Павел Иванович Батов

В ПОХОДАХ И БОЯХ

Моим боевых друзьям

солдатам, офицерам, генералам

с глубокой любовью и уважением посвящаю.

Автор

Перекоп

Новое назначение. — Отдельная 51-я армия. — План обороны Крыма. Сентябрьские бои на Перекопе. — Контрудар оперативной группы. — Десять дней в межозерье. — Река Чатырлык. — Отход. — Эвакуация Керчи.

1941 году осенью мне пришлось участвовать в боях за Крым на Перекопе и Ишуньских позициях. Крымский полуостров тогда обороняла отдельная 51-я армия. Ее можно обвинить во многих смертных грехах: Крым мы не удержали. Однако нужно сказать и следующее: эта армия, созданная наспех, плохо вооруженная, в течение тридцати четырех дней сдерживала одну из лучших армий гитлеровского вермахта. Немцы понесли большие потери, а главное — было выиграно время для эвакуации в Крым одесской группы войск, без чего вряд ли была бы возможна длительная оборона Севастополя.

Беда 51-й армии заключалась в том, что, во-первых, она не имела боевого опыта и была недостаточно технически вооружена; во-вторых, те силы и возможности, которыми она располагала, использовались подчас неумело, без учета сложившейся обстановки. Тем не менее ее войска героически обороняли перешейки, честно выполняя свой долг. Я имею прежде всего в виду 156-ю дивизию под командованием генерала Платона Васильевича Черняева и 172-ю дивизию (по крымскому счету — третью), которую в ходе боев готовил прекрасный офицер полковник Иван Григорьевич Торопцев, а в самые тяжелые для нее дни возглавил волевой, инициативный и храбрый полковник Иван Андреевич Ласкин. Они сделали все возможное. Позволю себе привести выдержку из письма бывшего сержанта-артиллериста, а ныне декана филологического факультета педагогического института г. Орджоникидзе Г. И. Кравченко: «На всю жизнь сохраню я чувство любви к нашей сто пятьдесят шестой дивизии, в которой служил с тридцать девятого года и начал трудные дни войны, — чувство любви к ее командирам, политработникам, которые вполне заслужили глубочайшее уважение народа». Лестно для офицеров оставить такую память в чутком сердце солдата… И я взялся за перо, чтобы представить читателю свидетельства очевидца и участника тех жестоких боев, горьких для нас по их исходу, рассказать о замечательных людях, беззаветно сражавшихся за родную землю. В великой победе нашего парода над фашистской Германией есть и их доля. Немалая доля!

Кстати скажу сразу же: командовавший осенью 1941 года 11-й немецкой армией Эрих Манштейн оказался крайне необъективным и нечистоплотным мемуаристом. В крымских главах книги «Утерянные победы» он по крайней мере в четыре раза преувеличил количество наших войск, оборонявших Перекопский перешеек и Ишуньские позиции; например, он приписал нам три дивизии из 9-й армии, отходившей из-за Днепра по северному берегу Сивашей (мы были бы счастливы, если бы в действительности получили их в то время); особенно разыгралась его фантазия при описании обилия современной военной техники, которой якобы были оснащены наши войска. Сошлюсь лишь на следующие анекдотические сведения: в боях за Перекоп и Турецкий вал, пишет, не стесняясь, фашистский генерал, было захвачено 10 тысяч пленных, 112 танков и 135 орудий. Если бы генерал Черняев имел тогда такие силы, вряд ли Манштейн носил бы кратковременные лавры «покорителя Крыма». Бои действительно были труднейшие для обеих сторон, но в них фашистским войскам на участке главного удара противостояла всего одна наша дивизия — 156-я со своими штатными артиллерийскими средствами. Она заставила противника уважать себя настолько, что для оправдания больших потерь Манштейн вынужден воспользоваться явной фальсификацией фактов. Ниже будет видно, как в действительности развертывались события.

В Крым я попал неожиданно, перед самым началом войны. 13–17 июня 1941 года в Закавказье, где я был заместителем командующего округом, проходили учения.

Только вернулся с них — узнаю, что мне приказано срочно прибыть в Москву. Начальник штаба округа генерал Ф. И. Толбухин подготовил все необходимые справки и материалы по нуждам Закавказского военного округа для доклада наркому и краткую памятную записку. Мы располагали убедительными данными о том, что крупные ударные группировки немецко-фашистских войск сосредоточиваются у западных границ нашей страны. Как говорится, уже пахло грозой, поэтому я счел нужным особо остановиться на выводах по обстановке и на имевшихся у нас сведениях о положении на наших границах.

Выслушав доклад, маршал С. К. Тимошенко поставил меня в известность о том, что я назначен на должность командующего сухопутными войсками Крыма и одновременно командиром 9-го корпуса. При этом маршал ни словом не обмолвился о том, каковы должны быть взаимоотношения с Черноморским флотом, что делать в первую очередь, если придется срочно приводить Крым в готовность как театр военных действий. Он лишь вскользь упомянул о мобилизационном плане Одесского военного округа, куда организационно входила территория Крыма, и отпустил меня, тепло попрощавшись и пожелав успеха на новом месте службы. Это было 20 июня 1941 года.

На симферопольском аэродроме меня встретил начальник штаба 9-го стрелкового корпуса полковник Н. П. Баримов с несколькими штабными командирами. Поодаль стоял видный генерал с орденом Красного Знамени на груди. Как оказалось позднее, когда он представился, это был командир 156-й дивизии генерал П. В. Черняев.

Солнце закатилось, и Симферополь отдыхал от изнурительной жары. Жизнь в городе текла безмятежно, в поведении как гражданских, так и военных людей не было ни малейших признаков ожидания тревожных событий. Так, по крайней мере, казалось на первый взгляд. Начальник штаба говорил, что дивизия Черняева единственное соединение стрелковых войск, по-настоящему сколоченное и подготовленное.

Еще в Крыму была 106-я дивизия, сформированная совсем недавно на Северном Кавказе на базе территориальных частей и укомплектованная едва наполовину. В составе войск Крыма имелись также 32-я кавалерийская дивизия, которой командовал весьма опытный командир полковник А. И. Бацкалевич, Симферопольское интендантское военное училище, Качинское военное училище ВВС. На полуострове дислоцировались тыловые части Одесского военного округа и местные органы военного управления.

— Сто шестая дивизия на хорошем счету, — докладывал Баримов. — Там подобрались опытные командиры и политработники, под стать своему комдиву полковнику Первушину. Несмотря на молодость, это очень способный, талантливый командир. Да вот генерал Черняев его лучше знает. Алексей Николаевич Первушин не так давно был у него в сто пятьдесят шестой заместителем…

Комдив ответил, что может дать только лестный отзыв.

— Но сейчас ему туговато, — добавил Черняев, — ведь он только что назначен на дивизию, до этого командовал кавалерийским полком, а в финскую был офицером для особых поручений при командарме второго ранга Штерне.

Я рад был тому, что среди командиров соединений есть воспитанник Г. М. Штерна. Этого талантливого, с высокой общей и военной культурой человека я знал еще по боям в Испании. Штерн немало сил отдал созданию народно-революционной республиканской армии в Испании.

Конечно, у Г. М. Штерна Первушину многому удалось поучиться, но главной школой для него стал Дальний Восток…

— Там учили воевать по-настоящему…

Мне были понятны эти слова комдива: имя маршала В. К. Блюхера, опыт, накопленный ОКДВА под его командованием, были широко известны командирам и политработникам Красной Армии.

Своим низким хрипловатым голосом Черняев докладывал о жизни и боевой учебе полков в лагерях. Он тревожился тем обстоятельством, что техническая вооруженность дивизии далека от современных требований. Автотранспорта почти что нет, значит, в маневре связаны: территория огромная, к тому же мы в ответе за всю линию побережья, а случись что, все передвижения частей придется совершать на «одиннадцатом номере» (так бойцы окрестили пеший способ хождения). О своих подчиненных командир дивизии рассказывал живо, добираясь, как говорится, до сокровенной струнки. Помнится, о начальнике разведывательного отделения капитане Лисовом он отозвался так: «Недавно в Москве кончил разведкурсы, знания имеет, по натуре к делу подходит — хитер, как запорожец, черта за нос проведет». В свое время читатель удостоверится, как такое дело получалось у капитана Николая Васильевича Лисового. Я о нем сохранил самые хорошие воспоминания.

— Разрешите узнать последние новости, — говорил Черняев. — Мои командиры хотят знать, чего ждать и к чему готовиться. Позавчера в полках был лектор из Москвы. Так вот, он сказал, что не надо преувеличивать значение заявления ТАСС от четырнадцатого числа. Он сказал, что нам известно, кто такие правители Германии. Мне уже звонил Юхимчук, есть у нас такой командир полка, до того дотошный, доложу вам, что спасу от него нет, — ему все вынь да положь, как в академии… Звонил и спрашивал, кому верить — газетам или лектору.

Условились, что завтра утром буду в дивизии, соберем товарищей и потолкуем. Главное — готовность дивизии должна быть на высоте, поскольку время тревожное. С таким напутствием комдив был отпущен. Штаб 9-го корпуса разместился в гостинице в центре города, он еще был на чемоданах — управление корпуса недавно перевели сюда с Кавказа. Работали со штабными офицерами допоздна, и наконец, когда остался один, можно было подвести итог первым впечатлениям. Итог выходил не очень утешительным. Я имею в виду не людей, наоборот, первое знакомство с людьми обнадеживало, но общее положение дел выглядело нехорошо. Нарком наименовал мою должность громко, а войск у «командующего сухопутными войсками Крыма», как говорят, кот наплакал. Две дивизии неполного состава с их четырьмя артполками тоже неполного состава. У самого корпуса все дело упиралось в организацию и укомплектование. Своей штатной артиллерии не имеет, не говоря уже о танках; войска связи и саперные части в зародыше. Думалось: все зависит от того, сколько времени нам отпустит судьба на то, чтобы привести оборону Крыма в должный порядок. Судьба ничего не отпустила. Едва забрезжил рассвет, явился начальник штаба и, стараясь быть спокойным, сказал:

— Получены данные. Только что противник бомбил города Украины и Крыма.

В этот первый авиационный налет немцы применили наряду с фугасными и зажигательными бомбами также и морские магнитные мины с целью блокировать боевые корабли в их базах, однако часть мин упала на берег и в городе. Война показала свой грозный облик. Наши люди в частях и на военных кораблях встретили начало войны спокойно, с твердой уверенностью, что Гитлер понесет неминуемое поражение. Между прочим, не могу забыть одну деталь этого дня. Мне рассказывал позже Герой Советского Союза Федор Иванович Винокуров (тогда он был в 156-й дивизии секретарем дивизионной партийной комиссии), что при первом авианалете несколько бомб разорвалось на территории штаба дивизии. Жертв, по счастью, не было. Собрали еще теплые осколки и положили на стол. Тут были и начальник штаба полковник Гончарук, и начподив батальонный комиссар Гребенкин, и, конечно, вездесущий Лисовой, и даже такой хладнокровный человек, как начальник артиллерии дивизии полковник Полуэктов. Они стояли и смотрели на куски рваного железа. Кто-то проговорил: «Так вот чем убивают людей…»

С началом войны Ставка Верховного Главнокомандования поставила перед сухопутными войсками Крыма задачу вести оборону побережья и не допустить высадки как морского, так и воздушного десанта, а перед Черноморским флотом обеспечить господство наших военно-морских сил на Черном море. Это было единственно возможное и правильное решение. Не учитывать опасности вторжения с моря было нельзя. В нашей памяти еще слишком свежи были десантные операции гитлеровцев на Крите и в Норвегии. И зря некоторые историки упрекают Генштаб в том, что он будто бы сразу дал Крыму неправильную установку. Ошибку совершили позже, когда неудачи наших войск на Южном фронте создали для Крыма новую ситуацию, а инерция противодесантной обороны продолжала действовать, крайне мешая сосредоточению всех сил на севере полуострова.

Полученная задача обязывала нас определить место и роль 9-го отдельного стрелкового корпуса в общей обороне Крыма. Судьба полуострова тесно связана с судьбой Черноморского флота. Следовательно, обязанность сухопутных войск состояла в том, чтобы всемерно способствовать боевым действиям Черноморского флота и его авиации, располагавшейся (до осени 1941 года) на равнинной, северной части полуострова, постараться как можно скорее добиться дружной и согласованной работы с командованием флота. Силами 9-го стрелкового корпуса мы должны были построить рубежи обороны, необходимые для защиты Севастополя с суши. С такими мыслями я и явился к командующему флотом. Отношения сразу наладились хорошие. Военный совет Черноморского флота заслушал мой доклад о боевых порядках сухопутных войск при противодесантной обороне побережья, рассмотрел построение системы огня артиллерии стрелковых дивизий и ее взаимодействие с корабельной и береговой артиллерией и т. п. Мы также представили наш план строительства оборонительного рубежа — внешнего укрепленного пояса — по высотам со стороны Симферополя, чтобы прикрыть Севастополь с суши, если противнику удастся высадить десант. Этот рубеж, включавший две линии траншей полевого типа, был в течение июля построен при огромной помощи местного населения. Вице-адмирал Ф. С. Октябрьский, помню, сам предложил нам морские мины для установки на сухопутных рубежах. В помощь войскам было выделено шесть артиллерийских батарей. На рубежах появились орудия, снятые с ремонтирующихся кораблей. Были созданы артиллерийские группы поддержки сухопутных войск с моря (сюда входили линкор «Парижская коммуна», крейсеры «Красный Крым», «Красный Кавказ» и некоторые эсминцы). В Утлюкский залив вошли канонерские лодки Азовской военной флотилии, для поддержки войск на Арабатской стрелке высадился отряд морской пехоты. Сотрудничество налаживалось. То, что мы успели сделать, помогло затем в трудной борьбе на Перекопском валу и Ишуньских позициях.

Однажды в конце июня 1941 года, при переговорах с Москвой, маршал Б. М. Шапошников мне говорил: «Вы понимаете, голубчик мой, что успех немецкого десанта в Крыму до крайности обострил бы положение не только на Южном фронте. Из Крыма один шаг на Тамань и к кавказской нефти. Принимайте все меры противодесантной защиты как на берегу, так и внутри Крыма. Как у вас отношения с Октябрьским?» Я ответил, что лучших отношений желать не нужно, и доложил о том, что делается: обе стрелковые дивизии укрепляют оборону побережья, 156-я несет охрану его юго-восточной части, от Керчи до Севастополя, а 106-я — на юго-западе, включая Евпаторийское побережье. Против воздушных десантов мы выставили 33 истребительных батальона, созданных с активной помощью пограничных войск. В основном они из местных жителей, ядро составилось из коммунистов и комсомольцев. Эти батальоны контролируют железную дорогу Армянск — Феодосия и районы, удобные для посадки самолетов.

О перешейках, соединяющих Крым с материком, разговор тогда не шел. Да и не мог он в то время идти. Армии Южного фронта вели бои еще западнее Кишинева, и при наших весьма ограниченных средствах и полной неподготовленности Крыма как театра военных действий было бы непростительно распылять силы для решения задачи, являвшейся в июне второстепенной Только в середине июля обстановка заставила меня заняться перешейками. Тогда для этого были и реальные возможности и действительная нужда.

Таким образом, в течение первого месяца войны части и соединения всех родов и видов войск вместе с населением Крыма довольно успешно укрепляли полуостров. Сухопутные войска рыли, строили поты, дзоты, учились отражать десанты, а флот, помогая им совершенствовать оборону побережья, силами своей авиации наносил удары по Констанце, Плоешти и Черноводскому мосту через Дунай. Кроме того, с первых дней войны были высланы в активный поиск подводные лодки на позиции у Босфора, Варны и Констанцы — в ожидании входа в Черное море сил извне. В конце июня наши корабли совершили набеговую операцию в районе Констанцы.

В своих воспоминаниях, опубликованных «Военно-историческим журналом» в 1968 году, вице-адмирал И. Д. Елисеев справедливо подчеркнул: «Уместно заметить, что на Черноморском театре военных действий враг не решился высаживать десанты, так как опасался сил нашего флота, и в частности кораблей эскадры».

Адмирал флота Советского Союза И. С. Исаков писал мне по этому поводу: «У немцев не было реальных возможностей для высадки (тоннаж, прикрытие, поддержка с моря), даже если бы они смогли выделить в десант 2–3 дивизии… Но, как видно, все были заражены психозом десанта, причем морского. Такие настроения должен был первым ликвидировать ЧФ».

Поскольку Ставка Верховного Главнокомандования и Южный фронт тогда не интересовались положением в сухопутных войсках Крыма — им было не до нас, нам приходилось получать ориентировку преимущественно через штаб флота. У меня сохранились выписки из разведывательных и других штабных документов того времени. Чего тут только нет! 22 июня: в Констанце готовится десант… авиаразведкой обнаружены 10 транспортов противника… направление на Крым. 24 июня: на траверзе Шохе обнаружена подводная лодка… концентрация судов в районе Констанцы свидетельствует о подготовке десанта… на аэродромах Бухареста скопление шестимоторных транспортных самолетов для переброски парашютистов. 27 июня: итальянский флот проследовал через Дарданеллы в Черное море для высадки десанта в Одессе и Севастополе. 28 июня: подтверждается наличие в Констанце 150 десантных катеров. В первой половине июля то же самое — из района Констанца, Тульча, с аэродромов Румынии можно со дня на день ждать десантов, как морских, так и воздушных. 7 июля штаб Дунайской флотилии сообщил, что из портов Болгарии и Румынии в неизвестном направлении вышли 37 транспортов с войсками…

Приходилось то и дело поднимать войска по тревоге, которая оказывалась напрасной. Как-то в начале июля под утро раздался телефонный звонок. У аппарата оперативный дежурный по штабу корпуса:

— Получены данные о высадке воздушных десантов в районе Алуштинского перевала, в тылу Севастополя и морских десантов на Керченском полуострове.

Мы прочесали леса и горы. Никого не обнаружили. Через несколько дней история повторилась. Областной комитет партии вынужден был призвать к порядку местных работников, поддававшихся разным слухам. Секретарь обкома В. С. Булатов вызвал руководящих товарищей, мы с ними провели инструктивную беседу. Местные власти и партийные организации помогли создать сеть постов воздушного наблюдения и связи, разработали ночную световую сигнализацию, установили постоянное дежурство ответственных лиц на узлах связи. Принятые меры оправдались. В горах были запеленгованы и обезврежены радиостанции, передававшие противнику данные о дислокации наших войск, о слабо подготовленных к обороне участках побережья. Удалось выловить вражеских лазутчиков, распространявших панические слухи, «ракетчиков», «сигнальщиков». Но все это отвлекало от главной задачи, вызывало необходимость перегруппировок, дополнительного выделения подразделений. Силы распылялись.

Со всей остротой встала задача доукомплектовать части и соединения, создать для сухопутных войск солидные резервы, сколотить их в меру предоставленных нам прав и переложить на них часть неотложных инженерных оборонительных работ. В. С. Булатов горячо поддержал мобилизацию тылового ополчения. Помощь обкома партии была неоценима. Но душой всего этого огромного дела стал человек, с которым меня свел случай.

Настроение основной массы трудящихся Крыма было самое боевое. Ко мне как командующему на суше ежедневно шла масса людей — рабочие, комсомольцы, старые крымские партизаны — с требованием немедленно послать их на фронт, с резолюциями митингов, с предложениями по борьбе с возможными высадками врага. Народ хотел воевать с ненавистным врагом и требовал от нас организации и руководства. Однажды в кабинет вошла энергичная блондинка, на вид лет тридцати пяти.

— Я жена Мокроусова — Ольга Александровна, — сказала она. — Вы ведь знаете моего мужа?

Удивленно смотрю на нее. Но память уже кое-что подсказывает.

— Это тот Мокроусов, знаменитый партизан двадцатых годов? Я не имел счастья знать этого героя, но наслышан о нем.

— Все-таки, генерал, вы его знаете, он мне говорил, что встречал вас в Испании. Вас ведь там звали Фрицем Пабло, правда?

— Батюшки мои, а его-то как там называли?

— Савин.

— Вот теперь знаю и даже хорошо знаю вашего мужа, славного военного советника Арагонского фронта. Где же он?

— Взял свой вещевой мешок и пошел в Первомайск на призывной пункт… А я подумала, что, может быть, Алексей будет здесь нужнее, и вот пришла.

Звонок в Первомайск к генералу Никанору Евламппевичу Чибисову (командующему войсками Одесского округа). Через несколько дней я уже обнимал своего друга и соратника. Он был назначен моим заместителем но формированию тылового ополчения. Ольга Александровна Мокроусова тоже активно включилась в работу. С помощью местных организаций был проведен добровольный набор в ополчение. Вскоре его ряды насчитывали 150 тысяч человек. Отсюда мы черпали кадры для военно-строительных отрядов, а потом на базе ополчения были сформированы три стрелковые дивизии.

Большую оперативность, высокую организованность при формировании дивизий, особенно в подборе кадров командного и политического состава, укомплектовании политорганов, в создании партийных и комсомольских организаций в батальонах проявили члены бюро областного комитета ВКП(б). Неоценимую помощь в этом весьма важном деле оказали Симферопольский, Керченский, Севастопольский, Феодосийский, Евпаторийский горкомы ВКП(б).

Тесный контакт местных партийных организаций с начальниками политорганов соединений помогал успешно решать вопросы, связанные с мобилизацией населения для оборонительных работ, устройством противотанковых заграждений, препятствий, строительством дорог, аэродромов.

Выбор и назначение А. В. Мокроусова на работу по формированию частей и отрядов ополчения оказался весьма удачным. Его имя было хорошо известно в Крыму, и это сыграло немаловажную роль в успехе работы.

А. В. Мокроусов родился в 1887 году в селе Поныри Курской губернии в крестьянской семье. Рано лишившись родителей, уехал на заработки в Таврическую губернию. Батрачил у помещиков, был чернорабочим в Крыму, шахтером в Донбассе. Уволенный за участие в революционных событиях 1905 года, Мокроусов скитался в Поволжье, Оренбурге, Ташкенте, в Закавказье и на Кубани, живя случайными заработками. В 1909 году был призван на военную службу в Балтийский флот. Служил матросом на эсминце «Прыткий» в Гельсингфорсе. В 1912 году за революционную агитацию был арестован и посажен в плавучую тюрьму. С помощью подпольщиков бежал в Швецию, имея на руках паспорт на имя Савина Алексея Васильевича. С 1912 по 1917 год Мокроусов побывал в Дании, Англии, Австралии и Аргентине. Работая в этих странах на заводах, в морских портах, рудниках, участвовал в рабочем движении. Лишь после Февральской революции А. В. Мокроусов вернулся на родину с группой политических эмигрантов. Партия послала его в Петроград, на флот. А. В. Мокроусов стал вожаком революционных матросов, в Октябре командовал отрядом балтийцев. Потом работал по поручению партии на кораблях Черноморского флота.

В водовороте борьбы с белоказаками на Дону водил на калединцев свой отряд и Мокроусов. То было в начале 1919 года. А в дни, когда части Красной Армии под руководством М. В. Фрунзе брали Перекоп, партизанские отряды легендарного Мокроусова освободили Судак. По приказу Реввоенсовета Республики № 92 от 25 февраля 1920 года за боевые отличия в боях А. В. Мокроусов награжден орденом Красного Знамени. Приказ подписан заместителем председателя РВСР Э. М. Склянским[1].

По окончании гражданской войны А. В. Мокроусов находился на руководящей хозяйственной работе. Но загорелась борьба народа за свободу в Испании, и Алексей Васильевич Мокроусов уже там, в числе первых добровольцев — посланцев народа социалистической державы.

За свою долгую жизнь я встречал много интересных людей, но из них, пожалуй, еще только один человек обладал такой же страстной целеустремленностью и неутомимой изобретательностью в борьбе с врагом — это генерал X. Д. Мамсуров. В Испании наш дорогой Ксанти (так его там величали) помогал защитникам республики организовывать разведку. К сожалению, еще не настало время, чтобы в полный голос рассказать о деятельности этого высокоодаренного человека, а настанет время — многие будут читать и удивляться и радоваться тому, что наш народ вырастил таких прекрасных людей…

При встрече пришлось поругать А. В. Мокроусова за излишнюю скромность. Ну что это за мода — бывший комбриг берет вещевой мешок и отправляется на призывной пункт, когда такая нужда в знающих и опытных военных кадрах…

— Это самый нереволюционный поступок в твоей жизни!

Он усмехнулся и сказал, что готов делать все, что потребуется для укрепления обороноспособности Крыма. Главное, что Мокроусов знал многих людей, знал не по спискам и анкетам, а по существу — кто чего стоит и к чему может быть пригоден. Для организации ополчения это было чрезвычайно важно. Удалось привлечь многих способных людей, которые впоследствии прославились как умелые командиры и политические работники в крымских дивизиях, а позже в партизанских отрядах. Назову бывшего партизана Спиридона Трофимовича Руденко. Хороший из него получился командир батальона. В боях на Ишуньских позициях и на реке Чатырлык он доставил противнику много крупных неприятностей. Василий Макарович Гнездилов стал комиссаром полка в 172-й дивизии, очень любили его бойцы, верили ему. К сожалению, судьба послала этому товарищу трудные испытания. Во время контрудара на Перекопский вал Гнездилов был в первом батальоне первого эшелона в двухдневных жестоких боях. Тяжелораненый, оказался в плену и прошел ад Освенцима. После войны он жил в родном Крыму. Пусть эти строки будут данью признательности за все, что он успел сделать в самое трудное для нас время.

Среди первых добровольцев в нашем ополчении оказался интереснейший человек — А. И. Находкин. Ему тогда шел пятьдесят седьмой год. За плечами богатая жизнь: из рабочей семьи, с девяти лет работал по найму, знал баррикады девятьсот пятого года, а в гражданскую войну начал командиром отряда Красной гвардии и вырос до комиссара бригады. Участвовал в разгроме Врангеля в Крыму, сражался в Северной Таврии, на Кубани в дивизии И. Ф. Федько, С. К. Тимогаенко. На долю А. И. Находкина выпало счастье трижды встречаться, слушать В. И. Ленина — в апреле 1917, в ноябре 1918 и в марте 1919 года. С августа 1918 по июль 1919 года находился в тылу врага в Крыму вместе с Д. И. Ульяновым.

Тяжелое ранение заставило его, инвалида второй группы, более двадцати лет носить особый корсет. Несмотря на это, он очень просил зачислить его хотя бы в ополчение. «Я бился с беляками, гнал их из Крыма и сейчас не могу — понимаете, не могу! — быть в стороне…» Мы его приняли, и Находкин командовал батальоном, затем полком ополченцев и многих научил понимать войну, привил первые навыки воинской дисциплины.

Уже в июле на строительстве оборонительных сооружений было занято больше 40 тысяч человек. Днем и ночью рыли рвы, возводили долговременные огневые точки. И не только вокруг Севастополя. В Феодосии, например, был отрыт противотанковый ров от моря до гор.

Положение войск на Южном фронте резко ухудшилось. 17 июля 9-я армия, действовавшая на левом его крыле, оставила Кишинев, а в начале двадцатых чисел немцы форсировали Днестр. Север Крыма требовал внимания. Вместе с комдивом 106-й дивизии мы отправились на Перекопский перешеек. За полковником Первушиным я заехал в совхоз «1 Мая» близ с. Фрайдорф (Чернове), где размещался его штаб. Я любил бывать в этом боевом коллективе. Он был молод дивизия едва насчитывала три месяца со дня рождения. Но в штабе уже чувствовалась необходимая слаженность. Когда я сравнивал наших комдивов, то в одном отношении отдавал предпочтение Алексею Николаевичу Первушину: у него была более правильная, более высокой военной культуры манера управления. Генерал Черняев обладал несравненно большим опытом и пользовался у себя в дивизии глубоким авторитетом. Однако для него штаб являл собой лишь группу лиц для поручений. А полковник Первушин добивался, чтобы штаб дивизии стал творческим коллективом, рабочим аппаратом управления. Командиры и политработники ценили такое отношение к себе, ценили доверие и платили активностью и тем настроением дружной спайки, без которого хорошего штаба никогда не получится. Начальником штаба дивизии служил полковник Иван Александрович Севастьянов, знаток штабной службы, с академическим образованием, а его правой рукой. начальником оперативного отделения, был майор Анатолий Михайлович Павловский, совсем еще юноша (впоследствии на Днепре он получил звание Героя Советского Союза).

Самой большой любовью комдива пользовались командиры-артиллеристы и прежде всего начальник дивизионной артиллерии полковник Борис Петрович Лашин, человек глубоких знаний и большого опыта (он еще в царской армии командовал батареей). Зато артиллеристам больше всего и доставалось. Кого особенно любишь и уважаешь, с того в десять раз больше требуешь, это понятно.

Как раз в тот момент, когда я заехал за комдивом, в штабе дивизии подводили итоги учебных стрельб. Некоторые батареи не получили высокой оценки, и Первушин устроил полковнику Лашину внушение по всем правилам. Начальник артиллерии только кряхтел. Комиссар дивизии полковой комиссар Иван Иванович Баранов, из ленинградских рабочих, не упустил возможности ради шутки подцепить артиллериста; «Ну что, дворянин, попался?» Лашин взвился: «Товарищ комдив, зачем он меня обижает? Ну, служил в царской армии, так что из этого?» Первушин с улыбкой поглядывал на своих ближайших помощников и заместителей. Атмосфера разрядилась.

— Брось, Иван Иванович, — сказал он комиссару, — не заводи полковника. Он же сердечник, доведешь его до госпиталя. Кто тогда будет командовать артиллерией?

Лашин действительно был очень больным человеком и держался только высоким чувством ответственности. Работал самоотверженно и вместе с командиром 574-го артполка полковником Григорием Борисовичем Авиным высоко поднял мастерство артиллеристов дивизии. Когда пришлось 106-й после вражеского прорыва на Перекопе завернуть свой левый фланг и встать на пути противника в районе Карповой балки, немцы, несмотря на многочисленные попытки, там не прошли. Вспоминая те дни, генерал Первушин говорил мне:

— В этом главную роль сыграли наши артиллеристы. Лашин и Авин тогда спасли честь нашей дивизии.

В стрелковых полках люди работали дни и ночи, совершенствуя оборону Евпаторийского побережья и учась отражению морских десантов. Особенно выделялся 442-й полк. Во всех его батальонах были уже отрыты окопы полного профиля, построены дзоты, создана система ложных окопов, на каждую батарею оборудовано по три позиции. Машины и лошади надежно укрыты. При этом проявлено много выдумки и инициативы. Недалеко от берега поставлены в море лодки, наполненные горючим. В случае ночного нападения — стрельба зажигательными пулями: пылающая жидкость покрывала поверхность воды, и враг — как на ладони. Применяясь к местности (очень крутой обрыв берега), товарищи придумали оригинальный окоп для 76-миллиметровых пушек: орудие находилось глубоко под землей, а в нужный момент подкатывалось к амбразуре в береговом отвесе.

Готовил 442-й полк и затем водил его в бой полковник Семен Андреевич Федоров. Хотелось бы, чтобы это русское имя, как и имя полка, сохранилось в истории обороны Крыма, тем более, что сам полковник не дожил до светлого дня победы. В Крыму вражеская сталь его миновала, хотя он и был в самом центре кровопролитных боев, когда Армянск четыре раза переходил из рук в руки. Он погиб в 1942 году под Ростовом, в тяжелом бою: войска отступали, а тяжелораненый полковник с горсткой бойцов оказался окруженным на своем КП. Пробиться к нему не удалось. В последний раз его видели при следующих обстоятельствах. К командному пункту на взлобке высоты мчатся фашистские танки, раненый командир приподнялся на одной руке, а другой махнул бойцам: «Уходите, уходите, вам еще воевать до победы, а я уже не жилец». Стальной был характер!

Итак, мы с комдивом поехали осматривать рубежи Перекопского перешейка. Вскоре перед нами на много десятков километров на север раскинулась ровная, будто прокатанная мощным катком, выжженная южным солнцем степь. Ляжешь, и то издалека будешь виден. Самое безрадостное зрелище, особенно когда представляешь это голое пространство как возможную арену военных действий. Полковник, точно подслушав мои мысли, сказал: — Если тут придется воевать, солдату приткнуться негде.

Перекопский перешеек, соединяющий Крым с материком, имеет ширину от 8 до 23 километров. Длина его 30 километров. Тут проходит шоссейная дорога к Каховской переправе через Днепр и железная дорога Джанкой-Херсон. Самое узкое место находится на севере, у деревни Перекоп, где еще в старину перешеек был перегорожен так называемым Перекопским валом. Несколько южнее его расположен небольшой поселок Армянск. На юге перешеек достигает 15 километров ширины, и здесь находятся пять довольно крупных озер. Дефиле между ними получили название Ишуньских позиций — по имени близлежащей деревни. С востока Перекоп омывают Сиваши, с запада — Каркинитский и Перекопский заливы Черного моря. Как и на севере Крыма, местность здесь равнинная. Она трудна для наступающих войск. Но и для обороны ее нужны были современные укрепления. А у нас лишь Перекопский вал — старинная земляная насыпь, полуразрушенная временем. На Ишуньских позициях тоже ничего не сделано. За ними на огромном ровном поле ни одного окопа. Гладкой, как стол, равниной воспользовались флотские летчики: они оборудовали здесь аэродром для бомбардировщиков.

День прошел в разъездах, составлении первых наметок плана предстоящего строительства. Очевидно, нужно возвести по меньшей мере три линии обороны: 1) в районе Перекопского вала, усилив его противотанковыми препятствиями и превратив в опорный пункт совхоз «Червоний чабан», находящийся несколько впереди, близ залива; 2) примерно на линии Будановка — Филатовка отрыть стрелковые окопы и 3) укрепить район Пятиозерья. О степи за Ишунью мы пока не решались и думать из-за недостатка сил. Рассчитывали на рубеж реки Чатырлык. Она протекает южнее Ишуни с востока на запад, как бы отрезая район перешейка от степи Северного Крыма. Ее заболоченное русло представляло некоторое препятствие для танков и механизированных войск.

Вечерело. Мы с Первушиным присели на высотке близ старинной крепости, стерегущей проход, через который Перекопский вал пересекают железная и шоссейная дороги. Обзор отличный. Слева виднелись высокие тополя совхозного поселка. Прямо перед нами клубилась пылью дорога, петлявшая по увалам, за которыми было скрыто большое село Чаплинка. Справа поблескивала солью подсохшая грязь Сивашей.

Вспомнился удар через Сиваш в двадцатом…

— Посмотрите, — сказал полковник, — это остатки слащевских окопов. Как умело они были спланированы!

Да, в этих заросших колючками останках гражданской войны чувствовался умный военный глаз. Если бы и в наши дни наступала только пехота, я бы во многом повторил этот замысел. Генерал Слащев был военным комендантом Крыма у Врангеля, и именно он создавал тогда оборону на Перекопе. Командование молодой Красной Армии перехитрило врага, обойдя его укрепления по водам Гнилого моря. Воспоминания об этом славном деле не умрут. Особенно они живы у тех, кому выпала честь принимать в нем личное участие. Бывают странные повороты судьбы. Генерал Слащев стал нашим учителем. После окончания гражданской войны он пошел служить рабоче-крестьянской России и как военный специалист преподавал на курсах «Выстрел». Преподавал он блестяще, на лекциях народу полно, и напряжение в аудитории порой было, как в бою. Многие командиры-слушатели сами сражались с врангелевцами, в том числе и на подступах к Крыму а бывший белогвардейский генерал, не жалея язвительности, разбирал недочеты в действиях наших революционных войск. Скрипели зубами от гнева, но учились…

Растревожили память следы слащевских окопов. Мой спутник тоже о чем-то задумался. Конечно, у него были другие воспоминания. В то время, когда мы воевали на Перекопе с белогвардейцами, он был мальчишкой и лишь мечтал посвятить себя военному делу. Он жил в Средней Азии, где все героическое, беззаветно преданное народу, олицетворялось в образе бесстрашных кавалеристов — грозы басмачей. Не достигнув комсомольского возраста, он сбежал из дому в воинскую часть. Командиры разглядели в мальчике талант, послали в кавалерийскую школу. Не хотели его туда принимать. Но знаете, как в песне: «Кто хочет, тот добьется». Несколько месяцев мальчишка посещал занятия, не будучи зачисленным, пока старший потока не сказал ему:

— Почему нарушаешь порядок, где ночуешь? В общежитии полагается быть курсанту. Сегодня занять койку!

Так его «зачислили решением снизу». Потом служба, кавкурсы, полк в Уссурийском крае, где учили тому, что нужно на войне. И вот грянула гроза, и он уже комдив. Скажу сразу, что несколько месяцев спустя, в конце 1941 года, А. Н. Первушин принял командование армией и провел с ней одну из очень интересных десантных операций[2]. Такой стремительный рост молодого командира, несомненно, свидетельствует о даровании. Но и дарованию ведь нужно время, чтобы развернуться и войти в силу на новом, высоком поприще. А это, поверьте, очень трудное дело. Тот же генерал Первушин говорил мне, когда встретились уже после войны:

— Боже мой, как было тяжело, когда назначили с дивизии на должность командующего армией! Видимо, сделали это потому, что я все-таки знал Крым, да и людей тогда, вы помните, недоставало. Мне-то от понимания этого факта не было легче. Армия на плечах! Десант в перспективе… Вспоминаешь, и даже сейчас оторопь берет. Да ведь вы сами это перечувствовали.

Действительно, мне несколько раньше тоже пришлось пережить нечто подобное.

Не так давно, в шестидесятых годах, на одном из приемов в честь гостей, прибывших из Народной Республики Болгарии, собралась группа советских добровольцев «испанцев». Вспоминали суровое и прекрасное время борьбы за свободу и республику в Испании, где советские добровольцы отдавали свои знания, опыт и свою кровь. Родион Яковлевич Малиновский, показывая на меня, добродушно сказал присутствующим:

— Некоторым повезло, еще не успели вернуться на Родину — пожалуйста, принимай в командование стрелковый корпус, а мне пришлось полгода в преподавателях академии ходить.

— Товарищ маршал, это же алфавит виноват — вы на «М», а я на «Б», ответил я…

…Григорий Михайлович Штерн докладывал политбюро о деятельности наших добровольцев; правительство и общественность Испанской республики писали, что они высоко оценивают роль советских добровольцев в организации вооруженной борьбы против фашистской интервенции, и лестно характеризовали многих товарищей. Была названа и фамилия автора этих строк. И. В. Сталин прервал докладчика: «Вы жалуетесь мне, что нет военных кадров. Вот вам кадры!..» Мне ничего не было известно о том, как неожиданно повернулась судьба, поскольку я в это время лежал в госпитале в Барселоне после ранения под Уэской. Но вот приехал в Москву. Вызвали в Кремль. Докостылял. Михаил Иванович Калинин вручал ордена. Помню, с какой восторженной любовью смотрели мы на Всесоюзного старосту, который воплощал в себе удивительное, захватывающее обаяние нашей партии. Слушаешь его великорусский говорок, в котором уже проскальзывают нотки старости, и чувствуешь, что счастлив. Счастлив тем, что ты — боец такой партии.

Михаил Иванович вызывал награжденных, вот раздался его голос:

— Орденами Ленина и Красного Знамени награждается комбриг Батов…

Меня в этот момент потрясло не обилие наград, в голове бился один вопрос: «Почему комбриг? Откуда комбриг? Был рядовой командир полка Московской Пролетарской дивизии, и вдруг…» Конечно, участие в вооруженной борьбе испанского народа за республику, где мне был доверен пост советника славной 12-й интербригады, а потом советника Теруэльского фронта, обогатило определенным опытом. Но долго жило тревожное ощущение, что, как говорят, хомут не по плечу. Оно вызывало одно стремление — всеми силами достигнуть уровня, которого требуют от тебя партия и страна.

Вначале мне было доверено командование 10-м стрелковым корпусом. Затем 3-м, который участвовал в боях на линии Маннергейма (1939–1940 гг.) ив походе за освобождение западных областей Белоруссии и Украины. Вот с таким опытом пришлось мне решать сложные задачи обороны не подготовленного к войне Крыма.

Но вернемся к Перекопу. После нашей поездки с полковником Первушиным здесь началось строительство оборонительных сооружений. Флот помог своими минными запасами. Письмо участника обороны Крыма А. Н. Мудрицкого напомнило мне, кто из наших славных моряков-черноморцев пришел на помощь сухопутным войскам. Группа минеров главстаршины Петра Семеновича Мосякина минировала Сиваш и Перекоп. По нашей просьбе завод имени Войкова отливал надолбы — двухметровые стальные чушки. Керченский горком партии направил на Перекоп группу инженеров для установки противотанковых заграждений. Рыли траншеи, ставили в них тяжелые металлические чушки, заливали их бетоном. Стрелковых частей, которые следовало бы поставить на Перекопском перешейке в оборону, у нас не было. Хуже того, по требованию командования флотом, подтвержденному приказом сверху, пришлось взять в 106-й дивизии один батальон и послать его за пределы Крыма, в Скадовск Николаевской области, для охраны этого района. 19 июля мы с комдивом провожали его в Евпаторию. Бойцы грузились на корабли. Полковник молчал, но было ясно, что на душе у него скребут кошки. Я видел, каким рукопожатием он обменялся с комбатом[3].

Основная тяжесть оборонительных работ на перешейке пала на плечи личного состава 1-го и 2-го управлений военно-полевого строительства во главе с генералом Н. Ф. Новиковым и полковником В. П. Шурыгиным. С военными строителями трудились тысячи добровольных помощников из гражданского населения. Обеспечение рабочей силой секретарь обкома партии взял под свой личный контроль, и надо отдать должное партийной организации Крыма — она и здесь показала себя настоящим вожаком масс. На ее призыв укрепить Перекоп откликнулись тысячи людей. Преимущественно это были женщины и подростки.

Коммунисты Крыма выступили организаторами производства боеприпасов и ремонта оружия на предприятиях Симферополя, Севастополя, Керчи. Мы, военные люди, как никогда, почувствовали и увидели сплоченность и поддержку рабочего класса. С особой признательностью вспоминаю прекрасный коллектив завода имени Войкова, директора этого завода В. Д. Бакста, активных наших помощников из среды рабочих и инженеров — А. И. Болотова, Р. М. Голикова, И. П. Кизилова, С. И. Черкаса, Д. С. Волкова. Они по своей инициативе наладили на заводе производство зажигательной смеси «КС» для борьбы с вражескими танками. Много нам помогал в подготовке к грядущим боям комитет обороны Керчи, членами которого были товарищи А. Г. Осипчук, К. А. Сирота и П. А. Хватынев.

Решение о создании в Крыму Отдельной 51-й армии[4] было принято Ставкой 14 августа 1941 года в связи с угрозой, надвигающейся на Крым с суши: 9-я и 18-я армии нашего Южного фронта отступали, вражеские войска приближались к Днепру в его нижнем течении. Командующим армией был назначен генерал-полковник Федор Исидорович Кузнецов. Мне было приказано вступить в обязанности его заместителя.

Получив известие о решении Ставки, мы в Крыму вздохнули с облегчением. Создается армия, значит, прибудут войска и полуостров прикроем надежно! Лично я ждал командарма с большой надеждой, понимая, что. дело обороны Крыма требует высокой квалификации.

Первая встреча состоялась в ночь на 19 августа. Только что отгремел вражеский авиационный налет. Прибыла группа генералов — сам Ф. И. Кузнецов, член Военного совета корпусный комиссар А. С. Николаев, начальник штаба армии генерал-майор М. М. Иванов, приветствовавший меня молчаливым жестом руки (он тоже был в Испании).

Командарм привез с собой новую задачу, поставленную Ставкой войскам, и решение срочно сформировать на месте четыре крымские стрелковые дивизии.

Руководство 51-й армии оказалось в весьма трудном положении. Через две недели после его прибытия начались стычки с подходившими со стороны Днепра разведывательными отрядами 11-й армии Манштейна. Надо было создавать новые дивизии, обучать и вооружать их, в Крыму же не имелось никаких запасов оружия, даже винтовок. Соединения, пришедшие в августе с материка — две стрелковые и три кавалерийские дивизии, — были малочисленные, рядовой состав еще не обучен, материальная часть мизерная. Например, у кавалеристов совершенно не было средств связи, не было тачанок, и пулеметы возили на простых телегах. Из-за отсутствия на повозках амортизации пулеметы разбалтывались в узлах крепления и выходили из строя.

48-я Отдельная кавалерийская дивизия под командованием генерал-майора Дмитрия Ивановича Аверкина формировалась в Полтавской области. Небольшая по своему составу дивизия (три тысячи всадников) должна была в кратчайший срок закончить формирование и быть готовой выполнять оперативное задание.

Стрелковое вооружение дивизия получила (кроме автоматов ППД, которые были досланы в Крым самолетами из Москвы). Дивизия не имела обоза, что, конечно, сильно осложнило в дальнейшем подвоз и обеспечение частей боеприпасами, фуражом и продовольствием.

С начала и до конца сражения за Крым осенью 1941 года командующий 51-й армией не имел в своем распоряжении артиллерийского кулака в виде армейских артиллерийских бригад, которыми мог бы влиять на ход боев.

Манштейн в своих воспоминаниях писал, что решая задачу прорыва в Крым через Перекоп, опасался браться за это дело с недостаточными средствами и силами. Между тем 11-я армия Манштейна располагала следующими силами: 30-й армейский корпус генерала Зальмута (22, 72, 170-я пехотные дивизии); 54-й армейский корпус генерала Ганзена (46, 50, 73-я пехотные дивизии); 49-й армейский корпус генерала Коблера (1-я и 4-я горнострелковые дивизии); моторизованные дивизии СС «Адольф Гитлер» и «Викинг». Кроме того, Манштейн имел в своем распоряжении до 40 полков артиллерии. Его поддерживал 4-й авиационный корпус в составе 77-й истребительной эскадры (МЕ-109 — 150 самолетов); двух бомбардировочных эскадр (Ю-87 — свыше 100 самолетов, «Хейнкель-111» — до 100 самолетов).

