о посещениях кино и модных концертов. Фотографии с курортов: «я и пальма», «я пью коктейль», «я сижу на гальке, ножки вбок», «мы у бассейна». Новые юбки, новые шляпки. «Мой новый джип и я». По Италии на «ламборджини-кабриолете». И переписка такая же: ни о чем.

– Ничего особенного?! – воскликнул я, невольно обернувшись в ее сторону, после чего моя голова сразу же была захвачена в мягкие тиски тонких, но сильных ручек и возвращена в исходное положение. В зеркале меня ждала очаровательная VIP-улыбка моей мучительницы. Я моргнул в знак подчинения и попытался расслабиться.

– Ты хоть в курсе, сколько стоит аренда «ламборджини»?!

– Дорого, – лаконично выдала Вика. – Но для семьи с их достатком в этом нет ничего особенного.

– Он же преподаватель в вузе, ты сказала! А она вообще домохозяйка.

– Преподавателем он уже два года как не работал. Ушел из университета в фирму, торгующую высокоточным оборудованием. Вроде как ушел по настоянию жены, так как наука денег не дает. Там зарплата больше, чем в вузе, но не Клондайк, конечно. На самом деле их содержат его родители. Отец убитого, Герман Романихин – известный ученый, разработчик какого-то военного аппарата, возглавляет кафедру в университете, каждый год получает серьезные гранты под военные заказы. Мать – директор стоматологической клиники. В общем, семья обеспеченная.

– Откуда ты все это знаешь? Ты с ними знакома?

– Там материалы дела вообще-то есть, – пожала плечами Вика и удивленно глянула на меня, как будто всякий человек, как и она сама, способен за полчаса прочитать материалы дела толщиной в пару томов «Войны и мира». – Герман Романихин – человек в городе известный, в университете и подавно, – продолжила она после того, как парикмахер закончила намазывать ей на волосы какую-то полупрозрачную субстанцию с выраженным химическим запахом. – С Романихиным я знакома шапочно: один раз на встрече с ректором рядом сидели.

Она замолчала, с интересом разглядывая себя в зеркало и казалось, полностью сосредоточилась на этом занятии, забыв обо мне.

– А сына его знала? – поинтересовался я, убедившись, что тетка не собирается продолжать разговор. – Вы же, получается, примерно ровесники?

– Такое знакомство маловероятно, – не сразу отозвалась она.

– Почему? – я настаивал.

– Точек пересечений интересов мало. Хотя, с другой стороны, в этом-то и странность, – она снова задумчиво посмотрела на свое отражение, и плавно, не поворачивая головы, перевела взгляд на меня. – Чувствуешь?

Я совершенно ничего не чувствовал, кроме легких поглаживаний по волосам от моей белокурой мастерицы. Виктория хмыкнула и продолжила:

– А странность между тем есть. И приличная. Очень интеллигентные родители, а сын с невесткой мечутся из ресторана в ресторан и устриц там фотографируют.

Я лишь пожал плечами, вспомнив сразу несколько знакомых из не менее интеллигентных семей, которые занимаются примерно тем же самым: ездят, жрут и постят.

– Полно таких, – улыбнулся я.

– И все-таки есть несоответствие. Я бы назвала это несоответствие речевым, – настаивала она.

– Как это?

– Это тойоточка моего любимого. Это наши айпадики и айфончики в обновочках! А это пальчики моего зайчика. А тут шейка моей канарейки. А вот ручки моей… – Вика рассмеялась, довольная своим матерным каламбуром.

– И что это такое? – спросил я, хотя уже догадался, что она цитирует подписи к фотографиям, которые убитые размещали на своей странице.

– Кто так выражается? – проигнорировала она мой вопрос.

– Не знаю, кто угодно.

– Кто угодно? – она недоуменно подняла бровь. – Ты так выражаешься?

– Я – нет…

– Я так выражаюсь?

– Ты не в счет.

– Ладно, а кто-нибудь из твоих знакомых?

– Как-то слишком сиропно…

– Вот именно. А это речь сына и снохи одной из самых известных научных семей города. Убитый парень, между прочим, был аспирантом.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь, – возразил я, подумав о том, что в частном общении так может выражаться и доктор наук.

– Дома или на вечеринке с друзьями так может говорить кто угодно, – моментально отреагировала Вика, выразив вслух то, о чем я подумал. – Но не на обозрении всех своих друзей и коллег по работе. Пусть даже и бывших. Такая семья – это все-таки определенный уровень.

– Ну, да, сынок профессора Романихина явно не гик.

– Что? – переспросила она.

Когда я употреблял интернет-словечки, Виктория всякий раз требовала расшифровки. В отличие от некоторых рьяных русофилов Вика не переживала о том, что русский язык умирает от засилья иностранных слов. Как всякий филолог она относилась к процессам в языке с философским спокойствием, уверяя, что еще древние египтяне сетовали на тот факт, что их язык портится и хотели его оградить от заимствований из древнеарамейского, на котором говорили древние иудеи, а потом и из древнегреческого языка. Но многие специалисты в области лингвистики твердо уверены, что если какому-то языку суждено умереть, то он непременно умрет, а если языку суждено измениться, то он изменится, что бы ни предпринималось для его сохранения в первозданном виде. Исключение составляет разве что французский язык, который так яростно охраняется от заимствований, что даже для международного слова «компьютер» французы имеют свое собственное название, которое они выводят с глубоким прононсом и особенной национальной гордостью: «ординатёёёр». Впрочем, пусть бросит в меня камень тот француз, который при этом не в курсе, как переводится слово «компьютер». Уверен на все сто: бит я не буду, что лишь является лишним подтверждением того, что охранять язык от чужих слов бесполезно, ведь язык умнее нас. Так что Виктория активно осваивала самые разные новые словечки, в том числе и с моей помощью, нимало не переживая об их влиянии на судьбу нашего великого и могучего.

– Гик – это как английское geek. Типа чокнутый, – перевел я. – Чокнутый на науке. То есть у нас как раз наоборот – совсем не гик.

– Мда, не наш случай, – согласилась тетка.

Она снова замолчала, а я, воспользовавшись возникшей паузой, сказал то, что пришло в голову в первую очередь:

– Вик, мне кажется, все, что пишут эти ребята – это речевые акты демонстрации. Как надпись на открытках из экзотических стран «wish you were here», которая буквально переводится как «смотрите, как мы круто тут без вас отдыхаем».

– Есть такое, – ухмыльнулась она.

В этот момент что-то пронеслось мимо моего уха, и через секунду я увидел лицо девушки-парикмахера совсем близко.

– Не смешите меня, – шепнула она, ловко подхватила с пола ножницы и уже через мгновение с сосредоточенным и безукоризненно вежливым выражением лица вновь кромсала мои мокрые пряди. Менеджер зала, высунувшая было на звук любопытный нос, так и не поняла, кто из девочек провинился.

– Вот тебе и читатель: подружки, друзья, такая же золотая молодежь, – проговорил я нарочито громко, испытывая гордость за удачную шутку и пытаясь перехватить в зеркале взгляд моего прекрасного парикмахера, но девушка нарочно закрылась от меня тяжелыми волнистыми прядями. – Вряд ли это повод для убийства, – ответила Вика, думая о своем.

– А по-моему, вполне себе повод. Почему, например, плагиат в ученой среде – повод для убийства, а новая машина соседа – нет? Или айпад? Или устрица?

Пахучее бигуди отрикошетило от моей щеки и – при всей неестественности звучания на русском – именно «оно – мое – пахучее бигуди» шлепнулось мне на колени.

– Что это за истерика? – спросил я, глазами показав на бигуди.

– Я пытаюсь побыстрее разобраться с этим дурацким делом. Иногда я рассуждаю перед зеркалом. Привычка. Можешь не обращать внимания и, ради бога, не сбивай меня! Это раз. И два, зачем ты напомнил про ученых? Мне сегодня на кафедру идти. Еще какое-то время могла о них не думать, – раскапризничалась Виктория.

– Подайте, пожалуйста, этот бигудь, – промурлыкала моя милая VIP-мучительница, и я краем глаза заметил, что Вика едва заметно дернула плечом.

Но земля не разверзлась, никого не поглотила, и лицо девушки не превратилось в старое сморщенное яблоко от того, что она не знала об отсутствии у слов вроде «бигуди» единственного числа. Я высвободил руку из-под накидки и медленно передал бигуди, слегка коснувшись белых прохладных пальцев девушки.

– Пока меня настораживает только одна запись со стены жены: «хождение на лыжах и MacDonald’s после них – это очень хорошо для меня!» – продолжала Виктория. – Она выбивается.

Я не отвечал, выполняя просьбу не обращать внимания, однако тетка уже требовала этого самого внимания с удвоенной силой:

– Выбивается, понимаешь? – метнула она сердитый взгляд в мое отражение.

– Чем же? – вздохнул я, сознавая, что обижаться на нее не имеет никакого смысла, как нет смысла обижаться на строптивую кошку: если кошка решила полежать на ваших коленях, она будет там лежать, несмотря на то, что пять минут назад показала вам спектакль, где исполнила роль матроса, используя ваши любимые занавески как мачтовый канат.

Вика рассмеялась, вернее, сделала что-то вроде «охо-хо-хо» одними губами, поскольку теперь не только ее голова была увешана бигудями и инопланетными спиралями из фольги, но и лицо облеплено странно-пахнущей субстанцией, поверх которой наложили прозрачную пленку.

– Ты был в MacDonald’s?

– Был, – признался я. – Мы там пару раз после лекций зависали с группой.

– Ну, и как, подавали там устриц да шашлыки из угрей?

Я промолчал и покраснел. Говоря по правде, поход в MacDonald’s был для меня событием, которое я мог позволить себе не чаще двух-трех раз в месяц. Нельзя сказать, что я пришел в восторг, – все-таки отношение нашего общества к американскому общепиту хорошо известно. Так же, как и мои друзья, я небрежно заказал картонную коробочку и картонный стаканчик, фамильярно развалился на пластмассовом стуле, но в это самое время я втайне наслаждался аппетитным вкусом, запахом и прохладой кондиционеров. Мне почти не с чем было сравнивать, поэтому элементарный комфорт воспринимался как нечто замечательное. Но я вовсе не имел желания признаваться в этом кому бы то ни было. Вика, конечно, раскусила меня. Она сидела, обернутая, как и я, черной простыней и загадочно улыбалась на манер египетского Сфинкса. Из-за пленки на лице казалось, что у тетки, как и у нынешнего Сфинкса вовсе отсутствует нос. Жуткое зрелище. Никогда не интересуйтесь, чем ваши знакомые женщины занимаются в салонах красоты.

– А ты знаешь, что по-настоящему характер человека раскрывается в тридцать лет? – внезапно перескочила она на другую тему. Она любила так делать, иногда это получалось кстати, сходило за экстравагантность, но чаще всего неожиданные перемены темы можно было сравнить с остановкой посреди дороги груженого самосвала, который на полном ходу дал зачем-то по тормозам, поднял кузов и вывалил все камешки-кирпичики предыдущего разговора вместе с собеседником.

Мама говорила, что это недостаток концентрации. В детстве бабушка даже заставляла сестер, – Вику и мою маму за компанию, – делать какие-то упражнения, чтобы наладить мозги: стишки учить, всякие ешки-матрешки психологические. Но, по-моему, все было наоборот. Если Вика чем и страдала, так это не недостатком, а избытком концентрации. Только концентрировалась она не на собеседнике, а на себе. Тибетская медицина советует иногда останавливать внутренний монолог, чтобы достичь гармонии, моя же тетка, уверен на все сто, просто лопнула бы от такой процедуры. Я привык и не обращал внимания.

– Нет, не обязательно в тридцать, – продолжала она как ни в чем ни бывало. – У кого-то в двадцать семь, у кого-то в тридцать три. Но возраст Иисуса Христа не случаен. Согласись, было бы гораздо логичнее, если бы Иисусу было лет сорок пять – пятьдесят. В это время человек уже умудрен жизнью, проповедуй, да учи. Но нет! Ему было только тридцать три, когда он, так сказать, закончил свою земную карьеру. И это не случайно. Потому что решения, которые ты принимаешь в этом возрасте, нельзя списать ни на щенячью неопытность, ни на старческий маразм, ни на кризис среднего возраста. Решения полностью твои, и цели твои, и средства твои, и выбор твой. Страшное и прекрасное время.

На этих словах я вспомнил полку в нашей ванной комнате, которую я про себя называл «старость не радость». С сорочьим упорством Вика вклинивала в частокол всевозможных кремов и мазей очередного собрата. Не уверен, что она точно помнила назначение каждого предмета из этого пахучего легиона, но демонстрировать свой «страшный и прекрасный возраст» она точно не стремилась. Ей удавалось, надо сказать. То ли мази помогали, то ли наше семейное узкокостное сложение, но Вика на свои тридцать не выглядела.

– Наши убитые входили в возраст Христа. И вдруг им трагически подвернулась возможность выяснить, действительно ли блажен, кто праздник жизни рано оставил, не допив до дна…

– Да, уж, весь этот праздник жизни в соцсетях выглядит теперь жутковато, – согласился я, обрадовавшись, что Вика, цитируя Пушкина, вернулась к теме убийства, однако я ошибся.

– Нет, я так вообще, к слову, – тут в пьесе стояла бы ремарка «усмехнулась», но это снова было «хо-хо-хо». – Мне сегодня тоже предстоит встреча с одним товарищем в этом прекрасном возрасте. Он, в отличие от наших убитых, не лобстерами едиными жив. Он науку движет.

Вика снова куда-то перескочила, заговорив о своем, но в этот раз я не удержал нить, потому что моя парикмахер принялась за челку. Нелепо звучит «моя парикмахер». Лучше бы узнать имя этого небесного создания, но я не был настолько удачлив. Она встала так близко, что можно было разглядеть структуру ткани ее синего платья, юбка которого была похожа на колокольчик кукольного наряда. Вообще девушка поразительно напоминала персонажа диснеевского мультфильма: огромные карие глаза, пухлые розовые губки, длинные до пояса пшеничные волосы, тонкая талия. Все было идеально. Живого, а не придуманного художником человека, в ней выдавали только контур бюстгальтера, обозначившийся под тканью платья и чуть потрескавшаяся от сухости кожа возле ногтей.

Вика недоуменно покосилась на меня в зеркале.

– Ты слушаешь?

Волевым усилием я оторвал взгляд от девушки, срочно соображая, о ком сейчас говорила тетка. Впрочем, догадаться было не сложно. У Виктории в данный период жизни был только один человек, которого она могла сравнить с убитыми любителями лобстеров, а, возможно, она даже с удовольствием поменяла бы их местами. Само собой, Вика говорила о доценте университета, господине Сандалетине Кирилле Михайловиче.

После того как Вика занялась частной практикой судебной экспертизы, она больше не преподавала и занималась только научной деятельностью. В силу своего физического отсутствия на факультете она давно не участвовала в местных интригах, и с этой стороной вузовского прошлого ее связывала лишь взаимная ненависть с доцентом Сандалетиным, которая, надо сказать, сильно портила Виктории научную карьеру, так как помимо прочего доцент являлся секретарем Ученого совета, через который велась вся научная деятельность в университете. История эта была запутана, как следы самого черта, гонимого отовсюду в ночь перед Рождеством.

– Зачем тебе понадобился Сандалетин? – поинтересовался я.

– Свою методику анализа оскорблений хочу опубликовать. И через Совет провести, чтобы ее отрецензировали. Судьи любят все отрецензированное.

– И ты думаешь, что Сандалетин пропустит?

Она вздохнула:

– Пропустить пропустит, но нервы, само собой, потреплет. Я даже заявилась с этой темой на конференцию в Москву, чтобы отзывы коллег собрать. А тут это убийство, как назло. Совсем не к месту. Теперь вся надежда, что Сандалетин без отзывов пропустит, так как поездка в Москву явно откладывается.

Наконец стало понятно, почему Вика так сопротивлялась новому делу. Речь шла об амбициях. О научных амбициях. В этом моя неправильная тетя-блондинка не привыкла уступать.

– И ты решила прийти во всеоружии? – усмехнулся я, имея в виду все эти кудри и маски на лицо, но она то ли не поняла, то ли прикинулась.

– Методика железная. Стреляет, как Калашников – без осечек, как ее могут не опубликовать? – пробормотала она и закрыла глаза.

Мне стало тоскливо. Не знаю, что там было раньше между Викой и Сандалетиным, но сейчас ученый секретарь доставлял проблемы не столько ей, сколько мне. Если Вика встречалась с ним от случая к случаю, то я, начиная со второго курса, видел доцента Сандалетина каждую неделю на лекциях и практике по истории литературы, где наш преподаватель напрочь забывал о том, что семейная вендетта не российский обычай, и племянник за тетю не отвечает.

Да, я тоже учусь на филфаке. Парни с нашего двора звали меня ботаном. Но разве был выбор у человека, с детства травмированного самыми разными комплексами, в том числе фрейдистскими. У меня не было отца, и я старался чаще бывать во дворе. А еще я чудовищно много читал. Могли ли чтение и дворовая дружба заменить отсутствие мужского воспитания? Риторический вопрос. Суть в том, что в результате я выбрал гуманитарные дисциплины, и без труда поступил на филфак с одними из самых высоких баллов ЕГЭ по городу. Я не хвастаюсь, это теткина работа, которая стоила мне целой кучи нервов: я уже говорил, учитель она ужасный.

Теперь же, я растерял большинство своих преимуществ перед одногруппниками и по оценкам стабильно занимал место среди отстающих. Рядом с тройбанами в моей зачетке неизменно красовалась кудрявая роспись человека с фамилией от слова «сандал»: Сандалетин настаивал на этой этимологии и даже возводил свою фамилию к индоевропейскому праязыку. Но даже моя подпорченная зачетка не могла разговорить Викторию: она отказывалась объяснить, в чем именно состоял их конфликт. Не имея даже представлений о масштабе проблемы, я терпел черт знает за что.

Коль уж речь зашла о сандале, то ведическое знание рекомендует видеть в несправедливости волю мироздания, возможно, воля состояла в том, что, чувствуя свою вину за мои трудности в учебе Вика привлекала меня разбирать с нею реальные судебные дела и от нее во время расследований я узнавал несоизмеримо больше, чем на университетских лекциях, которые частенько попахивали нафталином, потому что передавались по наследству от родителей к детям. Более того, династийность в нашем провинциальном вузе была так сильна, что я знавал случаи, когда внуки читали по конспектам своих заслуженных бабушек и дедушек. Стоит ли говорить о том, что нередко конспекты сохранялись в первозданном виде, как памятники эпохи и научной мысли. Учитывая этот фактор, я не сильно проигрывал, изучая филологию на практике реальных дел вместе с Викторией. Сандал цветет, Ганг течет.

Во всей этой ситуации был лишь один минус – в последнее время я реально начал бояться отчисления, как-то уж слишком откровенно невзлюбил меня Сандалетин. Как раз через пару дней у меня по расписанию его семинар и оценив сейчас боевой настрой и раскрас Виктории, я уже внутренне готовился либо к тройбану, либо даже к двойке.

– VIP-клиентам у нас всегда скидки, – то ли сказала, то ли пропела на прощание моя прекрасная парикмахер, протягивая беленький батистовый платочек. – И на массаж тоже скидки. В этом месяце – тридцать процентов.

Зачем она сказала про массаж? Я только глупо улыбнулся в ответ и едва выдавил «спасибо».

– О каком массаже она говорила? – спросил я Вику уже на улице.

Тетка скривила губы и больно постучала пальцем мне по лбу:

– Головы массаж. Чтобы волосы лучше росли.

Батистовый платочек оказался визитной карточкой прелестной феи: ее звали Маргаритой.

Глава 3

Две девицы под окном

Я давно думаю, что русскую классику надо запретить. Ну, во всяком случае, в школе. Потому что выходит молодой человек в жизнь с какими-то дикими представлениями. Ничему ваша классическая литература не учит. <…> Не бывает таких святых, как князь Мышкин, таких порядочных, как Татьяна Ларина. Не бывает.

Из фильма «Два дня», режиссер Авдотья Смирнова

Женщины отнимают колоссально много внимания. Даже когда пытаешься сосредоточиться на чем-то важном, даже когда не думаешь о чьих-то тонких, словно выточенных искусным ювелиром, мраморных пальцах, даже если не вспоминаешь запах внезапно склонившейся к твоему лицу пряди медовых волос. Даже если настрого запрещаешь себе обо всем этом думать, даже если готов с головой уйти в самые насущные и неотложные проблемы, женщины все равно отнимают почти все твое время, как будто тянут на себя невидимое одеяло. Я не знаю, как у них это выходит, но они всегда тянут одеяло, независимо от того, идет ли речь о постели или только о походе в парикмахерскую.

Прекрасная Маргарита постригла меня… необычно. Как только я узнал ее имя, я начал говорить ей «ты», конечно, только про себя, не «она», а «ты». Осознал я это позже, но начал именно в тот момент, когда прочитал на карточке: «Салон Мармелад. Стилист Маргарита». Итак, Маргарита, ты постригла меня необычно. Впрочем, дело было даже не в стрижке. Если учесть мой традиционный хвост, то каре по середину шеи трудно было воспринимать как заявку на кардинальную перемену внешности. Но вот укладка… Разве ты не видела, Маргарита, я стал похож на древнего рыцаря в шлеме с поднятым забралом? Наверное, тебе тоже было смешно, но ты хотела угодить постоянной клиентке и изо всех сил сдерживала смех. Ведь это Виктория привела меня, а не наоборот.

– Какое-то лакированное ведро, – сказал я, оглядев в зеркале результат, но в тот момент в салоне раздался хоровой вздох восхищения, в котором был слышен и голос моей тетки и твой голос, Маргарита.

Глядя на Вику, которая сидела рядом в новеньких блестящих кудряшках и явно была очень довольна собой, я решил, что тратить нервы на выражение своего мнения по вопросу стиля я не буду, а тихо-мирно поправлю дело в другой парикмахерской, менее креативной. Прощай, Маргарита, увидимся ли мы когда-нибудь?

Вместо того, чтобы ехать с Викой в университет, я под предлогом сживания с новым имиджем, отправился домой.

Как известно, все, что ни делается, делается если не к лучшему, то, как минимум, с умыслом, и на сей раз народная мудрость не обманула. Уже подходя к нашему подъезду, я заметил на лавочке двух девиц. Именно это слово де́вицы, не путать с деви́цами. Боясь утомить лингвистическими подробностями, все-таки замечу, что ударение здесь принципиально важно. Ударение на суффикс -иц– придает слову какую-то неряшливость, грубость: «девица-дьяволица-продавщица» (исключение пушкинские «три девицы под окном пряли поздно вечерком», но это норма двухвековой давности).

Девица – это от слова «дева», это особое состояние души – целый подвид среди женщин гуманитарных профессий. Девушки вырастают, выучиваются, выходят замуж, превращаются кто в дам, кто в теток, это уж кому как угодно. А девица она так и остается девицей на протяжении еще очень и очень долгого времени. Сидевшие на лавочке перед подъездом девицы относились к той части сухого остатка от выпуска гуманитарных факультетов, который получается, если вычесть легкомысленных хорошисток, удачно выскочивших замуж на пятом курсе, трезвых троечниц, которые сразу по получении диплома оканчивают курсы бухгалтеров и всех остальных, кто честно идет тарабанить часы в школах, но лет через десять все равно обнаруживается на непыльной менеджерской специальности в местном бизнес-центре. Одним словом, девицы были из числа неисправимых отличниц, которые и в сорок, и в пятьдесят с равной степенью одухотворенности лица размышляют о стихах австрийских поэтов или пьесах Чехова в сравнении с современной драматургией. Именно девицы обычно оказывают внимание тем немногочисленным представителям сильного пола, которые обучаются гуманитарным профессиям. Чаще всего их внимание остается неоцененным, и, получая диплом, они уже твердо уверены, что все мужики сволочи. То есть за все мужское человечество отвечают ровно те пять или семь парней, с которыми им удалось пообщаться в пределах студенческой группы, а при хорошем раскладе плюсуем туда и пару преподавателей. К окружающим они относятся чуть снисходительно. Девицы работают в библиотеках, музеях, занимаются наукой или остаются преподавать на родной кафедре. Нужны очень веские причины, чтобы девица обнаружила под своими ногами земную твердь.

Данные конкретные девицы доучивались на последнем курсе университета, то есть находились в том блаженном состоянии, когда ты давно перестал работать на зачетку и зачетка как миленькая распахивает за тебя сессионные студенческие пашни, валяется там, где положено валяться коню и все такое прочее. Времени у девиц был, судя по всему вагон, и они частенько заходили к Вике как к старшему научному товарищу, по той лишь причине, что когда-то, еще будучи аспиранткой, она вела у них какой-то спецкурс по юридической лингвистике и они до сих пор не могли этого забыть.

Девицы были самыми надоедливыми существами на всем белом, а может быть, и темном свете тоже. Я никак не мог разобрать из их с Викой разговоров, умны девушки или напротив непроходимо тупы. Сам я склонялся ко второму варианту, но та серьезность, с которой к ним относилась Вика заставляла меня до поры держать свое мнение при себе, чтобы не облажаться, в случае чего. Сейчас они сидели ко мне спиной и, увлеченные разговором, не замечали моего приближения. Я остановился.

– Тебе не кажется, что бред – это самая логичная вещь на земле? Я всегда могу железно обосновать любую ахинею, чего не скажешь о хороших вещах, – степенно и громко рассуждала первая девица, похожая сзади на пупса огромных размеров.

– Ты права, – отвечала ей вторая, более изящно сделанная девица. Голос у нее звучал низко, готически. – У нас в саду в этом году повалился забор. Осталась только калитка, – соблюдая интригующие паузы, трубила более тонкая. – До этого бабушка приучила собаку входить через калитку и делать свои дела за забором. Картина теперь такова: забора нет, стоит калитка, а собака ждет, пока ей калитку откроют. Нужно выйти – собака идет к калитке, ноет и ждет, пока ее не выпустит кто-нибудь. Вокруг поле… Но сделать два шага и обойти собаке страшно. Не то же ли с человеческим мозгом делает воспитание? То, что ты называешь бредом – может быть, это просто альтернатива. Вот какой вопрос меня в последнее время томит.

Да, она так и сказала: «каков», «не то же ли» и «томит». Впрочем, это меня не сильно удивило – девицы так обычно и разговаривают. Вы их сразу узнаете, если встретите в реальной жизни.

«Вика, к тебе твои девочки», – объявлял я и уходил за перегородку, пока они пили чай и разговаривали о чем-то своем.

«Твои девочки» – это тоже было условное название. Когда я в первый раз назвал так девиц, Вика поправила: «Это не мои девочки. Это девочки Миллер». «Кто такой Миллер?» – спросил я и моментально пожалел о своей торопливости, потому что Вика сделала огромные глаза, как какой-нибудь кровожадный пират, чрезмерно хватанувший рому. «Женские иностранные фамилии не склоняются, – сглотнув «ром», ледяным тоном проговорила она. – Если бы это был «кто такой», как ты изволил выразиться, то я бы сказала «девочки Миллера». Миллер – это она. Боги! Неужели ты так же позоришь меня в университете?».

Пережив ее бурную реакцию однажды, я избегал произносить фамилию Миллер. Выражение «твои девочки» прижилось, но мы знали его истинный смысл.

Девочки все время думали и разговаривали о чем-то очень неземном. Иногда мне казалось, что они невероятно круты, а иногда – что совершенно не в себе. Я их побаивался. Однажды девица, которая тоньше, решила вовлечь меня в разговор. Это случилось, когда я вышел из-за своей гипсокартонной перегородки, чтобы сварить кофе. Девица поднялась и, глядя прямо на меня, но обращаясь к Вике проговорила: «А Саша-то ваш какой импозантный мужчина стал». Она так и сказала: «импозантный». После этого я старался во время их посещений не выходить из-за перегородки ни за кофе, ни за чем-либо другим.

– Это как «в упор» и «вброд», – продолжала девица, похожая на пупса. – И то и другое наречие, и то и другое сохранили связь со словом от которого образовались, а пишутся по-разному…

Сейчас они сидели спиной, но, как на грех, я поздно спохватился и подошел уже опасно близко. Застыв на месте, я прикидывал, поздно или нет развернуться и есть ли шанс уйти незамеченным. Я не жаждал, чтобы девицы узнали меня: пройти мимо было бы невежливо, а приглашать их в дом и слушать про «в упор» и «вброд» не хотелось. Даже если они сто раз правы. А они сто раз правы: я тоже не понимаю разницу в этих исключениях, как и почему «зоревать», когда ударение падает не на корень, а значит, по правилу должно быть «заревать». Но сейчас мне точно было не до этого и я предпочитал бы считать, что Розенталь и Ожегов неизменны, как законы физики. Видимо, почувствовав чье-то внимание, девицы развернулись на сто восемьдесят градусов, но и я буквально в эту же секунду сделал то же самое и уже медленно шел в противоположную сторону. Они меня не окликнули, наверное, – не узнали из-за шлема на голове.

Глава 4

Киндер-сюрприз

Наука ищет скрытое.

Гастон Башляр, философ

На мое счастье, на улице было морозно, и девицы быстро освободили проход. Попав домой, я первым делом включил компьютер, так как собирался потоптаться по виртуальным стенам убитых любителей лобстеров и, возможно, сделать кое-какие свои записи, до того момента, когда вернется Вика.

В этом смысле я оказался при Вике, что доктор Ватсон при Шерлоке Холмсе. Доктор вел дневник. В современной версии я должен был бы пристраститься к интернет-блогу, но выбрал кое-что другое. Поскольку то, чем занималась моя тетка, было делом довольно молодым и мало исследованным, я решил подробно записывать ход ее экспертиз, чтобы убить сразу двух зайцев: во-первых, сделать диплом по юридической филологии – тут тебе и готовый материал, во-вторых, опубликовать монографию в помощь экспертам-филологам и тем самым сразу обеспечить себе задел на кандидатскую диссертацию. Амбициозно? Само собой, я и не отрицаю. Но очень скоро в моем строго утилитарном замысле обнаружился совершенно непрактичный крен.

Оказалось, то, что делала Вика как профессионал, было в буквальном смысле этого слова связано с тем, как мы с нею жили. Тексты, которые ей приходилось анализировать, влияли на нас, но и мы, со своими мелкими проблемами и мало примечательными событиями жизни, вдруг коренным образом влияли на ход серьезных расследований. Это представлялось мне сущей мистикой, но Вика только рассмеялась, когда я пришел к ней с этим «гениальным открытием».

«А как ты хотел, если в начале было Слово?» – лукаво подмигнула она и вручила мне труды нескольких современных философов со странными, иностранными фамилиями, из которых Ролан Барт был самым простым, но только в плане фамилии. Читать же всех этих философов оказалось в равной степени невозможно. Тем не менее, я прочитал, веря, что разгадка близка, ничего не понял, лишь усвоил кое-какие термины: постмодернизм, «весь мир – это текст» (а вовсе не театр, как я полагал раньше), «смерть автора» и «смерть субъекта». Осознать смерть автора труднее всего… – представился труп дядьки среднего возраста с окладистой бородой, высоким лбом, черными кудрями и эфиопским носом, на котором сидело чеховское пенсне… Но путь был явно неверный. К тому же в нашей квартире так часто появлялись абсолютно живые авторы из плоти и крови, которые гневно пеняли на нечистоплотность своих коллег по цеху, обвиняли их, – тоже вполне себе живых, – в плагиате, творческом бесплодии и идейной импотенции, что идея «смерти автора» казалась если не вовсе глупой, то точно несвоевременной.

А вот со смертью субъекта разобраться не составило труда, тем более, что именно тут была зарыта собака моего мнимого открытия. Современные философы сообщали, что сознание любого человека состоит из множества цитат, и потому самого субъекта мышления как бы и вовсе нет. Картина, в общем, выходила довольно безрадостная, как будто живем мы все в огромной всемирной библиотеке и каждый – всего лишь высказывание: кто подлиннее, кто покороче, кто вообще какое-то междометие. Ужасно безрадостное открытие. В общем, пока я мысленно и физиологически дорастал до вершин современной гуманитарной мысли (все-таки постмодернизм изучают только на пятом курсе, когда, как выражалась тетка, «личинка филолога окуклится»), наша жизнь превращалась в сумму текстов, каждый из которых не был сам по себе, а все они были ВМЕСТЕ. Видимо, это и был тот самый мир, который текст.

Поэтому в моей собственной работе по расследованиям мне пришлось использовать метод тотальной записи всего происходящего, во всяком случае, на первых порах. Так я стал доктором Ватсоном поневоле.

– Пишите, Шура, пишите, – развеселилась Вика, заглянув как-то в мой ноутбук. – Сейчас все что-то пишут. Особенно детективы! Это хит! «Знать, оттого так хочется и мне, задрав штаны, бежать за комсомолом», – обидно продекламировала она Есенина.

Если оставаться в рамках философских терминов, то я – стоик. Ужиться с моей теткой не смог бы представитель никакого другого философского течения. Будь я постмодернистом, то устроил бы Вике какую-нибудь тихую и неприметную смерть, позитивист – объявил бы ей пожизненный бойкот по законам объективной реальности. Но я ничего не ответил на «задрав штаны». Я просто продолжил записи.

Несмотря на то, что своим осадным сидением девицы украли у меня добрых полтора часа, я все-таки надеялся успеть поработать спокойно, без скоростных забегов и кенгуринных прыжков мысли моей родственницы. Скопировав электронный адрес, я открыл странички в социальной сети, с которых покойники красиво улыбались миру. Страницы работали. Кто-то оставлял соболезнования и слова прощания прямо на стенах. Кто-то еще не знал о трагедии и оставлял в ящике сообщения: «Приходите в гости», «видели ваши новые фотографии с отпуска, класс! Звоните». Еще одна иллюзия Интернета.

Первым делом бросалось в глаза, что записи в основном вела Светлана Романихина. А ее муж, сын ученого по имени Валерий Романихин, чаще репостил и иногда комментировал записи супруги. Записи велись ежедневно, и репостил он ежедневно. Соответственно, следил зорко.

Большинство записей на стене Светланы оказались организованы словами со значением «ходить», «быть», «присутствовать». Например, «Были на концерте Баскова. Супер!», или «Ходили на Хор Турецкого. Всем рекомендую!», или «Сегодня были на ледовом шоу, завтра идем на «Вишневый сад», «Привет, Франция!», «Как прекрасны белые пески Гоа!», «Завтра идем в ресторан Венеция. Празднуем три года совместной жизни!».

Примеры показались мне очень наглядными, и я немедленно сделал документ под названием «Анализ структуры и содержания страницы в социальной сети». Поскольку научный подход – это в первую очередь систематизация, то документ я разделил на колонки: «стена», «группы», «личные сообщения», «другие записи (музыка, фильмы, заметки)». В графе «стена» появилась первая запись:

«Вася был тут», или check-in (чекин от англ. «отметка») – тип публичного высказывания, главной целью которого является сообщение о своей причастности к модным и престижным местам и/или событиям. Поскольку подробное расписывания жизни и уровня дохода в открытом доступе привлекательны для воров-домушников, данная версия должна быть проверена первой».

Однако в деле Светланы и Валерия это теоретическое положение не работало. Несмотря на то, что молодые Романихины с удовольствием сообщали обо всех своих отлучках из дома в режиме реального времени, преступник не собирался грабить семью. Все вещи, по словам следователя Бориса, оказались на месте. Ничего ценного из квартиры не исчезло.

Изучив стену, я кликнул на список групп, в которых состояли Романихины. Молодая женщина и здесь была намного активнее своего мужа. Светлана украшала свою стену изречениями из групп вроде: «Я целуюсь лучше, чем готовлю», «Мои глаза кайфуют, когда твои ревнуют», «Няшки-киски», «Испания, я от тебя в восторге!» и тому подобные сообщества, которые делают большинство страниц в социальных сетях похожими друг на друга до полного неразличения. Конечно, бессменная тема «мой котэ» также была представлена во всем своем грациозном многообразии. «Надо будет как-то объяснить Вике наличие этого ритуала, чтобы не смущать ее величество рацио», – сделал я себе пометку. Ничего примечательного в составе групп я не нашел и графу «группы» оставил пока пустой.

Помимо объявлений с общим содержанием «мы были тут», на стене убитой девушки я заметил многочисленные оценки увиденному: «Восхитил фильм «Высоцкий». Очень проникновенно. Грим бесподобен!», «Выкрутасы» – классный фильм!», «Притворись моей женой» – отличная комедия. Посмеялись от души», «Горько!» – падали с кресел от смеха, мега крутая комедия!».

Особенно развеселила запись: «Были на «Аиде». Это бренд. Всем идти!». Почему оперное искусство вдруг превратилось в бренд, перестав быть частью мировой культуры, и с какой стати идти должны все – не объяснялось, видимо, хозяйка страницы считала это самоочевидным. «Сверхкультовым» фильмом всех времен был назначен сериал «Друзья», а фильм «Жизнь Пи» про мальчика, который пересек океан в одной лодке с живым тигром, показался молодой даме «волнительным».

После таких записей обычно имелась совместная с мужем фотография: ведро попкорна, картонный динозавр.

В гильдию кинокритиков с такими оценками не попадешь, но и особенного в них ничего не было. Благо, что писала Светлана хоть и часто, но коротко.

«Урррра! Я в отпуске! Едем на море! Сингапур ждет меня!»…

– Что такое, над чем задумался? – услышал я голос Вики за спиной. Видимо, я увлекся и не слышал, как она вернулась из университета. Что-то подозрительно быстро.

– Решил немного узнать об убитых, – сознался я, машинально отодвигаясь от ноутбука.

– Узнал? Можно?

Она спросила только для формы, так как уже успела прочитать то немногое, что я внес в таблицу.

– М-м-м, – неопределенно протянула Вика, вытащила из сумки булку и, как в юности, не в силах дотерпеть до обеда, откусила горбушку. Мне тоже всегда хотелось горбушку, но я никогда не соперничал с ней.

– Пятую коонку гобафь, – жуя, пробубнила она.

– Пятую колонку?

– Мг.

– Зачем?

Наконец она справилась с куском:

– Языковая личность убитого.

– Что это такое?

– Ну, это все то, о чем тебе скажут остальные колонки. Что за человек, какой у него пол, образование, социальный статус, интересы, интеллектуальный уровень и так далее. Все это можно узнать по тому, как человек говорит и пишет. Ты же в курсе, что мы все говорим по-разному? Мужчины и женщины – вообще разные языковые группы, можно сказать. Ну и вообще – инженер-москвич, женатый любитель спортивных каналов и крафтового пива говорит совсем иначе, чем фитнес-инструктор из города Ижевска, проводящий свободное время по клубам в поисках красивых девочек.

Конечно, я был в курсе. Я посмотрел на Викторию с некоторым укором, которого она по своей природной толстокожести даже не заметила. Тем не менее, несмотря на неуместную демонстрацию интеллекта, предложение про языковую личность было разумно. Любая систематизация должна закончиться обобщением и выводом: я послушно добавил пятую колонку.

– Светлана здесь пишет про отпуск, – показал я на пост, на котором тетка меня застала. – Может быть, она работала неофициально?

– Нигде она не работала, – убежденно отрезала Виктория. – Как говорил один известный лингвист по имени Джорж Серль, – вы его еще не изучали, так что расслабься, – при небольшом усилии воображения нетрудно представить себе ситуации, в которых форма высказывания не будет совпадать с его коммуникативной интенцией.

Я особенно и не напрягался, потому что все равно мало что понял.

– Другими словами, – продолжала Вика, раскладывая на кухне пирожки к чаю, купленные в булочной напротив. – Этот пост, как и в целом их страницы, говорит не совсем о том, о чем здесь написано. Понимаешь?

– Нет.

– Не прямое значение.

– А какое?

Она встала в дверях и нахмурилась:

– Странно. Это вы уже должны были проходить. Это называется метафора…

– Подожди, – перебил я. – Я знаю, что такое метафора. Это переносное значение: «глаз-алмаз», «железная леди» и тому подобное. Но при чем здесь…

– Да, молодец, – Вика по обыкновению не дослушала, скрылась на кухне и завозилась с чайником. Параллельно она не забывала кричать мне в зал. – Только переносное значение – понятие широкое. Я говорю о метафоре, как о любом косвенном или образном выражении смысла. В каком-то смысле мы живем в мире метафор. Ты говоришь: спор – это война, и ты понимаешь, что это не поэтическая фигура речи, а самая близкая реальность. Ты споришь и ведешь себя как на войне – атаки, контратаки, и это не кажется тебе чем-то странным. Потому что это же так понятно: спор – это война. Или время. Что такое время?

– Деньги, – крикнул я в ответ.

– В посудной лавке гуляет…

– Слон.

– Тетя, достань…

– Воробушка.

– Все верно! Мы говорим на языке метафор, потому что не все в этой жизни можно и нужно выражать прямо. Странички наших убитых – это тоже своего рода метафоры. Вернее, метафора.

– Метафора?

– Ну, да. Одна метафора. Потому что все написанное тут – это метафора одной-единственной мысли.

Поверить в то, что под этим безбрежным количеством слов и картинок скрывается только одна мысль, было довольно сложно. Я еще раз обратился к стене Светланы Романихиной, прокрутил страницу вверх и вниз, заглянул в глаза всем бесчисленным няшам и безоблачным курортам и, кажется, понял о чем говорит Виктория. Я встал со своего кресла и переместился на высокий барный стул на кухне. Тетка заменила обыкновенный стол на барный, поэтому и стулья к столу полагались соответствующие. Сама Вика вообще ела стоя, утверждая, что так пища усваивается лучше и не откладывается в ненужных местах.

– Ты считаешь, они транслировали мысль «мы идиоты, у нас ужасный вкус»? – рискнул предположить я.

– Нет. Это твоя мысль. Ты основываешься на собственной оценке написанного. А теперь встань на их точку зрения.

– Ну, не знаю. Что-то из серии «мы крутые», «мы классные»?

– Теплее!

– «Вам всем до нас как до Луны, только дороже встанет»?

– Отлично. Уже горячо!

Однако, как ни подбадривала меня Вика, дальше этого я не продвинулся, и ей пришлось раскрывать метафору самой.

– Эти записи, дорогой мой, демонстрируют одну простую идею: «мы – идеальная семья». Именно ИДЕАЛЬНАЯ. Обрати внимание, в семье есть маленький ребенок, но мы видим его присутствие только на некоторых фотографиях, и все они совершенно особого типа. Обычно молодые мамы вступают в группы вроде «Лучшая в мире мамочка» или «Носики-курносики», обмениваются там рецептами овсяных каш или обсуждают особенности протекания запоров в разных детских возрастах, или веселые случаи из жизни чада. Зависит от интеллекта и характера самой мамы, но смысл один. Здесь же ничего подобного мы не видим. Бытовая сторона материнства исключена из структуры этих страниц. Если ты посмотришь внимательнее, то поймешь, что ребенок в зрительном ряду выполняет ту же функцию, что фата или лимузин на свадебных фотографиях. Он должен быть. Без него картинка рушится, поэтому он есть.

Сказанное Викой звучало абсурдно, но, как ни странно, я действительно не обратил внимания на наличие ребенка.

Пока Виктория наливала чай я сходил за ноутбуком.

– А почему убийца не тронул ребенка? – спросил я, убедившись, что фотографии с ребенком на страничках Романихиных действительно были, а значит и ребенок у них имелся.

– Потому что ребенка в ту ночь дома не было. Обычно, на выходные его сдавали бабушке и дедушке. Регулярно, – ответила Вика, пожав плечами. Судя по всему, ей это казалось самоочевидным.

Тетка на удивление быстро разобралась в ритуалах соцсети. Она уже бросалась названиями детских песенок про каких-то барбариков в огромных башмаках, знала, в какую гавань должны заплывать пираты, и была информирована, что в группе «крошки-босоножки» дешевле. Не верить ее женскому чутью – значило восстать против всей человеческой эволюции. В профиле Светланы Романихиной была выложена фотосессия с ребенком. Это была серия фотографий, где обнаженная по пояс мама держит красивого, пухлого карапуза, завернутого в мягкое махровое полотенце, профессионально прикрывающее их обоих.

– Судя по качеству исполнения, это была заказанная фотосессия, довольно недешевая: с выездом на дом, – пояснила Виктория.

Фотографии настолько напоминали рекламу фирмы «Джонсонс Бэби», что у меня не возникло даже мысли, что ребенок настоящий.

– А это точно их ребенок? – на всякий случай уточнил я.

– Что и требовалось доказать, – улыбнулась Вика победно. – А меж тем это действительно их ребенок… Во всяком случае, в деле указан как их: Г. В. Романихин, два года от роду.

На страницах пары имелись и другие профессионально сделанные снимки: фотографии на природе напоминали рекламу «Домика в деревне», лучисто-счастливые лица на фоне моря были выполнены в стиле плакатов на стенах центра планирования семьи. Я только хотел ввернуть что-нибудь о заштампованности сознания, но Вика перемотала ленту фотографий на самое начало и увеличила одну из них.

– Вот, смотри, старые фото. Год назад. Торт, одна свечка, Романихин-младший в колпаке, шарики, мама в костюме эльфийской королевы, папа – волшебник Гендельф.

– И?

– Тебе не кажется, что этот маскарад годовалому ребенку не понять?

– Вряд ли годовалый чувак читал Толкиена. Что, снова толкиенисты? – спросил я.

– Не мудри лишнего, – Вика нетерпеливо тряхнула головой. – Обрати внимание на адресата самого праздника. Этот праздник сделан для родителей, а не для ребенка. Кстати, посмотри, тут же надпись от мужа жене: «Ты идеальная мамочка для нашего сына!». Вот и слово ключевое прозвучало: «идеальная».

Теперь все встало на свои места: надписи на стенах о прекрасно проведенном ужине, поцелуи, сердечки, постановочные кадры, и даже Macdonald’s оказался в кассу, как образец семейного отдыха.

– Кстати, Вика, а ты заметила, что идеальная картинка в американском стиле? – спросил я.

– Скорее в американистом. Но это как раз понятно, если учесть, какие фильмы они смотрели: американская киноиндустрия – лучший мастер по созданию обывательской мечты. И отпуск, на котором ты завис сегодня, тоже часть этой мечты. Мы знаем, что девушка сидит дома, но все должны знать, что семья – это ее работа и призвание. И она справляется идеально, хотя иногда устает и ей нужен отпуск!.. Кажется, скоро я расквитаюсь с этим дурацким делом, – вдруг заключила Вика.

Мне пока было не ясно, каким образом метафора идеальной семьи поможет обнаружить убийцу супругов Романихиных, однако я твердо знал, что Вика не станет объяснять заранее. Связано это было не с суеверием, а с ужасной катастрофической ленью вкупе с нетерпимостью к несообразительности всех вокруг. «Потом сам поймешь», – обещает в таких случаях Вика.

Сама про себя тетка говорит, что у нее холерический интеллект. Она всегда занимается несколькими делами сразу: читает параллельно (не путать с цезаревским одновременно) несколько книг, пишет несколько статей, а чтобы закончить работу, результат которой уже известен, ей требуется колоссальное напряжение силы воли. Даже не представляю, где и кем могла бы работать моя тетка, если бы не экзотическая, но, как оказалось, востребованная современным миром детективная филология.

– Да, еще шестую колонку расчерти: «Анализ визуальных образов», – сказала она, нацеливаясь схомячить вторую горбушку.

– Что?

– Фотки! Анализ фоток! Тормоз отпусти!

Я изловчился и отломил горбушку раньше, чем она:

– Сама отпусти свой тормоз!

– Ты ж не любишь горбушки, – Вика посмотрела на меня с удивлением, как на камень, который вдруг оказал сопротивление садящейся на него заднице.

– Кто тебе сказал?

– Это было самоочевидно.

– Ты даже не спрашивала!

– Но ты не просил.

– Я профто уфтупал тебе, – ответил я, демонстративно дожевывая отвоеванную булку.

– Благородно, – сказала она с такой мерзкой интонацией, что я чуть не подавился, а Вика уже перескочила. – Сашка! Это неслыханно! – голосила тетка из кухни, гремя посудой. – Сандалетин не пропускает мою статью! Ни в этот номер, ни в следующий. А моя методика нужна мне на процесс. И он знает об этом. А я вляпалась.

– По-моему, этот факап случился с тобой довольно давно, – ехидно заметил я и тут же отправил ей СМС «fuckup» – «провал».

– Провал?! – переспросила она.

– Ну ты же что-то сделала для того, чтобы чувак так возненавидел тебя, – многозначительно кивнул я.

Я помнил Сандалетина, когда он еще не был ни ученым секретарем, ни даже просто ученым. От городской черты до нашего дома в поселке городского типа, который теперь включили в границы города, ехать около десяти минут на электричке – всего ничего, но уже не совсем город, поэтому каждое лето во времена Викиной учебы к нам наведывалась целая шайка аспирантов, ее приятелей. Их давно знали в поселке, и те две-три летних недели, что они околачивались в нашем доме, становились настоящим событием для всей местной молодежи. Однажды приехал и Сандалетин. Сначала он ходил вместе со всеми, потом несколько дней его видели байронически тоскующим на берегу реки, а потом он уехал, не догостив, не дождавшись товарищей, чему, впрочем, никто особенно не расстроился, правда, и не обрадовался. Я с трудом вспомнил его грустную вытянутую физиономию, «парафиновой бледности», сказал бы какой-нибудь Тургенев, когда Вика однажды вернулась из университета дрожащая, как медуза на блюде, и, адски вращая глазами, прошипела: «Помнишь Сандалетина?.. Кирилл… Михайлович, длинный такой, несчастный?.. Ну и козе-о-о-ол!».

– Разве ты не можешь использовать свою методику без публикации? – поинтересовался я.

– В том-то и беда – без признания научной общественности, будь ты хоть второй Лотман, хоть первый Лихачев. Публикуй или заткнись.

– А другой журнал?

Виктория перестала греметь и появилась в дверном проеме.

– Во-первых, публикуясь в своем городе, я поддерживаю нашу научную школу, во-вторых, здесь быстрее, во всяком случае, до Сандалетина было так, ну, а в-третьих, и это главное – тут уже дело принципа, – сказала Вика устало, и я вдруг увидел, как она на самом деле расстроена.

– Понимаю, только не понимаю, почему? За что он нас так ненавидит? Он же развернул настоящую войну. Напомнить тебе, сколько раз я пересдавал его зачет?

Виктория ничего не ответила, прошла в комнату и села рядом на диван. Мы были с нею почти одного роста, наши плечи соприкоснулись и волосы перепутались. Волосы были одинакового светло русого оттенка, только у нее теперь вились мелкими спиральками и блестели.

– Да? – обернулась ко мне тетка, почувствовав мой взгляд.

– Подставляю тебе плечо.

Она положила ладонь на мою тощую ключицу.

– Не густо, – и звонко рассмеялась, развеселив по обыкновению сама себя.

В кармане ее джинсов звякнуло. Прочитав сообщение, Вика проворчала:

– Да, что ж это за день-то такой! Включи компьютер, – попросила она, а сама отправилась на кухню.

– Я не понимаю, ты до сих пор не на месте что ли? – раздался уже знакомый мне серо-синий голос, а еще через пару секунд на экране появилось крупное розовощекое лицо следователя Бориса.

Голос был явно серьезнее внешности, но я не подал виду, что этот факт меня позабавил и улыбнулся со всей адекватностью, на какую только был способен.

Увидев мою неожиданную физиономию, Борис тоже улыбнулся, поздоровался, но разглядев лакированное ведро вокруг моей головы тут же насторожился. Впрочем, этого и следовало ожидать – мой вид от кутюр далек от представлений среднестатистического следователя о том, как должен выглядеть мужчина.

Какое-то время я глупо лыбился в экран, поглядывая в сторону кухни, в надежде, что Вика подаст оттуда какой-то знак, но она поедала пирожки и не проявляла к звонку своего коллеги никакого интереса.

– Вы, наверное, Александр? спросил наконец Борис. – Виктория давно выехала, вы не в курсе? Мы ждем ее в доме жертв, не начинаем…

Сначала я хотел соврать, что Вика в пути, но сама Виктория вдруг начала что-то показывать руками, как будто выкручивала из воздуха лампочки с очень длинным цоколем и я в конце концов сказал правду, так и не поняв, имеет ли она в виду, что надо потянуть время или моя версия о том, что она только что вышла в самый раз.