«Само собой разумеется, — читаем у него, — что 54 а к для наступления на перешейки должны были быть приданы все имеющиеся в нашем распоряжении силы артиллерии РГК, инженерных войск и зенитной артиллерии». Как же мог наш командарм организовать успешную борьбу с этой огромной силой, если у него не было артгрупп ни в 9-м корпусе, ни в армейском масштабе? Единственная возможность — взять артиллерию у рассыпанных по всей территории полуострова и потому обреченных на бездействие дивизий; но на такой риск командарм не решился.

Последнее по счету, но не по значению затруднение, с которым столкнулся командующий 51-й армией, заключалось в том, что его по-прежнему ориентировали прежде всего на противодесантную оборону. Опасность надвигалась с севера, а нам предлагали разрывать силы армии на оборону побережья, на оборону предгорных районов, на оборону перешейков.

Все это отразилось в решении командарма на оборону Крыма. Он рассредоточил соединения по всей территории, и не подумав массировать силы на перекопском направлении, где была наибольшая вероятность вражеского удара. В грубых цифрах: около 30 тысяч штыков ставилось на оборону Крыма от вторжения со стороны материка (из них 7 тысяч на Перекопе); около 40 тысяч на оборону побережья и до 25 тысяч внутри Крыма.

По приказу командарма, изданному после выхода немецких войск на западный берег Днепра в район Каховки, три дивизии 9-го корпуса были выдвинуты на север — 276-я дивизия (генерал-майор И. С. Савинов) на Чонгарский полуостров и Арабатскую стрелку, 106-я растянулась на 70 километров по южному берегу Сиваша, 156-я — на Перекопские позиции. Три кавалерийские дивизии — 48-я под командованием генерал-майора Д. И. Аверкина, 42-я (командир полковник В. В. Глаголев) и 40-я (полковник Ф. Ф. Кудюров) — имели противодесантные задачи; 271-я дивизия полковника М. А. Титова — на противодесантной обороне в районе Симферополя; четыре сформированные в Крыму дивизии — 172-я полковника И. Г. Торопцева, 184-я (полковник В. Н. Абрамов), 320-я (полковник М. В. Виноградов), 321-я (полковник И. М. Алиев) — ставились на оборону побережья.

Этот боевой порядок в основном сохранялся в течение всех осенних боев. В результате, например, 321-я дивизия в тяжелые для нас дни сентябрьских и октябрьских боев бездействовала на Евпаторийском полуострове. Штаб армии то двигал ее к перешейку, то приказывал идти обратно. Когда сражение на Перекопе и Ишуньских позициях было проиграно, эта дивизия в одиночку билась с хлынувшими к Евпатории немецкими войсками, нанесла большие потери 132-й пехотной дивизии противника, входившей в состав 54-го армейского корпуса, но и сама истекла кровью. Лишь немногочисленные остатки ее смогли уйти к партизанам. 184-я дивизия во время всего сражения на севере Крыма простояла без дела на берегу в районе Балаклава — Судак.

Убедить командарма в том, что гроза идет на Перекоп и сюда нужно стягивать все силы, было невозможно.

Перебираю свои крымские записи. 12 сентября. Телефонный звонок — разговор с Кузнецовым. Доложил командарму об активности разведывательных групп противника на Перекопском направлении. Поднял старый вопрос. В ответ было сказано: «Не увлекайтесь одним направлением. По сведениям ВВС девятой армии, немцы сосредоточивают и сосредоточили на аэродромах двести самолетов, готовящихся для парашютных десантов в Крым».

Мы с Черняевым и Первушиным, фигурально говоря, жили Каховкой, а командарм и его штаб — противодесантной обороной.

Дорог был каждый день, а соединения передвигались с побережья на север крайне медленно. Они сосредоточились на новых рубежах лишь в первых числах сентября. Командиру 156-й дивизии было приказано оставить один батальон в Алуште и один в Феодосии «до окончания формирования новых крымских дивизий». Полковник Федоров со своим 442-м полком был задержан штабом армии в Евпатории с той же мотивировкой; он пришел на Сиваш лишь к сентябрю, и Первушину пришлось осваивать сивашский рубеж силами пяти батальонов. 876-й полк дивизии И. С. Савинова, предназначенный для обороны переднего края на Чонгарском полуострове, до 5 сентября находился в Симферополе.

10 августа начались бои на подступах к Одессе. При всей своей бедности в кадрах и оружии Крым должен был питать одесскую группировку и на самом деле питал, направляя туда морем и командиров и даже некоторое количество вооружения. Сошлюсь на одну директиву Генштаба: «Немедленно выделить за счет 51-й армии и отправить в Одессу 5 тысяч винтовок, 150 станковых пулеметов, 300 ППД, 200 ручных пулеметов Дегтярева, 100 82-миллиметровых минометов с тремя боекомплектами». Эта директива датирована 5 сентября. Мы ее выполнили, а через неделю немцы вышли к Перекопским позициям, и у нас начались горячие дни. В конце директивы Генштаба значилось, что наряды на доставку оружия и боеприпасов соответствующим базам для нас даны, тем не менее мы не смогли полностью вооружить ни одну из формируемых крымских дивизий. Приходилось выкручиваться, отрывая там, где нельзя было отрывать. Генерал Черняев, узнав, что я собираюсь взять в дивизии несколько пушек и минометов, попросил об одном: «Только, пожалуйста, сами скажите об этом командирам полков. У меня язык не повернется!» У Первушина тоже забрали для новых формирований несколько орудий.

Из так называемых крымских дивизий быстро выделилась своей сколоченностью 172-я. Под руководством полковника И. Г. Тороппева она росла как на дрожжах. Это был опытный командир, умница, учил солдат именно тому, что нужно им в бою. У него были хорошо подготовленные командиры полков — И. Ф. Устинов и П. М. Ерофеев. Дивизия создавалась как мотомеханизированное соединение, поэтому в ней кроме стрелковых был танковый полк.

Славный 5-й танковый полк!.. Наименование этой воинской части и фамилию ее командира майора С. П. Баранова надо бы золотыми буквами вписать в историю обороны Крыма.

Настала пора познакомить читателя с теми «крупными танковыми силами русских», с которыми с завидным мастерством сражается в своих мемуарах Эрих Манштейн.

Они насчитывали вначале десять тридцатьчетверок. Затем нежданно-негаданно появилось у нас некоторое количество легких танков, за что участники обороны Крыма должны поблагодарить Владимира Александровича Судеца, ныне маршала авиации. Командуя 4-м авиакорпусом в трудных боях на подступах к Днепру, В. А. Судец по своей инициативе отправил в Крым с днепропетровских ремонтных баз до семидесяти машин из ремонтного танкового фонда. Как выяснилось из переписки с читателями, в этом благородном деле боевого содружества активно участвовал старший инженер по эксплуатации самолетов (в настоящее время полковник в отставке) Дионисий Яковлевич Колесников: именно он, будучи начальником автоэшелона корпуса, перемещавшегося на полуостров, отобрал и погрузил боевые машины. Рабочие Крыма отремонтировали их. Заводские партийные организации Симферополя выделили добровольцев, составивших экипажи легких танков типа Т-37, Т-38 («амфибии»), имевших лишь пулеметы и тонкую броню от пуль.

Десять Т-34 и легкие танки в количестве 56 единиц — такова была материальная часть 5-го танкового полка 172-й дивизии. Майор Семен Петрович Баранов принял полк в августе 1941 года, обучил молодых танкистов и, начиная с 26 сентября, в течение месяца водил их в бой.

Баранов прибыл к нам в Крым из штаба 2-го механизированного корпуса генерал-лейтенанта Ю. В. Новосельского, сражавшегося с немцами в западных областях Украины. Майор Баранов, высокий человек с волевым орлиным лицом и, чувствовалось, с незаурядной физической силой, был нарасхват. Комиссар дивизии измучил его заданиями — беседовать с бойцами и командирами то в одном, то в другом подразделении, рассказывать, как танкисты били фашистов. Майор делал это с открытой душой, понимая, как много дают его простые рассказы необстрелянным бойцам. Личное обаяние закрепляло слова.

Бывают люди, к которым долго приглядываешься, прежде чем определишь свое к ним отношение. А бывают такие богатые натуры, что взглянешь в глаза, ощутишь стальное пожатие руки и сразу поверишь. Именно такое впечатление было у меня при первой же встрече с Семеном Петровичем и, сколько знаю, у других тоже.

Позже, когда познакомились ближе, стало понятно, откуда у Баранова такое духовное богатство: он был, говоря по-старинному, закаленный пролетарий. Настоящая рабочая косточка. Родился в Брянске в 1901 году в семье рабочих и одиннадцатилетним парнишкой уже гнул спину на цементном заводе, получая 10 копеек за 12 — 14часовой день тяжелого труда. Потом стал слесарем на славном традициями Брянском вагоностроительном. Двадцатый год… Помните плакат, от которого трепетало сердце: «Пролетарий, на коня!» Среди добровольцев, ушедших с брянских заводов бить Деникина, был и Семен Баранов, а после победного завершения гражданской войны у него уже был только один, зрело обдуманный путь. «Тянуло обратно на завод, — говорил он. — Но совесть не пустила. Революцию надо защищать, раз кругом антанта капитализма». И он поступил учиться в знаменитую школу ВЦИК, известную в широких массах под именем «кремлевские курсанты». Баранов рассказывал: «Когда умер Ильич, я стоял на карауле в Мавзолее. Весь первый день стоял. Посмотрю на него и опять стою. Тогда Мавзолей был скромный, деревянный…» Если майора кто-нибудь спрашивал, когда он вступил в ряды партии, он отвечал: «В Кремле, товарищ, я вступил в нашу партию». В этих словах и в выражении, с каким они произносились, был он весь. Ленинского призыва человек.

Из школы ВЦИК он вышел командиром взвода стрелковых частей, служил, потом послали на курсы усовершенствования комсостава. Переквалифицировался. Стал специалистом бронетанковых войск. В тридцатых годах — командир танкового батальона, десять лет на Дальнем Востоке.

Начало Великой Отечественной застало С. П. Баранова и его танковый батальон в Тирасполе. В упорных оборонительных боях он приобрел первый опыт, позволявший ему утверждать, что «немцев, как и японцев, бить можно, было бы чем…»[5]

Приятно было наблюдать, как майор пестует свой полк. Он провел несколько учений, отрабатывая взаимодействие с пехотой, и — что тогда было новинкой обкатал одно стрелковое подразделение танками, то есть поставил бойцов в глубоко отрытые индивидуальные ячейки и пустил по ним «тридцатьчетверки», чтобы показать, что земля и от танка хорошо защищает. Кое-кто из красноармейцев поеживался перед таким испытанием. Майор полез в первую траншею (ячейку) и приказал смотреть: вынырнул, обсыпанный землей, когда ревущая машина промчалась над ним, и метнул вслед деревянную гранату: «Так действовать!»

Механик-водитель командирского танка Николай Топоридзе с обожанием поглядывал на Баранова. Большие, выразительные глаза молодого грузина, всегда смущавшегося и молчаливого, говорили больше, чем он мог выразить словами. Командир полка высоко ценил его храбрость, одержимость в бою.

В то время как 172-я дивизия в спешном порядке заканчивала формирование, обучалась и несла обязанности противодесантной обороны в районе Симферополя, генерал Черняев вывел свои полки на Перекопский перешеек. Район надолбов севернее Перекопского вала был уже готов. Тысячи трудящихся из разных городов и поселков Крыма рыли противотанковый ров. Специальные отряды моряков начали устанавливать огромные морские мины.

Предстояло принять решение о построении боевого порядка 156-й дивизии. Дивизионный штаб во главе с полковником Василием Кирилловичем Гончаруком плодотворно поработал, и мы с Черняевым посидели над представленным им планом. Была одна трудность: командарм настаивал на создании предполья. По моей просьбе он приехал на Перекоп, чтобы принять решение на месте. Ему были доложены предложения: создать два сильных опорных центра — «Червоний чабан» и Армянск, на которых строить оборону Перекопа; по Перекопскому валу создать главную полосу обороны, куда поставить целиком 156-ю дивизию, расширить фронт 106-й дивизии, отказаться от предполья, так как в данном степном районе и при ограниченных силах создавать его нецелесообразно.

Командарм со многим не согласился. После долгого, мучительного разговора боевой порядок дивизии был утвержден в таком виде: два батальона выделялись в предполье на удаление шести-восьми километров с задачей задержать передовые части противника и, заставив его развернуть главные силы на этом направлении, нанести поражение и не допустить подхода вражеских авангардов к Перекопу. Один батальон размещается для обороны в совхозе «Червоний чабан», один — на Литовском полуострове, поскольку командарм приказал вывести оттуда подразделения 106-й дивизии.

Итак, для главной полосы обороны протяженностью в девять километров у Черняева оставалось всего пять батальонов неполного состава. О глубине обороны говорить в этих условиях не приходилось. Справа — от дамбы по берегу Сиваша и до крепости — занял оборону 417-й полк под командованием А. X. Юхимчука, слева — от крепости до залива — встали два батальона 361-го полка под командованием полковника В. В. Бабикова, третий его батальон (комбат капитан Е. К. Ивашина) составил гарнизон «Червоного чабана». 530-й полк (подполковник Н. Ф. Зайвый) занял предполье и Литовский полуостров на Гнилом море. Командиры полков и дивизионный инженер майор А. А. Школьников приняли все меры, проявили максимум инициативы, чтобы в очень короткие сроки создать надежные земляные укрытия, траншеи. С этой задачей они справились блестяще. Оборудованные дзоты, ходы сообщения позволяли маневр частей, лисьи норы и блиндажи на валу служили хорошими укрытиями от авиационных бомбежек (а от них нам вскоре буквально не стало житья). Серьезных потерь от авиационных налетов мы не имели.

В железнодорожных мастерских Армянска, по инициативе то ли самого Юхимчука, то ли его начальника штаба майора Д. С. Татаринова, сделали перископы (труба с системой зеркал) для скрытого наблюдения за противником. В том же 417-м полку мы с В. С Булатовым видели ложные окопы с тыквами, изображавшими головы стоящих в обороне бойцов. Получилось! Артистическая подделка. Полковник Александр Харитонович Юхимчук был посильнее командира левофлангового 361-го полка. Он единственный среди командиров полков в дивизиях, оборонявших север Крыма, имел академическое образование; грудь украшал орден Красного Знамени, полученный за командирскую доблесть во время конфликта на КВЖД.

С конца августа грозные события надвигались на нас со все возрастающей быстротой. Генштаб, видимо, тоже это чувствовал. 26 августа 1941 года Б. М. Шапошников потребовал от главкома Юго-Западного направления С. М. Буденного «не допустить прорыва противника в направлении Перекопа», для чего, в частности, иметь не менее одной стрелковой дивизии в районе Аскании-Нова. 31 августа авиационная разведка Черноморского флота сообщила, что противник начал переправу через Днепр в районе Каховки; к 12.00 на левом берегу зафиксировано до батальона немецкой пехоты. Немецкие передовые отряды переправлялись также южнее Бернслава, у хутора Казацкий. Наших частей в этих районах не было замечено[6].

Мы с Черняевым только что вернулись из полков и, распрощавшись с секретарем Симферопольского горкома партии С. В. Мартыновым, сели за свои дела, когда было получено это ошеломляющее известие. Комдив вышел из себя:

— Как же… Как же отдали такой рубеж без боя?

— Летчики могли ошибиться, — ответил я. — Сейчас важно выяснить, каковы силы противника. Пошлите толкового командира-оператора в штаб девятой армии.

— Василий Кириллович! Двигай к Черевиченко! — приказал начальнику штаба Черняев.

Гончарук вернулся 1 сентября, командующего армией не застал — он вместе с офицерами штаба фронта и политуправления находился в войсках. Гончарук докладывал: «Состояние штаба девятой армии таково, что схватить у них суть дела о положении войск противника трудно». На следующий день был отправлен начальник разведывательного отделения штаба дивизии Н. В. Лисовой.

— К командарму я прорвался, — рассказывал капитан, вернувшись. (Не знаю, куда бы не мог «прорваться» этот энергичный капитан, действуя то в лоб, то с покоряющей украинской обходительностью.)

Высказав мнение о том, что «наступление немецких и румынских войск на Крым мало вероятно», и задав ряд вопросов по обстановке в Крыму и на Черном море, Я. Т. Черевиченко направил капитана Лисового в оперативный отдел армии, но, к сожалению, и там данных о наступающем противнике получить не удалось в связи с тем, что обстановка на фронте менялась с невероятной быстротой.

— Кто же поверит тому, что немцы на Крым не пойдут? — воскликнул Черняев. — Что же все-таки сказали вам в оперативном отделе? — обратился он к Лисовому.

— Больше двух полков пехоты уже на этой стороне, и танки переправляются. Зафиксирована пока двадцать вторая пехотная немецкая дивизия.

Здесь уместно вспомнить весьма важную директиву, адресованную 20 августа 1941 года маршалом Б. М. Шапошниковым командованию Южным фронтом: «Организовать взаимодействие 9-й армии с 51-й армией, предложить Черевиченко установить прямую проводную и радиосвязь и обменяться делегатами командования». Директива эта, к сожалению, не была выполнена.

Не получая достоверных и своевременных данных о положении левого крыла Южного фронта (9-я и 18-я армии), мы должны были принять какие-то меры. Насчет того, что противник предпримет попытку ворваться в Крым — и именно через Перекопский перешеек, — у нас не было никаких сомнений. 2 и 4 сентября немецкое командование уже заявило о своих намерениях, подвергнув бомбежке Армянск, железную дорогу на Перекопе. В эти дни вражеские самолеты кружились даже над станцией Джанкой. Я решил создать из состава 156-й и 106-й дивизий два разведывательных отряда, выдвинуть их в район Каховки с задачей вести непрерывную разведку войск противника, переправившихся через Днепр, установить направление их движения и выяснить главную группировку. Это единственное, что можно было сделать, тем более, что авиационная разведка 51-й армии была уже скована превосходством в воздухе «мессершмиттов», а авиация флота в то время выполняла задачи по разведке морских сил противника.

Возглавили отряды капитан Н. В. Лисовой и майор Л. М. Кудидзе (командир разведроты 106-й дивизии). Оба они успешно справились с задачей. Разведывательный батальон 156-й дивизии был целиком выдвинут в Ново-Киевку, километров за пятнадцать северо-западнее Перекопских позиций, а собственно разведывательный отряд Лисового состоял из мотострелковой роты и мотоциклетного отделения, усиленных минометной ротой из 530-го полка и противотанковым дивизионом.

Мне лично приходилось, особенно в первые дни, ставить Лисовому задачи на разведку вплоть до Днепра, и я мог полнее составить представление об этом офицере. Подходящий характер для такого дела, как командование подвижным отрядом, действующим на значительном удалении от основных сил. Инициатива, военная хитрость, точный глаз и отличное знание своих бойцов-разведчиков, которых он ласково называл «Мои орлята». Командирский опыт, поскольку у него за плечами было командование разведывательным взводом, ротой и батальоном. За плечами у него было еще кое-что: секретарь комсомольской ячейки в родном селе в год великого перелома деревни на колхозный путь. (Его слова: «Тогда комсомол был большой опорой Советской власти на селе, и мы куркулям давали жару…») Что-то от комсомольского огня у него осталось и в сорок первом году. Еще одна черточка. В дивизии было известно, что три офицера — Лисовой, секретарь парткомиссии Винокуров и начальник штаба 361-го полка Андрющенко такие друзья, что водой не разольешь. Недаром Винокуров, хотя и не положено было ему, отправился с разведчиками в Черную Долину. Винокуров как-то рассказал мне, что начальник дивизионной разведки любит вспоминать слова отца своего, Василия Ивановича, сказанные в 1932 году, когда парень экстерном сдал за школу «червонных старшин»: «Сынку, так ты скоро самого Ворошилова догонишь». Винокуров, смеясь, утверждал, что остается тайной, то ли капитан не берет всерьез предсказание батьки, то ли есть у него цель догнать самого Народного комиссара. В общем, все это создало динамическую натуру, годную для рискованных предприятий.

Подвижной отряд капитана Лисового столкнулся с передовыми частями противника 6 сентября неподалеку от села Черная Долина. Захватили «языка». Показания: движутся части 22-й и 72-й пехотных дивизий, а также кавалерийские отряды румын[7]. На следующий день разведчики установили наличие 170-й и 46-й пехотных дивизий. Было замечено большое движение автоколонн от Каховки в сторону Чаплинки, Любимовки, Ново-Украинки.

Из Чаплинки, где находился уже ВПУ[8] 9-й армии, капитан докладывал по телефону Черняеву:

— В Ново-Павловке мы обнаружили немцев, боя они не приняли и отошли в Черную Долину, заняли оборону.

— Как ведет себя противник?

— Нахально. Мотоциклисты носятся по дорогам, простреливают лесополосы, поджигают деревни и стога сена. Панику накручивают. А отряды пехоты движутся на машинах под охраной танков и осторожничают, не хотят ввязываться в бой. Видимо, у них тоже разведывательные задачи. Что прикажете делать?

— Любой ценой уничтожить завтра противника в Черной Долине.

Возвратившись в отряд, капитан собрал командиров, политработников и сказал:

— Давайте, товарищи, думать, чтобы не осрамиться.

Решили под покровом ночи окружить село. Удар нанести на рассвете.

На огневые позиции были доставлены минометы и 45-миллиметровые пушки. Утром накрыли село, и разведчики, ворвавшись в Черную Долину, провели там скоротечный бой. Уничтожили немецкий танк, захватили батарею четырехминометного состава. Уничтожили много гитлеровцев. Полтора десятка взяли в плен. Капитан не мог отказать себе в удовольствии влететь в расположение 156-й дивизии на трофейном мотоцикле.

Друзья жали капитану руки. Вокруг пленных — толпа. Их разглядывали, как разглядывали 22 июня осколки первой немецкой бомбы. Недоуменно и с каким-то сожалеющим добродушием. Начподив Владимир Михайлович Гребенкин, быстро шагая, врезался в эту толпу, расталкивая бойцов.

— Смотрите, что это за люди? Думаете, парни как парни, белобрысые, с засученными рукавами… Я вам покажу, что это за люди!

Он сунул в руки первому попавшемуся фотографию, изъятую у одного из пленных. Молоденький солдат, держа в руках снимок, смотрел, бледнея. «Такого не может быть!..» Гнусная фотография: один насилует девушку, другие с пьяными рожами ждут очереди.

Наших людей будто волной отхлестнуло от немцев. Ненависть к врагу-захватчику — священное и самое гуманное чувство. Но оно рождается с такой болью сердца и мукой души, что не дай бог испытать это никому второй раз…

Лисовой чувствовал себя героем и не скрывал своей радости. Однако когда я спросил, каково ему было в первом бою, он откровенно ответил:

— Я думаю, все вышло из-за неимения боевого опыта. А то бы смелости не хватило. У них же была усиленная рота мотоциклистов с зенитной батареей, с минометной батареей и танками… Мы очень жалели, что зенитная батарея врага из наших рук ушла. Потом она стала на пригорке и, доложу вам, дала нам жару!

Капитан говорил, что в бою отлично действовал командир разведэскадрона старший лейтенант А. Л. Святодух. Он сам вел людей в атаку на Черную Долину. С другой стороны села ворвался с мотоциклистами старший лейтенант Петрухин. Похвалил за мужество и храбрость командира отделения Авакяна.

В последующие дни, включительно до 12 сентября, разведывательный отряд не раз ввязывался в бой с врагом. Из оперативной сводки штаба 51-й армии за 11 сентября: «Отряд 156-й дивизии действует совместно с частями 9-й армии Южного фронта, имея перед собой не менее батальона пехоты на мотоциклах с 3–4 легкими танками, батареей 75-мм орудий и минометной, зенитной батареями».

Был захвачен в плен унтер-офицер с легковой машиной, принадлежавшей, как выяснилось, 29-му батальону связи, обслуживавшему 11-ю армию Манштейна. Ефрейтор, взятый в плен майором Л. М. Кудидзе в районе Васильевки, показал, что он служит в дивизии СС «Викинг», переброшенной из-под Киева на Крымское направление. Наконец, еще один случай помог нам перепроверить собранные разведывательные данные о противнике. У населенного пункта Черногрей, недалеко от совхоза «Червоний чабан», отделение младшего сержанта Красикова рыло для своей роты окопы. Внимание бойцов привлекла одиночная легковая машина, шедшая в тыл нашей роте. Да это немцы! Красиков подал команду открыть огонь по скатам машины. Вскоре перед ним было четверо пленных; один из них оказался офицером разведки 42-го армейского корпуса 11-й армии Манштейна, при нем была топографическая карта с нанесенной на ней обстановкой. Она говорила, что в первом эшелоне на Крым движутся 22, 46, 73, 50-я пехотные дивизии, усиленные танками. Таким образом, мы отчетливо представляли оперативную обстановку, группировку сил врага, сложившуюся в начале сентября: острие 11-й немецкой армии направлялось на Крым (а не на Мелитополь, куда отходила наша 9-я армия), причем именно на Перекоп. Это ко многому обязывало командование 51-й Отдельной армии. Однако главный недостаток — крайняя ограниченность сил на Перекопских позициях — не был устранен. Нашей 156-й дивизии предстояло вступить в единоборство с врагом, имевшим тройное превосходство в живой силе и артиллерии и абсолютное — в танках и авиации.

С гребня Перекопского вала, особенно в ясную погоду после дождя, открывался хороший обзор на 15–20 километров. В сухое время проклятая крымская пыль кого угодно ввела бы в заблуждение — едет одна повозка, а в воздухе такая пылевая завеса, будто дивизия на марше. Но с 3 сентября пошли дожди, и в бинокль можно было видеть, как вдалеке мимо наших позиций движется с запада и уходит по северному берегу Сивашей бесконечный поток воинских частей. Это отходила 9-я армия. Ни одно подразделение не повернуло в Крым. И не могло сделать этого. У них была другая задача: прикрыть подступы к Донбассу. Затем поток иссяк. Под вечер 11 сентября я своими глазами увидел появившегося перед фронтом противника: небольшие группы немцев вышли к полосе предполья, постреляли трассирующими пулями и отошли в населенные пункты ночевать. 12 сентября боевое охранение 417-го полка впервые столкнулось с немцами на дороге Чаплинка — Армянск. В этот же день капитан Е. К. Ивашина докладывал из «Червоного чабана», что разведывательная группа противника силою до роты выдвинулась к нашему боевому охранению, занимавшему западную окраину поселка Ставки (Родниковое).

— Когда немецкая разведка приблизилась метров на сто, боевое охранение открыло сильный ружейный и пулеметный огонь. Немцы пытались спастись бегством, но почти все были уничтожены. Боевое охранение захватило шесть пленных, все из разведбата семьдесят третьей дивизии пятьдесят четвертого немецкого армейского корпуса. Захвачено двадцать мотоциклов, из них восемь вполне исправных, и три автомашины…

Комбат особенно подчеркивал мужество и мастерство расчета станкового пулемета под командованием красноармейца Григория Максименко. Именно он нанес главный урон врагу. Комбат, видимо, очень гордился доблестью своего солдата, проявленной при боевом крещении.

— За мужество и подвиг, — сказал он, — мы представляем Максименко к высшей награде и просим поддержать наше ходатайство о присвоении ему звания Героя Советского Союза.

Несколько высоко взял комбат. Но его можно было понять: для необстрелянного человека подпустить роту противника на сто метров и только тогда ударить по ней огнем — это акт большой воли. А забота командира батальона об отличившемся бойце была трогательной.

К исходу 12 сентября немецкие войска вышли на рубеж «Червоний чабан» Сальково, то есть от Перекопа до Чонгарского полуострова. Они обложили Крым. Северный берег Сиваша и далее до основания Арабатской стрелки заняла 22-я пехотная дивизия 30-го армейского корпуса 11-й немецкой армии. Основные силы (весь 54-й корпус) противник сосредоточил на своем правом крыле и вел разведку боем с целью выявить очертание нашей главной обороны на Перекопском валу и систему огня.

К чести генерала Черняева надо отметить, что он, не имея в своем распоряжении из резерва ничего, кроме батальона разведчиков, старался ответить активными действиями и, насколько возможно, спутать расчеты врага. 15 сентября разведгруппа (ее вел старший лейтенант А. Л. Святодух) овладела Макаровкой в пяти километрах севернее «Червового чабана» и несколько дней удерживала ее, отвлекая на себя силы передовых отрядов противника. Другая разведгруппа завязала и с успехом вела бой за Второ-Константиновку (на западном берегу Перекопского залива). Атака Перво-Константиновки (на берегу Сиваша), предпринятая в ночь на 15 сентября силами роты от Юхимчука, кончилась неудачей. Комдив переоценил возможность своих людей, послав их, еще не нюхавших пороха, в ночной бой.

Черняев, связанный моим присутствием, довольно сдержанно отчитывал командира полка. Юхимчук и сам тяжело переживал потерю людей.

Блиндаж командного пункта подрагивал, когда немецкие бомбы падали близко. Дивизионный инженер А. А. Школьников построил его добротно: сдвинул дом, вскрыл пол, вырыл блиндаж, залил сверху бетоном и снова поставил дом на свое место. Здесь был установлен и мой аппарат В Ч. Звонок телефона вернул к событиям большого масштаба. Дежурный по штабу армии информировал меня, что во второй половине дня неожиданным танковым налетом противник захватил станцию Сальково, при этом подбит паровоз и захвачен только что прибывший на станцию Сальково эшелон с какими-то машинами. Батальон 876-го полка, державший там оборону, отошел на Чонгарский полуостров. Другой батальон находится на станции Ново-Алексеевка (несколько севернее) и ведет бой в окружении.

— Где командующий?

— Приказал не беспокоить. Заперся, пишет приказ. По его поручению докладываю, что завтра генерал-полковник прибудет к вам…

— Тогда попросите к аппарату товарища Николаева.

— Член Военного совета отбыл к комдиву Савинову вместе с поэтом Константином Симоновым.

Час от часу не легче! Зачем там нужен поэт? Потом-то пойму, как это важно. К. М. Симонов — корреспондент газеты «Красная звезда», очень много сделает для нас, фронтовиков, за годы войны.

…Как стало известно позже, оба подразделения подверглись атаке, еще не закончив строительство оборонительных рубежей. В Ново-Алексеевке бойцы еще рыли окопы. Батальон принял бой в невыгодных условиях, несколько дней героически отбивался от автоматчиков и танков противника, прорваться на Чонгар в свою дивизию не смог и остатками сил отошел к частям 9-й армии. В эшелоне, захваченном немцами, были тягачи для создаваемой армейской артиллерийской группы.

События на правом крыле поставили перед нами, командирами, озабоченными обороной Перекопа, новый вопрос: верно ли мы оценили намерения противника? Возможно, он начнет вторжение в Крым через Чопгар и Арабатскую стрелку. Самый тщательный анализ последних данных разведки не давал, однако, подтверждения для такого вывода. На нашем правом фланге по-прежнему действовала только 22-я пехотная дивизия противника, причем ее подразделения растянулись по всему северному берегу Сиваша, входя в соприкосновение с боевым охранением 106-й дивизии. Общее убеждение было таково: взятие Сальково — это демонстрация с ограниченной целью перехватить последнюю нить железной дороги, связывающую Крым с материком. С этими мыслями я и встретил на следующий день командарма.

Генерал-полковник сказал, что после вчерашних событий он решил создать оперативную группу войск, командовать которой поручает мне.

— Ваша задача быть готовым к удару противника в направлении Чонгарского полуострова и центра Сиваша…

— Вы ждете удара именно там, товарищ командующий?

— Да. Разумеется, не исключена возможность действий оперативной группы и в направлении Перекопа, а также западного побережья Черного моря. В состав группы я включаю двести семьдесят первую дивизию, третью Крымскую мотострелковую (т. е. 172-ю по общесоюзной нумерации. — П. Б.) с ее танковым полком и кавалерийскую дивизию из группы генерала Д. И. Аверкина.

Я воспринял это решение с радостью, потому что главное дело солдата в условиях войны — воевать. Как ни важны были обязанности «перекопского контролера», но совсем другое дело иметь под командованием войска и вместе с ними бить ненавистного врага.

Относительно Сальково командарм сказал, что он приказал организовать ночью контрудар с целью восстановить положение.

Приказ о создании оперативной группы и связанных с этим перегруппировках был вскоре получен. Больше половины полков командарм оставлял «на прежних позициях», то есть в районе Симферополя, совхоз «Трудовое» («Симферопольский»). Это было разумно, если иметь в виду контратаки и на запад (против морских десантов), и на север (против сухопутных войск противника). Это вызывало возражения, если исходить из мысли, что к 20 сентября главным направлением стало Перекопское.

21 сентября в письме начальнику Генерального штаба командующий армией сообщал: «Генерал-лейтенант Батов, являющийся моим заместителем, командует резервной оперативной группой в составе 271 сд, 3 мед и 42 кд, предназначенной для контрударов на северном и на евпаторийском направлениях… конная группа генерал-майора Д. И. Аверкина будет использована для нанесения контрудара преимущественно на чонгарском и, в случае нужды, на керченском направлениях». Как видно, до самых последних дней командование армии не имело целеустремленности, держало свои силы не в кулаке, а растопыренными пальцами. Отсюда произошли дальнейшие трудности. 24 сентября, когда жизнь, наконец, властно сказала: Перекоп и только Перекоп! — началась нервная спешка. Времени для сосредоточения войск оперативной группы на рубежах развертывания в обрез. Штаб армии наспех планирует выход полков из глубины по времени. Авиации прикрытия не оказывается. Темп движения к месту боя решает «одиннадцатый номер», и приходится солдатам идти десятки километров по ровной степи под ударами вражеских самолетов[9]. Артиллерия отстает. И так далее. И так далее.

Позволю себе напомнить азбучную истину: командир ведет бой с помощью аппарата управления. У командующего оперативной группой этот аппарат состоял из двух строевых командиров. При этом полностью отсутствовали средства связи. И хоть эти офицеры были опытными, самоотверженными и способными работать за десятерых, но кто мне поверит, если я скажу, что хорошо управлял войсками, наносившими контрудар?.. Вначале контрудар развивался успешно, и мы задачу выполнили. Отношу это прежде всего за счет мастерства и мужества таких командиров, как М. А. Титов, В. В. Глаголев, И. Г. Торопцев, С. П. Баранов, А. X. Юхимчук, С. А. Федоров, и беззаветной храбрости бойцов. Для большинства из них это был первый бой в Великой Отечественной войне. Они провели его достойно, умело, радуясь тому, что гонят врага назад, хотя это был лишь момент кровавого оборонительного сражения.

В ходе событий организация управления, как ни странно, не улучшалась, а ухудшалась. В Крыму было два крупных штаба — собственно штаб армии (Симферополь) и штаб 9-го стрелкового корпуса (Воинка). В адрес корпуса писалось много приказов, но практически этот довольно сильный квалифицированный аппарат управления был отстранен от руководства войсками. В самом деле, на третий день боев командарм передал оперативной группе 156-ю дивизию, придал полк 106-й дивизии. Что же осталось в 9-м корпусе? Одна дивизия И. С. Савинова, в районе которой после 17 сентября не было никаких боевых действий. Солидный аппарат управления стал руководить одной дивизией на спокойном участке обороны, а рядом маломощная оперативная группа буквально задыхалась под тяжестью свалившихся на нее задач…

Вот таким образом случилось, что мне пришлось принять непосредственное участие в оборонительных боях на Перекопских позициях, а затем на Ишуньских и Чатырлыке. Прежде чем рассказать об этих боях и людях, вынесших на своих плечах их кровавое бремя, рассмотрим события 17–18 сентября в районе Сальково и Арабатской стрелки. Оборону здесь держала, как я уже говорил, 276-я стрелковая дивизия, сформированная в Чернигове уже после начала войны; больше половины бойцов в ней в возрасте за тридцать лет, не обученных как следует ведению боя. Как-то раз генерал И. С. Савинов откровенно сказал мне, что порой просто теряется из-за того, что люди еще не умеют по-настоящему с винтовкой обращаться, а большинство командиров — из запаса, без опыта командования. Помочь ему было невозможно, в это время в командирских кадрах до крайности нуждалась осажденная Одесса, и управление 51-й армии, отрывая от себя, посылало их туда. Самого комдива я знал как высококвалифицированного штабного работника. Позже, в ноябре и декабре 1941 года, на Тамани, когда я принял командование 51-й армией, генерал И. С. Савинов служил у нас заместителем начальника армейского штаба, а после гибели начальника штаба армии генерал-майора Гаврилы Даниловича Шишенина возглавил штаб, прекрасно работал при подготовке десантной операции. Это был очень опытный штабной работник, но командовать дивизией ему, видимо, было тяжело.

Выведенная в район обороны с крайним опозданием, дивизия не успела освоить его. Мы потеряли Сальково. Не состоялся и тот «контрудар с целью восстановить положение», о котором говорил мне командарм.

Работая над крымскими материалами в обнаружив в записной книжке заметку: «Сальково взято. Там А. С. Николаев с корреспондентом, я решил попытать счастья. Константин Михайлович Симонов теперь стал маститым военным романистом, наверняка у него сохранились заметки тех лет. Писатель без дневника все равно, что генерал без резерва. Таким образом, я и обратился к товарищу Симонову за резервами, и он был так любезен, что не отказал. Прислал мне выдержки из своего крымского дневника. Многое я пережил и передумал над его страницами. В них мне особенно дорого вот что: живой портрет человека, в руках которого тоже в определенной мере находилась тогда судьба Крыма корпусного комиссара Андрея Семеновича Николаева. Ему, как и многим товарищам, испытавшим неожиданное выдвижение в конце тридцатых годов, было трудновато. На Хасане он был комиссаром полка. Теперь — член Военного совета Отдельной армии, действующей на правах фронта. Николаев уезжал в полки, в родную для него стихию боя. И после удара по Сальково туда выехал не командующий армией с оперативной группой офицеров штаба, а член Военного совета.

Константин Симонов пишет, что утром 18 сентября они с Николаевым выехали на Чонгарский полуостров. В штабе дивизии генерал-майор Савинов доложил, что немцы вышли к станции Сальково и заняли ее. Один из наших батальонов оказался отрезанным от своих войск. Вечером предприняли атаку станции, чтобы помочь батальону вырваться из кольца. Далее в дневнике идет описание этого наступления. Николаев возмущался, что совершенно необстрелянных людей посылают в ночной бой. И все же, вскинув на плечо карабин, он пошел в атакующие цепи.

«Трассы пуль шли у людей прямо над головой, сзади гремела артиллерия, впереди все рвалось и ревело. Люди шли, может быть, излишне пригибаясь, но в общем хорошо, почти не залегая.

…Была уже полная тьма. Трудно было разобрать в ней, сколько осталось до Сальково, но, судя по трассам немецких пулеметов, до первых домов станции теперь было не больше трехсот метров. Из этих домов и отовсюду кругом немцы вели сплошной заградительный огонь из пулеметов и автоматов. Вскоре начали бить немецкие минометы. Но они били не по нас, а куда-то дальше, в тыл к нам, левее и правее насыпи. Должно быть, немцы боялись, что мы будем наступать на станцию через какие-то неизвестные им проходы в заграждениях.

По настроению людей кругом нас чувствовалось, что это их первый бой, что люди совсем необстрелянные и, в сущности, не знают, что делать, хотя готовы сделать все, что им прикажут.

Я чувствовал, что Николаев хорошо понимает всю эту обстановку, но почему-то не хочет принимать решений. Как я уже потом понял из его дальнейшего поведения, он считал неправильным самому непосредственно вмешиваться в решения командования при отсутствии абсолютно критической обстановки. Так он считал с точки зрения комиссарских принципов и комиссарской этики, как он их понимал. А по складу своей души, когда было тяжело и когда ему казалось, что бойцам плохо и что они чего-то не понимают и чего-то боятся, то для себя лично он находил простое решение: быть там, где трудно, сидеть вместе с этими бойцами или идти вместе с ними.

Мы присели на корточки у очередных преграждающих дорогу железных рогаток рядом с командиром батальона и командиром роты. Докладывая Николаеву обстановку, командир батальона, по-моему, пребывавший в полнейшей неуверенности насчет того, что происходит и где у него кто находится, однако с аффектацией, отчеканивая каждое слово, говорил, что вот сейчас такая-то рота его повернет туда-то, такой-то взвод развернется там-то, тот-то будет обходить слева, тот-то — справа и так далее и тому подобное, хотя было совершенно ясно, что в такой момент все эти заранее расписанные обходы и маневры могут окончиться только тем, что свои перестреляют своих, не нанеся ущерба немцам».

Николаев все-таки добился отмены приказа о наступлении. Он вернулся в штаб дивизии и спросил у И. С. Савинова, как обстоят дела на Арабатской стрелке. Тот сказал, что недавно ходили слухи, что там якобы переправились немцы. Туда была направлена рота бойцов. Николаев и Симонов пошли с ней.

Константин Михайлович подробно описывает, как прибывшие на ровную песчаную косу бойцы продвигались по направлению к Геническу. «До передних линий наших окопов оставалось, наверно, километра полтора-два. Едва мы двинулись, как немцы сразу открыли по Арабатской стрелке минометный огонь. Это так внезапно нарушило странную тишину этого утра, к которой мы уже привыкли, что мы бросились на землю не только от чувства самосохранения, но и от неожиданности.

…Рота была первый раз в бою, под огнем, и все больше бойцов ложились и дальше двигались только ползком или просто лежали, не вставая, прижавшись лицом к земле. Мне было так страшно, что, может быть, и я поступил бы так же, если бы не Николаев. Первый раз он бросился от неожиданности на землю так же, как и все мы, но теперь безостановочно шел, не пригибаясь, даже при сравнительно близких разрывах. Шел с таким видом, такой походкой, что казалось, идти вот так же, как он, — это единственное, что возможно сейчас делать. Он шел зигзагами вдоль цепи, то влево, то вправо, мимо упавших и прижавшихся к земле людей. Он неторопливо нагибался, толкал бойца в плечо и говорил:

— Землячок, а землячок! Землячок! — и толкал сильнее.

Тот поднимал голову.

— Чего лежишь? — говорил Николаев. — Убьют.

— Ну что ж — убьют. На то и война. А ты думал, стрелять не будут, а? Вставай, вставай.

— Убьют.

— Вот я стою, ну и ты встань, не убьют. А лежать будешь, скорее убьют: на ходу-то труднее в нас попасть.

Примерно так, с разными вариантами, говорил он то одному, то другому. Но главное было даже не в словах, а в том, что рядом с прижавшимся к земле, дрожащим от страха человеком стоял другой — спокойный, неторопливый, стоял во весь рост. И тот, у кого оставалась в душе хоть крупица самолюбия и чувство стыда, не мог не подняться и не встать рядом с Николаевым. Примерно такое же чувство испытывал и я. Глядя на него, я тоже поднялся и тоже пошел, и у меня была злость на тех, кто еще лежит, и я так же, как другие поднявшиеся бойцы, орал на тех, кто еще лежал, чтобы они вставали и шли. И они вставали и шли и орали на других. И так понемногу двигалась вся цепь необстрелянных людей, на ходу становившихся обстрелянными.

Впереди на косе было что-то вроде гребешка (нанесенный ветром песок). Коса немного сужалась и шла от этого гребешка к морю вправо и влево с заметным уклоном. Мы с Николаевым пошли по правой стороне. Окопы, до которых нам надо было добраться, были теперь уже метрах в двухстах или в ста пятидесяти. Вдруг минометный огонь прекратился и треснули первые пулеметные очереди. Пули просвистели и прошуршали где-то близко на земле — звук, знакомый еще по Халхин-Голу. Услышав этот свист и шуршание, я распластался на земле. Николаев тоже на секунду скорее присел, чем прилег. Я видел и запомнил его позу. Он словно прислушивался к чему-то, а потом поднялся и быстро побежал вперед, к окопам. За ним побежали и мы.

Просвистело еще несколько пулеметных очередей. В эти секунды мне казалось, что немцы стреляют из окопов прямо в нас, но когда мы добежали, то оказалось, что те окопы, к которым мы добежали, были пусты. По нас стреляли откуда-то слева, из-за гребня песка, и спереди и сверху — из Геническа, до которого теперь было метров четыреста или пятьсот.

— Нет тут никого, — сказал Николаев, когда мы спрыгнули в окоп, и, сняв фуражку, вытер потный лоб платком. — Посидим, подождем, как там слева.

Большая часть окопов находилась налево за гребешком, а мы попали в крайний правый окоп. Слева еще стреляли, потом сразу все стихло. Из города тоже больше не били ни минометы, ни пулеметы.

К нам через песчаный гребешок, пригибаясь, подбежал и спрыгнул в окоп командир роты. Он сказал, что все окопы заняты и кто там располагался тремя часами ранее, никого теперь нет — так он выразился о немцах.

— А наши убитые с ночи там лежат? — спросил Николаев.

— Лежат как будто, — сказал командир роты. — Сейчас разберемся. Что прикажете делать?

— Закрепиться, — сказал Николаев. — Поправьте окопы. Закрепитесь и сидите. Будете здесь сидеть, а другая рота подойдет, сзади вас будет. А пока сидите, какой бы ни был огонь. Сидите и все!

…22 сентября мы с Николаевым поехали на Сиваши.

Сиваш обороняла хорошая дивизия, в основном кадровая, которой командовали полковник А. Н. Первушин, комиссар дивизии полковой комиссар И. И. Баранов, начальник штаба полковник И. А. Севастьянов. Первушин мне очень нравился своим мужеством, смелостью и способностью быстро разбираться в сложной обстановке…»

Событиями, о которых рассказал К. М. Симонов, и закончились боевые действия в районе Чонгарского полуострова. Никаких попыток противник здесь более не предпринимал. Командование армии спешно укрепляло 276-ю дивизию. В частности, парторганизация Крыма послала в нее несколько сот коммунистов с целью повысить стойкость в обороне. Но воевать дивизии осенью 1941 года уже не довелось, поскольку дальнейшие бои развернулись на левом крыле.