Виктория была на месте, но только не на месте преступления, где следователь планировал пройтись по подъезду и опросить возможных свидетелей, а на своем рабочем месте, адрес которого по негласному договору с ее непосредственным начальством совпадал с адресом прописки. Другими словами, Виктория работала дома.

Не спрашивайте, как она это устроила. Удивлялись весь Следственный комитет совместно с Прокуратурой. Я знаю только одно: если речь заходила о том, чтобы не расставаться с любимым другом и соратником диваном, Виктория могла проявить чудеса дипломатии.

Следующий жест был более чем прозрачен: Вика покрутила пальцем у виска и показала на меня пальцем.

– И что она о себе думает… – начал Борис, поднимаясь по интонационной лестнице все выше и выше, но в этот момент Вика наконец появился на экране из-за моей головы, брякнув как ни в чем ни бывало: «привет!».

– Привет, – изогнул брови следователь. – Мы вообще-то из-за тебя на час задержали.

– Слушай, а давай сделаем так, – бодро начала Вика. – Оставь скайп включенным, и я все услышу и увижу, что мне надо, увидеть и услышать. Я просто только что из университета, не успеваю, кажется, подъехать, – выдала Виктория, хлопая накрашенными ресницами и кокетливо откидывая челку со лба.

Глядя на багровеющее лицо следователя, я мысленно зажмурился.

– Слушай, отличная идея, – передразнил Борис ее легкомысленный тон, но в следующую секунду спросил уже без улыбки. – Почему не поехала сразу к нам, как договаривались?

Поняв, наконец, что шутка не прошла, она взяла паузу на несколько секунд.

Разогнавшись, как поезд на перегоне, поглощенная какай-нибудь очередной своей идеей, Виктория не всегда успевала отследить состояние собеседника. Это было довольно забавно, потому что именно в такие моменты люди щелкали тетку по носу, а она страшно этого не любила. Однако уже через пару секунд она пошла в атаку.

– Подумала, что нет особенной разницы между скайпом и личным присутствием, – Вика склонила голову, продемонстрировав как тугие блестящие спирали кудрей роскошной волною перекатываются через плечо. – Пришлось задержаться в университете, и я подумала, что вы уже начали без меня.

Она сделала контрольный поворот головы и умильно поджала губы, но только все это ни черта не действовало. Наоборот, Борис только больше рассвирепел и его длинное щекастое лицо стало похоже на огромную красную картофелину.

– А трубку почему не брала? – ледяным тоном поинтересовался следователь.

Виктория махнула рукой и проговорила, капризно оправдываясь:

– Борь, ну не слышала я. На ученом совете была. Давно договорилась, поехала, задержали. Ну что сейчас судить-рядить? Поставь телефон в карман камерой вверх, да и дело с концом.

Мне было неловко сидеть между ними. Когда Вика вспоминала о своей красоте, она чудовищно переигрывала. Однако Борис оказался крепким орешком.

– Вика, сегодня я тебя второй раз уговариваю поработать. Что это такое? Я сейчас поставлю, только не скайп, а диктофон. Запишу тебя и начальству передам.

Тетка криво усмехнулась, весь ее вид говорил о том, что она крайне обескуражена столь неподобающей реакцией.

– Боря, если б у меня были хотя бы процентов пять надежды, что вы что-то полезное услышите от этих свидетелей, я бы побежала впереди тебя. Но у меня нет этих пяти процентов, понимаешь? Нет!

– Виктория, извини, но вот это сейчас рапорт.

– Хорошо, буду через полчаса, – пробормотала она и моментально скрылась из поля зрения камеры.

– Через пятнадцать минут! – крикнул вдогонку Борис.

На этот раз я был с ним согласен. Вика заслужила неджентльменское обращение.

Глава 5

Красавица и красавчик

В каждом из нас слишком много винтов,

колес и клапанов, чтобы мы могли судить

друг о друге по первому впечатлению

или по двум-трем внешним признакам.

(А.П.Чехов)

Микрорайон, в котором была квартира убитой пары находится в географическом центре города и добраться до него за пятнадцать минут не составило особого труда, однако ориентировать внутри самого района оказалось делом непростым. Общего ограждения застройка не имела, но внутри каждый дом озаботился постановкой собственного отдельного забора, и эту страстную жажду оттяпать у соседей элитные квадратные метры придомовой территории можно смело признать проклятием элитного района. Все внутреннее пространство здесь превратилось в настоящий лабиринт Минотавра, особое коварство которого заключалось в том, что сварная сетка, служившая лабиринту стенами, была покрашена в каждом случае в собственный цвет. Это сбивало с толку окончательно и бесповоротно. Мы с Викой потратили добрых двадцать минут, пока выбирались из разноцветных тупиков, и когда прибыли на место, Борис и двое следователей с ним, ждали нас на крыльце, пуляя в лобовое стекло Викиного Матиса разъяренные взгляды.

– Черт! – выругалась тетка, изобразив на лице выражение нежное, если не сказать, придурковатое. То, что произошло дальше было совершеннейшим театром, продолжением того представления, что Вика начала творить по скайпу. Но если в первом случае это еще могло прокатить по статье «попытка не пытка», то сейчас ее игра выглядела просто глупо и откровенно не к месту. Я сделал мысленный фейспалм: кажется, отношения с новым следователем у нас не заладились.

Выползая из машины, Виктория вдруг задела каблуком порожек и покачнулась, чуть было не вывалившись прямиком в грязную лужу. Каким-то чудом ей удалось удержаться за дверь и вместе с нею она сделала резкий шаг вперед. Взбитые в парикмахерской кудри живописно обрамили ее и без того красивое лицо, огромные васильковые глаза распахнулись.

– Прошу меня простить, – слегка улыбнулась Вика и хлопнув дверью, направилась к ожидавшим.

– Ну че так долго-то? – буркнул Борис и неожиданно смутившись, отвел глаза.

Виктория молчала, сделав бровки домиком. Борис дернул плечами, приосанился и… расплылся в глупой ответной улыбке. Секунд через десять двое спутников последовали его примеру.

– Вик, иди сюда, я тебя ребятам представлю, – пробурчал Борис и даже сошел с крыльца, подавая ей руку.

Вживую салон красоты наконец-то сработал. Вряд ли, конечно, тетка была довольна таким эффектом: все-таки пришлось оторвать от дивана своего внутреннего тюленя и оправляться в чужой холодный подъезд. Но такова была правда жизни. Красота по скайпу не работает.

Язык и сознание тесно связаны. Как говорится, если в языке нет слова конституция, то и самой конституции тоже вроде как не нужно. По-моему, в словаре Вики не было такого слова как «чуткость». Она как-то удивительно эмоционально холодна. Как всякий увлеченный человек, выше всего она ценит независимость. Мужики слетаются к ней, как бабочки на свет: среди них и жирные махаоны, и крохотные мотыльки, старше, моложе, умнее, глупее, она не оставляла равнодушными никого. Однажды Вика побывала замужем и даже казалась увлеченной своим избранником, но через год брак распался. Без особых истерик и лишних ходов. Удивительно спокойное расставание. К тому моменту, как я закончил школу, Виктория уже снова жила одна. Как-то она призналась мне, что самое большое несчастье замужества – это вечный компромисс между необходимостью быть с дорогим человеком и одиночеством, а без возможности быть одной она чахла и медленно погибала. Вика не любит вести откровенные разговоры, но как-то призналась, что сама поставила себе диагноз. «Я вытесняю все вокруг, – грустно улыбнулась она. – Меня слишком много даже для меня самой. Но ты не в счет, у тебя противоядие».

Мое противоядие состоит из двух компонентов: это полный пофигизм и автономный режим. Когда у Вики нет дел в работе, мы можем не разговаривать по два дня. Такая вот тетка странная барышня. Однако ее холодность не значила, что Вика не знала о своей красоте и не использовала ее в корыстных целях. Как всякая женщина, в этом смысле она коварна.

Убедившись, что фортель с опозданием сошел ей с рук, Виктория перестала суетиться и вежливо улыбалась мужчинам, очаровательно хлопая искусно наклеенными ресницами.

– Вот, следователь Марат Салимов, – сказал Борис, показывая на молодого человека с миловидным и очевидно неумным лицом.

Виктория кивнула Марату Салимову и на секунду так и застыла с опущенной вниз головой, отчего взгляды всех присутствующих моментально устремились за ее взглядом.

С ширинкой у следователя Марата все оказалось в порядке, следующая остановка была – носки… Да, это были носки: из-под форменных, но почему-то слегка коротковатых, словно следователь вырос из них, брюк торчали белые махровые носки, один из которых еще и немилосердно сполз, сложившись у щиколотки мохнатой гармошкой.

– А это Иван Яровкин, будет вести протокол, – продолжал Борис, водрузив на лицо чрезвычайно серьезное выражение, с каким православные попы освещают новые машины прихожан, красноречиво говорящее о том, что все все понимают, но дело делать надо.

Иван Яровкин грузный парень с прыщавым носом и глазами навыкате, не производил ровным счетом никакого впечатления, что было, возможно, даже хорошо.

– Марат и Иван опросите соседей, – продолжал Борис. – Может, они видели, кто приходил вчера вечером к убитым. Крики кто-то наверняка слышал, громкие разговоры, звуки ссоры. Что за люди эти Романихины, кто вообще бывал у них. В общем, не мне вас учить. Вика, ты послушаешь, если сочтешь нужным, задавай свои вопросы.

– Саша тоже с нами пойдет, можно? – уточнила Вика, лучезарно улыбаясь, когда он закончил. – Он запись сделает и расшифрует.

– Можно, – пожал плечами Борис.

Сам же Борис отправился в соседний дом, где находился ОПОП или опорный пункт охраны порядка к местному участковому за дополнительными сведениями о 10-м этаже, где проживали потерпевшие.

Как только мы вчетвером вошли в лифт, Виктория потеряла всякий интерес к происходящему вокруг. Проигнорировав попытки Марата и Ивана завести светскую беседу с хорошеньким экспертом, она достала телефон и демонстративно вперилась в Контакт. Теперь он у нее был.

На площадке 10-го этажа расположились три квартиры: 100, 101 и 102. Квартира 101 стояла опечатанная. Салимов завертел головой, выбирая между обитой деревянными реечками дверью 100 и простой железной 102-ой, когда его размышления прервал звонок его же мобильного.

– Да. Да, понял вас, товарищ майор, – отрапортовал Салимов и пояснил для нас, важно щурясь. – Борис это. От участкового звонит. Говорит, что в квартире номер 100 живет парень с оружием. Новиков Олег. Кому попало оружие не дают. Поэтому начинаем с него.

Однако нам не повезло. Парня дома не оказалось. Дверь квартиры 100 открыла странного вида пожилая женщина, представившаяся матерью жильца с оружием и сообщила, что ее сын находится в недельной командировке в Москве, а пистолет мы можем хоть сейчас проверить, все на месте, все в порядке.

Мы с Викторией стояли, на лестнице, подперев стену. Виктория все так же безучастно ко всему окружающему миру ковырялась в телефоне, я же, как и было обещано Борису, держал в руке включенный диктофон и внимательно наблюдал. Старушка из квартиры 100 производила впечатление полного неадеквата. О случившемся она была в курсе и, судя по ее наряду, давно поджидала нас, своих новых зрителей и слушателей. На голове женщины был повязан цветастый платок в виде индийского дастан-тюрбана, который она натянула до самых бровей, нарисованных жирными черными дугами. На худой груди бабки висела атласная траурно-черная блузка, черная юбка-карандаш была перепоясана ярко-желтым поясом с гигантской пряжкой в виде какой-то райской птицы с хвостом из цветных страз. Из-под юбки, казавшейся слишком короткой для ее возраста, торчали тощие ноги в черных колготках в сеточку, на ногах – ярко голубые туфли. Образ дополняла малюсенькая ярко-красная сумочка, перекинутая через плечо. Одного взгляда на женщину было достаточно, чтобы понять, как долго она готовилась к своему выходу. Ясное дело, бабка не желала упускать ни единой секунды.

– Вчера поздно вечером? – старуха сделала страшные глаза отчего ее жирные черные брови заползли под тюрбан. – Нет, вчера ничего не слышала и кто приходил не видела. У них ведь тут много кто ходит, всякие друзья-подружки. Светка-то, она ух погулять любит! Проститутка, прошмандовка. Красавица кисейная! Я ей говорю: ты девонька-припевонька, прибери-ка волосы, чего распушилась, как щетка половая? А она ржет мне в глаза, как кобылица.

– Подождите-подождите, Антонина Николаевна, – прервал ее Марат, а Иван отошел в сторону и тяжело вздохнул, не переставая записывать что-то в протокол, но, впрочем, без особого рвения. Диктофон в его кармане мигал красной кнопкой записи. – Вы говорите, у них много народу вчера было?

Старуха сморщила рот и нахмурилась – брови снова выползли из-под тюрбана, а на открывшемся участке лба проступили черные смазанные следы. Салимов продолжал опрос, не обращая внимания на вид собеседницы.

– Ты меня плохо слышишь что ли? воскликнула бабка. – Вчера, говорю, не видела, кто приходил. Я вчера «Голос» смотрела, нокауты. Я за команду Градского болею… Ну и пусть, все время он выигрывает, пусть лучше он. А то кому же? Гагариной что ли – этой проститутке? Или Лепсу-дураку? Нет уж, пусть Градский…

– Ладно, хорошо, Градский, – покорно согласился Салимов, но тут же спохватился. – Подождите, какой ещё «Голос»? «Голос» по пятницам идет, а сегодня вторник.

– А у меня вся подборка есть, сын мне записал, я каждый день смотрю, – с вызовом заявила бабка, явно гордая собой.

– Понятно. А кто, вы говорите, часто ходил в гости к семье Романихиных? Можете вспомнить?

– Да как их всех упомнишь?! – бабка метнула в следователя уничижающий взгляд. – Не о том ты, дурак, спрашиваешь… Не о том.

– Гражданка Новикова, попрошу не оскорблять… при исполнении… – взвился Салимов.

Следователь оглянулся на нас с Викой и завел ногу за ногу, нервно почесав махровой щиколоткой в гармошечном носке другую, негармошечную. Через несколько секунд Салимов заговорил снова:

– Следователи знают, о чем спрашивать… Так как вы можете охарактеризовать убитых? Были ли у них враги? Какие отношения были с соседями?

Женщина покачала головой, то ли отрицая, то ли просто собиралась с мыслями.

– Я вообще эту молодежь не понимаю. Вот Валерка Романихин, муж этой Светки. Взял бы ее за шкирку, да оттаскал хорошенько. Знаете, если пару раз по уху приложить, то у человека в голове проясняется… И у этой бы прочистилось. Нет, он потакает! Она в ресторан, и он в ресторан, она в фитнес-шмитнес жопу свою накачивать, он ей денежки на пожалуйста несет. Губищи накачала, платья, машины, отпуска – все ей давай. И он туда же. Такой же дурак. А ребенок-то весь больной, так хоть бы раз в санаторий с ним или на море… Денег ведь куры не клюют…

– Я вас не про это спрашивал, – снова прервал Салимов.

– А я тебе про это! Но могу и про то. Как скажешь, я все могу.

Виктория подняла голову от телефона и впервые с интересом посмотрела на происходящее. А посмотреть было на что. Бабка стояла в просвете двери своей квартиры, подсвеченная сзади желтой лампочкой из коридора, и вещала, размахивая руками, как партийный лидер на съезде партии. Следователь слушал ее со скучающим видом, многозначительно переглядываясь со своим напарником, который чуть в отдалении нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Поняв наконец, в чем дело, Салимов сделал пару шагов назад, а Яровкин, последовав его примеру, начал медленно отъезжать в сторону по стене. Кому хочется тратить время на умалишенных?

– Друзья всякие ходили, подружки, – вздохнула бабка, в свою очередь тоже глянув на Салимова, как на сумасшедшего. – Вечеринки они любили делать. Анжела вон у нее подружка-спортсменка хренова. Вся из себя, задница как тумбочка. Приходила, чаи зеленые с тортиками распивали. Тоже дура та еще. А по выходным Светка с Валеркой дома не сидели, все где-то мотались.

– А с соседями как?

– Хрен через пятак.

– В каком смысле?

– Не знаю как.

– Ну как же, – настаивал Салимов. – Вы же общались, замечания, говорите, убитой женщине делали. Правильно?

– Делала, мало только делала, как видно.

– Как она реагировала?

– Никак. Мимо проходила. Смеялась.

– Ничего не говорила?

– Нет, не говорила.

– Никогда?

– Нет! – вдруг истошно закричала бабка.

– Спасибо, спасибо! Можете быть свободны, – поспешно пробурчал следователь, разворачиваясь к квартире номер 102, но бабка уходить не торопилась.

– Я им характеристики могу дать. Исчерпывающие. Письменно! – взвизгнула она, отчего Салимов подпрыгнул и снова оказался рядом с бабкой.

– Попозже-попозже, обязательно напишем, – отчеканил он ей в лицо. – Идите домой, не стойте тут, не толпитесь, да и холодно.

– Ну ты и… – было видно, что бабка имела слова не только для характеристики убитых, но также и для самого следователя Салимова, однако она сдержалась, продолжая стоять на площадке.

В квартире 102, на двери которой висела задорная желтая табличка с улыбающейся рожицей и подписью «Вносите позитив!», проживала молодая семья – ровесники убитой пары. Не дожидаясь звонка, дверь нам открыла молодая женщина в нежно-розовом домашнем костюме с заячьими ушками на капюшоне, на руках у женщины сидел ребенок годовалый или около того.

– Я слышала все, мы тут, у двери стояли, – сказала женщина тихо и в ее больших карих глазах блеснули слезы. – Вы Новикову не слушайте, она не в себе. Актриса погорелого театра. Орет через дверь всем «проститутки», «дураки». Они со Светланой не разговаривали. Новикова дверью демонстративно хлопала, когда я или Света на площадку выходили. Только в щель обзывалась и в глазок за всеми подсматривала.

Нам с Викторией пришлось подойти поближе, чтобы слышать то, что говорила соседка в розовом. Когда мы проходили мимо двери квартиры 100, бабка схватила Викторию за рукав и проговорила почти шепотом:

– Слышишь, красавица, наговаривает на меня Жанка.

– Слышу, – ответила Виктория серьезно. – А вы постойте тут, проконтролируйте.

– Само собой, – хмыкнула бабка и сожмурилась, отпечатывая брови на тюрбан, мол, будет сделано.

– Антонина Николаевна, вы в театре играли? – спросила зачем-то Виктория.

Бабка расплылась в улыбке, подошла и вдруг сникла, также быстро, как и расцвела:

– Не ври, не надо этого. Мала ты была, чтобы меня в театре помнить. А я ведь… Вассу играла и леди Мильферд в «Коварстве и любви», и матушку Огудалову в «Бесприданнице», и Раневскую в «Вишневом саде».

– Билетершей она работала в театре, – громко припечатала Жанна с другой стороны лестничной клетки.

Бабка дернулась, как от удара током, плюнула и смачно обматерила молодую соседку. Мы подошли ближе к Салимову и Яровкину, которые стояли уже на пороге квартиры Жанны:

– Хорошая Света была девчонка, не слушайте, – снова всхлипнула молодая дама и ребенок на ее руках тоже начал кукситься и канючить.

– В каких вы были отношениях с убитыми? – поинтересовался Яровкин, выпучив еще больше свои огромные глаза, как будто спросил о чем-то ужасном.

– В хороших. В гости иногда друг к другу ходили, – как будто немного удивленно ответила молодая соседка.

– А с другими соседями Романихины как общались?

– Хорошо. Света с Валерой были приятными, добрыми людьми, всегда помогут если что. Однажды они нас деньгами очень выручили. У мужа компьютер сгорел. Новый купить сразу мы не могли себе позволить: у нас квартира в кредит, да я не работаю с ребенком маленьким. А мужу моему по работе без компьютера нельзя, он дизайнер, часто на дом заказы берет. Так Света мне на следующий день всю сумму принесла. Без процентов. И не торопили. Валера вообще говорил: «Не напрягайтесь, как сможете, отдадите». Мы полгода отдавали, но они худого слова не сказали, ни разу не напомнили…

Молодая мама замолчала, голос ее не слушался.

– Понятно, понятно, – тянул Салимов.

– Да вы может быть пройдёте? – спросила наконец Жанна.

– Нет, мы не долго, – ответил за всех Салимов, хотя Иван Яровкин явно не радовался перспективе и дальше писать на весу о чем и сообщал злобным взглядом, в спину коллеге.

– Значит, супруги хорошо ладили между собой?

– Да. Прекрасная была семья, – тяжело вздохнула женщина, а ребенок, почувствовав настроение матери, снова начал подвывать и ерзать у нее на руках.

– Последний вопрос, – заторопился Салимов, поняв, что Жанна уже плохо слушает его. – У ваших квартир совместная стена, что-то слышали вчера вечером? Кто-то приходил к ним?

– Ну да, приходили.

– Кто?

– Я не знаю, тут слышимость не очень хорошая. Но я слышала звонки. Часов в девять вечера. Потом где-то полдесятого, наверное… Потом часов в двенадцать ночи мы слышали громкий крик… Это… – девушка всхлипнула. – Это когда Валеру… из окна толкнули.

– Звук удара слышали?

– Нет.

– Почему не вызвали полицию?

Молодая мама всхлипнула.

– Мы думали наркоманы на улице опять орут. У нас окна на лесопосадку выходят, там каких только криков нет. То трахаются, то бухают…

– И вас не смутило, что крик на этот раз был не снизу, а сверху?

– Мы не поняли этого, – пробормотала женщина, смутившись, и малыш на ее руках издал протяжный длинный вой, который эхом пробежался по всем этажам, вопреки законам физики лишь обретя от этого дополнительную силу.

– Еще что-то слышали? Крики в квартире? Звук разбитого стекла? – тараторил Салимов, стараясь закончить до того, как ребенок изойдется плачем.

Жанна отрицательно покачала головой:

– Слышимость плохая. Я же говорю, новый проект, это не хрущевка, если у нас вечером телевизор включен, то вообще бесполезно. А мы как раз ребенка уложили, сели фильм смотреть… А вот мой муж на обед пришел, – с облегчением выкрикнула она, энергично качая хныкающего ребенка, пытаясь говорить через его голову и тем вконец вывела беднягу из терпения.

Из лифта вышел молодой худощавый парень в зеленой хипстерской куртке и желтой шапке с индейскими узорами.

– Да прекрасные люди… были, – поправился дизайнер и ловким движением снял с двери табличку с просьбой без позитива не входить, повертел ее в пальцах, сунул в карман и продолжал. – Вчера заказ им из ресторана принесли часов в девять, потом Валерка с работы пришел. Потом…

– Откуда вы знаете, что в девять часов принесли заказ из ресторана? – уточнил Яровкин.

– Я видел разносчика.

– Вы выглядывали в коридор?

– Нет, разносчик позвонил случайно к нам, у нас домофон с видео. Я понял, что это к Романихиным, Света часто заказывала что-нибудь на дом.

– Сможете опознать разносчика?

– Да, думаю, что да, смогу. Смогу, у него глаза такие характерные были, глубоко посаженные…

Яровкин пробурчал что-то вроде «мг-мг», а Салимов снова приступил к расспросам:

– А кто к ним помимо разносчиков ходил, можете вспомнить?

– Ну как кто? Родители приходили. Друзья. Я не всех знаю.

– А Анжелу-спортсменку, знаете?

– Ой, это лучше у жены спросите, – пожал плечами дизайнер и поспешно пояснил. – Я Анжелу видел что называется, «здрасьте – до свидания». Только Анжела не спортсменка, а врач…

В дверь квартиры 102 высунулась Жанна, наработанным движением передала сына отцу и заговорила снова:

– Анжела, ясно не спортсменка. Просто они со Светой вместе на фитнес ходили, вот наша сумасшедшая Новикова и придумала про спортсменку. Ну и комплекция у Анжелы такая – бодибилдерская, можно сказать. А вообще она, да, врач. Диетолог. Девушка как девушка. Я с ними тоже пару раз в кафе ходила кофе попить от нечего делать. Куда с ребенком-то больно пойдешь?.. Анжела, знаете, чуть-чуть Свете как будто завидовала что ли. Света же ее бывшая клиентка. И вдруг бац – у клиентки все: фигура, муж, ребенок, а Анжела вроде как сапожник без сапог: все одна, одна, да и похудеть никак не может.

По всему было видно, что следователя Салимова версия о завистливой подруге, похожей по комплекции на спортсменку, зацепила сильно. Салимов выпрямился, вытянул шею и стал похож на гуся в полете.

– Света с Анжелой часто ругались или спорили?

– Да нет, ну так… – выдала Жанна и спокойно уставилась на следователя, видимо, считая объяснение достаточным.

– Э-э-э, – Салимов соображал, как лучше подступиться, но его опередил Иван Яровкин, обратившийся к Жанне напрямую:

– А как же диеты и чаепития с тортиками?

Сумасшедшая бабка, услышав о тортах воспрянула духом:

– Торты жрали, вам говорю. Коробками! Как тут похудеешь! Лошади! Лошади! Хвостами так и крутят: туда-сюда, туда-сюда!

Жанна закатила глаза, покрутила пальцем у виска и спросила у следователей, кивнув в сторону бабки:

– Убрать ее никак?

– Я тебе сейчас уберу! – взвилась Новикова. – Все вам лишь бы кого убрать! Вон, двоих уже убрали!

– Говорите, говорите, – подбодрил девушку Яровкин, а Салимов показал бабке кулак, после чего та нырнула в свою квартиру, но из приоткрытой двери торчал край ее тюрбана.

Светлана вздохнула:

– Это были не торты… То есть торты, но из сырой моркови, тыквы и дайкона. Анжела обычно приносила с собой. У нас напротив магазин здоровой пищи «Clean-eating», ну типа чистая еда…

Неожиданно ойкнув, девушка ретировалась: из квартиры раздался заливистый детский рев.

– Вы слышали громкий крик около двенадцати? – на этот раз Салимов обратился к мужу-дизайнеру, вышедшему подменить жену, пока та старалась унять крики их потомка.

– Слышал, но я… подумал, что это не у нас…

– Не у вас, а где же?

– Ну понимаете, тут дворы и лесопосадка… К тому же, сами видите, у нас ребенок очень беспокойный… Куда нам за чужими криками следить?

Виктория вздохнула и отошла к лестнице.

– Так, говорите, с ребенком Романихины обращались не очень? – спросила Вика без долгих вступлений все еще торчавшую в подъезде Новикову.

Бабка оживилась:

– Я б за такое «не очень» в тюрьму сажала!

– Вик, – я легко потянул тетку за рукав, спрашивая глазами, что делать дальше. На вытянутой руке я держал включенный диктофон и мне надо было знать, кого мы записываем. Виктория сделала утомленное лицо, и показала на бабку.

– Расскажете? – снова повернулась она к старушке.

– Что тут рассказывать? У ребенка температура, он ревет, весь в соплях, а Светка его в садик. Сама сумку на плечо и в фитнес-шмитнес жопу качать…

Двери лифта снова открылись: на площадку поднялся Борис. Он оглядел пристальным взглядом собрание и встал у стены, рядом с лифтовыми дверями, сложив руки на груди.

– Я Светке говорила, Валерке этому непутевому говорила, – продолжала бабка, шевеля тюрбаном. – Они не слушали. Куда там! Только смеялись! «Отстаньте все, мы счастливы, это наша жизнь». Человек-размазня этот Валерка… Так и рос ребенок сам себе представлен из болячки в болячку перебивался. Да она не мать, а Медея и Леди Макбет в одном лице! Помните?

Бабка вдруг закрыла глаза, выставила вперед руку с красными ногтями лаком на обгрызенных ногтях и завыла на весь подъезд:

– «Кормила я и знаю, что за счастье

Держать в руках сосущее дитя.

Но если б я дала такое слово,

Как ты, – клянусь, я вырвала б сосок

Из мягких десен и нашла бы силы

Я, мать, ребенку череп размозжить!»[2].

– Вика, – тихонько позвал Борис.

Виктория извинилась перед Новиковой, которая выйдя из образа, смотрела по сторонам осоловелыми, слезящимися от нахлынувшего вдохновения глазами.

– Не дразни ее, ты что не видишь? – прошептал Борис.

Виктория пожала плечами и снова отошла к противоположной стене. По-моему, она расспрашивала бабку исключительно от скуки. К бывшей актрисе или билетерше, кто ее разберет, больше никто не обращался, хотя Новикова делала знаки и даже погрозила нам с Викторией пальцем.

Когда дверь квартиры 102 наконец закрылась, Салимов бодро доложил о том, что помимо разносчика из ресторана, он собирается допросить Анжелу, подругу Светланы Романихиной, на предмет алиби вчерашним вечером.

– А мотив? – поинтересовался Борис.

– Физическая сила и личная зависть, – отчеканил Салимов.

– Ладно, работай, – пробормотал майор и добавил, обращаясь к Виктории. – Криминалисты нашли в квартире огненно-рыжие волосы в туалете и в прихожей. Цвет точно такой же, как у волос Анжелы, судя по ее фотографиям. Генетику мы пока не заказывали. Но без всякой экспертизы могу сказать, что очень похоже именно на эту спортивную подружку.

– Ну вполне, – кивнула Виктория, улыбаясь. – Прямо представляю себе заголовки: «Врач-диетолог уела подругу!».

Борис покачал головой. Несмотря на наличие очевидной зацепки вид у него был не самый счастливый.

Этажом ниже мы застали дома только одного мужчину лет сорока, который встретил нас обмотанный шерстяным шарфом и совершенно без голоса.

Его слова о семье Романихиных почти полностью повторяли слова Жанны и ее мужа. Никаких криков он вчера не слышал, впрочем, это могло объясняться действиями противогриппозных лекарств – крепко спал. Кроме этого мы узнали, что Валерий Романихин был человеком отзывчивым. Он не только ссудил деньги на компьютер для соседа-дизайнера, а также одолжил соседу снизу свою запаску, когда тот проколол сразу два колеса и не мог доехать до сервиса.

– Форд у меня, такой же, как у Валерки… Красавчик Валерка был, красавчик. И жена у него – звезда просто… Как же так-то?! – сипел простуженный сосед.

Салимов и Яровкин остались опрашивать других жильцов дома, но Виктория категорически запротестовала против своего дальнейшего присутствия. На сей раз Борис не возражал, он сам был как будто озадачен после посещения участкового. Втроем мы снова поднялись с девятого этажа на десятый.

– Что ж за петрушка получается, – рассуждал Борис. – Участковый говорит, что семья Романихиных числилась как образцово-показательная. Никаких пьянок гулянок, алкоголя или наркотиков. Никаких сомнительных друзей. Никто на них ни разу не жаловался и, что еще важнее, они не жаловались ни на кого. Родители в трауре, родственники рыдают. Соседи в один голос утверждают, что души не чаяли в убитых и ничего подозрительного не слышали в ночь убийства.

– Не все, – встряла Виктория.

– Ну да, одна сумасшедшая бабка в тюрбане называет убитого Романихина размазней, а его жену Светлану проституткой и какой-то Медведей.

– Медеей, – поправил я. – Это героиня из греческой мифологии. Из-за любви к мужу она убила своих детей.

Борис посмотрел на меня с изумлением во взгляде, но никак не прокомментировал это сообщение.

– Оружие еще в квартире сто, – продолжал Борис и с досадой сплюнул. – Рядом с этой бабулей в полотенце на голове половник нельзя разрешать держать, не то что пистолет. Мрак какой-то! Мрак! – выдохнул он, обращаясь персонально ко мне, видимо, имея в виду всех действующих лиц этой истории, а также Медею и ее убитых детей.

На площадке десятого этажа на сей раз оказалось пусто. Дверь квартиры 100 была закрыта, но старуха в тюрбане наверняка следила за нами в глазок, во всяком случае я кожей чувствовал, что за нами пристально наблюдают.

– Если кто и слышал, крики, то даже внимания не обратил. Что ж это получается… – продолжал размышлять Борис.

– Это получается НИЧЕГО, – заключила Вика и интонация ее выражала неуместное торжество и осознание собственной правоты. – Я же сказала – ничего вы тут не услышите.

– И как ты догадалась? Неужто убитые в статусе написали? – иронично покосился следователь. – «И после нашего убийства свидетелей не опрашивайте!». Так что ли?!

– Ну почти, – железобетонно улыбнулась в ответ Вика, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

– Что почти? – заинтересовался Борис, но она даже бровью не повела, рассматривая что-то в своем телефоне.

Ничто не нарушило ее спокойного благодушного настроя, когда она нажала кнопку вызова лифта, и если бы ни целый майор, преградивший ей путь, встав у лифтовых дверей, она, пожалуй, со спокойной совестью отправилась бы домой.

– Але, гараж! – прогудел Борис ей в лицо.

Виктория подняла скучающий несчастный взгляд.

– А вот не смешно, – сказала она тихо. – В общем, если хочешь знать, то да, практически то, что ты сказал, они писали у себя в соцсети. На их страницах, что ты мне принес в распечатке, в каждой публикации написано: мы идеальная семья, мы идеальные родители, мы прекрасные люди. Не сомневаюсь, что с соседями они тоже были ИДЕАЛЬНЫМИ.

– В каждой публикации? – недоверчиво нахмурился следователь.

– Абсолютно.

Борис помотал головой, нервно поправил воротник форменной рубашки и потер шею под ним.

– Не в себе что ли?

– Я тоже так сначала решила, – пожала плечами Вика. – Но Саша уверил, что сейчас это норма жизни: доказывать всем, что ты классный парень или супер-девчонка без проблем и патологий. Впрочем, можешь убедиться сам – просто заведи аккаунт.

Майор вдруг расплылся в широкой понимающей улыбке:

– А-а-а, ты вон в каком смысле. Типа подтекст. Ок, ладно, филолог, пошли со мной. Идеальные семьи может, и случаются, а вот идеальных убийств – не бывает.

Следователь ловко поддел ногтем пломбу квартиры номер 101 и широким жестом распахнул дверь:

– Добро пожаловать на место происшествия!

Однако на этот раз на кафедре отмазологии имении Виктории Берсеньевой имелась железная отмазка без всякого применения стратегического кудрекрутящего оружия.

– Нет, нет, так мы не договаривались, – заявила Вика, отступая к лифту. – Фото, фото, все на фото! Ты что, меня ж вывернет! Я же филолог, а у нас, у филологов, воображение художественное! Я же все улики перепорчу. Нет-нет! Только фото! Пока-пока, Борис, пиши, звони, я вся твоя на этом деле!

Глава 6

Высокие отношения

А не замахнуться ли нам, понимаете,

на Вильяма нашего Шекспира?

(из кинофильма «Берегись автомобиля»)

– Сколько времени? – бросила Вика, отчаянно давя на газ.

– Почти три часа.

Я не понимал, куда она так неслась, а она не собиралась объяснять. От всех ее сегодняшних недоговорок, капризов, нехотелок, требований помощи, неожиданных откровений и других тайн мадридского двора разной степени тяжести я устал чудовищно и поэтому ничего не спрашивал. Какое-то время мы ехали молча. Первой заговорила Вика.

– В три, – многозначительно сказала она, выруливая на одну из центральных улиц нашего района, откуда до дома оставалось минуты четыре-пять езды. Я не ответил, демонстративно глядя в окно.

– Он сказал, что придет в три, – пояснила Виктория, бросив на меня косой взгляд.

– Кто он? – уточнил я, давая понять, что если разговор ведется на равных, то я готов говорить. Удивительно, но иногда с Викой надо как с шипящей дикой кошкой, тогда она сбавляет обороты.

– Я обещала одному адвокату. Еще до всей этой истории с лобстерами.

Теперь наконец-то худо-бедно прояснилось, почему она целый день пыталась срулить с работы, используя для этого самые неестественные средства вроде лака для волос и собственных актерских талантов, которых, впрочем, хватило не на много. «Я не такая, я иная, я вся из блеска и минут», как говорит героиня из пьесы Лавреньтьева «Разлом», а ведь можно было объяснить самыми обычными словами. И слова эти – «оскорбление чести достоинства и деловой репутации». Именно такое дело, как выяснилось, тетку попросил вести один пока неизвестный нам с Викой адвокат.

– Публичность придает даже самым глупым и грязным словам определенный вес. Как раз тот случай, – сказала Вика, вытаскивая из бардачка номер местного еженедельника «Акты и факты». – Вот, полюбуйся.

«НЕ НРАВИТСЯ!», – гласил заголовок на первой странице газеты. Под заголовком располагалась фотография молодого мужчины, одетого в модную куртку-бомбер, поверх которой был небрежно обмотан объемный цветной шарф, заканчивавшийся веселыми африканскими косичками. В ухе у парня торчала серьга, на носу красовались очки в толстой фиолетовой оправе, одним словом весь вид стопроцентно выдавал представителя творческой профессии или просто хипстера в тренде. Но самым интересным в этом фото был не внешний вид модели и даже не подпись, а тот факт, что прямо над головой парня, сразу над выкрашенными а-ля Джастин Тимберлейк кудрями располагался интернет-знак «не нравится»: кисть руки с опущенным вниз пальцем, что придавало снимку откровенно тревожную ноту. Если в интернете ты кликаешь на знак «не нравится», то это означает лишь то, что лично тебе не нравится данное конкретное фото и только. Обыкновенная вполне себе оценка. Но в газете знак смотрелся просто как какое-то жуткое клеймо, что-то навроде желтой звезды Давида на воротах еврейских домов во вторую мировую. Однако, кроме всего прочего, лицо мужчины было мне как будто знакомо.

– Это режиссер нашего драмтеатра Виктор Новоселов. Наверняка видел по местному ТВ, – пояснила Вика. – Он часто выступает. Режиссер-новатор.

Точно, это был он. Я вспомнил, что даже собирался сходить на новую постановку по «Грозе» Островского, которую даже приезжавшие московские критики хвалили за новый нетривиальный взгляд на классику.

В основном дела по части оскорбления чести и достоинства были простыми: как правило это были обзывательства на собраниях домовых комитетов, в ЖСК, в магазинах, бизнес-конференциях, заседаниях, собраниях и прочих местах массового скопления человека в его естественной среде обитания. Есть даже целые классификации оскорблений: по названиям животных и насекомых (козел, гнида, корова, тля, паразит), по названию некоторых профессий (мясник, шлюха, палач), сравнение с историческими личностями, чьи дела не вызывают у потомков восторгов, например, Гитлер, Пол Пот или Мария Медичи. Однако сейчас речь шла о театре. А театр есть театр. И дело это с первого же взгляда на публикацию обещало быть более выразительным и увлекательным, нежели обычно.

– Автор статьи театральный критик Вилкин в суде хлопал глазами и упирал на то, что это его частное мнение. Ну не нравится эму этот режиссер и постановка его тоже не нравится. Так что суд первой инстанции они проиграли… – пояснила Вика, усмехаясь и заправляя газету за солнечную шторку над своим местом.

Светофор переключился и она резко стартанула так, что на груди, наверное, останется почетная синяя перевязь от ремня безопасности. Влетев в квартиру Виктория быстро раскидала по полкам и шкафам книги и документы, которые обычно валяются у нас повсюду, скинула пальто, запихала его, как попало в шкаф, после чего сразу, практически в ту же секунду, раздался вежливый, аккуратный, короткий звонок, как будто гость подглядывал за нами и выжидал удобного момента.

– Открой, пожалуйста, – сказала тетка, усаживаясь в кресло и чинно укладывая на колени ноутбук.

Мы не сговариваясь улыбнулись этому ее неизменному позерству. Я пошел открывать.

Интересы модного режиссера явился представлять респектабельный господин, весь какой-то чересчур для нашей небольшой квартиры, живущей по законам функционального минимализма.

Самым шикарным местом в теткиной однушке по праву считается диван. Диван снабжен кожаными заголовниками, подушками разной формы и упругости и, пожалуй, может называться предметом роскоши, в том смысле, что Вика умеет на нем роскошно устраиваться и работать часами. В остальном все до предела скупо: журнальный стол, два кресла, шкаф с книгами, – куда же без него? Хотя в последнее время мы начали активно переходить на цифру, но специальные книги все равно пришлось оставить. Стол с вечной горою бумаг на нем, встроенный в стену шкаф для одежды. Вот и все. Наш же гость как будто сам только что вышел из-за бархатной театральной портьеры.

– Спасибо, божественная Виктория Александровна, что согласились на встречу! – проговорил он красивым поставленным баритоном и учтиво поклонился, пожимая тетке руку.

И в самые краснознаменные времена этого господина не пришло бы в голову назвать «товарищем». Он был одет, как говорится, «по всей форме» – белоснежные манжеты выступали из-под костюма благородного серого цвета ровно на положенные два сантиметра, галстук с едва различимым мелким орнаментом был завязан безукоризненно ровно.

– Пригласили в дом. Давно изжита эта традиция принимать дома. Все больше в офисах, в ресторанах. Когда приглашают к себе, даже лестно. Как у вас тут мило! – пропел гость, распрямляясь и обводя взглядом вокруг себя.

– Ну, да, это наша Бейкер-стрит, – с вежливой улыбкой ответила Вика, жестом приглашая в кресло.

– Так все-таки вы считаете себя детективом? – живо поинтересовался мужчина. – Мне говорили, что вы эксперт.

– Тексты преподносят самые разные загадки. Эксперт-филолог вынужден быть немного детективом.

– Детектив с дипломом филолога?

– Можно и так сказать, – церемонно улыбнулась Вика, давая понять, что светская часть визита ее вполне удовлетворила и пора переходить к сути дела.

Однако адвокат явно не собирался спешить. Гость удобно расположился в кресле, примяв под собой подушки и, снова окинув несуетливым взглядом комнату, посмотрел на меня.

– Ваш помощник? – обратился он к Вике.

– Извините, Даниил Дмитриевич, не представила, – поспешно исправилась тетка. – Александр – мой племянник. Тоже хочет стать филологом, студент университета. Можете доверять ему, как мне.

– Даниил Дмитриевич Орлов, – протянул руку господин. – Итак, Виктория, что вы скажете по поводу нашего дела? Господин Новоселов, мой доверитель, рассчитывает на публичные извинения от газеты и возмещение морального вреда, как вы уже, наверное, поняли.

– Кем проплачен материал? Конкуренты, конечно? – подняла брови Вика.

– Нет, вовсе нет. Это ведь рецензия на спектакль, вы поняли? Господин Новоселов главный режиссер театра драмы и комедии поставил спектакль по пьесе Островского «Гроза»…

– Та самая нашумевшая «Гроза»?

Орлов сделал руками неопределенный жест, мол, он в этом не особенно понимает.

– Современная трактовка, – ответил адвокат неопределенно.

– Матерная? – оживилась Виктория.

– Ну что вы! – замотал головой господин Орлов.

– А что там? Педофилия? Порнография?

– Какое-то у вас странное мнение о современном искусстве! – усмехнулся представитель режиссера.

– Я это мнение составляла по небезызвестной вам рецензии, – рассмеялась в ответ Вика. – Вот мне и интересно, почему рецензент написал, что режиссер сначала убил Островского, а потом, словно шакал растащил куски его пьесы, соорудив страшного монстра? Пытаюсь прикинуть, что это за монстр.

– Э-э-э, – замялся адвокат. – Я только представитель закона. Не театровед, рассказываю, то, что видел сам. В общем, Катерина в конце спектакля бросается со скалы, но не погибает, как у классика, а превращается в зомби, который жестоко мстит свекрови Кабанихе, размазне-мужу Тихону и съедает мозг хитрой золовки Варвары… Это такой вариант зомбиапокалипсиса Луч света в темном царстве наоборот… Иногда царство людей настолько темно, что зомби – единственное светлое пятно.

– Ясно, – проговорила Вика, из последних сил демонстрируя адски серьезное выражение лица, я же в этот момент подумал, что теперь точно схожу на постановку. Должно быть феерично!

– Но какова бы ни была художественная ценность спектакля, – Орлов понизил голос и выгнулся, словно огромный серый кот, – я адвокат и я искренне убежден, что об искусстве надо рассуждать в терминах искусства. Нельзя переходить на личности. Ну а уж сравнивать режиссера с шакалом и рисовать на его фотографии – это уже совсем никуда не годится.

– Здесь я с вами совершенно согласна, – закивала Виктория. – Сегодня они рисуют на фотографии «не нравится» и зовут шакалом, а завтра к забору гвоздями прибьют. Ведь как говорим, так и живем, нельзя допускать зверства. Конечно, будем судиться, и, думаю, мы выиграем. Главное, пусть ваш клиент не делает сейчас лишних движений.

– Прекрасно! – торжествующе воскликнул адвокат. – Завтра моя помощница подъедет, куда скажете и привезет договор.

Когда за Орловым закрылась дверь, Вика довольно долго сидела, уставившись в одну точку, но вдруг ее словно что-то шарахнуло изнутри, и она трехэтажно выматерилась. Из песни слова не выкинешь, моя тетка курила и материлась не хуже любого матроса. Кстати, теперь, будучи студентом филологического факультета, я с полной уверенностью могу подтвердить, что ни на каком другом факультете вас не научат материться столь виртуозно и стилистически выверено, – неоценимый в некоторых жизненных ситуациях навык. Сейчас же Вика проматерилась без какой-либо художественной задачи, просто так, что называется, для души и прочистки эмоциональных каналов. После чего дала заключение:

– Почему нельзя просто взять и спалить напалмом этого Сандалетина?

– А почему нельзя просто выступить в суде и вообще забить пока на публикацию твоей методики? – в свою очередь поинтересовался я.

Вика пожала плечами:

– Можно. Но с опубликованной методикой по оскорблениям, да еще прошедшей обсуждение на кафедре, было бы куда как эффектнее! Тут ведь не тривиальный случай!

Здесь с Викой трудно было не согласиться. Лично я впервые в жизни видел обзывательство, выполненное в жанре театральной рецензии… Высокие отношения, что тут скажешь.

И вдруг меня осенило.

– Слушай, Вика, а нельзя приструнить Сандалетина ненаучными методами? – поинтересовался я. – Вряд ли он такой уж великий ученый, чтобы иметь право единолично не допускать к рассмотрению чужие работы? У тебя же есть знакомые на кафедре в университете. Скажи, что не доверяешь его мнению, пусть статью рассматривает кто-то другой.

Виктория тяжко вздохнула и вдруг выдала совершенно неожиданный пассаж:

– Не могу. Это будет выглядеть неэтично. Мы с Сандалетиным когда-то писали совместную монографию, статьи вместе публиковали и не доверять теперь его мнению с моей стороны будет довольно странно.

– Что? – я не поверил своим ушам. – Совместную монографию? С Сандалетиным?.. О чем?!

– Юридическая филология! – нервно выдохнула она. – Мы писали монографию по предмету, который он теперь отрицает и поливает на каждом углу, отнюдь не сандаловым маслом. И не спрашивай, как меня угораздило!

Порой в подобиях Божиих бывает столько сюрпризов, что невольно задумываешься об истинной идентичности этих самых подобий. Я и не собирался спрашивать, во всяком случае не сейчас. «Угораздило» – хорошее слово для подобных ситуаций. Но Вика уже разошлась и мне суждено было это выслушать:

– Да, представь себе! Мы с Кириллом начали работать… Даже кое-что вместе написали. Я говорю «даже», потому что еще каких-то пять лет назад писать вместе означало совсем не то, что сейчас. Сейчас есть скайп, который решает кучу проблем, и не только проблему расстояния, но и проблему сложных характеров гениальных соавторов. Но тогда мы вынуждены были физически присутствовать где-то вместе. Мы писали у меня дома. Я даже ключ под ковриком оставляла, если он раньше приходил… Черт бы его побрал!

Я давно приготовился обороняться от нашего ученого секретаря, как от дикого кабана – без выяснения внутренних психологических мотивов. Но теперь выяснялось, что для этой необъяснимой ненависти были вполне себе земные причины. Сказать, что я был потрясен – это ничего не сказать. Сандалетин реально ненавидит Вику, а за одно и меня. В этом сомнений не было. Люто ненавидит, средневеково. Словари говорят, что ненависть – это «сильная нелюбовь к чему-то», «отвращение», «вражда». Вражда – ключевое слово. Вражда, которая выражается в желании уничтожить. Ведь Сандалетин пытался перекрыть и мне, и Вике все возможные ходы в науку, то есть лишить средств к существованию, предать забвению. Я не удивлюсь, если он мечтает, чтобы нас вовсе не стало на этом свете, но, слава богу, это не опасно – не тот характер, не шекспировский. Слава богу, большинство людей в таких случаях останавливает боязнь наказания. Так неужели всему причиной неудавшаяся совместная монография?

– С ним оказалось очень сложно работать, – продолжила Виктория, и сама поморщилась от этих слов.

«У конфликта всегда две стороны» – это была ее обычная позиция. Если моя тетка сказала «с ним сложно работать», это могло значить примерно следующее: либо Сандалетин вообще забил на работу болт, либо просто умер. Поскольку Сандалетин был жив-здоров, я остановился на версии с болтом. Виктория поняла мой недоумевающий взгляд правильно:

– Нет, работать-то он работал, – пояснила она. – Писал. Но при этом постоянные претензии, обиды, в общем, не знаю…

– Как это «не знаю»?.. – удивился я.

– Ну вот так вот, не знаю, – повторила она.

Пока Вика ставила чайник, я тупо втыкал в свой смартфон и думал, могут ли разногласия на почве работы породить ненависть? Гнев, ярость, так называемые аффекты. Обида более-менее долгая – возможно. Можно разозлиться на нерадивого соавтора, накричать, обвинить, даже убить, но чтобы ярость превратилась в ненависть и продолжалась долгие годы – для этого должны быть серьезные причины. Не врет народная мудрость про один шаг от любви до ненависти, и связь между заклятыми врагами по силе привязанности такая же, как между любящими. Ненависть, как постоянная реакция ярости на кого-то, просто так не возникает. Такую реакцию надо сначала заслужить, сформировать, выпестовать. А чтобы тебе еще и физически мстили, – о, это только за особые заслуги! Так что же действительно произошло? На кону стояли как минимум мой красный диплом и Викина работа. Как максимум… впрочем, кто знает, что может стать максимумом в такого рода делах?

– Что делаешь? – спросила Вики, жестом показывая, что чай готов, и я могу перетекать потихоньку на кухню.

– Ничего, – сказал я, откладывая телефон, но она вдруг перехватила мою руку.

– Что? – удивился я.

– Смартфон! – ни к селу, ни к городу проговорила тетка потрясенно, как сказал бы слово «сиськи» Гомер Симпсон после недельного сексуального воздержания.

– Смартфон! – повторила Вика, и я подумал, что, наверное, моя тетка могла бы попробоваться на роль зомби-Катерины в скандальную постановку режиссера Новоселова, однако сама она даже не заметила, что я на всякий случай отсел от нее подальше.

– Эврика! Занятый работающий человек ведет свои дела по телефону! – продолжала она.

– Ты о чем?

– Не тормози!

Вика закружилась по комнате, как будто искала что-то, и, приземлившись в конце концов в кресле, в котором только что сидел Орлов, снова уставилась на меня, размышляя о чем-то своем.

– Смартфон он же с тобой всегда. И интернет тоже!

– Ну?!

– Сын профессора Романихина тоже пользовался сотовым телефоном, он же целыми днями был на работе. Он менеджер в торговой фирме, наверняка много ездит по городу, к тому же в таких фирмах обычно установлено ограничение на выход в соцсети. Поэтому он заходил с телефона, отсюда и краткость комментариев, и репосты со стены жены. Так что, судя по всему, это соглашательная речевая стратегия, а не молчаливое потакательство.

– Ты думала сейчас про Романихиных? – удивился я. – Когда вы разговаривали про спектакль?

– Боже, что с тобой сегодня? – она закатила глаза. – Я помню про спектакль и про оскорбленного в лучших чувствах режиссера и даже про зомбиапокалипсис, хотя лучше было бы про последнее забыть. Но голова на то и дана, чтобы думать больше одной мысли одновременно. Иначе это не голова, а подставка для шляпы.