Наши части на Перекопе с 12 сентября фактически уже втянулись в бои и вели их беспрерывно вплоть до 24 сентября, когда Манштейн двинул на перешеек свои главные силы. В течение этих двенадцати дней в Армянске, на Перекопском валу и в «Червоном чабане» все гремело, гудело и содрогалось под бомбежками и артиллерийским огнем противника. 12 сентября был первый массированный удар авиации по Перекопу, и о этого времени активность 4-го немецкого воздушного флота ежедневно повышалась. Хотели выковырять и выдолбить все, что тут окопалось и ждало встречи с врагом. Но, как уже было мною сказано, не на тех напали — дивизия была кадровой, офицеры знали, что нужно делать, люди были укрыты и дух их высок. Мне Ф. И. Винокуров с нескрываемой гордостью говорил, что именно в эти дни «триста человек приняли в партию!..» Он лично в окопах вручал молодым коммунистам партийные билеты и в опорном пункте «Червоний чабан» вручал — немцы отбомбятся. улетят, и секретарь парткомиссии собирает товарищей под кусточками в своей неизменной островерхой буденовке, делавшей его похожим на комиссара гражданской войны. Этот тридцатилетний выходец из крестьян не был профессиональным военным, только становился им. В свое время он отслужил действительную рядовым зенитчиком (пришлось на Ишуни вспомнить этот опыт!) и работал по воле народа председателем райисполкома на Орловщине, пока в 1939 году не пошел в счет трех тысяч по партмобилизации на политическую работу в армию. Наверно, была у него особая военная жилка, потому что после трудных крымских боев, включая всю десантную операцию 1942 года, Винокуров отпросился на строевую службу и кончил войну на Одере командиром прославленного стрелкового полка. Ну, этот путь у него лежал, еще не видимый, впереди. А в те дни, о коих речь, батальонный комиссар вместе с Владимиром Михайловичем Гребенкиным помогал бойцам настраивать душу на бой, сам обкатываясь и обтесываясь под первыми ударами войны. 23 сентября он вручил партийные документы в «Червоном чабане» красноармейцам Максименко и Шапиро тем пулеметчикам, которые, как уже известно, подпустили вражескую роту на сто метров и только тогда ударили огнем.

— Я принимаю партбилет как незаслуженную награду, — сказал при этом Шапиро, — но я, товарищ батальонный комиссар, обещаю, что в Берлин дойду заслуженно большевиком.

Тут есть над чем подумать. Крым обложен. Враг имеет успехи. Над «Чабаном» днями висят безнаказанно фашистские самолеты. А паренек, только вышедший из боевого крещения, прижимает к груди партбилет и мечтает о том, чтобы донести до Берлина знамя Родины и партии.

Над Перекопским валом немецкие самолеты появлялись с утра и не оставляли нас в покое до вечера. Небольшими группами они заходили от Сиваша и, следуя один за другим, клали и клали бомбы по гребню. В морской дали скрывается одна группа, а от Сиваша появляется другая. Не оставалось, кажется, непораженным ни метра. Плотность при массированной бомбежке была такая, что однажды произошло прямое попадание в корабельную башню, поставленную на валу в качестве НП начальника дивизионной артиллерии. К счастью, полковник Георгий Васильевич Полуэктов был в это время в блиндаже связистов, потому и остался жив.

За эти десять дней бомбежек и частных боев (гарнизон «Червоного чабана» отбил не менее шести атак силою до батальона пехоты при сильной поддержке орудийным и минометным огнем) немцы невольно помогли сто пятьдесят шестой. Как писал Константин Симонов в своем дневнике, люди из необстрелянных стали обстрелянными. Как-то после особенно сильного налета, длившегося несколько часов, я поехал на Перекопский вал взглянуть, как дышит дивизия. Самолеты только скрылись, и не везде унялась пыль. Гребень вала уже кишел людьми, они сновали и у его основания — кто тащил снаряды, кто ящики с патронами и гранатами. «Мы график его изучили, товарищ генерал, — говорил красноармеец, он долбит два-три часа, а потом у него перерыв на пятнадцать минут или же даже на полчаса. Тут уж спеши пополнить запасы».

17 сентября на левом крыле разыгралось довольно серьезное дело. Едва забрезжил рассвет, полсотни самолетов обработали «Чабана», затем сильный огонь артиллерии, минометов и пулеметов — и наш опорный пункт был атакован батальоном вражеской пехоты. Одновременно до батальона немцев двинулось из совхоза «Кременчуг» вдоль берега Перекопского залива на курган с отметкой 20,0. Капитан Е. К. Ивашина и поддерживавший его командир артиллерийского дивизиона В. П. Ачкасов отбили атаку. При этом гитлеровцы понесли большие потери. Мы с напряжением следили за этим боем с НП комдива, и, знаете, редко приходилось мне слышать такой дружный и интенсивный огонь из всех видов стрелкового оружия.

Хорош был комбат Ефим Корнеевич Ивашина!

А у кургана с отметкой 20,0 немцев остановил точный огонь 498-го гаубичного полка. Память не сохранила фамилии его командира. И лишь летом 1964 года, вспоминая с генерал-полковником Полуэктовым те трудные бои, я спросил, не помнит ли он, кто командовал этим полком.

— Да ведь и у меня, дорогой мой, память стала, как решето, — ответил Полуэктов. — Постойте… его фамилия… что-то связано со смехом. Помню подполковника Сомова, начальника моего штаба, очень энергичный командир-артиллерист. С ним хорошо работалось… Он прекрасно сражался в числе защитников Крыма. Погиб на Керченском полуострове. А командир ГАПа… да вот же — полковник Иосиф Иосифович Хаханов. Стрелковые части, державшие Перекопские позиции, многим ему обязаны, это вы можете засвидетельствовать…

Постаревший генерал говорил, что в обороне Перекопского вала были серьезные изъяны: «Два батальона в предполье и один на Литовском полуострове, конечно, это ненужное распыление сил. Но главное — бедность артиллерийского огня. Теоретически нам для отражения немецких танков требовалось иметь минимум десять, орудий на километр фронта, а у нас с трудом насчитывалось три-четыре орудия…»

Слушал, смотрел на него, и снова мне виделся тот Полуэктов Георгий Васильевич, который 23 года: назад стоял в расцвете сил у своей развороченной бомбой башни и удивленно тянул: «М-да…»

Под сильным давлением с воздуха мы особенно остро ощущали в те дни слабость нашего авиационного прикрытия. Меньше всего хочу укорять в этом наших героических летчиков. Они сделали все, что могли, для помощи сухопутным войскам, но им пришлось драться с врагом в исключительно трудных условиях. Им было не легче, чем нам на земле. Количественное соотношение нашей и немецкой авиации на крымском направлении составляло один к шести, а иногда и один к десяти. В середине сентября на Перекопе и Сиваше действовала группа из ста самолетов ВВС флота под командованием генерала А. А. Ермаченкова, оперативно подчиняясь ВВС 51-й Отдельной армии. Здесь же сражалась группа бомбардировщиков Краснодарских курсов усовершенствования ВВС (39 самолетов СБ, 9 — ДБ-3) под командованием Героя Советского Союза подполковника Гавриила Михайловича Прокофьева. Вот и вся наша авиация. У гитлеровцев ее было много больше, и самолеты новее. Летчикам нашим приходилось действовать с предельным напряжением, производя в день по 4–6 боевых вылетов. В оперативных сводках № 20 и 24 за период с 4 по 21 сентября говорилось:

«В воздушном бою с двумя Ю-88 в районе Армянска погиб экипаж самолета И-16 старшего лейтенанта Баратина. Группа капитана Сергеева в составе пяти СБ-3 при сопровождении трех истребителей И-16 бомбила живую силу врага в районе Берислав, была атакована девятью МЕ-109. В результате воздушного боя с истребителями один МЕ-109 был сбит стрелком-радистом Скорым, два наших СБ-3 в бою загорелись. В воздушном бою группа капитана Шумовского в составе пяти СБ-3 под прикрытием восьми наших истребителей вела бой в районе Каховки, Костогрызово с восемью истребителями МЕ-109. В бою сбито два самолета СБ-3 старшего лейтенанта Зубарева и капитана Васильева, один наш самолет вынужденно сел на нашей территории.

21 сентября группа ВВС Черноморского флота совместно с ВВС 51-й армии (82 иап, 247 иап) атаковали аэродром противника Чаплинка. В результате атаки на земле и в воздухе уничтожено двенадцать самолетов, из них три бомбардировщика и девять МЕ-109… За 27 сентября сделано 137 самолето-вылетов, в том числе ВВС Черноморского флота 67; за 25 сентября в боях за Армянск и на подступах к Перекопу наша авиация сделала 97 самолето-вылетов. Немецкая авиация в течение 26 сентября продолжала наносить массированные удары, занимая господствующее положение в воздухе над полем боя. В этот же день наша авиация сделала 63 вылета: ВВС 51-й армии нанесли два удара по Аскании-Нова и по штабу 11-й немецкой армии, два — по аэродромам противника и району Даренбург, два — по Геническу, Сальково, Юзкуй. Эти населенные пункты и районы расположены далеко от районов боев 156-й стрелковой дивизии. Авиация Черноморского флота нанесла удар по артиллерии противника на Малой Косе, по Второ-Константиновке, Макаровке и резервам».

Ратные подвиги советских летчиков получили высокую оценку командования ВВС, Военного совета Черноморского флота, 51-й армии и правительства.

…22 сентября артиллерийский обстрел, авиационные налеты врага на Перекопские позиции почти не прекращались. Артобстрел особенно усилился под вечер. Мы с Черняевым прибыли в 417-й полк. Обошли передний край. Прилегающий к Сивашу район оборонял батальон старшего лейтенанта П. Ф. Ткаленко. Сам комбат — коренастый, крепкий в плечах, решительный, весьма продуманно построил боевой порядок своего батальона, надежно обеспечил свои фланги. Еще совсем молодой, он командовал уверенно: как-никак опыт первых боев научил трезво оценивать сильные и слабые стороны немецкой пехоты и танков. На вопрос об отражении возможной атаки немцев по дамбе он ответил:

— Видите дотик? Он дамбу контролирует. Там у нас посажен надежный человек — Афанасьев. Он в совершенстве владеет станковым пулеметом. К нам приезжал начальник политотдела Гребенкин, собрал ребят и рассказал о подвиге Григория Максименко в «Чабане». Я Афанасьеву и говорю: «Ты слушай!» Он отвечает: «Что слушать-то? Давайте немцев, посмотрим, кто на что способен».

Командир 417-го полка не вытерпел и сказал с укоризной (он действительно был, как говорил Черняев, настырный):

— У меня вся надежда на силу стрелкового оружия, вы ведь не вернули полку взятые в августе для крымских дивизий орудия и минометы. Имею полковой артиллерии на километр фронта один ствол и полтора миномета.

Наблюдательный пункт Юхимчука с основательным рельсовым перекрытием был оборудован на высоте впереди Перекопского вала. На этой высоте мы с полковником Первушиным сидели в июле, примериваясь, как получше построить оборону. Отсюда командир полка просматривал всю позицию и оборонительную линию соседнего полка. Прямо перед высоткой — район надолбов, несколько левее петляет по увалам дорога на Чаплинку. Далее видны высокие тополя, скрывающие совхоз «Червоний чабан». Но теперь, после дьявольских бомбежек, на них почти не осталось листьев. Неприятное чувство вызывали эти оголенные деревья, стоящие под палящим солнцем.

Со стороны Чаплинки опять неслись немецкие самолеты. Развернувшись, как обычно, над Сивашом, они устремились на Перекопский вал. Кроме бомб сбрасывали листовки…

Поздним вечером я находился на своем командном пункте в Армянске. Прилег было отдохнуть, но из 361-го полка пришел Владимир Михайлович Гребенкин. Он постоянно пропадал в частях и всегда был в курсе событий и обстановки, умел в них видеть главное. В этом политработнике особенно привлекали неиссякаемая энергия, жизнерадостность. Товарищи говорили: «Он у нас всегда в веселом настроении». Наверное, это не совсем точно. Суть в том, что батальонный комиссар сам считал и всем своим поведением, отношением к жизни учил других, что для военных людей война есть естественное состояние. «Не нужно при грозе закрывать форточки!» — говорил он. Люди, способные подбодрить других, помочь им правильно оценить события, были очень нужны, особенно в то время.

Гребенкин доложил, как прошел день у В. В. Бабикова (361-й полк). Повторные попытки немцев захватить курган с отметкой 20,0 были отбиты. Также отбита попытка противника проникнуть за проволоку в районе «Червоного чабана». В схватке был взят в плен офицер из 186-го полка 73-й пехотной дивизии. Его притащил красноармеец-разведчик Иван Рогов. У начподива каждый случай отваги, находчивости, мужества был на учете в шел в дело для возбуждения духа воинского соревнования.

Узнав, что мы недавно от Юхимчука, батальонный комиссар с лукавой улыбкой спросил:

— Хотите, я вам открою тайну? Только по секрету. Мне самому Лисовой по самому строгому секрету рассказал. Если, говорит, узнает полковник, что от меня пошло, мне в полк лучше не ходить.

— Давай, давай, — устало сказал комдив, видимо тоже испытывая желание размяться душой.

— Юхимчук пишет… дневник!

— Чего?

— Говорю же, пишет дневник, пишет ежедневно. Лисовой даже в стихах изобразил: «Прочтет, улыбнется и снова читает, и снова без устали пишет…» Вот где нам, Платон Васильевич, достается на орехи!

— Полагаю. Он нынче генерал-лейтенанту претензию заявил, почему ему пушки не вернули… Он таков!

Мне это понравилось. Если в такой кутерьме человек находит в душе силу об истории позаботиться, право, это неплохо.

— Он, видимо, из образованной семьи?

— Что вы! Такой же мужик, как мы с вами, да еще из самого темного нищего угла. Двадцать лет назад еще ходил в лаптях и свитке. Он же из Западной Белоруссии, из Пинского района Брестской области. Когда Буденный гнал белополяков, красноармейцы пригрели парнишку, повозочным начал карьеру. На своей кобыле доехал сначала до Родома, а потом обратно, и так до самой России. В нашем полку он с тридцать девятого года. В сороковом после воссоединения попросился в отпуск съездить в родное Закутье. «Мать не признала, вернувшись, рассказывал полковник, — говорит, не мой сын, мой в свитке ушел».

До сведения командиров, политработников, всех бойцов доводим обращение Военного совета армии:

«Дорогие товарищи!

Советский Крым в опасности. Подлый и коварный враг находится на близких подступах к Крыму. Отдельные наши части уже ведут бои с зарвавшимся врагом. Настал момент, когда все мы должны доказать преданность и любовь к матери-Родине и разгромить фашистские полчища… Ни шагу назад, товарищи! Грудью защитим социалистические завоевания. Отстоим Советский Крым!»

23 сентября на Перекопе было почти тихо. Артобстрел прекратился. Самолеты бомбили небольшими группами, но не более двух-трех раз. В штабе дивизии гола обычная работа, состоявшая в том, чтобы проверять и проверять готовность и бдительность частей переднего края. Вечером Черняев позвонил в 361-й полк:

— Бабиков, ты сегодня в «Чабане» был?

— Да, товарищ генерал. Там все в порядке, только сегодня необычно тихо.

— Это меня и беспокоит. Пошли туда на ночь штабиста покрепче. Пусть все проверит лично.

— Есть! Пошлю Андрющенко, на него, вы знаете, можно положиться…

Еще одна картинка из тех предгрозовых дней врезалась в память. Начальник штаба дивизии В. К. Гончарук, низенький, сухонький полковник, которого командиры и политработники за глаза любовно звали Кириллыч, работал в своем углу над горой документов. Он уже не молод. Еще в семнадцатом году пулеметчик Гончарук повернул свой «максим» в ту сторону, куда нужно было повернуть. Внимание полковника привлек какой-то документ. Он долго рассматривал его, затем поднял глаза и сказал:

— Экая мерзость… Рекомендую прочитать, товарищи.

Штабные командиры собрались кучкой. У них в руках был приказ по 1-й горнострелковой немецкой дивизии из корпуса Клюбера. Помню, лица товарищей выражали и чувство обиды, и гнев, и остро вспыхнувшую ненависть. В приказе немецкого генерала было написано:

«…Несколько раз я был свидетелем следующей картины. Легковая машина обгоняет идущие войска. Рядом с шофером сидит офицер, часто с собакой на коленях. В кузове лежат в беспорядочной куче чемоданы, прикрытые трофейными материалами, из которых торчат бутылки вина и тому подобное добро. Такая картина раздражает личный состав частей. Главное командование категорически запрещает брать с собой собак, исключение было сделано лишь в отношении ценных пород. С тех пор все собаки, которых я встречал, это «ценные охотничьи собаки». Приказываю: впредь разрешать возить лишь тех собак, на которых имеются удостоверения о том, что они ценные охотничьи собаки».

В капле отражается порой многое. Начальник штаба сказал:

— Предлагаю эту цидульку пустить по рукам. По ротам. Не знаю, как другие, а наши украинцы хорошо помнят панов с лягавыми, вместе с русскими братьями украинцы не раз вышвыривали со своей родины «чистокровных» завоевателей вместе с их собаками…

Начподив Владимир Михайлович Гребенкин одобрил» предложение.

Вот так 156-я стрелковая дивизия и ее люди готовили себя к встрече с главными силами 11-й армии на Перекопских позициях.

Тяжелой была мысль, что сзади себя Черняев не имел никаких войск. Их не было на всей тридцатикилометровой глубине перешейка, ни на промежуточном рубеже Будановка — Филатовка, где мы успели отрыть окопы, ни в Армянске, ни на Ишуньских позициях (хотя Манштейн и пишет: «Противник превратил перешеек на глубину 15 километров в сплошную хорошо оборудованную полосу обороны…»[10]. Между тем наши разведывательные данные определенно говорили, что на всем фронте и в глубине с резервами 11-я немецкая армия, стоявшая перед Перекопом, имела четыре пехотные (22, 46, 73, 50-я) и две горнострелковые дивизии. Соотношение сил на Перекопском направлении определялось так: 3:1 в пользу противника. Улучшить это соотношение в нашу пользу мы, как уже говорилось, не сумели.

Разведсводка, переданная ночью 23 сентября штабом армии, не вызывала особой тревоги. Ее вывод был такой: «Противник, продолжая прикрываться на крымском направлении, проявляет главные усилия на мелитопольском направлении». Через шесть часов 11-я армия обрушила на перекопские позиции 156-й дивизии всю свою огромную огневую мощь и двинулась вперед, на Крым.

Общая картина военных событий такова. 24–26 сентября, в течение трех суток, единоборство 156-й дивизии с противником в районе Перекопского вала; немцы вынуждены были буквально прогрызать ее оборону. (У Манштейна: «…противник ожесточенно сражался за каждую траншею, за каждый опорный пункт».) 26 сентября немцы, действуя вдоль Перекопского залива, прорвались частью сил на Перекопский вал и захватили Армянск. Наносит контрудар наша оперативная группа войск. Три дня весьма жестоких боев. Немцы вышиблены из Армянска, часть их сил отброшена за Перекопский вал, часть прижата к нему у берега залива. Контратакует то одна, то другая сторона. Северо-западная часть Армянска то в наших руках, то в руках немцев. К вечеру 28 сентября по приказу командарма наши войска отходят с боями к Пятиозерью. С 29 сентября по 4 октября немцы пытаются прорваться к Ишуни, их здесь снова останавливает 156-я дивизия.

У Манштейна читаем: «Попытка взять с ходу также и Ишуньский перешеек при нынешнем соотношении сил и больших жертвах, понесенных немецким корпусом, по всей видимости, превышала возможности войск…» Что ж, это признание с удовлетворением прочтут ветераны перекопских боев, тем более, что они-то знают реальное «соотношение сил», за которое прячет свои грехи гитлеровский мемуарист. Наверное, генерал А. X. Юхимчук не без гордости вспоминает деревню Асса (Пролетарка) между озерами Красное и Соленое, где 417-й поли, точнее его остатки, вместе с морскими пехотинцами капитана Г. Ф. Сонина остановили отборные части фашистов. Далее некоторое затишье, и с 18 по 28 сентября снова бои на Ишуньских позициях и реке Чатырлык.

Но возвратимся к нашим героям на Перекоп — от Сиваша до «Червоного чабана». 24 сентября в пять часов утра над позициями дивизии появились вражеские самолеты. Они шли группами — тридцать пять — сорок машин в каждой. Мы с Черняевым выехали на HIL «Червоний чабан» был скрыт густыми клубами дыма, пыли, поднятыми разрывами авиабомб. Одновременно немцы бомбили наши позиции на болыпаке Чаплинка — Армянск и в Будановке.

Ударила артиллерия противника. Каждой нашей пушке приходилось соревноваться с вражеской батареей. Немцы вели огонь не только с фронта, но и с фланга и отчасти с тыла — их орудия находились на западном берегу Перекопского залива, и снаряды ложились вдоль наших траншей. Мы надеялись, что боевые корабли поддержат нас огнем со стороны Каркинитского залива. Но мелководье мешало кораблям подойти. И береговая батарея черноморцев, установленная на восточном берегу залива, всю тяжесть борьбы приняла на себя. Моряки действовали самоотверженно. Но силы были неравны.

Два часа тридцать минут артиллерийской подготовки и затем — атака. Навсегда сохранилась в памяти эта картина первой встречи с врагом. В 7.30 показались немецкие танки[11], за ними густые цепи пехоты, над ними целые стаи истребителей прикрытия. Противник атаковал по всему фронту. Наибольшее давление — слева, на «Червоний чабан», а также по Сивашской дамбе у Юхимчука и в стыке обоих полков. На правом фланге атаки были отражены. Сначала немцы сумели было проскочить по дамбе Сивашского залива, но здесь им преградила путь батарея 120-миллиметровых минометов капитана М. И. Рогового.

— Роговой, смотри правее! — кричал в телефонную трубку Юхимчук. — Видишь? Дай-ка туда, братец, огня!

Очень метко капитан накрыл врага. Слаженный огонь батальона П. Ф. Ткаленко рассеял пехоту, и немцы отошли к Ново-Константиновке.

Надо отдать должное товарищам из 434-го легкого артиллерийского полка и его командиру подполковнику Александру Николаевичу Бабушкину. Они хорошо поддерживали 417-й полк, а также подразделения предполья, оказавшиеся в очень тяжелом положении. Батареи точным огнем отразили все атаки противника на стыке двух полков. Должен сказать, что взаимодействие у этих двух командиров Юхимчука и Бабушкина — было настоящее, что для первых месяцев войны являлось довольно редким явлением. Ветераны знают, какое нелегкое это дело — в такие короткие сроки научиться взаимодействию с другими родами войск… Но в данном случае сказалось и мастерство командира 417-го стрелкового полка, который держал управление огнем в своих руках, и высокая военная культура, которую привил подчиненным начальник дивизионной артиллерии.

24 сентября отличилась батарея 76-миллиметровых пушек, которой командовал лейтенант И. А. Гришин. Выдвинутая в район между Перекопским валом и противотанковым рвом, она контролировала дорогу, идущую от Чаплинки. Весь день Гришин вел трудный, неравный бой, зная, что обороняет стык полков. Его орудия уничтожили сначала вражескую батарею на конной тяге, а затем вступили в борьбу с танками, прямой наводкой поражая врага с дистанции 250–150 метров.

Да, уже в то время начало у нас в армии оттачиваться высокое мастерство прямой наводки, которое впоследствии принесло нашим артиллеристам заслуженную славу. Забегу вперед и скажу сразу, что в 106-й дивизии полковник Б. П. Лашин тоже плодотворно поработал в этом направлении: создал из 76-миллиметровых орудий группу истребителей танков, и они действовали прямой наводкой в районе Карповой балки.

Весь следующий день батарея лейтенанта И. А. Гришина стояла, как тогда говорили, насмерть. Последний его докдад командиру полка: «Расстреливают меня прямой наводкой». Из рассказа Г. В. Полуэктова: «25 сентября я лично видел, как танки утюжили его НП. Это было все».

Вражеская пехота залегла перед фронтом 417-го полка, пытаясь медленно, ползком продвинуться к надолбам. В упорстве немецким солдатам нельзя отказать. К полудню им на помощь пришло 12 танков. Остановившись на гребне высоты, они открыли огонь по батальону И. Ф. Ткаленко, прижавшему вражескую пехоту к земле. А. X. Юхимчук потребовал от А. Н. Бабушкина огня, но услышал отказ:

— Комдив меня переключает налево. Там тяжелее. Будешь управляться сам.

Беззаветную храбрость проявили в первый день минеры-моряки. Я рассказывал, что еще летом Ф. С. Октябрьский предложил использовать на сухопутье морские мины в качестве фугасов большой мощности. Они были установлены на подступах к Перекопскому валу. Как только вражеские танки и пехота вступали на заминированный участок, матросы-минеры включали электрический ток. Взрыв уничтожал все в радиусе нескольких десятков метров. (К сожалению, не везде удалось обеспечить надежную защиту проводов, поэтому сработала лишь часть установок. К тому же минные поля управлялись фронтально, а следовало бы иметь двойное управление: как фронтальное, так и по направлениям.)

В военно-научном обществе Крыма мне приходилось слышать мнение, будто Манштейн на Перекопе перехитрил Черняева: отвлек его внимание направо, к Сивашу, а затем, воспользовавшись оплошностью русского генерала, нанес сокрушительный удар вдоль черноморского берега. Но это неверно. П. В. Черняев и правая его рука Г. В. Полуэктов отчетливо представляли себе, что основные усилия противника направлены вдоль берега Перекопского залива. На этом направлении они поставили свой гаубичный артиллерийский полк и батарею черноморцев. Что еще мог сделать командир дивизии? Ведь у него больше ничего в руках не было. Усилить оборону было нечем. Все растянуто в ниточку. Скорее, приму упрек на себя за то, что не успели мы поставить фугасы из морских мин по берегу Перекопского залива. Это могло бы на определенное время задержать продвижение врага от «Червоного чабана» к Перекопскому валу.

Бой за опорный пункт «Червоний чабан» был самым ожесточенным из всех схваток, разыгравшихся на Перекопских позициях 24 сентября. Он длился с рассвета и дотемна. Оттуда радио принесло требование горстки героев: «Скорее огонь на меня!..»

Служа в составе Южной группы войск в начале шестидесятых годов, я повстречался там с генерал-лейтенантом Сергеем Александровичем Андрющенко.

— Ну, дорогой генерал-лейтенант, извольте мне ответить, что вы делали с ночи двадцать третьего сентября сорок первого года, когда вас полковник Бабиков послал проверить, как обстоят дела у капитана Ивашины?..

Он усмехнулся и пообещал прислать воспоминания о боевом крещении — своем и 2-го батальона 361-го стрелкового полка.

«Прибыв на место, — пишет бывший начальник штаба полка С. А. Андрющенко, я установил, что противник, видимо, учитывая открытый характер местности, исходное положение для наступления занял в трех-четырех километрах от переднего края обороны 2-го батальона, оставив перед ним в качестве прикрытия незначительные силы. Таким образом, противник намеревался атаку нашего переднего края начать с ходу. Утром 24 сентября он перешел в наступление после продолжительной артиллерийской подготовки. Его авиация наносила массированные удары по боевым порядкам полка на всю его глубину, по огневым позициям артиллерии и Армянску. По 2-му батальону огонь артиллерии был особенно силен. Несмотря на это, батальон встретил противника организованным огнем. Первая цепь немцев, продвигавшихся на мотоциклах и бронемашинах в направлении совхоза «Червоний чабан», была уничтожена. Несмотря на большие потери, немцы вводили в бой все новые силы и повторяли атаки.

В середине дня фашисты бросили на батальон до сорока пикирующих бомбардировщиков, рассчитывая сломить наше сопротивление. Когда самолеты показались над районом совхоза «Червоний чабан», мы заметили, что немцы, находившиеся в это время в 200 метрах от КП батальона, стали себя обозначать красными ракетами. Мы пошли на хитрость и тоже выпустили серию красных ракет над районом обороны батальона. Летчики заметили их, вошли во втором заходе в пикирование и… сбросили бомбы на свои наступающие войска.

К исходу дня батальон понес большие потери. Оставшиеся в строю продолжали отражать атаки. Отдельным фашистским группам удалось прорваться на флангах батальона, вдоль морского побережья. Но батальон по-прежнему удерживал совхоз и высоту с кладбищем, где был наш командный пункт. К 18.00 немцы окружили кладбище, подошли к КП и стали забрасывать наши окопы гранатами. В этой обстановке было принято решение вызвать огонь на себя…»

Хочу помочь читателю яснее представить себе подробности этого подвига. Во время войны писали, да и сейчас иногда пишут, что герой такой-то повторил подвиг героя такого-то. Нет, подвиг неповторим. Повторяются какие-то чисто внешние обстоятельства, а само деяние всегда содержит в себе остро выраженные индивидуальные черты. «Огонь на меня!» — эту команду зрелого воинского долга и трезвого расчета собирался отдать майор В. П. Ачкасов, командир 1-го гаубичного дивизиона, работавший вместе с Е. К. Ивашиной на его КП, но не успел — был тяжело ранен и только сказал: «Давайте… ребята хорошо накроют!..» Команду подал подполковник С. А. Андрющенко.

Комдив считал, что это единственно возможный способ помочь 2-му батальону отбросить врага. Попытка выручить его контратакой не получилась. Сам полковник Бабиков взял третий свой батальон с Перекопского вала, повел его к «Чабану» с расчетом прорвать окружение. Как только бойцы вышли из зарослей кукурузы и миновали линию проволоки, противник нанес массированный удар артиллерией и бросил против батальона группу самолетов. Тяжелораненый командир полка лежал на КП. Вынести его до темноты было невозможно. Поэтому комдив понимал, что нужно выполнить требование героев… если это было их требование. Дело в том, что немцы заполнили эфир ложными приказами, передававшимися на русском языке. Например, мы слышали по радио в 9 часов такую команду: «Приказываю всем с десяти ноль-ноль начать отход за Армянск». Может быть, и в данном случае противник хочет нашими руками сломить сопротивление гарнизона «Червоного чабана»?

Начальник связи Н. Л. Вериковский выкрикивает:

— Кто передает? Повторите, кто передает… Сообщите имя своей жены! Где она находится?

— Ее зовут Вера. Она в Златоусте. Вера! Быстрее огонь на меня!..

Наши гаубицы ударили по району кладбища. Много гитлеровцев нашло тут свою смерть. Остальные бежали с высоты.

Черняев приказал с наступлением темноты вывести оставшихся в живых защитников совхоза. Они шли вдоль железнодорожной насыпи. Ивашина вел группу прорыва. В центре колонны двигались более ста раненых бойцов. Прикрывала отход группа под командованием лейтенанта К. В. Дудкина, который в это время занимал должность начальника штаба батальона. Мощный огневой налет гаубиц полковника И. И. Хаханова дал героям возможность оторваться от преследования. Враг открыл заградительный огонь перед фронтом отходящих подразделений. Им пришлось вести борьбу с вражескими автоматчиками, укрывшимися за разбросанными у железнодорожного полотна сельскохозяйственными машинами. Люди отходили на Перекопский вал. Они прошли через боевые порядки батальона капитана Н. Ф. Евдокимова, вступившего теперь в огневую схватку с врагом. На носилках несли тяжелораненых капитана Е. К. Ивашину и майора В. П. Ачкасова. (После они поправились и снова били врага).

Ветераны обороны Перекопа просили при переиздании книги воспоминаний подчеркнуть большую роль артиллеристов 156-й дивизии как гаубичного, так и пушечного полков. В письмах товарищи называют множество фамилий бойцов, командиров, политработников, проявивших мужество и умение, братскую взаимопомощь на поле боя. Читаешь эти письма и как бы слышишь могучее эхо массового героизма наших воинов. Бывший комиссар батареи гаубиц А. Н. Лисица считает, что нужно обязательно отметить беззаветную храбрость командира дивизиона Валентина Константиновича Дубровского, командира батареи старшего лейтенанта А. Н. Мельникова, командира огневого взвода Гургена Семеновича Богдасарова, наводчика Беляева, и с особенной теплотой отзывается о комиссаре полка А. В. Кириллове. Об этом политическом работнике пишут почти все артиллеристы дивизии. Вот слова участника перекопских боев, ныне майора в отставке А. И. Юрченко: «Много сделал для боевого сплочения полка батальонный комиссар Андрей Васильевич Кириллов. Партийная душа нашего полка, он был человеком высокодисциплинированным, организованным, чутким к людям. Все с гордостью говорили о нем: «Наш комиссар»… С этим письмом я, конечно, ознакомил генерала Г. В. Полуэктова. «Правдиво и хорошо написано», — сказал он.

Сам Андрей Иванович Юрченко служил тогда начальником артиллерийского снабжения и вместе с секретарем комсомольской организации полка Андреем Сикиркиным под беспрерывными бомбежками подвозил к позициям боеприпасы. Был случай, они не успели еще выгрузить снаряды, когда командир взвода лейтенант Л. К. Рябухин сообщил, что под вражеским огнем осталась гаубица: расчет погиб, водитель тягача тоже. Юрченко и Сикиркин вырвались на полуторке из лесопосадки и вывезли орудие, ствол которого еще был горячий. В воронках Юрченко и Рябухин увидели несколько тяжелораненых бойцов. С большими трудностями — ползком перенесли их к машине. Действия смельчаков прикрывала наша счетверенная зенитно-пулеметная установка. Солдатское братство!..

Бывший командир третьей батареи Тимофей Иванович Кривошеев прислал мне подробное описание первого дня боев на Перекопе. Приведу лишь небольшой отрывок: «В ночь на 24 сентября никто из нас не спал. Получили приказ быть готовыми к отражению атак. Стало светло. Телефонист передал приказ: «Огонь!» Наши 122-миллиметровые гаубицы ударили залпом, а затем беглым огнем по наступающим танкам и пехоте противника. Заработали соседние батареи. Точно и быстро действовали ребята, особенно расчет второго орудия — командир его сержант Л. В. Шумский. Над нами появилась девятка бомбардировщиков с черными крестами. Сообщили об этом на наблюдательный пункт, с которым вскоре прервалась связь. Грохот разрывов оглушил нас. Вместе со мной в окопе находились воентехник Белоусов и два телефониста. Когда пыль и дым рассеялись, мы из винтовок и карабинов открыли прицельный огонь по пикировщикам.

Начала обстрел вражеская батарея. Под артогнем в срочном порядке разгружали автомашину со снарядами. Наши попытки восстановить связь с НП не увенчались успехом… Нас второй раз бомбили вражеские самолеты. Был смертельно ранен артиллерийский мастер Пигарев. Он умер на наших руках и похоронен в своем окопе. Это был хороший специалист, дисциплинированный, умный и серьезный товарищ. Вскоре прибежал запыхавшийся связной с приказом открыть огонь по своему наблюдательному пункту, так как его окружили немцы. У огневиков предполагаемые цели были заранее пристреляны, а данные пристрелки записаны на щитах каждого орудия. Открыли сосредоточенный огонь».

Весь день 24 сентября напряженный бой. С темнотой гитлеровцы утихомирились, но только на земле. Их самолеты группами и в одиночку в течение всей ночи продолжали налеты на передний край и в глубину, до Армянска включительно.

Немецкие ракеты определяли очертание линии фронта, показывая вмятину в стыке полков. Слева они взлетали почти над противотанковым рвом в том месте, где он подходил к Перекопскому заливу. В тылу противника — под Чаплинкой, у берега Сиваша и в районе «Червоного чабана» — было светло, как днем. Там полыхало зарево. Разведчики доложили, что немцы жгут костры, жгут дома и стога сена. «Боятся охвата, — говорил Лисовой, с тайной надеждой поглядывая на комдива. — Эх, нагнать бы у них там сейчас панику!..» Черняев проворчал, что был бы «лишний полк», то нагнал бы, и с досады прикрикнул на капитана:

— Не ершись со своим разведбатом. Чем я завтра буду дыры затыкать?

Я уже писал, что отличительной чертой в характере П. В. Черняева как командира соединения была активность. Ему претило ждать, что навяжет противник. Однако всякая сила имеет свой предел. Батальоны так называемого предполья перестали существовать. В ночь на 25 сентября в деревню Перекоп прорвались оставшиеся в живых люди — не более роты с одним 45-миллиметровым орудием. Снять батальон и батарею с Литовского полуострова? Он на это не имел права. После истории с Сальково командарм приказал «иметь гарнизон Литовского полуострова не менее двух стрелковых батальонов». Приказ остался на бумаге: где же взять «лишний» батальон, если на всем Перекопском валу их было всего пять? В таких условиях комдив не мог оставить на полуострове большое прикрытие. А сам командарм был далеко — в Симферополе, связь Перекопа с его КП была с утра нарушена, удалось восстановить на полчаса (с 17.00), и снова она вышла из строя под бомбежками. Конечно, при таких обстоятельствах командующему было трудно влиять на течение боя. Для того чтобы влиять, нужно, знаете, видеть поле боя. Очевидно, пассивность командования вызывала раздражение и в Ставке. После доклада Дубинина по прямому проводу о первом дне боев на Перекопе последовал ответ Генштаба: «Вы докладываете, что противник делает, а нас главным образом интересует, что наши войска делают с этим противником. Ясно ли?..»

Разумеется, активность военного мышления отличала не только командиров и политработников, руководивших обороной Перекопа. Просто я говорю о них больше, нежели о других, потому что жил и сражался вместе, побратался с ними кровью, и эта 156-я дивизия, как говорится, легла на сердце. Большинство командиров и политработников Крыма с тревогой следили, как развертывается борьба с врагом, и старались в меру сил и прав, я бы сказал, подталкивать командование армии. Три кавалерийские дивизии были объединены в резервную «конную группу» под командованием генерала Дмитрия Ивановича Аверкина, очень способного и знающего военачальника. Командование этой группой войск внесло в Военный совет армии предложение использовать конницу для действий по тылам противника, наступающего севернее Перекопа и Сиваша. Генерал М. Т. Лобов, бывший тогда начальником штаба кавгруппы, писал мне в 1964 году: «План намечался следующий: артиллерия и пехота обеспечивают выход конной группы на Армянск, Перекоп в направлении Аскания-Нова, Мелитополь, облегчает отход 9-й армии, уничтожая тылы и подходящие резервы противника. Выход необходимо прикрыть с воздуха до прорыва за Перекоп». Мне известно, что к конникам приезжал А. С. Николаев, собирал совещание командиров и комиссаров дивизий, даже одобрил их план, оговорившись, однако, что при неудачном исходе командование Крыма останется без резервов.

Не вдаюсь в обсуждение существа самого плана, важно отметить, что коллектив командиров и комиссаров в эти тяжелые времена страстно искал, «что ему делать с противником», не желая мириться с мыслью ждать, «что противник сделает с нами». (Судьба конной группы печальна. Ее продержали про запас в самые решающие дни боев. А потом растащили по частям, затыкая дыры в обороне Ишуньских позиций. Фактически генерал Аверкин не получил ни разу возможности ввести свои войска в бой. Впоследствии он сражался в партизанских отрядах Крыма и погиб смертью храбрых.)

25 сентября, во второй день боев на Перекопских позициях, 156-я дивизия снова боролась в одиночку. Связь с командным пунктом армии прервалась с самого утра. Ее восстановили лишь вечером. С рассветом начались авиационные налеты противника и уже не прекращались весь день. Немецкие летчики бомбили с пикирования, стараясь уничтожить на Перекопском валу наши дзоты и доты. Под ударами с воздуха — все позиции орудий и минометов. Куда ни взглянешь, везде стоит непроницаемая стена пыли от взрывов. Полуэктов — у него осколками и камешками была изрешечена фуражка — напряженно вглядывался туда, где стояли гаубицы 498-го полка. Три девятки «юнкерсов» долбили батареи. «Ну, ничего не останется!..» Однако, когда немцы атаковали батальон капитана Николая Федоровича Евдокимова у противотанкового рва, их встретил организованный огонь наших артиллеристов. Орудийные расчеты были живы.

За этот день противник совершил до тысячи самолето-вылетов. Можно сказать, что его авиация прокладывала путь своей пехоте. У нашей авиации было 97 самолето-вылетов. Мы видели, как четыре наших самолета СБ нанесли удар по немецкой пехоте и батарее полевой артиллерии в районе «Червоного чабана». Тут же, над целью, их атаковали 15 «мессершмиттов». Все четыре были сбиты — они действовали без прикрытия истребителей.

Справа на прежних своих позициях с великолепной стойкостью сражался полк А. X. Юхимчука. На Сивашскую дамбу немцы больше не лезли. Они предприняли атаку по центру. За дымом и пылью можно было разглядеть боевые порядки войск противника. Они двигались от Перво-Константиновки к совхозу «Ингиз» («Исходное»). Вот на гребне высотки показались густые цепи пехоты. Еще и еще… Семь цепей шли на позиции 417-го полка на расстоянии 200–300 метров одна от другой. Впереди 15 немецких танков Т-4.

498-й артиллерийский полк и минометная батарея 417-го полка открыли сосредоточенный огонь. На всем фронте обороны уничтожающий огонь артиллерии, минометов, пулеметные очереди, треск залпового огня из винтовок. Фашистские цепи залегли. Немецкие танки пытались пробить проходы в проволочных заграждениях и надолбах. Они расчетливо и методично посылали снаряд за снарядом под основание стальных чушек. Под дружным (исключительно дружным, к чести офицеров 417-го полка!) огнем стрелковых батальонов немецкие цепи таяли… Местами они уже откатываются в исходное положение, оставляя на поле боя сотни трупов. (Пленные, взятые вечером, показали, что в ротах 72-го полка 46-й пехотной дивизии осталось по 35–40 человек.) Между прочим, тут особо отличился сержант Афанасьев, если помните, пулеметчик из дота на дамбе, который говорил В. М. Гребенкину: «Давайте немцев, посмотрим, кто на что способен». Его пулемет был приспособлен к отражению атак на дамбе, а гитлеровцы атаковали в центре батальонного района. Афанасьев установил свой пулемет на открытой, заранее подготовленной им площадке. На вопрос командира полка он ответил: «Тут мне сподручнее, я с пулеметом получаюсь им во фланг!» Он буквально сметал вражескую пехоту длинными пулеметными очередями.

Полковник А. X. Юхимчук гордился подвигом пулеметчика. Он даже на Тамани рассказывал о нем новому пополнению 156-й дивизии. Юхимчук знал своих солдат, любил их, как может любить прирожденный командир. Неделей позже произошел такой случай. Любыми средствами надо было остановить врага, рвавшегося через проходы между озерами Соленое и Красное. Василий Кириллович Гончарук лично привел сюда маршевый батальон и приказал с ходу атаковать село Пролетарка и выбить оттуда фашистов.

— Дайте ну хотя бы тридцать-сорок минут комбату, — просит Юхимчук. — Пусть осмотрится. Погубите людей.

Но время не ждет!.. Тогда Юхимчук заявил:

— Я пойду вместе с красноармейцами!..

Он расстегнул кобуру и пошел рядом с молодым командиром батальона. Начальник штаба дивизии дал-таки «тридцать-сорок минут», проговорив: «Вот упертый, бери, только не валяй дурака…» Атака прошла удачно. Но через полчаса сам полковник Гончарук лежал, тяжело раненный осколком снаряда. Юхимчук первый пополз ему на выручку.

С таким командиром люди могли сделать многое. Они это доказали на Перекопском валу. В течение четырех часов продолжалась смертельная схватка. Атака по центру была отбита. Капитан М. И. Роговой своими батареями 120-миллиметровых минометов подавлял всякое движение противника за гребнями высот. Артиллеристы вели бой с танками. Запомнилась одна сцена: дуэль немецкого танка и нашего 76-миллиметрового орудия. Немецким танкистам мешал рельеф местности — с гребня высотки трудно разбить расположенное ниже орудие. Наш орудийный расчет слал снаряд за снарядом, они, попадая в броню, рикошетировали, описывая багрово-красную дугу, и взрывались над боевыми порядками немецкой пехоты. Тщательно и умело выбранная огневая позиция и маскировка ее помогли артиллеристам одолеть вражеский танк. Кто был командиром этого орудийного расчета, к сожалению, пока не установлено.

С 10 часов утра противник перенес главные усилия на берег Перекопского залива. Всю тяжесть удара принял батальон капитана Н. Ф. Евдокимова. Немцы бросили в бой на сравнительно узком участке до четырех пехотных полков с 50 танками. И по-прежнему группы в 20–30 самолетов расчищали наступающим вражеским войскам путь. В отражении атак приняли участие все силы 361-го полка и поддерживавшей его артиллерии. Черняев приказал переключить сюда огонь береговой батареи черноморцев. На борьбу с танками он выбросил заградительные подвижные отряды саперов. Их действиями руководил опытный дивизионный инженер майор А. А. Школьников.

Фашистские цепи шли в атаку волна за волной. Потери были велики с обеих сторон. Наконец комдив бросил на чашу весов свой последний резерв разведывательный батальон. В контратаку на немцев, прорвавшихся за противотанковый ров, его повел капитан В. И. Шевченко. Разведбат имел 14 легких танков, вооруженных пулеметами, — последнее из того, спасенного полковником Судецем ремонтного фонда, о котором упоминалось выше. Контратака задержала продвижение немцев, но не достигла цели: вышибить фашистов за линию противотанкового рва не удалось. Все 14 машин разведчиков были подбиты с воздуха — противник опять применил излюбленный прием: каждый раз наши контратакующие подразделения он встречал группой самолетов, стремясь рассеять войска еще до соприкосновения с немецкой пехотой. Все-таки Шевченко завязал бой и вел его около двух часов, пока комдив не приказал отвести людей на Перекопский вал, видя, что батальон может погибнуть весь.