Я предпочел воспринять это замечание как риторическое, несмотря на то, что Вика кинула парочку красноречивых взглядов на мою голову, видимо, на что-то намекая. Но я не обратил внимания, и она продолжала:

– С красивыми женами так бывает – проще промолчать, чем спорить. Сначала я так и решила. Помнишь, Новикова говорила о том, что Светлана Романихина требовала деньги то на рестораны, то на новые губы, то на дорогой фитнес, то на личного диетолога? Я думала, что ее муж Валерий Романихин просто молча потакал, но нет! Тут другой случай! При всей своей занятости на работе Романихин-младший не забывал появляться в соцсетях, поддерживая свою жену. Так что писанина на стенах друг друга – это их совместное увлечение. И все остальное тоже.

Проверив что-то в компьютере, Виктория удовлетворенно передала мне ноут:

– Ну, так и есть. «Согласен с мнением моей жены», – говорит страница Валерия Романихина. Отсюда и репосты, и небольшое количество его собственных записей.

– И что нам это дает? – поинтересовался я.

– Как минимум то, что увлечения супругов были совместные, значит, могли быть совместные долги, какие-то траты, о которых, например, мог знать кто-то из общих друзей…

Спрашивать было излишне. По довольной физиономии Вики все было понятно и без слов. Она собиралась провернуть оба дела одновременно.

Это был один из тех уютных тихих вечеров, за которые мы оба обожаем нашу профессию: словари, ароматный кофе на журнальном столике, желтый свет ламп, отгораживающий от трескучей зимней ночи за окном, и слова, слова, слова.

Я не выдержал первым:

– Повторение! – прошептал я, удивляясь своему внезапному открытию.

Вика скосила на меня глаз, нехотя отрываясь от экрана своего компьютера.

– Они постоянно повторяют обращения «любимый» и «любимая». Или их аналоги, – продолжал я, почувствовав ее внимание. – «Любимый, это наши выходные!», «Любимый, я заказала нам пиццу», «Любимая, лечу к тебе», «Мой любимый в китайском ресторане», «Любимый, никаких аутлетов, только реальные бренды!», «Дорогой, я купила путевки в Грецию!», «Сижу в ресторане с моим любимым». Эти сообщения не несут реальной информации. СМС быстрее оповестит о заказанной пицце, чем надпись на стене в соцсети. Кстати, в СМС обращение «любимый» смотрится уместно, а в соцсети эта информация распространится на всю ленту друзей. Похоже на какую-то навязчивую трансляцию, и делается она сознательно. Я вот даже не знаю этих людей, а мне почему-то за них неудобно… И что такое аутлеты?

– Аутлеты – это магазины, где брендовые вещи продают в несколько раз дешевле из-за мелких дефектов, – меланхолично отозвалась тетка с дивана, но все-таки продолжила общение, видимо, из педагогических соображений. – А неудобно, кстати, не только тебе. Обрати внимание, много ли под этими высказываниями лайков или комментариев?

– Везде по два. Они сами себе лайки ставили, – констатировал я, бегло пролистав страницы. – Изредка три-четыре.

– Именно. Потому что любая навязчивая демонстрация – это агрессия.

– Почему именно агрессия, а не банальное хвастовство? – уточнил я, хотя, кажется, понял о чем она говорит, но мне хотелось знать точно.

– Хвастовство – это тоже разновидность агрессии. Особенно когда ты всех уже достал, но продолжаешь.

– А такой вариант как желание похвалы?

– Они тебе нравятся? – вдруг вопросом на вопрос ответила Вика.

– Как-то не очень, – признался я.

– Вот именно, – кивнула она. – Вопрос только в том, за это ли их шлепнули? В Интернете ты обращаешься сразу ко всем в своем ареале сети, но в данном случае, думаю, есть и конкретный адресат.

– Почему? – насторожился я.

– Потому что это не просто хвастовство для всех. Мы имеем дело с целой речевой стратегией, которая называется «неутомимый долдон». Иными словами, прием концентрированного повторения информации.

– Девушка была более активна, и именно ее пытали кляпом… – заметил я.

– Именно, – Вика одобрительно кивнула. – Пока только предположение, но если убийство связано с ее жизнью в Интернете, а я все больше убеждаюсь в такой возможности, так как все, что Светлана делала в реальности предназначалось для сети, то скорее всего был один конкретный адресат.

Конечно, я подумал про рыжеволосую подругу Анжелу, но Виктория отрицательно покачала головой.

– Что-то не верится. Завидовать – это одно, а убивать. М-м-м. Вряд ли. Эта Анжела не похожа на сумасшедшую или неуравновешенную особу.

Тем не менее она попросила еще раз открыть страницу Анжелы. С экрана компьютера на нас смотрела симпатичная, загорелая, крепкого телосложения девушка с огненно-рыжей шапкой волос и крупными ярко подведенными губами.

«Что я знала о Воронеже? – писала Анжела в последнем посте. – Да в общем-то ничего – город какой-то в центральной России, ну и мультик дебильный там снят… А оказался-то клевым большим городом! Ухоженные улицы и парки, куча хороших гостиниц, среди которых есть и моя любимая сеть-Холидэй инн;)».

– Погоди-ка, – пробормотала Вика, – так у нее еще и алиби что ли?

Виктория позвонила Борису, и следователь подтвердил. Салимов уже доложил ему, что версия по Анжеле обломалась. Накануне дня убийства подруга Светланы действительно приходила в гости, именно поэтому ее волосы были в прихожей и в комнате, но в тот же вечер Анжела уехала в Воронеж на завод по изготовлению низкокалорийных фермерских продуктов.

В блоге Анжела рьяно нахваливала российские брокколи, местное мясо индеек и обезжиренные йогурты с воронежского молокозавода.

«После всего увиденного мне снова стало нестерпимо жаль людей, которые при всех возможностях все еще продолжают питаться неправильно. Мне захотелось оправдать мою чистую от нитратов жизнь чем-то значимым и даже великим. Я пошла в салон и наколола себе татуху: сlean! Слабо?!».

Фото прилагалось. На полном плече диетолога красовались красные и темно-серые английские буковки.

«А пустым людям есть чистые брокколи и мясо индейки вообще запрещается, никчемный расход ресурсов!».

Прочитав последнее заявление, я не понял, в шутку оно сделано или всерьез, и посмотрел на Вику:

– Ты, Вика, похоже, пустой человек. Нельзя тебе чистые брокколи! И лобстеров тоже нельзя!

Виктория рассмеялась и бросила в меня подушкой. Тетка была за Анжелу, я же играл за убитую Светлану:

– Зато я не жирная, как ты, – ответил я и перекинул подушку обратно, стараясь попасть ей в голову.

– Вот тебе салфетка в глотку! – крикнула Вика, отбивая атаку, упала на диван и расхохоталась. – Мда, – сказала она уже серьезно. – Неужели люди такие идиоты?!

Я прекрасно понимаю, что это ужасно, смеяться, когда двое молодых людей лежат под белыми простынями в огромных холодильниках и ждут, когда ты наконец проржешься и ответишь на вопрос, кто их туда отправил. Но то, что писала Анжела было, пожалуй, еще чудовищнее нашего смеха.

– Нет, то, что эта Анжела дура это и так ясно, – проговорила Виктория, листая открытый на моем ноуте сайт девушки. – Но она не убийца. И не могла бы ей быть даже при отсутствии такого хорошего алиби. Видишь, она социализирована, у нее есть суждения, пусть и дурацкие, под которыми, кстати, обрати внимание, сто семьдесят пять лайков. Анжела авторитет. Деньги у нее тоже есть, судя по названиям гостиниц, в которых она останавливается. Так что она не при чем.

Пролистав страницу Анжелы дальше, я убедился, что ее записи действительно читает много народу. На странице диетолога паслись целые стада девушек разной степени недовольства своей внешностью и активно обсуждали все, что та постила – от цвета нового купальника до новой диеты. Меня вдруг осенило:

– Слушай, Вик, а может такое быть, что Света, как ты говоришь, долдонила, просто потому, что хотела популярности, как у подруги?

– Но ведь популярности не было, – развела руками тетка. – Ты сам видишь количество реакций на посты. Неутомимый долдон достигает своей цели только при условии высокого доверия и интереса аудитории. Это Елена Проклова может долдонить с экрана, что она хорошо выглядит из-за израильской косметики, а не из-за пластических операций. Кто-то ей в итоге поверит. Но Проклова известная актриса, у нее есть публика. То же с Анжелой – как никак, но она практикующий врач, ее аудитория состоит из клиентов бывших и настоящих. А кто такая эта Светлана Романихина? Ни она, ни ее муж публичными людьми не являются. Друзьям они уже приелись, любопытства не вызывают. Так зачем же продолжать долдонить?

– То есть ты думаешь, что вся эта неземная любовь и идеальная семья рассчитаны не на всех, а на кого-то одного? На конкретного адресата, которому убитые были небезразличны?

– Да. И они… или она, Светлана, – допускаю, что мужа использовали втемную – точно знала, кто это.

– Ты подозреваешь кого-то?

– Пока нет, – отозвалась Вика, снова утыкаясь носом в свой ноутбук.

Больше в тот вечер мне не удалось добиться от нее никакого внимания к делу об убийстве, она занималась отдельно, а я предоставленный сам себе не придумал ничего лучше, чем вертеть туда-сюда ленту друзей Романихиных, размышляя, кто из этих ста пятидесяти улыбающихся или дурашливых физиономий был способен на жестокое двойное убийство.

Глава 7

Дом с садом

Воображение важнее знания. Знание ограничено.

Воображение охватывает весь мир.

Альберт Эйнштейн

День никак не собирался кончаться. Стоило нам приняться за работу, как снова раздался звонок в дверь.

– Это твои девочки, – прошептал я, возвращаясь в комнату на цыпочках в надежде, что Вика попросит не открывать. Но она выругалась – на сей раз не слишком витиевато – и сама поплелась к двери.

Пока гостьи расшаркивались в коридоре, у меня внезапно возник кое-какой план, настолько корыстный, что я даже порадовался их позднему приходу. Я собрал волосы в хвост, на всякий случай, если девицы запомнили мою идиотскую прическу, которая благодаря неимоверной крепости профессионального лака все еще красовалась эмалированным ведром на моей голове, и вышел на огонек.

Вика обреченно ковырялась с чайником, а де́вицы были свободны.

Ту, что была похожа на пупса, звали Юля Волобуева. Второй я опасался гораздо сильнее и никогда не обращался к ней по имени, хотя имя у нее было невинное и простое: Надежда Колобкова.

– Привет! – сказал я как можно непринужденнее. – Как дела?

– Были бы прекрасно, но с вашим появлением стали великолепно, – своим низким голосом сказала Надежда Колобкова.

Как джентльмен я должен был ответить, но, посмотрев на ее лицо, только обомлел. Если представляете себе макияж Фредди Меркури в клипе «I’m going slyghtly mad», то это был он: напудренная до полной белизны кожа, черные обводы глаз и губы цвета клюквы. Давленной клюквы – в нижней губе отчетливо отражались люстра и кухонный гарнитур. Образ дополняли хаотично торчащие волосы a-ля тропический куст. Совершенно ответственно заявляю, что я обомлел от страха. Надежда, видимо, была довольна произведенным эффектом, она улыбнулась и опустила голову, скрывшись в собственных волосах, как мурена в норе. Вся надежда была на Юлю.

– Юль, я ж с вопросом к тебе…

– Кто бы подумал, что просто так, – кокетничал большеголовый пупс.

– У меня зачет по Сандалетину. Он вел же у вас? Говорят, зверь?

– Да какой же он зверь? Он только напускает строгость, а так, он любит пословоблудить, но больше всего любит восхищение и обожание. Ему даже и троечницы сдают, если в нужный момент замереть с выражением на лице: «какой вы умный».

Как ни крути, но при всех своих странностях в людях Волобуева разбиралась.

– А парням он как ставит? – продолжал я косить под простачка.

Надежда и Юля переглянулись и перевели взгляд на Вику, которая, понятное дело, прислушивалась, хотя и делала вид, что увлечена заботой о чаепитии. Несколько раз рапиры наших с теткой взглядов перекрестились где-то посередине кухни, и снова понеслись молнии и мигающая азбука Морзе.

– Парням нормально ставит, – почти прошептала Надежда. – Но лично у вас, молодой человек, могут быть проблемы.

– Почему? – спросил я, стараясь обращаться к Юле.

– Ну-у-у, Вика же с ним…

– Что Вика с ним?

– Что Вика с ним? – донесся до меня откуда-то издалека голос самой Вики.

С этого момента я ничего не видел перед собой. Надежда зашла со спины и склонилась надо мною так, что ее африканские волосы образовали вокруг меня колпак, как мне в ужасе показалось, звуко– и светонепроницаемый.

– Каждый человек – дом с садом вокруг него, – горячо зашептала мне на ухо девушка в гриме мертвого рокпевца. – У меня нет дома, я пришелец. У Вики дом – это рационально устроенный английский house с аккуратным садом для прогулок, а у Сандалетина дом – это сундук с двойным дном. Сверху дом как дом: заходите, гости дорогие. А в подземную часть он пускает только избранных. Вика побывала в подземной части. А платы не внесла. Сандалетин требует платы.

Это было выше моих сил, я высвободился и юркнул за свою перегородку. Почему Надежда свободно разгуливает по улицам? Как ей удается жить и работать среди нормальных людей? Это чудо в макияже a-ля Меркури после окончания филфака значилось журналистом в одном крупном аналитическом издании о политике и экономике. Если филфак как-то можно было объяснить, так как университет – это по определению место притяжения разных фриков и странных людей, особенно это касалось гуманитарных факультетов. Но понять, кто взял эту девушку на работу в известную газету было совершенно невозможно. Вика объяснила это просто: сначала Надежду Колобкову устроили в колонку юмора, потому что она была раскована в фантазиях и умела сочинять причудливые и забавные прогнозы на будущее, которые нравились читателям. Например, однажды она сочинила историю о том, как случайно кто-то, перепутав с пьяных глаз, повесил российский флаг над мэрией одного провинциального города, перевернув его на 90 градусов. Надетый боком, на манер французского берета, наш триколор моментально превратился в триколор свободной республики Франции, и под французским флагом жизнь города чудесным образом начала меняться. Уже открылись знаменитые «буланжери», откуда счастливые горожане несли по вечерам свежие багеты и круассаны, уже вошло в обиход местных красавиц слово «элегант», уже на сайтах госзаказов начали выкладывать заявки, напечатанные исключительно Times New Roman, в строгом соответствии с правилами русского языка, уже чиновники пересели с «Ландкрузеров» и «Мерседесов», конечно, не на «Лады», но на бюджетные «Рено»… Но в этот момент в город, который начал вызывать беспокойство столичного руководства, приехала проверка, в результате которой, конечно же, ошибка была установлена, флаг перевернут, виновные наказаны, и в городе все встало на свои места.

Воспаленное воображение Надежды выдавало подобные истории тысячами: прессовое производство в условиях марсианского вакуума, чудо-кастрюля, производящая в качестве выхлопа изысканные духи, изготовление жевательных макарон, которые насыщают организм на целую неделю. Нередко прогнозы Надежды выглядели пророчески, а некоторые и вовсе были неотличимы от реальности. Например, после того, как Жерар Депардье (с французской темой у девушки были какие-то особые отношения) получил прописку в городе Саранске, главный редактор окончательно уверовал в мистические способности Надежды, которая накануне предсказала, что Антонио Бандерас в ближайшем будущем снимется в рекламе Вяземского кожевенного завода, после чего подаст документы на российское гражданство под предлогом того, что теперь он живет в русской коже. Редактор объявил Надежду живым талисманом издания, и ее опусы перекочевали из колонки юмора на основные полосы газеты.

Несмотря на такой странный успех Надежды Колобковой в журналистике, мне все же было совершенно не понятно, зачем Вика пускает эту сумасшедшую в свой дом и какое удовольствие находит от общения с ней.

Глава 8

Утро вечера мудренее

Человек подвластен чарам красоты,

любви, богатства – всего, чего мы подчас так жаждем

и не можем достичь, – такова чаще всего любовь в нашем мире.

Теодор Драйзер. «Американская трагедия»

На следующее утро после того долгого дня, когда мы узнали об убийстве в семье известного ученого, а также о непонятом гении одного местного режиссера, я проснулся поздно. Ехать на пары было бесполезно. Я решил остаться дома, тем более, что парни в группе «философия эротики» были сегодня в ударе. В обсуждениях появились две новые темы. Во-первых, кто-то открыл тему о последних новинках выставки военной техники «МАКС», что само по себе круто, но был и абсолютный эксклюзив. Альберт, который учится на инязе, сделал русские субтитры трансляции с Worldwide Developers Conference (WWDC), то есть с американской выставки новинок компьютерной техники и всевозможных гаджетов. В основном, конечно, были представлены Яблоки[3]. «Купертино, что может быть эротичнее?» – так Альберт поставил вопрос перед тем, как выложить видео с переводом.

А, ну да, КупертИно, и надо обязательно добавлять Калифорния, ибо выставка проходит в Калифорнии, в городе КупертИно, а не в КупЕртино каком-нибудь. Я сразу же скинул этот прикол на стену группы. За две минуты парни покидали туда едких комментариев вроде «КупЕртино Алексеевского района» и наставили лайков.

Честно, я не верю тем, кто утверждает, что ненавидит Apple, Стива Джобса и заодно всю Америку, включая США и Канаду. Обычно тут дело не в патриотизме, а в моде. Кто-то слишком любит быть в моде, а кто-то слишком рьяно от нее открещивается. И то, и то лицемерие, а эротика и лицемерие несовместимы. Моя мысль понравилась всем, не зря мы еще со школы одна команда. Короче, утро началось с вертолетов и компьютеров и было просто и великолепно, как изгиб бедра юной фигуристки.

Однако именно сегодня, как назло, Вика была не просто заметнее, чем обычно, а заметнее даже, чем в самые свои холерические моменты.

– Пришли мне по факсу… Нет, мне не сложно… Да, я много читаю и прочитаю еще пару страниц… Нет, мои прекрасные глазки не устанут. И фотографии с места убийства сканируй и тоже – на почту… Ага, спасибо.

Переговариваясь, она бегала по комнате и топала с сумасшедшей силой, как стадо дрессированных ежиков. На пару минут я оставил парней, которые онлайн смотрели трансляцию с конференции, и вышел к ней с выражением на лице «имей совесть, давай тише»!

– Это Борис! – прошипела она, закрыв трубку рукой, как будто это что-то меняло.

– И что?

Я мечтал скорее вернуться к себе, но она строчила как из пулемета:

– Собирается приехать с материалами опроса семьи убитых. Категорически отказывается присылать по факсу. Можно, я скажу, что у тебя грипп?

«Грипп»? Нет, я не ослышался, спрятать голову в песок, да еще и сделать это чужими руками – вполне в ассортименте выходок Виктории. Противостоять ей в таком случае значит делать ей безусловное добро:

– Бесполезно, он к тебе клинья подбивает, а не ко мне, – сказал я, удаляясь к себе и надевая наушники.

Но тетка шла по пятам.

– Про клинья это вопрос или утверждение? – уточнила она, нагло извлекая из моего уха наушник, который я только что вставил.

– Скорее утверждение, – ответил я, стараясь не раздражаться, и, показав на наушник, заметил: – Есть такое понятие – личное пространство.

– Не замечала, – ответила Вика, видимо, на обе реплики сразу. И если насчет пренебрежения к моему личному пространству это была ее принципиальная убежденность, то по поводу знаков внимания Бориса она явно слукавила.

Вопрос о Викиных поклонниках был чем-то вроде моей семейной ответственности. Хотя, если уж откровенно, то никакой такой ответственности я не испытывал. Просто всякий раз, приезжая на побывку домой, я слышал от матери, что наношу непоправимый вред теткиной личной жизни, потому что она уже не юная девочка, биологический механизм уже запущен и с последним ударом часы превратятся в бомбу. Матушка видела выход в том, что я устроюсь на работу и сниму жилье, освободив пространство для следующего Викиного брака, на который они с бабушкой все еще надеялись. Однако, обнаружив однажды газеты с объявлениями о работе, Вика просто вышвырнула их в мусорное ведро, категорично заявив, что тогда на факультете я ее опозорю раз и навсегда. Почему-то ей было дорого мнение всех этих провинциальных ученых, которых она сама же критиковала при каждом удобном случае.

Она предложила оплачивать мне съемную квартиру, но это уже было совершенно из рук вон. В общем, все осталось по-старому: жизнь за гипсокартонной стеной продолжалась как прежде, но осадочек остался, и я считал своим долгом оценивать Викиных поклонников, чтобы в случае чего моментально смыться хотя бы в общагу на первое время.

Правда, пока на этом фронте у тетки было без перемен: один человеческий мусор, с моей точки зрения. Кажется, она придерживалась того же мнения, если не считать какого-то испанца, с которым она увлеченно перекидывалась СМС, потому что ее до слез смешило, как он в своих страстных посланиях путает буквы «б» и «в». Обычная, кстати, для испаноязычных история, и потому детский восторг профессионального филолога по этому поводу был мне не очень понятен. Как результат, к испанцу я относился более серьезно, чем к остальным, но и ему Вика однажды написала, что ответит «маньяна», и это вечное испанское завтра не наступило никогда.

«Замуж выходят от скуки», – как-то бросила Виктория в разговоре с девочками Миллер, которые горячо поддержали ее. Любой на месте Юли Волобуевой или, не дай бог, Нади Колобковой подался бы в феминизм, но Вика, скорее всего, говорила это искренне.

Когда мне было пять, а тетке семнадцать, бабушка втайне от родственников и особенно от соседей ездила с результатами Викиных психологических тестов к профессору в Москву, который раз и навсегда запретил вмешиваться и уж тем более лечить. Что это был за удивительный диагноз, который нельзя было ни лечить, ни произносить вслух, я не знаю до сих пор. Бабушку же как раз тревожил тот факт, что всем нормальным людям иногда бывает скучно, особенно в одиночестве, а Вике не было скучно никогда. Моя мама вспоминала, что Вика могла часами сидеть по-турецки, когда ее наказывали и ставили в угол. Она смотрела в себя каким-то оборотным темным взглядом, напрочь забывая о существовании и преступления и покаяния, до тех пор, пока не затекали суставы. Бабушка говорила, что боялась за нее. Думаю, дело было в другом – мать боялась собственной дочери, потому что не понимала, что такое с ней происходит в этом потустороннем, оборотном мире, куда не было входа даже самым близким.

Даже в нашей небольшой семье Вика – добровольный изгой. Я единственный, кто по-настоящему сумел найти с ней общий язык. Думаю, это потому, что я младший, а удел младших – подстраиваться. Однако слово «брак» в сочетании со словом «Вика» все чаще воспринималось в значении «дефект, неудача», а не как «союз двух любящих сердец».

Если честно, то как только я увидел Бориса на опросах возможных свидетелей, я почему-то сразу подумал, что это лучший из возможных вариантов. Причем он мог бы быть необыкновенно полезным в карьерном плане, причем не одной только Вике. Как назло, именно с Борисом Виктория вела себя просто из рук вон отвратительно.

«Выставка!» – спохватился я, вспомнив, что парни в группе уже просмотрели, наверное, треть драгоценного ролика и обсуждение грозит просвистеть мимо меня.

– Давай разберись сама с Борисом, не маленькая, – бросил я и метнулся к себе.

Я подключился, когда показывали пробный вариант ноутбука, похожего на полиэтиленовый файл, но, в отличие от файла, на нем даже не оставалось залома при сгибании.

«Перепутали рубрику. Этот ноут должен быть в обзоре на МАКСе», – написал я. – «Сразу после того самолета на воздушной подушке».

«???» – ответил Альберт.

«Потому что у этого прозрачного ноута цена должна быть как у истребителя», – пояснил я.

«Если наладить массовое производство, а потом продать Америку Китаю, то хватит на первый взнос», – появилось сообщение от Пашки, единственного из нас, кто ушел в армию. Он писал с телефона, но даже это удавалось ему не часто, поэтому все, кто был онлайн, радостно лайкнули.

– Факс прими, пожалуйста, – услышал я прямо у себя над ухом.

– А самой слабо? – неохотно отрываясь от виртуальной встречи с Пашкой, спросил я.

В ответ тетка показала мне руки с только что налакированными ногтями. Вот она – готовность уйти от ответа любой ценой: в любой непонятной ситуации крась ногти. Вика умильно улыбнулась, нежно подталкивая меня к компьютеру.

Я мысленно выругался. Факс истошно верещал. Пришлось нажать кнопку, и в комнату полезли протоколы опроса ближайших родственников Романихиных. Параллельно орал телефон, который Виктория не брала.

Через минуту на экране Викиного компьютера завибрировал звонок. На аватарке снова был Борис. Я подключился и буквально усадил ее за компьютер.

– Ты чего телефон не берешь? – улыбался гладковыбритый, гладковыглаженный следователь, являя миру зачесанный на бок белокурый чуб и совершенно дурацкую голливудскую улыбку.

Увидев его в таком виде, Вика несколько секунд неловко молчала, как будто соображая, кто перед ней и наконец хлопнула ресницами и извиняющимся тоном пробормотала:

– Звонил? Прости, не слышала. Телефон на кухне бросила.

– Сейчас приеду, – радостно бухнул следователь, разбрызгивая по комнате звуковые помехи.

– Слушай, мне через полчаса надо убегать, – огорошила его тетка. – Давай по скайпу, а я потом посмотрю.

– Ну я тебя подвезу, куда надо, – настаивал Борис.

– Я на машине.

– А, да, забыл, ты же суперледи! – Борис глупо хихикнул и кивнул уже не так радостно, соглашаясь на сеанс связи по скайпу. – Ты представляешь, какая необычная семейка эти Романихины? – заговорил он.

Разрываясь между желанием вернуться в «философию эротики» и любопытством по поводу дела, я в итоге тоже подошел и поздоровался.

– Представьте себе, – гудел Борис. – Герман Романихин-старший, тот самый профессор, – единственный, кого пока удалось опросить. И то, из трех страниц его допроса информации даже меньше, чем от того мужика, что у убитого колесо одолжил: мол, Валерий Романихин является моим сыном, жили душа в душу, врагов не имел. Не употреблял, не привлекался, не был, не имеет. Мать вообще прикрылась медсправкой, причем я точно знаю, что липовой. Есть еще старший брат, Вадим Романихин, так тут вообще кино: отправил ему по прописке повестку, она вернулась из такой конторы, куда б я его сам с удовольствием послал со всеми родственничками.

– На три буквы что ли? – поинтересовалась Вика, просматривая протокол допроса.

– Они самые. И приписка: «в связи с производственной необходимостью просьба не привлекать нашего сотрудника к следственным действиям». Ты представляешь? Так и написали «производственная необходимость». Угля они там стране дают! Ага!

– Мелкого, но много, – улыбнулась в ответ Вика.

Лично для меня язык, на котором сейчас общались эти двое был где-то между китайским и хоббитским, однако они друг друга как-то понимали. – Мало того, – продолжал Борис. – Я пробил, что этот тип Вадим Романихин месяц назад улетел за бугор. И… та-дам… официально обратно в страну до сих пор не въехал!.. И тем не менее он здесь!

– Как здесь? – удивилась Вика.

– На следующий день после убийства этот товарищ прилетел к нам из Саратова.

– Точно?

– Сто процентов.

– И какого хрена он делал в Саратове в день убийства? – нахмурилась Вика.

Она отложила листы допроса Германа Романихина, которые ее явно не заинтересовали.

– И был ли он там вообще? – подхватил Борис. – Кстати, еще момент, Вадим Романихин реально имел мотив убить своего брата. Мотив, конечно, так себе – но все-таки.

– Какой мотив?

– Деньги.

– Почему так себе?

– Там какая-то шняга в семье, типа старший сам себя обеспечит, он вроде гений с детства, а младшенькому помогать надо. Все деньги семьи отдавались охочему до красивой жизни младшему сыну и его жене. В сущности, эти Светлана с Валерой проматывали не только свое наследство, но и Вадима Романихина.

– Интересно, – пробормотала Виктория.

– Но Вадим Романихин вроде как по этому поводу не переживал. С такой-то работой!

– Говорил, что не переживал…

– Вот именно. Говорил, а думал, может быть, по-другому.

Растопырив пальцы, как будто от того, насколько широко они разведены зависит скорость высыхания лака, Вика отчаянно махала руками.

– Да, интересный братец! По своей части я тебе одно могу сказать, – проговорила Виктория, кончиками пальцев поддевая сумочку, как бы намекая, что уже уходит. – Вадима Романихина в корреспондентах пары нет.

– Да, я в курсе, – бросил Борис и на некоторое время замолчал, колдуя у факса.

Уже через пару минут я ухватил за хвост очередного ленточного червя.

– Держи тебе для вдохновения, – сказал следователь, но Виктория уже одевалась в коридоре и мне пришлось позвать ее.

Это были фотографии с места преступления. Виктория высунулась из-за моего плеча.

– Что за гадость? – проворчала она. – Скинь мне, пожалуйста, нормальные фото, цветные.

– Да мне просто факс недавно в кабинете поставили, осваиваю, – широко улыбнулся Борис. – Я ж тут вроде как недавно совсем майорствую.

−М-м-м, ну молодец, – вместо положенных поздравлений пробурчала Вика, потому что на экране уже загружались фотографии.

Квартира убитых была обставлена дорого и модно. «По всей квартире валялись лобстеры» – это Борис, конечно преувеличил. Наши ресторанные лобстеры, которых постеснялись бы подавать даже в послереволюционном Египте, не то что в Италии или Испании, уместились в порцию в количестве трех штук. Все шестеро лобстеров окружили журнальный стол, вскинув клешни и тонкие задние ножки, словно пытались заслониться от увиденного ужаса.

– Видны следы борьбы, во время которой задели стол, в результате чего лобстеры разлетелись, – официально прокомментировал Борис, который, судя по тону, все-таки обиделся на Викин игнор.

Рядом со столом стоял фотоаппарат, заранее приготовленный для того, чтобы скрупулезно заснять шикарный ужин и выложить его в сеть.

– В фотоаппарате есть фото? – спросила Виктория, не обращая внимания на надувшегося собеседника.

– Есть. И кое-что поинтереснее есть. В кофре фотоаппарата обнаружили банковскую справку о покупке валюты на имя …приготовьтесь: Вадима Романихина, ровно месяц и одну неделю назад. Технари нашли на флешке штук пятьдесят фотографий, удаленных ранее, и все они сделаны в квартире убитых. Отец подтвердил, что фотоаппарат принадлежит его старшему сыну Вадиму Романихину.

– А есть фото с вечера убийства? – поинтересовалась Вика, нервно пожевывая ручку.

– Нет. Не успели сфотографировать.

– То есть убийца пришел к началу ужина?

– Да.

– Может быть, убийцу ждали? – спросила Вика.

– Думаешь, знакомый? – уточнил Борис после некоторого молчания.

– Хорошо знакомый. На девяносто девять процентов. Один процент для абсурда жизни, о котором тоже не стоит забывать, но вообще-то уже тот факт, что в квартиру этот человек проник ночью без каких-либо препятствий со стороны хозяев, пришел к ужину…

– Но приборов только два, – возразил следователь, чем на пару секунд сбил Вику с мысли, но она быстро нашлась. – Может, гость должен был за фотоаппаратом зайти? Он же типа только что вернулся…

– А что? Мысль. Ладно, дальше.

Над столом на стене разместился самодельный плакат, оформленный сердечками и тем, что называется «чмоки». На плакате цветными буквами было написано: «С днем рождения, любимый сынок!». По краям налеплены фотографии сына и счастливых родителей.

– Ага, а сам сынок у бабушки с дедушкой, – подняла брови Вика, и снова замолчала, разглядывая фотографии.

– В этом натюрморте кое-чего не хватает, – наконец сказала она. – Это к вопросу, был ли убийца знаком с жертвами.

– Выкладывай, – оживился Борис.

– А сами? – лукаво улыбнулась Вика, и от этой улыбки Борис тоже заулыбался и кинулся производить впечатление, моментально забыв о своем официальном тоне. Я сделал мысленную заметку: выглядит крайне глупо.

Мне всегда было интересно, женщины это каждый раз просчитывают, или все улыбки, повороты головы и всего остального совершаются на одних инстинктах? По поводу Вики я не сомневался. Она сама настаивала на слове «коммуникабельность», которое ни в коем случае не позволяла путать с общительностью, и у меня было смутное ощущение, что очарование, легкость и непринужденная болтовня включались и выключались у нее в голове с помощью обычного тумблера, как в какой-нибудь микроволновке. Однако я хотел надеяться, что далеко не все дамы такие же ледяные джентльмены, как моя несравненная тетушка. Пока я думал о ерунде, разговор становился все интереснее и ужаснее.

– Ну, вообще-то сервировка стандартная ресторанная на две персоны, – заговорил Борис. – В ресторане сообщили, что сервировка стола входит в услугу доставки. Такая сервировка предполагает обязательное наличие тканевых салфеток помимо обычных бумажных. По одной на каждого клиента. Соответственно, раз мы видим два прибора, салфеток тоже должно быть две. Но на столе салфетка только одна.

– Я так понимаю, при обыске вторую салфетку не нашли, – кивнула Вика.

– А горле женщины обнаружены остатки ткани и крахмала, – многозначительно проговорил следователь.

– Значит, вот он, кляп?

– Судя по всему, – подтвердил Борис. – Мы из-за этой салфетки даже мусоропровод перерыли и урны в округе. Ничего.

– Значит, убийца действительно близкий знакомый, – заключила Виктория.

– Почему?

– Потому что убийца пришел в квартиру поздно ночью и его впустили, он пришел без намерения убивать, без оружия, без четкого плана, – пересказывала Вика книгу о признаках аффективного убийства, которая недавно заняла место на держателе для бумаги у нас туалете, что обеспечило ей стопроцентное читательское внимание. – Но в квартире убийца что-то увидел или поговорил с жертвами о чем-то таком, что вызвало в нем реакцию бешенства. Поэтому орудием убийства женщины становится пояс, кляпом – салфетка, а мужчину вообще выталкивают из окна, как пьяного жениха на сельской свадьбе. С той лишь разницей, что это не деревенский дом, а элитная многоэтажка и, как назло, десятый этаж. Это спонтанное, а не спланированное убийство.

Борис разминал лоб большим и указательным пальцами, его крупная добрая физиономия выражала восхищение:

– А говорила: филолог-филолог.

– Кстати! – воскликнула Вика. – Соседи подтверждают, что слышали крик. Да, никто не обратил внимания. Но не это главное. Главное, что крик был, и убийца должен был испугаться этого крика. Но он почему-то не испугался.

– Почему ты так думаешь? – насторожился Борис.

– Потому что убийца какое-то время пытал после этого Светлану, потом спрятал орудие преступления, подтер все свои пальчики, если не был в перчатках, конечно, и так же спокойно, без паники вышел из квартиры. Кто же этот убийца? Человек с железными нервами и стальными яйцами? Джеймс Бонд какой-то…

Виктория многозначительно посмотрела на Бориса, а тот присвистнул:

– Вадим Романихин и контора из трех букв?

– Я не знаю, ты же у нас следователь. Я что – я филолог. Что вижу, то пою.

Какую контору из трех букв они имели в виду, я пока так и не понял.

Глава 9

Сторонний наблюдатель

«Не в сыре бог, а в купленной на сыре плесени!»

(Джон Шемякин сетевой писатель, политик)

Закончив разговор, Вика снова торопливо засобиралась, и ее нервная суетливость заставила меня поинтересоваться, куда.

– Брата этого самого старшего навещу, загадочного Вадима Романихина, – беззаботно отозвалась тетка.

Решив, что она меня разыгрывает, я вернулся к компьютеру. Помимо видеоконференции в «философии эротики» надо было готовится к семинару по фольклору и конспектировать толстенный том трудов академика Лихачева.

В отсутствие хозяйки я решил расположиться на ее диване. Однако Вика еще не уходила: прямо в сапогах она прошлепала в комнату и стала рыться в одном из ящиков стола. Зная, что именно лежит в ящике, я напрягся. На руку Вика нацепила часы, которые ничем не выдавали наличия встроенного диктофона, работающего на запись 10–12 часов подряд. Также она повертела в руке брелок с переносной тревожной кнопкой, который ей выдали еще при устройстве на службу, и который хранился вместе с часами, в наборе настоящих шпионских гаджетов – объектов моей тихой зависти. Однако тревожную кнопку она положила на место.

– Стоять, – среагировал я. – Так ты серьезно?

Виктория улыбалась, довольная собой.

– Но как? Его же даже следователь Борис не может отловить?

– Ну вот Борис не может, а я могу, – усмехнулась она.

– Это через Романихина-старшего?

– Нет, через знакомого переводчика в нашем ФСБ.

Наконец до меня дошло, о каких трех буквах вел речь Борис. Однако теперь возникала другая проблема. Очевидно, что Романихин являлся на данный момент самым крепким подозреваемым в этом деле, причем крепким во всех смыслах этого слова и Виктория, отправляясь к нему без предупреждения и без сопровождения, рисковала вдвойне. Как эксперт она банально не имела полномочий для таких встреч без присутствия следователя. Все материалы эксперту присылают или выдают по запросу. Но идти самой, да еще и тайно – это вообще чистое безумие.

– Вика, але, – проговорил я. – Нет полномочий, нет защиты. А если что-то пойдет не так? Звони Борису или я сам ему позвоню.

– Что? – вскинула глаза тетка.

– Что слышала!

– Не ожидала от тебя, – обиделась она, встала перед зеркалом и начала демонстративно рисовать губы.

– Опрос подозреваемых и свидетелей не входит в число компетенций эксперта-филолога. Самостоятельный сбор экспертом информации по делу может стать основанием для отвода эксперта, – процитировал я как запомнил методичку для экспертов.

– Эксперт должен и даже обязан знать контекст, – мгновенно возразила она. – Как говорил Шерлок Холмс, теоретизировать, не имея данных, опасно. Незаметно для себя человек начинает подтасовывать факты, чтобы подогнать их к своей теории, вместо того чтобы обосновывать теорию фактами.

– Но ведь ты не Шерлок Холмс! Ты даже не инспектор Лестрейд! – с намеком заметил я, имея в виду, что эксперт это уже не сыщик-любитель, но еще и не полноправный следователь. На мой взгляд, роль эксперта в деле больше похожа на роль стороннего наблюдателя.

– Ага, я сыщик, еще неописанный в литературе, – железобетонно усмехнулась она. – Если согласен, можешь поехать со мной, потом я подброшу тебя на лекции.

Это был чистой воды шантаж. Во-первых, конечно, мне было любопытно, а во-вторых, просто страшно за нее. Было и в-третьих: еще минуту назад Вика собиралась идти на встречу без свидетелей, а теперь сама пригласила. Не в ее привычках было так легко менять решения.

– Ты не шутишь? – рассмеялся я, малодушно посматривая на висящую в коридоре куртку.

– Конечно, ты ж потом будешь мучить меня, требуя подробного пересказа для своего детектива.

– Это не детектив. Это дневник. В планах теория и методика юридической лингвистики на конкретных примерах, – уточнил я.

– Ну да, было уже такое, – подмигнула она и продекламировала торжественным шёпотом. – Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.

Смакуя чужой текст, Виктория развеселилась, словно ведьма на шабаше.

– Ладно, было так было, – пробормотал я, возвращаясь обратно к своему компьютеру. Парни уже досмотрели презентацию и бурно обсуждали увиденное.

«Даже и к лучшему», – подумал я, с удовольствием обнаружив, что Пашка все еще в теме, и можно в кои-то веки поболтать в реальном времени.

В проеме моей комнаты показалась голова Виктории:

– Подожди! Нечего обижаться! Это же Булгаков.

– Это пренебрежение, – ответил я, не отводя глаз от монитора.

– Нет, – она вдруг понизила голос, и тихо без обычной своей иронии и железобетона проговорила. – Это прививка. Сакральное отношение к себе – прямой путь к профессиональному краху. Идешь?

Дверь хлопнула, Вика вышла, не оглянувшись, на 200 процентов уверенная, что я побегу следом, словно комнатная собачонка.

«Ну уж нет, не дождешься!». Я встретился глазами с суровым Стивом Джобсом, повторил, глядя ему в глаза:

– Не дождется! – и вернулся в группу «философия эротики».

Социальная сеть не предполагает прощаний, если внезапно уходишь. Однако в этот раз именно я был инициатором просмотра видео с IT-выставки, поэтому я торопливо скинул «всем до завтра» и не дожидаясь реакции захлопнул крышку ноута.

Отыскивая ключи, и про себя перетирая с песочком всех своих родственников по материнской линии, я почему-то подумал, что тот человек, который облек правила для эксперта-филолога в слова, изначально отличался поразительной наивностью. Это развеселило меня и даже немного примирило с незавидной ролью бегущей по следам собачки.

В кафе, где назначил встречу брат убитого, солнечный свет проникал лишь сквозь небольшую арку, образованную бархатным темно-зеленым занавесом. Атмосфера здесь царила сонная: уже в просторном гардеробе дурманящий запах кофе щекотал ноздри. Внутри основного зала кофейный аромат сгущался и мягко властвовал, отодвигая все внешнее и суетное далеко за бархатный полог. Удивительная способность, из всех напитков присущая только хорошо сваренному кофе.

– Кофе здесь отменный. Бариста – этнический араб, – сказал Вадим Романихин вместо приветствия.

Несмотря на довольно густой полумрак Вадим лишь на несколько мгновений приподнял темные очки, когда приветствовал нас. Голос у него оказался звучный, густой. Если применять кофейное сравнение, то голос был подобен крепкому сорту арабики. К нам подошел официант, и Вадим сделал заказ за всех. Ни одно из произнесенных им названий даже отдаленно не казалось знакомым, поэтому мы с Викой не стали делать попыток заглянуть в кофейную карту.

– Итак, вы филолог, а не следователь, насколько я понял? И почему мы здесь?

– Вообще-то вы правы, – сказала Виктория с доверительными нотками в голосе. – Я не должна выходить за пределы анализа текста. Но тут другой случай.

– Какой же? – непроницаемый под своими темными очками поинтересовался собеседник.

– Нити любого текста ведут в реальную жизнь, поэтому мне нужно кое-что знать о ваших убитых родственниках, чтобы понять, на верном ли я пути. Я не хотела задавать свои вопросы через дознавателя, так как мне пришлось бы их письменно обосновывать. А в данном случае это довольно затруднительно.

– Почему же?

– Это заняло бы слишком много времени, – ответила Вика, но думаю, истиной причиной этой встречи было ее желание задавать вопросы и смотреть на реакцию. Кажется, Вадим Романихин тоже не поверил в объяснение и поэтому лишь смазано улыбнулся в ответ.

Удивительно, что такой человек вообще согласился на встречу, имея возможность прикрыться уже упомянутой «производственной необходимостью». Судя по всему, старший брат убитого был из тех людей, в ком любопытство берет верх над здравым смыслом. В этом смысле они с Викторией, безусловно, нашли друг друга.

– Кстати, это мой племянник и секретарь, Александр, – представила она меня.

Вадим протянул руку и вопросительное напряжение в его взглядах в мой адрес исчезло.

– И что вы хотите узнать? – мужчина приподнял очки, продемонстрировав, что готов отвечать.

– Я хочу знать, кто такой Денис Камельков.

Вадим на несколько секунд замешкался:

– Признаться, я думал…

– Вы думали, что речь пойдет о вас, – прервала его Вика. Вообще, она вела себя неоправданно лихо и бесцеремонно. Вадим снова приподнял очки, но лицо его осталось спокойным. Прошло несколько секунд и очки снова опустились на переносицу.

– Ваш младший брат был любимцем в семье. Верно? – в следующую секунду Вика уже перескочила на другой вопрос, не дождавшись ответа.

– Верно, – не сразу откликнулся Вадим, видимо, пытаясь сообразить куда она клонит.

– Все его поступки одобрялись?

– Ну, в общем, да.

– Его выбор супруги тоже?

– Тоже.

– Это был брак по залету?

– Не думаю. Брат был увлечен Светланой.

– Искренне? Или может быть он кому-то что-то доказывал? Друзьям, родителям, коллегам?

Вадим недоуменно нахмурился, но отвечал тем же размеренным спокойным баритоном:

– Я понимаю, о чем вы думали, когда изучали их социальные сети. Вам будет сложно поверить, но мой брат Валера был далеко не глупым парнем. Он готовился к защите кандидатской диссертации, был человеком очень уравновешенным, занимался серьезно, и мы были уверены, что он скоро защитится и продолжит династию…

– Как вы?

– Нет, я не медик, как мама, и не физик, как отец. Я выбрал социологию. Первый блин, то есть я, вышел комом, – усмехнулся Вадим. – А Валера продолжал отцовские наработки. Но, как я уже говорил, появилась Светлана.

– Что в ней было кроме красоты?

– В случае с некоторыми женщинами красоты достаточно.

– Ну, хотя бы высшее образование у нее было?

– Да, какой-то коммерческий вуз. Кажется, после реформы образования он перестал существовать.

– То есть ваш брат без памяти влюбился в красавицу с большими запросами, фактически без профессии, любительницу красивой жизни, как она ее себе представляла?

Это были вопросы на грани приличия, во всяком случае такой пренебрежительный тон не допустим по отношению к убитым людям. Как ни странно, собеседник демонстрировал великолепную выдержку, отвечая Вике.

– До свадьбы Светлана работала продавцом. А после свадьбы уже нигде не работала, – лаконично отозвался Вадим.

– А ее семья? Она ведь была из небогатой семьи, верно?

– Почему вы так решили?

– По лексике.

Вадим снова поднял очки, уставившись холодными прозрачно-серыми глазами на Вику. Видимо, очки ему мешали, но через несколько секунд неуместные окуляры вновь оказались на переносице. При всей правильности черт лица без очков он производил неприятное впечатление. Из-за глаз.

– Как? – спросил он с совершенно идеальной вопросительной интонацией, которая означала только запрос информации, чистый от примесей других эмоций, поэтому правильно ли заключение Вики, установить было невозможно.

Однако тетка не смутилась.

– Ваша невестка любила давать оценки увиденному и услышанному, – охотно объясняла она. – Я насчитала пятнадцать основных прилагательных: превосходный ультрагламурный, светский, сияющий, исключительный, звездный, изысканный, волнительный, волшебный, сверхкультовый, лучший, ведущий, (самый) сексуальный, блистательный, шикарный. Плюс иностранные слова: бренд, тренд, аутлет, фешн, бъюти, винтаж и им подобные, употребляемые не всегда к месту, что свидетельствует о неточном представлении о значении слов. Эта лексика характерна для так называемого дискурса гламура. Это терминология глянцевых журналов для женщин. Тот, кто читает хорошую литературу не заразится языком СМИ такого типа. Значит, в семье, где выросла убитая, ей не привили привычку к хорошему чтению. Девушке двадцать шесть, то есть она поступала в ВУЗ в начале двухтысячных. Это время, когда дети из обеспеченных семей поступали на бюджет престижных вузов, дети из менее обеспеченных семей поступали в те же престижные вузы, но на платной основе, а дети из бедных семей довольствовались тем, что стояли в платной очереди за дипломом в коммерческих учебных заведениях. Престижные вузы вроде нашего университета худо-бедно воспитывают вкус и прививают знания. Поэтому делаем вывод: выражаться так, как выражалась Светлана может или совершенная дурочка, а абсолютной дурой ваша невестка не была, либо человек плохо образованный. Значит, третий вариант – заштатный платный вуз, где обучение было наиболее дешево. Прибавляем сюда гипертрофированное желание продемонстрировать приобретенные в замужестве жизненные блага. Получаем Золушку. Думаю, ее собственная семья не просто бедна, а скорее всего в чем-то даже немного ущербна. Возможно, пьющий отец?

– Браво! – кивнул Вадим, которого я про себя прозвал вампиром из-за странной светобоязни. – Но не стоит над ней смеяться. Многодетная семья, отец рано умер. Девушка привыкла пробиваться сама, – проговорил он, снова без интонации, как будто прочел по бумаге.

– Почему ваши родители поддержали выбор Валеры? – продолжала Вика. – Ведь были, наверное, кандидатки и из вашей среды?

– Думаю, это по-человечески очень понятно. Родители мечтали о внуках. Все-таки они уже в том возрасте… Я не женат. Как-то не сложилось. Брат тоже занимался наукой, вел аскетичный образ жизни… Ничто, как говорится не предвещало… Поэтому, когда Валера вдруг круто поменял образ жизни и привычки, родители очень обрадовались. Кроме того, Светлана умеет производит хорошее впечатление. Она старалась быть милой. Ну, а то что она из простой семьи, это даже неплохо для деторождения и всяких таких дел. Обратите внимание, у нее внешность как у американских кинодив пятидесятых – шестидесятых годов. Такой природный ретро-стиль.

– Я заметила, – кивнула Вика, лицо ее сохраняло вежливую улыбку. – А что значит «Валера круто поменял образ жизни»?

– Сделал лицо попроще, другими словами, – улыбнулся Вадим. – Занялся чем-то кроме науки.

– Науку и семейную жизнь ваш брат совмещать не захотел?

– Не захотел или не смог. Сложно сказать. Он уже выходил на защиту, но женившись начал жить совсем другой жизнью: свадьба, путешествия, ребенок, походы по клубам, кино, рестораны, друзья. Он отложил защиту.

– Вы думаете в этом виновата его жена? – гнула свою линию Виктория.

– В чем она может быть виновата? – вдруг искренне удивился Вадим.

– Но ведь лично вы были против брака вашего брата с этой девушкой, – сощурилась Вика.

– Нет, подождите, – прервал вампир вежливо, но твердо. – Давайте разберемся в терминологии. Конечно, я был против Светланы. Но не вообще против. Как человек, она мне скорее безразлична, а это, согласитесь, хорошая оценка по нашим современным меркам. Она обычная девушка. Та самая милая самка, которая тащит в свою норку чуть больше, чем ей самой надо и чуть больше того, за что способен заплатить ее муж. Закон общества потребления: вещи и только вещи подтверждают твой социальный статус. Вещи и еще кое-что… Знаете, что такое культурный капитал?

Было настолько странно видеть, как кто-то кроме Вики собирается читать лекцию, что я даже был готов поддержать возмущение тетки. Но в следующую секунду вдруг осознал, что проникся к мужчине с вампирскими глазами некоторой долей уважения, вернее, тут следовало отказаться от пафосных слов: я внутренне выразил ему респект.

Вика, как ни странно, покорилась:

– И что же такое культурный капитал в вашем понимании?

– Во времена варварских королей – это пятый – седьмой века нашей эры, – с готовностью заговорил Вадим, – было заведено, что король возил с собой казну, которую он ни в коем случае не имел права тратить. Что он с ней делал? Показывал другим королям, демонстрируя, что он награбил больше всех, значит, он – представитель класса-хищника, самый сильный, ловкий, имеющий право. Цивилизованные люди не показывают друг другу пачки долларов, они показывают другое – престижное культурное потребление. Заведомо бесполезное и дорогое провождение времени. Все эти рестораны, арт-хаус, в котором никто ничего не понимает, но восхищается, бешено дорогой макияж в стиле какой-нибудь кинодивы, который кроме как на фото в социальной сети и показать негде, известные персоны на твоем дне рождения. Вот, это та самая казна. Вечное соревнование с проклятой Вандербильдихой. Только вместо «жуть» теперь говорят «жесть». Впрочем, вы уже упоминали про дискурс гламура.

Вика расхохоталась, хотя казалось бы – почему? Сходство убитой Светланы с Эллочкой-Людоедкой из «Двенадцати стульев», которая старалась превзойти дочку американского миллиардера Вандербильда, было очевидным, и от сравнения такого рода отдавало китчем. Вика с улыбкой прихлебнула кофе:

– Говоря на языке социолога, вашего брата затянуло общество потребления?