До поздней ночи бой шел уже в районе между противотанковым рвом и Перекопским валом. Слева и в центре немцы вышли к Перекопскому валу, пехота заняла исходное положение перед ограждающим его рвом, артиллерия и танки стали вести огонь по амбразурам дзотов и дотов. Изменилось к худшему положение и 417-го полка: фланговым ударом противник захватил западную часть Кантемировки, потеснив батальон капитана И. Ф. Голунова. Юхимчук двинул сюда резерв учебный взвод — и восстановил положение. Но потом он опять потерял западную часть села. Упорный бой вел батальон капитана Петра Федоровича Ткаленко. Ему теперь приходилось отбиваться и с фронта и с тыла. И надо думать, не раз в этот вечер комбат благодарил артиллеристов подполковника Александра Николаевича Бабушкина; когда на позиции батальона с левого фланга и тыла двинулись целые тучи вражеской пехоты, Бабушкин поставил заградительный огонь, и фашисты не прошли. Командир 434-го артполка спас батальон капитана П. Ф. Ткаленко от истребления. Да, этот артиллерийский командир еще раз на поле боя, в жестокой схватке с гитлеровцами подтвердил характеристику, данную начальником дивизионной артиллерии: «Дело знает твердо, умеет жить с пехотой».

Один эпизод, показывающий, какие золотые люди были в этом артиллерийском полку. На закате солнца напряжение спало, бой утихал. В полукилометре от нашего переднего края одиноко стояла 76-миллиметровая пушка, к Кантемировке двигалась вражеская пехота. И вдруг навстречу немцам вылетела на полной скорости грузовая машина со счетверенной зенитной пулеметной установкой. С западной окраины вражеские автоматчики открыли бешеный огонь, с машины ответили трассирующими пулями. Но вот она резко свернула в сторону, к оставленному в бою орудию, взяла его на прицеп и под огнем вернулась за Перекопский вал. «Я был у Бабушкина на НП, — говорил Лисовой, — настроение ни к черту. Но мы видели это, и все командиры и политработники аплодировали смельчакам. Понимаете, как в театре, аплодировали».

Ночь на командном пункте 156-й стрелковой дивизии. Комдив и Гончарук пришли из 361-го полка. Фактически людей в нем осталось немногим более батальона, а завтра, несомненно, противник начнет штурм Перекопского вала. Пали смертью героев все командиры батальонов и многие ротные командиры. В артиллерии потери меньше, дивизия еще сохранила свой огневой кулак. Комдив выслушал доклад полковника Юхимчука по телефону и сказал ему, что 417-й действовал хорошо, так и продолжать, но только иметь в виду, что завтра артиллерия Бабушкина с утра будет полностью работать на левом фланге. Затем он прямо спросил: «Тебя надолго хватит?» и получил ответ, что. при основательном нажиме «упорства хватит на пять-шесть часов», так как условия обороны резко ухудшились, фактически полк боролся в полуокружении при недостатке боеприпасов. (Упорства у 417-го полка хватило еще на двое суток!)

После восстановления связи с армейским КП и передачи сведений об обстановке был получен приказ, согласно которому 156-я дивизия выводилась из состава 9-го корпуса «в подчинение опергруппы Батова». В положении II. В. Черняева это мало что изменяло, поскольку боями дивизии корпус не руководил. Командующий оперативной группой наконец получил первое соединение — именно ту дивизию, героическую борьбу которой он должен был поддержать нанесением контрудара. Но где же другие войска? Штарм утверждал, что они «на подходе». Оба моих офицера искали их на дорогах, ведущих на север от Симферополя.

Поздно ночью на наш КП в Армянске примчался подполковник И. И. Федяшев. Едва выскочив из машины, он доложил, что к Будановке подходит один полк из 172-й дивизии (командиром этого полка в то время был майор П. М. Ерофеев, а комиссаром — батальонный комиссар В. М. Гнездилов).

Иосиф Иванович Федяшев в конце августа прямо с курсов «Выстрел» привез в Крым группу из 40 командиров. Большую часть товарищей мы отправили тогда в Одессу. Сам Федяшев мечтал о полке. Я его знал еще по Кандалакше 1940 года и добился, чтобы подполковника оставили в оперативной группе, где он был и за начальника штаба, и за офицера связи, и в контратаку водил бойцов, когда нас так прижали, что дышать было трудно.

Федяшев докладывал, что командир 172-й дивизии И. Г. Торопцев изо всех сил проталкивает остальные свои части. Ерофееву пришлось вести свой полк днем. Трижды подвергался нападению немецких самолетов «на этом чертовом футбольном поле». Были жертвы, но в общем полк боеспособен. (Если полк первого эшелона 172-й дивизии в ночь на 26 сентября уже был под Перекопом, то второй эшелон только 27 числа получил приказ грузиться в поезд со станции Симферополь и прибыл к району боев лишь вечером 28 сентября, то есть тогда, когда наш контрудар фактически захлебнулся.) С полком прибыл начальник штаба дивизии майор Иван Андреевич Жуковин. Комдив должен был приехать только к утру.

— Где кавалеристы?

— Еще в районе поселка Джурчи (Первомайское).

— Где Баранов?

— Ожидает приказа в совхозе «Трудовое»… Но это в данном случае к лучшему: вести танки днем — это то гибель. Побьют с воздуха, Т-37 горят, как свечи!

Кроме того, подполковник Федяшев сказал, что в Карповой балке он встретил штабного командира 106-й дивизии. К утру в Филатовку подойдет от Первушина 442-й полк, который командарм приказал передать в состав войск нашей опергруппы. Видимо, Кузнецов почувствовал, что не удастся вовремя выдвинуть все части из глубины, и решил таким образом пополнить опергруппу.

Вскоре Федяшев опять был в пути. Он вез приказ майору И. А. Жуковину немедленно направить 5-и танковый полк в с. Карт-Казак (Заливное). Предполагалось, что 26 сентября немцы нанесут удар прежде всего вдоль побережья, и именно здесь нужно было нам держать небольшой броневой кулак. Затем необходимо было вытянуть в район Будановки 42-ю кавдивизию.

Черняеву было приказано снять с Литовского полуострова батальон, иметь его в качестве своего резерва во время боя за Перекопский вал. Я был твердо уверен, что немецкое командование не предпримет сколько-нибудь серьезных попыток действовать через Сиваш. Начальник политотдела собрался идти в 417-й полк поговорить по душам с людьми накануне решающего, как мы понимали, боя. Владимир Михайлович Гребенкин спросил, может ли он сказать бойцам, что завтра на подмогу защитникам перекопских позиций придут новые части. Да, это можно и нужно было сказать людям.

— И про танки можно упомянута?.. Все спрашивают, где же наши танки, когда у фашистов их такая пропасть?

— И про танки расскажите, но, Владимир Михайлович, вы же умеете говорить с людьми — честно, не скрывая трудностей. Завтра каждый должен драться до последнего… Задача полка: удержать Перекопский вал и старую крепость.

Комдив сказал батальонному комиссару, чтобы еще раз предупредил Юхимчука: 434-й артполк будет с утра задействован целиком на левом фланге. Часть 76-миллиметровых орудий сводилась в подвижные отряды для борьбы с танками. (Г. В. Полуэктов, вспоминая те дни, говорил: «В использовании гаубиц для борьбы с танками прямой наводкой мы еще тогда не были искушены»).

Черняев сказал Гребенкину:

— Прошу: лично поблагодари Ткаленко за верную службу. Хорошо воевал комбат!

Эти слова он произнес с большим чувством. О чем он думал? О том, что этот молодой украинский парень, такой сноровистый в бою командир — единственный оставшийся в живых комбат в дивизии? Остальные батальонные командиры, политработники батальонного звена, которых старый комдив несколько лет воспитывал, готовя к защите Родины, пали на поле двухдневных боев… Смерть обошла капитана Петра Федоровича Ткаленко днем 26 сентября. Он погиб вечером на окраине Щемиловки, откуда его батальон только что выбил немцев…

И вот настал день 26 сентября, самый трудный для 156-й стрелковой дивизии. Это был день ее поражения. Но знаете, были на войне такие неудачные по исходу бои, в которых воинский коллектив открывал и отдавал бою все свои силы. Тогда отблеск воинской славы озарял его изрешеченное Знамя.

В 5.00 над нами появились вражеские самолеты. Они начали свою дьявольскую работу, сметая с Перекопского вала все живое. Они атаковали с воздуха Щемиловку, Армянск, Суворове, Кулу (Волошине), как бы прочерчивая те стрелы, по которым развернется наступление главных сил противника. Вступила в дело вся немецкая артиллерия. Два часа длилась артподготовка. В 7.00 на Перекопский вал двинулись танки с многочисленной пехотой.

Вот свидетельство непосредственного участника боя С. А. Андрющенко: «С утра 26 сентября немцы начали штурмовать последний оборонительный рубеж 361-го полка — Перекопский вал, на котором оборонялся третий батальон, а также остатки первого и второго батальонов. В 10.00 от командиров батальонов и артиллеристов стали поступать доклады, что боеприпасы на исходе. В бою на Перекопском валу отважно сражалась артиллерийская батарея под командованием лейтенанта Чернышева. Она уничтожила много пехоты и минометов врага. Обнаружив ее, немцы нанесли сильный удар артиллерией и авиацией. Когда огонь противника затих, на батарею пробрался начальник артиллерии полка капитан И. Д. Эйвазов. Все орудия были выведены из строя. Расчеты погибли.

Но одно орудие имело повреждение лишь в противооткатной системе. Капитан И. Д. Эйвазов стал за наводчика и решил вести огонь, накатывая ствол вручную после каждого выстрела. Ему удалось подбить одну бронемашину. Он перенес огонь по атакующим фашистским цепям. Эйвазов продолжал разить врага до тех пор, пока пуля не оборвала жизнь героя.

Атаки беспрерывно продолжались. Мы приняли все меры, чтобы усилить оборону, вплоть до того, что собрали и вывели все остатки подразделений обслуживания на Перекопский вал. Все вели себя геройски. Все сражались до последнего. В 10.30 противнику, имевшему силы, в несколько раз превосходившие наши, удалось прорвать левый фланг обороны полка…»

Черняев контратаковал силою батальона. Противник отхлынул, но в пробитую в западной части Перекопского вала брешь вливались новые волны атакующей немецкой пехоты с танками. Они распространялись в направлении Волошине и Армянска. Снова контратаки. В них участвовали саперы, разведбат, химрота, которую вел капитан А. П. Наскальный. Дрались за каждый дом, за каждый глиняный забор. Кладбище на северо-западной окраине Армянска несколько раз захватывали то немцы, то наши. Здесь боролись с противником все оставшиеся в живых бойцы, командиры и политработники 361-го полка.

Командир 498-го гаубичного полка полковник И. И. Хаханов докладывал со своего НП: «Немецкие автоматчики в пятидесяти метрах от меня. Занял круговую оборону».

Артиллеристы гранатами и винтовками отбивались от врага. Как ни тяжек был этот день, но дивизия сумела сохранить до 50 процентов своей артиллерии…

После ранения Иосифа Иосифовича Хаханова гаубичный полк возглавил подполковник Сергей Владимирович Сомов, о котором я уже упоминал выше. «Это был человек исключительной, железной выдержки и воли. Высокий, стройный, всегда подтянутый, всесторонне развитый. Хорошо знал военное дело, всегда внушал нашим солдатам веру в победу над врагом… Короче, это был в полку эталон советского строевого командира. Таким он и остался в моей памяти навсегда». К этой характеристике, взятой из письма майора А. И. Юрченко, я полностью присоединяюсь.

417-й полк выстоял на Перекопском валу. Очень напряженный бой был у капитана П. Ф. Ткаленко, удерживавшего старую крепость и Щемиловку. До полудня немцы ничего не могли с ним сделать. Лишь укрепившись в окопах западной части Перекопского вала, откуда они держали под огнем все селение и подступы к нему, немцы ворвались в Щемиловку. Батальон отходил. Юхимчук пошел ему навстречу. «Жмут, сил нет!» — говорил комбат. «Ты ошибаешься, есть еще силы. Пошли!» Контратакой под руководством командира полка Щемиловка была очищена от вражеских автоматчиков. Ткаленко держался здесь еще часа три. Потом немцы превосходящими силами снова потеснили его. Казалось, еще немного — и с Перекопского вала начнет отходить и 417-й полк. Но тут командир полка увидел, что со стороны Литовского полуострова показались боевые порядки каких-то наших частей.

— Бабич! Узнай, кто идет!..

Молодой офицер из полкового штаба Борис Александрович Бабич взметнулся на коня и бросился выполнять приказ.

Подходил передовой батальон 442-го полка полковника С. А. Федорова.

Тут необходимы пояснения. К 11.00 26 сентября положение 156-й дивизии было настолько тяжелым, что командующий оперативной группой не мог ждать, когда выделенные ему соединения соберутся в кулак. У меня был такой план: нанести контрудар войсками оперативной группы с рубежа развертывания — Пятихатка, Филатовка, Карпова балка силами 42-й кавалерийской, 271-й стрелковой дивизий, полков Федорова и Юхимчука. Обходя Армянск с северо-востока, 172-я дивизия с ее танковым полком наступает с рубежа Заливное — Будановка; этот удар — по направлению северо-западная окраина Армянска через поселок Деде (Кураевка). Однако все эти дивизии были где-то, они были расписаны на бумаге, а в руках командующего группой во второй половине дня 26 сентября находились лишь два полка — один от Торопцева, другой от Первушина. Их нужно было немедленно ввести в бой, иначе противник, смяв 156-ю дивизию, не преминет двинуться к Пятиозерыо, где его некому будет остановить.

Полковнику Семену Андреевичу Федорову была поставлена задача вместе с 417-м полком атаковать противника в районе Щемиловки и старой крепости, затем овладеть Кантемировкой. Вот таким образом его передовой батальон подоспел так вовремя на помощь А. X. Юхимчуку.

В то же время подполковник П. М. Ерофеев получил задачу контратаковать противника, ведущего бой на подступах к Армянску с северо-запада.

Много воды утекло с тех пор, но и поныне помнится чувство радости, удовлетворения, которое я испытал, когда явился ко мне командир 442-го полка полковник Семен Андреевич Федоров. Это был уже пожилой человек небольшого роста, коренастый, с открытым лицом и невозмутимостью старого пехотинца. С ним — комиссар полка Петр Яковлевич Штоде и незнакомый капитан.

— Где ваша артиллерия, полковник? — спросил я.

— Разумеется, с нами. Кроме того, имею приданный противотанковый дивизион. Разрешите представить его командира — капитана Яна Николаевича Собченко…

Да, А. Н. Первушин снарядил в поход свой полк по-хозяйски, как полагается. Ну, значит, судьба еще не оставила нас своими милостями!

Когда к Юхимчуку подошел передовой батальон 442-го полка, он сразу предложил комбату:

— Давайте вместе ударим!

— Согласен!

Контратака на Щемиловку оказалась успешной. Завязался бой в самом населенном пункте и в старой крепости. Продвигаясь по улицам, бойцы уничтожали засевших на чердаках и в подвалах немецких автоматчиков. Налет 50 бомбардировщиков заставил наших отступить. Но вскоре подошел весь 442-й полк, с ходу захватил Щемиловку и крепость и здесь закрепился. С этого рубежа во второй половине дня удалось начать атаку силами 865-го полка 271-й дивизии, подошедшего к району боев. Он действовал в направлении кирпичного завода на северной окраине Армянска. Сюда же, но с западной стороны был нацелен полк майора П. М. Ерофеева. Согласованный удар наших частей заставил 46-ю пехотную дивизию противника отойти к отметке 27,0 на Перекопском валу. Бой здесь продолжался до вечера. Немцы бросили сюда части еще двух дивизий — 73-й и 50-й. Тесня наших, они овладели большей частью Армянска. У Щемиловки их остановил полк С. А. Федорова.

В этот день был тяжело ранен начальник оперативного отделения 172-й дивизии капитан М. Н. Андреев, а начальник штаба майор И. А. Жуковин убит на поле боя прямым попаданием снаряда в его броневик. Они пошли в бой, потому что полк был сформирован только месяц назад, не все в нем утряслось: большинство командиров и политработников — из запаса, и бойцы еще не узнали все, что нужно знать на войне. И вот боевое крещение, да еще в таком трудном виде боя, как контратака.

В этом бою был тяжело ранен и попал в плен комиссар полка В. М. Гнездилов. Один из ветеранов обороны Крыма капитан С. Т. Руденко писал мне о комиссаре: «Очень много он нам помогал в подготовке батальона. День и ночь в ротах… Мы все, командиры и политработники, видели, как он горел ненавистью к фашистам. Он говорил: «Мы били немецких оккупантов в гражданскую войну. И сейчас вышвырнем с нашей земли. Будем добивать их на собственной их территории…» Свидетельство очевидца о последнем бое комиссара: «…густой цепью наши бойцы залегли во рву и слегка окопались. «Максимы» — на правом фланге. Вдали справа пылал Армянск. Как-то сразу в полосу света пожара вошла голова колонны немцев в зеленых кителях. Покачиваясь, с автоматами наперевес, они были уже шагах в 250–300 и шли прямо на наши окопы. В. М. Гнездилов отдал приказ: «Пулеметы, длинными очередями по колонне врага — огонь!..» Валились зеленые мундиры. Ветер доносил стоны, крики, чужую ругань. «Максимы» стреляли. Немецкий самолет пронесся над нашей позицией, резко очертив ее жгутами трасс. На Перекопском валу вспыхнуло пламя, и взрывы покрыли поле. Гнездилов приказал раненым ползти в кукурузное поле и ждать помощи. Он ходил по цепи, подбадривая стрелков.

— Товарищ комиссар! Ложись! Убьют!..

— Спасибо, браток! Ты меня не жалей. Бей фашистов…

Два часа продолжался этот бой. Немецкая пуля сорвала с Гнездилова пилотку. Потом его ранило в грудь. Красноармеец Н. П. Рябоконь подполз к комиссару и на плащ-палатке утащил в кукурузное поле. Больше бойцы не видели своего комиссара…»

На юго-восточной окраине Армянска допоздна не затихал бой. КП оперативной группы и 156-й дивизии перенесен в Будановку. Немцы ее беспрестанно бомбят. Почти все дома развалены. Только подъехали — очень интенсивный налет. Ударила взрывная волна. Контузия. Правая рука не работает. Федяшев побежал за носилками. Новый налет. В канаве прилегли два офицера. Они шли к нам. Это были полковники М. А. Титов и В. В. Глаголев, явившиеся за получением боевой задачи.

К исходу дня положение войск оперативной группы было таково. Юхимчук и Федоров держали в своих руках Щемиловку и восточную часть Перекопского вала, считая от старой крепости. Титов с одним полком и Глаголев со своими кавалеристами заняли оборону перед Армянском с юго-востока. Полк Ерофеева был отведен на линию Будановка, где к этому времени сосредоточил свои танки Баранов. Остатки 361-го полка я приказал Черняеву отвести на Ишуньские позиции. Этих героев осталась горстка, менее батальона. Но каждый из них уже стоил многих. Они уходили ночью, поддерживая друг друга. Повязки почернели от ссохшейся крови. Кто-то из бойцов сказал:

«Обидно уходить, товарищ генерал». Резанули по сердцу эти слова. Да, солдатами становятся в бою…

За Перекопский вал в его левой части перевалили три немецкие дивизии: 46, 50 и 73-я (то есть весь 54-й армейский корпус). Под Щемиловкой вечером взяты пленные из передовых подразделений 22-й пехотной дивизии. За предыдущие дни боев соединения 54-го корпуса немцев понесли основательные потери. Но они обладали мощным артиллерийским кулаком. У них было явное превосходство в воздухе, большое количество танков.

Оперативная группа имела в общей сложности тысяч пятнадцать активных штыков при крайнем недостатке артиллерии во всех полках, за исключением 442-го. (В 271-й дивизии — пять батарей; в 172-й — две и столько же в кавалерийской дивизии.)

Немцы — в Армянске. Гитлеровские автоматчики захватили Суворово, Волошине, расположенные южнее Армянска, поближе к берегу Перекопского залива[12].

Такова была обстановка на Перекопском перешейке в ночь перед нанесением контрудара.

Несколько слов о геройском 417-м полке. Его, конечно, выручил полковник С. А. Федоров быстрым броском своей части. Но в двенадцатичасовом бою за Щемиловку и крепость полк поредел. Большие потери понес от нескончаемых бомбежек с воздуха. Деталь: к ночи авианалеты не затихли, но многие самолеты сбрасывали не только настоящие, но и цементные учебные бомбы, бочки с камнями, колеса плугов. Об этом рассказывали и товарищи из 417-го полка, и разведчики, и артиллеристы. Подполковник А. Н. Бабушкин шел один по ровной местности. За ним стал гоняться немецкий самолет. Хочешь не хочешь — ложись. Несколько очередей. Оглушительно грохнуло рядом, но взрыва не последовало. Встал и увидел рядом измятую ударом пустую канистру. «До того стало обидно! — говорил подполковник. — Мерзавец! Пустые банки в командира швыряет!..»

Пользуясь темнотой, порой ползком под пулеметным огнем, Юхимчук пробрался на Перекопский вал. Безотказные командиры из полкового штаба (старший лейтенант Б. А. Бабич, начальник связи капитан Алексей Иванович Кукса) помогли обойти все окопы на валу до Щемиловки, собрали около четырехсот человек. «И каждый ждет приказа!..» (Так позже рассказывал полковник, не скрывая гордости за своих солдат.) Он их отвел в лесопосадку за полкилометра, поспать. Здесь же командирами батальонов он назначил лейтенантов Б. А. Бабича и В. Я. Кононенко.

Рекогносцировку контрудара я провел с командирами дивизий Титовым, Глаголевым и Торопцевым. Как уже говорилось, не было на ней ни представителя ВВС, ни командующего артиллерией армии, ни начальника связи. Командиры кавалерийской и 172-й стрелковой дивизий имели рации для связи с частями, в том числе с танковым полком, а с оперативной группой — через связных офицеров.

В целом план оставался тем же, то есть два охватывающих Армянск удара, сходящихся у Перекопского вала. При этом Титов должен был, действуя севернее Армянска, отрезать вражескому гарнизону пути отхода, Глаголев и Федоров, части которых нацелены на северо-восточную и юго-восточную окраины Армянска, уничтожают в нем немецкие войска, а танкисты и стрелки Торопцева очищают от противника районы с. Волошине и Суворове. Недостатки этого замысла состоял, во-первых, в том, что слова оказывалось мало сил, тут все надежды я возлагал на 5-й танковый полк; во-вторых, из-за крайней стесненности в огневых средствах мы не могли провести артиллерийскую подготовку. Но была мысль «извлечь преимущества из отсутствия преимуществ», как выразился, если память мне не изменяет, Василий Васильевич Глаголев.

Привыкнув наступать с мощной артиллерийской (авиационной) подготовкой, немцы вряд ли ждут, что мы будем атаковать «просто так», это даст элемент внезапности, а остальное должен решить натиск.

Командиры и комиссары соединений, входивших в оперативную группу, были знающими, волевыми, энергичными людьми. О полковнике И. Г. Торопцеве и его ближайших помощниках я уже рассказывал. Командир кавалеристов полковник В. В. Глаголев был в конной группе одним из самых уважаемых командиров соединений и подавал большие надежды. Свою малочисленную (до двух тысяч всадников) дивизию, сформированную на Северном Кавказе полтора месяца назад, он основательно тренировал уже в Крыму и говорил, что боевой дух личного состава высок, люди стремятся в бой (недаром в дивизии было 369 коммунистов и 573 комсомольца!), но добавлял:

«Несчастье в том, что большинство в коннице никогда не служили… это же пехота, посаженная на коня». Практически части 42-й кавалерийской дивизии в течение двух дней вели бой в пешем строю и показали высокий порыя в атаке и стойкость в обороне. После налета на Армянск дивизия потеряла более пятисот лошадей.

Полковник Матвей Алексеевич Титов принял 271-ю стрелковую дивизию всего три недели назад, 9 сентября 1941 года. В ней значилось до 5 тысяч человек, не обученных военному делу. М. А. Титов сделал все возможное для приведения дивизии в состояние боевой готовности за столь короткий срок. Так как один полк и некоторое количество орудий предназначались для противодесантной обороны Симферополя, комдив при нанесении контрудара располагал всего пятью батальонами неполного состава. Ему противостояла в начале боев по крайней мере одна дивизия 54-го армейского корпуса немцев, а затем батальоны 271-й дивизии первыми принимали на себя удар свежих сил, которые Манштейн спешно бросал на Перекопский вал. Командарм Ф. И. Кузнецов правильно оценивал напряжение боев, докладывая в Ставку вечером 29 сентября: «Настойчивость, с какой велись наши атаки, можно видеть из того, что Перекопский вал захватывался нами четыре раза. Некоторые батальоны 271-й дивизии легли целиком на Перекопском валу…»

События в течение всего времени контрудара развивались так. До рассвета, в темноте, без выстрела ворвалась в Армянск 42-я кавдивизия, и только на улицах заговорили ее 45-миллиметровые пушки. На рассвете атаковал 442-й полк. Он тоже ворвался в Армянск и завязал уличные бои. Армянск — небольшой населенный пункт, но в нем есть улица каменных строений, железнодорожный вокзал, здание депо и мастерских, кладбище на высотке, кирпичный завод на северной окраине. Вокруг них и разгорелись схватки. Кавалеристы и стрелки Федорова отбросили противника на северо-запад. В 8.30 части 50-й и 73-й пехотных дивизий 11-й немецкой армии оставили Армянск, отходя к кирпичному заводу, куда уже спешил левофланговый батальон нашей 271-Й дивизии. С рассветом началась атака 172-й дивизии.

Исключительную роль сыграл 5-й танковый полк. Он уверенно вел за собой нашу пехоту. Танкисты очистили Волошине. С их помощью была отбита первая контратака со стороны Суворове, и этот населенный пункт взят. Вместе с танками северо-западнее Армянска части 172-й закрепились на кладбище и кирпичном заводе. Здесь, в районе между Армянском и Перекопским валом и непосредственно на валу, весь день шли напряженные бои. После 17.30 противник начал контратаку за контратакой на Щемиловку, Армянск, Волошине. Массированные налеты авиации. Против каждой нашей части действовало от 20 до 30 вражеских танков, поддерживавших рывок своей пехоты. Глаголева оттеснили к Армянску, на улицах бой продолжался и ночью. Немцы были снова отброшены. Титов вынужден был отойти от кирпичного завода к Щемиловке. С утра 28 сентября войска оперативной группы снова атаковали противника в районе Щемиловки и севернее Армянска. 5-й танковый полк своими боевыми порядками перевалил за Перекопский вал, перехватил дорогу Чаплинка — Армянск, имея задачей преследовать противника в направлении совхоза «Червоний чабан». Он вел там бой с 30 танками противника, препятствуя переходу вражеских резервов через Перекопский вал. Наши стрелковые части и подразделения захватили часть Перекопского вала к западу от старой крепости, но вынуждены были покинуть его. Зафиксированы свежие части немцев: пленные оказались из 65-го и 47-го полков 22-й пехотной дивизии, а также из 170-й дивизии 30-го армейского корпуса. В контратаках участвуют подошедшие средние танки противника. Войска оперативной группы (кавалеристы, части Торопцева) отходят опять к Армянску. Несколько часов идет бой в районе кирпичного завода и кладбища. Эти пункты переходят из рук в руки. В кавалерийской дивизии остались исправными всего два орудия.

В 18 часов 35 минут 28 сентября командарм, докладывая обстановку Генштабу, говорил генералу Вечному:

«Сегодня шли упорные бои. Наши части овладели Армянском… На ночь мы готовим развитие атаки. Сейчас доложил Батов, что противник силами пяти-шести свежих батальонов перешел в контратаку. Наши части отходят на Деде. Резервов на этом участке нет». Далее он заявил:

«Буду продолжать борьбу на Ишуньских позициях. Туда направляю все, что возможно направить».

В архиве мне встретились записи из переговоров Ставки с командующим 51-й армией за эти же числа. Б. М. Шапошников через направленцев рекомендует командарму взять на усиление опергруппы еще часть сил у Первушина. Ф. И. Кузнецов полагает, что это невозможно. Вскоре опять Генштаб наталкивает на ту же мысль: «Маршал считает возможным в связи с обстановкой снять от Первушина целый полк, кроме 442-го стрелкового полка». Командарм упорно не следует этому совету и требованиям маршала Б. М, Шапошникова. В 19.15 28 сентября он сообщает в Генштаб генералу П. П. Вечному: «Прошу доложить Ставке, что я буду выполнять данную мне директиву до последнего бойца. Но если противник прорвется через Ишуньские позиции, то следующий рубеж до северного предгорья на территории Крыма подготовить ни временем, ни средствами не располагаю, так как с 20 августа и до начала боев было все сосредоточено на севере». Войска оперативной группы в это время еще удерживали Армянск, Суворове. Но наши силы были предельно напряжены. Армянск немцы захватили в 21.00.

Ночью был получен приказ Ф. И. Кузнецова об отходе в Пятиозерье.

Противник был силен, энергичен и полон боевого пыла. Заслуга наших частей, воевавших на перекопских позициях 24–28 сентября, в том, что в самых неблагоприятных условиях они навязали 11-й армии немцев жестокий истребительный бой, заставили фашистское командование втянуть в этот бой три новые дивизии помимо двух, начавших вторжение в Крым, нанесли им столь существенные потери, что Манштейн побоялся идти на Ишунь 29–30 сентября и в первых числах октября. А по правде сказать, в эти числа там не было ничего, кроме обескровленного 361-го полка, получившего 1–2 октября тысячу человек пополнения…

Только благодаря маневру ограниченными силами нам удалось сравнительно длительное время сдерживать немцев в районе Перекоп — Армянск, а затем на подступах к Пятиозерью и внушить вражескому командованию мысль, что движение на Ишуньские позиции для него весьма рискованно. В этом проявилось мастерство военачальников, командовавших полками и дивизиями оперативной группы. Мужество, инициатива, стойкость бойцов выше всех похвал. И на Перекопе ярко выразилась основная черта Великой Отечественной войны — массовый героизм защитников социалистической Родины.

Вот передо мной номер дивизионной красноармейской газеты «Щорсовец» со статьей, рассказывающей о подвигах бойцов, командиров, политработников 442-го полка, разделивших с кавалеристами честь взятия Армянска. Посмотрите, какие замечательные, самоотверженные люди! «Полк, — пишет корреспондент газеты политрук С. Л. Ревзин, — принял боевой порядок и начал наступать на пункт А. (Армянск). В начале боя осколком был сражен всеми любимый комиссар полка Петр Яковлевич Штоде. Бойцы поклялись отомстить за смерть своего комиссара. Они сдержали слово. Ворвались в поселок и освободили его от гитлеровских бандитов. Исключительное мужество проявил коммунист Рукинов. Он со своим пулеметом первым подполз к одному из домов, забрался на балкон и стал уничтожать огневые точки врага. Он проложил путь нашей пехоте. Умело руководил боем старший сержант комсомолец Худоярко. Был ранен в голову, остался в строю, увлекая за собой бойцов. На второй день в бою за высоту Н. (кладбище) Худоярко своим пулеметом отбил контратаку фашистов, второй раз его ранило осколком вражеской мины, и, когда товарищи его выносили, он сказал: «За меня отомстят мои пулеметчики». О старшине Мартыненко говорят как о смелом и отважном командире. Враг, преобладая в силах, окружил подразделение. Ранен командир роты. Мартыненко принял командование. Всю ночь продолжался бой. Рота прорвала кольцо. Бойцы вынесли на себе четыре станковых пулемета. Вскоре эти пулеметы разили немцев при нашей контратаке…»

Надо быть благодарными тем скромным армейским журналистам, которые с гранатами у пояса и записной книжкой в кармане были рядом с нашими героями и в своих заметках оставили нам их имена и хотя бы краткое описание подвигов. Каждое из этих имен дорого для истории. С. Л. Ревзин упоминает далее дерзких разведчиков 442-го полка — рядового Торговникова, сержанта Дубинина. Ночью они проникли в Армянск и принесли командиру полка С. А. Федорову нужные сведения. Лейтенант Н. М. Вольман пал геройской смертью, отбивая контратаку. Боец Василенко под сильным огнем вынес с поля боя тяжелораненого офицера (это был полковник Нефедов, заместитель командира 42-й кавдивизии по тылу).

В архиве сохранился доклад генерала Дубинина по оперативной обстановке за 27 сентября. В нем, в частности, есть такие слова: «Батов докладывает, что в Армянске «кукушки», их уничтожают и днем и ночью». Эти строки напомнили фамилию Чекурова, помощника командира взвода из 9-й роты 442-го полка. Он со своими людьми очищал все чердаки от немецких снайперов. «Я дважды бил гитлеровцев — на Косе и под Армянском, — говорил он, вступая в партию, — и буду впредь бить их, где только встречу!» Должен, между прочим, заметить, что фашистский солдат в качестве одиночного бойца слаб. Гитлеровцы были сильны в массе, в строю, а действуя на свой страх и риск, они делались нерешительными и пугливыми. Эта черта характерна для захватнической армии.

Прекрасно поддерживал пехоту противотанковый дивизион капитана Яна Николаевича Собченко (командир 201-го противотанкового дивизиона 106-й дивизии). Его орудия шли в боевых порядках стрелковых подразделений, и полковник Федоров говорил мне, что этот тридцатилетний офицер из рабочих один из славных героев нашего контрудара на Щемиловку, старую крепость и Армянск. Но случилось так, что когда 27 сентября немцы потеснили нас из Армянска, там остались три орудия дивизиона. В этом трудно обвинить Собченко: все тягачи подбиты, буксировать пушки было нечем. Не удивительно, что артиллеристы не сумели вытянуть пушки с поля боя.

Мы с А. Н. Первушиным ехали от Карповой балки в расположение 442-го полка. Здесь комдив и отчитал артиллериста:

— Как же ты мог… уходи и без орудий не возвращайся.

Собченко козырнул, быстро повернулся и исчез в наступающей темноте.

— А ведь знаете, — сказал полковник, глядя ему вслед, — он орудия достанет, помянете мое слово…

Достал. Выпросил у разведчиков две танкетки и ночью заехал (именно заехал, чтобы не вызывать подозрений) в занятый немцами Армянск, прицепил три свои пушки и угнал. (Слова Я. Н. Собченко: «Они были недалеко от школы. На крыльцо школы вышел немецкий офицер в исподней рубашке, ему денщик поливал воду умываться, на нас не обратил внимания…») Ну, будьте уверены, что обратно капитан летел вихрем…

Полковник Первушин, как заботливый командир, выехал с Сиваша в район боев, чтобы сориентироваться в обстановке и заодно узнать, как сражается его полк в рядах оперативной группы. Я от всей души поблагодарил его за воспитание такой славной воинской части. Он сказал, что со стороны Сиваша в данное время угрозы не чувствуется, поэтому завернул свой левый фланг, чтобы быть готовым к встрече с противником в районе Карповой балки. Полковник Лашин создает из 76-миллиметровых пушек подвижный противотанковый отряд (как видно, эта мысль пришла на ум не только полковнику Полуэктову).

Навсегда запечатлелась в памяти стремительная атака 5-го танкового полка на с. Волошине. В этом селении с его глинобитными мазанками скопилось несколько сот вражеских автоматчиков, угрожавших фланговым ударом по боевым порядкам 172-й дивизии. Полковник Торопцев решил: силами танкистов уничтожить противника и затем атаковать стрелковым полком в направлении с. Суворове и Армянска, где наши уже вели бой.

Десять «тридцатьчетверок» перевалили окопы ерофеевского полка и устремились к Волошине. Как раз в этот момент мы переносили свой НП ближе к полю предстоявшего боя. Выскочил из «эмки» и увидел: идет боевой порядок 5-го танкового полка — впереди десять легких машин, уступом назад Т-34, ведущие огонь с ходу. Густо ложатся разрывы вражеских снарядов и мин. Вдруг к нашим окопам из-за хаты вылетела легковая машина, и человек в парадной шинели и фуражке, перескочив окоп, бросился вперед, криком и жестами ободряя отставшую от танков пехоту… Пронзенный осколком, он упал. Кто-то рядом крикнул мне: «Это же генерал Борзилов!» Да, это был начальник автобронетанкового отдела 51-й армии. К нему уже ползли стрелки.

Мы похоронили генерал-майора С. В. Борзилова и отдали над могилой воинские почести.

Между тем майор С. П. Баранов со своими Т-34 уже ворвался в Волошине. Танки шли не по улицам, а прямо по рядам глинобитных строений. Поднялось огромное облако желтой пыли. Ни один фашист оттуда не ушел, все нашли свою гибель под гусеницами и огнем наших танков.

Противник бросил в направлении Волошине свежие силы с танками Т-4, их встретили танкисты и пехота 172-й дивизии. Майор Баранов смял отряд вражеских мотоциклистов и своей десяткой Т-34 врезался в немецкую пехоту. «Все триплексы потрескались от пуль…» В этом бою было подбито до десяти немецких танков. На плечах бегущего противника наши бойцы ворвались в Суворове. Отсюда полк майора П. М. Ерофеева атаковал немцев, укрепившихся западнее Армянска.

Поднялся сильный северный ветер. Он нес прямо в глаза наступающим дым, пыль, огонь. Позиций противника не видно. В эту крутящуюся дымовую завесу уходят наши наступающие войска. В течение почти трех суток 5-й танковый полк вместе с 172-й стрелковой и 42-й кавалерийской дивизиями вел непрерывный бой в районе Армянска и Перекопского вала. Большая часть легких машин, вооруженных пулеметами, выбыла из строя под огнем немецкой артиллерии и танков. Но наши «тридцатьчетверки» нагоняли страх и ужас на врага. Из десяти этих машин мы потеряли только одну, да и то по своей оплошности: она угодила в противотанковый ров, и ее не удалось вытащить.

Поздней ночью на 28 сентября, обходя позиции частей на западной окраине Армянска, я увидел группу танкистов, приютившихся у «тридцатьчетверки», укрытой в развалинах какой-то стены. Горел огарок свечи. Они что-то писали. Среди них вижу знакомого мне Николая Топоридзе, а также похожего своим круглым лицом и длинными усами на Тараса Бульбу, комиссара полка, водителя танка Мирошниченко, который днем таранил фашистский танк…

— Чем заняты, товарищи?

— Историю описываем, товарищ генерал! Это было так неожиданно и так мало отвечало обстановке, что я переспросил:

— Не понимаю! Объясните, пожалуйста. Танкисты потеснились, освобождая место на куче битого кирпича. Оказалось, что речь идет об истории полка, которую эти герои творили на поле боя, а вот теперь решили увековечить. Теплый комок подкатил к горлу, когда слушал это объяснение. Хотелось им сказать: «Эх, ребята… ну какие же вы молодцы!..»

Среди других эпизодов из боевой жизни за 27 сентября был один, записанный по рассказам механика-водителя командирского танка Топоридзе. В с. Волошине танк уже раздавил две мазанки, протаранил стены третьей, и крыша, осев, обвалилась на машину. Водитель решил сдать назад. Что-то произошло с ленивцем правой гусеницы. Баранов уж приказал было открыть аварийный люк. Но появились немцы, застучали о броню прикладами автоматов: «Рус, сдавайся…» Танкисты молчали. В триплекс было видно, что четыре автоматчика подвели пленного красноармейца, оборванного и в крови. Фашистский офицер ему что-то приказал, махнув на танк. Он покачал головой. Офицер ударил его по лицу. Тогда пленный крикнул: «Ребята, чего стоите? Дави их! Меня не жалейте!..»

— Майор мне приказал, — рассказывал Топоридзе, — «Давай вторую скорость, крути влево!» Мгновенно наш танк повернулся почти на триста шестьдесят градусов. Все кругом смял. И того, нашего, тоже, — говорил с влажными глазами механик-водитель. — А танк-то после этого пошел! Стучит, слышу, правая гусеница, но пошел. На пол-ленивце догнали остальные машины — и в бой, давить мотоциклистов.

После я спросил Баранова, он подтвердил и добавил:

— Ужасное чувство испытал, когда понял, что вот сейчас придется нашего человека раздавить. Как он крикнул: «Меня не жалейте! Я теперь без пользы!» мы из танка хором ответили: «Русские не сдаются!» — и крутанули…

На рассвете 29 сентября майор Баранов докладывал своему комдиву, что находится тремя километрами севернее Перекопского вала и ведет бой в направлении «Червоного чабана». Немцы сосредоточивают до 70 танков. Майор просил огневой поддержки. Но мы уже имели приказ отойти, и полковник Торопцев приказал 5-му полку выйти в район восточное Армянска и прикрывать отход частей оперативной группы на Ишуньские позиции.

Полк эту задачу выполнил хорошо. Хочется отметить мужество старшего техника полка лейтенанта Мисюры. Под его руководством в Будановке вместе со стрелками оборонялись тыловые подразделения танкистов — все, вплоть до повара.

В последние дни сентября войска оперативной группы вели упорные оборонительные бои сначала на промежуточном рубеже с. Каджанай (Самокиши), Филатовка, Будановка, Кураевка, а затем на самых подступах к Пятиозерью. 29 сентября противник настойчиво атаковал нас (до четырех пехотных полков со ста танками). С 6.00 до 18.00 над нами висели немецкие бомбардировщики с группами прикрытия в 25–40 истребителей. Видимо, у противника при столь интенсивной работе его авиации недоставало боеприпасов, и с воздуха сыпалась на нас кроме бомб всякая тяжелая дребедень.

Днем на командный пункт опергруппы прибыл начальник штаба 51-й армии генерал-майор Михаил Михайлович Иванов. Он сообщил, что Я. Т. Черевиченко начал наступление, пока оно развивается успешно, и это, по всей видимости, несколько облегчит наше положение, потому что Манштейну придется позаботиться о защите своего правого крыла и о каховской переправе[13].

Я спросил его, какие войска будут выдвинуты на Ишуньские позиции. Он угрюмо ответил, что Кузнецов решил поставить там мою оперативную группу. «Может быть, удастся пополнить ее одним полком 321-й дивизии. Но с оружием у них плохо».

Командующий действительно приказал войскам оперативной группы занять дефиле в районе пяти озер. При этом 271-я дивизия была передана 9-му корпусу, 42-я кавдивизия вышла в резерв армии, 172-й дивизии, оставшейся в составе опергруппы, было приказано занять оборону по реке Чатырлык. Этот рубеж рассматривался как вторая линия обороны Ишуньских позиций. Но непосредственно в районе озер оборону приняла 156-я дивизия, вернее, те немногочисленные подразделения, которые у нее остались после тяжелых боев на Перекопе.

30 сентября в Симферополе была получена директива из Москвы, ставившая перед нашей 51-й армией задачу «всеми силами удерживать крымские перешейки». (В том же документе Военному совету Черноморского флота было приказано эвакуировать Одесский оборонительный район, а его войска использовать для усиления обороны Крыма. Эта операция, как известно, была осуществлена с 1 по 16 октября, и части Приморской армии фактически не смогли принять участие в решающих боях на севере полуострова. Исключение составила 157-я дивизия под командованием полковника Д. И. Томилова, которая прибыла раньше других и воевала в районе станции Воинка, отбивая удары противника после его прорыва через дефиле).

Итак, все силы — на крымские перешейки… Если бы эти слова были сказаны месяц назад!

После напряженных и тяжелых боев на Перекопе войска оперативной группы ощущали острую нужду в артиллерии и даже стрелковом оружии. В период перекопских боев Крым не получил ничего, если не считать пяти огнеметных рот и дивизиона PC, который прибыл в район боев вечером 29 сентября. Генерал М. М. Иванов, как обещал, прислал ко мне в Воронцовку, где находился КП оперативной группы, стрелковый полк из состава 321-й дивизии, но люди пришли невооруженные, и ничего не оставалось делать, как немедленно отослать их обратно, чтобы не было напрасных жертв во время авиационных налетов. В 361-м полку, занявшем оборону участка дефиле между озером Старое и Каркинитским заливом, начальник штаба С. А. Андрющенко говорил мне: «Бойцы из нового пополнения почти все безоружные, мы используем их для инженерных работ». Вся артиллерия полка представлена одним 45-миллиметровым орудием, да в батальонах было по 1–2 миномета 82-го калибра. Полковник В. К. Гончарук лично объезжал тылы дивизии — собирали винтовки у шоферов, у ездовых и вооружали бойцов переднего края.

На наше счастье, вечером 29 сентября в Воинке выгрузились два батальона, которыми удалось несколько укрепить оборону Ишуньских позиций. Оба подразделения стяжали себе славу в боях. Батальоном из 172-й дивизии командовал капитан С. Т. Руденко. Он немедленно занял рубеж на левом фланге, против бромзавода, и со следующего утра начал схватку с врагом. Батальон сумел отбросить немцев и закрепиться. Но ему было нелегко, так как ни одно из подразделений, приданных ему «для усиления» — батарея 76-мм орудий, батарея 120-мм минометов, рота истребителей танков, — не получило штатного вооружения и техники. Их бойцы воевали стрелковым оружием. Истребители вязали гранаты по пять штук вместе и метали в танки.

Другой батальон — морская пехота капитана Г. Ф. Сонина. Отборные люди 955 человек при 36 станковых пулеметах и восьми орудиях калибра 76 миллиметров. Моряков я оставил в своем резерве. Через два дня они оказали нам неоценимую помощь, равно как и дивизион «катюш» под командованием капитана Т. Ф. Черняка.