– Дайте вашу руку, Виктория, – неожиданно попросил подозрительный человек и, не дожидаясь ее ответа, поднялся из-за стола и вложил в ее руку подставку для салфеток. – Вот так, заберите это, прижмите к груди, – скомандовал Вадим. – Посмотрите: к себе рука сгибается легко. А теперь согните руку от себя. Нет? Невозможно? То-то, только к себе! Это нормальная физиология, нормальное устройство человека. Не над чем смеяться! Попадая в ловушку общества потребления человек чувствует себя комфортно, потому что это соответствует его физиологии. История стара как мир, одним словом. Но винить в чем-то Светлану было бы глупо и даже преступно. Она подражает жизни праздного класса, она дитя природы, точный слепок сотворившей ее реальности.

– Она что, была не в курсе, что это уже не модно? – серьезно спросила Вика.

– Что вы имеете в виду? – удивился вампир.

– У настоящей золотой молодежи сейчас модно как раз обратное. Кажется, социологи называют это «обществом переживания», – с непробиваемым выражением лица юродствовала Вика. – Сейчас золотая молодежь живет под лозунгом «проживи свою жизнь» здесь и сейчас! То есть это жизнь для самообразования, путешествий и культурного самосовершенствования. Сейчас уже кататься на чужой яхте не модно, модно иметь свою – чтобы на ней плыть за своей мечтой.

– Вы издеваетесь? – не столько возмутился, сколько изумился вампир.

– По-моему, это вы издеваетесь, – хмыкнула Вика, и они уставились друг на друга с выражением раздражения и удивления.

– Ладно-ладно, – усмехнулся, наконец Вадим, поднимая руки, мол, сдаюсь. – Я был против Светы, конечно, но кто меня слушал? И кто мог бы осудить меня? Я просто желал брату счастья.

– Ну, хорошо, а ваш брат? Он был счастлив? – продолжила через некоторое время Виктория, возвращая на стол салфетницу.

Вадим пожал плечами:

– Он был опьянен красотой своей жены, соблазнами жизни. Я никак не мог этого ожидать, но он поддерживал Свету во всем. Это было так… странно. Я не привык видеть Валеру таким. Его как будто подменили. Вынужден признать, что он был счастлив.

– Вы мало общались, верно?

– В последнее время практически не общались.

Почему братья не общались, лично мне было вполне очевидно. Я вдруг вспомнил мягкие нежные руки, твои руки, прекрасная Маргарита, сотворившие на моей голове лакированное ведро. Впрочем, это могло быть все, что тебе угодно, даже ирокез, если это цена следующей встречи. Наверное, вампир-социолог тоже с удовольствием препарировал бы тебя под лупой новейших общественных концепций. И тоже отнес к каким-нибудь первобытным самкам-потребительницам. Вряд ли его младший брат покорно сносил эту беспощадность научного подхода, даже несмотря на то, что формально наш собеседник был, наверное, прав. Светлана могла бы составить прекрасную партию какому-нибудь любителю веселой статусной жизни из числа молодых, позитивных управленцев, чиновников среднего звена, продавцов холодильного оборудования, в то время как в семье потомственных ученых, советской, а теперь российской интеллигенции она смотрелась как Кристина Орбокайте в итальянской опере.

– Так кто такой Денис Камельков? Вы в курсе? – вернулась Вика к тому, с чего начала.

– Вообще-то это бывший друг Светланы, – снова насторожился человек в очках. – То есть друг в том смысле, что они жили вместе, прежде чем Светлана с Валерой поженились.

– Я так и думала.

Мужчина приблизился к нам корпусом, хотя все это время сидел, откинув на спинку свои внушительные плечи, заботливо наращивавшиеся в каком-нибудь фитнес-клубе.

– Но дело-то давнее, – проговорил он, резанув глазами из-под темных стекол. – Денис Камельков, кажется, даже из города давно уехал.

– Никаких контактов?

– Я не в курсе, – развел руками Вадим.

– А почему Светлана и Денис расстались? – расспрашивала Вика.

– Потому что Денис на тот момент бедствовал. Думаю, она устала от беспросветной нищеты и ее тоже можно понять. Света, как я уже говорил, работала продавщицей в магазине швейцарских часов в большом торговом центре. Каждый день красивая жизнь проходит мимо, а твой парень работает машинистом в метро. Каково? Камельков, кстати, очень переживал уход Светланы, даже какими-то правдами и неправдами устроился водителем к высокопоставленному чиновнику. Пытался ее вернуть: писал, звонил. Но безрезультатно.

– То есть после свадьбы с вашим братом Светлана и Денис еще какое-то время общались?

– Недолго.

– Извините, мой вопрос может показаться вам… – начала было Вика, но, видимо, вампир был из той породы мужиков, что ни в коем случае не отдаст инициативу в женские руки, теперь пришел его черед демонстрировать проницательность:

– Вы имеете в виду, были ли у моего брата сомнения в отцовстве? Этого я, к сожалению, не знаю. Вообще-то Валерка, если честно, простоват в этих вопросах. Скорее всего, он ничего такого не думал.

– А ваши родители?

– Они не лучше: интеллигенция старой закалки.

Глава 10

Дамоклов сандалет

«Человек человеку – все, что угодно…

В зависимости от стечения обстоятельств».

(С. Довлатов)

Закончив этот странный разговор, моя тетка и вампир-социолог обменялись телефонами.

– Ну и семейка! – пробормотала она, когда мы оказались на улице. – Младший – подкаблучник, старший женоненавистник. Описывал невестку, как куклу! Как вещь. Ретро-стиль! – непонятно почему кипятилась она, хотя сама называла девушку дурой и недоучкой.

Однако мужской шовинизм брата убитого меня сейчас интересовал гораздо меньше, чем вопрос о том, кто такой Денис Камельков. В числе активных корреспондентов пары такой фамилии не значилось. Зная, как Вика не любит объяснять, когда ей самой все кажется очевидным, я раздумывал как бы незаметнее ввернуть вопрос, но сегодня обстоятельства были на моей стороне. Виктория решила проехать через университетский городок, чтобы забросить меня на занятия, как раз к началу моей второй смены, но на ближайшем подъезде мы завязли в огромной в пробке.

– Усеките мне суффикс, – выругалась Вика. – Где были мои мозги? Сегодня же конгресс физиков, разъезжается!

Всю парковку и проезжую часть перед главным корпусом университета занимали автобусы, украшенные ярко-синими эмблемами с изображением модели атома. Количество специально оформленного транспорта, прямо-таки кричало о том, что конгресс проходил с невиданным размахом для нашего университетского, но все же нестоличного города. Орбиты вращения электронов на эмблеме, казалось, ехидно улыбались простым смертным, ставших случайными свидетелями этого пиршества достижений технического разума. Судя по плавным неторопливым движениям представителей отечественной и зарубежной науки, только что завершился прощальный банкет, и ученые в последний раз перед погрузкой в автобусы и машины с чувством трясли друг друга за руки, говорили прощальные слова, обменивались визитками.

Осматриваясь в поисках возможности проехать, Вика вдруг замерла и прищурилась.

– Смотри, – хлопнула она меня по колену. – Профессор Герман Романихин.

Там, куда она показывала, я увидел группу мужчин, рядом с трибуной для речей. Все они были одинаково почтенного вида: одни были яйцеголовыми, лысыми и бородатыми, похожими на Чарльза Дарвина, другие – густобровыми и благородно седеющими, похожими на Дмитрия Ивановича Менделеева. Профессора Романихина среди Менделеевых я узнал сразу. Конечно, его фотографии мог видеть любой желающий на сайте университета, но сейчас я опознал седовласого, седобородого профессора Романихина по ярким черным глазам, которые еще сильнее подчеркивали темные круги, тянувшиеся от переносицы. Несмотря на мороз, он был без пальто, и легкий снежок вальяжно опускался на его черный костюм и черную рубашку. К профессору подходили другие седовласые и яйцеголовые, жали руки, он отвечал каждому, слегка улыбаясь одними губами. Видимо, он только что держал слово.

– Сегодня второй день с момента убийства, – заметил я.

– Да уж, бедолага, – ответила Вика, глядя в окно заднего вида и пытаясь дать назад.

Однако сзади нас уже прочно подпер бегемот-мицубиси.

– Конечно, Камельков стоял в списке корреспондентов пары в самом конце, – Вика была вынуждена коротать время в пробке. – Это резонно, ведь они со Светланой не переписывались. Но, тем не менее, очень вероятно, что информация для Дениса Камелькова транслировалась по всем каналам, возможным в условиях социальной сети. У Камелькова, кроме погибшей Светланы, в друзьях значатся еще пять страниц. Среди них: «Дом обоев», «Подарки своими руками», «Наш город», «Рыболов-охотник» и какой-то «Вася Пупкин», который постоянно присылает приглашения в онлайн игры, но ни одного положительного ответа Камельков не дал. То есть реальный человек среди шестерых друзей Дениса – это только Светлана. Несмотря на то, что Денису общаться в этой социальной сети, в сущности, не с кем, он все же регулярно заходил в свой аккаунт. Несколько раз в неделю. Как подтвердили ребята-программисты, он не путешествовал по чужим страницам, а только просматривал свою ленту новостей, в которой не было ровным счетом ничего, кроме новостей Светланы. Вряд ли Камельков несколько раз в неделю проверял обновления на странице «Дом обоев».

– То есть ты хочешь сказать, что за Светланой Романихиной следил ее бывший друг Денис? – удивился я.

– Очень похоже на то.

– Интересно, она сама об этом знала?

– Хороший вопрос. Судя по тому, что она не удаляла Камелькова из друзей, знала. Во всяком случае, не исключала возможности того, что он просматривает ее профиль.

Один момент в рассуждениях Вики явно провисал: зачем что-то доказывать человеку, которого сама бросила? Ведь по теткиным умозаключениям выходило, что девушка намеренно поддразнивала бывшего поклонника, только зачем? Когда я сформулировал вопрос, Вика изумленно подняла бровь:

– Представь себе ситуацию, при которой Светлана считает бывшего любовника виноватым в их разрыве. При этом все еще любит его. И, кстати, не забывай! Возможно, имеет от него ребенка.

Это звучало странно, по законам логики, Камельков не может быть виноват, если Светлана сама его бросила.

– Ты прикидываешься или дурачишься? – Вика взглянула на меня как может посмотреть со шкафа сытая только что разбуженная кошка. – Светлана нашла лучшую жизнь с новым мужем, но продолжала любить бывшего любовника. Кто виноват в том, что они не вместе?

Я не отвечал. Виктория явно была немного раздосадована после разговора с Вадимом и теперь вымещала досаду на мне. Хотя ее предположение серьезно кренилось в сторону женской логики, но за рамки общечеловеческой оно все-таки не выходило. Только выдавливать на меня фунт презрения по этому поводу было вовсе не обязательно.

– Ну, кто, по-твоему, виноват-то? – настаивала Вика.

– Не знаю, жизнь виновата. Среда заела, – назло ей ляпнул я, а она закатила глаза.

– С точки зрения девушки виноват Денис Камельков, потому что он неудачник! А она – ну что она? Сердцу не прикажешь. Ей пришлось выйти замуж за нелюбимого маменькиного теленка, богатого ботана, которго она не любит и не уважает…

Это был фейспалм, не иначе. «Рукалицо», интернет знак, иными словами. Зачем я это поясняю, боже? Кто сейчас не знает, что фейспалм – это выражение досады и иронии? Я такой же зануда, как ты, Берсенева Виктория. Или просто филология – это связь времен? Я не знаю, думаю, это все же занудство. Фейспалм. Мне хотелось спросить тетку, согласна ли она со Светланой, но она опередила меня:

– Девушка такого типа, как Света, думает примерно так, как я описала. Всегда смотри не только ЧТО говорят, но и КТО говорит.

– Вика, – я старался спросить как можно более осторожно, потому что она ненавидела быть неправой, а сейчас могла заблуждаться, ибо версия казалась совсем хлипкой. – Тогда почему этот Денис Камельков столько времени ждал, чтобы из наблюдателя превратиться в убийцу?

– Этим займутся следователи, – пожала плечами тетка. – По тексту здесь больше ничего не установить. Текст показывает, что Камельков – единственный, кто мог бы это сделать. Других предположений у меня нет. Я передаю дело назад.

Автобусы с веселым атомом на белых боках начали расползаться, скользя по грязному снегу как большие белые гусеницы. Я намеренно долго вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, зачем было встречаться с братом убитого, если она не собиралась продолжать работу? Однако Вика увлеченно двигала рулем, лавируя по раскисшим колеям, и лицо ее выражало лишь глубокую досаду на вторую по значимости и неистребимости российскую проблему. «Я передаю дело назад», – она сказала это только сейчас. Значит, утвердилась в своей версии про Дениса Камелькова после сегодняшнего разговора с Вадимом Романихиным.

– А ты не рассматриваешь вариант, что сам Вадим Романихин может быть причастен? Убитые могли впустить его в любое время, мотив у него был, выглядит он весьма подозрительно. Говорит, что обычный социолог, а сам похож на вампира… К тому же кофр с его квитанцией…

Вика засмеялась, точнее хмыкнула, три раза подряд, скосив на меня глаза, в которых, вернее в котором, ибо она сидела боком, читалось одобрение, что случалось с нею нечасто:

– Он не вампир. Но, правда, и не все про себя рассказывает – это ты правильно заметил. Светобоязнь у Вадима Романихина оттого, что он много времени проводил на опаляющем солнце в южных широтах. Обратил внимание на загар?

– С чего бы я стал разглядывать загар незнакомого мужика? – проворчал я раздосадованный.

– Ну-ну, – отреагировала Виктория своей фирменной усмешкой. – Руки по манжеты и лицо с шеей по горловину рубашки. Официальной, между прочим, рубашки, застегнутой на все пуговицы в любую жару. Кроме того, в этом кафе, если ты обратил внимание, не только бариста, но и официанты этнические арабы. И сорта кофе этот человек называл официанту по-арабски, что выдает не только хорошее владение языком, но и культурой. Социологией-то он, может и занимается, но это выездная социология – специализируется в основном по жарким странам… И живет он там подолгу. Родители действительно сделали ставку на младшенького, поняв, что старший слишком увлечен работой, да и слишком далеко, чтобы на него было легко повлиять с женитьбой и внуками. У младшего характер посговорчивее. Но если бы старшему брату действительно не давало покоя уплывающее наследство, он бы невестку не душил и уж тем более не выбрасывал брата в окно. Этот социолог сам неплохой юрист, думаю, он нашел бы другие средства воздействия на младшего брата. К тому же, несмотря на постоянные разъезды, он держит с родителями постоянную связь, в курсе всех дел семьи, вон даже про Светлану все выяснил, значит, сильно привязан к семье. Нет, он бы такой удар не нанес. Он бы по-другому сделал…

Пока Вика говорила, я еще раз просматривал протоколы допроса родственников, которые прислал Борис. В графе род занятий у Вадима Романихина стоял прочерк, зато в графе алиби было написано: «пребывал за рубежом».

– У Вадима алиби на момент убийства, но его въезд в страну очень странный. Через Саратов. Почему через Саратов?

– Само собой, – кивнула тетка. – Странный. Если честно, я не могу даже предположить, как он это провернул и зачем, но даже Борис не возлагает на него надежд как на подозреваемого. И самая главная причина – как раз тот самый кофр. Человек такой подготовки, как Вадим, не оставил бы кофр с квитанцией на месте преступления. Это значит, что фотоаппарат он отдал добровольно перед своей очередной поездкой за рубеж. И значит, в ночь убийства его в квартире не было.

– Но там были его фотографии. Все сделаны в этой квартире.

– Ну и что? Праздновали люди новоселье, сделали фотографии, потом один брат отдал фотоаппарат другому брату и уехал. Фотографии перекинули с фотоаппарата на компьютер, а в самом фотоаппарате стерли, чтобы память не занимать. Тут как раз все очень понятно. Надо было, конечно, ради любопытства спросить, как он таким лихим манером в страну обратно зафикстулил. Но он вряд ли скажет правду.

Вдруг меня осенило:

– Слушай, а родителей Валерия подозревают?

Виктория посмотрела на меня удивленно:

– Конечно. Ближайших родственников всегда подозревают больше остальных.

– Это ясно, – подхватил я. – Я сейчас сообразил, что родители наверняка винили Светлану в том, что она заземлила все потенциалы сына. У любой матери, да и у отца возникнет вопрос, а если избавиться от этой женщины? Сам сын не слушает никаких уговоров, у него любовь, родители Валерия могли желать Светлане смерти… Что думаешь?

Виктория кивала, стуча по рулю, в ожидании, когда нам можно будет проехать, соглашалась, но не выдвигала версий.

– Их нет в переписке. Кто ж их знает? С другой стороны, убивать дома. Да еще своими руками. Да еще и вместе с сыном. Бррр. Довольно затруднительно. Профессор Романихин, конечно, крепкий старик, но чтобы выбросить в окно молодого парня… Вряд ли.

– А если Валерий пришел домой раньше, чем его ожидали, увидел происходящее и начал угрожать выброситься в окно, но случайно не удержался и действительно выпал? – предположил я.

Вика посмотрела на меня хмуро и криво улыбнулась:

– Тебе точно надо писать детективные романы. Сюжеты из тебя так и прут. Неправдоподобные, конечно, но это вроде бы как раз и надо для литературы. Чтоб поэффектнее…

– Тогда почему они на допросы не приходят? – ввернул я.

– Странная семейка, факт…

Однако договорить нам не дали: затрезвонил Викин мобильный.

Ну, тут он, со мной, – ответила она какому-то женскому голосу, который казался ужасно знакомым. – Как не аттестован? Как ни на одном семинаре и ни на одной лекции? Лилечка, этого не может быть!

Да, безусловно, это была наша Лилечка – лаборант кафедры с именем, функционирующим только в ласкательной форме. Англичане и американцы стараются не называть дочерей именем Дорис, если не желают девочке карьеры вечной секретарши. Мы же, русские, можем любое имя превратить в имя маленького человека. Недаром суффикс – ечк-/-очк– не только ласкательный, но и уменьшительный: Лилечка, Танечка, Людочка, будьте добры, помните о своей фланельке и не привередничайте.

Не знаю, нравилось ли нашей лаборантке быть вечной Лилечкой, не хотелось ли ей стать, наконец, в свои далеко за тридцать хотя бы просто Лилией… Не знаю считала ли наша Лилечка свою фланельку хуже, чем у других представителей кафедры, но сообщить Вике о содержании ведомости до того, как та попала в деканат и ей был дан официальный ход, было высшим благородством с ее стороны и настоящим большим поступком маленькой кафедральной феи. Особенно если учесть, что ей на кафедре еще работать, а наша с Викой университетская судьба в последнее время становилась все более туманной.

– Мы как раз рядом, – гневно прошептала Вика. – А кто? Как фамилия преподавателя?

Собственно, этот вопрос можно было не задавать. Фамилия преподавателя, решившего не допускать меня к сдаче экзамена, могла быть только производной от «сандала», который в некоторых случаях мог раскрываться запахом ароматного мужского сандалета.

Конечно, можно утешаться тем, что и Льва Толстого мстительный преподаватель истории вынудил бросить университет. Однако Толстой все-таки был графом, и помимо тонкой организации собственной души имел еще Ясную Поляну с приписанными к ней работящими православными душами. Так что происки преподавателя причинили великому писателю в основном моральные страдания, что, как известно, для великих писателей нередко ценный дар. Возможно, что именно после фиаско в университетском курсе истории Лев Николаевич решил создать свою концепцию исторических событий и написал знаменитую эпопею. В моем же случае отчисление могло повлечь не только моральные, но и вполне ощутимые страдания физические. Видимо, Кирилл Михайлович Сандалетин активно добивался права стать говорящей фамилией моей жизни, материализовавшись в тот самый сандалет, который выпихнет меня из университета.

Глава 11

Заповедник

«О, низкие характеры! Они и любят, точно ненавидят»

(Федор Достоевский «Преступление и наказание»)

– На самом деле важно не то, что мы говорим, а то, что мы НЕ говорим, то, что НЕ можем открыть, даже если хотим. Это и есть настоящее.

Я привык, что Надежда Колобкова не здоровается и выражается как городская сумасшедшая. Однако деваться мне сейчас было некуда: хоть как-то развлечь в моем трудном ожидании могла и Надя. На шее у девушки висел фотоаппарат, видимо, она шла с редакционного задания.

Пока Вика вела переговоры на факультете, я был вынужден унизительно ждать на улице. Как выяснилось, вход в учебные здания был с некоторых пор для меня заказан, так как мой электронный студенческий пропуск неожиданно оказался заблокирован, как будто меня уже и в самом деле отчислили. Дурацкая ситуация. И страшно обидная. Если бы сейчас за какой-то надобностью Сандалетин проходил мимо, я бы с удовольствием съездил ему по морде пару-тройку раз. Однако надобностей прогуливаться вблизи моего места дислокации у Сандалетина в это время не было, и вместо того, чтобы зарабатывать статью за хулиганство, я проводил время с одной из девиц.

Сегодня Надежда выглядела вполне по-человечески и даже могла бы показаться симпатичной, если бы не полное отсутствие мимики на лице. «А ведь она часто околачивается вокруг универа», – припомнил я.

– И что ты НЕ говоришь? – я попытался перейти на ее язык.

– Не я, – ответило это непонятное существо. – Это иллюзия, что мы понимаем друг друга. Мы говорим одни и те же слова. Но понимаем их по-разному. Нужен словарь, который переводит с языка одного человека на язык другого человека. Например, с языка моего на твой язык. Ты хочешь знать, почему ты тут сидишь? Надо перевести с языка Виктории на язык Сандалетина. Нужен словарь.

Что за чертовщина?! Откуда она может знать, что я сижу тут из-за Сандалетина? Хотя она и пользовалась иносказаниями, но направление мысли я уловил.

– Ты хочешь сказать, что у меня проблемы и у Вики проблемы, потому что Виктория и Сандалетин не поняли друг друга?

– В жизни все взаимосвязано, сегодня обидел человека, а потом обидели тебя. Даже если ты не знаешь, что ты обидел, потом придет расплата.

– За что расплата? Что случилось? – не секрет, что «девочки Миллер» знали все, что происходит на факультете, выступая в роли домовых этого места. Они относились к той категории студентов, которые даже получив диплом еще долго не могут порвать связь с Альма Матер, названивая бывшим преподавателям и добавляя на каждый праздник лишнюю коробку конфет к подаренным новыми учениками. Поэтому я возлагал определенные надежды на ответы девицы.

Надежда вспорхнула и вдруг закружилась вокруг меня – тонкая, с длинными изящными руками. Будто волшебная фея, со странным лицом, говорящая загадками. Вдруг она снова оказалась рядом и зашептала, приблизив ко мне бледную щеку и обдавая теплым паром, который тут же застывал белой крупой на моей щеке, бровях и ресницах:

– Начнем словарик с буквы «П». Листаем, листаем и… вот он – «подарок». Что такое подарок? Это – закономерный результат жизненной стратегии. Мы чем-то заслуживаем наши подарки.

Оставалось только держаться за эту проблескивающую тонкой ниточкой мысль. Все-таки Надежда филолог и никакое сумасшествие не могло этого исправить. Я решил идти методом, принятым в толковых словарях: попытаться описать предмет или явление со всех сторон, то есть растолковать его. Осторожно отодвинувшись, я спросил:

– Надежда, а кто кому подарил подарок?

– Он. Подарки всегда дарит он. Она делает одолжения.

Так, отлично с этим разобрались, надо было выяснить, что за подарок сделал Сандалетин Вике.

– Не это важно, – поправила меня Надежда. – Надо открыть словарь Вики и посмотреть ее «подарок».

– Хорошо, открываем, смотрим, – медленно проговорил я и даже изобразил, что открываю воображаемую книгу.

Надежда склонила голову и усмехнулась. В этот момент мне показалось, будто она издевается и разыгрывает меня.

– Вике скучно, если она заслужила подарок. Ей нужен мистический, неожиданный подарок ни за что. Ее подарок – это чудо, – сказала Надежда.

Я вконец запутался. Кто что заслуживает? Кто чего не заслуживает? Надежда говорила быстро, захлебываясь, как будто разгоряченное воображение волнами сбрасывало на нее потоки самых разных образов: и зрительных, и слуховых и, наверное, каких-то еще, даже неведомых людям, называющим себя нормальными. Эти образы она едва успевала претворять в слова и потому заходилась, словно от восторга, задыхалась своими видениями.

Мне всегда очень нравилась Женевьева или, как иногда она звала себя Изабелла, из романа Эриха Марии Ремарка, который не женщина, и потому фамилию его можно смело склонять. Женевьева-Изабелла – девушка, больная шизофренией, с которой главный герой вел такие же полубезумные беседы, как я сейчас с Надей. Единственная настоящая любовь главного героя «Черного обелиска». «Она стоит передо мной, как дух воздуха, обретший тело, но готовый тут же улететь». Прекрасная история, и Надежда, как я сегодня смог впервые разглядеть, тоже по-своему прекрасна, со своей бледностью, тусклым взглядом, безжизненной копной неприбранных волос, тонкими гибкими руками. Мне вдруг стало пронзительно жаль ее – с детства ли она такая или стала такой по каким-то причинам? Смог бы я сам полюбить такую как Надежда? Последняя мысль показалась мне настолько ужасной, что я очнулся от своего странного мечтания, в которое провалился, благодаря смутным речам девушки. Все-таки литература литературой, а жизнь есть жизнь, и таких сумасшедших всегда достаточно вокруг крупных университетов. Наука и безумие всегда рядом.

Я собирался еще поспрашивать мою неожиданную во всех смыслах собеседницу, но вдруг лицо ее преобразилось: гипсовая маска расцвела нежнейшим румянцем, и она вздохнула глубоко, облегченно, как будто кто-то распустил сковывавший ее корсет-невидимку.

Взглянув туда, куда устремился оживший взгляд девушки, я понял, что Надежда оказалась возле университета не случайно. По площадке мимо колонн главного здания уверенной пружинистой походкой шла Миллер. Великая и ужасная Ада Львовна Миллер – прекрасный педагог, восхитительный оратор, умнейшая женщина. Специалист по современному русскому языку. Блестящая карьера, блестящая семейная жизнь, известность в научных кругах. Миллер, безусловно, по праву звалась светской львицей факультета.

Ходили слухи, что друзья Ады Львовны внезапно возвышались, ее враги – гибли в бедности и болезнях. Злые языки поговаривали даже о колдовских способностях женщины. Будто бы разбирая местные краеведческие архивы, Миллер обнаружила древние заговоры давно утраченной народной магии и теперь активно наколдовывала себе жизненные блага. Это, конечно, были мифы, вроде тех, что сочиняла Надежда для своей газеты, но как бы то ни было… Первым советом Вики после моего поступления в университет был совет держаться от этой женщины подальше.

Я лишь со стороны наблюдал девочек Миллер, над которыми сама Виктория только смеялась. Правда за глаза. Сами же девочки – Юля Волобуева и Надя Колобкова звали Аду Львовну – Примадонной. Конечно, они были излишне экзальтированы в этой своей любви к прославленному педагогу, но в чем-то я мог их понять.

У нас в школе был учитель математики. Леопольд. Конечно, Леопольд – это кличка. Мы звали его котом-Леопольдом или просто Леопольдом за незлобливый нрав и призывы все решать миром. Настоящее же его имя – Сафрон Иванович. Старинное такое имя, как будто деревенское. И сам он весь какой-то старосельский. Глаза у Сафрона Ивановича смеющиеся, брови слишком густые, и, правда, есть что-то от кота. Леопольд – прекрасный человек. Прекрасный без всяких лишних объяснений. Он все умеет. Учить – не мучая. Помогать – не унижая. Всего в меру. Строгости и ласки. Тепла и дистанции. Такта в обращении, умения понимать с полуслова…

У меня не было отца. Я не особенно жалел об этом, ведь нельзя жалеть о том, чего никогда не знал. Но однажды в жизни я отчаянно хотел иметь отца, но не просто отца, любого лишь бы был, а именно такого, точно такого же отца, как наш Леопольд. Это чувство было настолько острым, что я даже представлял, как войду с ним плечо-к-плечу в класс и громко с гордостью представлю: «Знакомьтесь, мой отец». Преклонение и связанный с ним кавардак аж с переменой ролей в мировом порядке в моей голове произошел только однажды в жизни. Я был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что чудеса подобного рода случаются только в индийских фильмах, но еще вполне маленьким, чтобы запретить себе мечтать. Это был очень короткий период. Стремительно быстрое время с пятого по седьмой класс.

Обычно Леопольд приезжал в школу к первому уроку. Уроки математики у нас почему-то всегда ставили первыми. Он приходил загодя, минут на двадцать-тридцать до звонка. Готовил доску, развешивал таблицы. Я старался приезжать первым. Самым первым. Стоял под дверью и ждал. Ждал тех нескольких минут, когда он придет, откроет класс, пригласит меня войти – и… может, что-то спросит. Может, что-то скажет. Может, просто улыбнется. У меня и в мыслях не было заговаривать первым. Просто бывает так, что и несколько минут с каким-то человеком рядом в тишине – счастье.

Многое мы в детстве и юности не можем выражать словами. Многое надо годами вымалчивать внутри себя, чтобы уметь это говорить потом. Леопольд все это очень точно понимал. Его не обманули мои объяснения про то, что мать рано уходит на работу, и я выхожу вместе с ней. Он все понимал, но не подавал виду. К сожалению, я не мог изобразить ни интереса, ни способностей к математике, так как не имел ни того, ни другого. Он и это понимал прекрасно. Иногда, очень редко, я оставался помогать ему после уроков, и мы говорили: о жизни, о работе, о пути, о смысле, о любви, о семье, о машинах, о стране, о политике… о литературе. Мы обсуждали братьев Стругацких, Айзека Азимова и Гарри Гарриона. Я даже прочитал несколько романов об альтернативной истории, которую не люблю и не понимаю, но мой учитель увлекался Звягинцевым, и на какое-то время я полюбил и эти книги, через которые постигал ход его мыслей. Что это было за счастье слушать уверенный, спокойный голос Леопольда на занятиях. Он умел говорить интересно обо всем, даже о математике. Мы слушали его, открыв рот, потому что это был не просто учитель. Сафрон Иванович был Учителем. Моим главным Учителем жизни.

После седьмого класса Сафрон Иванович поменял квартиру и переехал в другой район, перешел в другую школу. Это было трагедией. Мой восьмой класс начался с осознания огромной потери.

Тогда я не мог этого сказать, но теперь благодаря тому двухлетнему периоду молчания, наконец, могу просто подойти к человеку и сообщить ему, как мне с ним хорошо или какой он, засранец и редкостный мудак. Я могу теперь все это говорить: ко времени и чтобы не обидно, но с пользой. Знаю, когда сказать, а когда смолчать. Спасибо за это Сафрону Ивановичу, нашему Леопольду с добрыми смеющимися глазами.

Как мне казалось, девочки Миллер, Надя и Юля проходили сейчас этот самый период безмолвия. Время, смеяться над которым не просто глупо, но даже… как бы без лишнего пафоса… – преступно.

Я не спорил с Викторией, в конце концов, не мне ее учить. Тетка не слишком жаловала Аду Львовну и, возможно, у нее даже были на то какие-то причины. Меня Виктория в хитросплетения своих очередных высоких отношений не посвящала. И только рассматривая однажды подпись на автореферате ее диссертации, я обнаружил, что Ада Львовна была в свое время не просто Викиным преподавателем на факультете, а непосредственно научным руководителем. Сказать, что я удивился – это ничего не сказать. Впрочем, по-моему, я уже где-то писал эту фразу в точно таком же контексте.

Непосредственно о Миллер Вика высказалась лишь однажды. После очередного посещения Нади и Юли, когда имя Миллер произносилось у нас дома так часто, что последняя должна была бы икать до полной потери самообладания, Вика сказала с печальным вздохом могильщика в Гамлете, только что откопавшего череп бедного Йорика:

– Миллер – не иначе Элизабет Батори[4] наших дней. Чтобы выглядеть прекрасно ей необходимо принимать ванну из крови юных девственниц.

– Тогда я вне зоны риска, – ответил я в той же предельно метафорической манере. – Ни одного «мальчика Миллер» история пока не знала. Видимо, мужская кровь ко времени студенчества уже недостаточно девственна для омолаживающих процедур.

Виктория ничего не ответила, даже не улыбнулась, хотя шутка, согласитесь, прекрасная. Что говорить, личность Ады Львовны Миллер интриговала меня. До сегодняшнего дня случай еще ни разу не сводил меня с этой женщиной. И вот наконец это произошло.

Ада Львовна остановилась. Размахивая тонкими руками, ей навстречу бежала Надежда, которая напоминала сейчас преданного пса, заметающего пыль трепетным хвостом. Однако Миллер было не до нее, она явно спешила и не намеревалась задерживаться. Миллер профессионально улыбнулась, что-то ответила, одобрительно потрепала девушку по плечу и начала плавно отступать, как бы скользя по границе поля обзора нежданной собеседницы – так вот что значит «ускользать»! Еще секунда, женщина повернется спиной, и тогда Надежде придется забегать с другой стороны или смириться и лишь глядеть вослед своей убегающей любви. Но ускользнуть Аде Львовне помешали самым неожиданным и грубым образом. С силой толкнув массивную дубовую дверь и вместе с нею нескольких студентов, пытавшихся войти внутрь, из здания университета вылетела моя тетка и, сама того не ведая, перерезала Миллер путь к отступлению.

Следом за Викой на крыльцо выбежала Лилечка, она была в одном костюме и летних туфлях, видимо гналась за теткой от самой кафедры. Оказавшись на обледеневшем крыльце, Лилечка потеряла управление и покатилась по направлению к Вике, Миллер и Надежде, безуспешно тормозя каблуками и держа в вытянутой руке какую-то бумаженцию на манер боевого знамени. Наконец они встретились. Произошла какая-то неразличимая с моего места возня, в результате которой Лилечка оказалась лежащей, словно средневековое бревно-таран на руках Миллер, Надежды и моей тетки, которые поймали ее, кому за что удалось. Ловко вывернувшись и снова приняв вертикальное положение с удивительным проворством, Лилечка мгновенно развернулась и всучила Виктории бумаги, ради которых, видимо, и был проделан этот рисковый лаборантский подвиг. Виктория с обреченным видом приложила бумаженцию к костлявой спине Лилечки, поставила свою подпись, после чего лаборантка, отчаянно цепляясь каблуками за наледь, при поддержке заходящих в здание студентов укатилась обратно.

Миллер, Виктория и Надежда остались на крыльце втроем. Я был уверен, что тетка не задержится, но они все говорили-говорили, и вдруг все трое направились в мою сторону. Я ждал, затаив дыхание. Наконец они приблизились, и я впервые услышал голос загадочной Примадонны.

– Странный это Человек-Амфибия. Или кто там сейчас? Шрек? Вот они странные, – Ада Львовна, произносила Шрек как Фрек.

Я еле сдержал улыбку. Персонаж по имени Ада Миллер был до сегодняшнего дня окутан ореолом грозной таинственности. Она представлялась мне действующим лицом высокой трагедии, эдакой роковой героиней в описании Виктории или загадочной богиней в представлении Юли и Нади. Жизнь подкорректировала образ: богиня утрировала шипящие, попросту говоря, шепелявила.

– Сандалетин же не странный, как вы говорите, он просто свинья, – продолжала Миллер, обращаясь в Виктории. – Есть такое понятие, милая моя, закон необходимой обороны. Уж вам-то должно быть это известно как никому другому. Каждый человек имеет право отомстить, если его обидели. Но нельзя переливать через край. Вы понимаете меня? «Граф Монте-Кристо» – лутфий роман о мести. Монте-Кристо сделал со своими обидчиками ровно столько, сколько они сделали с ним. Мстите, Виктория! Только не преступайте закон допустимой обороны. В остальном вы в своем праве, Сандалетин пофел в науку потому что боится жизни. Степень ученого – хорошая возможность отгородиться от реальных проблем. Я давно смирилась с тем, что ВУЗы все активнее превращаются в заповедники дуфевных отклонений и своеобразные дворы чудес. Но мстить из-за того, что отказала девуфка! Это даже для таких богоугодных заведений, как нафе – слифком. Пьеро нафолся, тоже мне…

Вот это поворот! Миллер продолжала что-то говорить, но меня словно шарахнули из-за угла пыльным мешком. Научные споры, зарубленные статьи, мои двойки и угроза исключения. А этот долговязый неудачник просто-напросто отвергнутый влюбленный… Ох, дедушка Фрейд, скучнее не придумаешь! Так вот какой подарок имела в виду Надежда! Сандалетин предложил Вике в подарок самого себя. А Вика не сочла это чудом. Понятное дело, чудом Сандалетина можно было бы счесть только в ироничном смысле, тут я был согласен с Викторией, но можно же было и предупредить!

Я посмотрел на журналистку, которая стояла рядом с Миллер и ловила каждый звук ее голоса. «Вправду ли Надежда не в себе, или ей наскучила постная жизнь провинциального городишки и она просто развлекается?». Во всяком случае одно здесь было подлинно – любовь ученика к своему учителю. Это было красиво: впервые в отблеске этой любви сумасшествие Надежды выглядело небездарно и даже в своем роде изящно.

Я вновь сосредоточился на разговоре. Капризными алыми губами Миллер произносила текст какой-то средневековой пьесы. Кровь за кровь, честь за честь. Удивительно, но ее дефект речи сам собой перестал замечаться. Я впервые увидел ее вблизи: она оказалась далеко не такой красавицей, какой описывала ее молва. Черты лица были правильными, но слишком резкими, яркими, если мысленно приложить к голове шлем-викинг, тот что с двумя рогами по бокам, а в руки дать меч, то получалась вылитая средневековая воительница. Губы у Миллер были полные с капризным преувеличенным изгибом, что говорило не столько о генетике, сколько о строении лицевых мышц и своевольном характере обладательницы. Она обращала на себя внимание. Лицо, фигура, стать, даже ее фамилия. Специалист по русской литературе с английской фамилией. По-русски она была бы Мельниковой. Говорят, иметь в Англии или Германии фамилию Миллер – это все равно, что не иметь никакой, но здесь в России – это не лучшее средство маскировки. Ада Львовна Миллер. И поневоле спросишь: «кто это»?

По-настоящему прекрасны у этой женщины были волосы: темные, почти черные, гладкие, до плеч, прямыми линиями обрамляющие лицо. Судя по состоянию кожи шеи и вокруг глаз ей было сорок три или даже сорок пять. Хотя если не приглядываться, то легко можно дать меньше. Больше всего удивляли ее глаза. Это были глаза-сканер, глаза-фото, наверное, в нужных случаях – глаза-ружье. Небольшие, но невозможного бирюзового цвета.

Вика представила меня. Ада Львовна изобразила, что только сейчас заметила присутствие человека в полуметре напротив. Глаз-фото моментально сделал кадр:

– Потрясающе похожи, – кивнула она в мою сторону и бросила, уходя. – Я подумаю, что можно сделать.

Когда, в сопровождении Надежды, Миллер удалилась на достаточное расстояние, Виктория потрясла перед моим носом бумагами, полученными от Лилечки.

– Знаешь что это?! – воскликнула она в полном отчаянии. Само собой я не знал и мог только догадываться, что это бумаги на мое отчисление, но оказалось я ошибся.

– Это отрицательная рецензия на мою методику! Отрицательная! Представляешь?!

Вика выругалась и попыталась вытащить сигарету, но вовремя спохватилась.

– Да, теперь же еще и закон! – прорычала она, яростно размалывая сигарету в труху. Видимо, эта процедура ее немного успокоила, во всяком случае продолжала она уже почти спокойно:

– Я отдала методику на кафедру с просьбой о рецензии у профессора Морозовой. Ты знаешь профессора Морозову?

Конечно, я знал профессора Морозову – легенду филфака, научная работа которой, фактически обеспечивала рейтинг всей кафедры, а, возможно, и факультета по международным индексам цитирования.

– А этот говнопес, этот гнидокот, – продолжала Вика. – Сандалетин же морозовский ученик… В итоге, он как-то там подлизался, подмазался, рецензию написал сам, а ей принес на подпись.

Все было ясно, я только уточнил, подписала ли Морозова отрицательную рецензию.

– Собиралась, но что-то у нее там где-то екнуло, она прочитала оба текста и вернула без подписи.

– И что теперь?

– Что? – передразнила меня Вика, уничтожая вторую сигарету тем же способом, что и предыдущую. – Пришлось подписать бумагу, что забрала рецензируемую методику. Теперь другого рецензента искать!

– А про мое отчисление, правда?

– Правда! – резанула она и на всех парах понеслась прочь.

– Почему ты не сказала, что Сандалетин был в тебя влюблен? – поинтересовался я, догнав тетку на полпути к автомобильной стоянке.

– О-о-о, – Виктория закатила глаза. – Я ж тебе говорю, поменьше слушай Миллер. У нее всегда кто-то в кого-то влюблен.

Я окончательно запутался:

– Так был влюблен или не был?

– Я откуда знаю? – Вика пожала плечами.

– Так он ничего в этом роде не говорил?

– Вот говорить прямо, он точно не говорил. А во всем остальном я плохо разбираюсь, ты меня знаешь.

Это был достойный ответ. Вернее, это был ответ, достойный Виктории.

– Ну а про месть – это Миллер серьезно? – спросил я, все еще находясь под сильным впечатлением от этой действительно потрясающей женщины. Я видел ее всего несколько минут и совершенно не мог понять, чем именно она так поразила меня.

– Про месть – вполне серьезно. Но тут я с ней скорее согласна, – успокаиваясь проговорила Виктория. – Только пока не приложу ума, как!

– Так все-таки Миллер на твоей стороне? – сделал я еще одну попытку.

– Не советую так думать, – усмехнулась Вика.

Глава 12

Мрачные перспективы

«Благородный поступок и вежливость –

порой и есть месть интеллигентного человека»

(С.И. Вавилов, советский физик, академик)

«Солдат шел в самоход, прикрываясь лунным светом, окутанный флером грез и мечтаний. Путь его лежал в местный рекреационный центр, состоявший из трех пивных, расположившихся полукругом в прямой видимости от проходной части…», прочитал я и зажмурился. Отложил компьютер: неприятным было даже шуточное напоминание об армии, которую я миновал благодаря поступлению в университет, но теперь из-за Сандалетина армия вновь стала обретать четкие очертания в ближайшей перспективе. Кто бы мог поверить – меня отчисляют! И тут уже не перепутаешь «благодаря» и «из-за» как делают это школьники на ЕГЭ. Именно из-за Сандалетина, а не благодаря ему, так как благодарить этого козла мне было не за что.

Сегодня мы с Викторией остались дома, чтобы поработать вдали от процессуальной суеты. Тетка с утра завалилась на диван и в тоске перелистывала свою многострадальную методику, стараясь утешиться перепиской с каким-то профессором из МГУ, который заверял ее, что совершенно согласен с ней в плане трактовки оскорбительного речевого поведения. Кажется, ей стало немного легче и вчерашнее потрясение начало понемногу забываться. Во всяком случае она перестала причитать что-то вроде «как же можно так с живым человеком?», «как так можно с работающей методикой?» и переписывалась с профессором уже молча, почти по-деловому.

Я снова не пошел в университет, но сосредоточиться на переписке Светланы и Валерия Романихиных сегодня не получалось. Конфликт с Сандалетиным не шел из головы. Я не понимал, как бороться. Ну, допустим, у меня были пропуски. Но явно не столько, сколько нарисовал мне мой преподаватель. Вопрос в другом: как доказать? Ведь ему в университете верили на слово, а мне – нет. Вика обещала кому-то позвонить в главном здании, но то ли передумала, то ли контакт перестал работать. В общем, она позвонила, но бестолку. Сандалетин же продолжал делать гадкие намеки на перспективы моей скорой военной карьеры.

Скрывать тут нечего: служить я боялся, более того, испытывал к службе в армии настоящее человеческое отвращение. Наверное, любое другое животное, и человек в том числе, не горит желанием оказаться в ограниченном пространстве вместе с парой-сотней таких же взрослых половозрелых самцов. При мысли об этом инстинкт самосохранения включался вопреки доводам разума о долге, чести, военной профессии, о том, что не так уж страшно, в конце концов, тот же Пашка служит и даже доволен. Но дело было не только и не столько в противоборстве разума и инстинктов.

Каждое время по-своему уникально. Наше уникально отношениями с информацией. Я почувствовал это в шесть лет, когда понял, что из интернета уже давно знаю все то, от чего родственники стыдливо охраняли мои детские глаза и уши. Мир информации наступал стремительно, сужая границы детства, превращая детей в маленьких взрослых. Кстати, ничего страшного лично я в этом не вижу. Например, тайну зарождения жизни я уяснил, как тайну игрушечной машинки – вскрыл, рассмотрел, принял к сведению и пошел дальше.

В мире киберпанка наука также движется семимильными скачками и стремительно молодеет. Если говорить образно, то во времена романтического XIX века наука представлялась мне прекрасной дамой в шелках и кринолинах, общаться с которой могли позволить себе лишь члены высшего общества. В утилитарном XX веке наука стала рассудительной барышней в толстых линзах и небольшим избытком веса от постоянного сидения в библиотеках и лабораториях. Современная же наука – это ловкая быстрая малолетка-индиго, гуттаперчиво лавирующая между границами дисциплин, сочетающая несочетаемое, каждый день требующая новых игрушек-гаджетов, которые она моментально приспосабливает для своих индиго-игр.

Тридцатилетний доктор наук становился все менее удивительным явлением. Если не в России, то уж в Европе точно. Это тоже одна из моих амбициозных целей. Так что Сандалетин пугал меня не столько армией, сколько временем, и это было по-настоящему страшно, потому что упускать драгоценное время из-за прихоти какого-то там обиженного Викиного поклонника казалось страшно обидным, и совершенно не укладывалось в голове.

– Что это ты такое читаешь? – спросила Вика, проходя мимо меня в кухню.

– Так решил немного переключится, – соврал я, хотя на самом деле толку от меня сегодня было как от кота молока. – Это Пашка написал. Он в армии, ты в курсе? Вообразил себя писателем, работает в жанре армейского рассказа. Как тебе?

– По-моему, забавно: «прикрываясь лунным светом, окутанный флером грез и мечтаний», – бросила Вика. – А тебе?

– По-моему, ужасно. Юмор тупой.

– Вполне в жанре, молодец Пашка. Кстати, думаю дальше должна быть эротика, без всякой философии, – уперлась она.

Оказывается, Вика была в курсе не только того, что Пашка в армии, но также знала и о существования Философии эротики. Черт бы побрал эту бесцеремонность в обращении с чужими паролями и техникой.

– Ты считаешь, что писать вычурно – это «в жанре» армейского рассказа? – я решил проигнорировать ее замечание про эротику, потому что она была не права. Дальше шла не эротика, а глухое жесткое порно, но Вике это знание было лишним. Хотя, похоже, она догадывалась.

– Набоков тоже писал вычурно, ничего, практически в классики попал, – пожала плечами тетка и добавила. – Ты же в армии не был, откуда тебе знать, что там будет популярно?

По-моему, она сказала это нарочно.

– Можно подумать, ты была, – огрызнулся я, но она даже не обратила внимания, легла обратно на диван, обняла ноутбук и вместе с ним перевернулась на другой бок.

Я заставил себя вернуться к записям на стене Светланы. Из недавних событий описывалась поездка в Москву. «Москва сегодня почти не раздражала, отличный денек в столице Родины», писала Света под селфи на фоне кремля. «Исторический музей открылся с новой стороны… со скучной». Значок «не нравится». «Пришлось сегодня покататься в московских электричках… ну так, наверное, должен выглядеть ад». Дальше шла целая серия фотографий Света, Валерий и столица: на фоне Детского мира, на фоне Красной площади, Александровского сада и далее по туристическим местам. В комментариях Светлану спрашивали: «А что ж не взяли автомобиль?», «Хотели быть ближе к народу», – отвечала девочка из провинциального города, кое-как окончившая платный непрестижный ВУЗ.

Я листал и листал страницы, не находя ничего интересного. Что было в голове у этих людей? Вот уж действительно ад: отдых в Греции сопровождался подписями: «Не понимаю тех, кто ездит в Египет и Турцию. Греция – вот где рай за смешные деньги». Пачками попадались репосты из групп «Мамы они такие» – поцелуйчики, няшечки, пупсики, мимимишечки. Тут же шли диетические сырники и торты на кефире, гимнастика для попы, накачивание губ, параметры идеальной девушки и цитаты, цитаты, цитаты, блещущие массовым интернет-остроумием: «В семье должен борзеть только ОДНА», «услышала по телевизору, что взрослой львице требуется 20 часов на отдых каждый день… Я так и знала! Я – взрослая львица», «Гоа – три буквы, на которые реально хочется, чтобы тебя послали».

Страница Валерия была не лучше, впрочем, он хотя бы не репостил цитаты, а только перетаскивал фотографии со стены жены. Все такие же сладкие, постановочные… Такое ощущение, что своей собственной воли у Валерия Романихина не было вообще. Не зря сумасшедшая бабка окрестила его человеком-размазнёй. Впервые в жизни увидел на странице мужика слово «покупочки»: «погуляли по Питеру, сделали покупочки». Ужас! Что за пидорское слово?!

«Ездил по работе в Горький. Горький совсем не горький, а очень даже сладкий, особенно когда встречаешься наконец-то с другом, с которым переписываешься почти каждодневно уже третий год к ряду. Тот друг, который за 800 км от тебя "дышит тем же воздухом", что и ты, у кого те же мечты, и его глаза частенько видят, что и твои… и даже одинаковая музыка играет в ваших ушах:)».

Я показал свое наблюдение Вике:

– У меня прямо гей-радар звенит, когда я смотрю на его страницу.

– У тебя есть гей-радар? – усмехнулась тетка, которая нехотя, но все-таки оторвалась от своих научных страданий.

– Встроенный, положен по базовой комплектации.

– И много таких записей у этого Валеры Романихина? – поинтересовалась Вика.

В качестве примера я мог показать с десяток. Время от времени у Валерия случалась «душевная болтовня» и «милые дурачества с друзьями», он любил слова «бесподобно» и «головокружительно», желательно в одном предложении, часто чекинился и любил фотографировать свои новые ботинки.

– Мда, вот этого я, признаюсь, не заметила, – задумчиво проговорила Виктория. – Это круто. Хороший анализ. Мужской и женский дискурс – необъятная тема и очень популярная сейчас, можешь статейку написать потом, так что записывай.

– Я записываю, – заверил я, а она снова уставилась в свой монитор.

Это все? Отлично! Я тоже вернулся назад к записям убитых, но успел бездумно пролистать только несколько. Виктория снова повернулась ко мне:

– Слушай, если этот Романихин гей, латентный или явный, это не важно, то привязанность Светы к бывшему возлюбленному Денису становится еще более объяснимой.

– Ну в общем да, – я не мог не согласиться. Бедная Золушка, богатый, но голубоватый принц. Такое бывает. А может есть еще какой-то любовник? Не бывший, а настоящий?

Виктория помолчала, нахмурилась, встала и прошлась из угла в угол.

– В записях я не заметила. Помнишь, соседка говорила, что ребенок сдавался в садик при любых обстоятельствах, даже если болел? Вот это вполне может быть признаком наличия живого реального любовника, так как у Светланы есть время только днем, когда муж на работе. Но это уже не наша задача. Перхоть и частички кожи с паласа в квартире криминалисты собрали, начальство на генетику санкции дало. Может, что-то и покажет.

– А родственников удалось опросить, наконец? – поинтересовался я.

– Да, всех ближайших, – она зевнула и продолжила без интереса. – Борис подстерег мать, Ольгу Романихину, когда она приехала в свою зубную клинику. Не могла же она бесконечно бегать. Только ее показания такие же бесполезные, как и показания профессора-отца, – все ее детей любили, по ее мнению. Позитивные, прекрасные люди. К тому же в ночь убийства Романихины-родители были на приеме в честь открытия конгресса физиков. Куча свидетелей, посиделки в ресторане, все такое. А мать Светланы живет в деревне. Отец давно умер, старушка совсем убита горем после похорон, тоже ничего не знает. Они с дочерью толком и не общались в последнее время. Вот такие тупички.

– Почему тогда Романихины уклонялись от допросов?

– Не знаю, может быть, потому что Романихины – люди публичные. Избегают скандала.

– Ясно. А Вадим Романихин?

Тетка пожала плечами.

– У Вадима еще более прочное алиби. Борис на него в итоге вышел. Или он вышел на Бориса? В общем, они поговорили. Но свидетель из него еще хуже, чем из его родителей. Говорил официозней, чем я экспертизы пишу. Короче, Борис сейчас берет генетику со всех родственников и проверяет версию с Денисом Камельковым. Бывший любовник – хорошая кандидатура. Пусть следователи разбираются. Ты себе для диплома выпиши – дело-то эффектное. Но вся нагрузка в любом случае уже на следствии. А филологи тут бесполезны.

Она снова встала и потягиваясь прошлась по комнате, стараясь механически растянуть мышцы шеи.

Неужели мы снова пришли к тому, с чего начали? Что убийство не по филологической части. Что ж, возможно, Вика снова права. Все колонки моей таблицы были заполнены, языковые портреты убитых и их друзей составлены, только результатов это не дало никаких. Возможно, дело было действительно не в записях. Они больше ничего не проясняли. Филология – это чтение между строк, а мы как будто скользили по поверхности.

– Есть хочется. Надо что-нибудь съедобное заказать, – сказала Виктория, глядя на мои научные муки. – Найдешь что-нибудь?

Я закрыл компьютер и задумался. Моя тетка не зря употребила слово «съедобное», потому что продукты, которые она способна употребить в пищу – это тема отдельного сочинения. Видимо из-за того, что в голове у нее было слишком много приспособлений для производства мыслительных операций, некоторые рецепторы туда просто не вместились. Надо было чем-то жертвовать, и в итоге природа удалила часть рецепторов вкуса. У Вики была острая непереносимость ракообразных, рыба вызывала аллергическую реакцию разной степени тяжести, порой дело доходило и до анафилактического шока, при этом вкуса рыбы она не различала и надо было строго следить, чтобы блюдо было безопасно для нее. Она не ела творог и кисломолочные продукты, потому что различала их по вкусу примерно с той же остротой, что нормальный человек различает вкус ваты и пенопласта. Правда, слава богу, от молока она хотя бы не умирала. От соков и свежих овощей у нее возникал диатез, а грибы вызывали рвоту. В общем, накормить нашу Вику было делом довольно проблематичным. Зато отравить ее не составило бы никакого труда. Это обстоятельство еще раз подтверждало мысль о том, что интеллект – это девиация, отклонение от нормы. Природа активно избавляется от интеллекта.

– Пицца? – спросил я, и она сделала грустные глаза: само собой, в пицце иногда попадалась моцарелла и не очень пропеченные овощи, а еще грибы… Все это могло стать проблемой.

Вика с надеждой посмотрела на меня, потому что при наличии настолько сложной диеты готовить сама она не любит и толком даже не умеет.

– Ок, ок, – я поднялся и поплелся на кухню готовить макароны по-флотски, так как точно знал, что фарш и лук у нас в холодильнике имелись.

Справедливости ради обязан подтвердить: Виктория не бросила меня наедине с бытовыми трудностями. Она тут же перебралась в кухню вместе с компьютером.

Глава 13

Парень, который много знал

«Если вокруг творятся странные вещи,

то любое совпадение следует

рассматривать особо тщательно»

(Сергей Лукьяненко «Последний дозор»)

Миллер позвонила мне сама. Я ломал голову, где она могла взять мой номер. Вряд ли в деканате. Без долгих вступлений она назначила встречу, и без долгих раздумий я согласился. Нет, я не забыл о просьбе Вики, держаться подальше, но ученая дама подчеркнула, что речь идет о взаимовыгодном сотрудничестве. К тому же, если честно, я не видел в ней того рокового монстра, пожирающего молодых дев, о котором говорила Виктория, я испытывал к Миллер любопытство и скорее даже симпатию.

В синем свитере и длинной черной юбке она сидела за столиком, помешивая в прозрачной чашке бледно-зеленый напиток. Очень обыкновенная, приятного вида женщина. В простом наряде она выглядела значительно моложе. В разрез юбки чуть выше колена выглядывала красивой формы нога в высоком бордовом сапоге на каблуке. Для меня Миллер заранее заказала вторую чашку, что было очень мило с ее стороны, так как я сорвался сюда прямо с лекций. Вика все-таки куда-то позвонила и мне продлили пропуск в здание университета, дав шанс реабилитироваться на ближайшей сессии.

– Вам интересно знать, кто такие «девочки Миллер»? – ласково улыбнулась Ада Львовна, как только я устроился напротив.

От неожиданности я даже не сразу сообразил, что ответить. Я думал, речь пойдет о Сандалетине. Во всяком случае, это она сказала, что знает, как нейтрализовать моего главного врага, и не могла не понимать, что сейчас меня мало интересовало, кто такие девочки Миллер. Совсем не интересовало, я бы даже так сказал.

– Что это? Многолетний психологический эксперимент? Любовь? Дружба?.. – продолжала Ада Львовна.

– Извините, но я думал, что вы хотели рассказать о Кирилле Михайловиче, – наконец, ответил я, не найдя ничего лучше, как сказать правду.

Несмотря на данное самому себе обещание не удивляться, я удивился.

Она ухмыльнулась и, слегка приблизившись, проговорила:

– Так и есть. Но чтобы говорить о Сандалетине, надо кое-что прояснить. Между мной и Викторией много всего – старые обиды, недопонимание… Я хочу помочь, думаю, кое-что я могла бы сделать, тем более, что Сандалетин мне самой порядочно надоел, но лучше Вике не знать, что мы с вами встречались.

Я старался угадать цвет ее глаз. Это были настоящие фольклорные ведьмовские глаза-хамелеоны. «Черт, какая ж Вы вся литературоцентричная», – подумал я, но вслух, конечно, не сказал. Как по заказу, ее глаза из густо-зеленых стали почти бирюзовыми, как будто женщина прочитала мои мысли. Учитывая современную ситуацию в культуре и жизни вообще, надо было как-то различить, что это такое: реализм, пародия, ремейк, одним словом, настоящая ли она ведьма или это только образ, игра?

– Почему вы решили помочь? Вика не хочет иметь с вами дела, вы в курсе? – поинтересовался я.

– В курсе, но я всегда помогаю своим девочкам, – сказала Миллер и демонстративно откинулась на спинку кресла, ожидая моей реакции на эти слова. Я молчал.

– Виктория Берсенева – моя девочка. Одна из первых. Она не говорила? Впрочем, вряд ли она стала бы говорить… Она меня теперь отрицает, – как будто обиженно проговорила женщина.

– Ада Львовна, я где-то читал, что общение – это всегда поединок, – прервал я ее, сообразив, наконец, что она зачем-то провоцирует меня. – Давайте не превращать этот поединок ни в побоище, ни в мое позорное бегство. Иначе говоря, если вы не будете держать меня за дурака, то я, возможно, выполню вашу просьбу и ничего не скажу Виктории.

Миллер вдруг запрокинула голову и рассмеялась. Смех у нее был глуховатый, мягкий, роковой, как и ее глаза:

– Как так вышло, что вы с теткой настолько похожи?

– Мы близкие родственники, – съехидничал я, но, оказывается, она говорила не о внешности.

– Вы тоже торгуетесь в любой ситуации? – уточнила женщина, сканируя меня своим острым взглядом с расстояния вытянутой руки.

– Вообще-то я еще не начал, – ответил я, поймав себя на предательской самовлюбленной радости, разлившейся внутри от этого то ли комплимента, то ли издевки.

– Ладно, давайте к делу, раз вы такая деловая колбаса, – иронично прищурилась Миллер. – Я знаю, каким образом можно нейтрализовать Сандалетина. Ваша тетка, впрочем, тоже прекрасно знает, только она глупит и боится, хотя будь на ее месте другая, давно бы его в порошок стерла.

– Звучит странно, – честно признался я. – Вика спит и видит, где б ей то каленое железо взять, чтоб товарища Сандалетина под корень выжечь.

– Торгуетесь! – снова усмехнулась Миллер, с особым удовольствием произнося это слово. – Но, как говорил великий комбинатор, вы не в церкви, вас не обманут.

– Нет, не торгуюсь, – мне и нравилось, и не нравилось это слово в ее исполнении. Было в нем что-то порочное и восхитительное одновременно, как будто Миллер знала обо мне что-то такое, то чем не принято гордиться.

– А вам лично, чем Сандалетин помешал?

– Голубчик мой, – она грациозно откинула плечи, глаза ее сияли чистой бирюзой и, наверное, Миллер полагала, честностью. Внезапно она протянула руку и накрыта своей ладонью мою, но я почти сразу отдернул руку, почувствовав, что это уже явный перебор.

Посмотрев на меня с ироничным прищуром Ада Львовна медленно убрала руку, словно давая мне шанс насладиться своей потерей и продолжала:

– Нам же с вами важен результат, а не первопричина. Но если сказать в общем и целом, то я органически не перевариваю глупость. Так понятно?

Она улыбнулась снисходительно-нежно и глядя на нее я подумал, что вот сидит передо мною преподаватель университета, известный ученый… Но если бы я задался целью пересказать этот разговор кому-то из своих знакомых, хотя бы даже своему школьному товарищу Пашке, который сейчас пишет армейские рассказы про свою службу… Хотя, нет, даже кому-то из своих одногруппников, для которых жизнь университета не является тайной за семью печатями, то ни одна живая душа не поверила бы мне.

Сейчас охотно верят аморфным заметкам и рассуждениям о жизни в формате блога в ЖЖ или историям, непосредственно записанным на диктофон, или журналистским расследованиям, о достоверности которых мало кто задумывается, если в начале сказано: «специально для бр-бр-бр, при поддержке тра-та-та». Но вот историю с сюжетом, завязкой, наличием коварного злодея, доброго помощника и роковой женщины непременно окрестили бы небылицей.

Я сейчас ощущал себя в плену двух литературных и культурных штампов. С одной стороны, конечно, Миллер – это, что называется, ла фам фаталь – роковая женщина. Видно по всему. Она знает о своей привлекательности и с наслаждением играет. С другой стороны, я понимал всю никчемность этой метафоры в применении к реальной жизни. Как бы молодо и прекрасно ни выглядела Ада Львовна Миллер – она в первую очередь солидный университетский ученый, если не с мировой, то с российской известностью. К тому же она жена, мать. Что делает здесь эта дама? Зачем трогает мои руки и смотрит в глаза? В общем, я стоял на изломе информационной трассы культуры и дышал ее литературным выхлопом, не понимая, как вести себя в этой ситуации.

– Так что там Сандалентин? – все-таки поинтересовался я в конце концов.

– Знаете такого местного писателя Милашевского? – тут же отозвалась вопросом на вопрос Ада Львовна.

К стыду своему, я никогда не знал и не знаю до сих пор ни одного местного писателя. Как только кто-то из «наших» местных начинает регулярно печататься в столичных журналах, он очень быстро перестает быть местным и перебирается в Москву или Питер. Обычно все знают только бывших местных писателей, поэтому Миллер пришлось пояснять:

– Андрей Григорьевич Милашевский – по основной своей профессии был психологом, писал скорее для иллюстрации своих научных идей. В Москву не стремился. Однажды Милашевский написал рассказ в жанре рождественского или святочного рассказа под условным названием «Санки Санты». Вы в курсе, что это за жанр святочный рассказ?

Я кивнул. Святочный или рождественский рассказ, жанр довольно редкий, как мне казалось, почивший в бозе, как и многие другие жанры обрядово-календарной литературы, но тем не менее, нельзя было пройти мимо.

Как известно, жанр всегда порождает ожидания. Если вы пришли в театр на водевиль, то никто не несет с собой запасной носовой платок для слез. Ну а если вы открыли томик стихов Есенина, то уж приготовьтесь тосковать по родине, даже если эта самая родина находится непосредственно за вашим окном. Таковы законы жанров, ибо они возникли вовсе не случайно. Жанр имеет очень крепкие руки и только большой талант писателя умеет вырваться из этой хватки и обмануть ожидания.

Рождественский рассказ всегда предполагает наличие какого-нибудь ужасного финала. Если вы попали в рождественский рассказ, то приготовьтесь к самому худшему. Я приготовился.

– Вашингтон Ирвинг «Легенда о Сонной лощине», – доказал я свою эрудированность, вспомнив не столько сам текст, сколько знаменитый фильм Тима Бертона.

– М-м-м, в целом мыслите правильно, – сказала Миллер, берясь за чайник и наливая себе и мне еще прозрачной зеленоватой жидкости.

Я обратил внимание, что во время разговора она постоянно двигалась: то ставила на стол локти, любопытными гладкими округлостями выглядывавшие из укороченного рукава, то медленно отпивала и долго ставила чашку на блюдце, прилаживая поудобнее. Руки ее летали, стан приходил в движение, ей не сиделось на одной теме, хотелось постоянного попутного отвлечения.

– Ваш пример правильный, но я имела в виду не только страшилки, а жесткие мелодраматичные истории вроде «Девочки со спичками» Андерсона. Помните, эту ужасно жалостливую историю про девочку-нищенку, которая боялась возвращаться домой, потому что не продала ни одной спички и возле богатого дома, откуда пахло жареным гусем, замерзла насмерть, тщетно пытаясь согреться пламенем от своих спичек. Девочка сразу попадает в мир, где нет голода и холода, то есть на тот свет. Такая вот жуткая история о несправедливости мира людей и доброте Бога, который принимает бедняжку.

– «Мальчик на елке у Иисуса Христа», – сказал я, хоть и не читал эту историю, а нашел ее сейчас же в Википедии по запросу «рождественский рассказ».

Миллер стрельнула глазами по поверхности стола, в то место, где под столешницей находились мои колени, на которых лежал телефон.

– Положите на стол, мы не на экзамене, – со смехом проговорила она и продолжила. – Так вот. О чем мы? Об Андроне Милашевском, местном писателе. Мы были хорошо знакомы, поэтому я называю его Андрон, привычка. Так вот, Андрон написал рождественскую историю в современных декорациях. Маленький мальчик живет в любящей и благополучной семье: их дом находится в дорогом районе, мальчика одевают как игрушку, дарят все, что тот пожелает. В общем, все хорошо. Родители активные, современные, молодые, красивые. Но вот беда, перед самыми новогодними праздниками мальчик случайно проливает себе на ножки кипяток из чайника. Родители нанимают лучшего врача, покупают дорогие чудо-лекарства. Мальчику становится легче, но доктор прописывает ему полный покой. Банальная история, но здесь-то и скрыт конфликт. Сидеть дома в праздники родители категорически не могут: уже заказаны рестораны, уже оплачены катания на санях, уже приняты приглашения. У всех важных знакомых тоже дети и заявиться на праздники без ребенка родители мальчика с обожженными ножками никак не могут. Дальше идет чудесный диалог на кухне: молодые мама и папа совещаются, и в итоге убеждают друг друга, в том, что ничего такого страшного в ожоге нет, что ножки можно плотно забинтовать, малышу дать обезболивающее, и он чудесно проведет время со своими сверстниками вместо того, чтобы киснуть дома в одиночестве. В общем, первого января маленький мальчик с обожженными ножками катается на санях с родителями. А ночью, когда он лежит в горячке, ему мерещится, что за ним приезжают настоящие волшебные сани Санта Клауса и уносят его в лучший мир без боли, иначе говоря, в мир иной.

– Мы в детстве называли такие истории садюшками, – пробормотал я, не понимая к чему этот странный рассказ.

В то же время я мучительно вспоминал, что напоминает мне эта история: у меня было ощущение, что я уже говорил с кем-то на эту тему.

– О, напрасно вы не верите, – возразила Миллер. – История подлинная. Милашевский был не только писателем, но и практикующим психологом.

– Был?

– Умер три года назад. А изучал он такую проблему, которая, как он утверждал, навалилась на нас вместе с возникновением общества потребления… Отсутствие материнского инстинкта, инфантилизм. Милашевский назвал это явление «немамия», – продолжала Миллер после некоторой паузы, и я снова удивился как точно она чувствовала состояние собеседника: заговорила только после того, как я успел вновь сосредоточится. – Имеется в виду, что современная женщина – не мама. Про этот случай с обожженными ножками в свое время даже местные СМИ писали. А Андрон специализировался по таким мамашкам. Материнский инстинкт у самки-потребительницы сильно приглушен и ребенок рассматривается больше как атрибут семейной жизни. Соблазны современного мегаполиса отвлекают от домашних будней. Кто выберет рутину, когда вокруг столько ярких огней? Ведь семья и ребенок – это все-таки большая работа. Поверьте пока на слово.

Я готов был поверить на слово. Тем более, что наконец понял, что именно напоминает мне рассказ Миллер. Их с Викторией формулировки по поводу убитой Светланы Романихиной практически совпадали. Все-таки учитель и ученик – иногда эта связь глубже, чем пытаешься показать. Мне представилась модельная красавица Светлана то ли с ребенком, то ли с куклой на руках. Валерий Романихин с лобстером в одной руке и фотоаппаратом в другой. Снова закон парных случаев? Или Миллер намекает на то, что в курсе, каким именно делом занимается Виктория?

– Вы, Саша, наверное, думаете сейчас, при чем здесь Милашевский и наша атака на Сандалетина? – спросила Миллер, хитро улыбаясь и сразу продолжила. – Несколько лет назад, когда наша Вика только-только защитила диссертацию и занялась экспертной практикой, Милашевский принес ей, как эксперту, рукопись, состоявшую из подборки подобных случаев про «немамию», в их числе был и про обожженные ножки. Наблюдение пациенток с симптомами сниженного материнского инстинкта давало материал не только для научного, но и для художественного осмысления. Андрон принес материалы Вике, потому что намеревался зафиксировать свое авторское право, а ваша тетя в тот момент начала сотрудничать с юридическим агентством, которое занимается фиксацией этого самого авторского права и патентованием изобретений.

– Что значит фиксацией? Разве публикация не является фиксацией?

– Является. Однако ученый хотел создать совершенно особую вещь – научно-художественное издание «Страна Немамия», где как ученый и как писатель разбирал бы эту проблему на конкретных примерах. Но издание книги – дело, требующее времени, а над вопросами материнства работал не один Милашевский, поэтому, до тех пор, пока не будет готова вся книга, он решил зафиксировать свое первенство в электронной библиотеке авторских патентов. Довольно странная процедура, на мой взгляд, но тем не менее, есть такая.

– Понятно, он обратился к Вике и что?.. Что-то случилось?

– Случилось, – Миллер сделала паузу, прихлебывая из чашки, на краю которой размазался кровавый след от ее помады. Перехватив мой взгляд на своей чашке, Миллер на секунду застыла, стрельнула в меня ответным взглядом и продолжала. – Виктория взяла материалы к книге, чтобы определить в какой раздел электронной библиотеки авторского права их надо направить. Это и была ее обязанность. Потом она передала материалы в агентство. Милашевский продолжал работать над книгой, но, к несчастью, неожиданно скончался от острой сердечной недостаточности. Казалось бы, на том история должна была завершиться: неизданная «Страна Немамия» и научные материалы лежат в библиотеке авторского права, если на них заявят права наследники или ученики, указанные в контракте, то права должны быть переданы им. Но родных детей у Милашевского не было, а ближайшие родственники заинтересовались только правом наследования квартиры. Так что судьба этой работы – кануть в Лету. Однако через несколько месяцев после смерти Милашевского, книга «Страна Немамия», разорванная на сотню маленьких медвежат, вышла целой популярной серией в одном московском издательстве под фамилией некоего психолога Вениамина Мамочкина.

– Говорящая фамилия, – усмехнулся я.

– И не говорите! – открыто по-дружески улыбнулась Миллер и выудила из своей сумочки пару ярких, довольно прилично оформленных книжонок, объемом страниц по 120–150 каждая. – Имея на руках многолетние наработки Милашевского и с десяток рассказов наподобие «Санок Санты», можно было выпустить штук пятнадцать таких книжек, а, ежели постараться, то и все двадцать. Что и было сделано. Неплохая набегает сумма, учитывая тот интерес, который современная публика испытывает к популярной психологии, тем более такого скандально-социального плана.

– На что вы намекаете? – насторожился я, начиная подозревать, что оказался в роли того самого Иванушки, которого сестрица предупреждала-предупреждала, а он всё равно не послушался, выпил из лужицы и превратился в козлёночка.

– Я не намекаю, я вам сообщаю факты. Материалы Милашевского были переданы третьим лицам. Кем бы ни был этот Вениамин Мамочкин, совершено преступление – незаконное присвоение авторского права. Есть наследники или нет, авторство в нашей стране пожизненно и посмертно. Книгу не имели права издавать ни под чьим именем, кроме имени самого Милашевского. Кстати, обратите внимание на имя автора предисловия и рецензента – это известный московский профессор-психолог Станислав Самсонович Овсянников. Тот, кто издал книгу предпринял все меры, чтобы книга продавалась. Научный подход сейчас снова в моде.

– И вы хотите сказать, что это Вика отдала материалы? – я был не на шутку обеспокоен поворотом дела.

– Нет, – после мхатовской паузы ответила Миллер, для пущего нагнетания саспенса, помешивая ложечкой свой чай. – Я знаю Вику довольно хорошо. Это не ее стиль. Вика честная девушка, хотя и с большим приветом, конечно.

– Тогда кто?

– У дела есть, с моей точки зрения, другое объяснение. Книги начали выходить три года назад. Приблизительно в это время Сандалетин и Виктория перестали общаться. А до этого они вообще-то прекрасно разговаривали. И еще как разговаривали! Вы в курсе, что они писали совместную монографию?

Я подтвердил, что слышал об этом.

– И работали они между прочим тоже вместе – в этом самом агентстве по авторскому праву. И с чего бы это вдруг им так внезапно ссорится? – спросила Миллер и замолчала, многозначительно уставившись мне в глаза.

– Но вы же сами говорили: любовная драма…

– Одно другому не мешает. А усугубляет.

Миллер хмыкнула или лучше сказать фыркнула, вложив в этот звук намек о том жизненном опыте, с высоты которого она вела весь этот разговор.

– Вы еще слишком молоды, мой дорогой. У вас будет время проверить это опытным путем. А пока сопоставляйте факты, коль скоро вы с вашей теткой занимаетесь детективным промыслом. Примерно три года назад Вика и Сандалетин перестали общаться – это раз. Буквально через полгода бессеребреник Сандалетин приобрел новую квартиру без ипотеки или кредита. То есть заработок был единичным – вполне похоже на выплату крупного гонорара или получение наследства. Это два. На машину, кстати, ему не хватило, и он до сих пор ходит пешком. Что также говорит в пользу единичной выплаты. В это же время Кирилл Михайлович становится секретарем Ученого совета, хотя поначалу не было речи даже о том, чтобы оставить его на кафедре – это три. И четыре, как вы верно заметили, Вениамин Мамочкин – это псевдоним.

– Откуда вы все это знаете: про квартиру, машину… – удивился я.

– Это кафедра, – здесь как в большой семье. К тому же Сандалетин не из тех, кто долго держит свои достижения в секрете.

– Один, два, три и четыре – это все косвенные доказательства. Пятое должно быть прямым.

– Совершенно верно, – подмигнула мне Миллер, и на ее лице снова появилась эта простая дружеская улыбка, которая всякий раз вызывала во мне необъяснимую волну гордости. – Я предполагала, что псевдоним Мамочкин принадлежит либо самому Кириллу Сандалетину, либо кому-то из круга его ближайших знакомых. Больше получить доступ к материалам книги не мог никто. Само собой, в издательстве озвучивать фамилию владельца псевдонима отказались.

Я вертел своим мыслительным аппаратом, как рулем на скоростной трассе и все равно не поспевал за этой лавиной информации. Украл ли Сандалетин материалы или Вика отдала их сама? Хороший вопрос. Если Вика – эксперт-филолог, в том числе занимающаяся и плагиатом, – причастна к воровству книги, то это страшное пятно на репутации. Даже если Сандалетин под пытками вырвал у нее книгу, авторское право зафиксировано, и приняла материалы Вика. Так вот почему она до сих пор не может поставить его на место! Он ее шантажирует! А теперь Миллер собирается сделать то же самое! Я посмотрел на Миллер с ужасом внезапной догадки.

– Фу, – моментально отреагировала она. – Даже если бы мне нужно было что-то от Виктории Берсеньевой, – а мне это, заметьте, совершенно не нужно, – я бы выбрала другой способ. Наш город слишком маленький и университетский круг слишком тесен. Кстати, имейте это в виду, если собираетесь оставаться в городе, а тем более в университете. Здесь все как на ладони! Мой интерес в этом деле скорее просто человеческий. С Милашевским я приятельствовала, так как сама увлекаюсь практической психологией. И Вика мне симпатична. И вы, кстати, тоже. Так что для меня это дело принципа и симпатии одновременно.

Я сделал вид, что пропустил мимо ушей ее признание и продолжил:

– Значит, Сандалетин в любой момент может потребовать чего-то посерьезнее, если ему надоесть развлекаться моими двойками?

– Именно! – воскликнула Миллер, сделав руками красивую фигуру вуаля, что и требовалось доказать, после чего высказала предложение, от которого я опешил еще больше, чем от ее заявления про то, что моя тетка ее девочка.

Она протянула руку и вдруг ловко сорвала с моих волос резинку. Без профессиональной салонной укладки волосы стали волнистыми и хаотично свисали до середины шеи.

– Для начала вам надо сделать химическую завивку и высветлить концы, – заявила Ада Львовна.

Глава 14

В Москву, в Москву

Многие вещи нам непонятны не потому,

что наши понятия слабы;

но потому, что сии вещи не входят

в круг наших понятий

(Козьма Прутков)

Дома я обнаружил абсолютный кавардак. Ящики шкафа были выдвинуты, из них цветными дохлыми языками торчали Викины колготки, футболки и лифчики, а пол усеян мелкой ерундой вроде пакетов, обрывков бумаг и непарных носков. Первое, что пришло мне в голову – «обыск», второе – «ограбление», однако раскрасневшееся довольное лицо Вики диссонировало с этими версиями.

Я перепугался не на шутку, решив, что мозговые перегрузки и круглосуточное чтение по двум делам параллельно не прошли даром и вот оно случилось, то, чего с самого ее рождения боялась моя бабушка: Виктория потеряла разум окончательно и бесповоротно.

– Я еду в Москву, всего лишь на пару дней, – пояснила она, прочитав выражение ужаса на моем лице. – Проведу методику в МГУ, там же обещают и публикацию. Это очень важно и Орлов одобрил расходы, вылетаю через пару часов.

– Куда?! – я был окончательно сбит с толку.

Начало работы по дестабилизации моего душевного состояния было положено сегодня таким профессионалом как Ада Львовна Миллер. Вика, видимо, решила эту работу завершить.

– Спокойно! – тетка усадила меня и как маленькому вложила в руки пакет сока, который, судя по всему, собиралась взять с собой. – Я уже обо всем договорилась. За два дня ничего не случится. Борис с его расследованием никуда не убежит, а у нас с тобой будет методика.

Я задумался. Возможно это спонтанное решение об отъезде только на руку. С одной стороны, хотелось задать Вике вопрос о книге Милашевского и о том, что же произошло между ней и Сандалетиным, когда авторские права на все работы Милашевского оказались в их руках. С другой стороны, тот план действий, который предложила Миллер выглядел хоть и экстравагантно, но вполне достойно. Мне хотелось попробовать все уладить без участия Вики. В конце концов, Сандалетин объявил войну не только тетке, но и мне. Пусть теперь отвечает и за попытку моего отчисления из универа, и за отрицательную рецензию на работу Вики. Я тоже кое-что могу. Тем более с таким союзником, как Ада Львовна.

К тому же я все больше уверялся в том, что месть отвергнутого мужчины далеко не главная причина военных действий Сандалетина в наш адрес. Отомстить, ответить злом на зло – это импульс. Но какой импульс живет три года? В отличие от убитой Светланы Романихиной, Вика свела общение с бывшим поклонником к минимуму. «Одно другое усугубляет», – сказала Миллер, это так, но главное здесь не месть и не ненависть. Чувства здесь на втором плане, на первом же – корысть. Похоже, что Сандалетин завладел книгой обманным путем или попросту выкрал ее. А потом продал, как и подозревает Миллер. Тогда многое в его поведении становилось объяснимым и понятным.

Если Вика знает о преступлении Сандалетина, то его задача – дискредитировать ее репутацию в глазах ее же коллег. Вот почему Сандалетин пытается выдавить Вику, а заодно и меня, из науки. Научная репутация – самая закрытая вещь в мире. Ученые признают только мнение таких же ученых, как они сами. Им не важно мнение соседей, жены друзей и даже суда – всем известно, человек может быть ужасным семьянином, почти психом, социопатом, хамом, аутиком, даже преступником, но при этом оставаться прекрасным ученым. Согласитесь, политику или врачу мы никогда не простим ничего подобного.

«Кто такая эта Виктория Берсеньева? – спросит научное сообщество. – Ее методику плагиата даже к публикации не приняли. А Сандалетин он вот – на кафедре сидит, целый ученый секретарь».

Нет, поведение Сандалетина не связано ни с какими эмоциональными аффектами. Это холодный расчет. Не зря грамматика русского языка подсказывает нам, что многие люди и после смерти остаются объектами одушевленными, человек жив, пока живет память о нем. Сандалетин же вознамерился сделать из Вики живого мертвеца: выдавить с факультета, настроить против нее кафедру, ученое сообщество города, предать забвению…

Мои размышления прервал звонок в дверь и мне пришлось идти открывать, так как Вика явно не собиралась. Я не поверил своим глазам. На пороге стоял Вадим Романихин, брат убитого Валерия. Как и в прошлую встречу, он был в черных очках и безукоризненно сидящем по фигуре костюме. Коротко поздоровавшись, он, не разуваясь, прошел в комнату и с порога заявил Виктории буквально следующее:

– Денис Камельков в ночь убийства был в деревне, откуда родом Светлана и сам Денис. Там они и познакомились до переезда в город. Накануне вечером Камельков отмечал день рождения друга. Напился до полной потери человеческого облика, чему есть десятка два свидетелей и очевидцев. И да, этот парень работает в фирме «Дом обоев», поэтому он действительно заходил в свой аккаунт ради того, чтобы посмотреть обновления группы «Дом обоев» и заказы, размещенные онлайн. Другие цели пребывания в социальной сети его не интересовали, друзей он там не заводил, кроме тех, кто вступал в группу про обои и за жизнью Светы не следил. У него, кстати, другая женщина давным-давно. Гражданская жена и ребенку восемь месяцев.

Виктория оставила на диване вещи вперемешку с бумагами и присела на край, предлагая гостю сесть в кресло напротив.

– Извините, но я такой информацией пока не владею, – медленно проговорила она, щурясь, как от яркого солнца, – следственный комитет…

– Следственный комитет в этом тоже скоро убедится, – резко прервал ее Вадим. – Это был ложный путь.

– Оу, вот как, – кивнула Вика, не выразив особенных эмоций, которые пристало бы выразить человеку, у которого рухнула главная версия, экспертиза не написана, срок ее сдачи подходил к концу, а сам он собирается лететь в Москву по совершенно другому поводу.

– Да, думать на Камелькова нет никакого смысла. – продолжил Вадим, словно вырубая каждое слово на каменных скрижалях. – Убийство моего брата крайне жестокое. Убийца явно пытался донести до него и его жены какую-то мысль. Такие убийства совершаются только своими руками. Надо начинать все с начала.

Виктория посмотрела на него с сомнением и проговорила как можно мягче:

– Боюсь, что моя роль в этом деле завершена. Не знаю, что еще можно вычитать в этих записях.

– Я пришел к вам не только поэтому, – также понижая тон проговорил Вадим. – Вы так много угадали по поводу моего брата, Светы, нашей семьи…

– Я не угадывала, – мгновенно отреагировала она.

– Ну, да, извините, вычислили, то есть вычитали… И знаете, это очень больно получать такое вот расследование, как ваше. Я-то что – я в курсе, я давно все видел, но мои родители… Я ведь не случайно прятал родителей. Я прятал их не от следствия, а от вас. Когда мы поговорили с вами в кафе, я понял, что вы не будете церемониться, подбирать слов… Извините. Просто вы не из тех людей и при этом видите многое. Вы были опасны. Мои родители не знали, или не хотели знать, каким стал Валерка вместе с этой Светой… Родители были счастливы одним только тем, что есть внук, девушка красивая, Валерка доволен… Я не понимаю, кому вообще могли помешать эти двое дурней?! Ведь есть же, наверняка, еще что-то! Убийцей не мог быть человек со стороны, это был кто-то знакомый. А все их знакомые у них в друзьях в социальных сетях. Может быть, мы еще посмотрим? Давайте вместе? Я могу и сам, но вы профессионал, а я должен знать… – проговорил Вадим и в голосе его появились то ли просительные нотки, то ли слезы, во всяком случае голос растекся и даже зазвенел, что было совсем не естественно для этого глубокого властного баритона. Видимо, почувствовав себя не в своей тарелке, вампир в темных очках добавил. – Само собой, ваши услуги будет оплачены отдельно.

Виктория сделала скучное лицо, собирая в аккуратную стопку какие-то бумажки, и проговорила предельно вежливо:

Не все в этой жизни делается в социальных сетях, даже если люди всю свою жизнь стараются выложить на всеобщее обозрение. Непарадная сторона остается за кадром. Думаю, вам придется положиться на официальное следствие, даже если вы задумали вести собственное расследование. Но у меня как у филолога здесь все. Сейчас, извините, мне пора уходить.

Вадим кивнул, всем своим видом показав, что уже собирается, но не двигался с места. Она выразительно посмотрела на него, но Вадим продолжал стоять. Тогда тетка повернулась ко мне:

– Если будет звонить Борис, скажи, что у нас в Москве заболела родственница, и меня срочно вызвали телеграммой.

Виктория захлопнул чемодан, игнорируя гостя.

– Может быть, сказать уж сразу, что голубиной почтой оповестили? – удивился я, также стараясь не обращать внимания на нежданного посетителя.

Меня начала раздражать несобранность Вики, легкомыслие, вся эта нарочитая таинственность и небрежность. Ну, какая еще телеграмма? Неужели она думает, что я дурак или прислуга, и у меня нет ни своих дел, ни своих проблем? К тому же, какие могут быть игры, когда речь о Следственном комитете? Она не может не понимать, что Борис, хотя и свой в доску парень, но у него тоже есть начальство… Однако Виктория скороговоркой ответила на «голубиную почту».

– О-о-о, не занудствуй! Я вернусь послезавтра, отпишусь по экспертизе. Кстати, на столе в синей папке лежит дело про этих несчастных толкиенистов – там внутри мой ответ с подписью. Отвези папку Борису, его визитку я прикрепила к папке изнутри. А он передаст, кому надо.

Виктория ринулась к выходу, тараня впереди себя чемодан.

Никогда не обсуждайте свои проблемы при посторонних. Особенно если этот посторонний – загадочный вампир из ФСБ, которому от вас, к тому же, что-то нужно. Это я понял в тот миг, когда Вадим перекрыл своим телом выход в коридор.

– У вас, видимо, есть дела поважнее? – спросил он, гоп-стопом напирая на слова «дельце» и «со стороны».

Вика посмотрела на вампира и перевела злой взгляд на меня. Следующим движением глаз она проверила комнатные часы:

– Если вы хотите уличить меня в недобросовестном исполнении своих должностных обязанностей, можете написать претензию моему непосредственному начальству. А сейчас у меня есть буквально несколько минут, но я успею сказать вам кое-что… неприятное. Не церемонясь, как вы изволили выразиться. Обратите внимание, я не собиралась говорить этого ни вам, ни кому-то из ваших родственников, так что напрасно вы их от меня прятали. Но сейчас вы меня уже просто вынудили. Итак, раз уж вам необходимо это слышать. Да, я не следователь, я эксперт-филолог. Я имею дело только с текстом. Чаще всего это сложные тексты, те, которые по каким-то причинам не может раскусить любой говорящий на русском языке. А в случае с вашим братом, Вадим, – текста никакого нет. Врагов в сети у пары не было, угроз или каких-то значимых сообщений криминального характера им тоже никто не посылал. Ссорилась Светлана много с кем, но в основном это просто вялая интернет-ругань за все и ни о чем. Что касается вашего брата, так он вообще говорил голосом своей жены. У него не было своего голоса. Совсем. Как бы странно это ни звучало, но это так. А голос Светланы – это, если угодно, голос глянцевого журнала. Светлана – серийная версия современной женщины, как вы правильно заметили – не плохая и не хорошая. Что я там должна была найти? Я выжала из текста все, что он мог дать и даже больше. Сама себя перемудрила, как мы сегодня убедились. Я не виновата, что следствие продвигается так медленно. Но этот текст говорит только об одном…

Вика снова взглянула на часы, соображая, сколько еще времени можно посвятить семье Романихиных и не опоздать при этом на самолет:

– …итак, текст Светы в интернете говорит не о людях, не об их мыслях, а о модных журналах, которые «открывают глаза» современной женщине на то, о чем она раньше не знала и спокойно жила, а вот теперь непременно должна завладеть этим. Это называется матракаж. От французского «дубинка». Человеку вдалбливается необходимость кому-то подражать, выдавать себя не за того, кем он является на самом деле: «Анджелина Джоли. Стань такой же прекрасной и желанной, как кинодива: отрежь сиськи и накачай губы».

– Я понял про «макакаж», – вампир презрительно исказил термин и дернул головой, как будто ему вывернули ухо. – Но какое…

– Какое отношение, вы хотели спросить? А прямое! – раззадорилась Виктория. – Эмоция – вот все, чего добивается глянцевый журнал. «Тоже так хочу!». Именно такой диапазон эмоций транслировала ваша невестка и вместе с нею ваш брат. В их, то есть в тексте Светланы, наблюдается острая гипертрофия эмоционального компонента и редукция рационального компонента и вербальных реакций….

– Что? – хором вскричали мы с Вадимом, а Вика откинула волосы и вздыбилась, как лошадь, которой малодушный хозяин на полном скаку резко натянул поводья. Она покосилась на нас злым, нездешним взглядом, пробормотав:

– Нет в этом во всем особого смысла. Хвастовство и глупость. И проку от этого всего никакого – даже хилую статью не напишешь. Ни о чем! А теперь разрешите мне пройти, я уже начинаю опаздывать.

Она закончила и только сейчас я понял, что моя тетка все-таки пожалела брата убитого. Вика ничего не сказала о явной голубизне покойного, то, что она называла дискурс мужского и женского в тексте, и о чем как раз собиралась написать статью по окончании этого дела.

– Голоса торговцев на рынке громче, чем журчание уличного арыка, – вдруг медленно проговорил Вадим, разделяя каждое слово. – Но это не значит, что арык молчит.

В руке Виктории вибрировал телефон, а она все тянула с ответом, разглядывая что-то сквозь непроницаемые очки нашего гостя. На девятом или больше звонке она все-таки сняла трубку. Это было такси, которое она заверила в том, что сию минуту выходит. Впрочем, она не обманывала:

– Мою машину можешь брать, ключи на тумбочке, – сказала Вика, проходя мимо Вадима, который наконец освободил проход, отступив в мою комнату.

Несколько секунд Вика помедлила, и снова повернулась к Вадиму:

– Знаете что… – она запнулась. – Дело я еще не передала, конечно, но… Будем надеяться, что следствие раскачается и скоро обнаружит и салфетку, которая послужила кляпом, и того, кто эту салфетку унес с места преступления. Кляп – самый верный путь к убийце. Как вы понимаете, я не могу найти кляп в социальной сети.

Виктория молниеносно накинула дубленку, как попало обвилась шарфом и криво нахлобучила шапку так, что светлые кудряшки смешно выползли ей на лоб и скулы.

– Не могу ничего обещать, – обратилась она к Вадиму уже из коридора. – Убийца мог общаться с Валерием и Светланой не в соцсетях. Журчание арыка – это не к филологу, а к психоаналитику. Но если вы так настаиваете, я еще раз посмотрю, раз вам кажется, что ключ к преступлению именно там. Извините, еще раз за все.

Она помахала нам бодро, и выскользнула из квартиры.

В коридоре нашей однушки мы с Вадимом продолжали стоять как на стоп-кадре фильма с плохими мизансценами еще несколько секунд.

Интересно, за что Виктория извинялась перед нашим гостем? О мертвых или хорошо или ничего? Едва ли. Кто-кто, а Вика совсем не суеверна. Верит она только в науку и больше ни во что. И при чем здесь среднеазиатский оросительный канал – арык? Тем не менее, Вика согласилась посмотреть текст еще раз. Неслыханное дело – она усомнилась. И неуверенность внушил ей именно Вадим… Наконец я осознал, что с гостем надо что-то делать и глупо поинтересовался:

– Вы уже уходите?

Он повернулся, снял очки, зажмурился и также глупо ответил:

– Спасибо, да, ухожу.

Глава 15

Пигмалион

«О, да вы настоящий дьявол!

Вы умеете вывернуть душу, как другие

выворачивают руку, чтобы поставить

человека на колени».

(Б. Шоу, «Пигмалион»)

Когда минут через десять после ухода Виктории и Вадима снова раздался звонок в дверь, я обрадовался, решив, что это Вика одумалась, но на пороге стояли Юля и Надя. Обычно я разворачивал девиц в отсутствие тетки, но сегодня впустил. Никогда раньше я не спрашивал их о Миллер. Момент однозначно настал.

Рассудив, что они воспринимают свои отношения с Адой Львовной как-то иначе, нежели все те, кто называет их «девочки Миллер», я приступил к расспросам и не промазал.

– Кто такая Галатея для Пигмалиона? – с важностью рассуждала Юля, с которой мы остались на кухне вдвоем, потому что Надя кружила по комнате, рассматривая Викину косметику, книги и собирая разбросанные вещи, до которых у меня еще не дошли руки.

Я краем глаза наблюдал за ней. Странное создание. Впрочем, отсутствие Нади было мне на руку: разговор tet-a-tet всегда откровеннее.

– Эти отношения возможны только там, где сталкиваются специфические люди, – продолжала Юля. – Галатея знакомится с Пигмалионом еще в школе. И я, и Наденька познакомились с Адой Львовной в десятом классе. Она вела у нас в школе олимпиадную подготовку от университета. А дальше Галатея оказывается на филфаке не потому что филолог до мозга костей, а …потому что обожает Пигмалиона. Я собиралась поступать на истфак, а Надя – в архитектурный, но личные отношения стали дороже профессиональных… А дальше Пигмалион лепит Галатею, точнее не так: Галатея растет сама по себе, но делает вид, что из нее кто-то что-то лепит, а в ответ на игру по таким правилам заставляет плясать и под свою дудочку: «Ой, а вы не поставите зачет? А можно я на летнюю практику ходить не буду – я на море уезжаю, распишитесь?…»

– То есть Миллер из тебя лепила, вернее, думала, что лепила, а ты в это время разводила ее на всякие приятные бонусы?

Юля не дала мне договорить, глаза ее зло сверкнули:

−Ада Львовна не кофе, чтоб ее разводить. Она сама кого хочешь разведет, выпьет, выплюнет и снова разведет, но уже для гостей.

– Я не сомневаюсь, – мягко проговорил я и в тот момент глубоко пожалел о том, что держал тогда в кафе руку Ады Львовны, но не догадался посчитать ее пульс.

Я видел такое в одном сериале, кстати, про Шерлока Холмса… Вдруг я подумал, что этого чувака стало многовато в моей жизни. Например, как перевести на английский язык улицу Пекарей?[5] То-то, я сам опешил. А мы с Викой живем именно на улице Пекарей. Рядом с нами, – даже из окна видно, – хлебозавод. Хотя в отличие от знаменитой Бейкер-стрит, находившейся почти в центре старого Лондона, наше местоположение скорее относится к промышленной окраине, но тоже уже слегка облагороженной временем. В советское время здесь давали квартиры работникам хлебобулочного комбината, тем самым пекарям, в честь которых и назвали улицу. Сейчас уже, само собой, тут живет кто угодно. Окраина-то окраина, но до центра недалеко и главное – никаких химических производств. Хороший, считается, район, но не Бейкер-стрит, конечно. Это совсем ничего не значащее совпадение. Но есть как есть.

Кстати, Шерлок Холмс когда-нибудь убирался в квартире или мыл посуду? Почему я об этом думаю сейчас? Бред! Но я не представляю, чтобы мистер Холмс стоял у плиты или мыл пол. Миссис Хадсон была домовладелицей, не домработницей, дамой благородной, служанки у них вроде как не было. Неужели Ватсон? Ватсон мыл посуду? Почему-то Конан Дойль не продумал этот момент, а я всегда читал и представлял, вот сейчас они вернуться с очередного дела, Холмс сядет к камину с трубочкой, а Ватсон пойдет готовить ужин. Бред, бред.

Так вот, Миллер… Совершенно не понятно, что она за фрукт? Действительно ли она заботится о своих девочках или получает удовольствие от игры в куклы? Или ведет игру с холодным носом, имея какую-то одной ей известную цель? Холодный нос – у животных признак здоровья, у людей же – признак нечистой совести. А вот частый пульс – это из другой оперы. Частый пульс – это эмоции, страсть, волнение – все, что сопровождает удовольствия человеческой плоти. Если же удовольствия запретные, то сердце в предчувствии наслаждения должно биться часто-часто. Что она там говорила: дружба, любовь, психологический эксперимент? Комплекс Пигмалиона – это ведь, кажется, болезнь. Надо бы поднять по справочникам. Зачем я тогда в кафе отнял руку? Зря, зря я поскромничал. Надо было считать удары сердца. Но момент упущен, а Шерлок Холмс на сей раз помянут всуе.

Я постарался извиниться перед Юлей за то, что задел тонкие чувства грубым словом «разводить». Это подействовало: пупс принял важный совиный вид и продолжал.

– А на парах все сводится к тому, что Пигмалион ориентируется только на Галатею. Думаю, у каждого препода за всю практику бывает только одна такая Галатея, равно как и у Галатеи – только один Пигмалион.

– Но вас же двое, ты и Надя… – не смог промолчать я.

Как минимум была еще и третья, во всяком случае так утверждала сама Миллер. Более того, даже на нашем курсе уже имелась одна восторженная особа, которую за спиной звали девочкой Миллер.

Но Юля была уверена в своей теории. С неподдельной жалостью она взглянула на свою подругу, которая в этот момент примеряла Викину юбку. Понизив голос, она совсем тихо прошептала:

– Саш, ну, какая она Галатея?

Я кивнул с пониманием и решил зайти с другой стороны:

– Юля, а зачем все это Пигмалиону?

– Ты когда-нибудь слышал об акте творения? – живо среагировала она.

– Самые интересные игры – это игры в людей, – отозвалась вдруг Надежда. Оказалось, она прислушивалась.

– С Пигмалионом вы связаны общей работой и чувствами… – продолжала Юля. – Вы делаете друг друга, влияете друг на друга…

«Убей меня – не верю, как говорил Сократ, за что и был убит», – любила приговаривать моя тетушка. Сейчас я чувствовал себя тем самым Сократом: даже под страхом смерти я не смог бы расшифровать сказанное Юлей.

Я снова вспомнил о нашем Леопольде, о том счастье, которое доставляла мне наша молчаливая дистанция. За неимением мужских примеров в семье все свои движения с пятого по седьмой класс, и даже потом, много позже, я сопоставлял с тем, что делал и говорил Леопольд. Тогда я не мог этого сформулировать, но сейчас понимаю. Он был умен, но в то же время непосредственен и любопытен, как ребенок. С ним можно было договорится по любому вопросу. Вот только использовать его расположение, чтобы, например, пропустить математику просто так, без цели и жизненной потребности даже не пришло бы мне в голову. Это было бы воспринято и мной, и им, как подлость. Леопольд признавал мою свободу, как и свободу всех остальных, но пользоваться расположением, манипулировать дружбой… Нет! Это, видимо, снова из области слишком высоких и непонятных для меня отношений.

Сейчас, глядя на мечтательное, но некрасивое лицо Юли, я чувствовал, что за всеми этими обильными словами стоит что-то совершенно другое. Даже если и Пигмалион, ну пусть, назовем это так. Но Пигмалион гордится своей Галатеей, Миллер же своих девочек упорно скрывала.

В этой ситуации плохо было только одно. Завтра мы с Адой Львовной должны были привести в действие наш план, а я до сих пор не представлял, чем рисковал.

Узнав, что Виктории нет, девочки не задержались долго и я, оставшись один, обошел комнату, меланхолично рассовывая вещи, которые не успела убрать Надя. Взглянув на стол, я остановился: тщетность моих попыток навести здесь порядок предстала в виде расхристанной бумажной волны, в непрочном равновесии застывшей над столом. Отдельными брызгами из этого монстра выпрыгивали чьи-то визитки, страницы ежедневников, исписанные быстрой нервной рукой, сами ежедневники с растерзанными боками валялись здесь же. На вершине этой живописной кучи красовалась та самая синяя папка, которую я должен был занести Борису.

Была ли это вторая попытка убедить Следственный комитет в том, что филолог не может дать заключение за социолога, или Вика сдалась и дала ответ, раз уж Толкин все равно писатель?

Отогнув резинки, я прочитал: «В виду того, что в российском и мировом культурном пространстве произведения Дж. Толкина исследуются не только как художественные произведения, но также широко используются историко-географический, эзотерический, теологический, психологический и другие подходы, сформировалась область научного знания под названием «толкиенистика». Прошу подключить по этому делу эксперта из названной области научного знания».

Мда, Иисусу Навину было бы проще остановить вращение Земли, чем следователю переиграть филолога в слова. В общем, я не завидовал тому парню из Следственного комитета, которому в ближайшее время вернется дело о толкиенистах. Где ему теперь искать специалиста в толкиенистике? Я не представлял. С другой стороны, следователь сам виноват: если филолог отправил к социологу, значит надо идти к социологу. Потому что в противном случае можно отправиться туда, где сам Фродо кольца не искал.

Глава 16

Зазеркалье

Театр сегодня – это единственное место,

которое должно напоминать, что надо любить:

вопреки цинизму, лицедейству и поклонению доллару.

Что есть только одно чувство —

на разрыв аорты кричать о любви.

(Роман Виктюк, режиссер)

Ее пальцы в моих волосах причиняли мне ощутимые страдания.

– Сволочь! – орала Виктория, впиваясь мне ногтями в кожу, стараясь драть как можно больнее. – Может, ты еще и трусы мои нацепил?

Она мутузила меня с такой силой, будто вообразила, что наш диван – это стиральная доска, а я – грязная простынь, с которой можно смыть позор с помощью силы женских рук. На самом деле Вика заблуждалась – ее трусы я не надевал, ограничился юбкой и косметикой.

Это было вчера, и справедливости ради надо отметить, несмотря на такую бурную реакцию, план сработал. Ловушка, придуманная Миллер, и сделанная с помощью кудрей и сотового телефона, захлопнулась с добычей.

Затея понравилась мне, в первую очередь тем, что предполагала посещение парикмахерского салона. Странно звучит, но не в моей ситуации. Я бережно хранил визитную карточку Маргариты, только так и не решился позвонить. Больше всего я опасался даже не начала разговора, которое всегда в таких случаях бессмысленно и беспощадно, а того, что карточку она вручила мне просто потому, что снабжать клиентов визитками прописано в корпоративных правилах салона. И что тогда? Вика бы сказала «забуксовал». Парни из группы «философия эротики» сказали бы «слоупок», типа отстающий. В каком-то смысле я и вправду был отстающим и отчетливо это понимал: одногруппникам врал, что у меня есть школьная подруга, которая поступила учиться в Москву, а школьным друзьям из «философии эротики» рассказывал, что встречаюсь с девушкой из параллельной группы, так что особо меня не стремали, но сам-то я был в курсе истинного положения дел.

В общем, повод для посещения «Мармелада», где трудилась Маргарита, моментально придал плану Миллер массу неоспоримых и необсуждаемых преимуществ. Кроме того, я больше не мог бездействовать, как агнец, приготовленный на закланье. Если Вика предпочла спастись бегством, то я не собирался прятать голову в песок. И без того я слишком сильно погряз в проблемах моей замечательной родственницы. Пора было как-то заканчивать со всем этим или к чертовой бабушке бросать университет.