По 3 октября войска оперативной группы не выходили из боев, напряжение которых порой, казалось, превосходило все их возможности. И мы с особой признательностью вспоминаем поддержку, полученную от боевых друзей. Недалеко от озера Старое моряки поставили 29-ю батарею лейтенанта Михаила Степановича Тимохина. Этому мужественному командиру и его бойцам многим обязаны наши стрелковые части, оборонявшие проход между озером и Каркинитским заливом. В этом же районе поддерживал нашу пехоту гаубичный дивизион старшего лейтенанта Александра Гавриловича Грусенко. Не могу сообразить, каким образом он попал к нам из 106-й дивизии. У полковников Первушина и Авина в эти дни тоже хватало боевых забот. Заметка в записной книжке, датированная 1 октября: «Был у А. Г. Грусенко, поблагодарил его и политрука Льва Михайловича Лучинкина за мастерскую поддержку 361-го полка при отражении вчерашней атаки противника». Овладев Перекопскими позициями, командование 11-й немецкой армии не решилось начать всеми своими силами бой за Пятиозерье. Если бы решилось, нам бы не устоять. Передовыми отрядами противник прощупывал дефиле, пытаясь захватить ключевые позиции. Представьте район боевых действий. Прилегающая к Сивашу Карпова балка открывает проход между озерами Киятское и Красное (здесь противника встретила 106-я дивизия), голая высотка с развалинами монастыря отметка 21,8 — контролирует проход между озерами Красное и Старое. Кто владеет ею и лежащей в глубине деревней Пролетарка, тот держит в руках выход к Ишуви (здесь принял оборону 417-й полк, по составу своему не более усиленного батальона); наконец, третий проход — между озером Старое и Каркинитским заливом. С высотки у монастыря все кругом видно как на ладони, все тут безнадежно ровно, лишенные каких-либо укрытий солончаки — местность очень трудная для пехоты.

Противник предпринял попытку прорваться через Карпову балку, но был отбит артиллерийским огнем 106-й дивизии. (Должен оказать, что искусство таких артиллеристов, как Б. П. Лапши и Г. Б. Авин, мы оценили и при отходе, когда они, умело перенося огонь, помогли 271-й дивизии оторваться от немецких частей.) С присущей ому активностью комдив организовал 3 октября разведку боем в Карповой балке силою батальона. Вспоминая об этом давно минувшем деле, генерал Первушин Алексей Николаевич при встрече в Москве с большой любовью называл дорогие ему имена: «Ну как же забыть младшего лейтенанта В. Н. Еренженова, такой хороший офицер-комсомолец!.. Комбат майор Сергей Михайлович Листов при нашей атаке сразу был убит, Еренженов возглавил батальон и неплохо провел бой. Правда, ему помогал шедший в эту атаку инструктор нашего дивизионного политотдела — батальонный комиссар Павел Борисович Якубович… Или возьмите Лаврова, тоже комсомолец, рядовой боец, первый раз в бою, а какая энергия и воля — штыком заколол четырех фашистов, потом группу бойцов организовал, они подавали ему гранаты, а он бросал их и окопы врага».

Слушал этот рассказ, и думалось, что вот мой собеседник уже в возрасте, и на покое, и тяжело, тяжело изранен, а сердце его до сих пор принадлежит солдату. Хотелось бы, чтобы новое поколение наших командиров училось у ветеранов Великой Отечественной войны, развивало в себе и эту замечательную черту. Без нее ни жить, ни воевать не годится…

106-я дивизия решительно пресекла попытки передовых частей 46-й пехотной дивизии немцев и их танков овладеть выходом в Крым со стороны Карповой балки. И в дальнейшем враг не смог на этом участке достичь успеха.

Несколько батальонов из состава 73-й немецкой пехотной дивизии с ходу атаковали деревню Тихоновка, на крайнем северном выступе озера Старое, овладели высотой 21,8, сбив подразделения нашего 417-го полка, и захватили деревню Пролетарка. Полковник Юхимчук запросил поддержки: «Противник атакует силою до полка пехоты с танками. Веду бой с переменным успехом».

Генерал Черняев, внимание которого было в это время приковано к левому флангу, где 361-й полк с трудом отбивался от частей 50-й и 170-й пехотных немецких дивизий, выслал в район деревни Пролетарка отряд во главе с капитаном Н. В. Лисовым. Вместе с ним пошли дивизионный инженер майор А. А. Школьников и начальник оперативного отделения дивизии капитан С. С. Шутыркин. Лисовой получил мой резерв — батальон морской пехоты, роту разведчиков и подвижный отряд саперов с задачей объединить действия всех войск и полностью овладеть проходом между озерами.

Динамика этого боя: 30 сентября в 19.30 немцы заняли Пролетарку; в 21.00 их выбили; в 23.00 мы вновь оставили ее. Ночью в населенном пункте упорный бой. Первого октября налет до 50–60 вражеских самолетов по расположению 417-го полка. Утром Пролетарка в руках Юхимчука. Через два часа его опять отбросили. Лишь в полдень моряки капитана Г. Ф. Сонина смогли — на этот раз окончательно — вышибить гитлеровцев из деревни, а к 14.00 вместе с батальоном лейтенанта Б. А. Бабича вытеснили противника из межозерья и овладели высотой 21,8. В одном из этих боев был тяжело ранен полковник Василий Кириллович Гончарук. А. X. Юхимчук бросился ему на помощь, но не смог проползти, столь сильный был огонь пулеметов. Полковника вынес с поля боя в укрытие какой-то матрос и тем спас ему жизнь.

…Из письма бывшего комиссара 7-й бригады морской пехоты Николая Евдокимовича Ехлакова: «Вспомнил я, читая ваши воспоминания, о делах в Крыму, где вы были нашим учителем в наземном бою. Единственно, что хочу уточнить, тов. Батов: полковника Гончарука спас не «какой-то матрос», а герой нашей бригады краснофлотец Костя Ряшенцев; он москвич, остался в живых в Великую Отечественную войну, закончил потом институт кинематографии, был кинокорреспондентом студии документальных фильмов и в прошлом году, снимая на переднем крае борьбу палестинских партизан за свободу, погиб от пули вражеского снайпера. Мы помним К. Ряшенцева, бесстрашного борца с фашистами. И он погиб на боевом посту как солдат свободы».

Командный пункт полковника А. X. Юхимчука был укрыт в развалинах хутора, приткнувшегося к самой южной оконечности озера Старое. Перед ним расстилалась солончаковая равнина, на берегу соседнего озера находилась деревня Пролетарка. Первый взгляд в ту сторону заставил похолодеть сердце: вся равнинка с того места, где она начинала подниматься, усыпана черными бушлатами… Положил Сонин весь батальон!.. Но оказалось, что это только бушлаты. На последнем рывке моряки посбрасывали их с себя и в одних тельняшках завершили свою стремительную атаку. Можно себе представить воздействие такого броска на нервы противника!

Позже, пожимая руку отважному комбату-моряку, я спросил его, одел ли он своих ребят.

— Все пособирали, — ответил он. — Теперь ночи холодные.

Приезд на этот участок имел определенную цель. Мы только что получили «катюши» — оружие новое для всех и секретное, и нужно было своими глазами посмотреть поле боя, где я собирался применить его. Кроме того, узнав о ранении полковника В. К. Гончарука, решил, что лучшей замены, чем А. X. Юхимчук, нам не найти. А начальника штаба полка майора Д. С. Татаринова назначить исполняющим обязанности командира полка.

Оставив машину в километре от деревни Пролетарка, мы двинулись далее с командиром полка пешком. Навстречу шел работник штаба, который и доложил последние данные по обстановке и добавил, что высота полком занята и закреплена. Осмотрев, что было нужно, возвращались обратно. Юхимчук заверил, что больше немцы высоту не возьмут.

— Ладно, полковник, пусть об этом думает теперь майор Татаринов. Сдавайте ему полк, нам нужен начальник штаба дивизии.

— Если не справился, то прошу послать меня командиром батальона, неожиданно злым голосом сказал Юхимчук. — Да, прошу послать комбатом, но только в этот же, в четыреста семнадцатый полк…

— Перестаньте, полковник. Вы же понимаете, какие задачи перед сто пятьдесят шестой дивизией. Пойдете начальником штаба.

— Разрешите… с Черняевым?.. Вместе работать?

— Да при чем тут Черняев?

— У генерала Черняева отсталые взгляды на роль штаба…

Знаете, даже рассердиться на него было трудно. Невдалеке шумит бой. Кругом посвистывает. Шофер моей машины стоит побледневший — снаряд разнес «эмку» вдребезги, парень еще не освоился с тем, что остался жив. А рядом идет человек и теоретизирует относительно штаба как аппарата управления войсками. Не знаю, дошла ли до нашего настырного героя ирония этой сцены, но он вдруг оборвал речь.

— Ну вот и хорошо. Вашу лекцию, полковник, дослушаем в более подходящей обстановке. — На лице его было непокорство, и пришлось добавить: — А за неповиновение, невыполнение приказа на поле боя полагается трибунал!

С потерей позиции на этом рубеже немцы никак не могли и не хотели смириться и беспрестанно атаковали высоту между озерами Красное и Старое. Тут должен был сыграть роль дивизион «катюш». Мы спланировали хорошую контратаку. Расчет был таков: удар невиданным оружием, несомненно, вызовет у противника растерянность, если не панику, мы воспользуемся моментом и контратакуем.

На высотке наблюдение хорошее. Видимость в пределах 1000–1500 метров. Появился капитан Т. Ф. Черняк, по виду равнодушный к жадно-любопытным взглядам офицеров.

— Мне надо обязательно увидеть цель, — сказал он.

— Пойдем покажу, — ответил ему Полу актов.

В поле зрения было до двух батальонов немецкой пехоты.

И вот «катюши» сработали. Мощный залп. Огненные струи. Взрывы. Немцы побежали. Наши — тоже. Редкое зрелище «атаки», когда обе стороны бегут друг от друга!

Пересекретничали. Надо было как-то оповестить людей переднего края, чтобы не пугались, если произойдет нечто неожиданное.

С той поры немцы на высоту не ходили. На ней был полновластным хозяином командир пулеметной роты старший лейтенант И. В. Белецкий, по всему видно, самолюбивый и гордый молодой командир. Он ходил среди своих 19 пулеметов таким гоголем и с такой хозяйской повадкой, что я невольно спросил у А. X. Юхимчука, на самом ли деле он такой боевой командир, каким хочет казаться. Тот ответил, что боевой, — две сильные атаки отбил и немало положил вражеских солдат. Но при этом полковник ухмыльнулся: почувствовалось, что у «гоголя» или есть, или существовал какой-то грешок.

Оказалось, что когда подразделения 417-го полка оставили высоту, отошла и пульрота. Потом командир полка пошел к пулеметчикам. Белецкого не было на месте. Бойцы сказали, что он «вон в том окопчике». Действительно, молодой командир лежал на дне окопа, руки на груди, глаза в небо, и на лице выражение беспредельного отчаяния.

— Ты что?

— Я не командир. Потерял двенадцать пулеметов. Это командир? Теперь мне остается одно…

— Думаешь, ты единственный охламон, который драпает и пулеметы бросает? К сожалению, в другие находятся. Возьми себя в руки. И еще возьми, рекомендую, своих людей и ночью — видишь это поле боя? — ночью пошарьте. Будет у тебя снова пульрота.

Не имею подробностей, как товарищи «шарили» в нейтральной полосе и в расположении противника, но факт налицо: на высоте 21,8 стоят 19 пулеметов и старший лейтенант И. В. Белецкий с гордостью ходит между ними. Это в самом деле его пулеметы, добытые потом, кровью и болью души.

Снова та же мысль — солдатами не рождаются, солдатами становятся в бою. Командирами тоже.

Позволю себе некоторое отступление. На него меня напело письмо бывшего офицера 417-го полка Михаила Давидовича Молчанова. До войны он работал начальником Крымского областного лагеря Осоавиахима, а потом вместе с И. В. Белецким, о котором только что шла речь, прибыл в полк и был назначен командиром стрелковой роты. В рядах 417-го полка Молчанов встретил войну. Способный командир, он работал заместителем, а затем начальником штаба полка; в мае 1942 года при обороне Керчи получил тяжелое ранение… Вот этот ветеран крымских оборонительных боев и дал повод для раздумий, которые, полагаю, разделят со мной читатели, особенно молодые офицеры. «Павел Иванович, говорится в письме Молчанова, — в вашей книге много хорошего написано в адрес 417-го стрелкового полка. Хорошо воевал полк. Но иначе и быть не могло. Но знаете ли вы, как А. X. Юхимчук готовил полк перед войной? Я эту науку на себе испытал и очень за нее благодарен Александру Харитоновичу, как и другим командирам — моим товарищам-однополчанам». Просто и с любовью рассказывает далее капитан о том, как требовательно и в то же время с большой душевной щедростью растил Юхимчук подчиненных ему командиров, политработников. «Встретившись после 25-летней разлуки с однополчанином Иваном Михайловичем Семенном, мы не могли не вспомнить и его знаменитую записную книжку. Чего только в ней не было — Суворов, Кутузов, Драгомиров, Наполеон… мишени, мушки низкие, мушки высокие, траектории при плавном спуске курка, при дерганье, дыхании и т. д. Энциклопедия!» Юхимчук учил командиров рот и батальонов искать творческие решения военных задач, сам показывал пример командирской инициативы и поощрял ее у подчиненных. М. Д. Молчанов приводит такой пример из своей практики последних предвоенных месяцев: «Я как командир стрелковой роты проводил занятия по теме «Отражение атаки танков». Через окоп на веревке тянут фанерный ящик — «танк», боец из окопа швыряет деревянную гранату. До чертиков это дело надоело и бойцам, и командирам. А за пригорком артиллеристы-«сорокопятники» вручную таскают пушки: у них свои занятия. Поодаль греются на солнышке водители тягачей «комсомолец». Прихожу к командиру батареи и прошу погонять тягачи по окопам. Уговорил. Влез в ровик, через меня прошел гусеничный тягач. Страшновато, но интересно! Увлеклись все. Вся рота вытряхивала землю из-за воротников. Занятия прошли с интересом».

Случилось, что один из старших командиров не понял Молчанова и даже устроил ему разнос за «опасный эксперимент». Командир полка стал на сторону ротного.

Растить кадры командиров, политработников — трудное, но благороднейшее дело. В нем нет мелочей. Все, в чем тут преуспеет командир части, откликнется, когда придет время, в бою. Так вышло и в славном 417-м стрелковом полку в трудную осень сорок первого года.

В конце первой недели октября бои на севере Пятиозерья стали угасать. До 18 октября противник уже не предпринимал мощных атак. На различных направлениях он действовал отдельными отрядами, выясняя, видимо, прочность нашей обороны. Во всяком случае, можно было немного вздохнуть и все силы направить на то, чтобы лучше подготовиться к предстоящей трудной борьбе. Все чувствовали приближение большого наступления немцев на Крым. Командиры и штабы обеих дивизий оперативной группы много работали над уточнением данных о группировках и перемещениях противника. По разным признакам мы могли довольно точно разгадать тактику врага.

К сожалению, многого сделать не удалось. Помню, с какой горечью говорил в 172-й дивизии полковник Иван Андреевич Ласкин: «Как обидно, что для борьбы с танками, которых мы ожидаем, в полках нет ни противотанковых артиллерийских средств, ни противотанковых мин для создания инженерных препятствий». Против танков мы имели лишь связки гранат и бутылки с горючей смесью. Относительно противотанковых препятствий приведу свидетельство М. Т. Лобова, поскольку по приказу командарма конная группа оборудовала оборонительный рубеж по реке Чатырлык: «Как противотанковое препятствие использовалось русло реки Чатырлык с забросом в русло и заболоченный берег реки сельскохозяйственных орудий и колесного транспорта, не могущих быть использованными».

Между прочим, работая на строительстве этого рубежа, конники помогали нам вести разведку. Например, 9 октября конный взвод 71-го кавполка сумел на рассвете пробраться к Карповой балке и оттуда просмотреть группировку противника перед Ишуньскими позициями. Командиром этого кавалерийского полка был подполковник Б. Б. Городовиков, племянник любимого в народе героя гражданской войны Оки Городовикова; после отступления наших войск из Крыма он был командиром партизанского отряда, прославившегося геройскими подвигами. Ныне Басан Будьминович Городовиков — первый секретарь обкома партии в родной Калмыкии. И встретились мы с ним на XXII съезде партии.

Выше я назвал командира, имя которого до сих пор не упоминалось при описании боевых действий, но вскоре оно стало неразрывно связано со всем, что касалось 172-й стрелковой дивизии. И. А. Ласкин прибыл в это соединение 1 октября 1941 года на должность начальника штаба. Полковник И. Г. Торопцев приобрел деятельного сотрудника. В дивизии почувствовали: стало больше порядка, собранности, организованности и еще, я бы сказал, прибавилось духа боевого товарищества. Комдив и начальник его штаба дополняли друг друга. Ласкин не стеснялся признать, что у его непосредственного начальника гораздо солиднее знания и опыт, а Торопцев мог лишь завидовать волевым качествам и энергии молодого полковника. Конечно, резкую грань между характерами штабного и строевого командира трудно провести, но тем не менее эта грань существует, и мне сразу показалось, что Иван Андреевич Ласкин строевик душой и телом. Видимо, поэтому пришлось неожиданно стать его «крестным отцом».

Числа пятого или седьмого октября прибыл к нам член Военного совета корпусной комиссар А. С. Николаев. По своему обыкновению, он облазил весь передний край в 156-й дивизии, хотя как раз в этот день немецкие самолеты просто не давали житья. Ну, Николаев-то был к опасностям боевой обстановки равнодушен, наоборот, его как будто приводило в хорошее настроение сознание, что вполне делит эти опасности с массами бойцов и офицеров. К сожалению, он не ответил на волнующие нас вопросы: оценка противника, вероятное направление его удара, а самое главное — наши резервы. Понимаю, что в условиях ровной и открытой местности северной части Крыма трудно было определить направление ожидаемого удара. Имея танки и абсолютное превосходство в авиации, противник мог в короткое время произвести перегруппировку сил и нанести удар по любому участку обороны, рассечь ее и быстро вклиниться в глубину. В таких условиях обороны особенно важно иметь вторые эшелоны в армии и дивизиях, равно как и различного назначения резервы. Но ни того, ни другого мы в пределах оперативной группы не имели, и хотелось узнать намерения и возможности командования армии. Было лишь сказано о конной группе как армейском резерве.

Под вечер возвратились на КП в Воронцовку. Пошли к соседям — командный пункт 172-й дивизии находился в той же деревне. По дороге Николаев сказал, что командарм подписал приказ о снятии И. Г. Торопцева, нам нужно подумать о командире дивизии. Обидно было слушать это. Административная реакция на неудачный исход боев вряд ли полезна для дела обороны. Вскоре командарм подписал приказ и о снятии П. В. Черняева. Как соратник и непосредственный руководитель этих командиров могу лишь сказать, что они умело и достойно вели свои войска в тягчайших боях, и пусть память о них будет светлой[14]. Тут к месту будет привести слова, сказанные мне после моего доклада об исходе боев за Крым в Ставке в декабре 1941 года Верховным Главнокомандующим И. В. Сталиным: «Нам все понятно. Войска сделали все возможное и нашли в себе мужество держаться в сложной обстановке, как подобает советским людям».

Но вернемся в Воронцовку. Мы вошли в избу дивизионного штаба. Было слышно, что в соседней комнате полковник Ласкин проводит совещание с командирами частей. Он сжато и ясно оценил обстановку, весьма острую на левом фланге дивизии. «В связи с этим я принимаю решение…» Может быть, несколько не так надо бы сказать начальнику штаба. У Николаева вдруг весело блеснули глаза.

— Где товарищ Торопцев? — спросил он у Ласкина.

— Он нездоров. Сейчас, наверное, в окопчике. Бомбят… разрешите сбегаю, доложу?

— Не нужно. Сегодня вы вступите в командование дивизией.

— Но… полковник гораздо опытнее меня…

— К чему этот разговор? — сказал Николаев. — Принимайте дивизию и командуйте. Военный совет знает и ценит пашу работу, товарищ Ласкин. Приятно было узнать боевого, грамотного командира.

Так мы «крестили» уважаемого Ивана Андреевича Ласкина, и, полагаю, у командования вооруженных сил Крыма ни в октябре 1941 года, ни в дни обороны Севастополя, где 172-я дивизия била фашистов в районе Мекензиевых гор, ни разу не возникало сомнений в правильности выбора командира этого соединения.

Однако, как видите, с кадрами было трудно, если приходилось действовать таким путем.

Новому командиру дивизии сообщили, что надеяться ему нужно на свои собственные силы — в армии отсутствуют крупные резервы. Рассчитывать на существенное подкрепление войска, обороняющие Ишуньские позиции, не могут. Задача дивизии — удерживать оборону по Чатырлыку.

В передней комнате штаба за выскобленным столом ужинали Баранов и Мисюра. Увидев входившее начальство, они вскочили. Николаев взял со стола кусок черного хлеба и пожевал.

— Рассказывай, как у вас с материальной частью, — сказал он Баранову.

— Заканчиваем в Джанкое ремонт «амфибий» и Т-37. На этой неделе все машины будут в строю…

— Твой полк, товарищ Баранов, — задумчиво сказал Николаев, — честно воевал, и ты… ты побереги себя. Твой опыт и смелость еще нужны будут партии.

Это было сказано просто. Тем сильнее было воздействие этих слов. Майор наш богатырь-танкист — от неожиданности не нашелся, что ответить. Наверно, такие мгновения потом помнятся всю жизнь.

Мы вышли, и корпусной комиссар обратился к теме, всегда его тревожившей. Он говорил, что общение с такими людьми, как Баранов, Андрющенко или Белецкий, с которыми он днем беседовал и видел их работу, просто-таки воодушевляет. Но сколько еще трусов и паникеров, из-за которых проигрываются бои. В этом он был глубоко неправ, это противоречило самому характеру развертывающейся Отечественной войны. Нет, трусов у нас очень мало, но много еще неумелых и необстрелянных.

— Вот вы упомянули, Андрей Семенович, лейтенанта Белецкого, а я расскажу вам его историю… — И я передал Николаеву то, о чем рассказано выше. Видите? А ведь так легко было его заклеймить этим черным словом. Тем более, что были все внешние обстоятельства. А Юхимчук сумел тонко подойти к человеку, помочь становлению его характера. А теперь вы сами увидели хорошего командира.

— Юхимчук не с политработы вышел на строевую?

— Совсем нет! До войны он одно время был начальником кадров в армии, но, как видите, даже эта должность его не засушила…

Над Воронцовкой опять появились немецкие бомбардировщики. Удар был сильный. Не дожидаясь, пока противник отбомбится, Николаев решил пойти посмотреть, как люди укрыты и как себя ведут при налете. Он вернулся в штаб дивизии, взял с собой начальника политотдела Г. А. Шафранского и ушел в дивизионные тылы.

Бомбили нас на Ишуньских позициях основательно. По возраставшей интенсивности авиационных налетов можно было судить, что дни испытания приближаются. Начиная с 12 октября ежедневно на Ишунь приходилось по восемь-десять налетов. Несколько раз под удар попадал командный пункт 156-й дивизии. К счастью, обошлось без жертв. Чуть не лишились Г. В. Полуэктова.

Он возвращался на своем «пикапе» и находился уже близко от КП, когда 30 40 самолетов начали бомбежку. Отвернул в сторону метров на двести и переждал в воронке. В МТС стояло много заброшенных комбайнов, тракторов; немцы, очевидно приняв их за танки, старались вовсю — бомбили, не жалея боеприпасов.

Однажды я попросил Черняева прислать ко мне на вспомогательный пункт управления капитана Н. В. Лисового. Наши блиндажи были расположены в полукилометре севернее Ишуни, в саду. Не помню, по какой причине, но в течение часа ВПУ перешел в другое место. Является капитан и облегченно вздыхает: «Я к вам в садик пришел и даже растерялся — сплошные воронки от крупнокалиберных бомб». Он тогда получил от меня задачу вести разведку на Армянск и особенно внимательно следить за побережьем Каркинитского залива — как бы противник не высадил десант для удара нам во фланг.

Разведку Н. В. Лисовой поставил на Ишуньских позициях вполне удовлетворительно. Мы имели достаточное количество контрольных пленных и сведения о передвижении вражеских войск, особенно о сосредоточении их танковых частей. Можно сказать, что энергия и инициатива капитана не знали границ. Порой он позволял себе кое-что лишнее. В более поздний период войны я вряд ли простил, если бы в какой-либо дивизии начальник разведывательного отделения сам лазил к немцам в тыл. Но сейчас речь идет о первых месяцах войны.

Приведу один эпизод из богатой приключениями жизни разведчика. Он и майор Н. Ф. Алексеенко поставили на «пикап» ручной пулемет, взяли с собой двух пулеметчиков и поехали проверить, как «закопались и закрепились войска на переднем крае». Передний край они проскочили и, едва подъехали к скирде сена, увидели подходившую немецкую роту пехоты. Укрывшись за скирдой, открыли почти в упор огонь из пулемета. Немцы залегли, потом начали двигаться вперед, но под огнем понесли потери и отошли примерно на километр. Разведчики взяли трех раненых солдат противника и отправились обратно. Но 417-й полк встретил их дружным огнем. Почувствовали — несдобровать! Лисовой поднял руки и пошел… сдаваться своим в плен. История эта окончилась благополучно, только один пулеметчик все же был ранен в руку.

Но обратимся снова к славному коллективу командиров и политработников 172-й дивизии, поскольку именно этому соединению суждено было среди войск оперативной группы играть в октябрьских боях первую скрипку.

Полковник Ласкин по характеру своему был «командиром переднего края». (Во время войны существовало на фронте такое определение, очень емкое и точное. И вошло оно в обиход от самих солдат.) Кого-кого, а этого командира никак нельзя было упрекнуть в том, что он руководит боем издалека. Но дело не только в этом. Быстрота реакции на резко меняющуюся обстановку боя, непреклонность в борьбе, знание боевых качеств всех командиров батальонов и рот — вот что было у него главное. Мне ни разу не удалось «поймать» комдива на том, что он воюет без учета состояния подразделений, характеров их командиров, хотя, признаюсь, пробовал проверить его в этом отношении. За то небольшое время, что отвела ему фронтовая судьба — две-три недели, — удивительно быстро вжился в дивизию. Правда, И. А. Ласкин работал дни и ночи напролет, причем днем его надо было искать в батальонах (имеется в виду период до 18 октября). Комиссаром дивизии был огромного опыта и большой души человек — Петр Ефимович Солонцов.

В Воронцовке я повстречал старого знакомого — соратника по перекопским боям подполковника Василия Васильевича Бабикова. Если помните, тогда он командовал 361-м полком и был ранен, ведя контратакующий батальон к «Червоному чабану». Поправился после ранения и был назначен в 172-ю дивизию заместителем комдива, К нему относились уже как к ветерану, уважали за исключительную смелость в бою. Ласкин всегда его направлял на решающие участки боя. В трудные дни 23 и 24 октября, когда немцы ворвались на северную окраину Воронцовки, В. В. Бабиков сам повел бойцов в контратаку. И во второй раз повел. Отбросил противника.

Было приятно увидеть в дивизионном штабе другого участника боев на Перекопских позициях — капитана М. Н. Андреева, под временным командованием которого один из батальонов 172-й дивизии сумел, гоня противника, выйти на Перекопский вал. Он тоже после ранения вернулся в строй.

Ближайшим соратником полковника Ласкина был Георгии Андреевич Шафранский, начальник политотдела дивизии, в прошлом ленинградский рабочий. Любил бойцов и офицеров, заботился о них. Бывая в дивизии, я часто встречал его в передовых окопах, в массе бойцов. Когда разгорелись бои на Чатырлыке, Георгий Андреевич Шафранский многократно участвовал в атаках, презирая смерть. Может быть, самой яркой характеристикой этому офицеру будут слова самого комдива: «Шафранский? Дорогой в бою человек!»

В этом самоотверженном коллективе я снова встретил Александра Ивановича Находкина. Казалось невероятным, что в воронцовском аду, под беспрерывными бомбежками мог жить и работать этот израненный старый бывалый воин. Комдив его высоко ценил и говорил о нем с какой-то сыновней теплотой. Еще в ополчении А. И. Находкин все время рвался на фронт. Конечно, по возрасту и состоянию здоровья ему везде был отказ. Он написал Семену Константиновичу Тимошенко, с которым вместе воевал в давнее время на Кубани. Маршал понял душу старого солдата и разрешил в виде исключения принять его в строй. Так он попал в 172-ю дивизию и был назначен заместителем начальника тыла дивизии. И горячая пища в самое трудное время попадала на передовую, и боеприпасы доставлялись, и применялись всякие хитрости маскировки. Деталь: немецкие летчики охотились за нашими батареями, работники тыла создали из бревен ложную батарею и потом от души смеялись, наблюдая, как тратят попусту бомбы фашисты, а наши настоящие орудия громят врага. Находкин говорил, что счастлив «вместе с ребятами бить фашистов». Слово «счастье» было здесь на месте. С 1907 года он связал свою судьбу с нашей ленинской партией и не мог жить и понимать свою жизнь иначе. В августе 1965 года он ответил на мое письмо, и с тех пор между нами установилась регулярная связь. «Что касается меня, — пишет он, — то много писать нечего: я солдат пролетарской революции».

В дивизионном штабе работал сплоченный коллектив, боевая дружба сцементировала его, и особенно приятно было видеть, что более половины состава были молодые командиры, уже прошедшие боевую школу. По занимаемым должностям недоставало опыта, да ведь в первые полгода — а то и год! — войны трудно было найти штаб дивизии, стоявший на надлежащем уровне. Это был серьезный пробел, и не только в Крыму. Подготовка кадров для штабов и культура управления войсками тогда очень отставали. Но эти молодые офицеры были добросовестными, старательными людьми и искренне отдавали все свои силы тому, чтобы получше и быстрее довести до войск приказы командира, поточнее собрать для него и штаба данные о положении дел. Среди них выделялся старший лейтенант Иван Федорович Литвинов, человек большой смелости и острого ума. Он мог в любой обстановке разыскать любого командира, вручить распоряжение, лично выяснить обстановку на данном участке. Ну ему больше других и доставалось! Когда требовалась срочность и точность, комдив и начальник штаба дивизии посылали И. Ф. Литвинова.

Ласкин чаще всего ставил боевые задачи через ответственных офицеров управления. Литвинов, Андреев, Гореславский, пробираясь под огнем, отправлялись в полки и батальоны. Они не только встречались с командирами и политработниками, но непременно бывали в самых передовых окопах, проверяли состояние обороны, боевые порядки рот, батальонов, информировали командиров и политработников о соседях. КП был расположен неподалеку от полков, так что комдив и его ближайшие боевые соратники не только из донесений, но и по собственному наблюдению знали, что делается перед фронтом каждой части[15].

Из командиров полков более других запомнился мне подполковник И. Ф. Устинов. Знаток своего дела, волевой организатор, он был еще и обаятельнейшим человеком. Как ни трудно порою приходилось, а у подполковника была и шутка и улыбка для подчиненных. Это, знаете, вселяет уверенность в действиях. В этом отношении Иван Филиппович Устинов напоминал начальника политотдела 156-й дивизии Владимира Михайловича Гребенкина. Желая себя проверить, я уже после войны спросил генерал-лейтенанта И. А. Ласкина мнение об И. Ф. Устинове. Вот его ответ: «Грамотный, правдивый, очень смелый и решительный командир. Бойцы, подчиненные командиры любили его и верили ему во всем. А все мы гордились действиями пятьсот четырнадцатого полка». Далее генерал добавил:

— Недолго пришлось воевать этому замечательному человеку. Вы знаете, что подполковник Иван Филиппович Устинов погиб в бою под Севастополем?..

Таковы люди, которые руководили обороной на одном из главных рубежей в общей системе Ишуньских позиций. Опираясь на героизм массы бойцов, они в течение одиннадцати дней, считая с 18 октября, держали этот рубеж, отбивая удары огромной силы. Лишь по приказу командарма (уже не Ф. И. Кузнецова, а командующего Приморской армией И. Е. Петрова) Ласкин отвел свои части, получив новую боевую задачу.

Готовясь к предстоящей борьбе, мы в оперативной группе имели основания предполагать, что острие удара 11-й немецкой армии придется прежде всего именно по нашим соединениям. Действуя в этом направлении, противник мог рассечь силы 51-й армии и получить возможность бить их по частям и быстро — до появления армии И. Е. Петрова, выйти к Ялте и Севастополю и одновременно развить наступление на Керченский полуостров. Направление же удара на Джанкой и затем сразу на Керчь было для немцев опасным, так как тыл у них оставался открытым. Им, в частности, угрожали бы, и случае подхода к Симферополю, части Приморской армии. В последующем мы убедились, что наша оценка была верной.

Противник упорно наращивал на Перекопском перешейке свои силы. 4 октября, по данным разведки, в районе Филатовка — Карпова балка было сосредоточено до 6 батальонов и 30 танков, в районе Армянск — Кураевка — до 10 батальонов с 50 танками. 6 октября количество вражеских танков у Армянска выросло до 100, в Кураевке появился полк немецкой пехоты.

Мне известно, что Ф. И. Кузнецов очень ждал Приморскую армию. При моих докладах по ВЧ он не раз подчеркивал это, давая указания. И последние слова, которые я слышал от нашего командарма уже во время горячих боев за Ишунь 21 октября, были:

— Вам надо продержаться до подхода Петрова, это самое главное.

Но надо учесть реальное положение вещей. Эвакуация войск Одесского оборонительного района была проведена в сложных условиях, орудия крупного калибра дивизионной артиллерии взять не удалось, их потопили в местах посадки на корабли. В Крыму восполнить недостаток пушек неоткуда. А героям они ведь тоже нужны. Помню встречу с генералом Петровым 26 или 27 октября на каком-то одиночном хуторе, после того как контрудар трех его дивизий вдоль побережья Каркинитского залива закончился неудачей. Генерал сидел в хате за столом и как бы про себя говорил:

— Почему мои люди, которые героически сражались в Одессе, не выдержали натиска врага?

Слова эти были сказаны от горечи и боли. Ведь Приморская армия под натиском превосходящих сил врага отходила к Севастополю организованно, с боями.

— Естественно, Иван Ефимович, обстановка и условия другие. В Одессе укрытия и огневая поддержка, а тут голынь. Не ваши люди виноваты…

И мы и немцы почувствовали всю сложность ближнего боя на равнинной местности севера Крыма, мы особенно, так как на наши войска шли немецкие танки. Отход на равнинной честности был крайне тяжел, не за что было зацепиться.

— Да, люди не виноваты, — сказал член Военного совета Приморской армии бригадный комиссар М. Г. Кузнецов.

В докладной записке Центральному Комитету партии, которую он вскоре написал, указывалось, что «Военный совет 51-й армии сразу после разгрузки с судов приказал немедленно выступить на фронт в составе 25-й, 95-й стрелковых дивизий и 2-й кавалерийской дивизии, которые были плохо укомплектованы личным составом и особенно артиллерией. Наступление с целью нанесения контрудара по прорвавшемуся противнику на Ишуньском направлении началось и проходило при отсутствии необходимой артиллерийской поддержки».

Контрудар Приморской армии был встречен массированным огнем артиллерии врага и большой группой немецких бомбардировщиков под прикрытием истребителей. Запланированное участие боевых кораблей Черноморского флота в качестве огневой поддержки со стороны Каркинитского и Перекопского заливов не могло состояться вследствие невозможности подхода к берегу из-за отсутствия глубин для крейсеров. Мелководные суда к этому времени были выведены из строя.

Таким образом, эта часть сил Приморской армии не имела возможности повлиять на ход и исход боев за Ишуньские позиции. О том же говорит и дата начала ее наступления — 24 октября. Прибывшие первыми из Одессы 157-я стрелковая дивизия и 2-я кавдивизия решением командования 51-й армии были направлены для усиления 9-го корпуса.

Немецкое командование оказалось более оперативным. К началу боев оно, по существу, прикрылось в районе Геническа румынскими частями, а все основные силы бросило на Красноперекопск и Ишунь. Наша 272-я дивизия спокойно оставалась на Чонгаре до своего отхода к Керчи. В то время как Ф. И. Кузнецов в трудный день 20 октября категорически приказывал «оперативной группе Батова упорно удерживать Ишуньские позиции», генералы И. Ф. Дашичев, И. С. Савинов получили от него приказ «упорно оборонять Чонгар, Сиваш…» От кого же?!

В войсках оперативной группы (считая по номерам, две стрелковые дивизии и один батальон морской пехоты) было в общей сложности 15 600 человек. 156-я дивизия вышла из перекопских боев обескровленной, из ее ветеранов составился бы не более чем полк. За счет местного пополнения мы довели ее состав до шести с половиной тысяч человек, восстановили два полка. На третий не было ни бойцов, ни командиров. Майор Николай Федосеевич Зайвый (530-й полк) был убит в начале октября на вышке бромзавода. Орудий в обоих артполках 156-й дивизии осталось лишь тридцать стволов. В 172-й дивизии солдат было чуть побольше, а ее артиллерию составляли: четыре 152-миллиметровые гаубицы, пять орудий калибра 122 миллиметра, семь — калибра 76 миллиметров и четыре 45-миллиметровых. (Это при сорокакилометровом фронте на реке Чатырлык!) Существенную помощь в этих нелегких условиях оказали пехоте 29-я и 126-я береговые батареи черноморцев (командиры — лейтенант М. С. Тимохин и старший лейтенант Б. Я. Грузинцев). Они были поставлены для поддержки стрелковых частей, оборонявших Красноперекопск.

Существование оперативной группы в октябре 1941 года вряд ли было оправдано. С определенного исторического расстояния это видно ясно. Сама мысль создать оперативную группу войск для нанесения контрудара на Перекопском направлении была разумной. Организация была неважной, но это другое дело. В октябре же, в условиях обороны, смысла для ее существования не стало. Мы в Воронцовке на КП, в Ишуни на наблюдательном пункте работали вовсю, но мало что могли изменить, имея в своем резерве лишь батальон моряков Г. Ф. Сонина и дивизион Т. Ф. Черняка. У командования же создавалась некоторая успокоенность, так как была видимость оперативного управления войсками. В штабе армии с оперативной группой происходили сказочные превращения. В свое время я об этом не подозревал, а узнал, копаясь в архивных документах. То к ней присоединялись кавдивизии и соответственно этому ставились задачи; то кавдивизии изымались из ее подчинения, и ей придавались такие-то стрелковые дивизии и т. д. Эти приказы до меня не доходили отчасти потому, что связь с Симферополем во время боев была плохой и случайной, отчасти же потому, что приказы эти изменялись и отменялись до их реализации. Но ирония судьбы в том, что они до сих пор живут своей, особой, жизнью и дают пищу историкам. В серьезной работе генерала В. Ф. Воробьева «Оборона Севастополя в 1941–1942 гг.» я с интересом прочитал следующее: «В соответствии с приказом 51А № 0019 группа генерала Батова в составе 276, 106, 271, 157 и 156 сд и 48 кд со средствами усиления наносила удар в направлении устья р. Чатырлык». Я позавидовал этому Батову…

Так создаются легенды, которыми пользуются на буржуазном Западе писатели реваншистского толка. Книга Манштейна — одно из свидетельств тому.

16 октября немецкие войска оттеснили армии Южного фронта в направлении Таганрога. Мы в Крыму приняли это сообщение как первый сигнал о близкой опасности. И действительно, через сорок восемь часов 11-я армия немцев начала атаки на Ишуньские позиции. После прорыва врага к Красноперекопску развернулось кровопролитное девятидневное сражение на Ишуньском плато сравнительно небольшом пространстве, ограниченном с севера озерами Старое, Красное, Киятское, с юга — рекой Чатырлык, впадающей в Каркинитский залив, а с востока, грубо говоря, линией с. Уржин (Смушкино) — Воинка, где оборону держали соединения 9-го корпуса. Наименования этих соединений: 106-я дивизия полковника А. Н. Первушина, 271-я полковника М. А. Титова, 157-я полковника Д. И. Томилова, 48-я кавдивизия генерала Д. И. Аверкина и 42-я — полковника В. В. Глаголева, являвшегося правым соседом И. А. Ласкина.

Поскольку со стороны Уржина противник лишь прикрылся румынскими кавчастями, дивизия А. Н. Первушина не приняла непосредственного участия в боях 18–26 октября, но своим огнем оказала неоценимую помощь частям оперативной группы в районе Пролетарки. Комдив чутко относился к нашим нуждам. Помнится, в середине дня 20 октября, после упорного боя, 22-я пехотная дивизия овладела ключевой высотой — той самой, где со своей пулеметной ротой стоял насмерть старший лейтенант И. В. Белецкий; по нашей просьбе «подавить противника на отм. 21,8» полковник дал такой силы и точности огонь обоими артполками, что немцы отскочили. Другие же из названных соединений 9-го корпуса всеми своими силами приняли участие в боях, но разновременно. Если не бояться метафор, то можно сказать, что на арене ишуньского боя выступала то одна, то другая наша дивизия и исполняла свой героический монолог. Так было со 156-й. Так было 18–22 октября на Чатырлыке. Так было с контратаками Томилова и Аверкина. Доблестью солдат и искусством командиров и политработников в масштабе полков и дивизий приходилось компенсировать отсутствие собранности и единого целеустремленного плана в целом.

Наши позиции на перешейках были удобны тем, что наступающий лишался возможности маневра фланговым огнем, как было на Перекопе. Немцам оставалось пробиваться в лоб, причем до прорыва через узости они могли вводить в бой войска острым клином. Два армейских корпуса были брошены Манштейном на штурм Ишуньских позиций. 30-й корпус, имея боевой порядок в три эшелона, последовательно 72, 46 и 22-я пехотные дивизии, пытался прорваться через пролетарское дефиле, 54-й корпус двумя дивизиями первого эшелона (170-я и 73-я) атаковал наши позиции в районе 8-й Казенный участок — бромзавод, во втором эшелоне — 50-я пехотная дивизия. Оба удара были нацелены на Красноперекопск. Такова в общем картина расстановки сил. Остается добавить, что вскоре Манштейн должен был ввести в действие еще одну дивизию из своего, третьего по счету, армейского корпуса.

18 октября, 3.00. Авиационный налет на позиции обоих полков 156-й дивизии. Сначала показалось, что день начинается обычно. К таким налетам мы на Ишуни привыкли. Но бомбежка не прекращалась. Сила ее возрастала с часу на час.

7.00. Ударила вражеская артиллерия всех систем. С НП видно: горизонт перед фронтом 361-го полка затянут черной пеленой дыма. Сильный ветер гонит дым на нас. Три часа артиллерийской подготовки. Проводная связь с частями прервана. Полковник Юхимчук высылает связных офицеров. За высоту 21,8 — отчаянный бой. Сразу скажу, что 417-й полк и тут дрался с выдающейся стойкостью. Опираясь на преимущества своих позиций и огневую помощь комдива 106-й, майор Д. С. Татаринов и его бойцы не пропустили врага через пролетарское дефиле. Три дня немцы здесь непрерывно атаковали — и не прошли.

Главные усилия противника — на нашем левом фланге. Бой по всей линии фронта полка. Оба его батальона и батальон С. Т. Руденко держатся геройски. Нажим превосходящих сил противника возрастает.

12.00. На КП комдива 156-й срочно прибыл с бромзавода штабной командир капитан Семен Семенович Шутыркин. Доложил: нужна срочная помощь гарнизону опорного пункта, немцы прорвались к заводу. Черняев послал свой резерв разведбат с задачей отбросить противника. Его повели в бой Н. В. Лисовой и С. С. Шутыркин.

14.00. Противник прорвал передовую линию полка, и бой разгорелся в глубине его обороны.

Ветераны ишуньских боев откликнулись на мою просьбу рассказать, что помнят об этих тяжелых, но полных героизма днях. Вот свидетельство участников, очевидцев 24-часового боя батальона С. Т. Руденко, державшего оборону 8-го участка (Казенного) у берега Каркинитского залива.

«Нас атаковали немцы силою свыше полка при одиннадцати танках. Первой с ними схватилась восьмая рота, стоявшая впереди окопов батальона, на высоте 3,0. За час рота отбила несколько атак. Бутылками КС сожгли два из одиннадцати танков.

Было трудно. Комбат Руденко послал на помощь два пулеметных взвода. Не могли пройти к высоте, такой был минометный и орудийный огонь. На третьем часу боя наша героическая рота отошла на основные позиции переднего края батальона. На руках несли погибших в неравном бою командира роты лейтенанта Терехина, бывшего рабочего судоремонтного завода; политрука Д. М. Гугу, в прошлом работника Ялтинского горкома партии, и заместителя командира роты сержанта Золотухина.

…Опять сильный немецкий артналет, и гитлеровцы атакуют левый фланг батальона у Каркинитского залива. Весь батальон стрелял из пулеметов и винтовок. Вражеская пехота залегла. Вперед вышли танки. Приказ комбата старшему лейтенанту Шабанову:

— Готовь, Шабанов, встречу. Бутылки! Гранаты!

Но танки не пошли на передний край. Развернулись веером и стали прямой наводкой выбивать наши пулеметные огневые точки. И взять их нам — нечем!..

Под танковым прикрытием вражеская пехота наступает на седьмую роту, там же и КП нашего батальона. Молчим. Противник буквально уже в трехстах метрах, и тут комбат приказал пулеметчикам открыть огонь! Стреляли в упор. Немцы опять залегли. А связь порвалась. И с пулеметной ротой тоже нет связи. Два бойца посланы. Убиты на глазах комбата. Шабанов прислал связного доложить, что потеснен первый взвод. Это на правом фланге. Там у соседа, по слуху, уже нехорошо было. Мы слышим — бой за нас уходит. Приказ: «Забросать гранатами!» Комбат перешел в окопы седьмой роты и оттуда руководил боем. Прижимают нас к Каркинитскому заливу…

Лейтенант Кустов докладывает, что осталось 43 человека. А в седьмой роте живых — 67, считая и раненых, но они тоже воюют. Да плюс сам штаб со связными — 16 человек. Комбат сказал:

— Силы мои немалые — сто двадцать шесть человек, три станковых пулемета, минометы и двести гранат… Еще повоюем.