Само собой, меня не могло не смущать содержание просьбы к девушке, которую я мечтал звать на «ты» и желательно, не только про себя. Но почему-то я был уверен, что Маргарита все поймет правильно.

– Оттенок волос такой необычный. Светло-русый, но как будто немного графитовый, – говорила ты, проводя своей тонкой рукой с трепетным необыкновенно подвижным запястьем по моим волосам. – Люди красятся, мучаются, а у вас свой цвет. И совершенно одинаковый с сестрой. На свету цвет простого карандаша. Так красиво! Я никогда такого не видела, хотя училась на стилиста в Питере, там бывало всякое и мальчики-девочки, и девочки-мальчики. А тут мальчик-мальчик и девочка-девочка, но загримируй – и не отличишь.

Голос твой журчал и переливался, а руки вели какой-то свой восхитительный завораживающий разговор. Почему ты не позируешь художникам и скульпторам? Почему не работаешь моделью в каком-нибудь ювелирном доме, а мучаешь свои алебастровые ручки ножницами и жарким феном?

– Вика сестра ваша? – уточнила ты.

– Нет, тетка. Младшая сестра моей мамы.

– А зачем вам это? – ты все-таки поинтересовалась, зачем я заказал прическу как у Виктории, хотя поначалу ни один мускул не дрогнул на твоем прекрасном лице, и я даже расстроился, решив, что ты отнесла меня к той категории мужчин, для которых завивка и покраска обычное дело.

– Это не для свидания, – ответил я и нарочно рассмеялся.

– На права за нее сдаете? – серьезно спросила ты.

– На права? – я не сразу сообразил.

– Бывало у нас такое. Только так обычно делают сестры. А один раз дочка за маму сдавала, пришлось накладывать возрастной грим. И над походкой чуть-чуть поработали, как помните, в «Служебном романе»: вся «скукожилась и вот чешет на работу». Вот тут, не сходя с этого места дочке ставили походку советской женщины. Еще для ЕГЭ один раз гримировались. Но в основном для маскарадов, для праздников всяких, конечно. Я и на театрального гримера училась, иногда это оказывается полезно. У нас тут усы, бороды, даже лысый парик есть, если на какой-то случай надо, – рассказывала ты.

– А новые документы вы тут не выдаете?

– А это в переходе – квартал вперед пройдете, – ты слегка улыбнулась, видимо, сказав дежурную шутку в ответ на много раз слышанную банальность. Я заткнулся: иногда лучше жевать, чем говорить.

Слабенькое оправдание моей ненаходчивости у меня все-таки было – не каждый день просишь завить себе кудри девушку, которую мечтаешь пригласить на свидание. И не каждый день тебе предстоит выступать в роли собственной тетки. Вообще в этом мире театральных экспериментов, который ворвался в мою жизнь вместе с Миллер, я чувствовал себя крайне неуверенно. Больше всего удивляло то, что там, по ту сторону рампы жили себе спокойно люди, которые, оказывается, сильно удивляются: «зачем мучится и сдавать на права, когда можно отправить вместо себя сестру или загримированную дочь?». Действительно, зачем? Ах, да, ты спросила меня, зачем все это.

– Вывести на чистую воду одного нехорошего человека, – ответил я, стараясь попасть в театральную терминологию зазеркалья. Сначала я хотел сказать «злодея», но остановился на «нехорошем человеке».

– Мудаков надо учить. Хорошее дело! – ответила ты, улыбнулась и вдруг как будто гром рванул среди ясного неба.

Такого я не ожидал. Я вообще не знал, как это произойдет в первый раз, хотя смутно надеялся, что это произойдёт именно сегодня. Но что это произойдет так… ошеломительно.

– Когда закончите с нехорошим человеком, звоните, – ты подмигнула мне в зеркало и добавила. – Ты ведь мальчик-мальчик? Можно на ты?

– Маааль-чик… можно, – пробормотал я, оглядывая в зеркале свои лохматые волосы, которые ты высвободила из-под резинки. Но здесь я все-таки собрался и выпалил, может быть чуть поспешно. – Я позвоню. Обязательно позвоню!

– С тебя кофе!

Перед моими глазами промелькнула серия разрозненных кадров, которые возбужденный мозг никак не мог сложить в один эпизод. Прекрасный эпизод. Ключевой эпизод. Ты извлекаешь из кармана новую визитку. «На той визитке только телефон салона. Здесь мой сотовый», – прошептала на ухо. Легкое прикосновение и карточка остается в нагрудном кармане моей рубашки. Первое в моей жизни приглашение на свидание, исходящее от девушки, хотя, что уж там! Вообще первое в моей жизни нормальное свидание! Все произошло так стремительно, а главное, так легко, как будто в насмешку над всеми заготовленными напыщенными словами, сочинению которых я посвятил большую часть сегодняшней ночи.

Опешив, я даже не сразу понял, что ты делаешь. «Что ты делаешь?!» – сначала завопил я внутри себя, и только через несколько мгновений смог, обрести голос.

– Что ты делаешь?! Маргарита!

Но было уже поздно. Несколькими взмахами ножниц ты обрезала мои волосы, оставив всего сантиметров пять на макушке.

– Мальчик-мальчик, – улыбнулась ты.

– Лучше б ты мне голову отрезала!

Я даже ругаться не мог, от неожиданности я просто оцепенел. План рухнул. Ты снова склонилась к самой моей шее и хитро прошептала:

– Мне так больше нравится, а парик мы тебе сейчас подберем.

Миллер ждала в машине. Слава богу на права я сдал самостоятельно, как только достиг восемнадцати, и теперь пользовался Викиным Матисом, который она доверяла мне, когда отсутствовала.

Когда Миллер увидела мою новую короткую стрижку, глаза ее налились свинцом. Она молчала, а капризные губы сложились в презрительную гузку. Это было и без слов выразительно, но она все-таки выразилась:

– Если вы находите это смешным, то у нас с вами разное чувство юмора. К вашему несчастью!

Она молниеносно подобралась, как тигрица перед прыжком и уже готова была выскочить из машины, когда я со смехом вытащил из-за спины парик:

– Та-да! Это и вас развеселит, по-моему!

– Блестяще! – восхищенно ахнула Ада Львовна, когда мы наконец справились с искусственными волосами, которые действительно оказались точь-в-точь какие надо. Маргарита побрызгала париковые кудри каким-то специальным подкрашивающим лаком, и они приобрели искомый оттенок «графит». Такое ощущение, что я поменялся с Викой головами.

Миллер все еще держала меня за плечи, разворачивая то в одну, то в другую сторону, а у меня снова возникло желание пощупать ее пульс. Что же касается зрачков, то они совершенно точно расширились. Она глубоко дышала и явно получала кайф.

Ада Львовна выбрала длинную зауженную к низу Викину юбку, заявив, что «неудачные, а равно мужские, ноги надо прятать под макси». Особого значения верху Миллер не придала – ему было суждено прятаться под Викиным полупальто. А вот для ног она припасла сущее испытание, на фоне которого забылись даже капроновые колготки. Это были сапожки на каблуках сорокового размера.

Несмотря на все мои протесты, на сапожки пришлось согласиться, потому что мои берцы, выглядывавшие из-под длинной юбки придавали мне вид неформалки, где-то укравшей чужой парик. Образ дополняла помада, самая яркая из обнаруженных на полке «старость не радость».

Взглянув на меня во всей этой экипировке сложно было поверить, что режиссером сегодняшнего действа выступает уважаемый профессор университета Ада Львовна Миллер, а не экстравагантный режиссер-провокатор. Вообще-то это все было забавно и напоминало веселый дружеский розыгрыш, иногда я даже забывал, что на кону стоит Викина карьера и моя судьба.

Нашу задачу Миллер сформулировала строго научно. Поначалу я даже засомневался, осуществимо ли это. По ее плану нужно было от имени Вики вызвать Сандалетина на разговор. Поскольку мы не обладали голосом моей тетки и лишь частично могли воспользоваться ее визуальным образом (все-таки я был похож на Вику лишь издали или хотя бы при плохом освещении), то необходимо было оставить в общении Сандалетина и Вики только два компонента из трех возможных. То есть:

1) полностью сохранить вербальный компонент (слова),

2) частично сохранить визуальный компонент (образ Вики, ее позы, жесты, взгляды),

3) полностью исключить просодический компонент (интонацию и какие-либо другие звуки).

Лично я был не в состоянии придумать ситуацию, в которой эти условия могли бы быть соблюдены. Однако Миллер представила ее довольно живо.

– Аудитория семьсот три – это седьмой этаж, – рассуждала она после того, как Лилечка любезно сообщила нам по телефону расписание Сандалетина. – Окна выходят на автомобильную стоянку, значит, ему достаточно подойти к окну. Расстояние самое подходящее.

Я припарковал машину напротив окон аудитории 703, открыл дверцу машины и выставил ноги в сапожках на улицу, оставив свой обтянутый юбкой зад восседать на сидении. Такая поза помогала компенсировать небольшую разницу с Викой в росте, которая могла бы быть заметна даже с высоты седьмого этажа. Я боялся только одного: сказать, точнее написать, что-то лишнее, насторожить его. Мы обсудили с Миллер, что приблизительно я должен писать, но остаться в машине и помочь она не могла – Сандалетин заметил бы пассажира, и тогда откровенности не жди.

Оставшись один, я дрожащей рукой отправил первое СМС с купленной заранее сим-карты:

«Привет! Выгляни, пожалуйста, в окно. Это Вика».

Время тянулось чрезвычайно долго. Я поднимал глаза вверх через каждые две секунды, но он не появлялся. Возможно, не читает СМС во время занятий? Однако это точно было не так. Сандалетин никогда не отключал телефон, нередко даже выходил из аудитории ради какого-нибудь важного звонка. Нет, он не мог пропустить это СМС, он мог лишь проигнорировать его. Прошло три, четыре минуты, и стало ясно, что рыбка не клюнула. Внезапно кто-то окликнул меня, вернее, не меня, конечно.

– Виктория Александровна! – я лишь со второго раза среагировал на чужое имя. Это были молодые преподавательницы, кажется, с истфака. Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу, – нас разделяли каких-то 50 метров, я помахал в ответ, и тут же сделал вид, что что-то ищу за сидением, наклонившись и максимально прикрыв волосами лицо. Сквозь взбитые кудри, послушно заслонившие глаза, я видел, как они приветливо махнули в ответ и, слава богу, отправились дальше. Когда я в очередной раз поднял глаза, я увидел в окне 703 аудитории длинный силуэт Сандалетина. Очевидно, он видел, как мы раскланялись с коллегами: спектакль начался удачно.

Несмотря на то, что своеобразной вуалью мне служила пышно взбитая челка моего парика, я все же не решился смотреть на него в упор, чуть опустил голову и, как наказывала Миллер, положил одно колено поверх другого – чертовки неудобная и глупая поза, в результате которой в разрезе длинной Викиной юбки, не менее, кстати, длинном и ко всему прочему расположенном на боку, появилась нога, обтянутая телесного цвета колготками.

Миллер явно знала, что советует, на секунду я снова поднял глаза, и даже с расстояния семи этажей, сквозь грязные стекла учебного корпуса увидел как полыхнули глаза нашего неуловимого мстителя. Только загорелись они далеко не яростью и не праведным гневом: он отшатнулся и снова прильнул к окну, практически уперев в стекло свой бледный ученый лоб. В руке он держал свой сотовый.

«У меня пара», – коротко брякнул мой телефон. Но тут же пришло второе сообщение: «Что?».

Это означало, что все три условия соблюдены и работают. Он был уверен, что перед ним Вика и был заинтересован. Миллер рассчитала все точно. Теперь главное – не ошибиться в словах.

«Надо поговорить», – написал я.

«Поговорили уже однажды», – сурово ответил Сандалетин, но суровость эта была явно напускной, потому что следом пришло СМС: «Минуту».

Я не на шутку встревожился, что если он оставит студентов и спустится? Или выйдет, чтобы позвонить? Однако ровно через минуту он снова появился в окне, видимо, дал группе самостоятельное задание, но спускаться не решился. И в этот раз Миллер рассчитала все правильно: электронный турникет на выходе записывал время прихода и ухода преподавателей, и хотя строго его не проверяли, Сандалетин не хотел проблем. Кроме того, разговаривать с высоты седьмого этажа психологически означало сильную позицию сверху. А дедушку Фрейда в таких историях ни в коем случае не стоит сбрасывать со счетов.

Теперь нужно было действовать строго по разработанной нами с Миллер системе.

– Что такое месть? – спросила Ада Львовна и сама же ответила. – Месть – это энергия нереализованного желания. Сандалетин мстит Вике, потому что она мешает осуществлению двух его желаний: обладания женщиной и обладания чужой собственностью. Однако в русскоговорящем культурном сообществе слово «месть» имеет резко негативный оттенок. В отличие, например, от английского «revenge», которое не несет такого явного оценочного значения. Реванш – это скорее повторный шанс. Но в русском обществе слово «месть» осуждается, как церковным, так и моральным законом. Многие из нас одержимы местью, но мы никогда не говорим «я буду мстить» или «я отомстил». Мы заменяем это слово, переводим понятие в разряд других категорий. Мы говорим о мести либо как о денежных отношениях: «отдавать долг», «отплатить», «свести счеты», «поквитаться», либо как о воспитании: «наказывать», «учить», «воспитывать». Сандалетин, как человек, считающий себя преподавателем и ученым, скорее всего, думает, что своими действиями он докажет Вике, как сильно она была не права, так сказать преподаст ей урок. Он ждет от нее раскаяния. Поэтому и говорить с ним надо в этой терминологии.

Помня об этом я составил следующее СМС:

«Жизнь показала, что ты во многом был прав».

Он прочел, начал набирать ответ, но остановился. Неужели слишком в лоб? Однако, как говорят психологи, в делах лести «слишком» не бывает. После минуты колебаний пришел ответ:

«И чего ты хочешь?»

«Просто поговорить».

«Да что ты?»

«У меня нет причин тебя обманывать», – написал я.

«Разве?»

«Дела давние. А сейчас разве есть причины лукавить?»

«Например, повестка из военкомата для твоего племянника?»

Рука, в которой был телефон непроизвольно сжалась. Неужели я ждал благородства от человека, который пытается воздействовать на женщину, прессуя ее семью? И тем не менее, ощущение от личного общения с Сандалетиным оказалось намного острее, чем я мог себе вообразить. Сердце мое колотилось как бешеное. Что ж, по крайней мере, мы получили письменное подтверждение того, что мое отчисление – результат войны, а не моих слабых способностей. Видимо, наверху тоже сообразили, что несколько увлеклись демонстрацией своей власти, и что пишет он непосредственно специалисту по юридической лингвистике. В следующую секунду Сандалетин отбил:

«Так какой у тебя вопрос?»

«Все тот же».

«А конкретнее?»

«Мы не договорили тогда».

«По-моему, «скользкий червяк» – это предельно ясно».

Несмотря на то, что более точного сравнения для Сандалетина не придумал бы и сам Пушкин, я понимал, что разговор зашел в тупик. С другой стороны, эти слова открыли мне кое-что важное. Вика, заслуженный мастер спорта по непроизвольным видам бестактностей никогда не позволяла себе быть грубой намеренно. Ирония, сарказм, ядовитые эпитеты – это пожалуйста, но откровенных обзывательств удостаивались разве что мы, домашние, и то случалось это чрезвычайно редко, только в знак особого расположения. Например, однажды мама расположила в банной печке стопку газет девятнадцатого века, которые Вика выпросила на недельку у знакомого архивариуса, после чего мама была немедленно именована «тупой курицей». Судя по всему, отношения у Вики и Сандалетина были достаточно близкие, если он умудрился заслужить такое отборное оскорбление. Что ж, в свете того, что сейчас Сандалетина нужно было чем-то спровоцировать, это была важная информация.

Он все еще стоял у окна, но уже показывал мне на часы. Он улыбался.

«Минимум – заставить написать. Максимум – назначить встречу». – вспомнилась установка Миллер.

И тогда я сделал то, чего постановил себе не делать ни при каких условиях, несмотря на то, что именно это Ада Львовна рекомендовала особенно и даже несколько раз показала сама. Взбив руками волосы, я немного отогнул шею и медленно перекрестил ноги на другую сторону. Во время этого действия обе ноги вылезали в бесстыжий разрез, благо, что с седьмого этажа не было видно подробностей этих псевдо-женских ножек.

«Перемирие. Ужин?» – набрал я.

Беглый взгляд наверх, и самое отвратительное зрелище в мире к вашим услугам: улыбка сползла с лица товарища доцента, оставив лишь след на искривившейся линии рта, он рванул телефон, но ничего не написал, только несколько раз нервно погладил корпус одной рукой. Не зря ходят слухи, что кроссдрессинг мужчины в женщину сам по себе может использоваться как эффективнейший метод психологического давления. Захотелось блевануть, будто меня придавило сверху всем университетским корпусом.

«Завтра. В шесть, у меня. Саша дома у матери», – я зажмурился под этой пыткой и нажал «отправить».

Глава 17

Дальше в лес

«Стиль полемики важнее предмета полемики».

(Г. С. Померанц, философ, культуролог)

Во всей этой свистопляске я вспомнил о синей папке только на следующий день, когда услышал в трубке голос Бориса:

– Она сдурела? Какая Москва? – строго отчитывал следователь. – Мы как раз по второму кругу связей Романихиных идем. Мне заключение ее нужно, чтобы людей официально на допрос вызывать.

– Почему нужно Викино заключение? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Потому что со многими знакомыми Светлана и Валерий общались только в соцсетях. Между прочим, как раз накануне смерти убитая Романихина и девушка под ником «Принцесса» разругались из-за взглядов на искусство.

– Но Виктория сказала, что это все ни о чем…

– Ни о чем?! – взревел Борис. – Может это филолог в прокуратуре «ни о чем»?

Я потерял нить. Во-первых, потому что Борис орал очень громко. Во-вторых, потому что как ни старался, не мог припомнить споров об искусстве в переписке Светланы. Батл, кто милее котики или ластоногие – пожалуйста. Журнал She против Cosmopolitan – было такое. Но чтобы про искусство?

– Нужно, чтобы она просто слова эти свои умные написала «признаки речевой агрессии, язык вражды», весь этот огород, – продолжал Борис, немного сбавляя громкость. – Формальное основание для обыска. Понимаешь? – втолковывал мне следователь, как будто я мог проникнуться его бедой и нажать тайную пружинку, отвечающую за доставку моей эксцентричной тетки под окна следственного комитета.

Я пробормотал о больной родственнице, заменив телеграмму на телефонный звонок, и выразил желание подъехать, чтобы передать синюю папку.

– Сам приеду, – отрезал следователь. – А ты мне напишешь.

– Что? – изумился я.

– Ты ж филолог? – уточнил на всякий случай Борис.

– Да, но подпись…

– На бланке напишешь, без подписи. Это формальность. Вика вернется, подпишет.

– Но я же не занимаюсь экспертизой… Я только учусь, – слабо отбивалась личинка филолога.

– Но филолог же!

Возразить было нечего, оставалось только надеяться на то, что Борис знает что делает.

Страшное озарение пронзило меня, как только я повесил трубку. Я совершенно потерял голову – это было очевидно. Следственный комитет – это другой конец города, даже если Борис выйдет из здания сию секунду, по пробкам он явится только через час. Катастрофа! Я бросился перезванивать, но закон подлости работал без сбоев, видимо следователь был уже в дороге.

Безжалостные гудки на том конце линии прервал входящий. В дверь. Как и было договорено, это пришла Ада Львовна, по выражению лица которой было ясно, что что-то произошло.

– Ничего не понимаю, – с порога заявила дама, сбрасывая мне на руки пальто. – Сегодня на заседание кафедры доставили срочный пакет из министерства образования. Нашего Сандалетина номинировали на премию президента Российской Федерации.

От неожиданности я чуть не сел.

– Премия для молодых ученых. За особый вклад в науку, – добила Миллер.

– И какой у него вклад? – сердце мое учащенно забилось.

Преуменьшать опасность врага – это путь к проигрышу. Врага всегда подсознательно хочется записать в разряд дураков, но дураком Сандалетин, конечно, не был. И тут уж я не уставал звонить в звоночек у своей двери, напоминая себе об этом нерадостном факте. Публиковался наш ученый секретарь чудовищно много, в том числе в толстых журналах. Статьи свои он активно популяризировал, внедряя ссылки на них в собственные методички и цитируя себя любимого на семинарах.

В научной среде давно замечено, что научная тема – это всегда вопрос, на который человек пытается ответить прежде всего себе. Это автопортрет, ключ к человеку. Тема – главный страх ученого и его тайная мечта, то чего он боится и любит больше всего. После того, как у него не сложилось с судебной лингвистикой, Сандалетин немного перепрофилировался и занялся тем, что научно выделял критерии настоящего и мнимого искусства. Его занимали вопросы оригинала и его копий, всевозможных подделок, пародий, графоманства, подражаний и просто воровства и то, что из всего многообразия тем он выбрал именно эту говорило о нем больше любой исповеди и характеристики.

Аргументы Сандалетина-ученого всегда были неопровержимы. Он обладал широчайшей терминологической эрудицией и умением вести научную дискуссию. Писал он примерно так: «фундаментальным мотивом творчества писателя Х является апелляция через фантомную аллюзивность к трансцендентной и даже трансфакультативной идиоме обращения эйдоса в инобытие».

Несмотря на пристрастие к мудреным терминам, заключения его блистали кинжальной остротой истины в последней инстанции: «Итак, с прискорбием приходится признать, что творчество автора Х мы никак не можем назвать самостоятельным и отвечающим высоким законам искусства. Это не писатель, это графоман».

Несмотря на то, что журналы, публиковавшие Сандалетина нередко получали судебные иски с претензиями и требованиями опровержений, далеко не все после этого переставали сотрудничать с ученым мужем. Безжалостные законы рынка СМИ требовали сенсаций даже от толстых литературных изданий, а вместе с этой волной, на которой издания отчаянно старались выплыть, всплыл и Сандалетин, держа вертикально вверх указательный палец, которым он с высоты своей университетской кафедры грозил всему творческому миру.

Названия статей Сандалетина говорили о том, что перед нами новый Белинский, стоящий на страже литературного вкуса современной публики: «Не тот, кем кажется», «Бумага не краснеет», «Уж не пародия ли он?».

На некоторых его разгромы имели воздействие. Одна моя одногруппница, писавшая юношеские романтические сонеты, после замечаний своего преподавателя, которому она трепетной рукой вверила тетрадь, в слезах бросилась наутек и пыталась вскрыть вены, правда, скорее для пущего поэтического шарма.

Одним словом, печатных трудов у Сандалетина было очень много. И чем чёрт не шутит, сейчас мало кто хочет в чем-то разбираться, а вот навешивать ярлыки – это как раз любимое занятие нашего ускоряющегося общества. Может быть, награда нашла своего героя.

Я вглядывался в лицо Миллер, пытаясь понять, не разыгрывает ли она меня? Лицо авантюристки – неоднозначный тестер. Сейчас Миллер была грустна, и это не внушало оптимизма.

– Я, конечно, многого от нашего государства ожидала, но такого… – проговорила она, раздеваясь в прихожей. – Если они так ненавидят образование, назначили бы Сандалетина сразу министром, и дело с концом. Впрочем, к этому все идет. Знаете, куда он помчался, получив бумаги? К проректору по науке! И сразу после заседания нашей заведующей напомнили о предпенсионном возрасте. Так что, думаю, скоро ваш злобный мститель возглавит кафедру.

По моей спине пробежали переменные волны холода и жара. Вика говорила, что соревноваться с Сандалетиным – это как лисице бежать по кругу наперегонки с камнем. Как бы быстро ни бежала лисица, камень уже будет лежать на финише. Единственная надежда оставалась на наш план, который теперь оказался под угрозой двойного срыва. Я продолжил жать на вызов, пытаясь дозвониться до Бориса, но теперь выяснилось, что аппарат абонента вообще вне зоны действия сети.

– Я думаю, что он не придет, – проговорила Миллер, тем не менее осматривая место, куда можно было бы пристроить видео камеру. – Если бы вы, Саша, видели его сегодня. Обычно такой корректный, со всеми вежливый, улыбается и машет. Но сегодня он распушил хвост. Аж здоровается сквозь зубы.

– А вдруг это кому-нибудь нужно? – выдавил наконец я, то, что меня тревожило больше всего. – Вдруг он действительно сделал вклад в науку?

Миллер пожала плечами.

– Это зависит от того, что именно сейчас считается наукой.

– Отправить ему СМС? – спросил я.

– Ни в коем случае! – воскликнула она. – Он обязательно перезвонит. Ваша Вика еще в аспирантуре получала президентскую стипендию. Думаю, он с тех пор зубами скрежещет. И тут такой реванш!

О Викиной награде я услышал впервые.

– Было такое, было. Талантливая девочка! – заверила Миллер. – Только это было три или четыре года назад. Тогда сумма награды была скромной. А теперь Сандалетин готовится принять два миллиона. Уже кое-что.

– Не только доплюнул, но переплюнул Вику олимпийским плевком, – проговорил я, и Миллер впервые улыбнулась.

И все же отступать некуда. Наш с Адой Львовной замысел был достаточно прост и однозначно чрезвычайно жизнеспособен, потому что в сущности, если отбросить всю театральную составляющую, сводился к банальному шантажу. Вика как-то обмолвилась, что в свое время оставляла Сандалетину ключ от квартиры под ковриком, и мы решили напомнить ему об этом факте. Подождав, когда он подойдет к подъезду Вики, мы отправим ему СМС якобы с Викиного телефона: «Ключ где обычно, заходи, я скоро буду». Сандалетин заходит в квартиру, и его пребывание там записывается на видео-камеру.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не «магическое вдруг», по законам которого я кубарем несся в неизвестном мне направлении последние несколько дней. Итак, на сей раз в роли «магического вдруг» выступал следователь Следственного комитета, который сейчас направлялся в квартиру к Вике, ровно к тому же времени, что и Сандалетин, приглашенный мной вчера на шесть вечера.

Установив камеру, Миллер уехала. Хотя бы Борис не застанет нас тут наедине, уже легче. Я схватил под мышку синюю папку, включил камеру, положил под коврик у двери дубликат ключа и, едва натянув куртку, выскочил на мороз с намерением ни за что не пускать Бориса в квартиру.

– Кого ждешь? – спросил Борис вместо приветствия через опущенное стекло.

– Вас.

– Ну-ну, – саркастически усмехнулся следователь. – Почетный караул на противоположной стороне двора. Польщен. Так кого ждешь? – уже без шутки в голосе спросил он, думая про меня, видимо, бог знает что.

– Я все напишу. Все что нужно, приеду в отдел завтра. В восемь утра. Но сейчас я не могу, у меня девушка. В квартире. Ну вы понимаете… – скороговоркой проговорил я.

Боковым зрением я уже приметил, что Кирилл Михайлович Сандалетин пересекает наш двор, зажатый между девятиэтажными многоподъездными домами. Борис проследил за моим взглядом:

– Не эта, случайно, девушка? – кивнул следователь на долговязого доцента, протянул руку и, не успел я глазом моргнуть, схватил меня за остриженные волосы и словно попробовал их на ощупь.

– Вы определитесь, кто из вас девушка, – хмыкнул Борис, поднося свою руку к носу и презрительно кривясь от стойкого запаха профессионального геля, который еще вчера наложила мне на волосы Маргарита, чтобы удобнее прикрепить парик.

С ужасом я заметил на пальцах Бориса несколько блесток от лака, придававшего парику нужный оттенок, судя по всему, с парика блестки попали на собственные волосы. Позорный вид. Есть пределы человеческим силам. Переодевание я еще выдержал, но сейчас было уже чересчур.

– Как вы думаете, Борис, видео с пребыванием некоего субъекта S в квартире человека, которого он всячески дискредитирует и гнобит на людях, может стать доказательством необъективности субъекта S? Желательно, конечно, доказать проникновение в чужую квартиру в отсутствие хозяина, – выпалил я, прикинув, что времени у нас минуты 3–4, включая пересечение двора, подъем на лифте, звонок, топтание у двери, возвращение к исходной позиции у подъезда.

Интуиция следователя и интуиция поклонника Викиной красоты, задействованные одновременно, обеспечили Бориса практически экстрасенсорными способностями, и загадку он разрешил меньше, чем за 10 секунд.

– Этот пижон Викторию что ли донимает? – он сразу попал в точку.

– Хуже, чем вы можете себе представить, – мгновенно выпалил я.

Вручив в огромные ручищи следователя телефон, где хранилась наша с Сандалетиным страстная переписка, я вкратце изложил суть дела.

– Армия. Это он тебя запугивает? – хмуро поинтересовался Борис.

– Меня, – вздохнул я.

– Ничего вы своею записью в квартире не сделаете. Ерунда ваш план! −

Все так же хмуро сказал Борис и неожиданно добавил: – Сейчас, как только этот крендель войдет в подъезд, пиши ему про коврик и про ключ.

В этот момент я вдруг почувствовал леденящую дрожь от неприятного предположения. Рядом с Миллер я почему-то верил в то, что все происходящее непременно достигнет желаемого эффекта. Однако под воздействием трезвомыслящего Бориса, привкус абсурда стал невыносим, как пересоленый суп. Я попытался представить себя на месте Сандалетина и отчётливо понял, что я бы в квартиру не вошел ни за что. Как бы хозяйка не задерживалась, дождался бы снаружи.

– Свой ключ отдаешь мне, а сам заходишь в квартиру сразу после меня, – продолжал Борис, попутно извлекая с заднего сидения синий китель.

Попросив о помощи, отнекиваться было поздно.

– А если Сандалетин останется ждать снаружи? – спросил я, указывая на долговязую фигуру, появившуюся у подъезда.

Борис скользнул по герою беглым взглядом, продолжая упаковываться в форму.

– Вряд ли. Модничает, я смотрю, ваш Санадлетин: полупальтишко, ботиночки на тонкой подошве. Нет, на улице он долго не прождет.

– А если в подъезде останется? – не унимался я, с ужасом понимая, что на кон этой игры поставлено слишком много чужих фишек.

– Такой гусь не останется. Западло ему в подъезде стенки подпирать. Пиши уже свое смс, – приказал Борис, и я нажал «отправить», надеясь, что реализм возьмет верх над стихией абсурда.

Глава 18

Иногда лучше жевать, чем говорить, а особенно писать

Взвешивай свои поступки, пока этим не занялась Фемида

(народная юридическая поговорка)

– Если все вокруг становится одноразовым, то и человек рано или поздно станет одноразовым, – пробормотала Вика, осматривая юбку, разошедшуюся по шву, после моего вчерашнего перфоманса в духе «Основного инстинкта».

Тетка сунула мне под нос бирку «Dolce&Gabbana». В брендах я не разбираюсь совсем, но про D&G, конечно, слышал, и судя по злобно раздувающимся ноздрям Вики это была не подделка, во всяком случае, заплачено за юбку было как за подлинник. Именно по состоянию юбки, она и поняла, что в ее отсутствие произошло что-то выходящее за границы добра и зла.

– Ты еще и Бориса сюда втянул! И как по-твоему я буду все это расхлебывать? – причитала Вика, слушая подробности. – Скажи-ка, дорогуша, – вдруг сощурилась она. – Я тебя просила держаться от Миллер подальше?

– Вика, она хотела помочь… – начал я.

– Я просила тебя? – зло перебила она.

– Просила, но…

Виктория не дала мне договорить, сорвавшись на крик:

– Что она тебе рассказывала? А? Про Пигмалиона рассказывала? Про Галатею? Про акт творения?

– Вообще-то нет, – честно соврал я, так как про все это слышал только от девочек, а не от самой Миллер.

– Значит, расскажет еще. Только она не Пигмалион никакой. Она кукловод. Ей нужно зрелище, представление. Что ты, говоришь у нее было? Камера? Ну да, конечно! Камера и мой родной племянник в кудрях и юбке. И главный придурок нашего факультета у меня в квартире. Браво, Ада Львовна!

Вика волчком завертелась по комнате. Насчет одного она точно была права – это то самое слово, которое я никак не мог подобрать. Кукловод. Конечно, в отличие от творца-Пигмалиона, кукловод держится в тени.

– И что из того? – недоумевал я. – Миллер с нами по пути. Ей тоже мешает Сандалетин.

Я был зол на Вику, отказываясь понимать ее упорство.

– Вместо того, чтобы орать на Миллер по телефону и обзывать старой извращенкой, надо было ей спасибо сказать, – добавил я.

– Переживет, – усмехнулась тетка. – Интересно, ей-то чем Сандалетин помешал?

– Она не сказала, – вынужден был признать я.

– Вот именно, – со вздохом произнесла Вика, усаживаясь к форточке с сигаретой. – Откуда Аде Львовне стала известна история с книгой Милашевского, и то как я опростоволосилась?

– Она утверждает, что дружила с Милашевским, и он сам говорил, что отдал материалы для фиксации авторства.

Стеклянными глазами Вика смотрела вперед, как Тутанхамон с крышки саркофага.

– Ну, может и правда, – наконец отозвалась она.

Кажется, здравый смысл возвращался в эту кудрявую голову.

– Город маленький. Такое шило в мешочке нашего научного мира не утаишь… А ты действительно думаешь, что Сандалетин спутал тебя со мной?

– Если бы не спутал, он не поддался бы на уловку с ключом.

Вика наконец-то улыбнулась, а то я уже заподозрил, что разыгравшаяся паранойя помешает ей оценить красоту нашей с Миллер игры.

– Рассказывай, – приказала она, устраиваясь с чашкой чая на диван.

Но наша Бейкер-стрит, а, точнее сказать, наш проходной двор, имел на этот вечер свои планы. В дверь позвонили.

– Извините, я думал, что она утром прилетела, – на пороге снова стоял Вадим, по случаю ночного времени в очках с более светлыми, но все же не вовсе прозрачными линзами, которые теперь совершенно не препятствовали прожигать собеседника взглядом до самых потаенных душевных уголков. Этим наш гость и занялся незамедлительно, как только я открыл дверь: прожег.

– Кто там? – сонно промямлила тетка, из комнаты.

Однако вампир не смутился этим слабеньким голоском и прошагал в комнату, коротко буркнув мне «спасибо».

– Черт, – услышал я за своей спиной голос Вики, – это все дорога, я почти не спала. Подождите пять минут, я сейчас.

Пропуская ее в ванную, Вадим улыбнулся, как будто смял забытую на лице маску.

– Что такое выездная социология? – решил полюбопытствовать я, раз уж все равно остался с нежданным гостем наедине.

Он удивленно склонил голову набок и взглянул на меня с недоумением, как смотрит ловчий беркут, которому внезапно сняли с головы его клобучок. Через секунду беркут сориентировался и улыбнулся, просияв ровными, явно отбеленными зубами.

– Это ваша тетя вам так сказала? – обратился он ко мне как дяденька-профессор к десятилетнему мальчику-гимназисту. Этим вампир выбесил окончательно.

– Допустим, – сказал я, не особенно стараясь скрыть свои эмоции в адрес вампира.

– Знаменитая дедукция в действии?

Я решил отыграться за его тон. Вообще-то я не люблю умничать, но это был тот редкий случай, когда занудства не бывает много.

– Конан Дойль ошибся, – сказал я, выдержав паузу. – В романе он назвал дедукцией не то, что на самом деле ею является. Дедукция – это логическое действие от общего к частному. Дойль имел в виду индукцию, которой пользуется также и его детектив, то есть действие от частного к общему.

Мне удалось добиться эффекта: одна бровь вампира медленно искривилась удивленным полукругом, он пригляделся ко мне, как натуралист к новому виду гусеницы.

– Многие теперь повторяют за писателем эту ошибку… – допилил я.

Однако товарищ с мерзким взглядом не долго тушевался.

– Возможно Артур Конан Дойл имел в виду дедукцию, как отрицание лишнего. От английского deduction – вычитание. Откиньте все лишнее и останется истина, – живо нашелся вампир.

– Если откинуть лишнее, то, думаю, вы что-то вроде атташе при дипломатической миссии в какой-то богатой восточной стране, может быть, в Арабских Эмиратах или в Саудовской Аравии? – спасла ситуацию тетка, которая образовалась на пороге ванной.

Бросилось в глаза, что полочкой «старость не радость» она успела воспользоваться изрядно.

– Катар, – кивнул гость. – Вы снова угадали.

– Я снова не гадала, – поддержала шутку Вика, она улыбалась. – Так что случилось? Что за спешка?

– Виктория, тут вот какая проблема. Вы, конечно, знаете, что следствие начало вызывать на допросы людей, знакомых с моим братом и невесткой по переписке. Прямо по списку.

– Ну я, допустим, об этом не знаю: следственный комитет передо мною не отчитывается…

– Как же вы можете не знать, если подписали экспертизу на основе которой происходят вызовы свидетелей и даже обыски?

Виктория хмурилась и молчала. Вадим пояснил:

– Если вас смущает, откуда у меня такие сведения, то я объясню. Следователи зачитывали постановления об обысках, где указывалось ваше заключение… А я, знаете ли, имею привычку читать документы до конца и в полном объеме. На основании этого вашего заключения производится дополнительные допросы и даже обыски в квартирах… Но прочитав вашу экспертизу, я, мягко говоря, немного удивлен. Вы писали о речевой агрессии, но-о-о… Неужели вы, опытный эксперт, действительно считаете, что спор о том, допустимо ли носить ботинки с носками может привести к убийству?

Виктория выглядела удивленной, но слушала внимательно и не произносила ни звука. Несмотря на то, что по долгу службы она подписывала в иной день по десятку подобных документов, ее тоже нельзя было обвинить в том, что она не умела читать или обладала дырявой памятью. Меня же в свою очередь накрыла горячая волна. Щеки горели, спина взмокла. Само собой, я собирался рассказать, что написал заключение по просьбе Бориса, но у меня были новости поинтереснее, поэтому я просто отложил эту информацию до поры, а теперь не хотел быть уличенным, как кот возле лужи собственного производства. Еще и вампиром, который, кажется, снова собирался стать свидетелем наших внутрисемейных разборок.

– Там речь шла не просто о ботинках, а о конверсах. Это обувь наподобие кед. Очень модные, – проговорил я, собираясь признаваться, но на меня никто не обратил внимания.

– Да, точно, конверсы, – едва заметно кивнул в мою сторону вампир и продолжал, обращаясь исключительно к Виктории. – Так вы действительно думаете, что конверсы с носками или конверсы без носков это так принципиально? Непримиримая вражда между остроконечниками и тупоконечниками? Но, насколько помню, у Свифта это все-таки была аллегория. Зачем чесать там, где не чешется? Или этот спор о современном искусстве? – продолжал вампир, пользуясь затянувшейся паузой. – Обсудили девочки какие-то там пятна на холсте, одна говорит: «хорошо», другая – «плохо». Что тут такого страшного?

– Вообще-то одна другую «лохушкой деревенской» обозвала, а вторая в ответ собеседницу из друзей удалила, – прокомментировал я свое решение, окончательно беря вину на себя. – Речевая агрессия в чистом виде.

– Я понимаю, что формально не придерешься, но зачем? – вертел головой, удивленно посматривая то на меня, то на Викторию, вампир. – Что нам это даст? Только лишние пересуды!

– Какие еще конверсы и споры об искусстве? – наконец вставила слово Виктория. – Чтоб вас всех приподняло и пришлепнуло!

Я и сам был бы рад пришлепнуться, приподняться и залететь в какую-нибудь в щель понезаметнее. Вика медленно развернулась в мою сторону: она поняла, что произошло.

– Мда… – протянула тетка, жестко глядя мне в глаза. – И мы еще удивляемся, чего люди наследства делят! Тут на пару дней отлучишься, и твое место уже занято! Эй! Дорогой, я еще не умерла!

Я молчал. Да и что мне было ответить? Даже у филологов бывают ситуации, когда молчание дороже любых слов.

– Ты подписал что-то? – спросила она, хмурясь.

– Борис просил. Срочно. Кто-то должен был выполнять твои обязанности. Я тебя прикрыл вообще-то.

– Ты за Бориса не цепляйся. За себя отвечай. В аду сам по себе гореть будешь. Без Бориса, – процедила Вика сквозь зубы, как какой-нибудь криминальный авторитет, а не филологическая барышня с ученой степенью. И я вас уверяю, по-моему, она совсем не шутила.

Однако, как выяснилось позже, волновал ее не столько сам факт подлога, сколько моя, как она утверждала, безграмотность.

– Если ты идешь на подлог, то ты можешь хотя бы грамотно его делать?! – воскликнула она. – При чем тут речевая агрессия?

Я взял со стола папку с делом и без труда отыскал нужное место, где Светлана Романихина вела спор с некоей Принцессой о картинах какого-то художника– авангардиста.

«Света: Гениально! Какая экспрессия!

Принцесса: А по-моему, мазня какая-то.

Света: Не руби с плеча – тут главное – эмоция.

Принцесса: Не знаю, не знаю.

Света: Если б ты разбиралась в искусстве хоть немного, я бы прислушалась.

Принцесса: А ты разбираешься в искусстве? Можно тебя поздравить с получением диплома искусствоведа?

Света: Дело не в дипломе, но ты поезди с мое, походи по музеям и будешь мыслить категориями более высокими. Потом можно смотреть на эти картины.

Принцесса: О, спасибо за разрешение!

Света: Эти работы признали великими многими видные деятели изобразительного искусства, а тут ты, с несомненной высоты своих суждений, обливаешь их праведной грязью. Чтобы не показаться дилетантом лучше иногда просто промолчать.

Принцесса: Ну, Света, ты и дура!

Света: Лохушка деревенская!»

– Что это, по-вашему, как не речевая агрессия?! – обратился я к обоим.

−В данном случае я согласна со Светланой: иногда лучше молчать, – проворчала Виктория, обернувшись к Вадиму с извиняющимся взглядом.

– Почему? – я пылал гневом, не понимая, где я мог допустить ошибку в такой очевиднейшей ситуации.

– Почему? – передразнила меня Вика, и я готов был поклясться, что сегодня же ночью проползу к изголовью ее кровати с кинжалом в зубах, потому что она сделала это на глазах у вампира из Катара. – Ты что, не видишь, что эта Принцесса троллит Светлану?

– Троллинг – это разве не агрессия? – упорствовал я.

– Нет!

– А что?

– У агрессии есть важное условие – искренность, а тролль изначально не искренен! Кстати… – Вика внезапно развернулась в сторону Вадима. – У Светы остались хоть какие-то друзья после такой массированной атаки на их нервы с помощью материальных благ вашей семьи?

Вадим поморщился и не удостоил ее ответом.

– То есть, ты хочешь сказать, что агрессивна здесь только сама Света? – уточнил я.

– Ну, Принцесса тоже не ангел, но она не чувствует себя уязвленной. Запомни, тролль всегда в сильной позиции, он как бы смотрит на ситуацию со стороны. С иронической высоты. В сущности, Принцесса смеется над Светланой…

– Отзовите заключение, и я закрою глаза на этот инцидент с вмешательством вашего племянника, – прервал Вадим наш спор, видимо, сообразив наконец, как обернуть эту некрасивую ситуацию с подлогом заключения эксперта в свою пользу.

– Да, пожалуй, опрос второго круга свидетелей здесь лишний, – задумчиво произнесла Виктория в ответ.

– Что вы имеете в виду? – напрягся вампир.

– А как вы попали в Россию? – вопросом на вопрос ответила тетка.

– Я все еще под подозрением? – удивился гость и даже приподнял очки, видимо демонстрируя свои честные вампирские глаза.

– Так как?

Вадим повел плечами и усмехнулся с досадой:

– Это как раз очень просто. Когда узнал о смерти брата, ухватился за первую оказию – вылетал с военным бортом на военную базу в Саратов. Границу пересек нормально, и штамп в паспорте есть. Только не по тому регламенту, что обычные авиапассажиры. Борис поднял тревогу, потому что рыскал по гражданским аэропортам, а там Вадима Романихина по определению быть не могло. Я проходил границу на правах члена экипажа. Так что мое появление в России только выглядит таинственно. Все это легко проверяется.

– Спасибо, – кивнула Виктория, – мне просто было интересно, что-то такое я и предполагала… Хорошо. Безусловно, я отзову заключение Саши, – пообещала она, снова глянув на меня недобро. – Огласки не будет.

Глава 19

В чужой тарелке

«Лев и теленок могут лежать вместе,

но теленок не сможет заснуть»

(Вуди Аллен)

Вика сама порекомендовала мне сделать записи в моей таблице в графу «языковая личность».

– Всего лишь бедная, обозленная на весь мир девочка, – проговорила она, прочитав, то, что я написал.

Я не поверил своим ушам. В молодежной среде таких как Светлана Романихина принято называть ТП. Если приличными словами: тело с женскими половыми признаками, предназначенное для ношения дорогой одежды и перевода элитной косметики.

– ТП – это не совсем о ней, – покачала головой Виктория.

– По-твоему, это светоч разума и образец хороших манер?

– Она не в своей тарелке, – веско заявила тетка. – Думаешь, Светлане самой пришло бы в голову вывешивать у себя на стене фото работ художников-авангардистов?

– Но ведь это вроде как культурное потребление?

– Зачем так усложнять, когда есть рестораны, бутики и красный кабриолет? Нет, она пытается соответствовать семье, в которую попала после замужества. Это там ведутся разговоры о современной живописи и литературе.

– Но суть от этого не меняется, ТП остается ТП! – возразил я.

– Меняется. Нельзя никого судить по чужой мерке. Овца среди волков – жалкое зрелище, но не менее жалкое и волк в гордом одиночестве сидящий в овчарне.

– Она вышла замуж не за мужчину, а за возможности семьи. Это само по себе отвратительно.

– В ее случае, я бы настаивала на слове «ужасно», – сказала Вика, выделив последнее слово могильным шепотом. – Это не стоит никаких денег, я тебя уверяю. Жить в семье, где тебя воспринимают как красивую куклу. В семье, где слова всегда имеют подтекст, а репутация важнее самой жизни… Если ты всего лишь милая хорошенькая Светочка, то такую семейку надо обходить за тридевять земель.

Это было немыслимо – разговаривать с Викой выше сил нормального человека. А я все еще считал себя нормальным. Как можно так извращать простые и очевидные вещи? Надо будет выяснить у мамы, Виктория наверняка была в школе белой вороной и почувствовала себя среди своих только в нашем университетском заповеднике. Но даже здесь она умудряется выделяться.

Итак, к характеристикам языковой личности Светланы, я по настоянию Виктории добавил: «из грязи в князи» и «не в своей тарелке».

– Ты давай, про Сандалетина расскажи, – напомнила тетка, устраиваясь наконец у себя под одеялом. – Я ж не усну. Он действительно взял ключ под ковриком?

Я кивнул, и она блаженно улыбнулась, распуская по подушке расчесанные на глубокий пробор волосы, которые она собрала во время прихода вампира Романихина. Чем было вызвано это блаженное выражение лица, счастьем ли воссоединения с любимым диваном или рассказом о злоключениях Сандалетина, разобрать было трудно.

– Борис Анатольевич, проходите прямо в комнату, – прокричал я, как мне и было велено.

Мы с Борисом зашли в квартиру, открыв ее моим вторым ключом. Борис впереди, я, как и договорились, следом. Я еще был в коридоре, когда из комнаты донеслись нарочито удивленные восклицания Бориса:

– Та-а-ак, а это кто тут?! Сидеть! Руки за голову! За голову, я сказал!

Когда я вошел, то глазам моим предстала картина, которая сама по себе могла бы вознаградить большую часть моих страданий: Сандалетин сидел за Викиным, заваленным бумагами, столом, лоб его упирался в столешницу, руки заложены на шее.

– Саша, это кто? – в притворном недоумении, но от этого не менее грозно воскликнул Борис, слегка надавливая нашему мстителю на затылок, чтобы тот оставил попытки поднять голову. – Ты его знаешь?

Я изобразил полное недоумение:

– Вы не поверите, Борис Анатольевич, но это мой преподаватель.

– И что он здесь делает? – рявкнул Борис.

– Я не знаю.

– Он должен здесь быть? Его кто-то сюда приглашал?

– Я не приглашал, – пробормотал я, демонстрируя крайнюю степень удивления случившимся.

Из-под стола раздался сдавленный голос нежданного гостя, которому Борис все еще не давал распрямиться.

– Меня Вика… Виктория Александровна пригласила.

– А Вика разве не в Москве? – обратился Борис ко мне, немного смягчая голос, отчего Сандалетин тут же сделал попытку повернуть голову, но был снова пригвожден к месту злобным рыком Бориса.

– Вообще-то в Москве, – ответил я.

– И-и-и? – протянул следователь.

– У меня есть смс от нее, – пробубнил Сандалетин, делая попытку опустить под стол руку.

– Руки! Тебе кто разрешил?! – снова прикрикнул Борис и в следующую секунду обратился ко мне с издевкой в голосе. – И чему учит тебя этот преподаватель? Не филолог он часом?

– Он самый, филолог, – честно признался я.

– Так, так, так. Господин, как там вас… – усердствовал Борис.

– Кирилл Михайлович Сандалетин, – сдавленным шепотом представился гость. – Доцент, кандидат наук.

– И на кого работаете, Кирилл Михайлович, доцент, кандидат наук? – издевался Борис.

– Что?… – опешил Сандалетин.

– Через плечо и в ухо! На кого работаешь?

– Я в университете вообще-то работаю. Я доцент на кафедре современного русского языка и литературы двадцатого−двадцать первого веков, – с достоинством, насколько его можно себе представить в подобной ситуации, ответил грозный мститель.

– Не, нормально, – Борис яростно расхохотался. Он так преуспел в своем мнимом веселье, что даже отвел руку от затылка задержанного, но тут же скомандовал, демонстрируя, что все под контролем. – Живо на меня посмотрел, доцент!.. Ну и ну!.. Тут, значит, у Виктории Александровны в квартире материалы по нескольким уголовным делам лежат. Между прочим, одно из этих дел, я расследую, да будет тебе известно. Дело у генерала на личном контроле. Под колпаком работаю, головой отвечаю. И значит, только хозяйка за порог, у нас тут еще один филолог нарисовался! Как интересно-то, да?!

– Я пришел потому что меня пригласили… Виктория назначила мне тут встречу… – начал Сандалетин, но Борис не стал его слушать, огорошив вопросом:

– Встречу тебе назначила! Так ты на свидание, значит, пришел?

– Да, – выдавил Сандалетин, потому что на словах о свидании хватка Бориса явно усилилась.

Желчно усмехаясь, Борис обратился ко мне.

– Саш, ты посмотри, как у нас доценты на свидания ходят! Ни тебе цветов, ни конфет, про шампанское я уж вообще молчу!

Сандалетин тоже молчал. Борис дернул гостя за воротник так, что Кирилл Михайлович, принял вертикальное положение. Зрелище это было жалкое. Глаза доцента увлажнились, лицо стало красным от натуги, так как требовалось не мало сил, чтобы удерживать на своем загривке мужика, комплекции нашего следователя. Обычно надменный взгляд стал растерянным и жалким, белая наглаженная рубашка парашютом топорщилась в вырез горчичного пиджака, плечи которого болтались теперь совершенно самостоятельно почти на уровне его ушей. Вялой посадкой и вселенской грустью на вытянувшемся и ставшим бугроватым лице, похожем на женский чулок с чесноком, Сандалетин напоминал тряпичную куклу без костей и собственной воли.

– Что ж тебе в твоем университете совсем не платят, что ты девушке подарок принести не можешь? – продолжал злорадствовать Борис и вдруг сказал беззлобно и почти даже дружелюбно. – Кому ты рассказываешь, а, доцент?

Сандалетин встрепенулся, поднял глаза и даже потянул легонько вниз пиджак, так что плечи почти сели на место. После чего почти ничто не напоминало о недавнем падении доцента мордой об стол, кроме торчащей под подбородком рубашки.

– Это правда, у меня доказательства есть, – пробормотал Сандалетин, смелея.

– Доказательства, – Борис хмыкнул и продолжил в том же доброжелательном тоне. – Ты, давай, не мямли мне тут, а скажи сразу, какого хера ты тут делаешь, и кто тебе за это платит? У меня тут материалы по двойному убийству… Ты понимаешь, что это такое?