Бой продолжался до часу ночи, когда комбат принял решение прорываться. Немцы атакуют. Кричат: «Рус, сдавайсь!» Их снова забросали гранатами.

Лейтенант Кустов с расчетами вышедших из строя минометов осуществляет прорыв. И сто одиннадцать человек во главе с нашим капитаном вышли к своим с минометами и пулеметами. Через день они снова были в бою, но уже на другом участке, на северном берегу Чатырлыка».

Радостно было узнать, что Спиридон Трофимович Руденко дожил до великой победы. Мне в 1968 году удалось встретиться с ним и пожать руку этому подлинному герою боев за Крым в тяжелые дни 1941 года.

Хочется рассказать молодежи о жизненном пути С. Т. Руденко. Двадцатитрехлетний батрак вместе со своими братьями по классу стал в ряды вооруженных сил молодой республики рабочих и крестьян, бил контрреволюционеров в партизанских отрядах, сражался с врангелевцами в двадцатом году на Перекопе. В архиве есть документ тех лет, где рассказывается о бойце Красной Армии Спиридоне Руденко: «В 1920 г. на подступах к Крыму проявил себя как храбрый боец, будучи во втором кавкорпусе. Когда части корпуса были атакованы неприятельской эскадрильей аэропланов и кавалерийскими частями, он, товарищ Руденко, проявил свою беспримерную храбрость и активность, организовав группу пулеметчиков, наносил сокрушительные удары по белогвардейским частям и аэропланам, чем дал возможность спастись сотням красных бойцов второго кавкорпуса». Видите, какой замечательный, энергичный характер, не боящийся трудностей, выковывался у молодого воина-коммуниста… И, когда настало время самого тяжелого военного испытания, товарищ Руденко — снова в строю. С верой в победу он вел свой батальон в бой с немецкими оккупантами. В марте 1942 года С. Т. Руденко принял в командование 417-й стрелковый полк; в боях на Керченском полуострове он получил третье тяжелое ранение…

Вот такой закалки командиры обеспечивали стойкость и исключительное упорство наших бойцов в оборонительных боях на Перекопе и Ишуньских позициях против превосходящих сил противника.

Но проследим, как далее развивались события в районе Ишуни.

Контратакой разведбатальона немцы были отброшены от бромзавода. Но они снова его окружили. Двое суток бился гарнизон. Лисовой, вернувшись ночью, говорил:

— Дрались до последнего вздоха. В комбата прямо на КП немецкий танк выпустил снаряд. Бойцы лезли на танки и бросали бутылки с горючим. Командир танковой роты разведбата пошел со своими шестью «амфибиями» на немецкое орудие. Одно смял, но соседнее орудие подожгло машину, и Фомин за пулеметом сгорел…

И уже тогда я первый раз услышал от капитана слова, которые потом слышал под Сталинградом, и на Курской дуге, и позже: «При наших контратаках немцы не выдерживают ярости русского солдата».

29-я батарея и взвод морской пехоты лейтенанта Михаила Степановича Тимохина были атакованы двадцатью танками с пехотой. Артиллеристы подпустили врага на дистанцию прямого выстрела и открыли беглый огонь. Четыре танка загорелись. Атаку остановили. Немецкий командир, видимо, решил взять героев в кольцо, Тесня наши подразделения, оборонявшиеся правее, немцы частью сил зашли в тыл 29-й батарее и снова бросили против нее до тридцати танков и батальон пехоты. Неравная схватка. Но уже одиннадцать танков подбито и подожжено. На помощь противник вызвал самолеты. И поле боя превратилось в сущий ад. Два орудия уцелели, и они подбили еще пять танков, а когда моряки увидели перед собой только пехоту, командир батареи М. С. Тимохин поднял своих людей в атаку…

Непреодолимое сопротивление встретили гитлеровцы у деревни Танковое. Сломить его они не могли ни 18-го, ни 19 октября.

Вечером 19 октября 170-я пехотная дивизия немцев, с которой действовало более шестидесяти танков поддержки пехоты, вырвалась к устью Чатырлыка. Контратакой 5-го танкового полка и стрелковых подразделений И. А. Ласкин отбросил противника. С этого момента на Чатырлыке не затихал бой. Сюда немцы нацелили большие силы. Но прежде чем рассказать о событиях на этом рубеже, обратимся к Ишуни.

На второй день боев командование вражеских войск ввело в дело вторые эшелоны. Наступающие части вышли в район деревни Ишунь, и был момент, когда стал боевой группой даже штаб дивизии. Г. В. Полуэктов лично руководил установкой орудий на прямую наводку. Начальник политотдела В. М. Гребенкин вместе с политруком роты Дмитрием Петровичем Фасолем повел людей в контратаку. Секретарь дивизионной парткомиссии Ф. И. Винокуров, вспомнив свой опыт зенитчика, подбежал к батарее морских зениток, поставил их на прямую наводку и с помощью разведчиков открыл огонь по пехоте и танкам.

Именно в этот критический момент капитану Георгию Филипповичу Сонину был дан приказ контратаковать и отбросить вражеские части от Ишуни. Славные моряки-черноморцы потеснили немцев, упорно и храбро дрались весь день, и, лишь когда стемнело, я приказал отвести батальон на Чатырлык.

В 15.00 19 октября — контратака на Ишунь 48-й кавалерийской дивизии силою двух полков, без поддерживающей артиллерии. Конники отбросили немецкие части и закрепились севернее Ишуни. 20 октября — яростные атаки противника, которому удалось вклиниться в расположение кавалеристов. Половина батарей, стоявших на открытых позициях, была уничтожена в течение дня непрерывного боя. То одолевали наши и теснили немцев. То немцы теснили 71-й и 62-й кавполки, бомбили их позиции. Вокруг НП генерала Д. И. Аверкина вся земля изрыта воронками, но сам наблюдательный пункт не пострадал. В тот же день немцам удалось ударом с воздуха накрыть командный пункт 157-й дивизии — прямое попадание, убито 11 командиров и политработников, почти все руководство соединения вышло из строя. Попадало и нам на нашем наблюдательном и командном пункте. В ноябре на Тамани, где 51-я армия вошла в состав Закавказского фронта, начальник штаба фронта Федор Иванович Толбухин встретил меня словами:

— Павел Иванович, как же так? Тебя похоронили. Я сам объявил о твоей смерти на совещании в гарнизонном Доме Красной Армии.

— И семье сообщили?

— Вот это нет.

— Ну, тогда можно жить…

В один из моментов напряженного боя на Ишуньских позициях на мой КП явился прокурор армии по своим делам. Массированный налет. Взрывной волной нас сбило с ног. Прокурор погиб, а я отделался контузией. Направленец Генштаба, присутствовавший при этом, перепутал и сообщил о моей гибели…

В сводке, переданной Генштабу 20 октября, было сказано: «До поздних сумерек 20 октября на всем фронте от участка Танковое и до устья Чатырлыка продолжались упорные бои». К этому времени 156-я дивизия исчерпала свои силы. Большая часть ее батальонов погибла в неравных боях. Подразделения 417-го полка бились еще в окружении, после того как противник, захватив Красноперекопск, отрезал выход на юг от деревни Пролетарка. Часть бойцов, командиров, политработников мы смогли переправить по озеру. Я приказал отвести остатки дивизии к Воинке. Черняева уже не было, и людей повел полковник Г. В. Полуэктов. В оперативной группе остались 172-я дивизия и батальон морской пехоты.

Обеспокоенный прорывом вражеских войск в районе Красноперекопска, я пытался связаться с командармом. Не удавалось. Но вот наконец связь наладилась. Велю оперативному дежурному армейского КП попросить Ф. И. Кузнецова. Ответ: «Командующий самолетом отбыл в Москву». Как же так? Даже своего заместителя не поставил в известность, и в такое тяжелое время… Генерал М. М. Иванов нервничал, доложил, что Ф. И. Кузнецов вызван в Ставку. А в штабе ждут приказа. Из дальнейшего разговора удалось выяснить одно: три дивизии Приморской армии находятся на марше из Севастополя с задачей нанесения контрудара.

22 октября из Севастополя на КП оперативной группы прибыл вице-адмирал Гордей Иванович Левченко. Решением Ставки для объединения действий сухопутных и морских сил Крыма создавалось единое командование. Вице-адмирал назначался командующим, а я его заместителем. (Ранее Г. И. Левченко был представителем наркома Военно-Морского Флота на Черном море.) Г. И. Левченко трезво оценивал обстановку, трудности обороны, но откровенно сказал, что исправить ошибки и быстро собрать в кулак разбросанные по побережью и внутри Крыма части и соединения теперь практически невозможно. Единственно, на что можно рассчитывать кроме собственных сил, это на дивизии И. Е. Петрова. «Они прибудут к месту боев 24 октября». Чувствовалось, что жил он одним стремлением и задачей: спасти Севастополь от нападения с суши. Уезжая, вице-адмирал заявил, что в данное время оперативная группа остается, но, очевидно, в ближайшее время целесообразнее войска передать командующему Приморской армией. Конечно, такое решение было бы самым верным.

Между тем на Чатырлыке гремели бои. Полковник И. А. Ласкин, как бронированным кулаком, отбивался от наседавших немецких войск танковым полком майора С. П. Баранова. 20 и 21 октября три немецкие дивизии (72, 73, 170-я) пытались прорвать оборону. Вражеские танки не смогли пройти заболоченное русло реки, но пехота при поддержке артиллерии и авиации местами ворвалась в наши окопы. 514-й полк И. Ф. Устинова и 383-й полк В. В. Шашло по нескольку раз в день контратаковали противника и отбросили его снова за Чатырлык.

Сводки штарма 51-й за эти дни гласили: «К исходу 22 октября. На всем участке Ишуньских позиций в течение дня продолжались ожесточенные бои. Противник вводит новые резервы. На участке М. А. Титова в результате неоднократных атак противнику силою до двух полков удалось выйти к отметке 18,2 (то есть к южной оконечности озера Киятское), на участке Д. И. Томидова атаки отражены. На участке И. А. Ласкина противник проявляет особую активность. С 7.30 наши войска были подвергнуты ураганному огню минометов и артиллерии: авиация крупными группами в буквальном смысле слова утюжила нашу пехоту, особенно сильно в районе Воронцовки… 23 октября с утра начался бой по всему фронту. У Батова с 16.00 атака противника в общем направлении Воронцовка…»

Ширина фронта 172-й дивизии достигала, как я уже говорил, 40 километров, проходя по реке до ее устья и далее по юго-восточному берегу Каркинитского залива. Боевой порядок одноэшелонный, то есть все полки находились в непосредственном соприкосновении с противником. Однако главные усилия дивизии были сосредоточены на правом фланге, на направлении Ишунь — Первомайское. В связи с тем что на этом направлении опасность прорыва была особенно грозной, комдив поставил здесь в оборону свой лучший полк — полковника И. Ф. Устинова. Насколько острые возникали порой положения и какой энергии и искусства требовали они от командиров и политработников, показывает такой эпизод. 22 октября противник в течение всего дня вел наступление на фронте дивизии. Особо яростными были атаки на позиции 514-го полка и на стыке с соседней кавдивизией. Комдив ввел в действие все свои скромные резервы, провел некоторую перегруппировку сил на опасное направление. Казалось, что многократные атаки отбиты. Но вот полковник И. А. Ласкин докладывает:

— Противник вклинился в оборону на соседнем участке, правый фланг моей дивизии оказался открытым и обойденным. Прошу помочь резервами и огнем.

— Готовых резервов у меня под рукой нет, — ответил я. — Имеется лишь одна отдельная рота, только что отмобилизованная. Могу послать. Она на подводах прибудет на ваш участок часам к девятнадцати.

Позже полковник Ласкин сказал мне глубоко тронувшие меня как военного специалиста слова:

— Я ту роту принял с надеждой. Обстановка так складывалась, что противник, обходя наш фланг, подставлял и свой. А рота прибыла именно в район этого интересного участка боя.

Вот оно, биение мысли командира!..

Полковник принял решение немедленно, с ходу произвести контратаку в направлении открытого фланга ударной группировки немцев. Он лично возглавил эту контратаку. Внезапный удар даже только силой роты привел врага в замешательство. Его наступление было остановлено. Немцы начали перенацеливать артиллерийский и минометный огонь на эту роту. Время было выиграно. Устинову успели за счет перегруппировки дать несколько больше огневых средств, и дивизия продолжала удерживать свою оборонительную полосу. Я ждал доклада о результатах этого дела. Доклада не было. Позвонил, и мне ответили, что командир дивизии лежит без сознания. Во время контратаки он был контужен. Но надо было командовать. И он, едва придя в себя, продолжал руководить боем — в течение нескольких дней адъютанты вносили полковника в бронемашину на руках.

23 октября особенно сильно работали шестиствольные минометы и немецкая авиация. Воронцовка содрогалась от разрывов бомб. Немцы неоднократно атаковали танками и пехотой в направлении Воронцовки. Несколько раз в течение дня создавалось критическое положение, особенно на участках И. Ф. Устинова и В. В. Шашло.

Комдив умело маневрировал своими ограниченными средствами, и поэтому противнику никак не удавалось вклиниться в оборону дивизии. И вдруг опять комдив обращается ко мне и просит направить в его распоряжение дивизион PC «пустить хоть один-два залпа». Оказывается, его офицеры наблюдали подход резервов врага к участкам намечавшегося прорыва.

— Хорошо. Направляю вам Черняка. Но вы сами-то видели работу эрэсов?

— Нет, еще не посчастливилось.

Пришлось предупредить полковника, чтобы как-то подготовил людей, а то опять получится недоработка, как было у нас в районе Пролетарки.

Машины быстро выведены на огневые позиции. Дали залп по развертывавшемуся батальону. Ласкин: «Вижу массовые огневые вспышки. Огромные клубы дыма!» Из-за этого сразу трудно было определить степень поражения. Через несколько минут И. Ф. Устинов, находившийся невдалеке от места огневого удара, доложил:

— Удар пришелся по центру колонны. Ее будто корова языком слизала.

Две другие колонны приостановили движение. Дивизионная и полковая артиллерия сосредоточила по ним огонь. Эти вражеские части в тот день нас не атаковали. Но на другом участке немцы прорвались через реку и, развивая успех, завязали бой на северной окраине Воронцовки. В их передовом отряде было до четырехсот автоматчиков. Наши танкисты вместе со стрелковыми подразделениями атаковали врага. Моряки Г. Ф. Сонина выкатили орудия на открытую позицию к южной окраине деревни и открыли огонь по противнику севернее Воронцовки и в сторону переправы. В эти часы сражался каждый. Подполковник И. И. Федяшев со взводом связи и двумя пулеметами тоже отбивал атаку гитлеровцев. Он был ранен в ногу. Потом ходил с клюшкой. Клюшку я у него отобрал, а самого отправил в Симферополь.

Вместе с героями 172-й стрелковой дивизии и батальоном морской пехоты под Воронцовкой мужественно сражались моряки-зенитчики. Я не помнил фамилии командиров и наименования подразделений, но, к счастью, один из ветеранов крымской обороны Н. М. Диденко прислал письмо с важными подробностями. Это была 853-я зенитная батарея Черноморского флота под командованием капитана Ляха и политрука старшего лейтенанта Попкова. «Нас направили в Воронцовку, пишет Диденко, — чтобы мы, артиллеристы, «держали небо и землю» на предназначенном участке. Зенитчики заняли позиции у хатенки близ усадьбы МТС и энергично отбивали воздушные атаки очень сильного врага. После Воронцовки я выдержал не менее сильные бомбежки в Севастополе сорок первого года. Все остальное я считал после этого обыкновенным».

Огромную помощь оказали стрелковым частям моряки-зенитчики. Они вели бой не только с вражеской авиацией, но и с пехотой, и с танками. «Я вспоминаю, когда до тысячи гитлеровцев с автоматами у живота, под звуки марша (громкоговорители с обеих сторон!) пошли в атаку и как наши зенитчики ударили по ним. Захлебнулась их атака! Видно было, как их поднимали в атаку и как они падали под огнем наших пушек», — пишет Диденко.

С утра 24 октября войска нашей оперативной группы предприняли свою последнюю и, я бы сказал, отчаянную попытку изменить ход событий в свою пользу. Мы собрали все, что могли, и контратаковали. Помню разговор с комдивом сто семьдесят второй:

— Как вы оцениваете обстановку и возможности дивизии?

— Я полностью рассчитываю на стойкость и мужество своих полков. Но обстановка тяжелая из-за отсутствия резервов.

— Подумайте, поищите у себя.

По данным разведки, противник не мог форсировать крупными силами Каркинитский залив, и поэтому мы приняли решение снять с побережья полк. Кроме того, в контратаке участвовали батальон морской пехоты, сильно поредевший, но самоотверженно сражавшийся на самых трудных участках, и кавалеристы В. В. Глаголева. Одновременно в общем направлении на Ишунь начали наступать подошедшие войска генерала И. Е. Петрова.

Удалось потеснить 72-ю и 73-ю пехотные немецкие дивизии и снова выйти на Чатырлык. На отдельных участках наши части преследовали врага, отходившего на северный берег реки. Здесь были упорные бои. И снова отличился батальон капитана Руденко в семичасовом бою под деревней Чигир. (Слова комбата: «Бойцы ждут встречи с врагом!») Батальон вышиб немцев из этой деревни. Потом немцы вышибли его. Снова деревня в руках у Руденко, и снова противник идет в атаку. Идут пьяные, в первой колонне человек до 600. С 400 метров наша пульрота открыла огонь. Немцы ответили орудиями, появились самолеты. Ружейным огнем 9-й роты один «Мессершмитт-109» подбит, летчик, выбросившийся на парашюте, взят в плен. Немцы теснят. (Руденко: «Убит командир пулеметной роты Кабиров, чудесный был командир-комсомолец, погиб и политрук, но жизни этих лучших командиров недешево достались врагу — фашисты оставили на поле боя не менее четырехсот трупов».) Вместе с подошедшим 3-м батальоном 383-го полка Руденко снова атаковал Чигир и занял деревню, взяв пленных и трофеи: пулеметы, автоматы, гранаты и патроны. В этом бою пал смертью храбрых герой обороны Ишуньских перешейков старший лейтенант Шабанов.

Два дня тяжелейших боев. К утру 27 октября 172-я дивизия занимала свой прежний рубеж.

У Манштейна об этих днях сказано: «В бою с противником, упорно обороняющим каждую пядь земли, к наступающим войскам предъявлялись чрезвычайно высокие требования, и потери были значительными… С беспокойством я видел, как падает боеспособность. Ведь дивизии, вынужденные вести это трудное наступление, понесли тяжелые потери еще у Перекопа. 25 октября казалось, что наступательный порыв войск совершенно иссяк. Командир одной из лучших дивизий уже дважды докладывал, что силы его полков на исходе».

Малыми своими силами соединения оперативной группы и Приморской армии отбивали возобновившиеся атаки противника. Именно в этот день 26 октября немецкий генерал бросил на Воронцовку новую 132-ю пехотную дивизию из 42-го армейского корпуса, а следом за ней еще и 22-ю пехотную дивизию.

Потери в наших войсках были велики. Назову одну цифру: у полковника В. В. Глаголева осталось не более 250–300 человек.

Еще 25 октября мы лишились одного из самых ревностных, храбрых и активных участников обороны Ишуньских позиций. Майор С. П. Баранов получил новое назначение. Ему предстояло принять в командование бронепоезд. Это еще раз говорило о том, что, пока мы на севере еще сдерживали врага, вице-адмирал Г. И. Левченко деятельно готовился к обороне Севастополя.

Оставшиеся танки комдив передал разведбату. Баранову сказал:

— Ну, дорогой, быть может, больше не увидимся…

Крепкое объятие, и Баранов пошел. У развалин крайнего домишка он обернулся и помахал рукой. В длинном кожаном пальто и шлеме танкиста, широкоплечий и литой, он издали походил на богатыря тех времен, когда были сказаны слова: «Кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет».

Трудное это было расставание.

В первых числах ноября, уже во время отхода, кто-то из политработников 25-й Чапаевской дивизии спросил, не знаю ли я такого командира — Семена Петровича Баранова.

— Где он?

Вместо ответа товарищ подал мне изрешеченный осколками и побуревший партбилет.

Что было в душе, не скажешь. Все разом вспомнилось.

Выписка из наградного листа:

«26–29 сентября 41 г., когда войска 51 армии вели контратаку, чтобы отбросить немцев, прорвавшихся через Перекоп за Перекопский вал, геройски действовал 5 танковый полк 172 сд, которым командовал майор С. П. Баранов. Баранов лично совершил подвиг, проявил храбрость, мужество и высокие качества командира, атаковав своими танками на подступах к Армянску колонну немецкой пехоты в составе двух батальонов, и примером увлек в атаку части 172-й сд и 42 кд, этим способствуя уничтожению немцев до 2–5 тыс. и очищению от врага Армянска.

5 тп имел всего 10 танков Т-34, но под искусным командованием С. П. Баранова многократно содействовал упорной обороне с нашими войсками Ишуньских позиций в течение октября 41 г.»

Так писал Ф. И. Кузнецов, представляя танкиста к ордену Красного Знамени.

— Пошлите его партийный билет в ЦК. Это был настоящий коммунист и настоящий командир.

…И вот зимний день много лет спустя. Кабинет в Генштабе залит солнцем. И мы оба сидим друг против друга.

То же гордое и простое лицо. Такая же по-рабочему крепкая в пожатии рука.

— Что же тогда с вами произошло? Как все было?

Семен Петрович рассказал, что его бронепоезд «Войковец» курсировал по железнодорожной ветке Симферополь — Альма (Почтовое). Труднее всего пришлось под станцией Шакул (Самохваловка).

Я попросил его собственноручно описать боевые дела. Приведу выдержку из письма Баранова: «С рассветом мы двинулись к Севастополю. Я выслал разведку в направлении Почтовое — Самохваловка. Она донесла, что противник занимает высоты в 500 — 1000 метрах от Самохваловки и обстреливает шоссе на Бахчисарай. В 10.30 у ст. Почтовое нами было разогнано и частично уничтожено скопление противника силою до батальона, пытавшегося захватить станцию. У Альмы противник открыл огонь из артиллерии и минометов по бронепоезду. Бронепоезд бомбили с воздуха. Завязался жестокий бой, длившийся около двух часов. Я находился на бронеплощадке. Прямое попадание крупнокалиберного снаряда. Я получил, как после выяснилось, 23 ранения, 12 из них — в правую половину грудной клетки. Потерял сознание. До сих пор не знаю, кто спас мне жизнь».

Семен Петрович Баранов закончил войну в звании полковника командиром 1024-го самоходного артиллерийского полка на Карпатах. Там второй раз смерть заглянула ему прямо в глаза. Страшной силы артналет, блиндаж КП завален. Бойцы разобрали завал и вынесли три тела — замполита, командира полка и офицера из дивизии. Накрыли знаменем. Выкопали братскую могилу. Когда опускали в нее погибших, боец закричал: «Погодите, ребята, командир жив!» Оказалось, он был тяжело контужен.

Живет С. П. Баранов на той же брянской земле, откуда начался его путь солдата революции.

Рассказ мой об обороне Перекопа подходит к концу. Войска оперативной группы вошли в подчинение командующего Приморской армией и вместе с его соединениями с боями отходили, после того как оборона кавдивизии была прорвана и вражеские танки устремились на Симферополь. Я выехал к И. Е. Петрову и не видел последних дней борьбы 172-й дивизии. Пусть о них расскажет сам Иван Андреевич Ласкин: «В предпоследнюю ночь обороны дивизии на реке Чатырлык (26 октября) противник произвел перегруппировку и ввел в бой новые резервы. Утром снова начались вражеские атаки. Наиболее сильные огневые налеты, удары танков были на правом фланге и главным образом на участке соседа справа. В этот день противник применял особенно много авиации, которая бомбила наши войска, штабы и объекты тыла на большую глубину. Связь дивизии с соседом и оперативной группой была полностью нарушена. Было послано несколько офицеров штаба для личной связи, но безуспешно. Если до этого времени даже в период самых напряженных боев штаб группы всегда информировал нас о положении на фронте армии, то с утра этого дня все изменилось. Мы не знали, где точно проходила линия фронта правее нас и что там делается. Не знали и о мерах, принимаемых в этой обстановке командованием армии. Через разведку, а также по светящимся зеленым ракетам и гулу артиллерийской стрельбы мы чувствовали, что противник продвигается на юго-восток в направлении Джанкой — Симферополь.

Неизвестность обстановки всегда тяготит людей. Бой слышался далеко правее частей нашей дивизии и все более удалялся.

Было ясно, что в сложившейся обстановке дивизии уже не имело смысла оставаться на старом рубеже реки Чатырлык в отрыве от остальных сил армии. Мною был направлен офицер управления дивизии к генералу Батову с докладом о положении, создавшемся на фронте дивизии и у соседа справа. Я просил указаний на дальнейшие действия. Но офицер не нашел Батова и его штаб. В этот ответственный момент прибыл офицер штаба Приморской армии и передал распоряжение командующего этой армией генерала И. Е. Петрова о том, чтобы командир 172-й дивизии явился к нему. Мы с комиссаром дивизии П. Е. Солонцовым немедленно выехали. Представились И. Е. Петрову. Тут же мы увидели нескольких командиров дивизий этой армии. Генерал Петров сначала проинформировал всех собравшихся командиров и комиссаров о создавшемся в Крыму положении. Содержание информации сводилось к следующему: войска 51-й армии, совместно с которой Приморская армия должна была оборонять Крым, оставили Симферополь и отходят к Керченскому проливу. Со штабом этой армии связи не имеем. Далее тов. Петров заявил, что задача войск Приморской армии — идти на оборону Севастополя. 172-я дивизия назначалась арьергардом и должна была прикрывать движение войск, отходящих через Симферополь».

1 и 2 ноября дивизия полковника Ласкина вела беспрерывный бой с 72-й пехотной дивизией немцев в совхозе «Альминский». 3 ноября в арьергардных боях без конца отбивали вражеские атаки. Продуктов питания не было третий день. Люди устали и двигались медленно…

А потом 172-я дивизия сражалась на рубежах Севастополя. Эти страницы ее боевой жизни выходят за пределы моих воспоминаний, поскольку мне в это время пришлось быть в другом месте. Однако позволю себе, для того чтобы образ комдива приобрел большую ясность, привести всего две строчки из книги генерала В. Ф. Воробьева. Описывая, как в июне 1942 года 172-я дивизия приняла всю силу главного удара противника на Мекензиевых горах, автор мимоходом замечает: «Через сутки раненый комдив И. А. Ласкин собрал из остатков дивизии сводный батальон и ввел снова в бой».

В Крыму нам с полковником больше не довелось воевать вместе. Фронтовая судьба свела наши дороги в Сталинграде. В то время как наша 65-я армия добивала окруженные немецкие войска в северной части города, начальник штаба 64-й армии Иван Андреевич Ласкин возглавил группу по пленению генерал-фельдмаршала Паулюса. Для меня, знавшего Ласкина еще на Чатырлыке, в этом было, право же, нечто символическое.

Во время отхода наших войск к главной базе Черноморского флота Г. И. Левченко радиограммой вызвал меня на командный пункт обороны Крыма (на меня в это время было возложено командование 51-й армией). Через несколько часов я уже был в Севастополе. Собрался объединенный Военный совет. На нем были адмиралы Г. И. Левченко и Ф. С. Октябрьский, члены военных советов флота и 51-й армии Н. М. Кулаков, А. С. Николаев. Военный совет обсуждал крайне тяжелую обстановку, сложившуюся в Крыму. Было решено оборону Крыма осуществлять на двух направлениях — Севастополь и Керчь. Сухопутные войска и береговая оборона Севастопольского направления подчинялись генералу Петрову. «Генерал Дашичев, — указывалось в принятой директиве, — командует сухопутными войсками Керченского участка. Дашичев и Керченская военно-морская база подчинены Батову, на которого возложено руководство обороной Керченского направления».

Г. И. Левченко сказал мне, что обстановка требует быстроты действий.

— Берите оперативную группу, эсминец «Незаможник» доставит вас в Керчь.

— Кто включен в опергруппу?

— Познакомитесь на корабле.

— Что делается у Дашичева, товарищ адмирал?

— Ясной картины у нас нет. Судя по обрывочным сведениям, порядка у него мало.

— Кто обороняет Акмонайские позиции?

— Неизвестно… Откровенно говоря, боюсь я, Павел Иванович, за Акмонайские позиции…

Уже было темно, когда миноносец отошел от причала. Над Севастопольской бухтой — осветительные бомбы. Самолетов двадцать бомбят стоянку боевых кораблей. Метят и в «Незаможник». От взрывной волны в одном из отсеков появилась течь. Но вот мы в открытом море. Ночь. Ночь на 6 ноября 1941 года канун великого праздника нашей Родины, нашей партии. Самолеты ушли. Тихо. Слышно шипение рассекаемой форштевнем воды. II вспомнилась другая ночь накануне Октябрьского праздника. Год 1936. Испания. Обстановка и положение тоже сложные, и все у нас было напряжено в поисках средств, чтобы отбиться от наседавших фашистов. Одна их лапа уже была в Каса дель Кампо, правительство эвакуировалось из Мадрида в Валенсию. Река Монзонарес. Мост Понте Франсе. Завтра по нему пройдут таборы марокканцев. У нас — ничего. Там были Листер, Нассионария. Бойцы с опаской поглядывали на мост, над которым свистели пули. Пассионария пошла. Села на тумбу моста и сказала: «Отсюда я не уйду». Эту картину — женщина в темной шали, одиноко сидящая на мосту под обстрелом, никогда не забуду. Утром все уже было по-другому. Долорес Ибаррури привела батальон 5-го коммунистического полка. За рекой, укрывшись пригорком, стали в засаду двадцать наших Т-26. И когда марокканские таборы двинулись в атаку на мост, танки ударили. В глубине боевых порядков врага ничего не видно. Наши танки отошли метров на пятнадцать-двадцать и снова ударили. Фашисты по Понте Франсе не прошли…

Что мы найдем завтра в Керчи?..

Отход войск 9-го стрелкового корпуса на Керченский полуостров осуществлялся в труднейших условиях. На Керчь отступали 156, 271 и 157-я стрелковые дивизии; они героически сражались на Ишуньских позициях и там израсходовали почти все свои силы. Но к Керчи также отходили две полнокровные дивизии А. Н. Первушина и И. С. Савинова. Однако они действовали сами по себе, не управляемые командиром корпуса. Мне известно, что Н. П. Баримов связался в Джанкое с комдивом 106-й и посоветовал ему подчинять при отходе разрозненные отступающие подразделения. Между прочим, полковник Первушин уже это делал, и весьма оригинально. Он ставил на пути отхода кухни и машины с продовольствием. «Вы же знаете, — говорил на Тамани полковник, — когда солдат видит дымящуюся кухню, он сразу соображает: здесь порядок! И идет сюда, как на ориентир…»

На пути к Керченскому полуострову наши отходящие соединения пользовались каждым рубежом, за который можно было зацепиться, чтобы сдерживать немецкие дивизии. На НП к Первушину прибыл полковник Титов:

«Немцы выходят на железную дорогу Армянок — Джанкой». Здесь, в районе Чокрак (Неточное) — Чирик (Чапаеве) сто шестая дала противнику бой. Комдив выдвинул сюда 534-й стрелковый полк подполковника А. Г. Сергеева и гаубичный полк Г. Б. Авина. Об артиллерийском мастерстве Авина уже упоминалось не раз, а подполковник Андрей Григорьевич Сергеев был кадровым офицером, воевал еще с басмачами в Средней Азии. «Ничего, товарищи, выдержим», — это от него чаще всего можно было слышать. И у Неточного его полк на рубеже стоял прекрасно, на трое суток задержал противника и тем помешал ему отрезать наши части у Сиваша на Чонгаре.

Далее дивизия отходила на Джанкой. На улицах уже стрельба. Несутся конные разведчики: появились немецкие танки, раздавили одну нашу батарею. И. А. Севастьянов имел при штабе батарею 76-миллиметровых пушек, развернул вдоль улицы. Вражеская атака сразу заглохла. В течение двух последних дней октября 100-я дивизия вместе с частями из 271-й и 276-й дивизий вела оборонительный бой на рубеже реки Салгир, юго-восточнее Джанкоя. Именно к этим дням относится сообщение Совинформбюро: «Большую стойкость в борьбе с фашистами проявили бойцы, командиры и политработники части тов. Первушина». Насколько упорными были эти бои, говорят такие тяжелые цифры: у подполковника Сергеева 25 октября в полку было 2235 человек, к 1 ноября осталось 506. Правда, этот полк находился на самых решающих участках.

Но во всех этих жестоких боях, при всей стойкости наших людей, был существенный недостаток — имелась частная цель и упускалась общая. А общей целью в то время должно было стать удержание Акмонайских позиций. Командиры дивизий тут ни при чем, боевые действия имеют свою логику, и горизонт комдива, естественно, ограничен более узкими задачами. Он видит рубеж, на котором его дивизия может дать наседающему врагу по зубам, и встает на этом рубеже, и дерется до последнего. В результате на Акмонайские позиции, преграждающие противнику путь на собственно Керченский полуостров, наши соединения вышли ночью 4 ноября, понеся большие потери в личном составе, имея несколько снарядов на орудие и десяток-полтора патронов на винтовку. И все же они в течение двух дней отбивали вражеские атаки. Из донесения по оперативной обстановке за 6 ноября: «Группа Дашичева, имея ослабленный боевой состав, под натиском пяти пехотных дивизий, двух кавбригад (румыны) вынуждена была оставить Акмонайские позиции и отойти на рубеж: Астабань (Камьппенка), Карач (Куйбышево), Керлеут (Мошкарово), Копыл (60 километров западнее Керчи)». Тут все правильно, кроме одного: никакой «группы Дашичева» не было.

Занялось утро 7 ноября. Миноносец «Незаможник» приближается к Керчи. Взоры оперативной группы прикованы к полуострову. Пожары и разрывы снарядов примерно обозначают линию фронта: немцы недалеко от города. Стало очевидным, что полуостров уже занят противником. В шлюпку — и на берег. Сразу на командный пункт генерала И. Ф. Дашичева. Из его доклада трудно было установить истинное положение дел, управление войсками он потерял. Пришлось командирам оперативной группы взять все в свои руки. Трудность состояла в том, что в составе группы не было специалистов-операторов штабной службы. В нее включили крепких, волевых политработников и командиров артснабжения. Товарищи работали самоотверженно, расчищая тылы, направляя на передовую всех, кого можно было направить. Меня радовало то, что в Керчь отправлялись твердые духом политработники, люди, в своем большинстве способные личным примером мужества и горячим словом повести за собой бойцов.

На дорогах все было забито транспортом. Мы с командиром корпуса ехали на передовую.

— Что же вы наделали, генерал?.. — спросил я у него.

Он промолчал.

— Сегодня вы будете эвакуированы на Тамань с задачей обеспечить подготовку позиций для размещения войск, которые, возможно, придется перебрасывать с Керченского полуострова, — сказал я. — Мы с вами головой отвечаем за то, чтобы противник на наших плечах не ворвался на Северный Кавказ…

По дороге встретили невысокого коренастого полковника с рукой на перевязи.

— Юхимчук! Александр Харитонович!.. Он подошел.

— Сильно ранило? Очень больно?

— Больно? Обстановка больнее, товарищ генерал…

— Сколько у вас штыков? Как держитесь?

— Не более пятисот, с трудом сдерживаем натиск противника. Сейчас дивизия ведет бой за Султановку. Теперь я могу вас просить помочь боеприпасами? У нас иссякли снаряды…

Трудно передать нашу горечь, досаду, когда стало известно, что запасы снарядов в Керченском арсенале по калибру не подходят к полевым орудиям. В ряде случаев мы вынуждены были доставлять боеприпасы самолетами с Тамани.

106-я дивизия занимала оборону на железной дороге (левее нее, последовательно, стояли подразделения 320, 157 и, наконец, 156-й дивизии). Под вечер гром боя уже затихал. Измотанный, до предела уставший, командир дивизии дремал, положив под голову кулак.

— Ну, как у вас дела, Первушин?.. Подождите, я взгляну на свою карту.

Из доклада видно, что боеприпасы у него были на пределе. Как и от полковника Юхимчука, я услышал ту же просьбу: нужен какой-то порядок в тылах, за снарядами не проедешь по дорогам, регулирование движения нарушено, большие перебои с питанием личного состава.

Ночью 7 ноября докладывал в Генштаб (к аппарату подошел генерал Вечный). Привожу запись разговора.

«Батов: Войска Керченского направления после упорных, тяжелых боев за Ишуньские позиции, под натиском превосходящих сил противника вели подвижную оборону… 6 ноября противник свежими силами предположительно 73 пд, помимо ранее имевшихся 46 и 170 пд, двух кавбригад, наступал на Акмонайские позиции. Наши ослабевшие части (у Савинова — 450 штыков, у Томилова — 360…) оставили Акмонайские позиции. Положение войск, и без того тяжелое, усугубилось отсутствием снарядов калибра до 122 мм (запасы снарядов в Керченском арсенале не подходят к калибру полевых орудий). Резервы использованы. Местные ресурсы для пополнения взяты, тылы сокращены. Но нам нужна немедленная помощь в живой силе — одна-две дивизии, чтобы сдержать свежую группировку противника.

Вечный: Мне будет тяжело докладывать маршалу об оставлении Акмонайских позиций… Учтите следующее: снаряды для Крыма в Новороссийске, попросите Васюнина в короткий срок помочь доставить их в Керчь; для ваших тылов в смысле размещения на Тамани генерал Ремизов выслал группу офицеров; пища для Небоженко и Черняка (дивизионы PC) прибыла в Новороссийск. Надо немедленно получить.

Батов: Положение у нас тяжелое, считаю, что усилия частей на пределе. Приложим все силы, чтобы сдержать противника на рубеже Астабань — Карач и далее до залива. Еще раз прошу помочь свежими соединениями и поторопить отгрузку в Керчь снарядов PC, так как бездействуют два дивизиона».

В эту же ночь секретарь Крымского обкома партии телеграфировал в ЦК ВКП(б), что положение Крыма очень тяжелое и что «нужна помощь свежих сил, хорошо вооруженных, не менее двух дивизий на Керченское и Севастопольское направления».

Девятого ноября на мой КП прибыли вице-адмирал Гордей Иванович Левченко, член Военного совета корпусной комиссар Андрей Семенович Николаев. В это время немецкие автоматчики просочились на гору Митридат, под которой расположился КП, и стали бросать вниз гранаты. Находившиеся на командном пункте штабные командиры с бойцами охраны ушли в контратаку.

Вице-адмирал Левченко спокойно обсуждал со мной и Николаевым положение на фронте, сказав в заключение, что необходимо оборонять Керчь до последней возможности. Больше всего мне нравилось в Г. И. Левченко, что он и на минуту не терял уверенности в нашей победе. В наступлении гитлеровцев, в потере нами почти всей территории Крыма он видел лишь временный, преходящий момент войны. Эта уверенность исходила от человека, который сам едва держался на ногах от усталости. Признаюсь, именно во время разговора в этой накаленной до предела обстановке авторитет вице-адмирала высоко поднялся в моих глазах.

Вице-адмирал делал все возможное для обороны Керчи. Он оказал наземным войскам помощь силами и средствами Черноморского флота. Мне невольно вспомнился Перекоп. 29 сентября по приказу Военного совета из состава 7-й бригады морской пехоты были сформированы два отряда по 925 человек и направлены на усиление войск 51-й армии на Перекопское направление. Формирование отрядов, отправка на фронт, развертывание на Ишуньских позициях и введение в бой происходило под командованием военкома бригады батальонного комиссара Николая Евдокимовича Ехлакова. Утром 1 октября вступил в бой уже известный нам первый батальон (отряд) морской пехоты под командованием капитана Георгия Филипповича Сонина.

На следующий день с ходу вступил в бой второй отряд моряков под командованием капитана Евгения Александровича Кирсанова. Вместе с отрядами морской пехоты капитанов Сонина, Кирсанова вступили в жестокую схватку с гитлеровцами батареи береговой обороны под командованием старшего лейтенанта Михаила Степановича Тимохина и старшего лейтенанта Бориса Яковлевича Грузинцева.

Отряды моряков стремительной атакой отбросили гитлеровцев и заняли высоты с отметками 17,2; 21,8, населенный пункт Пролетарка, перешеек между озерами Старое, Красное.

Неоценимую помощь сухопутным войскам оказали боевые корабли Черноморского флота — крейсер «Красный Крым» под командованием капитана 1 ранга Александра Илларионовича Зубкова, линкор «Парижская коммуна» под командованием капитана 1 ранга Федора Ивановича Кравченко, крейсер «Красный Кавказ» под командованием капитана 2 ранга Алексея Матвеевича Гущина.

За первые три дня октября транспортами и кораблями Черноморского флота с Кавказа для 51-й армии было доставлено 16 713 человек пополнения и 128 артиллерийских орудий разных систем.

На ближних подступах к Севастополю геройски сражались и погибли главстаршина сверхсрочной службы Петр Семенович Мосякин, особо отличившийся при минировании подступов к Северному Крыму, командир батальона морской пехоты Георгий Филиппович Сонин, командир батареи «№ 4 береговой обороны старший лейтенант Михаил Степанович Тимохин…

Вернемся к событиям под Керчью. После трехдневных боев гитлеровцы подтянули из резерва свежую 170-ю пехотную дивизию 30-го армейского корпуса. Стало ясно, что удержать город и крепость Керчь нам не удастся. Поэтому по распоряжению Ставки начался отвод войск на Таманский полуостров.

Эвакуация прикрывалась несколькими самолетами истребительной авиации Черноморского флота. Это было очень слабое прикрытие. Но на большее рассчитывать мы не могли, так как основные силы флотской авиации вели ожесточенные воздушные бои у Севастополя, где враг наносил главный удар.

Советские летчики с величайшей самоотверженностью сражались в небе над Керчью. Мы были свидетелями их многочисленных подвигов. Однажды, примерно 14 16 ноября, группа до двадцати немецких самолетов пыталась бомбить нашу артиллерию, скопившуюся в прибрежном населенном пункте Еникале для переправы через Керченский пролив. Навстречу им ринулись три советских истребителя. В первой же атаке они подожгли два вражеских самолета, но остальные продолжали следовать к цели. Истребители вновь набрали высоту для повторной атаки. В это время их настигли два «мессершмитта». Находившийся на нашем командном пункте офицер наведения авиации скомандовал:

— «Сокол-два», принимайте бой, остальные продолжайте выполнять задачу.

Как мы потом узнали, «Сокол-2» был позывной советского летчика лейтенанта Шаронова. Он смело повел свой истребитель на «мессершмиттов». Всего на десять — пятнадцать секунд задержал их Шаронов в схватке, но за это время его товарищи атаковали бомбардировщиков. Объятый пламенем, рухнул в море еще один «юнкере». Но в ту же секунду «мессершмитты» подожгли самолет Шаронова. Горела левая плоскость. Летчик, конечно, отчетливо видел, что приближается гибель.

— Товарищ Шаронов, покиньте машину, — приказал офицер наведения.

В ответ мы отчетливо услышали в наушниках:

— Я с вами, товарищи… Иду на таран…

С большой высоты «ястребок», как молния, устремился на строй «юнкерсов» и врезался в головной бомбардировщик. Фашистский самолет развалился в воздухе на части. Другие наши истребители продолжали атаки. Загорелось еще два «юнкерса». Строй фашистов рассеялся. Беспорядочно сбросив бомбы, они повернули обратно, так и не достигнув цели. Лейтенант Шаронов отдал жизнь за любимую Родину, за боевых товарищей. Он спас наших артиллеристов от грозного бомбового удара.

Артиллерия, не имевшая снарядов, переправилась на Таманский полуостров первой, вместе с госпиталями и медсанбатами. Орудия крупного калибра, благополучно пересекшие на баржах Керченский пролив, 16 ноября стали на огневые позиции на косе Чутка. Там они получили боекомплект снарядов с артиллерийских баз Закавказского фронта. Это позволило усилить огневое прикрытие арьергардов, отходящих через Еникале вслед за основными силами наших дивизий.

В схватке у Митридата активно участвовали подразделения 156-й дивизии. До этого они закрепились в Камыш-Буруне, но после прорыва немцев на гору Митридат нужно было очистить этот район от врага, и я приказал генералу Гавриле Даниловичу Шишенину использовать 156-ю дивизию.

Г. Д. Шишенин был назначен ко мне из Приморской армии начальником штаба. Его опыту, знаниям, а также личной храбрости я многим обязан в эти трудные дни обороны Керчи и эвакуации войск через пролив. Это был человек больших организаторских способностей. С горечью я узнал впоследствии, что Г. Д. Шишенин погиб на Тамани во время авиационной катастрофы.

Полковник А. X. Юхимчук с небольшими оставшимися у него силами очистил Митридат. Начальник дивизионной разведки Н. В. Лисовой сообщил: «Завязался ожесточенный ближний бой, вплоть до рукопашной схватки. Потеснив нашего правого соседа, противник подставил нам свой фланг и с большими потерями оставил Митридат и северо-западную окраину Керчи».

Еще неделю — до позднего вечера 15 ноября — войска продолжали сдерживать врага на подступах к городу и порту Керчь. Некоторую помощь нам удалось получить с материка: к исходу 10 ноября 825-й полк 302-й стрелковой дивизии переправился через пролив у Еникале. Я его взял в свой резерв, но вскоре вынужден был поставить тоже на участок обороны. Рядом с ним стойко воевала 9-я бригада морской пехоты. Эти части, вместе с частями Первушина и Томилова, ни разу не сдали рубежа без приказа.

Отход прикрывала славная 106-я дивизия, геройски сражавшаяся с врагом на Сиваше, Ишуньских позициях и под Керчью. Она понесла большие потери: численность рот не превышала двадцати человек. Но это были стойкие, закаленные в огне сражений солдаты. Выдающуюся роль в этом коллективе сыграли партийные организации, руководимые комиссаром дивизии полковым комиссаром Иваном Ивановичем Барановым и политотделом дивизии. Они не щадили своей крови и жизни, чтобы обеспечить организованную эвакуацию войск.

Глубокую признательность выражаем мы, пехотинцы, нашим боевым друзьям военным морякам Черноморского флота. Артиллерия кораблей помогала сдерживать врага. Катера и корабли осуществляли снабжение сражающихся войск, а затем эвакуацию войск и техники. Настоящий боевой подвиг совершили моряки Азовской флотилии под командованием Сергея Георгиевича Горшкова при эвакуации сухопутных войск на Тамань. С большой признательностью я вспоминаю славного боевого соратника, ныне вице-адмирала Виссариона Виссарионовича Григорьева. Его корабли поддерживали действия сухопутных войск, он оказал нам неоценимую помощь в качестве коменданта морской переправы в Еникале. В последующие годы войны наши пути снова сошлись: боевые суда Краснознаменной Днепровской флотилии под командованием В. В. Григорьева вместе с 65-й армией участвовали в разгроме немецких захватчиков на Березине, под Паричами и в Бобруйске.

Самоотверженность частей, оборонявших Керчь, помогла нам осуществить эвакуацию. 14 ноября мы в трудных условиях переправили около 400 орудий и 15 тысяч солдат. Эвакуация продолжалась и 15 ноября. Но вот вывезено все, что можно было вывезти. Наша артиллерийская корпусная группа уже на косе Чушка.

Последние часы. В гроте на Митридате — основной КП, повыше над ним — узел связи. Отправив людей, я вынул гранаты и одну за другой бросил прямо в аппараты Бодо. Другого выхода у нас не было. Стрельба уже шла кругом. Мы с членом Военного совета армии А. С. Николаевым, пригибаясь, побежали к стоявшей внизу машине.

В ночь на 17 ноября последние части прикрытия незаметно снялись со своих позиций и оторвались от противника. Их уже ждали у берега Керченского пролива катера Черноморского флота. Обнаружив отход, враг бросился в преследование, но настигнуть нас было уже невозможно. Артиллерия с косы Чушка открыла заградительный огонь. Наши арьергардные части благополучно переправились через пролив.

Вместе с последним подразделением прикрытия отходили командиры штаба Керченского оборонительного района и нашей оперативной группы. В темноте мы вышли на берег. Недалеко слышалась трескотня немецких автоматов. А вот и цепи гитлеровцев показались. Мы с А. С. Николаевым и шофером дали по длинной очереди из своих автоматов и вбежали на палубу катера. И в этот момент с косы ударили наши тяжелые орудия. Вражескую цепь смело.

Это было последнее, что я видел сквозь брызги и фонтаны воды, поднятой разрывами вражеских снарядов.

Некоторых офицеров ранило, но ни один из катеров врагу потопить не удалось. Небольшую пробоину получил катер, на котором отплыли мы с корпусным комиссаром А. С. Николаевым. Однако и он достиг кавказского берега.

На Тамани 51-я армия сразу же начала подготовку к наступательной операции с форсированием пролива, действуя уже в составе войск Кавказского фронта. Вместе с 44-й армией она участвовала в Керченско-Феодосийской десантной операции. В результате в январе 1942 г. был освобожден Керченский полуостров. Немецко-фашистские войска перешли к обороне в северной части Крыма и вынуждены были приостановить свои активные действия против Севастополя. Это была самая крупная десантная операция Великой Отечественной войны, в ней показали свое мастерство и боевое содружество и моряки Черноморского флота и сухопутные войска; в ней снова и снова с беззаветным мужеством били врага и ветераны боев на севере Крыма в 1941 году, такие, как Полуэктов, Первушин, Юхимчук, Руденко, Лисовой и многие другие солдаты и офицеры, о которых написана эта книга. Мне не пришлось участвовать в этих боях, но память о героях сражений в Крыму сохранил навсегда.

В сорок третьем году, когда Центральный фронт под командованием К. К. Рокоссовского блестяще провел оборонительное сражение на Курской дуге и наши войска начали наступление, В. С. Булатов прислал теплое письмо, поздравляя от имени крымских большевиков с успешными действиями вверенной мне армии. Помню, как тронула меня эта товарищеская теплота и забота, и я ответил секретарю обкома партии, что войска нашей 65-й армии как раз наносят сокрушительные удары именно по тем фашистским дивизиям, с которыми мы сражались в Крыму.

В нас, фронтовиках, тогда жила воодушевляющая мысль: мы, наступая и громя врага, бьем фашистов не только за себя, но и за тех, кто не дожил до великих дней наступления.

Перед великой битвой

Встреча с К. К. Рокоссовским. — Стиль работы командующего. — Звонок из Ставки. — Донской фронт в октябре. — «Четырехтанковая армия». — Немного истории. — Наш штаб. — Максим Пассар и другие. — План контрнаступления.

Третья армия, которой я командовал после Тамани, входила в Брянский фронт. Вскоре меня назначили помощником командующего фронтом по формированию. Фронт прикрывал подступы к Москве с юго-запада. В результате первой нашей великой победы — разгрома врага в битве за Москву — гитлеровские войска были на этом направлении отброшены от Тулы. Они смогли закрепиться на так называемом орловском выступе. Здесь противник создал глубоко эшелонированную оборону. Все попытки сбить фашистские войска с этих рубежей не имели успеха: у нас еще не хватало сил и технических средств. Храню в памяти высказывание маршала Б. М. Шапошникова, который принял меня в Генеральном штабе в последних числах декабря: «Нам еще нужно осваивать опыт современной войны. Противника мы отбросили от столицы, но не здесь и не сегодня будет решаться исход войны. Потребуется еще время. До кризиса далеко».

Летом 1942 года главные военные события сместились на юг; на нашем участке настало относительное затишье. Наши мысли были прикованы к напряженнейшей борьбе, развертывавшейся в излучине Дона, а все дни были заняты кропотливой работой в войсках.

В середине июля 1942 года Брянский фронт принял в командование К. К. Рокоссовский. И солдаты и генералы вздохнули с облегчением, мы сразу почувствовали руку опытного организатора. Мне представилась счастливая возможность несколько месяцев поработать рядом с выдающимся полководцем и его боевыми соратниками в самом штабе фронта.

Все работники управления считали службу с Константином Константиновичем Рокоссовским большой школой. Он не любил одиночества, стремился быть ближе к деятельности своего штаба. Чаще всего мы видели его у операторов или в рабочей комнате начальника штаба. Придет, расспросит, над чем товарищи работают, какие встречаются трудности, поможет советом, предложит обдумать то или другое положение. Все это создавало удивительно приятную рабочую атмосферу, когда не чувствовалось ни скованности, ни опасения высказать свое суждение, отличное от суждений старшего. Наоборот, каждому хотелось смелее думать, смелее действовать, смелее говорить. Одной из прекрасных черт командующего было то, что он в самых сложных условиях не только умел оценить полезную инициативу подчиненных, но и вызывал ее своей неутомимой энергией, требовательным и человечным обхождением с людьми. К этому нужно прибавить личное обаяние человека широких военных познаний и большой души. Строгая благородная внешность, подтянутость, выражение лица задумчивое, серьезное, с располагающей улыбкой в голубых, глубоко сидящих глазах. Преждевременные морщины на молодом лице и седина на висках говорили, что он перенес в жизни немало. Речь немногословна, движения сдержанные, но решительные. Предельно четок в формулировке боевых задач для подчиненных. Внимателен, общителен и прост.

С Константином Константиновичем Рокоссовским мне позже довелось работать долгие годы. Ныне его уже нет среди нас. Писать об этом трудно. Склоняю голову перед его светлой памятью. Бесконечно признателен ему за все, чем обогатила меня боевая служба под его руководством.

Вспоминаю последнюю нашу встречу в госпитале за несколько дней до его кончины. Мы оба знали, что больше друг друга не увидим. Из Воениздата как раз принесли верстку его книги «Солдатский долг», над которой он работал уже тяжело больным. Константин Константинович подписал книгу в печать и сказал мне:

— Авторский экземпляр я уже тебе не смогу прислать. Но считай, что ты получил его, — и добавил: — Очень хотелось написать воспоминания о гражданской войне, сожалею, что не успел… Ничего мне так не хотелось, как написать о гражданской войне, о подвиге революционных рабочих и крестьян. Какие это чудесные люди, и какое это счастье быть в их рядах!

Да, он сам был солдатом революции.

Первую свою командную должность в революционных войсках Рокоссовский занял еще в грозовом семнадцатом году: солдаты избрали его помощником начальника Каргопольского красногвардейского кавалерийского отряда. Двадцатилетний юноша был своим среди красногвардейцев — сын рабочего и сам рабочий, с четырнадцати лет зарабатывавший себе на хлеб, солдат, сражавшийся на фронте всю первую мировую войну. Константин Константинович с благодарностью вспоминал начальника отряда большевика Адольфа Казимировича Юшкевича. В девятнадцатом году К. К. Рокоссовский и сам стал большевиком.

Рассказы сослуживцев, архивные документы помогают нам представить Константина Рокоссовского молодым красным командиром. Он был высоким, стройным, физически сальным и натренированным. Умом, задором и отвагой светились глаза. Он был скуп на слова и щедр на дружбу. Простой, скромный и отчаянно смелый.

В районе Ишима отдельный кавалерийский дивизион под его командованием внезапно атаковал село Виколинское, занятое крупными силами белогвардейцев. В стане врага возникла паника. Однако малейшая задержка атаки — и враг придет в себя, поймет, что силы атакующих невелики. Вон на околице уже разворачивается для боя артиллерийская батарея противника. Решение созрело мгновенно. Рокоссовский берет двадцать всадников и с шашками наголо — на батарею. Она открывает огонь. Свистит картечь. Но красные конники прорываются к орудиям. Рокоссовский спрыгивает с коня возле поднявшего руки белого унтер-офицера и голосом, в котором звучит угроза и приказ, говорит:

— Видите — казаки? Огонь по ним! Будете стрелять — будете жить.

И орудия повернулись и открыли беглый огонь по казакам.

За этот бой Рокоссовский получил свой первый орден Красного Знамени.

Вот еще один бой — в районе станицы Желтуринской, что в Забайкалье, в период борьбы против барона Унгерна, главаря белогвардейских банд. 31 мая 1921 года белые казаки двумя сотнями заняли кожевенный завод в девяти километрах от станицы. На другой день утром отдельный кавалерийский полк, которым командовал двадцатипятилетний Рокоссовский, выбил белых с завода. Но разведка донесла, что со стороны Монголии подошла бригада белого генерала Резухина, с ней ведет неравный бой один из батальонов 311-го советского стрелкового полка. Рокоссовский поднимает кавалеристов и ведет их на помощь своей пехоте. Еще издали видит, как отходят наши стрелковые роты и как их преследуют белые эскадроны. Рокоссовский своим полком атакует белогвардейцев во фланг и обращает их в бегство. Это была блестящая атака. В схватке Константин Константинович лично зарубил нескольких белоказаков, но и сам получил удар саблей по бедру, под ним убили коня, ему подали другого… Подвиг в этом бою был отмечен вторым орденом Красного Знамени.

После гражданской войны Рокоссовский продолжал служить в армии. Командовал кавалерийскими частями, учился на курсах усовершенствования командного состава в Ленинграде, потом закончил курсы высшего начсостава при академии имени М. В. Фрунзе. И опять в строй — командовал бригадой, дивизией, корпусом.

В 1930 году, будучи командиром 7-й кавалерийской имени Английского пролетариата дивизии, он встретился со старым своим товарищем Г. К. Жуковым тогда командиром полка, а затем и бригады в той же дивизии. Мы попросили маршала Жукова вспомнить то далекое время. Георгий Константинович рассказал:

— Рокоссовский был очень хорошим начальником. Блестяще знал военное дело, четко ставил задачи, умно и тактично проверял исполнение своих приказов. К подчиненным проявлял постоянное внимание и, пожалуй, как никто другой, умел оценить и развить инициативу. Много давал другим и умел вместе с тем учиться у подчиненных. Я уже не говорю о его редких душевных качествах — они известны всем, кто хоть немного служил под его командованием… И нет ничего удивительного, что Константин Константинович вырос до маршала, стал выдающимся военачальником. Более обстоятельного, работоспособного, трудолюбивого и по большому счету одаренного человека мне трудно припомнить.

Перед самой Великой Отечественной войной К. К. Рокоссовскому было поручено формирование 9-го механизированного корпуса, его он и повел в трудные бои, бил с ним фашистов на пупком направлении. Первые же полгода войны принесли Константину Константиновичу заслуженную славу: после боев под Лупком контрудар на Ярцево на заключительном этапе Смоленского сражения, оборона Волоколамского и Ленинградского шоссе силами 16-й армии в битве под Москвой, декабрьское наступление, дерзкий захват Сухиничей. Под Сухиничами он был тяжело ранен. Выздоровев, Рокоссовский прибыл в звании генерал-лейтенанта командовать Брянским фронтом, а вместе с ним его неизменные соратники генералы М. С. Малинин, В. И. Казаков, А. И. Прошляков и Г. Н. Орел. Они воевали плечом к плечу, начиная с Ярцевских высот. По существу, костяк управления 16-й армии получил в свои руки фронт. Поучительный факт! Он свидетельствует, как быстро росли на войне полководческие таланты, и в то же время показывает трудности в подготовке и расстановке кадров, которые тогда переживала наша действующая армия.

С Василием Ивановичем Казаковым мы встретились как старые друзья и сослуживцы по Московской Пролетарской стрелковой дивизии. В середине тридцатых годов он командовал артиллерийским полком, а я — 3-м стрелковым. Жили и работали дружно и, бывало, вместе ходили к командиру дивизии Л. Г. Петровскому, когда он вызывал одного из нас, заметив какие-либо неполадки. «Опять вдвоем?» — пряча усмешку, говорил командир дивизии, на что Василий Иванович отвечал: «Взаимодействие, товарищ комдив!»

С любовью мы вспомнили нашу славную Московскую Пролетарскую. Она была хорошей школой военных кадров социалистического государства. Сорок первый год устроил грозную проверку воспитанным в ней командирам. Они ее выдержали. Шесть-семь лет назад они командовали небольшими подразделениями, а теперь водили в бой полки и дивизии. Бывший командир учебного батальона 3-го стрелкового полка Яков Григорьевич Крейзер прославился смелыми рейдами по тылам противника на Западном фронте, он был удостоен звания Героя Советского Союза. Другой комбат того же полка — С. С. Бирюзов — стал маршалом. На Брянском же фронте встретил я своих бывших ротных — В. И. Булгакова и М. С. Землянского: первый командовал полком, второй был заместителем командира дивизии. А Василий Иванович Казаков прошел за семилетие путь от командира артиллерийского полка до командующего артиллерией фронта. Пролетарская дивизия может гордиться тем, что в ее рядах рос один из замечательных наших артиллеристов. Высокое положение не лишило его ни простоты, ни общительности. Он отличался ясным умом, товарищеским отношением к подчиненным. Строгая требовательность, нередко в грубоватой форме, основывалась у него на глубоком знании дела, реальной обстановки, а также характеров своих подчиненных. Настоящий военачальник никогда не подходит к людям с одним шаблоном. Он знает, что одного достаточно похвалить — горы своротит, другому нужна узда, третий хорош, когда ему дана полная инициатива. В этом тонком искусстве руководства людьми у Казакова было мало соперников. Его живые глаза иногда становились пронизывающими. Он был оптимистом, не признававшим трудностей, и работал, не щадя себя.

Начальник штаба фронта Михаил Сергеевич Малинин по широте оперативного кругозора и опыту в своей области не уступал Казакову. М. С. Малинин пришел на общевойсковую работу из 7-го механизированного корпуса, штаб которого и составил управление так называемой группы Рокоссовского в боях за Ярцево летом 1941 года. Командующий однажды рассказывал, как началась их совместная боевая служба: «Показал нам Тимошенко рукой направо от шоссе, а потом налево занимайте рубеж! Чем занимать, когда у нас было полтора десятка штабных командиров с личным оружием — и все?..» Горстка молодых офицеров совершила, казалось, невозможное: подчиняя отступавшие части, в течение пяти-шести дней организовала крупное войсковое соединение с артиллерией и даже с танками. Оно оказалось способным захватить Ярцево и взять под контроль переправы через Днепр, по которым герой обороны Смоленска генерал-лейтенант М. Ф. Лукин отводил свои прославленные части. Под Волоколамском, на посту начальника штаба 16-й армии, Малинин получил звание генерал-майора. Рокоссовский любил его и очень ценил. Нас порой смущали резкость и самоуверенная властность начальника штаба. Но было у Малинина одно замечательное качество. Крупные штабные работники обычно редко бывают широко известны в войсках. Таков род их деятельности. Михаил Сергеевич представлял в этом отношении исключение. Свой глаз — алмаз! Солдаты и офицеры передовой линии часто видели его в окопах и на НП соединений, знали и уважали.

К. К. Рокоссовский сам большую часть времени проводил на боевых участках, излазил вместе с командармами весь передний край и составил мнение, на что способен каждый командир дивизии. Многих командиров полков он вскоре знал настолько, что мог дать аттестацию, не заглядывая в документы.

Личная проверка командующим передовых частей и соединений — сильное средство воспитания и сколачивания войск. Конечно, проверки бывают разные. Фронтовики знают и такие случаи, когда приедет на передовую большой начальник, приведет всех в трепет и отбудет, оставив солдат и офицеров в самом удрученном состоянии. У Рокоссовского же форма выражения воли удивительно хорошо соответствовала демократической природе нашей армии. В этом, если хотите, была его сила и наиболее глубокий источник авторитета. Люди его любили, они к нему тянулись, в результате перед командующим всегда был открыт неиссякаемый родник боевого творчества.

Прекрасные воспоминания сохранились у меня о встречах с бойцами, особенно в 6-й гвардейской дивизии, которой командовал генерал-майор К. И. Петров, а после его гибели — полковник Ф. М. Черокманов, изобретательный, храбрый офицер, полный ненасытной ненависти к фашистам. Он испил горькую чатау в начале войны: раненный, оказался на оккупированной врагом территории, и только самоотверженная забота местного колхозника спасла его от гибели. Годом позже Черокманов, командуя 27-м корпусом, участвовал в наступательных боях 65-й армии и сумел отблагодарить своего спасителя. Мы пережили тогда с ним несколько волнующих минут.

Шестая гвардейская славилась снайперами и разведчиками. на ее участке гитлеровцы не могли поднять головы. Опыт дивизии распространялся по всем частям фронта. Бывало, приезжали мы с Рокоссовским к гвардейцам — и прямо в окопы. Командующий присаживался к бойцам, начинались разговоры о жизни, о переписке с родными, доходили до военных вопросов, от которых зависело успешное решение боевых задач. Глубоко заблуждаются товарищи, считающие, что солдат не способен оценивать положение на фронте. С момента сосредоточения боеприпасов на огневых позициях он уже знает, что назревают важные события, и составляет свое мнение о том, как они могут развиваться. Умейте же слушать солдата — и почерпнете новые силы, новые мысли для более целеустремленного руководства войсками.

…Пишу «солдаты», «офицеры» и спохватываюсь: ведь тогда их не так называли, говорили «красноармейцы», «командиры». Но пусть читатель простит старого солдата. Считал и считаю: не так много на земле столь гордых слов, как «советский солдат», «советский офицер». Почему же не пользоваться ими, когда речь идет о героях Великой Отечественной войны?..

К исходу дня начальники управлений, командующие родами войск, оперативные работники возвращались с переднего края. Стало правилом: все собираются вместе, и командующий заводит беседу по итогам работы каждого товарища. Это тоже сплачивало коллектив, приносило людям исключительную пользу. Как-то вечером все уже съехались в штаб, а Рокоссовского не было и не было. К полуночи из 211-й дивизии позвонил начальник артиллерии подполковник А. Д. Попович:

— Командующий просил передать, что задержится у нас до утра.

— Что там случилось? Деревню Сутолка обратно отдали?

— О нет! Командующий встретил среди командиров полков сослуживца по царской армии. Говорит: «Вместе вшей в окопах кормили». Обнялись… Сейчас у них в землянке такие горячие воспоминания — на всю ночь хватит!

Вернувшись на следующий день, Рокоссовский между прочим сказал мне:

— Павел Иванович, съезди в двести одиннадцатую, позавчера там пулеметчик сбил фашистский самолет. Вручи герою орден Красного Знамени.

С удовольствием выполнил это распоряжение. Пулеметчик Иван Соляков оказался совсем юным солдатом.

Он принял первую свою награду с горящими восторгом глазами.

В тот же день в 60-й дивизии я проверял позиции первой линии обороны. Подошел к пулеметному гнезду.

— Дежурный у пулемета красноармеец Барков! — отчеканил солдат, на вид лет пятидесяти. (Дивизия формировалась на базе народного ополчения Москвы, и пожилые бойцы в ней были не редкость.)

Оружие тщательно вычищено. В окопе все на своем месте. В секторе обстрела никаких препятствий.

— Видать, еще в ту войну воевали, товарищ Барков?

— Так точно, товарищ генерал! Служил отделенным в первом батальоне лейб-гвардии третьего полка.

Вот какая поразительная встреча! Картины прошлого, как живые, встали в памяти. Крохотная деревушка Филисово в Верхнем Поволжье, бедняцкая семья отца, всю жизнь мечтавшего о коне. Нужда погнала меня, меньшого сына, в люди работником в торговый дом братьев Леоновых… Пять тяжелых лет в Питере. А там началась война, добился: ушел в учебную команду и — на фронт.

— …Не помните ли, товарищ Барков, отделенного Павла Батова, он у вас в полку разведчиком служил?

— Был такой. Убило его в разведке, мне сам Савков говорил.

— И Савкова знали?

Красноармеец смотрел большими глазами.

— Рано вы тогда меня похоронили! — улыбнулся я.

— Неужели вы действительно из нашего полка, товарищ генерал?.. А Савкова как же мне не знать, таких людей запоминаешь на всю жизнь — первый большевик в полку. Многим из нас он тогда поставил мозги на правильную линию, по партии я его крестным считаю.

Ну и пошли воспоминания. Савков — путиловский рабочий в солдатской шинели — и для меня был одним из самых дорогих людей. От него в 1916 году впервые услышал имя Ленин и научился понимать, для чего у русского солдата винтовка в руках. Савков же на своих плечах и вынес меня тяжелораненого, когда ходили в поиск. Я рассказал Баркову, что видел дорогого нашего путиловца в последний день его жизни. Это было уже в гражданскую войну. Мы брали Шенкурск. Комиссар стрелковой бригады Савков шел в первой цепи атакующих; там, под Шенкурском, поймала его белогвардейская нуля.

Мой собеседник тоже прошел трудную школу гражданской войны. Эскадроном командовал.

— Почему же теперь рядовой?

— В ополчение записался, так вот и остался. Воюем-то не ради чинов.

— Тебе же роту надо, товарищ Барков. Осилишь? Нам знающие командиры очень нужны.

— Нет, товарищ генерал, командовать ротой я уж отстал. Нынешнюю войну на одном «ура» не возьмешь. Пониже должность, может быть, осилю…

Поздней ночью у Рокоссовского за чашкой чаю еще сидели Казаков, командующий бронетанковыми войсками Орел и наш фронтовой инженер Прошляков. Рассказал им о встрече с Барковым.

— Кем ты его назначил? — спросил командующий. — Батальон потянет?

— Лучше бы ему начать с помощника командира роты.

Рокоссовский тут же позвонил в дивизию, и назначение состоялось. Вскоре за отвагу в бою Барков был награжден орденом Красного Знамени.

Командующий всячески поощрял выдвижение инициативных, показавших сметку бойцов. Он требовал — ищите талантливых, людей и учите, пока есть время. Для способных, отличившихся бойцов были созданы фронтовые курсы младших лейтенантов; они подготовили нам сотни командиров взводов и рот.

На меня как на помощника по формированиям была возложена проверка фронтовых тылов. Других источников пополнения в то время не было. Пересмотрели и почистили состав всех тыловых подразделений. Набрали несколько тысяч бойцов, которые из-за нераспорядительности начальников без пользы находились в тылах фронта, армий и дивизий. При проверке тыловых частей познакомился я с интересным человеком, судьба которого вскоре тоже сплелась с судьбой 65-й армии. Это был молодой военный инженер Павел Васильевич Швыдкой. Богатырь, саженного роста, с обычным для людей могучего телосложения спокойствием и добродушием, а в деле — горяч и сноровист. Главное же, что в нем сразу покоряло, — изумительное инженерное чутье. Скажет: «На саперный глаз сойдет» можно смело принимать от него то или другое сооружение. Со своей саперной бригадой Швыдкой строил запасные оборонительные рубежи и мечтал о «настоящем деле». В его военной биографии, как в капле воды, отразились неурядицы сорок первого года. Служил в укрепленном районе на западной границе, потом отступал до Новгорода. Вдруг — вызов в Москву. «Собрали, — рассказывал он, — кучу гражданских инженеров и приказали учить. Кругом бушует война, немцы лезут к Москве, а мы преподаем азы саперного дела… До чего же хочется повоевать по-настоящему, чтобы у фрицев скулы трещали!»

В один сентябрьский вечер наша судьба круто изменилась. В рабочей комнате начальника штаба командующий подводил итоги дня. Тут были Малинин, Казаков, Прошляков и Орел. Зазвонил телефон. Рокоссовского вызывали к аппарату ВЧ. В маленькой деревенской хате хорошо слышалось каждое слово, долетавшее из далекой Москвы:

— Вам не скучно на Брянском фронте? Рокоссовский улыбнулся, но промолчал.

— Решением Ставки создается Донской фронт. Весьма перспективный. Предлагаем вам принять командование им, если не возражаете…

— Как можно возражать!..

— В таком случае забирайте с собой кого считаете нужным и утром вылетайте в Москву. Брянский фронт примет Макс Андреевич Рейтер.

Рокоссовский обвел всех радостным взглядом. Сколько раз в этой же хате начальника штаба мы ночами склонялись над картой, следя за грандиозной битвой на берегу великой русской реки. С каждым из нас карта говорила живым языком; за ее синими и красными стрелами, в непрерывно меняющейся конфигурации оборонительных рубежей мы видели несгибаемую волю, творческую мысль и самоотверженность наших боевых товарищей, со многими из которых нас связывала долголетняя служба в Вооруженных Силах страны. Там сражался В. И. Чуйков, с которым мы хватили лиха еще на линии Маннергейма: он тогда командовал 9-й армией. Там, у Волги, в районе разрушенного вокзала, вела бои дивизия А. И. Родимцева; Совинформбюро передавало о ней сообщения, похожие на легенды. Последний раз я видел Александра Родимцева в Испании, на Хараме, где в тяжелых боях 12-я интернациональная бригада сдерживала натиск франкистов, итальянских и немецких интервентов: он под огнем на поле боя ремонтировал пулеметы. Военный человек поймет, какой это был подвиг — держать в боевой готовности пулеметы более чем 20 разных устаревших систем. Испанские товарищи ценили вклад советских добровольцев в борьбу за свободу, против фашизма. Родимцева они считали храбрейшим из храбрых и прозвали его «профессором пулеметного дела республиканской армии». Думалось: всего шесть лет назад это было, а теперь имя нашего славного боевого товарища навсегда связано с величайшей в истории битвой на волжском берегу…

— Я рад, товарищи, — просто сказал Рокоссовский. Указывая пальцем на Малинина, Казакова, Прошлякова и Орла, он приговаривал: — Вы со мной… Вы со мной.

Сердце мое не выдержало:

— Товарищ командующий, готов ехать хоть на дивизию!

— Разделяю твое желание, Павел Иванович. Но оставайся пока командовать фронтом до прибытия Рейтера, а мы в Москве вопрос решим.

М. А. Рейтер с новым начальником штаба Л. М. Сандаловым приехал через три дня. Шло заседание Военного совета фронта. Принесли шифровку. Рейтер прочитал и передал мне, сказав вполголоса: «Честное слово, завидую…» В шифровке говорилось о назначении Батова командующим 4-й танковой армией Донского фронта.

Сборы недолги. Путь далек. «Виллис» шел через Ефремов, Тамбов, Моршанск. Ночь застала в Борисоглебске. «Как ты изменился, родной», — думал я, проезжая город затемненными улицами. Тут все было знакомо и дорого сердцу. Трудящиеся Борисоглебска избрали меня депутатом Верховного Совета СССР, до войны я часто приезжал к избирателям — узнать их нужды, требования, рассказать о депутатской деятельности. Теперь город стал прифронтовым. В темноте двигалась масса войск. Тракторы тянули тяжелые орудия. Под брезентом угадывались мощные контуры «катюш».

Поехали прямо в горком.

— Какими судьбами? — поднялся навстречу секретарь горкома Ермил Сергеевич Коровин.

— Ночевать пустишь? — спросил я, отвечая на крепкое рукопожатие.

— Как всегда — первый номер в твоем распоряжении. (В этом номере городской гостиницы была у нас приемная депутата.) Но спать мы тебе не дадим!

Вскоре в горкоме собрались товарищи из партийного актива. Надолго затянулась беседа.

— Ты скажи, задержит Красная Армия немцев у Волги или нет? — спросил председатель горисполкома Григорий Дмитриевич Осадчиев.

Что я мог ответить? Только одно: конечно задержит. Там сражаются такие бойцы, руководят ими такие наши генералы, что безусловно выстоят.

— И не только задержат. Потерпите еще немного, дорогие друзья. Мы стоим перед решающими событиями.

Чем ближе к Дону, тем заметнее солдатскому глазу, что здесь готовятся к большим делам. Ночью шли и шли войска. Днем, куда ни взглянешь, рассредоточенные и замаскированные танковые части, артиллерийские полки, колонны грузовиков. К небольшому хутору Мало-Ивановка проносились одиночные командирские машины. Потянулись линии связи. Здесь расположен центр управления войсками фронта.

Встреча с Рокоссовским была короткой:

— Говорить сейчас некогда. Зайди в штаб, к Казакову и обязательно к Желтову, они дадут ориентировку… Чуйкову очень трудно. Еще никогда там не было так трудно. Помогаем, чем можем. Но главное теперь для нас уже не в этом. Ясно? Рекомендую сегодня же выехать в армию. Разберешься и доложишь. Особое внимание обрати на клетский плацдарм.

В штабе работа шла полным ходом. Принимались новые соединения. Готовили к передаче вновь организуемому Юго-Западному фронту боевой участок в среднем течении Дона. Большое внимание уделялось левому крылу фронта, где войска вели бои с прорвавшимся к Волге противником в районе Ерзовки. Малинина я не застал: он как раз выскочил с заместителем командующего К. П. Трубниковым на левое крыло, где наши части вели изнурительный бой с 60-й немецкой моторизованной дивизией с целью пробиться к северной группе 62-й армии. В этот же день Малинин связался с KII фронта. Произошел такой разговор.

— Как там дела, Михаил Сергеевич, части могут наступать? — спросил Рокоссовский.

— Могут и будут наступать, — ответил Малинин. — Прошу лишь прислать одного крепкого комдива. Здешний годится в интенданты. Обнаружили его НП в боевых порядках соседней дивизии. Наводим с Кузьмой Петровичем порядок.

В штабе фронта ждали представителей Ставки. Должен был также приехать генерал Н. Ф. Ватутин, назначенный командующим вновь созданным Юго-Западным фронтом. Позже мне стало известно, что 6–7 октября представители Ставки обсудили с командующими фронтами план предстоящего контрнаступления и предложили им подготовить свои соображения для доклада Ставке.

Сталинград весь в огне. Даже из Мало-Ивановки на горизонте видно громадное облако дыма. В темноте небо там полыхало грозой. 4 октября начались жаркие бои на территории Тракторного завода. Немецкое командование по-прежнему было обуреваемо идеей отбросить наши войска за Волгу, хотя с военной точки зрения эта идея в октябре уже себя исчерпала. Вражеская группировка с ее мощным ударным кулаком, направленным к волжскому берегу, с ее растянутыми, подобно хвосту кометы, флангами, по существу, зашла в тупик. С дьявольским упорством, пытаясь сбросить героев 62-й и 64-й армий в реку, немцы еще тешились мыслью, будто инициатива у них в руках. На деле это было не так. Стратегическая инициатива переходила п руки нашего командования. Отсюда и следовало исходить, оценивая все, что делал и должен был делать наш Донской фронт. Первая, ближайшая его задача состояла в организации взаимодействия с войсками, сражавшимися непосредственно в Сталинграде. Стоявшие на рубеже Ерзовка Трехостровская 66-я, 1-я гвардейская и часть сил 24-й армии нависали с севера над основным ядром вражеской группировки и вели весь сентябрь и в начале октября упорные наступательные действия. Успех был невелик, если судить по отвоеванной территории. Не удалось ни прорваться к героям 62-й армии, ни поколебать оборону противника в этом районе. Но было достигнуто другое: левый фланг Донского фронта оттянул на себя с направления главного удара 12 фашистских дивизий, из них две танковые. Всего же противник вынужден был держать на донских рубежах (в полосе Донского и Юго-Западного фронтов) не менее 28 дивизий.

Вторая, и главная, задача, которую предстояло в октябре решить вместе с соседними фронтами, — готовить разгром прорвавшихся к Волге вражеских войск. Член Военного совета фронта Алексей Сергеевич Желтов, знакомя с обстановкой, еще не говорил о конкретном плане операции. Видимо, тогда этого и нельзя было делать. Но общая установка ясна: все силы, без шума и огласки, направить на подготовку к наступательным действиям, в которых правофланговые армии будут играть ведущую роль.

Линия обороны нашего фронта, начинаясь у Волги, протянулась на запад по контурам малой излучины Дона и далее вплоть до станицы Клетской. На Дону положение стабилизировалось. Здесь пока было тихо. 21-я и 63-я армии с их боевыми участками (рубеж от Клетской до Вешенской) в ближайшее время поступали в подчинение к Ватутину. Таким образом, правое крыло Донского фронта замыкала 4-я танковая, которую мне предстояло принять. А. С. Желтов отозвался о ней с уважением. Она была крепкой закалки, хотя до сих пор на ее долю выпадала преимущественно горечь неудач.

— Вы встретите там боевых командиров, стойких в обороне, приобретших некоторый опыт в летних контрударах. Мы взяли оттуда несколько прекрасных соединений на помощь Чуйкову. Недавно к нему ушла тридцать седьмая гвардейская, она теперь уже в бою за Тракторный завод. В августе армия захватила и удержала плацдарм под Клетской, но с тех пор активных действий не вела. Долгое время в ней не ладилось со штабом: пятый начальник сменился. Сейчас это уже позади. Нашли хорошо подготовленного, проверенного в боях молодого офицера и выдвинули к руководству штабом…

В заключение А. С. Желтов, говоря о руководящих политработниках армии, рекомендовал крепче опираться прежде всего на начальника политотдела армии Н. А. Радецкого, потому что член Военного совета Филипп Павлович Лучко при всех его положительных качествах очень больной человек. Ему бы в госпитале лежать, а он держится — только на силе внутреннего огня.

С такими напутствиями приехал я в Озерки… Да, еще одно напутствие было получено по дороге на КП армии. Что-то испортилось в машине. Шофер копался в моторе, а я вышел размяться. Под крутым яром холодный ветер гнал тяжелые воды Дона. По берегу растянулись развалины станицы, черные от пожара. Над кучами золы и обломками самана поднимались только печные трубы, напоминавшие надгробные памятники. На войне привыкаешь ко многому, но никогда не привыкнуть к ранам родной земли.

Увидев человека в генеральской форме, стали подходить женщины. Собралось человек восемь.

— Да где вы живете, дорогие? Почему не эвакуировались?

— По погребам ютимся!..

— Армия здесь, и мы перебудем…

— Не про нас речь, расскажите, что там, на Волге? Я им рассказал, что мог, стараясь подбодрить. Худощавая высокая колхозница с измученным красивым лицом зло взглянула на меня сверху вниз:

— Чего там гутарить! Были казаки, да все вышли. Наши деды на Дон врага не пускали…

Она махнула рукой и ушла в сторону, села на груду развалин, глядя на реку. Другая женщина, постарше, сказала:

— Вы на нее не будьте в обиде, товарищ…

— Я понимаю вас…

— Наталья!

— Не пойду я, Марья Артемьевна!

Марья Артемьевна Машукова, учительница местной школы, была вожаком этих самоотверженных женщин. Среди них она оказалась единственным членом партии. В ее погребе был и сельсовет, и правление колхоза. Успели убрать урожай, даже сдали хлеб государству. Учительница рассказала тяжелую историю Натальи Жиган. Она не здешняя, а из Запорожья. Фашистские самолеты сожгли родное село. Эвакуировалась сюда — и вот опять у развалин.

— Она не со зла кричит. В ней горе кричит. А мы верим. У нас ведь одно и осталось — вера в Красную Армию. Тем живем. Гоните скорее фашистов отсюда!

Хутор Озерки, где разместился штаб армии, тоже сильно разбит немецкими бомбами. Меня встретили командарм В. Д. Крюченкин и члены Военного совета Ф. П. Лучко и Г. Е. Гришко. Генерал-лейтенант Крюченкин фактически уже сложил с себя полномочия командующего, и нам оставалось лишь пожелать ему счастливого пути.

Лучко с грустью смотрел вслед удалявшейся машине.

— Что, тяжело расставаться?

— Да, — живо откликнулся бригадный комиссар. — Сколько тысяч километров стремя в стремя прошли… И в каких боях!

Высокий, с резкими морщинами на худом лице, с орлиным профилем под кубанкой, в бурке, накинутой на плечи, он как будто сошел на крыльцо этой саманной хаты с полотна одной из грековских картин. Вскоре мы сблизились и дружно работали, но я хорошо понимал, что не занял и не мог занять в сердце Филиппа Павловича Лучко того места, которое занимал генерал Крюченкин. Боевые походы 3-го гвардейского кавалерийского корпуса он вспоминал с горящими глазами, а про Крюченкина говорил: «Мой Чапай».

— Что ж, будем браться за дела, комиссар?

— С чего прикажете начинать, товарищ командующий?

— Да хотя бы вот с чего: будем называть друг друга по имени-отчеству, если не возражаете.

— Всегда согласен, — открыто улыбнулся Лучко. На Военном совете докладывал обстановку начальник штаба армии полковник И. С. Глебов. В его небольших глазах светился ум, волевое лицо отражало уверенность человека, знающего и любящего свое дело. С первых же минут доклада стало ясно, что штаб крепко держит в руках управление войсками, представляет место армии в системе фронта.

Примерно в 100 километрах от Волги Дон делает петлю, выгибающуюся на север. Это так называемая малая излучина. Затем река круто поворачивает на юг, образуя большую, обращенную на восток дугу, на которой находятся крупные населенные пункты Вертячий, Песковатка, Калач с переправами через Дон. Наша армия занимала 80-километровую полосу обороны (Клетская — Трехостровская) на малой излучине. Левый сосед — 24-я армия генерала И. В. Галанина оборонялась в районе Паньшино — Гниловская на расстоянии 20 километров от Вертячего. Таким образом, весь этот участок фронта потенциально угрожал коммуникациям вражеской группировки, увязшей под Сталинградом, и гитлеровцы не пожалели лучших соединений, чтобы обезопасить себя здесь от возможных ударов. По всей малой излучине Дона они поставили в оборону только немецкие части, в том числе против нашей армии находились испытанные в боях немецкие дивизии — 44, 376 и 384-я. Лишь правому нашему флангу противостояли румынские части 1-й кавалерийской и 15-й пехотной дивизий. Дальше, в среднем течении Дона, где стоял наш правый сосед — 21-я армия генерала И. М. Чистякова, — оборону держали исключительно румынские соединения. Полковник Глебов справедливо видел в этом слабость оперативного построения всей вражеской группировки. Само немецкое командование, должно быть, не очень верило в боеспособность своих союзников. В результате вылазок с клетского плацдарма наша разведка установила, что противник держит в тылах за румынскими частями немецкие подразделения.

4-я танковая армия имела в своем составе девять дивизий. Среди них — 40-я гвардейская, 4-я гвардейская, 27-я гвардейская, знаменитая в истории нашей Родины 24-я Железная Самаро-Ульяновская дивизия, которую теперь водил в бои один из замечательных командиров — Федор Александрович Прохоров, представитель старого в русской армии и тем не менее вечно прекрасного типа командира командира-отца.

…Начальник штаба, продолжая свой доклад, называл одну стрелковую дивизию за другой. Я не выдержал и перебил его:

— Позвольте, а где же танковые соединения?

— Армия имеет четыре танка, — ответил Глебов.

— Должно быть, потому наша армия и называется четвертой танковой? — в порядке шутки спросил я.

— Да, — принял шутку начальник штаба, — четыре танка и те на охране КП… словом, «четырехтанковая» армия!

Докладывая ночью К. К. Рокоссовскому о вступлении в командование, я рассказал и эту историю. Он рассмеялся: «На воине всякое бывает. Очевидно, армия получит новое наименование». Так и произошло. После доклада фронта в Ставку 4-я танковая была переименована в 65-ю общевойсковую армию.

С этих дней и ведет свою летопись наша славная шестьдесят пятая. От Волги до Одера пролег ее боевой путь, 27 раз ей салютовала Москва. Однако сейчас нам нужно бросить взгляд назад и отдать дань уважения тем товарищам, кто в самые отчаянные дни закладывал основы ее боевых традиций и ее организации. В начале 1942 года на Волге формировалась 28-я резервная армия. Она предназначалась для Калининского фронта и уже направила оперативную группу в Калинин для приема частей, как вдруг все поломалось: управлению армии на ходу дали несколько дивизий из Резерва Ставки и срочно двинули на юг, в Старобельск, для участия в наступлении Юго-Западного фронта на Харьков. Операция прошла неудачно, наши войска оказались в тяжелом положении. К счастью для 28-й армии, она действовала на северном крыле, нанося вспомогательный удар, успешно наступала два дня, вышла на железную дорогу Белгород — Харьков и здесь получила приказ немедленно вернуться в прежнее исходное положение. В июле, когда танковым тараном противника Юго-Западный фронт был расколот, 28-я армия, ведя упорные бои, отходила на правом крыле фронта к Дону и заняла оборону у станицы Вешенской. В это время штабу было приказано передать войска соседним соединениям и отправиться к Дону формировать 4-ю танковую армию. Командующим был назначен генерал-майор В. Д. Крюченкин.

Задачи, которые стремительное течение событий на Дону поставило перед Крюченкиным, перед Лучко, Радецким, Гришко, были исключительной трудности. 22 июля они начали формирование 4-й танковой, а через шесть дней армия была втянута в такие бои, где часто лишь самоотверженность и личный пример старшего начальника могли спасти положение. 23 июля северная ударная группа армии Паулюса в составе пяти дивизий, ил них две танковые и две моторизованные, атаковала нашу 62-ю армию в излучине Дона, прорвала ее фронт, окружила две дивизии и вышла в район Верхне-Бузиновки. До переправ через Дон рукой подать… Навстречу вот этой ударной группировке немцев и была брошена в контрудар 4-я танковая армия, имевшая в своем составе лишь один корпус, наполовину укомплектованный танками, и два стрелковых соединения. Генералу Крюченкину пришлось вводить свою армию в бой по частям, по мере подхода, вести бой без предварительной разведки противника и средств его противотанковой обороны. Тем не менее армия совершила подвиг. Понеся значительные потери в людях и технике, она все-таки остановила своим контрударом наступление прорвавшихся в тыл 62-й армии вражеских войск; окруженные дивизии 62-й армии соединились с нашими контратаковавшими частями. План противника — захватить с ходу переправы в Вертячем — был сорван. В начале августа 4-я танковая оборонялась на рубеже Мало-Клетский — Больше-Набатовский, преграждая врагу дальнейший путь к Дону и Волге. Лишь 17 августа 6-я немецкая армия, подтянув резервы, вынудила ее отойти за Дон.

Вот в каком огне закалялись кадры, составившие в октябре основной костяк управления новой, 65-й армии. Начальники основных отделов штаба, начальники родов войск и служб прошли большую фронтовую школу. И. С. Глебов до назначения в 65-ю армию был заместителем начальника штаба фронта. Подполковник Ф. Э. Липис — начальник оперативного отдела — раньше был помощником начальника оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта. Этот молодой офицер с 1931 года прошел все ступеньки: командир взвода, командир роты, батальона, заочно окончил Академию имени М. В. Фрунзе. Теперь это был хорошо подготовленный штабной работник. Начальник разведывательного отдела армии подполковник И. К. Никитин — тоже молодой, пришедший в полевое управление армии из дивизионной разведки, — отличался исключительной работоспособностью, прекрасно знал разведывательные подразделения каждой дивизии и был неутомим в изучении противника. В штабе его любили как беззаветно преданного товарища, жизнерадостного, умеющего скрасить шуткой трудную фронтовую жизнь. Начальник войск связи капитан А. И. Борисов окончил военное училище и до назначения в армию командовал подразделением связистов. Когда Глебов, приметивший способного молодого офицера, попросил направить его к нам, в штабе фронта удивились: «Он же операцию не знает!» Глебов ответил: «Бог с ней, с операцией, мы в ней сами разберемся, дал бы связь!» Боевые порядки армии тогда беспрерывно бомбили немцы, бывало, что штаб не имел связи с дивизиями по нескольку суток. С прибытием Борисова работники штаба вздохнули свободнее. Связь стала действовать бесперебойно, в отделах штаба появились рации. И сам капитан Борисов прямо-таки расцветал на глазах, приобретая необходимый оперативный. кругозор.