– По какому еще убийству? Вы вообще о чем? – встрепенулся мой горе-преподаватель.

Борис покачал головой и показал пальцем на материалы дела, в беспорядке валявшиеся на столе. Голос его снова стал строгим, как у человека, обманутого в его лучших ожиданиях:

– Ты мне баки-то не забивай, доцент. Бумажечки-то я смотрю уже разложил. Ход расследования восстанавливаешь. Саша, ты, часом не в курсе, этот филолог экспертом нигде не подрабатывает?

– Ну, в юрислингвистике он понимает не меньше Вики, было время они даже вместе работали… – сказал я, со всей ясностью понимая, что значит выражение «правду говорить легко и приятно».

– Вместе работали?! Вот как! И теперь работают?

– Нет, нет, что вы Борис Анатольевич. Они с Викой не только теперь не работают, но даже не разговаривают. Разногласия на научной почве. Я потому и удивляюсь, что он вообще здесь оказался.

Борис присвистнул.

– А что ж ты раньше мне об этом не сказал? Мы бы уже в отдел ехали по этому поводу беседовать.

Следователь склонился над самым ухом Сандалетина.

– Сдается мне, что тот, кто тебя нанял эти материалы подсмотреть, так нехиленько причастен к этим двум жмурам. Так ведь, Кирилл Михайлович? – нарочито ласково промурлыкал Борис.

– П-п-подождите, тут какое-то недоразумение, – Сандалетин даже начал заикаться и уже ничего не объяснял, а только повторял «смс, смс» и протягивал свой телефон, который потихоньку вытащил из кармана, после того, как Борис разрешил ему сидеть прямо.

– Ты здесь – недоразумение, – пробормотал Борис, взяв телефон. – Ну, и что? – проворчал он, изучив послания.

– Вы же видите, она сама меня пригласила!

– Ты кого лечишь?! Это не ее номер! – молниеносно среагировал Борис, который, как выяснилось, мастерски умел использовать сленговое богатство русского языка для психологического воздействия на задержанного. Я не слышал, чтобы он выражался подобным образом в другое время.

– Я же вам говорю, Вика вчера улетела в Москву по семейным делам, – встрял я. – У меня электронные билеты в почте и чек оплаты если надо есть. Говорю же, улетела она!

– Зачем вы врете, Александр, – с видом оскорбленной добродетели вскинулся Сандалетин, тряхнув длинной косой челкой романтического героя. – Я ее своими глазами вчера видел.

– Эту байку адвокату расскажешь. Ему за доверчивость деньги платят, – не оценил оскорбленной добродетели Борис.

– Какому адвокату?! Вы что рехнулись?! – взвизгнул Кирилл Михайлович.

За время нашей крайне содержательной и эмоционально насыщенной беседы доцент сменил уже несколько окрасок на физиономии: из красного превратился в бледно-серого, а теперь стал бледно-сизоватым, чем доставил мне неописуемое эстетическое удовольствие. Теперь это посеревшее от ужаса лицо пучило на нас глаза и пыталось доказать, что они с Викой давние друзья, что она сама оставила ключ от квартиры под ковриком, что так у них уговорено, в общем, рассказывал ровно то, что и рассчитывал услышать Борис, когда начинал разыгрывать этот спектакль вместо того, что запланировали мы с Миллер.

– Думаете, откуда я это знаю? Мозги-то включите, – верещал доцент.

– Я те щас включу мозги! – усердствовал Борис, делая вид, что замахивается над ухом Кирилла Михайловича.

Рука следователя просвистела мимо старательно зажмурившегося доцента, а сам Борис, обернулся в мою сторону, демонстрируя силу и даже некоторое изящество:

– У вас действительно ключ обычно под ковриком лежит?

Борис посмотрел на меня с деланым недоумением и осуждением.

– Нет, конечно, – снова не обманул я, ибо с этой аспирантской привычкой Вика давным-давно распрощалась.

Борис снова взял в руки телефон Сандалетина и делал вид, что внимательно изучает смс-ки. По тому, как он хмурил брови и изображал интерес, проглядывая переписку, которую я несколько минут назад сам демонстрировал ему, я понял, что такого рода театральные эксперименты далеко не редкость в ежедневной следовательской практике Бориса. Вот где театр! Никаких тебе зомби-апокалипсисов. В жизни встречаются упыри и пострашнее зомби. Наш Сандалетин яркий тому пример. Внезапно Борис выкатил глаза и посмотрел на Сандалетина строго:

– Друзья, говоришь, большие? – спросил он с четко дозированной долей металла в голосе.

– Да, мы дружим с Викой еще со времен аспирантуры, – не моргнув глазом соврал Сандалетин.

– Хреновый же из тебя друг, – посетовал следователь и зачитал. – «У меня нет причин тебя обманывать тебя». «Разве?». «Есть?». «Например, повестка из военкомата для твоего племянника».

– Да он гнобит нас второй год! – сказал я, решив, что сейчас самое время подлить масла в огонь. – Армия – это ерунда по сравнению с тем, что он Вике работать не дает.

– Это не так! – Сандалетин даже присвистнул носом, видимо, иллюстрируя, как сильно мы все в нем ошиблись.

– Ну, года три теперь точно гнобить не будет, – невозмутимо констатировал Борис. – А если еще подтвердится связь с убитыми, то глядишь и все лет десять.

– Театр абсурда! – Сандалетин схватился за голову с видом «как вы все не правы».

Только сейчас я осознал, насколько мой вчерашний травести-спектакль удался. Сандалетин явно не верил в то, что Вика в Москве. Он то и дело оглядывался на дверь и проверял, не загорится ли экран телефона. Он ждал ее с минуты на минуту, и тогда Борис решил взять быка за рога:

– Ладно, давай оформляться, актер. В общем так, вот бланк объяснения, пиши: «Такого-то числа я, такой-то, находился в квартире по адресу такому-то с целью…». Цель сам выдумаешь, говорят, ты филолог, словом владеешь. Дальше – дата, подпись.

– Ничего я писать не буду! – решительно выпрямился Сандалетин.

– Ладно, тогда мы напишем, – спокойно произнес Борис, вынимая из своего портфеля бланк протокола. – Саша, сбегай по соседям, притащи двух понятых.

Крик Сандалетина я услышал, когда был уже в прихожей:

– Я понял! Это она все подстроила, да? Да уж, чего ж еще от такой можно ожидать!

– Эй, ты полегче с «такими» и «не такими», – раздался голос Бориса, и мне показалось, что я услышал звук затрещины. – В СИЗО будешь рассказывать, кто тебе что подстроил. Мне тут утечки материалов на сторону не нужны.

– Да какие утечки?! Каких материалов?! – повизгивал Сандалетин.

Я сделал вид, что хлопнул входной дверью, а сам остался в квартире и с наслаждением затих.

– Вот этих материалов, – продолжал напирать следователь. – Которые ты тут разложил по порядочку! Я ж тебя в камере сгною, пока ты, сволочь, не признаешься.

– Да в чем признаюсь-то? – жалобно причитал наш мучитель.

– А я не знаю, что ты тут делал! Ты говоришь, пригласили, а племянник хозяйки квартиры говорит – не приглашал. Сама хозяйка в Москве. Объяснение ты писать отказываешься. Так что сейчас составим протокол, и до возвращения хозяйки по любому имею право тебя задержать.

– Как до возвращения?

– По закону! – рубил Борис. – Два дня Виктория еще в Москве будет, два дня ты в СИЗО проведешь.

– Если я напишу, как все было, вы отпустите? – после минутного молчания тихо спросил Сандалетин.

– Отпустим, когда опустим.

– Что?

– Я говорю «отпустим, отпустим», – без тени улыбки в голосе отвечал Борис. Вот уж кто действительно был прирожденным актером.

Я вошел в комнату, когда Сандалетин вслух зачитывал свое объяснение:

– Я, Сандалетин Кирилл Михайлович, тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, проживающий по адресу Проспект мира, дом пятнадцать, квартира тридцать, двадцатого февраля этого года находился в квартире гражданки Виктории Александровны Берсеньевой, по адресу: улица Пекарей дом двадцать два, квартира десять, предполагая, что был приглашен хозяйкой квартиры. Ключ от квартиры обнаружил под ковриком, потому что Берсеньева указала мне на его местонахождение в смс-сообщении. Написано собственноручно. Дата сегодняшняя.

Кудрявая подпись доцента, потерявшая добрую половину своих завитушек, поникшая и облезлая, по-моему, смотрелась на объяснительной куда эффектнее, чем в моей зачетке или в ведомости напротив моей фамилии и оценки неудовлетворительно. Борис спрятал бумагу в портфель и проговорил, склонившись к самому лицу задержанного:

– А теперь слушай сюда, господин ученый. До сегодняшнего дня по этому делу даже подозреваемых не было. Там в деле по убийству записочка одна фигурирует, теперь у меня твой образец почерка есть. Так что ты теперь в очереди будешь первый. Одно неверное движение – и ты в СИЗО. По материалам ты пошарился конкретно. Твоя версия о приглашении с непонятного номера от женщины, которая тебя бортанула, да еще и находится в Москве, развеселит не только судью, но даже твоего адвоката.

– Бортанула? – прошептал Сандалетин. – Это она так говорит?

Преподаватель распрямился, судя по всему, забыв даже о своем страхе.

– А что не так? – нахмурился Борис.

– Нет, не так, но это не важно, – приосанился Сандалетин. – Я не имею привычки обсуждать своих бывших женщин.

Я удивлялся сдержанности Бориса. Будь на его месте я, непременно съездил бы мерзавцу по уху, но следователь отомстил ему иначе:

– А женщин с тобой никто обсуждать и не собирается. Тут незаконное проникновение и подозрение в причастности к убийству. Все понял? Ну, пошел!

На этих словах Сандалетин стремительно подорвался со стула, но тяжелая рука вновь усадила его на место.

– Да, кстати, что ты там про армию-то ребятенку по-дружески обещал? – сощурившись спросил Борис, но нарушитель в ответ лишь таращился в пол.

– Саша, дай преподавателю зачетку, – попросил Борис. – Я правильно понимаю, что с ведомостью тоже проблем не будет?

– Не будет, – процедил Сандалетин, расписался и, метнув в меня ядерный взгляд, выскочил из квартиры.

Глава 20

Не все йогурты одинаково полезны

«Учитель, укрой меня своей шинелью»

(М.А. Булгаков – Н.В. Гоголю)

Рассказ подействовал на Вику не так, как я ожидал: сначала она слушала молча, подавшись вперед, и только время от времени переводила взгляд от моего лица, как будто примеряя меня и все мною сказанное к окружающему пространству. Однако под конец рассказа, она уже вовсе на меня не смотрела, откинулась на подушку и закрыла глаза.

– Ну вы даете! – без тени улыбки проговорила тетка, когда я закончил.

– Что опять не так?

– Да вообще-то все не так! – мрачно усмехнулась Вика. – Где запись с камеры, которую вы с Миллер установили за перегородкой? Это ведь камера Миллер, я правильно понимаю?

– Камера Ады Львовны, – подтвердил я. – Но запись не сохранилась.

– Почему?

– Ее Борис уничтожил, сказал, что такой блокбастер УСБшники могут не правильно понять.

– О-о-о, ну, хоть у кого-то голова еще немного работает, – невесело улыбнулась тетка. – Как, кстати, Миллер отреагировала на пустую камеру?

– Ну, вообще-то она расстроилась. Мы договаривались, что делаем все без третьих лиц…

– Еще бы! – хохотнула Вика. – Значит, Миллер все-таки осталась с носом.

– Она переживает, что теперь Сандалетин совсем разъяриться.

– И то-то, братец, будешь с носом, когда без носа будешь ты, – пропела Вика на какой-то опереточный мотив Пушкина. – Мозги включите, мистер Спилберг! Сандалетин, конечно, разъяриться, но как попрешь против собственной объяснительной о незаконном проникновении? А вот Миллер от этой истории оттеснили.

– Она хотела тебе помочь, – покачал головой я.

– Это шантаж! – воскликнула Вика, как те многочисленные чайки в пьесах по Чехову.

– При чем тут шантаж? – тоже крикнул я, потому что эмоции остались тем единственным пулеметом, который я, мирный человек, мог выставить против этой непонятной для меня мишени: Викиной логики. – Тебе не приходило в голову, что Сандалетин ей тоже мешает?

– Нет, не приходило, – тетка покачала головой и посмотрела так, будто я забыл, сколько будет дважды два.

– А вот она говорит…

– Она много чего говорит. Но Сандалетин тут не при чем.

– А кто при чем? Ты?

– Ну я.

– Зачем ты ей? Вы ведь давно не работаете вместе.

– Сложно …ответить …на твой вопрос, – делая паузы между словами проговорила Вика.

– А ты постарайся.

Она задумалась. Посмотрела в окно, дернула головой, поправила волосы и наконец сказала:

– Миллер развлекается.

– Это не ответ. Что у вас за отношения? Ты ее ругаешь, она тебе вроде как помогает. Потом выясняется, что – нет. В конце концов, Миллер твой научный руководитель. Нельзя как-то попроще?

Виктория снова помолчала и вдруг проговорила резко, я даже удивился такой серьезности.

– Учитель-ученик – одна из тончайших скреп этого мира. Отношения бывают самые разные: «и в ночь под одним плащом», и «в гроб под одним плащом» и… Ох, чего только не бывает! Университет – это не только мир науки, но и мир ученичества. Если ты думаешь, что мне все это неизвестно, то ты глубоко ошибаешься.

Удивительно, Вика снова попала в точку, как будто прочитала в моих мозгах, как на скрижалях все то, о чем я думал в последнее время. Она продолжила:

– Эта настройка так индивидуальна и так сложна, что я даже не могу подобрать правильных слов. Но Миллер не учитель. В том, в сакральном смысле этого слова. Понимаешь?

Нет, не могу сказать, что я сразу понял, о чем она говорит. Вика продолжала:

– Миллер – классная, интересная, потрясающая, но она не учитель. Она – игрок. Девочки в ней видят творца, Пигмалиона, великого гуру, а по-моему, она кукольник, который дергает за нитки. Сейчас в нашем обществе все хуже работают социальные лифты, поэтому к психологическим ниточкам прибавились еще и материальные. Как девочка из обычной ненаучной семьи может попасть в тот же университет? Только с протекцией влиятельной персоны вроде Ады Львовны. Вот тебе еще нитки: «научная карьера», «успешная защита», «престижное место», «стажирока», «известность». А это ли не настоящая власть? Можно сколько угодно сталкивать, ссорить, мирить, приближать, отдалять, окутывать словами, влюблять, ненавидеть, перемещать, менять местами, смотреть, как дергаются. Миллер играет в людей. Это ее страсть. Ей никто не доплачивает, между прочим, за все эти литературные суаре, театральные кружки и внеаудиторную работу со студентами. Она сама готова за это платить. Игра – ее наркотик.

– Она ученый. Всероссийского уровня…

– Тем больше стоит на кону у девочек.

Тетка посмотрела на меня совершенно потусторонним взглядом и замолчала. Вообще это был странный разговор. Не в ее стиле было долго думать над ответами: обычно она резала словом, стремительно и точно, как брадобрей бритвой. Однако сейчас Вика подбирала слова, как будто была не совсем уверена или боялась сказать лишнее.

– Если тебе так хочется, то, конечно, сыграй с ней, – сказала она вдруг, странно поморщившись.

– Что значит сыграй?

– То и значит. Пигмалион, говоришь? Да черта с два! Ганнибал Лектор – вот правильное слово.

– Чего?!

Вика улыбнулась, а я чувствовал, что еще немного и совершенно ошалею.

– Нет, конечно, не в том смысле, что Миллер любит сырое мясо, содранное с живых людей, а в том смысле, что, как и Ганнибал Лектор, она ищет свою Клариссу. Настоящего соперника, собеседника. И похоже, теперь Кларисса – это ты.

– То есть ты с ролью Клариссы не справилась?

Мне было забавно. Так перемудрить всех на свете и даже саму себя могла только Вика. Ну и еще половина филфака. Да, литературная хрень там процветает вовсю.

– Иногда в войне главное не победить, а не участвовать, – уклончиво ответила тетка после некоторой паузы и вдруг неожиданно расхохоталась, как будто нарочно.

В польском языке есть такое выражение – «выбухнуть смехом», на самом деле оно переводится просто как «рассмеяться», но мне представляется другое действие. По звуку это сродни разрыву детского бумажного фонарика, если надуть его и хлопнуть об колено. Именно так сейчас выбухнула Вика.

– А что, к женскому тебе не привыкать, будешь Клариссой, – задорно хохотала она, но неожиданно так же внезапно захлебнулась смехом, затихла, отвернулась к стене и сделала вид, что самым активным образом заворачивается в кокон из одеяла. Колючий шиповник-одиночка.

Сейчас я верил и не верил своей родственнице. С одной стороны, все эти девочки – это, конечно, за гранью добра и зла. Если бы я не видел своими глазами Юлю и Надю, и если бы своими ушами не слышал от Примадонны: «я забочусь о своих девочках»… С другой стороны, на факультете Ада Львовна – величина. В отличие от многих других, она не окапывалась в замке под названием наука, и не обороняла свою священную башню с помощью непонятных слов и имитации деятельности, как это делал, например, тот же Сандалетин. Она действительно работала, имела имя. Она остроумная, живая, талантливая. Не случайно к ней тянутся студенты. Вполне возможно, что в этих отношениях были элементы игры, но не такая же клиника, которую описала сейчас Виктория. В общем, я окончательно перестал соображать, что к чему, но, кажется, Вика относилась к Аде Львовне слишком пристрастно.

Пожелав Вике спокойной ночи, я отправился к себе, но она неожиданно повернулась.

– Даже представлять не берусь, что Миллер могла бы сделать с этой записью из моей квартиры, попади она ей в руки, – усмехнулась тетка.

– Что, например?

– Не знаю, но мужчина в женском платье – это всегда пикантно. Зачем-то же она взялась записать это видео. А ты, конечно, полный идиот.

Глава 21

Немного о козлах

«Неверно, будто жизнь подражает

искусству, – она подражает плохому телевидению»

(Вуди Аллен)

– Вообще-то, к началу работы я уже была знакома с этой парой, – говорила Вика за стеной неизвестно кому.

Эффект дежавю, только слова ее собеседника сегодня отливали не серо-синим, а ярко звенели серебряным блеском.

– Знакомы? – усомнился собеседник, прорезая мой утренний сон густым и вместе с тем жестким баритоном.

– Да, я читала о них.

– И кто же о них писал?

– Один местный ученый-психолог.

– Психолог? О Валерке со Светкой? – изумился голос.

– Да, фамилия ученого Милашевский.

Как и в день, когда началась вся эта безумная история, я снова лежал за перегородкой, поневоле подслушивал и пытался сообразить, какого черта у нас с утра пораньше делает Вадим Романихин. Правда, теперь я не был столь доверчив и расслаблен как раньше и держал свои штаны при себе. Одевшись, я выполз из-за перегородки и, буркнув «здрасьте», перекочевал в ванную, но постарался вернуться побыстрее. Виктория как раз рассказывала Вадиму концепцию Милашевского об усеченном материнском инстинкте, с которой я тоже недавно познакомился благодаря Аде Львовне.

– И был там один мальчик с обожженными ножками, который очень и очень похож на несчастного ребенка Валерия и Светланы…

– Милашевский не мог написать о ребенке Валерия и Светланы, потому что писатель умер три года назад. Значит, мальчик с обожженными ножками был написан раньше, а ребенку Валеры и Светы Романихиных сейчас около двух лет, – не выдержал я.

– Да, такой истории в нашей семье, слава богу, не было, – подтвердил Вадим.

– Ну хорошо, конкретно этой не было, но вы ведь меня поняли, не занудствуйте! – прищурившись проговорила Вика.

– Нет не понял. Это другие люди, – холодно отрезал вампир.

– Вывеска другая, а суть та же, – бесцеремонно обобщила Виктория. – Расскажите, что именно сделали Валерий и Светлана с ребенком?

– Откуда вы знаете, что они что-то с ним сделали? – удивился гость.

– Так сделали? – настаивала Виктория.

– Да.

– И что?

– Ну, это было не настолько вопиюще.

– Расскажите, – попросила Вика, вытаскивая сигарету, в голосе ее читалось удовлетворение.

Наш утренний гость проследил за ее рукой наклонился, но вместо того, чтобы подать, как она ожидала, зажигалку со стола, прочитал по памяти:

– Возможно ль, милая Климена,

Какая странная во вкусе перемена!..

Ты любишь обонять не утренний цветок,

А вредную траву зелену,

Искусством превращенну

В пушистый порошок!

– «Красавице, которая нюхала табак», – усмехнулась Вика. – Пушкина любите?

– Пушкина люблю, а сигаретный дым, простите, нет. И вам совершенно не идет. У вас ведь нет физиологической зависимости…

– Откуда вам знать? – Вика скривилась презрительно, но сигарету все-таки вернула в пачку.

– Цвет кожи, состояние ногтей, зубов, волос, все говорит о том, что вы курите, когда увлечены чем-то. Вам кажется, что сигарета помогает думать… Но это совсем не так, уверяю вас, я сам недавно бросил.

Она посмотрела на Вадима как большой тропический богомол смотрит на жертву перед решающим ударом.

– Я только хотел сказать, что очень уважаю литературу, – поспешил перевести тему Вадим. – Но в данном случае, не понимаю, какое отношение рассказ Милашевсткого имеет к жизни моей семьи?

– Знаете, это дело мне давно было пора бросить, – вместо ответа неожиданно призналась Виктория. – Я не нашла того, что мне было поручено найти: ни агрессии, ни подозрительных писем, ни угроз со стороны кого-то из адресатов, но я нашла кое-что другое. То, чего в экспертизу не вставишь. Кое-что на грани смысла, понимаете? И это кое-что напрямую связано с той историей про мальчика с обожженными ножками, и с теорией Милешевского вообще.

Вампир поднял со стола ручку и бесцельно покрутил ее между пальцами. Всем своим видом он демонстрировал, что его уши уже давно висят на гвозде внимания, однако Виктория молчала.

– Надеюсь, вы понимаете, что в этом расследовании я занимаю некое промежуточное положение, – наконец проговорила она. – Я не следователь. Эксперт отвечает только за свой небольшой участок работы. Я отвечаю за текст… Но коль уж специализация моя такая узкая, и все мое время сосредоточено только на словах, то и текст открывает мне немного больше, чем всем остальным. Ведь в каком-то смысле человек – это и есть текст. Понимаете меня?

– Пока не совсем, – хмуро бросил вампир.

– Мы сейчас нарушаем процедуру моей работы, это-то вы понимаете?

– Почему?

Виктория вздохнула, однако гость сообразил сам, заверив, что все сказанное, останется в этой квартире.

– У вас научный интерес к тексту, у меня – понятый скорбный интерес к смерти брата… – тихо добавил он.

– Ну, тогда для начала расскажите, что сделали с ребенком Светлана и Вадим? – мягко попросила Виктория. – Мальчика с обожженными ножками не было, а что было?

Удивительное дело – все-таки есть среди людей идеальные манипуляторы, которые вывернут твои мозги, как свора гопников выворачивает карманы в подворотне. Еще несколько дней назад этот самый Вадим не доверял ни полиции, ни эксперту, прятался от допросов, грозил жалобой на левые заказы Виктории, а теперь сидит напротив и собирается рассказывать о, скрытой от посторонних глаз, жизни знаменитой семьи ученых Романихиных. Поведение самой Вики в этой истории вызывало у меня и восторг, и ужас одновременно. Как биолог не спрашивает лягушку, растянутую на смотровом стекле микроскопа, удобно ли ей, так Вика не оглядывалась на моральные приличия, взяв себе в консультанты ближайшего родственника убитых. Как ученого ее, безусловно, можно было понять и даже оправдать. С человеческой же точки зрения поступок был явно неважнецкий. Не уверен, что я бы сделал также, но, как бы то ни было, я ее понимал: развязка истории приближалась, это витало в воздухе. Вика до чего-то все-таки доискалась.

– Их сыну было только четыре месяца, когда Света с Валерой разузнали, что лучшее средство восстановления после родов – это дайвинг, – начал Вадим. – Естественно, это могли быть только Мальдивы. Как назло, за пару дней до отъезда, ребенок начал температурить. Но брат с невесткой от поездки не отказались. Бабушке с дедушкой досталось двустороннее воспаление легких у четырехмесячного крохи. Сначала мы все ломали голову: откуда? А потом я догадался залезть к ним в социальные сети. Так-то мы и узнали о марафонском забеге по гостям, ресторанам и торговым центрам. Валерка иногда пробалтывался – не мог не хвалиться, он гордился, что у него жена – светская львица. А львица не обращала внимания, если у ребенка простуда или аллергия. Мальчик многое переносил на ногах. Грудью она не кормила. Берегла фигуру. В общем, сказано об этом было много, но Света не любила сидеть дома, а Валерка был слишком мягкотелым, чтобы заставить ее. В конце концов, племянник попал в больницу: развился дефицит иммунитета.

Мы с теткой синхронно ойкнули от такого страшного сообщения.

– Нет-нет, – замотал головой Вадим. – Вы, наверное, подумали на вирус иммунодефицита? Слава богу, нет! Это было другое – ослабленный иммунитет, то есть организм резко снизил сопротивляемость.

– Бабушка – врач, она пыталась лечить ребенка? – уточнила тетка. – Кстати, как его зовут?

– Гренгуар.

– Я так и думала, что-то в этом роде, – как бы про себя проворчала Вика, но, конечно, все все услышали.

– В честь мюзикла «Нотр-Дам де Пари»? – полюбопытствовал я.

– Да. Только не спрашивайте, в курсе ли я, что Гренгуар – это фамилия, – в тон Виктории ответил Вадим.

– Не будем, – хмыкнула Вика и взглянула на вампира более дружелюбно, так как после замечания о курении поглядывала на него сощуренным глазом. – Так Грегу… Гергу… черт, теперь понимаю, почему никто из семьи не зовет малыша по имени! Значит, лечением ребенка занималась бабушка?

– Да, моя мама лечила Грега. Мы зовем его Грег.

– Ясно.

– Моя мама, бабушка Грега, боялась, что такое начало может означать потом жизнь с закрытыми форточками. Она торопилась: чем раньше начать, тем больше вероятность спасти ребенка от участи тепличной мимозы.

– День рождения сына Валерий и Светлана праздновали с плакатом потому, что ребенок был у бабушки на очередном лечении? Он ведь находился у бабушки почти постоянно? – спросила Виктория, показывая фотографию с места преступления.

– «С днем рождения, любимый сынок», – прочел Вадим, и лицо его изобразило печаль. – Да, Грег часто жил у бабушки с дедушкой… Господи, ерунда какая! – не выдержал Романихин, показав глазами на фото.

– В этой истории многое нелепого, – откликнулась Виктория. – Помните, вы сказали, что арык журчит тихо, и за грохотом рынка его не слышно, но это не значит, что арык молчит. Вы ведь намекали на то, что голос вашего брата не услышать в социальной сети. Это так. Но голос этот слышен в другом месте. Достаточно набрать имя и фамилию Валерия Романихина в интернете, и сеть щедро поделится ссылками на научные журналы, в том числе зарубежные, с высоким индексом цитирования. Ваш брат был всего лишь аспирантом, до тех пор, пока не бросил науку и многие его публикации были в соавторстве. Зато с какими людьми он работал: ведущие ученые нашего университета! Все имена на слуху! Вы явно поскромничали, сказав, что ваш брат был неглуп. Он был умен, это совершенно очевидно. Как и вам, ему дали прекрасное образование. В университете он был окружен такими же, как и он, коллегами-учеными, он привык работать в группе, в лаборатории. Но тут ведь есть и обратная сторона. В науке дедовщина похлеще, чем в армии. Старшие товарищи не только направляют, верно? У них имя, они выведут в люди, но за это молодняк должен платить, то есть выполнять скучную, рутинную работу, обрабатывать данные экспериментов, следить за показателями, лебезить, чего уж греха таить, – изо дня в день, изо дня в день одно и то же. За год до защиты прессинг все сильнее – ведь рыбка на крючке, подсознательно руководители делают ставку на «синдром кредитора»: слишком много сил вложил парень в защиту, чтобы на последнем этапе отказаться от всего…

– Не понимаю этого нагнетания пафоса, – прервал Вадим ее пространную речь. – Через это проходят абсолютно все молодые ученые. Что вы имеете в виду?

– Разве все? – с деланным удивлением заметила Вика. – Ваш брат, например, не прошел.

– Он не прошел, потому что появилась Светлана.

– Но вы же настаиваете на том, что Светлана ни в чем не виновата? Или вы так говорите на людях, а на самом деле считаете по-другому? – моментально захлопнула ловушку тетка, но вампира не так легко было раскачать традиционными методами.

– Вика, вы неглупая женщина, – с ледяным спокойствием проговорил он, отчего я невольно покосился на шкафчик, куда Вика складывала свои шпионские гаджеты, в том числе и тревожную кнопку, прикидывая, сколько времени мне понадобиться, чтобы завладеть ею. – Но не подменяйте, пожалуйста, логическое основание моих рассуждений, – продолжал Вадим. – Я говорил, что Света неплохая в принципе: не пьет, не курит, готовит хорошо, веселый беззаботный человек. Всегда позитивчик, как сейчас говорят.

Виктория внимательно смотрела не в глаза, а почему-то на лоб Вадима, будто намеревалась высверлить меж бровей вампира третий глаз и подсмотреть что он думает внутри себя, когда произносит все эти правильные и мудрые вещи.

– Но, безусловно, когда эта шикарная, эффектная красотка, появилась в жизни моего брата, у него началась совсем другая жизнь, – закончил Вадим.

– Яркая, веселая, беззаботная, – подхватила Вика. – В сущности, ведь ваша семья не бедна, нет ничего проще, чем обеспечить детям жизнь как на рекламном плакате. И ваш брат был счастлив. Да что уж там, – просто крышу сорвало. Не будем забывать и про гормональный всплеск, шутка ли, до двадцати шести или двадцати семи лет оставаться девственником, а тут вдруг – открылись желанные врата…

– Почему вы думаете…

Но Вика уже прервала его:

– Не спрашивайте, откуда я узнала про девственность. Вы сами сказали, что до Светланы постоянной девушки у Валеры не было. Но я думаю, что не было никакой. У меня даже имелись подозрения по поводу нетрадиционной сексуальной ориентации вашего брата, но, скорее всего, его жеманная манера выражаться в социальной сети – это результат влияния той же Светланы и ее окружения, так как собственных друзей у вашего брата было немного, и он быстро перенял манеры жены и ее подруг. Все эти «покупочки», «айфончики» и «милые посиделки» – это, конечно, речь Светы. Небольшой опыт общения с женщинами подсказан самим выбором Светланы. Поначалу мы всегда бросаемся на яркую внешность, это закон первого раза. Чем ей удалось его окрутить? Да в сущности лишь тем, что она женщина. Если бы у Вадима были до нее хоть какие-то серьезные отношения, думаю, он был бы более устойчив к этому фактору. Так вот, собственно, дальше. А дальше все банально. Ваш брат честолюбив. А как же! В такой семье как ваша, честолюбие прививается с младых ногтей, в этом залог успеха на научном поприще. Ведь в науке, особенно на первых порах, многое делается ради имени, ради известности, ради будущей научной репутации. Это впоследствии, если повезет, и деловая хватка не подведет, наука будет приносить доход, как случилось с вашими родителями. Итак, Валера ушел из науки на самом трудном ее этапе, начал зарабатывать, как все. Жену это устраивало: работа мужа, плюс родители помогают. Теперь ваш брат беззаботный потребитель. Но Валера сменил стиль жизни, а не личность. Он все так же ориентируется на мнение окружающих, он кричит везде, как он счастлив, но поскольку сам не очень уверенно владеет этим языком, то с задачей прекрасно справляется жена, а он лишь поддакивает. Он отдаляется от прежних знакомых из научного мира, входит в круг друзей Светланы, и убеждает себя самого, вас, родителей, что именно это ему в жизни необходимо. Именно это и есть его путь: семья, жена, родившийся сын, свое гнездо, рестораны, концерты, фитнес. Глупость, вы скажете? Невозможно? Отнюдь – гормоны убедительный инструмент давления. Сила гормонов сильнее силы разума – доказано эволюцией.

Вадим слушал очень внимательно, иногда кивал, будто соглашался, иногда лицо его выражало недовольство, время от времени он щурился, как будто собирался протестующе заявить что-то вроде «ну, это уж слишком», однако почему-то он молчал, а Вика продолжала:

– Но действие гормонов недолговечно. «Любовь живет три года». Или чуть больше, или чуть меньше… Как бы то ни было, примерно через два с небольшим года ваш брат начал скучать. Скучать по прежней жизни, по тихим вечерам в библиотеке, по таким же, как он сам, замкнутым интровертам и одухотворенным искателям. По всем этим ненормальным, которые так непохожи на обычных нормальных людей, которые такие сложные, но такие свои. Но как сдать назад? Слишком много сделано громких заявлений. Слишком прочно он завяз в другой жизни, почти три года – для современной науки большой срок. Все, с кем он работал, сотрудничал или соперничал ушли далеко вперед. Да и Светлана была бы резко против, а бросать женщину с ребенком – это уже совсем никуда не годится. Ваш брат все это понимал и глубоко страдал…

– Ничего не понимаю! – воскликнул Вадим, резко вскакивая с места.

– Пока все по тексту, – ответила тетка, напряженно наблюдая за гостем. – Вадим, вы сказали, что почти не общались с братом в последнее время? – продолжала она. – Не после женитьбы, что было бы более логично, если бы он обиделся на ваш негативный отзыв о молодой жене, а именно в последнее время. То есть Валера замыкался, отдалялся постепенно. Эмоция росла, депрессия усугублялась тем сильнее, чем больше Светлана пыталась развлечь мужа. А ведь она пыталась. Она неплохая, вы сказали, и ни в чем не виновата. Верно! В меру своих сил она пыталась сделать все, чтобы муж не скучал. Но жить в окружении вечных валентинок и рекламных плакатов… О, это сущая пытка, если ты воспитан в иначе. Ваши родители заведомо испортили вас с братом для беззаботной жизни эпохи потребления. Поэтому, чем больше старалась Светлана на поприще праздника, тем больше тосковал Валера. Сколько это могло продолжаться? Пять, десять лет, могло и всю жизнь. Если бы не роковое стечение обстоятельств.

– О, господи, какое еще роковое стечение? Что за терминология? – прошипел Вадим, наступая на нас от окна темным силуэтом.

– Роковые обстоятельства – это конгресс, – продолжала Виктория, не обращая внимания на его реакцию. – Город выигрывает сумасшедший грант и проводит не просто всероссийский, а всемирный конгресс физиков. Город в растяжках и рекламе, по ТВ идут сюжеты о звездах отечественной и мировой науки, посетивших наш город. Вашему брату звонят и пишут старые знакомые, многие из которых еще не в курсе того, что Романихин-младший больше не в науке. Коллеги выступают с докладами по теме, которая ему далеко не чужая. Вот он, как говорят психологи, триггер. Вот он безжалостный башмак, наступивший на больную мозоль. У парня раскрылись глаза – прятаться больше не за что. Скучная работа менеджера, глупая круговерть развлечений, жена любимая или уже не любимая? Прекрасная? Да, безусловно. Но какова цена обладания этой красотой? Ребенок, который воспитывается у бабушки и дедушки, потому что его родная мама просто не готова к своим материнским обязанностям. Возникает резонный вопрос: чего ради все эти жертвы? И вот со всеми этими вопросами в голове он приходит вечером домой, а там… лобстеры.

Я украдкой посмотрел на Вадима. Куда клонит Вика он, конечно, сообразил, но теперь, когда прошла первая бурная реакция, он спокойный и бледный, как от болезни, снова занял свое место в кресле.

Обычно даже в делах о клевете или оскорблении, люди начинали требовать доказательств: более существенных улик, чем просто слова. «Это только текст!», – кричали осрамившиеся журналисты. – «Это вовсе не моя гражданская позиция!».

Вадим же сидел неподвижно, вперив холодные глаза в точку пространства недалеко от Викиной головы и, как говорят в таких случаях, весь превратился в слух. Главное, чтобы он не превратился в гнев. Я снова глянул на ящик, где лежала тревожная кнопка.

– Я только никак не могла понять про кляп, – продолжала Вика. – Что за странные манипуляции? Вставить кляп, потом вытащить его, потом снова вставить, придушить. Кляп вставляют, чтобы жертва не кричала, а вот вынимают… Вынимают, само собой, не для того, чтобы дать ей возможность звать на помощь. И действительно, Светлана почему-то не стала звать соседей, когда кляп вынули, хотя она была жива в этот момент, но не попыталась спасти себя. Не логично… Но если мое предположение верно, то все эти манипуляции легко объяснить желанием преступника поговорить. Да, именно, поговорить. Когда Валерий засовывал Светлане кляп, он был еще только преступником, избивающим в порыве ярости свою жену, но не убийцей. Он не собирался убивать. Предположить такого не мог. И она поверила ему. Она думала, что скажет то, что тот хочет услышать и все закончится. Вернется прежняя жизнь… Что же хотел услышать ваш брат? Обещание больше не есть лобстеров? Вряд ли. Не таскаться по ресторанам? Мелко. И тут, как всегда, мне помог другой текст из далекого прошлого, о котором я давно забыла. Немамия – страшный диагноз эпохи потребления. Приглушенный материнский инстинкт, нежелание заниматься воспитанием ребенка, который отходит на второй план, не выдерживая конкуренции с хлопотами по поддержанию статусного имиджа. Ребенок-кукла. Вот что тревожило вашего брата не меньше, чем крах собственной научной карьеры.

«Ты идеальная мамочка для нашего сына», – эта фраза на разные лады несколько раз повторена Валерием на стене Светланы. Чуть ли не единственное его личное высказывание. Однако должны быть улики – от просто нерадивой мамаши до «мальчика с обожженными ножками» все-таки согласитесь – далеко. Тут мне помогли соседи и очень неожиданно. Следователи считают, что опрос соседей не дал ничего. Мол, все согласны, что семья идеальная, крики слышали, но подумали, что это наркоманы и больше ничего. Однако одна довольно экстравагантная, если не сказать сумасшедшая женщина заявила о том, что Света отводила больного ребенка в садик. Никто не обратил внимания. Действительно, даже если и так, какое это имеет отношение к убийству? Кроме того, гражданка Новикова и вправду производит впечатление абсолютно больного человека: обзывается, подглядывает за соседями в глазок, кричит, носит странные наряды… Но я ей поверила и знаете почему?

– Потому что она цитировала Шекспира? – не удержался я.

– И поэтому тоже, – улыбнулась в мою сторону тетка и сразу же снова стала серьезной. – Но главным образом потому, что она умеет наблюдать. Мы сейчас слишком заняты и, крутясь в вечном цейтноте, не замечаем очевидного. Все соседи сказали о Свете и о Валере то, что те им транслировали: идеальная семья. Но у той странной женщины в тюрбане было гораздо больше времени. Когда-то она работала в театре и привыкла наблюдать. Не важно, действительно ли она там была билетершей или актрисой, кстати, все-таки первое, я проверяла. Главное, что там она научилась наблюдать за людьми и подмечать детали. Пусть даже у соседки не все в порядке с головой, но этой всевидящей и всеслышащей головы вполне хватало, чтобы замечать очевидное: неработающая мамаша водила в садик температурящего, рыдающего ребенка. Вашим родителям, Вадим, я лично не смогла задать вопрос: слишком уж трудно было с ними встретиться, но я попросила Бориса спросить вашу мать, что она думает по поводу того, как ее невестка обращалась с сыном. И что она, думаете, мне ответил? Правильно, она не стала отвечать на этот вопрос. Отказалась отвечать. В данной ситуации – это хуже, чем соврать. Так откуда эти признания на стене Светланы?

– Создавали видимость? Как всегда? – спросил я, потому что Вадим не двинулся с места и не повел ни одним мускулом, являя страшный статуарный вид.

– Нет. Валера не идиот, как мы могли убедиться. Он хорошо изучил психологию своей жены, поэтому он сделал попытку убедить ее теми средствами, которыми пользуется она сама. Если все ее друзья увидят, что она идеальная мама, возможно, ей придется стать такой. Он простил бы ей все. Он любил ее, как ни странно, и был готов жертвовать собой. И он просил только одного: стать хорошими родителями! Ребенок, сын, тот, кто мог бы воплотить все то, чего не воплотил отец. Ребенок – это была единственная надежда вашего брата вырваться из круга потребления…

– Как ни странно, – вдруг произнес Вадим, очнувшись.

– Что «как ни странно»? – удивилась тетка.

– Вы сказали «он любил ее, как ни странно»…

– Да, я так сказала, и что?

– Почему для вас это странно?

– А для вас нет?

– Я спросил про вас.

– Ну, я познакомилась с ее текстами, то есть с нею, по-моему, вариант довольно скучный.

– Скучный?

– Совершенно верно. Скучный.

Вадим подался вперед и вперился глазами в собеседницу.

– Но ведь она не дура? Не кретинка? Не идиотка? В медицинском смысле… – настойчиво перечислял вампир.

– Отнюдь. Я бы сказала, что в человеческом смысле она маленькая цепкая акулка.

– Хитрая, как вы полагаете?

– Думаю, да. Совершенной простушке было бы не под силу войти в такую семью. У нее определенно был план – сыграть на своей внешности, а также желании ваших родителей стать дедушкой и бабушкой. Да, она по-житейски хитра, – подтвердила Вика.

– Тогда почему же эта хитрая акулка, как вы говорите, не пообещала моему брату стать хорошей матерью, когда он вытащил кляп, а? Тогда бы все было хорошо. Ничего бы… не было, – голос Вадима скрипел, как будто он сидел на нашем диване не двадцать минут, а целую вечность и уже успел проржаветь.

– Вопрос в точку! – Вика одарила нас восхищенным взглядом: как ни крути, а к вопросу о кляпе чувак вернулся через три итерации и на новом витке.

Впрочем, Вадим даже не среагировал, бесстрастно наблюдая, как она соскочила с кресла, но моментально плюхнулась на место, сообразив, что афишировать азарт сейчас не слишком правильно.

– Действительно, почему не пообещать супругу, того, о чем он просит и тем сохранить и жизнь, и семью? – продолжала она. – Ведь это так просто: «Да, я буду хорошей мамой, буду заниматься с малышом». Но тут-то и вспоминается исследование про «немамию». Мальчик с обожженными ножками! Почему мать мучает мальчика, заставляя его кататься на горках со здоровыми детьми? Она садистка? Вовсе нет! А что же тогда?

Мы с Вадимом молчали. Я не имел версии, он, видимо, тоже.

– Есть варианты? – повторила она. – Ок, попробуем зайти по-другому, – проговорила Вика поле недолгого ожидания. – Какой вывод о народных представлениях можно сделать из поговорки «Любовь зла, полюбишь козла»?

– Вика!

Я предпринял решительную попытку остановить скачки ее холерического интеллекта, но она махнула рукой, дав понять, что контролирует ситуацию.

– Мы почти у цели. Итак: любовь, козел? Что тут можно сказать?

– То, что в данном народе плохие представления о любви? – я решил поддержать ее, потому что Вадим только гневно пыхтел и стрелял глазами.

– Нет, – возразила она. – О любви из этой поговорки нельзя сделать никакого вывода. А вот о козле вывод сделать можно.

Мне начало казаться, что она бредит.

– Козел, – продолжала Вика, – козел в данной культуре, то есть в русской, оценивается как нечто плохое. В то время как, например, у финнов Йоулоппуки – «рождественский козел» – символ Нового года и любимый фольклорный персонаж. Вот в этом и была моя главная ошибка, понимаете? – обратилась она к нам с Вадимом, но мы ничего не понимали в этих ее козлах. – Я не приняла во внимание тот факт, что языковая картина мира может не совпадать у разных социальных групп. Я исходила из того, что она совпадает в конкретной возрастной группе. Но наши убитые – Света и Валерий – представители разных социальных групп. Он – представитель потомственной интеллигенции. Она – девушка с окраины без стойкой привычки к саморазвитию. Видеоряд счастливой жизни с друзьями, вечеринками, пикниками, красивыми интерьерами, путешествиями, который она выкладывала на своей странице, они воспринимали по-разному. Она – как идеал жизни, к которому и надо стремиться. Он – же быстро наигрался во все это и начал воспринимать этот вечный праздник как назойливый кич, как беду, практически трагедию своей жизни. Для него ребенок – это личность, маленький человечек. Для нее – часть ее семейного статуса, совершенная живая кукла, которую можно сдать на хранение бабушкам и вытащить, когда принцесса пойдет на бал!

Виктория замолчала, гладя на нас победно-снисходительным взглядом, как, возможно, смотрели конкистадоры на доверчивых индейских вождей. Однако желаемого эффекта своим рассказом наш конкистадор не добился.

– Рад, что вы нашли складное научное объяснение вашей версии. Вставите в диссертацию, будет смотреться, – снова проскрипел Вадим.

Однако он не сдержался:

– Но ведь это убийство! Вы понимаете, убийство ЧЕЛОВЕКА! Я сам социолог, и я знаю, что такое разные социальные группы. Но разный язык еще не повод… Ваша версия – это дешевая театральная декорация, она вся из головы – это обман, мишура, литературное шарлатанство! Где доказательства? Ничто не подтверждает ваши слова!

– Ответ Светланы вместо того, чтобы успокоить, стал еще большим раздражителем для вашего брата, – продолжила Вика, как будто не обращая внимание на адские крики гостя. – Лингвисты называют это языковой картиной мира. В картине мира Светланы просто не было ничего из того, что хотел услышать ваш брат. Не потому что она глупая, а потому что она другая. Мы никогда не узнаем, что именно она сказала: «поедем все вместе на Гоа» или «я куплю нашему сыну костюмчик медвежонка», или «пригласим друзей в ресторан, и закатим вечеринку». Но я не сомневаюсь, что она сказала что-то в этом духе…

– Да, вы правы, это в ее духе, – грубо оборвал Вадим, – Но еще раз повторяю… – он снова повысил голос, но вдруг запнулся и добавил уже другим тоном, почти на грани слышимости. – Конечно, Светлана сильнее Валерки во всех отношениях. Спорить с нею, это как с самой жизнью спорить. Вы думаете, мой брат не понимал этого? Что загнал себя в самую пасть, в самое горнило? Понимал, конечно, но убивать… Да еще так… Засовывать в рот салфетку…

– Убийства в состоянии аффекта самые непредсказуемые, – также тихо проговорила тетка в ответ.

После недолгого молчания Вадим снова проскрипел, интенсивно бледнея, хотя казалось, что он уже достиг достаточного тона, чтобы сливаться с побелкой.

– Зачем же вы заставили подозревать Дениса Камелькова?

– Я прорабатывала версии. Версия с бывшим любовником была ошибочная. Следствие, само собой, прорабатывало ближний круг. Как известно, обычно на нем чаще всего работа и заканчивается.

– А если вы и сейчас ошибаетесь?

– Возможно, – ответила Вика, глядя в стальные глаза гостя, которые сейчас были без своей обычной защиты в виде очков. – Понимаю, если это ошибка, то она будет страшным ударом по репутации вашей семьи, да и моей тоже. Ведь журналисты не просто поспешат раздуть сенсацию, они еще и чего не было насочиняют, – добавила она. – Поэтому я хочу кое-что проверить…

– Проверить? – в ужасе отшатнулся Вадим.

– Да. Я посмотрела фотографии квартиры вашего брата и его жены и у меня возникла мысль… Она довольно …шальная. У вас ведь есть ключ от квартиры вашего брата?

Глава 22

Последний штрих

Осторожнее с тем, что вы постите на Фейсбук.

Что бы это ни было, это еще всплывет

когда-нибудь в вашей жизни.

Барак Обама

Тот факт, что квартира опечатана, не смутил никого: охотничьи псы шли по следу.

Войдя в квартиру, я подумал, что, наверное, вот так и пахнет убийство. Именно убийство, а не естественная смерть: спертый запах много дней не проветривавшегося помещения с примесью запаха крови, чужого пота, медикаментов и еще чего-то непонятного, тревожного.

Вика остановилась посередине комнаты. Мы с Вадимом остались стоять в дверях зала. Фотоаппарат, который Света заботливо приготовила для того, чтобы запечатлеть мужа с лобстерами, увезли в кримотдел. Не было ни тарелок, ни самих ракообразных. О произошедшей трагедии свидетельствовали порядок, наведенный чужой незаботливой рукой и этот ни с чем не сравнимый щекочущий тревожный запах.

– Если моя версия верна, то, поняв, что убил жену, ваш брат принял решение уйти из жизни. Буквально в ту же минуту. Иначе криминалисты установили бы разницу во времени смерти, но медэксперт определил их в один временной промежуток.

Слово «убил» Вика произнесла впервые, и Вадим содрогнулся от его звучания, отшатнулся, как от ледяной струи, но быстро взял себя в руки, продолжая слушать и наблюдать.

– Валерий действовал в состоянии аффекта, это совершенно очевидно. Но аффект быстро прошел, и к моменту самоубийства ваш брат имел вполне четкий план действий. По типу личности он отличник, престижник, человек, привыкший доказывать свой высокий жизненный статус, поэтому просто признать, что жизнь обрывается так глупо и бездарно ему было колоссально трудно. Куда как лучше в этом ключе выглядит насильственная смерть. Поэтому он инсценирует убийство. Он повязывает пояс, которым задушил жену ей на талию, – это почерк заботы, так иногда делают сексуальные маньяки или преступники, испытывающие раскаяние. Сознательно или нет, но Валерий выставляет себя и жену жертвами маньяка. У него нет времени и возможности выносить вещи и ценности, чтобы заставить поверить в версию с ограблением. Валерий открывает дверной замок, создавая иллюзию, что убийца вышел через дверь. Разбрасывает по полу еду и посуду, имитируя следы борьбы. Именно поэтому соседи ничего не слышали. Ничего не было. Не было никакой борьбы. Это инсценировка. В общем, остается выяснить только одно, где салфетка, которую Валерий использовал в качестве кляпа?

– Спрятать вне квартиры не было времени, – вставил я свои пять копеек.

– Совершенно верно, – кивнула Вика.

– Значит, пресловутая салфетка внутри? – удивился вампир. – Но ведь квартиру обыскали вплоть до миллиметра.

– Да, – снова подтвердила Вика, оглядываясь. – И тем не менее, салфетку не нашли.

– Так может быть, салфетки все-таки нет? Ведь вы не следователь, а всего лишь филолог. И я бы даже сказал – сочинитель, – добавил Вадим, но ни раздражения, ни особой уверенности в его голосе я не заметил.

Фраза собеседника была откровенно конфликтной, но Виктория зацепилась за нее по-своему.

– Да, вот именно, вы идентифицируете меня с моей профессией. Это нормально. В социуме мы все выполняем какие-то свои функции, мы неотделимы от них, а если вдруг отрываемся насильно, то чувствуем себя неуютно. Как ваш брат в мире вечеринок и техники продаж. Что у него была за диссертация? – неожиданно перевела тему Вика.

Вадим задумался:

– Хм, я точно не скажу. Что-то про анализ силы сопротивления различных веществ. Или что-то в этом духе. Она не дописана, я уже говорил.

Виктория прошла в комнату, где стоял письменный стол и компьютер. В тумбочке под компьютером лежали какие-то графики и листы с формулами, видимо, давно заброшенные: края листов измялись, бумага была немного желтоватая, к тому же следователи основательно переворошили их, сложив кое-как, поэтому вся эта куча выглядела совсем сиротливо.

– Это для диссертации?

– Я не знаю, – ответил Вадим. – Хотя, подождите, есть ящик с готовыми расчетами и спектрами, утвержденными для работы. В столе. Это точно для диссертации. Только зачем вам?

Виктория склонилась над столом и извлекла на свет все его содержимое, добавив туда и кучу из тумбочки. Получилась небольшая горка листов с результатами экспериментов Валерия Романихина.

– Внушительная работа, – присвистнула Вика, перекладывая листы. – Говорите, диссертация не дописана?

– Остались практически последние штрихи – эксперимент был сделан, нужно было лишь оформить все это.

– Если это готовый результат, то черновиков должно быть чудовищное количество? – предположила Вика.

– Возможно, – пожал плечами Вадим.

– Раз диссертация не готова, то вряд ли ваш брат выбросил черновики, – продолжала свою линию Вика. – Даже если большая часть работы на компьютере, должны остаться спектры и графики, которые он приносил из лаборатории.

– После того, как Валера ушел из университета, я за это не поручусь, – грустно отозвался брат покойного.

Вика полюбопытствовала насчет остальных ящиков, но ничто не привлекло ее внимания.

– Вот я свои черновики храню в мешке на балконе. Иногда перебираю, нахожу много интересного. В основном, о себе прежней, – сообщила зачем-то тетка.

– Я тоже, – слабо улыбнулся Вадим. – Всегда заставляешь себя выкидывать.

Виктория резво пересекла комнату и остановилась у балконной двери:

– Вряд ли ваш брат был оригинален, – сказала она, дергая за ручку.

Дверь подалась легко. Все втроем мы вышли на просторную лоджию, обложенную деревянным сайдингом. Здесь было прохладно, но не так как на улице. По бокам лождии обнаружились встроенные шкафы, в которых, как водится, хранились самые различные предметы от топора до старых журналов. Вадим нашел выключатель и при тусклом свете небольшой лампы под потолком Виктория открыла сначала первый, потом второй шкаф. Мы ждали несколько минут, становилось холодно, Виктория только гремела кастрюлями и какими-то банками с краской, оставшимися после ремонта. Я оставил куртку в прихожей и уже основательно замерз. На лице Вадима застыла гримаса напряжения. Освещенный слабым желтоватым светом, он выглядел зловеще. Минут через пять Вика выпрямилась, чтобы констатировать, что она ошиблась. Черновиков здесь не было.

Погруженная в молчание она сделала шаг в сторону двери и оказалась нос к носу с Вадимом, который стоял всё так же не шелохнувшись.

– Идемте, – сказала она тихо.

– Я вспомнил. На антресолях, – проговорил Вадим своим загробным басом.

– На антресолях?

Мы оглянулись. В свете лампы действительно были заметны петли в сайдинге, который маскировал еще одну секцию шкафа. Секцию без ручек, поэтому мы не сразу увидели ее.

Брат Вадима действительно оригинальным не оказался. На антресолях хранились два икеевских ящика максимального размера, до верху набитые распечатками, ксерокопиями, фотокопиями и разными другими материалами с формулами и графиками, текстами докладов и прочим, дорогим сердцу всякого ученого, хламом.

– Почему вы думаете, что салфетку могли спрятать именно сюда? – спросил Вадим.

– Потому что диссертация – это единственный уголок личной территории вашего брата. Посмотрите на обстановку – японские веера на стене, модный ковролинчик, кожаная мебель со змеиным принтом, плазма во всю стену, отсутствие шкафов с книгами, но зато есть сервант, набитый посудой, которая считается писком в области декора: мятый фарфор со стразами и целый сервиз на двенадцать персон с золотым покрытием, – это все территория Светланы. Все это чудовищно дорого. И так же чудовищно безынтересно вашему брату.

Мы с Вадимом стащили ящики и вывалили их содержимое на пол в комнате. В отличие от бумаг в рабочем кабинете эти коробки действительно смотрели менее тщательно, если на них вообще обратили внимание. Многие листы были спрессованы и отделялись с трудом.

– Ваш брат не успел попасть в когорту ученых, черновые записи которых могут привлечь чье-то внимание. В отличие от диссертации, которая все-таки хранится в столе, черновики вряд ли станут перебирать, даже ближайшие родственники. Рассчитывать на то, что салфетку найдут здесь во время обыска тоже сложно, – рассуждала Вика, роясь в куче на полу.

После недолгой возни с черновиками, за которой Вадим наблюдал, сидя рядом в кресле, Виктория открыла очередную папку и извлекла оттуда то, что я поначалу принял за скомканный лист старой бумаги:

– Ну, вот он последний штрих к диссертации, – прокомментировала она свою находку.

Вадим подскочил, а Виктория взяла «штрих» за кончик и аккуратно разложила на ковре: теперь я понял, что это и есть искомая салфетка с эмблемой ресторана, доставившего в роковой вечер лобстеров и остальную провизию. От прежней жизни у салфетки остался лишь затейливый вензель. Белизна ее была запятнана желтыми подтеками слюны и следами сукровицы, из мелких ранок горла и гортани, материал измят, но впоследствии аккуратно расправлен.

Вадим инстинктивно отступил назад и практически рухнул, почувствовав сзади кресло.

– Ваш брат действительно был умен, – тихо сказала Вика, рассматривая ужасную находку, которая была аккуратно заложена между листами доклада в папку-уголок, какие раздают на разных солидных конференциях.

После минутного молчания она продолжила:

– Следствие всегда идет по следам воображаемого преступника. Именно поэтому полицейские обыскали мусоропровод и мусорный контейнер, шкафы и даже под обшивкой мебели смотрели, но не подумали перетрясти содержимое этих ящиков. Может быть, даже открыли крышку, но удостоверившись, что здесь плотным слоем лежат бумаги, пролистали их как карточную колоду и все. Ведь человек, не знакомый с содержимым этого балкона, этого шкафа, этого ящика, да еще в спешке не сможет незаметно подложить салфетку, защитив ее с обоих краёв. Чтобы мыслить как преступник, надо точно знать, что это за тип. Браво! Валера сумел обмануть следствие. Это был и вправду прекрасный аналитический ум.

Смотреть на Вадима Романихина было жалко и страшно. Он поднялся и забрал из рук Виктории папку, в которой обнаружилась салфетка. На папке была изображена эмблема веселого атома.

– Это папка с международной конференции в Новосибирске. Очень крутая конференция. Пик Валеркиной карьеры. Поэтому и папка такая… крутая, – одними губами проговорил Вадим.

Дизайнер конференции действительно постарался на славу, пытаясь скрасить строгость обстановки на серьезном научном мероприятии. Папка загибалась внутрь радужными волнами.

Однажды, узнав, что я несколько раз не попал на практику литературного редактирования, Вика сказала: «Никогда, слышишь, никогда не заканчивай свой текст чужой цитатой. Это говорит о творческом бессилии. Все остальное поправимо, и можно наверстать самостоятельно». Это было, по ее мнению, главное, что можно извлечь из этого предмета.

Что ж, делать нечего. Значит бессилие, но, по-моему, лучше не скажешь: «Думаю, люди гораздо чаще убивают тех, кого любят, чем тех, кого ненавидят. Возможно, потому что только тот, кого любишь, способен сделать твою жизнь по-настоящему невыносимой». Агата Кристи.

Возможно, все уже и вправду написано и сказано до нас, и мы живем в готовой словесной матрице во власти чужих слов и чужих мыслей? Ну, вот, я выполнил наказ – последнее слово мое. Вопрос только в том, имеет ли это слово хоть какой-то смысл?

Глава 23

По правилам и без

«Научить человека чему-нибудь

можно только тогда,

когда личность учащегося священна».

(Б. Шоу «Пигмалион»)

На кафедру я заглянул в поисках Ады Львовны, перед которой мне было до сих пор неудобно за скандал, учиненный Викой, и особенно за «старую извращенку». Какие бы ни были отношения у этих двух сложных женщин, я не хотел быть втянутым.

Я чувствовал вину и в мыслях уже несколько раз извинялся. Каждый раз я спрашивал себя, почему мне снова и снова вспоминается эта женщина с глазами-хамелеонами и крепким рюмочным станом, всегда чем-то туго перепоясанным, как будто перехваченным твердой рукой? Ее строгое лицо с капризным ртом неумолимо приближалось и укоризненно покачивалось на фоне белой стены. Черные, волосы встали вертикально, и блестели, будто вороний хвост. Открыв глаза, я понял, что это только сон, но сердце мое учащенно билось, как при удушье. Ведьма, ведьма, панночка, панночка, стучал в висок литературоцентричный пульс. По-моему, филологические дамы, и Вика в их числе, совершенно заморочили мне голову: Элизабет Батори, Пигмалион, Примадонна, Ганибал Лектор. Проблема была только в том, что все эти аллюзии относились к жизни весьма косвенно и только путали, придавая реальным фактам и людям какой-то многослойный и ускользающий смысл. Я решил не наверчивать сложностей и просто сходить извиниться. К тому же на кафедре мне был нужен еще один персонаж – Сандалетин, которому недавно Борис поручил закрыть все мои зачетные ведомости.

Вообще-то кафедра – это некий святой чертог, в который студенты стараются соваться пореже. Если, конечно, они не активисты, не старосты потока или не обезумевшие перед угрозой отчисления должники. Но до сезона «охоты» пространство кафедры сакрально.

Однако сегодня здесь было не как обычно. Сонное царство кафедры, которое с портретов величественно обозревали классики литературы, превратилось в настоящий беличий домик. Обе лаборантки – Лилечка и вторая, какая-то совсем безымянная, со скучным серым лицом, суетились так, будто им обещали профессорскую должность.

Во главе длинного кафедрального стола, предназначенного для общих заседаний личного состава кафедры, сидел Сандалетин, обложенный толстыми журналами и сборниками в мягких и твердых обложках. Он методично перекладывал книжки с места на место и раздавал команды высоким подростковым голосом:

– Лилечка, сходите в библиотеку и закажите вестник чувашского и мордовского университетов за прошлый и позапрошлый годы. Вот в этой пачке найдете мои статьи, отксерокопируете и поставите на каждой печать деканата, что копия верна…

На меня преподаватель взглянул недобро и молча достал из портфеля заполненную ведомость за прошлый семестр.

– Отнесите в деканат, Берсеньев, я вам все проставил, – сквозь зубы проговорил он и сделал вид, что занят бумагами.

Лилечка прошмыгнула мимо меня к ксероксу, и тот со страшным звуком начал выплевывать листы с копиями работ Сандалетина.

– Представляете, для получения премии потребовали все мои труды за десять лет, – обратился Сандалетин как будто к Лилечке, но, конечно, слова эти предназначались моим ушам. – Строгий научный подход, что тут скажешь, все правильно.

Пока я закладывал ведомость в прозрачный файл, на кафедру с занятий начали возвращаться другие преподаватели. Совсем еще молодая девушка-аспирантка, которая вела у нас ту самую практику литературного редактирования, куда я не ходил, подошла было к ксероксу, держа материалы к занятию, но Лилечка, состроив жалобную гримасу, кивнула на Сандалетина, мол, спрашивай разрешения у него.

– Все срочно, все срочно! – закатил глаза Сандалетин, и аспирантка без лишних слов растаяла вместе со своими материалами.

Печальная картина. Миллер права: теперь, когда Сандалетин готов обложится всероссийским признанием, месть его будет поистине чудовищной.

Я поздоровался с заведующей, которая лишь молча кивнула и, согнувшись, в предчувствии скорой смены должности, прошла в свой кабинет.

Выходя с кафедры, я встретил ту, ради которой пришел: Миллер выплыла из лифта в величественном плаще своих черных волос, в темно-красном строгом платье вечной победительницы и направилась прямо в мою сторону.

– Здравствуйте, Ада Львовна…

Она повернула голову, как будто только что обнаружила мое присутствие, хотя коридор был почти пуст, и не заметить меня было сложно. Взгляд ее был зелен, спокоен, но смотрела она сквозь, как будто не узнавала.

– Вы не видели заведующую? – спросила она, не удостоив меня приветствием.

Ее губы были немного поджаты: она была обижена.

– Ада Львовна, я хотел бы извиниться… за Вику… Не знаю, почему она… – начал было я, но она посмотрела так непонимающе-холодно, что я запнулся. – Я хотел только поблагодарить лично вас… Что бы ни говорила Вика, лично я вам очень благодарен… – забормотал я, но она вдруг весело и звонко рассмеялась, не дав мне договорить.

– О чем вы говорите? – она просияла улыбкой, и я почувствовал, что лечу вниз с обрыва и разбиваюсь об эти надменные смеющиеся ярко-красные губы.

Она подняла брови недоуменно и как будто с досадой на какое-то назойливое, мельтешащее возле лица насекомое.

– Вы ведь племянник нашей Виктории Берсеньевой? Кажется, Петя? Что вы хотели?

– Саша, – зачем-то поправил я.

– Да, Кирилл, привет! – вдруг крикнула она, и я подумал, что совсем схожу с ума, но в этот момент увидел, что Миллер обращалась не ко мне, а к появившемуся в коридоре Сандалетину.

– Здравствуйте, Ада Львовна! – весело бросил Сандалетин. – Все хлопочу по премии. Оказывается, мало заслужить, так сказать, глаголом прожечь, надо еще и бумажек кучу собрать.

Видимо он повторял это каждому встречному-поперечному.

– Кому же как не вам, – растянула губы Миллер и, взглянув на меня, ухнула на манер совы. – Да! Кому как не ему?

Я пробормотал какие-то слова прощания или мне только показалось, что я что-то сказал, развернулся и пошел к лифту, однако она окликнула меня:

– Думаю, что объяснение всему – садизм, – нежно проговорили красные губы, когда я обернулся. – Обратите внимание, мой дорогой, «девочки Миллер» оживают только тогда, когда появляюсь я. Тогда возникают муки, общение и удовольствие от жизни!..

Она развернулась на каблуках и драматично исчезла за дверью кафедры, оставив висеть перед моим носом свое последнее, наверное, казавшееся ей очень эффектным, слово и тяжелый дорогой лукавый запах своих духов.

Глава 24

Казалось… показалось

«Мы говорим с тобой на разных языках,

как всегда, но вещи, о которых мы говорим,

от этого не меняются».

(М.А. Булгаков, «Мастер и Маргарита»)

Нет ничего скучнее разговора с хорошим юристом. Ты ему слово – он тебе статью. Хороший юрист всегда согласен с тобой, если ты стоишь на его точке зрения.

В коридоре нашей квартиры встали на постой идеально вычищенные ботинки с носами олимпийских каноэ, и я сразу понял, что в гостях у нас юридический представитель театральной богемы господин Орлов.

Это было довольно странно, так как судебное заседание назначено только через пару недель, а каких-то срочных вопросов дело об оскорблении известным критиком известного режиссера не вызывало.

– У нас в деле новый поворот, – услышал я уверенный голос Орлова. Видимо, он вошел прямо передо мной.

Я бы, само собой, напрягся после такого заявления, но Виктория, похоже, испугалась заявления юриста примерно так же, как еж боится укусов змей. Ответила она спокойно и даже ласково:

– Что случилось?

Как выяснилось, это был очень правильный вопрос. Именно случилось. То есть, как следует из формы слова, что-то произошло помимо воли участников. Русский язык вообще очень лоялен в этом смысле к человеку. Человек, говорящий по-русски, обычно мало в чем виноват: он как будто не столько субъект собственной жизни, сколько жертва обстоятельств и игры мироздания.

Итак, случилось следующее. На торжественном вечере в местном союзе театральных деятелей оскорбленный режиссер Новоселов назвал критика Вилкина «крысой пера», противопоставив таким образом всем приличным критикам и журналистам, которых принято звать «акулами пера». Кстати, само по себе название «акула пера» тоже удивительно. С моей точки зрения, акула никак не может претендовать на роль животного, сравнение с которым будет считаться лестным. Но как есть так есть: акула пера – это хорошо, а крыса пера – плохо.

– Ну что ж, это плохая новость, – вздохнула Вика.

– А вы можете написать в экспертизе, что это как бы не совсем оскорбление? – вкрадчиво поинтересовался Орлов и тут же пояснил свое предложение, расписав приблизительно то же, что я только что подумал о крысах и акулах, добавляя где надо и не надо словосочетание «в метафорическом смысле».

– В метафорическом смысле это ведь даже и неплохо. Крыса – она ведь умная. И очень быстрая. Давайте напишем, что Новоселов имел в виду, что крыса пера – это в хорошем смысле. В метафорическом, – ласково настаивал Орлов.

– Ну тогда Вилкин скажет, что шакал тоже не так уж плохо, – парировала Вика, глядя на адвоката не менее ласково, правда, в ее глазах читались кроме нежности также и упрек, и ирония. – Все ведь все понимают, Даниил Дмитриевич…

– Что же делать? – всплеснул руками адвокат.

– Извиниться.

– Как?

– В прямом смысле. Не в метафорическом. Извините меня, господин Новоселов. Простите, господин Вилкин.

– Нет, ну что вы! – запротестовал Орлов и в голосе его отчетливо слышалась обида. – Это категорически исключено.

– Тогда судиться.

– И что будет?

– Скорее всего то же самое: «извините меня, господин Новоселов, простите, господин Вилкин». Но только по предписанию суда.

Вика с юристом еще немного поприпирались для виду, так как, конечно, ситуация была понятна и адвокату, и эксперту, но первый должен был донести позицию своего подопечного, а второй вразумительно ответить, почему на сей раз подопечный точно не прав. Совсем не прав. Безнадежно. Даже по меркам собственного адвоката. Ибо быть оскорбленным еще не повод оскорблять в ответ. Во всяком случае, ответное оскорбление должно быть как минимум изящнее предыдущего, до совершенной недоказуемости в суде. В конце концов Орлов засобирался. Пройдя мимо меня, он весело подмигнул, погрузился в свои каноэ и бесшумно растворился.

Сейчас мне очень хотелось слить на Вику шок от посещения кафедры и очередной встречи с Миллер и с Сандалетиным, но как только за Орловым захлопнулась дверь, зазвонил наш домашний телефон.

– Вадим, – удивился я, взяв трубку.

Вика редко кому давала домашний номер.

– Чего хочет, спроси? – попросила она, зарываясь в подушки на диване.

– Сказал, что едет сюда.

– М-м-м.

– Что «м-м-м»? Зачем он опять едет?

– Откуда ж мне знать. Приедет, скажет.

– Кажется, вы все уже выяснили?

– Он тебе не нравится? – вопросом на вопрос ответила тетка и прищурилась.

– А тебе?

Она подняла брови, изобразив на лице какую-то смесь ехидны и утконоса.

– Если не считать серьезных внутриличностных проблем, то ничего плохого я про него сказать не могу, – пожала плечами она.

Мне опять показалось, что Вика придуривается:

– А почему ты нервничаешь?

– Я? Нервничаю?

– Этот Вадим чуть ли не каждый божий день здесь ошивается.

– Человек брата потерял, что ты от него хочешь? – упорствовала она.

Я закатил глаза. Это становилось просто опасно.

– Вика, у меня от твоих поклонников уже зубы клацают. Со страху. Стальной лом перекушу – не замечу! Где ты их берешь таких… ужасных?

– Ты шутишь? – она улыбалась, и это только сильнее раздражало. – Какие поклонники?

– Давай по порядку, – терпеливо начал перечислять я. – Только что кое-как утихомирили Сандалетина, сразу появляется этот вампир. Миллер – это вообще огонь! Не разберешь, кто чья девочка! Более менее приличный человек – следователь Борис. Но все одинаково и игноре. И все смертельно обижены, ну кроме Бориса, пока, слава богу, но и до этого, наверное, не долго осталось. Ты вообще кого-нибудь кроме себя видишь?

Виктория посмотрела изумленно. Пару раз в жизни я бывал в Третьяковке и всегда обращал внимание на юношей и девушек, которые как привязанные до закрытия стоят перед какой-нибудь «Неизвестной» или одной из Шишкинских лесных чащ. Взгляд их выражает сложную смесь умиления, восхищения и удивления. Позже я выяснил, что так на картины смотрят студенты художественных училищ, – аналог «девочек Миллер» от живописи. На самом деле, по-моему, они больше позируют, чем смотрят сами, поэтому никогда не упускаю возможности «случайно» наступить на ногу или переложить в другой зал рюкзак такого истукана. Взгляд Виктории сейчас выражал ту же палитру эмоций, что у тех студентов в Третьяковке, когда они обнаруживали, что их вещи кто-то попер. Другими словами, взгляд зашкаливал изумлением.

– Почему ты так смотришь, – не выдержал я.

– Как так?

– Так, как будто… Черт! Если писать с тебя детектив, то я не знаю, какие человеческие черты тебе придать! У тебя их нет! Ты девушка Джеймса Бонда!

– Быть девушкой Бонда давно не модно, – хмыкнула она.

– А ну да, модно быть девушкой вампира, – не мог не съязвить я.

Виктория расхохоталась:

– Дорогой, вот ты моложе меня, а не знаешь, что вампиры тоже вчерашний день! – в легком тоне продолжала она.

– А что сегодняшний день?

– Сейчас модно падать в обморок, когда новый Шерлок Холмс – Бенедикт Камбербэтч – снимает шарф.

– Тебя шарфом не пронять, – проворчал я. – Тут кое-кто из трусов выпрыгивает, все без толку.

Конечно, злиться было невозможно, хотя и следовало. Она возвела долу невинные очи:

– Значит, я жду принца в трусах! Без трусов мне не надо. Кстати, а почему тебя это так волнует?

Я даже подпрыгнул от неожиданности.

– А правда, почему? Я же тут просто постоять зашел! Вика, мне с факультета хоть беги из-за всех этих обиженных и оскорбленных! Почему они все злятся? Ты не понимаешь? А я вот, личинка, как ты выражаешься, понимаю. Потому что на людей надо тратиться, а ты тратишься только на внешность и на работу. У тебя социальная слепота, вернее нет – у тебя социальная лень… Ты диванный тюлень.

Я думал, она швырнет в меня чем-нибудь или снова отлупит, но она только со смешком поправила:

– Тюлень с самой изящной фигурой, прошу заметить.

– Да уж… – пробормотал я. – Была б менее изящной, может и жили б спокойнее.

– Вот, это в романе и напиши – красавица с кучей оголтелых мстителей, которая время от времени раскрывает убийства. Классный же персонаж!

– Ты себе льстишь! И это не роман, это записи по делам, – привычно исправил я, подумав, что Виктория прекрасно про себя все знает.

А значит, выкуси московский профессор, специалист по личностным расстройствам у детей и подростков. Вика совершенно здорова. Есть такой тест для маньяков: если маньяк маскирует свои преступления, значит он психически здоров. Ну почти. Тетка продолжала веселиться и, как всегда, была прекрасна, зная это на все двести процентов. Схватив меня за шею, она сюсюкала мне, как маленькому, приговаривая: «всегда мечтала попасть в роман», «мой писа-а-атель, мой Александр Сергеевич»! Внезапно она остановилась и серьезно заявила:

– Кстати, вношу корректировки насчет тратиться, а то напишешь там про меня, черт знает что: на некоторых людях можно не просто потратиться, а разориться. Не знаю как тебе, а мне достаточно тех, что уже есть, и то, как видишь, лишних много. Кстати, о лишних людях. Так что у тебя в университете-то случилось? – как всегда вдруг перескочила она.

Глава 25

Огня маслом не затушишь

«Как доверять людям, если уже однажды обжегся?»

(Фредди Крюгер, персонаж интернет-мема)

Рассказав Виктории про встречу с Миллер, я вдруг почувствовал облегчение. Нет, это не тот случай, когда просто нужно выговориться, дело в том, что, выразив произошедшее в словах, я сам обнаружил, как все это было глупо и смешно. Но Вика была, конечно, не лучшим слушателем, хотя и единственным из доступных мне сейчас. Казалось, что она намеренно делает всё наоборот. Например, вчера, когда я ждал заслуженной похвалы за победу над Сандалетиным, она лишь кричала и ругалась. Сегодня же – хохотала над моим рассказом так, что потекла тушь.

– Вика, что происходит? Миллер сделала вид, что не знает меня! С Сандалетиным у них, как выяснилось, прекрасные отношения.

Сказать, что я был в шоке от поведения профессора филологии – ничего не сказать.

– Почему? Хороший вопрос, – заливалась смехом моя странная тетушка. – Я же тебе говорила…

– …держись подальше. В курсе! Только как мне теперь там учится? И почему ты ржешь?

– Человек не может ржать, – Вика снова подавилась собственным хохотом и заржала, вопреки всем нормам куртуазии русского языка, которые не рекомендуют сравнивать человека с животным. – Если б ты не совал куда попало свой нос, все было бы хорошо. Ты что думаешь, я так вот просто разрешу тебя отчислить и свои работы зарубить?

– Не знаю, ты вообще-то помчалась в Москву искать научной поддержки на стороне. Я подумал, что ты сдалась.

Вика закатила глаза, а рукой выкрутила в воздухе затейливый ролл, который, судя по всему, должен был обозначать протест. Она обняла меня за плечи и крепко поцеловала в лоб, потом налила себе кофе, на котором, кажется и жила все последние дни и закурила свои пресловутые сигареты.

– Начнем с Сандалетина, – сказала она, сделав все эти подготовительные процедуры. – Товарищ действительно преступил законы адекватности, поэтому пришлось действовать решительно. Люди часто говорят «дуется» вместо «обижается», правда ведь?

– Не перескакивай!

– Все в слове, – проигнорировала Виктория. – Что такое «дуться», по-твоему?

– Превращаться в индюка.

– Ага. Это снова метафора. На сей раз психофизического состояния. Если обида направлена внутрь, загнана в область подсознания, то человек как бы «раздувается», «дуется» под ее давлением. Именно поэтому Сандалетин стал реально опасен. Его обиду раздувают сразу два обстоятельства, до которых вы уже докопались с вездесущей Миллер: во-первых, я знаю, что он вор, во-вторых, не поддалась его мужскому обаянию, и отказалась делить с ним награбленное, а заодно матрас.

– Кстати, могла бы и сказать, – мгновенно вставил я.

– Такими знакомствами не гордятся, – многозначительно вскинула брови Вика и продолжала. – Так что энергия обиды вызывала у товарища самое настоящее аффективное состояние, разновидность невроза. Я не медик, но то, что разговаривать с ним разумно стало невозможно, это, по-моему, уже всем очевидно. Надо было бить наверняка. Поэтому я поехала в Москву, разыскала профессора Станислава Самсоновича Овсянникова, который опубликовал предисловие к книге Вениамина Мамочкина, и который даже не подозревал о том, что книга краденая. Как настоящий ученый он возмутился и сразу раскрыл настоящее имя того, кто скрывался под псевдонимом Мамочкина. Им оказался небезызвестный местный ученый, давний приятель нашего Сандалетина. Вот тебе, пожалуйста, аргументы для суда: связь этих людей легко доказывается. Теперь Овсянников потребует отозвать тираж всех книг или мы будем вынуждены инициировать судебный процесс.

Я был поражен:

– Почему ты раньше этого не сделала, если тебе все было известно?

– Ну, во-первых, не все. Я редко читаю популярные книги по психологии. Так что тут Миллер действительно помогла. А во-вторых, раньше у меня не было на это ни времени, ни сил, ни особой необходимости.

– А почему сейчас появилась?

– Я же говорю, Сандалетин раздулся настолько, что забыл о главной опасности со стороны женского пола.

– Это какой?

– Ты знаешь, что коза может насмерть забодать волка, который тронул ее козленка?

Нет, я, конечно, не был в курсе таких зоологических тонкостей:

– Что опять за козлиная метафора?

– Это не метафора, это сравнение. Ты тоже в каком-то смысле детеныш, хоть и великовозрастный уже. Поэтому, как образцовая коза, я боднула! – Она рассмеялась и, довольная собой, добавила. – Так что никаких переодеваний в женское платье, как видишь, не требовалось.

– То есть я теперь еще и козленок?

– Забей, – Вика откинулась на подушки и взмахнула руками. – Кстати, это еще не все. Сандалетин не сегодня завтра обнаружит интересный сюрприз! Президентский, я бы сказала…

– Что ты имеешь в виду? – насторожился я, вспомнив, что так и не сообщил о том, что Сандалетин получил президентскую стипендию.

Виктория расхохоталась пуще прежнего и, мечтательно закатив глаза, пропела:

– Ох, Сашка! Короче, это и называется кафедральная жизнь: сплетни, интриги, скандалы, расследования. Уверяю тебя, почти в каждом научном учреждении есть своя леди Винтер, читай Миллер, и свой голый король, читай Сандалетин. Нам еще повезло, что у нас они в единственном экземпляре. В общем, чтобы без долгих вступлений – помнишь шутку Льва Ландау?

– Который нобелевский лауреат по физике?

– Он самый.

– Нет, не помню.

– В общем, когда Лев Ландау работал на физтехе в Харькове, – увлеченно рассказывала тетка. – Его доставал один самовлюбленный физик, опубликовавший тьму плагиаторских статей, но считавший, что Ландау возглавляет теоретический отдел незаконно и занимает место, которое плагиатор считал своим. Однажды этому неоцененному гению прислали телеграмму о том, что Нобелевский комитет решил присудить ему Нобелевскую премию, поэтому просит, чтобы потенциальный лауреат к первому апреля представил теоретическому отделу, возглавляемому Ландау, все свои работы, перепечатанными на машинке в двух экземплярах…

– Ты что, подделала уведомление о президентской стипендии?! – взревел я, вспомнив, наконец, эту историю. Компилятор преподнес Ландау свои перепечатанные труды, а тот в ответ поздравил его с первым апреля. – Но как?

– Элементарно, Ватсон! Я когда-то тоже получала президентскую стипендию, поэтому знаю, как выглядит бланк министерства образования. Я его скопировала вместе с печатью. Ну, а отправить письмо из Москвы с обратным адресом министерства было не сложно. Так что Миллер выбрала себе не того союзника, впрочем, думаю, она просто хотела чуть-чуть позлить тебя сегодня. Вряд ли она сама всерьез воспринимает Сандалетина. Вообще-то, не хочу повторяться, но тем не менее… Я предупреждала, держись подальше от Миллер!

Она снова рассмеялась, демонстрируя свои красивые ровные зубы, а также легкость, с которой воспринимала чужие проблемы. К слову, большая часть этих проблем была создана не без ее прямого или косвенного участия, но это Вику, конечно, не волновало.

Мне оставалось лишь воспользоваться приобретенным на филфаке опытом по искусному применению ненормативной лексики, потому что любой, на моем месте, поймёт, что больше спокойной жизни на факультете у него не будет никогда.

– Какой у нас ближайший университет с филологическим факультетом, куда можно перевестись? – поинтересовался я, когда пошел первый шок.

– Держи! – Вика порылась в ящике и что-то вложила мне в руку.

Разжав пальцы, я обнаружил предмет моей давней зависти – часы с диктофоном.

– Нет, – я протянул часы обратно. – Не хочу. Еще одной интриги я не вынесу.

Вика одобряюще похлопала меня по плечу:

– Рада слышать. Сама ненавижу интриги. Но если уж пришлось, то интригами надо заниматься профессионально и наверняка. Все уже готово. В тот день, когда мы случайно встретились с Миллер возле университета, мы возвращались со встречи с Вадимом Романихиным, и я забыла выключить диктофон. Так что, сама того не желая, я записала все, что она говорила по поводу мести Сандалетину, и как она готова в этом поучаствовать.

– И что мне с этим делать?

– Пока ничего. Просто держи у себя, – подмигнула она.

– А девочки Миллер? – спросил я, вдруг осознав, что искусству интриг моя тетка обучилась не иначе как у самой Примадонны.

– Что девочки Миллер?

– А педагогическая этика? – воскликнул я. – Как насчет того, что власть учителей сильнее власти премьер-министров? Надя-то с Юлей это что – роспись кровью под королевским троном Примадонны? И ты зачем в этом участвуешь? Что это за наследство такое от бывшего научного руководителя?

Вика уставилась на меня с нескрываемым изумлением:

– Ты чего несешь? Про педагогическую этику в случае с Миллер вообще нет смысла говорить. А девочки – полезные, они все про всех знают, они мои глаза и уши.

– Не только твои, – сказал я.

Я вспомнил тот вечер, когда Вика улетела в Москву, вспомнил, что пока я разговаривал с Юлей о Пигмалионе, Надя рассматривала именно ту пресловутую юбку «Дольче чертову Габбану», которую потом посоветовала надеть Миллер. Само собой, это девочки сообщили Миллер о внезапной поездке Виктории в Москву.

– Да, знаю я, – отмахнулась Виктория и повторила с многозначительной интонацией. – Я знаю.

Глава 26

Кофе без сигарет

«Подгнило что-то в Датском королевстве»

(В. Шекспир, «Гамлет»)

Вика сидела в кресле, водрузив на колени ноутбук, и в чудовищном темпе набирала текст исследования по убийству мужа и жены Романихиных. Стоит ли говорить, что сражаясь в боях за свою профессиональную и всякую другую честь с Сандалетиным, она не успевала и сейчас одним финальным рывком пыталась обработать все свои наблюдения об убийстве. Вернее, как теперь стало ясно, убийство – это не самое правильное слово. В кресле напротив сидел Вадим. Время от времени, выходя из-за своей перегородки, я видел все ту же картину: она печатала, он читал на своем планшете, и за все это время они не перекинулись ни словом.

Я знал, что Борис уже выехал, чтобы взглянуть на предварительное заключение, хотя вообще-то в обязанности Виктории входила самоличная доставка результатов своей работы. Но сегодня Бориса здесь ждал сюрприз не хуже того, что получил Сандалетин, когда, измучив кафедру во главе с кафедральным ксероксом, наш мститель наконец позвонил в Министерство образования и науки и выяснил, что два миллиона президентской премии ему никто отваливать не собирается.

Но больше всех в этой истории я сочувствовал Борису. По моему мнению, это тот самый вариант, который должен был остаться за вычетом вампиров, Бондов, графов Монтекристо, Камбербэтчей и даже Митхуна Чакраборти, который все-таки пришелся к слову в этой истории.

Я бродил из кухни в комнату и за перегородку с неочевидными намерениями. Мы договорились с Маргаритой, что я встречу ее после работы. С рубашкой и носками я уже определился, но все равно продолжал поиски. Мой ноутбук подавал скучающие писки из-за перегородки: друзья уже два дня обсуждали управление электронными устройствами на расстоянии с помощью биобраслета. Один такой браслет отец привез Альберту из Японии, но мне было не до того.

Я специально не ставил ноут на беззвучный режим, чтобы был формальный повод возвращаться и уходить снова за перегородку. Но даже это было явно лишним: ни тетка, ни ее гость не обращали на меня никакого внимания, словно я стал прозрачным.

Новинки Акихабары – электронной мекки Японии и всего мира – привычно пролетали мимо меня. Виной тому не только моя беспокойная соседка и не только учёба. Как вообще люди справляются с этим? Женщины – это не только перекошенное одеяло, это черные дыры, уносящие время. Впервые я задумался о том, что мои друзья, вечно зависающие в сети, тоже, возможно врут про своих девушек.

Джобс привычно посмотрел из-под небольших круглых очков. Неожиданно для себя самого я открыл предыдущие записи «философии эротики» и в обсуждении про голых звезд проголосовал за Скарлетт Йохансон. Ну и что, что мейнстрим, но мне реально не нравятся две другие. Как и всем, мне нравится Скарлетт с толстыми губами в форме сердечка, глупыми большими глазами и сомнительными актерскими дарованиями. Но она мне нравится. А вдруг и впрямь сегодняшний день последний?

Парни на несколько мгновений зависли, соображая, чего это я переметнулся в другое обсуждение. Наконец, Юрка скинул мне под Скарлетт:

«Определился с типом?»

«Нет времени для философии», – ответил я и снова ринулся в комнату.

Проходя мимо, я бросил взгляд на Викино лицо и меня удивило, как спокойно опускались ее ресницы и как привычно напряженно, но без паники, без спешки двигались под веками ее глазные яблоки. Впервые за много дней ее как будто ничего не смущало и не тревожило, только пальцы шумно бегали по клавишам. А ведь именно сейчас, когда расставляются ключевые фигуры и вступают в борьбу основные силы, следовало быть особенно осторожной. Дело раскрыто, время собирать трофеи. А опасаться было чего. Если Борис застанет здесь Вадима Романихина, то экспертиза может быть отведена, Вика не могла не знать об этом, но, кажется, это ее вовсе не беспокоило.

Впрочем, мое ли это теперь дело? Я поменял рубашку уже в третий раз и снова поплелся на писк ноута к себе за перегородку, и в этот момент услышал голос Вадима.

– Когда вы поняли? – спросил Вадим. – Про Валеру? Когда вы поняли, что это он… сам?

Виктория на секунду замешкалась, недовольно фыркнула, но ответила:

– Когда поняла, что одни и те же слова и знаки значат для мужа и жены разное, и вызывают эмоции вплоть до противоположных.

Они помолчали.

– И когда это случилось?

– Это не случается, это копится.

– Я ни в коем случае не оправдываю, – начал Вадим. – Но Света не из тех девушек, которые могут измениться или просто принять… Она будет навязывать свои правила игры.

– Можно было развестись, – сказала Виктория с вопросительной интонацией. – Вы же видели и ваши родители не слепые…

– Это не наше дело, – прервал ее Вадим с притворной светскостью в голосе, но его состояние выдавал голос, который снова натужно скрипел, как оснастка корабля в штормящем море.

Она взглянула на него исподлобья, но все-таки ответила, хотя и не слишком приветливо:

– Я считаю, что браки совершаются на небесах, а не в загсах. Никто никому ничего не должен объяснять, если вдруг что-то не вышло. В этом смысле я обычная блондинка.

Он ничего не ответил, только хмыкнул, как-то двусмысленно. Все вновь погрузилось в молчание.

– Ваша методика для судов, – снова заговорил Вадим, неожиданно вынырнув из своего планшета.

– Да? – спросила Вика, не переставая стучать по клавишам.

– Все-таки ее опубликовали?

– Да.

– Не в вашем университете? На кафедре у вас много врагов.

– В вестнике Московского университета, – ответила она и задумчиво добавила. – С чего вы взяли, что у меня много врагов? У меня хорошие отношения с большей частью кафедры.

– Но есть люди, которые могут это легко изменить, ведь и Миллер, и Сандалетин появляются в университете каждый день, а вы – нет.

Я вышел сварить кофе, которого тут же потребовала и Виктория. Теперь я наблюдал за ними из кухни, вопрос был не праздный. Виктория тоже смотрела на собеседника с выжидательным интересом, но тот не успел развить мысль. Раздался звонок: приехал Борис.

Как ни странно, Борис нисколько не удивился, обнаружив в квартире своего эксперта члена семьи Романихиных.

– Как экспертиза? – спросил он как ни в чем ни бывало.

– Дописываю уже.

Борис помялся, как-то весь поджался и украдкой несколько раз посмотрел на Вадима. Виктория ничего не видела, она лишь махнула рукой в сторону свободного кресла и снова погрузилась в компьютер.

– Что? – одними губами спросил Борис… у Вадима и тот кивнул.

Я застыл в удивлении с туркой в руках.

– Виктория… э-э-э… – начал Борис после этого тихого разрешения от Вадима. – То, что ты там пишешь… одним словом…. Не надо про все эти картины мира, про социальные слои. Не надо лодку раскачивать.

– Какую лодку? – нахмурилась она.

−Социальную лодку, – встрял вампир. – Не надо писать про социальное неравенство из-за разницы в образовании и происхождении. Убийство на социальной почве. Не надо. Экспертиза всплывет на суде, наверняка попадет к журналистам. Не надо всего этого. Мы не в Индии, у нас каст нет, все-таки это скорее единичный случай…

– А что надо? – подняла брови Виктория.

– Напиши, речевой агрессии в текстах переписки убитых не обнаружено – этого достаточно, – попросил Борис, глядя в пол. – В сущности, об этом тебя, Виктория Александровна, и спрашивали с самого начала.

Не меняя выражения лица, Вика переместилась к столу, выкопала из кучи бумажную папку с надписью СРОЧНО, выведенной генеральской рукой. Вопросы покоились на самом дне, она бегло прочитала их и молча кивнула, соглашаясь с Борисом.

– Я за премию и все такое похлопочу, – смущаясь все сильнее проговорил Борис. – Грамота там, за особую роль в раскрытии, но только напиши уж по вопросам, ладно?

– Ладно, – пожала плечами тетка. – Это моя работа. Все верно.

Борис неуклюже раскланялся и попятился к двери. Уже у самого порога он вдруг обернулся и козырнул Романихину:

– Здравия желаю, товарищ полковник.

Меня как будто ошпарило, но это был не кофе. Ну, не идиот ли я?! Полковник! Выездная социология… Конечно, за какую такую выездную социологию у нас полковников дают?! Атташе, при погонах, в спецслужбе. Итак, мажор Вадим Романихин в свои… – сколько ему там 35–37… – полковник ФСБ. И это он влиял на Бориса, а не Борис на него. Вика точно это знала. Однако, клубок.

Теперь стало окончательно ясно, зачем Вадим Романихин околачивался возле нас все время расследования. Вовсе не из личного интереса, как я предположил сначала. То есть, конечно, из личного, но это интерес совсем другого рода: семейство Романихиных старалось сохранить хорошую мину при плохой игре, и Вадим следил за ходом расследования, потому что больше всего боялся огласки. Хвост вилял собакой. Но, по крайней мере, одним опасным поклонником красоты моей тетки меньше – на том спасибо!

– А что же вы намерены сказать журналистам? – поинтересовалась Виктория.

– Возможно, версию с аллергией, – бесстрастно ответил Вадим.

– С аллергией? – неподдельно изумилась тетка.

– Да, у Светы могла бы быть аллергия на ракообразных, она съела лобстера, начала задыхаться, Валера попытался прочистить ей горло, думал, что застрял кусок чешуи, использовал салфетку, но, к сожалению, спасти девушку не удалось.

Виктория сделала круглые глаза, и посмотрела в мою сторону с выражением «слыхал это!?» похоже она уже начала ловить кураж от этого цирка. Во всяком случае, я начал. В первый визит Бориса, Виктория призналась, что у нее аллергия на ракообразных, видимо, версия взялась из этого источника.

– И что потом? – спросила она.

– Поняв, что жена мертва, Валерий Романихин покончил жизнь самоубийством. Трагедия, – голосом, лишенным интонаций проговорил Вадим.

– Ну, да, – пробормотала она. – А что же не разносчик пиццы?

– В каком смысле?

– Ну, дворецкий или разносчик пиццы, водопроводчик еще… Впрочем, это другой жанр… Это в детективах виноват дворецкий, а у вас тут остросюжетная мелодрама.

– Когда версия будет готова, я вышлю вам, чтобы вы не путались, – спокойно припечатал Вадим, сделав акцент на последнем слове. – И да, я заплачу, за вашу работу Виктория. Вы просто не представляете, как важно было для меня узнать правду.

– Не стоит, – как будто обронила она. – Вы же слышали, мне заплатят, еще и премию обещали. И грамоту.

Но внезапно, она вдруг взяла другой тон.

– Хотя, на самом деле стоит – дорого стоит, – с напором проговорила Вика. – Столько вы не заплатите! Это будет самая дорогая филологическая методика в мире. Грамматика убийства!

– Простите, – почему-то извинился Вадим.

– Вашим родителям и бедному Гре… Грегуару вы тоже расскажете про аллергию?

– Само собой.

Она закатила глаза и откинула голову назад.

– Вам важно было знать правду, вы говорите, но зачем тогда теперь вы хороните эту самую правду?

– Потому что поздно.

– Даже сейчас не поздно, – глухо отозвалась она.

– Разве это не очевидно?

– Нет. Не обязательно вышагивать, как на параде, каждый день. Все мы люди, стоит в этом признаваться иногда.

– Такая правда не нужна никому. Что это за правда, которую придется говорить с опущенными глазами?

– У вас больной племянник с дурацким именем, оставшийся круглым сиротой, два трупа, и вы все еще думаете сохранить хорошую мину? Впрочем, не мне судить. Среди вопросов к эксперту, вопроса о пользе правды не стояло.

Она захлопнула папку СРОЧНО и бросила ее к остальным бумагам.

– Спасибо, Виктория, – проговорил Вадим, поднимаясь.

– Не за что. Кофе хотите? – предложила она вместо того, чтобы проводить странного полковника до дверей. И полковник не отказался.

Я разлил содержимое турки по чашкам, хватило как раз на две. Впрочем, Борис ушел, и мне больше незачем было тут сидеть. Попить кофе можно и в другом месте. Раздался щелчок – это Вика закурила возле форточки.

– Вам не очень идет, – проговорил вампир.

– Да, вы уже говорили, – безучастно ответила тетка, искоса взглянув, как я ставлю на стол чашки.

– Чем занимается ваш Сандалетин? – услышал я, уже завязывая ботинки в прихожей.

Я не мог не прислушаться.

– Он, слава богу, не мой, – хмыкнула Вика и до меня донесся характерный хлопок.

Это была форточка. Значит какой-то неведомой силой Вадим заставил ее бросить сигарету.

– Саша, возьми машину, – тетка вышла в коридор и вручила мне ключи. – И запиши меня на тонирование послезавтра. В любое время. Она должна работать.

Черт, откуда она узнала, что я иду к Марго? Впрочем, не важно.

– Тюнингование? – переспросил я шепотом. Вика показала язык и вернулась к вампиру.

– Сандалетин занимается истинным искусством, – ответила она на его вопрос.

– В каком смысле?

Она рассмеялась.

– Штамп ставит, где истинное, а где нет.

– Штамп можно и в других городах ставить? – поинтересовался Романихин. – Можно и где-нибудь в Саратове, например? Или в Ухте? Есть в Ухте университет, как думаете?

Я застыл с полузавязанным ботинком на одной ноге и старался не шевелиться: от полковника ФСБ можно получить определенную пользу при правильном обращении. «Не тупи, не тупи», – молился я. Вот он отличный шанс, ничего не надо просить, сами приходят и дают. Все, как завещал великий Воланд. Однако она молчала.

– Можно, – наконец ответила Виктория, но тут же дала лажалет. – Теоретически можно. Но не стоит. Спасибо.

– Отчего же? – он так и сказал «отчего же», а не «почему» или просто, «какого рожна, вы, Виктория Александровна, выкаблучиваетесь».

– Не надо разрушать нашу кафедральную экосистему. Баланс тонкий, а систему образования сейчас и без того трясет от реформ.

– Ну, как знаете, Виктория. Но если вдруг, обращайтесь. В России много прекрасных городов и география обширна: Владивосток, Хабаровск.

Раздался смех. Стоит ли говорить, что смеялся Вадим тоже неприятно? Гиканье орангутанга. Но Вика смеялась вместе с ним и, кажется, не замечала этой очевидной странности.

Дальше слушать я не стал и вышел, не прощаясь. Что ей стоило? И ведь какой нелепый ответ: экосистема! Я надеялся, что к своему возвращению не найду тетку в луже крови с перекушенным горлом.

Я вдруг понял, почему Миллер называет Вику своей девочкой. «Держись подальше» – это только речевая формула, сама-то Виктория и не думает держаться ни своих слов, ни подальше, потому что тоже играет роль. В этом дурацком спектакле у нее роль антагониста и, судя по всему, эта роль ее вполне устраивает. Должна же быть в сказочном лесу своя Баба Яга!

В последние пару недель разочарования настигали меня одно за другим. Препятствий к учебе больше не было, но в университет ноги не несли. После года с небольшим на филфаке у меня сложилось стойкое убеждение, что филология – это не мое. Если уж снова приводить сравнения с играми, то филологи как будто играли в карты, в то время, как настоящая наука, по-моему, чем-то сродни фехтованию. Промазал – удар. Мария Кюри носила талисман с радием на шее и умерла от лейкемии. Луис Злотин в «Манхеттенском проекте» неудачно запустил атомную реакцию и все, умер через пару дней. Александр Богданов переливал кровь и тоже умер от несовпадения резус-факторов, о которых в 20-х годах XX-го века еще не знали. Вот это цена ошибки, вот это я понимаю! Гуманитарии же, в отличие от медиков или физиков, могут позволить себе пропустить хоть все удары в своей жизни. Многие распускаются настолько, что лишь стоят со шпагой в важной позе и хмурятся через сетку своих научных степеней, зная, что никто никогда не проверит, что там, внутри.

Не случайно система гуманитарной мысли трещит по швам и стонет как бункер затаренного элеватора. И дело не в реформах, как говорила Вика. Во всяком случае, не только в них. Ученик превращается в учителя, учитель – в ученика, творец – в свое творение. И из этого круга нет выхода. Тепло и уютно. Родители пристраивают на кафедры своих детей: хороших девочек, хороших мальчиков и научные династии спят в колыбели университетов.

Я подумал, что гуманитарная сфера действительно нуждается в очищении, не в реформе, нет, в уничтожении, под корень, как Базаров предлагал в «Отцах и детях»… Стоп! Оказывается, я наворачивал круги вокруг нашего двора. Нет, Базаров – нет. Не то, конечно, Базаров не то.

Может быть, не зря постмодернизм изучают только на 4-м курсе? Может быть, я просто не дорос до этих интеллектуальных игр и тотальной иронии, где все не то, чем кажется? Чего ж так противно? Мне не хотелось сейчас думать ни о Виктории, ни о кафедре, ни, тем более, о благородном семействе Романихиных, члены которого подпирают дверцы семейного шкафа, чтобы сдержать натиск многочисленных скелетов.

С облегчением я вздохнул только когда увидел тебя. Девушку с самым прекрасным именем на земле. Литературная отрава уже прочно въелась в мою кровь и я, конечно же, подумал о булгаковской Маргарите. Но ты не булгаковская. Ты стояла на крыльце салона «Мармелад», притопывая ножками в изящных сапогах, туго обхвативших красивые налитые икры. Ты села в машину и, не используя сложных конструкций, пригласила в какое-то кафе в центре.

Глядя в твои глаза, я вдруг испугался, на секунду представив, что это сон. Почему эта красавица, эта волшебница выбрала меня – невнятного ботаника, студента младших курсов непрестижного гуманитарного факультета, живущего с теткой, временами переодевающегося в женское платье? По какой такой досадной случайности? Вдруг ты вот-вот очнешься?

– Там, конечно, только сладости, зато недалеко, и кофе там классное… То есть, классный, – ты виновато покраснела.

«Какая ж ты чудесная», – подумал я. Клянусь, я подумал не о том, что в современных словарях как норма зафиксированы оба варианта: «мой кофе» и «мое кофе». Честное слово, мне плевать.

Одно было во всей этой запутанной истории ясно, и без всяких раздумий должно будет воплотиться в ближайшие дни: наступила пора съезжать из-за гипсокартоновой перегородки и переходить учиться на другой факультет. Пусть это будет, социология, или даже журналистика, или, чем черт не шутит, психология. Может быть, мне хватит баллов, чтобы поступить на информационные технологии, но только не филология! Возможно, стоит рассмотреть вариант с тибетским монастырем? А что? Учить тибетских монахов русскому языку? Только зачем тибетским монахам русский язык? В общем, все что угодно. Только мне нужен был срочно какой-то реальный, прикладной, мой собственный опыт, я задыхался от чужих слов в этой гигантской всемирной библиотеке.

Примечания

1

Цитата из песни «Митхун Чакроборти» музыкальной группы Lюk.

2

Вильям Шекспир «Макбет».

3

Компьютеры и техника фирмы Apple.

4

Элизабет Батори – венгерская княжна XVI века, известная серийными убийствами молодых девушек.

5

Пекарь – англ. baker.

Content

Татьяна Шахматова
Унесенные блогосферой

Глава 1 Те же раки, только лобстер

Глава 2 Блондинка в «Мармеладе»

Глава 3 Две девицы под окном

Глава 4 Киндер-сюрприз

Глава 5 Красавица и красавчик

Глава 6 Высокие отношения

Глава 7 Дом с садом

Глава 8 Утро вечера мудренее

Глава 9 Сторонний наблюдатель

Глава 10 Дамоклов сандалет

Глава 11 Заповедник

Глава 12 Мрачные перспективы

Глава 13 Парень, который много знал

Глава 14 В Москву, в Москву

Глава 15 Пигмалион

Глава 16 Зазеркалье

Глава 17 Дальше в лес

Глава 18 Иногда лучше жевать, чем говорить, а особенно писать

Глава 19 В чужой тарелке

Глава 20 Не все йогурты одинаково полезны

Глава 21 Немного о козлах

Глава 22 Последний штрих

Глава 23 По правилам и без

Глава 24 Казалось… показалось

Глава 25 Огня маслом не затушишь

Глава 26 Кофе без сигарет

Примечания