Знакомясь со штабом, я прежде всего сказал капитану: «Ведите, показывайте свое хозяйство». Армейский узел связи — зеркало управления. Было приятно видеть, что он организован действительно образцово. Борисов, повернувшись к дежурному телефонисту, с неожиданной мягкостью в голосе сказал: «Товарищ командующий, а это наша волжаночка…» Перед нами стояла зардевшаяся от смущения девушка в солдатской шинели. Маруся Келеберда пошла в армию добровольцем, когда фашисты осадили ее родной город. Службу несла с комсомольской страстью, ее любили и знали не только у нас в штабе. Бывало, звонит Рокоссовский: «Маруся! Достань-ка мне скорее командарма…» И где бы я ни находился, Келеберда ухитрялась меня «достать». Среди коллектива офицеров и служащих штаба армии нельзя не отметить полковника А. Д. Мокшанова, майора Г. Ф. Тарасова, его супругу Л. Е. Тарасову — неутомимых, скромных тружеников, занимавшихся обобщением опыта войны. Этот небольшой коллектив много сделал по описанию боев и операций, проведенных 65-й армией за период 1941–1945 гг., их благородный труд не пропал даром. Ветераны 65-й армии и после демобилизации плодотворно трудятся. Чета Тарасовых работает в одном из военных учреждений в Луганске, а Мокшанов проживает в Ташкенте, где ведет большую общественную работу.

Дружный, сколоченный коллектив штабных офицеров многим был обязан прежде всего своему начальнику.

Иван Семенович Глебов тянул как вол весь штаб, по делал это умеючи, то есть так, что каждый его подчиненный рос. В свои 39 лет полковник Глебов успел окончить два высших учебных заведения — Артиллерийскую академию и Академию Генерального штаба. Его обширные военные познания в соединении с опытом работы в высших штабах снискали ему общее уважение, несмотря на суховатость натуры. Такой человек был неоценимой находкой для командарма. Можно было спокойно отдаваться работе в войсках, зная, что принятое решение будет осуществлено творчески, со скрупулезной точностью.

Покончив с делами, все сели ужинать. В управлении армии стало обычаем обедать вместе, ужинать вместе. Товарищество во фронтовом быту играет не последнюю роль, отнюдь не нарушая норм строгой военной субординации… Начальник штаба обвел стол вопросительным взглядом, но мой ординарец Геннадий Бузинов с обиженным лицом уже тащил попыхивающий паром самовар. Геннадий был хорошим солдатом и преданным боевым другом, однако у нас было непримиримое расхождение во взглядах. Он считал ниже своего достоинства потчевать офицеров чаем, предпочитая фляжку и «положенные сто грамм».

В сенях раздался шум и приглушенные голоса.

— Радецкий вернулся из триста четвертой, — сказал Лучко.

В избу вошел невысокий, широкоплечий, неторопливый в движениях бригадный комиссар, представился и присел к нашему столу. Этот человек меня особенно интересовал. От организаторской работы политическою отдела зависело, насколько успешно удастся новому командующему развернуть подготовку войск к активным наступательным действиям, мобилизовать и управление армии, и штабы соединений, и всю массу солдат и офицеров. Радецкий докладывал о 304-й дивизии, в которой провел минувший день с группой политработников. Снайперы дивизии вели попутно наблюдение за тем, что делается у противника. Политотдел, оценив этот опыт, подхватил его и готовил армейский слет разведчиков и снайперов.

— Если вовлечем всех снайперов в разведку, то наш Никитин получит сотни новых пытливых глаз и массу важных сведений о переднем крае обороны немцев…

Слушая начальника политотдела, я проникался к нему симпатией. Думалось, что в этом спокойном и уравновешенном офицере, умеющем уловить новое в жизни частей, всегда найду надежную поддержку. Обучить снайперов разведке? Прекрасная инициатива! Как раз то, что было нужно в то время.

— Когда же будет слет?

— Думаю, дня через два в Ново-Григорьевской, у Меркулова.

— Меркулов? Его не Серафимом ли Петровичем звать?

— Да, это он, — ответил Глебов. — Ваш сослуживец?

— Пожалуй, больше, чем сослуживец!

Когда-то в полковой школе был у меня Меркулов курсантом. Способный, жадный до знаний. Любимый ученик. Так хотелось вырастить из этого крестьянского юноши настоящего красного офицера!.. Лютой зимой сорокового года мы снова встретились с ним в Финляндии на реке Тайполен-Иоке. Меркулов уже командовал полком, который прославился при разведке и штурме дотов. Каков-то он теперь на дивизии? Радецкий, почувствовав, какие волнующие воспоминания у меня на душе, улыбался одними глазами и рассказывал, что 304-я дивизия на хорошем счету.

Я его сразу узнал, как только вошел в большой сарай, где собрался цвет наших дивизий. Он стоял у стола, покрытого куском красной материи, такой же, как запомнился мне, — стройный, с зычным командирским баском. Только седина уже легла на виски. Меркулов стремительно пошел навстречу, хотел доложить по всей форме, но не вышло. Мы обнялись и расцеловались, как отец с сыном, оба растроганные. Вокруг слышался одобрительный шепот солдат. Нет ничего в мире красивее солдатской дружбы.

— Показывай своих учеников! Командир дивизии повернулся, широким жестом охватывая собравшихся:

— Вот они все, наши орлы, товарищ командующий…

На слете выступали разведчики, рассказывали мастерам меткой стрельбы о приемах и технике наблюдения. Выступали снайперы, уже овладевшие второй военной профессией. Подполковник Никитин сидел среди бойцов и, положив на колени планшет, что-то рисовал, должно быть, показывал, как наносить на карту все, что замечено у врага. Поблизости от стола президиума разместилась кучка артиллеристов. Меркулов объяснил, что это снайперские расчеты из 27-й гвардейской дивизии.

— Гвардейцы нас в этом деле опередили, но и у нас в дивизии орудийные расчеты усилили тренировку. В здешней местности одиночное орудие сопровождения пехоты должно сыграть большую роль.

Плодотворная мысль! Мы постарались ее осуществить при подготовке к наступлению.

Настали торжественные минуты. В присутствии всех собравшихся два лучших снайпера армии — Максим Пассар и Александр Фролов — были сфотографированы под боевым Знаменем. Они стояли перед алым полотнищем, два неразлучных друга: рослый русский юноша с непокорным бобриком светлых волос и смуглый, похожий на мальчугана, весь как пружина, нанаец. На груди поблескивали ордена Красного Знамени. Зал аплодировал. Эти два бойца истребили к ноябрю 1942 года около 250 фашистов, из них 177 гитлеровцев уничтожил Пассар. Имя его было известно всему Донскому фронту. Немцы сбрасывали листовки с дикими угрозами в адрес Максима Пассара. Я знаю еще только одного человека, тоже снайпера нашей страны, на которого тогда фашистские пропагандисты с такой же ненавистью обрушивали свою злобу, — это Илья Эренбург.

Фролов говорил:

— Мне, товарищ командующий, за Максимом не угнаться.

Пассар утешал его:

— У нас, Саша, общий счет. — И, полуобернувшись к залу, добавил: — У всех один общий счет!

Фотографией у Знамени Пассар очень дорожил:

— Пошлю отцу, пусть гордится народ.

В устах русского подобные слова, вероятно, показались бы неуместными, а у нанайца Пассара в них выразился весь символ веры. Маленький народ, униженный и забитый в царской России, получил от Советской власти свободу, равноправие, благополучие. Отсюда обостренное чувство национальной гордости, столь характерное для нашего знаменитого снайпера.

Александру Фролову некуда было посылать фотографию. В родном Городище у Волги хозяйничали гитлеровцы.

— Вот мы освободим мою родину, приезжайте в гости, товарищ командующий!

— Непременно, товарищ Фролов. За немногим дело — надо только разбить немцев.

В освобожденном Городище в январе 1943 года я действительно встретил снайпера Фролова. И Максим Пассар был с нами. Он лежал под мерзлыми комьями земли, захороненный руками боевого товарища. В последнюю свою атаку Максим шел, как всегда, неистово. Треух развевался на бегу. Полушубок нараспашку. Гимнастерка расстегнута, обнаженная грудь подставлена навстречу обжигающему ветру. Таким я хотел бы видеть памятник этому замечательному солдату. (К 25-летию Сталинградской битвы в Городище был открыт монумент в честь Пассара и других воинов, погибших при штурме находившегося здесь вражеского опорного пункта.)

Под вечер «виллис» доставил нас с Меркуловым к Дону. Днем на плацдарм не перебраться, убьют ни за грош. У причалов возились понтонеры и саперы, покачивался на мелкой волне паром. Быстро приготовили резиновую лодку. До середины реки доплыли благополучно, но вдруг над головами провизжало несколько снарядов. Один разорвался метрах в пятидесяти, плеснув в пашу скорлупку добрую порцию воды.

— Заметили, — пробасил усатый понтонер. Противник вел огонь батареей из четырех орудий. Лодка прыгала на волнах, как во время шторма.

— Оставил завещание? — спросил я комдива.

— Дела плохи… Погибнешь — и добрым словом не помянут. Дурак, скажут, командарма потопил!

Лодка уже вошла в старое русло, скрытое от наблюдения противника.

Клетский плацдарм держали части 304-й и 27-й гвардейской дивизий. Они глубоко зарылись в землю. Передний край протянулся по низине, заросшей редкими кустами вербы. Впереди, подобно крепостям, возвышались занятые противником высоты. В свете ракет поблескивали их крутые меловые скаты. Слева угрожающе навис над нашими позициями крупный узел сопротивления Логовский, в центре и чуть правее — высота 135,0 и Мало-Клетский. За ними, в глубине вражеской обороны, в направлении к Ореховскому, опять шли сильно укрепленные высоты. Противник готовил этот рубеж в течение полутора месяцев. Плацдарм наш был невелик — до пяти километров глубиной и примерно столько же по фронту. Этот «пятачок» во всех направлениях простреливался неприятельским огнем.

Всю ночь мы с С. П. Меркуловым, а затем и с командиром 27-й гвардейской дивизии полковником В. С. Глебовым лазили по траншеям. С чувством невольной радости я думал, что 304-ю дивизию вполне можно поставить рядом с прославленным гвардейским соединением.

К утру первое знакомство с плацдармом закончилось. Каждая позиция подсказывает решение. Клетский плацдарм говорил об одном: здесь успех возможен лишь при безусловной тактической внезапности. Требовалось большое искусство, чтобы подготовить эту лежащую на глазах у противника площадь к скрытному размещению и сосредоточению ударной группы войск. Наши люди справились с этим. В течение месяца на плацдарме кипела горячая работа. Копали ночи напролет, к утру — все замаскировано, нигде не заметишь никаких признаков оживления. Противник ни разу даже поиска не провел на этом направлении.

Знакомство с войсками приносило не только радости. Однажды вместе с Липисом мы нагрянули на НП артиллеристов 24-й дивизии. Начальник дивизионной артиллерии полковник Ёлкин отрапортовал весьма браво. Последовал приказ: открыть огонь 3-й батареей по высоте в полосе обороны противника. Полковник засуетился. Ждем. Нет огня!

Ёлкин докладывает, что командир батареи куда-то отлучился. Пришлось строго сказать:

— Бой не ждет командира. Наоборот, командир должен ждать боя. Дать огонь!

Батарея заработала с недопустимым опозданием. Разрывы легли в стороне от указанной цели: командир перепутал ориентиры. Бедный Ёлкин! С него слетела вся самоуверенность. Признал, что засиделись в обороне.

— Простите, товарищ командующий…

— Мне-то простить не трудно, да ведь пехота не простит, а она здесь главный судья.

Из этого случая были сделаны выводы. Штабные офицеры во главе с боевыми артиллеристами полковниками З. Т. Бабаскиным и А. М. Манило переселились из штабных армейских землянок в позиционный район артиллерии. Все завертелось, активизировалось. Исчезли сонливость и настроение бездеятельного выжидания, которые зачастую развиваются при длительном пребывании частей на спокойном, устоявшемся участке фронта. Переход от обороны к наступлению требует, помимо прочего, психологического перелома, и он должен произойти до того, как будет подписан боевой приказ. Мы добивались этого общими силами командования, штаба и политотдела армии. Пришлось заменить двух командиров полков. Они не смогли оправиться от шока после тяжелых неудач минувшего лета, преувеличивали силы противника и больше всего боялись окружения. Но в массе солдат и офицеров настроение было решительное. Люди готовы к любым боям, лишь бы помочь товарищам в Сталинграде.

Темными осенними ночами, часто под артиллерийским и минометным огнем, прислушиваясь к пулеметной перекличке, пробивалась из батальона в батальон первого эшелона группа офицеров, проверяя боевые порядки, устраняя недостатки организации и изучая людей. Моими постоянными спутниками были молодые операторы Росинский, Горбин, Элъгорд. Между ними даже установилось что-то вроде соревнования: кто быстрее и точнее приведет в расположение роты. Заблудившемуся присваивалось звание «блудмейстера 1-й степени». Шутка, как и песня, помогает на войне!..

Офицеры наши благодаря стараниям И. С. Глебова не привыкли засиживаться за бумагами в штабе, знали людей подразделений первой линии. Лишь однажды Я. X. Эльгорд заплутался и признался, что не сможет выйти к блиндажу командира роты. Тут я вспомнил солдатскую старину, когда служил еще линейным надсмотрщиком, и показал ему нехитрый прием: бери телефонный провод в руки и иди по нему, он наверняка приведет к пункту управления. Офицер, замечу кстати, должен как губка впитывать навыки бывалых солдат. Это может служить мерилом при определении творческого начала в характере того или другого командира.

20 октября, вернувшись из частей, застал на КП армии командующего фронтом. Около него стоял сияющий Лучко. Рокоссовский, положив ему руку на плечо, говорил со своей располагающей искренней улыбкой:

— Мы — старые друзья!

Оказывается, они были сослуживцами в сороковом году: Филипп Павлович служил в 5-м кавалерийском корпусе, когда командование им снова принял Рокоссовский. На вопрос, чем интересовался командующий, Лучко ответил, что расспрашивал, каков боевой дух войск, и намекал, что предстоят большие дела. Подготовка к контрнаступлению проводилась столь скрытно, что пока даже члены военных советов армий не были о ней осведомлены. Мне Рокоссовский сказал:

— На днях получите указания для разработки армейской операции. Всего в наступлении будет участвовать семь армий. Думаю, начнем в праздники… А сейчас поедем на плацдарм, хочется поглядеть на ваших орлов.

Машина петляла по отвратительной, разбитой и размокшей, дороге. Думалось о том, что вот приближается великий момент, ради которого живет каждый военный человек. Недели напряженной тренировки войск, организаторская работа среди тысяч людей, послушных твоей воле, работа мысли, применение всяческих хитростей для дезориентировки противника — все будет подытожено и проверено в момент решающего удара по врагу. Командующий фронтом был, как всегда, спокоен, немногословен, по чувствовалась в нем особая приподнятость. Так бывает, когда принято смелое, увлекающее своими масштабами решение.

В операции Донского фронта, сказал Рокоссовский, нашей 65-й армии предназначено наносить главный удар. Это объяснялось ее правофланговым положением. Ставка еще в сентябре, когда Рокоссовский только что был назначен командующим Донским фронтом, настойчиво рекомендовала осуществлять прорыв вражеской обороны не там, где стоят немецкие части, а на участках, обороняемых румынами, так как они менее стойки и боеспособны. Таким участком и был район клетского плацдарма, не говоря уже о том, что наступление с этого плацдарма давало фронту возможность охватить задонскую группировку противника встречными действиями 65-й и 24-й армий и являлось весьма перспективным с точки зрения взаимодействия нашего и Юго-Западного фронтов. Поэтому-то командующий так интересовался нашим маленьким плацдармом. В течение двух часов он проверял передний край, говорил с командирами дивизий, познакомился с одним из лучших наших командиров полков — Константином Петровичем Чеботаевым. На Дону в 65-й армии было, на мой взгляд, два командира полков, наиболее полно воплотивших идеал офицера-коммуниста, это Николай Романец в 23-й дивизии и Константин Чеботаев в 304-й. Майор Романец — горячий, порывистый, с украинским упорством; подполковник Чеботаев был постарше, очень спокойный, рассудительный, действовавший по правилу: «Семь раз отмерь — один раз отрежь». Своим характером он напоминал Радецкого: этакий глыба-человек, с которым охотно разделишь любую опасность. Полк свой Чеботаев держал строго. Должен сказать, солдат на войне уважает в офицере именно строгость, был бы делен да справедлив.

Мы шли по ротам. Видя, как ревностно исполняют бойцы приказания командира полка, Рокоссовский сказал мне негромко:

— Любят здесь своего командира.

— Да… ветераны зовут себя чеботаевцами.

— Вот высшая награда офицеру, — задумчиво проговорил командующий и уже громко, обращаясь к стоявшим в траншее бойцам, спросил:

— Не надоело, товарищи, в окопах сидеть? Завязалась одна из тех задушевных бесед, которые приносят огромное чувство удовлетворения. В ответ на вопрос командующего послышалось, что сидеть в окопах, конечно, надоело, что не дождемся, когда погоним фашистов, и так далее. Солдаты спрашивали, как бои в Сталинграде, и командующий фронтом отвечал, что бои там крайне обострились, идут и днем и ночью, но чуйковцы бьются как герои. Старший сержант, старшина роты, подал голос:

— Разрешите спросить, товарищ командующий…

— Пожалуйста!

— А нельзя фрицев там прихлопнуть?

— Как так?

— Вдарить наперерез с тылу и прихлопнуть, как мыша в мышеловке… А чуйковцы — навстречу!.. Рокоссовский рассмеялся хитро и довольно:

— Быть вам, товарищ старший сержант, маршалом!

Стоявшие вокруг люди тоже засмеялись, но сержант без смущения смотрел на командующего фронтом. Повизгивая приближалась мина; на слух можно было определить, что она для нас неопасна. Рокоссовский, продолжая беседу, говорил:

— Надо готовиться к большим боям…

Вторая мина завизжала угрожающе.

— Ложись! — крикнул Рокоссовский и присел вместе со всеми на дно траншеи. Мина разорвалась невдалеке. Сверху посыпались комья земли. Вставали, отряхиваясь молодцевато, и чувствовалось — товарищам приятно, что большое начальство делит с ними опасности окопной жизни.

— Надеюсь, что скоро услышим о подвигах вашего славного полка! — такими словами закончилась эта беседа с чеботаевцами.

Ночью вернулся в Озерки. Тишина. Накрапывает вялый дождик. Из блиндажа члена Военного совета слышится невыносимо мирный мотив: «Черные очи, карие очи…» Лучко любит песню. Его живой баритон тревожно звучит над развалинами станицы. Часовой, прильнув к винтовке, задумался о чем-то далеком-далеком. Увидев меня, вздрогнул и отдал честь, пропуская к двери.

Филипп Павлович еще находился под впечатлением вечерней встречи с командующим фронтом и со свойственной ему непосредственностью рассказывал, как они вместе служили на Украине последним летом перед войной.

— Как был он скромным, таким и сейчас остался, хотя стал известен всей стране и занимает большую должность, — говорил Лучко. — Нет у него вельможности. А ведь это дорого, Павел Иванович… Сами знаете, есть у некоторых наших кадров манера — если выдвинулся, то уже к нему не подступишься, только и слышно «я» да «я». А про «мы» он уже и забыл. Партийные корни у таких слабы. А тут — корни прочные, вот что дорого…

Часа два мы поработали над картой. Потом член Военного совета позвонил нашему главному разведчику подполковнику Никитину и спросил, нет ли чего нового. Политотдел армии уделял много внимания изучению настроений противника. Лучко и его помощники вели работу среди пленных, устраивали выступления по радио с переднего края, составляли листовки, обращенные к немецким солдатам. Тщательному анализу подвергалась продукция фашистских пропагандистов. Вот и сейчас Никитин принес целую пачку немецких листовок. Меня они тоже заинтересовали. Просматриваю их. Как всегда, беспардонно лживы, страшно убоги по мыслям, аляповаты по форме. Рассчитаны на людей, давно разучившихся думать. Другого и ждать нечего от геббельсовских подручных. Но в этих мерзких листках, если в них вглядеться, как в капле мутной воды увидишь отражение расчетов и просчетов немецко-фашистского командования. На разные лады листовки твердят одно: у русских нет больше резервов, они исчерпаны в результате летнего наступления фашистских армий на юге страны. Этот основной просчет гитлеровского генералитета и обернулся для него невиданным поражением под Сталинградом.

Конечно, к ноябрю 1942 года экономическое положение у нас было нелегкое. Но страна под руководством партии справилась с трудностями и смогла дать армии то, что было нужно для разгрома захватчиков. На берегах Волги были созданы крупные стратегические резервы. Мы, фронтовики, с каждым днем в эту историческую осень ощущали нарастающую помощь страны. Только 65-я армия в ходе подготовки ноябрьской операции получила четыре артиллерийских полка усиления и пять гвардейских минометных полков и мы смогли выставить на километр фронта прорыва до 61 ствола среднего и крупного калибра — плотность, весьма высокая для той поры.

Прошло несколько дней, и штаб армии впрягся в разработку плана наступления. Глебов и Липис превратились на это время в затворников. Хата. У дверей часовой. На полу карта, над которой работают начальник штаба и главный оператор. Чай приносится и ставится в сенцах, чтобы не было лишних глаз. Только командарм и члены Военного совета были вхожи сюда. Для соблюдения полной тайны отключили в оперативной комнате все телефоны, поставили под строгий контроль переговорный пункт, ввели особую таблицу скрытого управления войсками. В основном же перешли на личную связь: штабного офицера на машину и прямо к комдиву с тем или другим приказанием, связанным с контрнаступлением.

Задачи, которые предстояло решить, были весьма сложны, и я рад отметить, что все штабные офицеры показали и надлежащую квалификацию и исключительную преданность делу. Работали с энтузиазмом. Никто не жалел сил. Только Николай Антонович Радецкий с присущей ему заботой о людях заставлял иногда того или другого офицера передохнуть. Однажды я слышал, как он говорил комиссару штаба А. М. Смирнову: «Видите, Горбин с ног валится. Вот вам поручение: обеспечить, чтобы человек часа два поспал… Я проверю!»

Каждый из нас жил одним чувством, может не до конца тогда еще осознанным, но именно оно двигало поступками людей. Это чувство ответственности момента, чувство нарастающего перелома в войне, участниками которого все мы имели счастье быть.

Общая идея ноябрьского наступления — концентрированный удар силами трех фронтов со стороны среднего течения Дона и из района межозерных дефиле южнее Сталинграда для окружения немецко-фашистской группировки, увязшей в боях на волжском берегу. Эта идея известна читателю, и мне не нужно подробно на ней останавливаться. Но необходимо для выяснения роли нашей армии воспроизвести некоторые детали, ибо суть всей операции, ее, если будет позволено так выразиться, внутренняя красота состояла во взаимодействии как фронтов, так и армий и отдельных соединений.

В системе трех фронтов основной удар наносили с севера войска Н. Ф. Ватутина, в их числе и наш правый сосед — 21-я армия. Цель у И. М. Чистякова прорвать оборону, ввести в прорыв крупные подвижные соединения и быстрее выйти на Калач. Но при этом левый фланг 21-й армии оказывался под опасной угрозой удара сильной немецкой группировки (я называю ее сиротинской), стоявшей в малой излучине Дона. Тут-то и начиналось дело 65-й армии. Наступая с клетского плацдарма, ее дивизии должны были принять на себя удар немецких танковых и пехотных частей и надежно прикрыть фланг армии И. М. Чистякова, которая в это время будет громить румын. Такова была наша первая задача. Потом нашим дивизиям вместе со стрелковыми частями Чистякова предстояло выйти в район Песковатки и тем самым уплотнить кольцо вокруг отрезанной группировки противника, довершив дело, начатое подвижными соединениями. Наконец, третья и последняя задача, которую паша армия решала уже в интересах своего фронта: являясь его главной ударной группировкой, мы охватывали с юго-запада сиротинскую группировку немецко-фашистских войск, в то время как генерал И. В. Галанин должен был перехватить переправы в Вертячем. Таким образом, 65-я и 24-я армии отрезали несколько отборных дивизий немцев, не говоря уже об армейском корпусе румын.

Этот замысел штаб армии и вкладывал в строгие рамки плана армейской операции, руководствуясь следующим решением оперативного построения войск: из девяти дивизий четыре ведут активную оборону на фронте шириной 74 километра, а пять — образуют на 6-километровом участке прорыва ударную группу в двухэшелонном построении — три дивизии в первом эшелоне и две во втором.

Второй эшелон был у нас в те дни предметом серьезных забот и тревог. Современная наступательная операция не мыслится без наличия подвижных соединений, а они нам не были даны. В начале ноября в армию пришли лишь две танковые бригады — всего 28 машин, которые по условиям местности в районе плацдарма и характеру обороны противника нужно было использовать, по крайней мере в первые дни прорыва, как танки непосредственной поддержки пехоты. Второй эшелон армии, наносившей главный удар на Донском фронте, составляли лишь стрелковые дивизии. Это был серьезный просчет во фронтовом планировании. Дело в том, что Михаил Сергеевич Малинин не критически относился к данным о потерях противника в предыдущих боях, легко принимал преувеличенные их цифры, и поэтому штаб фронта неправильно представлял наличные силы врага. Фактически, как это впоследствии и подтвердилось, численность окружаемой группировки занижалась раза в четыре!

Эта большая оплошность была исправлена лишь в конце Сталинградской битвы, она сказалась в планировании сроков окончания операции и состава ударных групп.

Командование 65-й армии отчетливо представляло всю сложность будущего наступления с прорывом обороны немцев, занимавших господствующие высоты и создавших сильные опорные узлы сопротивления — Мало-Клетский, Логовский, Сиротинский, Хмелевский и Трехостровский — с законченной системой артиллерийского и пулеметного огня. Мы старались найти наиболее правильное решение, а позже, в ходе операции, вносить необходимые коррективы.

Донской фронт имел в резерве 16-й танковый корпус (105 машин), который был сосредоточен в полосе действий 24-й армии, то есть на направлении вспомогательного удара. При этом учитывалось, что 24-я армия стоит на восточном берегу Дона и при движении на Вертячий танкам не нужно будет форсировать реку. Но против такого решения были веские основания. Во-первых, участок, избранный для прорыва в полосе 24-й армии (высота 56,8), пользовался особым вниманием противника, укреплялся почти три месяца; он был насыщен противотанковыми препятствиями и имел хорошо организованную систему огня. Во-вторых, этот участок обороняли немецкие части, а опыт левого крыла Донского фронта в сентябре и октябре показал, что немецкая противотанковая оборона весьма эффективна — сбить немцев с высот в коридоре, отделявшем тогда наши части от дивизий армии Чуйкова, никак не удавалось.

Наконец, еще один вопрос из области фронтового планирования. Мне и по сию пору непонятно, почему начало боевых действий ударной группы у Галанина было перенесено на три дня позже нашего. Ведь в наметках наступательной операции красной нитью проходила мысль: одновременный прорыв на нескольких направлениях с целью дезориентировать противника, дезорганизовать его руководство и лишить возможности маневрировать резервами. Войска же Донского фронта, действовавшие в малой излучине, вынуждены были на первых порах поступать совсем иначе, что, конечно, затрудняло взаимодействие между 65-й и 24-й армиями.

А вот с правым соседом у нас сразу же установилось самое тесное взаимопонимание, и, на мой взгляд, совместная боевая деятельность 21-й и 65-й армий и в ноябре, и в январе может служить хорошим примером взаимодействия. Генерал-лейтенант И. М. Чистяков — опытный военачальник, участник тяжелых героических боев на подступах к Сталинграду. Спокойный, волевой человек, он с большим пониманием требований современного боя относился к организации взаимодействия. Чистяков всегда стремился всем, чем можно, помочь соседу, чтобы общими усилиями добиться успеха. При совместном прорыве обороны противника под Клетской командующий 21-й армией оказал нам существенную поддержку, так же как позднее под Карповкой наши войска помогли дивизиям Чистякова сломить на этом важном участке сопротивление врага.

Личный контакт командармов, доверие к опыту и способностям друг друга имели, конечно, немаловажное значение. Особенно же ценным было то, что наши штабы шли, как говорится, в ногу. У И. С. Глебова с начальником штаба 21-й армии В. А. Пеньковским быстро наладилось творческое сотрудничество: живая постоянная связь, обмен данными, все согласовано на карте, организованы встречи на стыке; словом, на прорыв обе армии шли, чувствуя дружеский крепкий локоть соседа. Помню, наша ударная группа переживала затруднения в связи с переправой через Дон артиллерии и танков. Как-то утром, едва протиснувшись в узкие невысокие двери блиндажа, появляется Швыдкой и докладывает… Однако читатель еще не знает, как оказался в шестьдесят пятой этот офицер, и здесь будет простительно следующее отступление.

Авиация противника оставила в покое Озерки, но переправы наши бомбила основательно. Во время очередного налета офицер, временно исполнявший обязанности начальника инженерной службы, так поспешно нырнул в укрытие, что его пришлось отправить в госпиталь с тяжелой травмой головы. «Сам себя отбомбил», — мрачно шутили офицеры. Мы остались без инженера. Тут мне и вспомнился богатырь-майор с Брянского фронта. Рассказал о нем Радецкому. Тот живо откликнулся:

— Паша Швыдкой? «На саперный глаз сойдет»?

— Вот, вот, он самый!

— Знаю его. Еще по Московской инженерной школе…

В этой инженерной школе коммунисты выбрали Николая Антоновича секретарем парторганизации. Так началась его карьера уже в качестве военно-политического работника.

Радецкий согласился, что Швыдкой будет подходящей кандидатурой на должность армейского инженера, несмотря на то что его опыт пока ограничивается масштабом бригады. У нас в шестьдесят пятой, как я уже говорил, смело шли на выдвижение талантливых кадров, и не было случая, чтобы нам пришлось раскаиваться.

Соответствующий рапорт командующему фронтом был подан. Радецкий с помощью начальника политуправления фронта С. Ф. Галаджева помог поскорее протолкнуть это дело, и незадолго перед наступлением Павел Васильевич Швыдкой (в звании подполковника) прибыл в Озерки. За несколько дней он уже был в коллективе управления на правах старожила, чему помог добродушный характер, развитое чувство товарищества, а главное — преданность своему делу. Даже наш суховатый начальник штаба вполне благосклонно отнесся к молодому инженеру, видя, что тот с охотой и открытой душой приходит поучиться, посоветоваться по тем вопросам инженерного обеспечения операции, в которых чувствует себя недостаточно уверенно. Через день съездил я с новым инженером к саперам. Вижу, командир бригады докладывает, а сам уже косит глазами на армейского инженера: так ли, мол, докладываю командарму? Ну, значит, дело пойдет. Берет саперов в руки новое начальство! Вскоре Швыдкой попросил разрешения съездить к соседу, и вот на следующее утро, едва протиснувшись своей могучей фигурой в дверь блиндажа, он доложил, что познакомился с инженером 21-й армии Е. И. Кулиничем. Товарищи понимают наши затруднения на Дону и готовы выделить время для переправы части нашей техники по мостам своей армии. Оставалось поблагодарить командарма Чистякова и его инженерно-саперную службу за братскую поддержку.

Командующий артиллерией армии полковник И. С. Бескин прибыл позже, когда уже шли бои за Вертячий. Вся тяжесть подготовительной работы к операции легла на широкие плечи его заместителя Зиновия Терентьевича Бабаскина и начальника штаба Алексея Михайловича Манило. Мы их подпирали с двух сторон — Глебов вложил большую лепту в планирование артиллерийского огня, я же главное внимание уделял использованию артиллерии для ударов в глубине вражеской обороны. Тогда это был вопрос вопросов, главное звено, ухватившись за которое предстояло вытащить всю цепь, то есть как можно лучше организовать взаимодействие родов войск в ходе нашей наступательной операции. Характерным недостатком первого периода войны являлось то, что наши пехотные командиры еще не поднялись до уровня общевойсковых начальников, которые знали бы как следует военную технику и умело руководили взаимодействием различных родов войск в процессе всего боя и операции. Битва на Волге убедительно показала, что такие кадры уже вырастают, уже овладевают необходимым опытом. В ударной группе нашей армии я смело назову как пример В. С. Глебова, С. П. Меркулова, отчасти и командира 321-й дивизии И. А. Макаренко. Командир гвардейцев Виктор Сергеевич Глебов с исключительной заботой относился к своим артиллеристам, отрабатывая у них навыки сопровождения огнем и колесами наступающей пехоты и танков. Он с командирами частей искал формы взаимодействия, наиболее отвечающие условиям предстоящего боя, когда на большую глубину простиралось множество укрепленных, связанных огнем высот с обилием дзотов. В частности, ему принадлежала инициатива подготовки «артиллеристов-охотников». В наступление они шли вместе с пехотой, поддерживая своими орудиями штурмовые группы при ликвидации дзотов и танки, когда те на переломе неровностей местности еще не могли взять цель. На одной из тренировок высокий класс показал снайперский расчет сержанта Счастливого, и мне доставило большое удовольствие поздравить командира орудия: «Не зря носишь такую фамилию, товарищ сержант!»

Командирские занятия помогли нам проверить и совершенствовать умение командиров дивизий и полков осуществлять взаимодействие и в планировании, и при прорыве обороны, и с выходом на оперативные просторы. Одновременно приходилось преодолевать определенную инерцию привычки среди артиллеристов. Некоторые из них отдавали все внимание планированию артподготовки, проведению ее, а затем говорили: «Мы свое отработали!» В борьбе с таким настроением Бабаскин оказался незаменимым помощником. Он был большим практиком артиллерийского дела и понимал природу общевойскового боя. Вместе с ним мы сводили артиллерийских, танковых и пехотных командиров, добиваясь боевой дружбы, чтобы товарищи понимали друг друга с полуслова, умом и сердцем. На это никогда нельзя жалеть времени. В результате наблюдательные пункты артиллерии находились в боевых порядках пехоты: командир батареи — с комроты, командир дивизиона — с комбатом… Бабаскин учил артиллеристов видеть поле боя, садиться в танк с рацией и сопровождать пехоту и танки огнем, быстро подавлять огневые точки в глубине обороны противника. Не раз я слышал, как полковник, наставляя подчиненных, говорил с жаром:

— Не командарм, а вы должны заботиться о подавлении ключевых огневых точек.

Учитывая своеобразие условий предстоящего наступления с нашего плацдарма, мы заранее создали артиллерийские группы поддержки непосредственно полков первого эшелона. В каждой такой группе было от трех до семи дивизионов, образованных за счет дивизионной артиллерии, гаубичных, пушечных полков и истребительных полков Резерва Верховного Главнокомандования (РВГК); в них же включались 120-миллиметровые полковые минометы.

Для частей, расположенных во втором эшелоне, были спланированы полевые занятия. Отрабатывалось построение боевых порядков, взаимодействие и управление в наступательном бою. И здесь особое внимание уделялось умелому использованию артиллерийского огня.

Завершить всю эту напряженную работу я решил проигрышем операции на ящике с песком — на макете местности. Жизнь подсказала такую форму работы командарма на заключительном этапе подготовки к наступлению. Идея боя, воплощенная в решении командующего, должна стать достоянием всех — пехотинцев, артиллеристов, танкистов, летчиков, саперов. Но даже четко расписанная схема боя еще не имеет души. В ней нет ощущения динамики боя, в том числе динамики взаимодействия соединений, частей, родов войск. Проигрыш на макете полосы наступления как-то восполнит этот пробел. Соберемся у макета, и здесь каждый предметно видит содержание общей оперативной задачи войск армии на всю глубину операции и частные тактические задачи соединения в общем оперативном построении сил и средств при прорыве.

Масштабный макет местности было решено устроить в непосредственной близости от наблюдательного пункта командующего армией на скатах высоты 90,3 у станицы Дружилинской. Эта высота находилась на стыке 304-й и 27-й гвардейской дивизий, километрах в полутора от переднего края. Здесь с небольшой группой саперов работал майор Н. М. Горбин. Он оборудовал НП, он же возился над ящиком с песком, строя из полупромерзшей земли красными от холода и воды руками рельеф местности, обозначая топографическими условными знаками силы и средства обороны врага. Горбин работал с увлечением. Все, что касалось организации управления, вызывало у него живой интерес и творческий подъем. В нем билась жилка настоящего оператора. Из штабной молодежи я знал этого офицера лучше и больше других, поскольку майор был заместителем начальника штаба по вспомогательному пункту управления; мы часто работали рядом и немало ночей скоротали вдвоем на НП.

Люди моего поколения помнят, какую выдающуюся роль сыграл комсомол в двадцатых — тридцатых годах в подготовке командных кадров для армии. Профессия командира стала для молодежи одной из самых почетных и увлекательных. Если нам, старым солдатам, путевку в армию рабочих и крестьян дали непосредственно Октябрь, гражданская война, логика развития революционных событий, то у многих боевых офицеров и генералов Великой Отечественной войны в начале военной биографии стоят простые, но много говорящие слова: «Вступил в военное училище по путевке ленинского комсомола». Одним из таких офицеров был и Николай Михайлович Горбин (ныне генерал-майор, преподаватель Военной академии имени М. В. Фрунзе). В 1928 году комсомол послал рабочего парня в Военное училище имени С. С. Каменева. Потом — погранзастава, учеба в Академии имени М. В. Фрунзе, и снова застава на границе Советской Литвы, где молодого капитана в должности начальника штаба отряда и застала война. Отряд принял первый удар, с боями отходил до Великих Лук. Здесь круто повернулась судьба. В великолукских лесах произошла встреча с командующим 29-й армией И. И. Масленниковым, бывшим замнаркома внутренних дел. Увидев своего офицера-пограничника, генерал не терял времени даром:

— Ты академию кончил?

— Так точно…

— Завтра ко мне в Торопу!

Так наш капитан неожиданно оказался на высокой должности заместителя начальника оперативного отдела армии. Ему пришлось трудно. У И. И. Масленникова, как известно, отношения с военным искусством были чисто административные. Горбину попадало от него даже за попытку надежнее укрыть узел связи: Масленников усматривал в этом проявление трусости. В сентябре 1941 года большая группа молодых офицеров с высшим образованием была отозвана из действующей армии в Москву. Они слушали лекции преподавателей Академии Генштаба под шум воздушной тревоги и треск зениток. Отсюда Н. М. Горбин попал в штаб 28-й армии и с ним прошел весь трудный путь к Дону. Вся предыдущая практика безжалостно разрушала идеал штабного работника, сложившийся у молодого офицера. Как-то ночью на Дружилинском НП он говорил мне: «Надоело так воевать. Ведь отчего люди бежали? Оттого, что мы не могли оказать влияние на войска…» Вот почему, готовясь к первому своему наступлению в новых условиях, этот упрямый, самолюбивый офицер с такой готовностью и увлечением возился со всем, что было связано с улучшением организации управления.

Все данные на ящике с песком Горбин наносил после личной рекогносцировки командарма с офицерами штаба, после уточнения сведений разведки, проверенных и подтвержденных показаниями пленных. Контрольных пленных мы брали регулярно. Особенно посчастливилось в первых числах ноября, когда было решено организовать поиск в двух дивизиях ударной группы. Радецкий с Никитиным отправились на левый фланг в 321-ю к И. А. Макаренко, а я с Лучко — в 304-ю. В просторной землянке (комдив не отказывал себе в удобствах!) Меркулов что-то соображал над картой.

— Отложи свою науку, Серафим Петрович, мы к тебе по важному делу.

— Слушаю, товарищ командующий!

— «Язык» нужен.

— Свеженький, — сказал любивший шутку Лучко.

— Достанем! У меня есть специалисты по этому продукту.

— Вот и отлично. Славная триста четвертая не подкачает? Давай сюда твоих специалистов!

Меркулов по телефону распорядился.

— Волкова ко мне. Одна нога там, другая — здесь!

В землянку вошел младший лейтенант, по-юношески звонким голосом доложил о прибытии и замер у притолоки. Статная фигура. Молодое раскрасневшееся лицо с черными грузинскими усиками.

— Это и есть твой мастер-зверолов?

— Так точно, — ответил комдив, — из-под земли достанет! — В его голосе слышалась гордость. Приятно чувствовать, когда командир гордится своими подчиненными. Верный признак настоящего офицера.

— Давно в армии, товарищ Волков?

— Пятый год…

— Ну? А я думал, вы моложе!

— Что вы, товарищ командующий, — сказал Меркулов. — Ему двадцать шестой год пошел. Отец семейства, два сына в Сибири с победой ждут. Вид у него, правда, комсомольский… Он вот и усы отрастил для солидности.

Разведчик так и вспыхнул.

— Ладно, полковник, чужих секретов не выдавай… Ставь задачу на поиск. Брать без шума. Будем ждать до утра.

Волков ушел. Вместе с ним вышел Филипп Павлович. Он хотел побеседовать с идущими в поиск людьми. Когда остались одни, я спросил комдива, не подведет ли разведчик. Меркулов ответил:

— Будьте спокойны. Он — коммунист, отличный офицер. Уже девять «языков» здесь достал.

— Девять? Что же у него наград не видно, полковник?

Меркулов молча опустил глаза. Да и как не смутиться: человек девять раз со смертью в прятки играл и ничем не отмечен!

— Вспомни, как написано о разведчике… Узкая тропа на гранитной скале, нависшей над пропастью; по тропе навстречу друг другу идут человек и смерть, пристально глядят друг на друга и… улыбаются. Говорю тебе, Серафим Петрович, как разведчик образца тысяча девятьсот шестнадцатого года.

— Обстановка неподходящая, товарищ командующий, — оправдывался Меркулов. Вот пойдем вперед…

— Для наград комдиву — неподходящая. Не заслужил еще комдив! И командарм не заслужил. А младший лейтенант Волков очень даже заслужил. И если комдив о нем не вспомнит, то кто же позаботится? Давай сегодня же исправим это дело.

На столе появились чайник, тоненькие ломтики хлеба, несколько кусков сахару. Меркулов пригласил разделить с ним спартанскую трапезу. После чая некоторое время поработали. В дивизии уже многое было сделано. Меркулов сказал, что он сейчас главным образом обеспокоен артиллерийской разведкой. Высота 135,0, находившаяся против стыка 321-й и 304-й дивизий, никак не хотела раскрыть свою огневую систему. «Молчит, проклятая! о — сетовал комдив и просил учесть это обстоятельство при планировании огня. Возвратился Лучко, возбужденный беседой с разведчиками.

— Хороши ребята! Они втроем пошли, только с ножами и гранатами…

— Это волковский стиль, — объяснил комдив. — Натренировал людей действовать без звука.

Я представил себе знакомую мне картину взятия таким способом «языка» и внутренне содрогнулся…

Филипп Павлович между тем продолжал:

— Я говорил с сержантом Машухиным, и вы знаете, какие он мне слова сказал? Пулей, говорит, легче бы, товарищ комиссар, а ножом больно уж противно. Тошнит! Но… приходится! До чего, говорит, фашисты людей довели!

Далеко за полночь я услышал сквозь дремоту басок комдива: «…Пока иди отдыхай. Пусть командующий немного поспит». Бойкий голос Волкова ответил: «Слушаюсь». Я тотчас поднялся:

— Как дела, герой?

— Ваш приказ выполнен!

— Кого взял?

— Унтера.

Трое разведчиков проползли за передний край. Притаились в воронке рядом с тропой. Кучки солдат с котелками они пропускали. Но вот показался одиночка. Тропа у воронки петляла в сторону. Как только немец повернулся спиной, Машухин огромным прыжком настиг его. Сержант схватил немца за горло, Волков — кляп в рот, показал нож — «ферштейн?». Отсиделись до глубокой ночи в воронке и поползли.

От имени Президиума Верховного Совета я вручил младшему лейтенанту орден Красной Звезды. Меркулову приказал наградить обоих сержантов. Комдив самолично привинтил звездочку к гимнастерке разведчика, и Волков снова зарделся, как девушка. Поздравляя с первой, но не последней правительственной наградой, я пожал ему руку, с удовольствием ощущая железо мускулов запястья и пальцев. Такие в старину пятаки пополам сгибали. Офицер ответил как положено, что-то хотел еще сказать, но не решался, должно быть.

— Слушаю вас, товарищ Волков.

— Я действительную до войны на турецкой границе служил…

— Ах вот как!..

— А вы, товарищ генерал, тогда у нас в Закавказском военном округе замкомандующего были.

— Гляди, как хорошо! Значит, старые товарищи по службе? Так веселее воевать будет!

Забрав пленного унтер-офицера, мы с Лучко поехали на командный пункт армии. Тут нас уже ждал второй «язык», захваченный разведчиками 321-й дивизии. Данные допроса позволили, во-первых, убедиться в том, что силы противника остаются прежними; во-вторых — и это самое главное! — они свидетельствовали, что на клетском направлении находится стык левого фланга немецкой армии и правого фланга румынской.

Днем позже меня вызвали на командный пункт 21-й армии на хуторе Орловском. Здесь должно было состояться совещание, которое проводили представители Ставки с руководством Донского и Юго-Западного фронтов.

Между Доном и Волгой

Совещание на хуторе Орловском. — Враг перебрасывает силы. — Военная игра. — Настал великий день! — Чеботаев идет впереди. — Подвижная группа Г. И. Анисимова. — Красный флаг над Вертячим.

— Ну как тут, Иван Михайлович, дела?

— Дела таковы: кого разжалуют, кого снимают, — полушутя ответил Чистяков. Он уже отчитался за свою армию, и, видимо, не без успеха.

— О чем прежде всего спрашивают?

— Если у тебя благополучно со знанием противника перед фронтом, — сказал командарм двадцать первой, — и с боеприпасами порядок, то можешь идти спокойно.

Совещание 4 ноября 1942 года на хуторе Орловском было представительным: Г. К. Жуков, К. К. Рокоссовский, Н. Н. Воронов, Н. Ф. Ватутин, члены военных советов фронтов А. И. Кириченко и А. С. Желтов, несколько генералов из Генштаба.

Заслушивались доклады командармов. Последний смотр сил ударных групп всего северного крыла.

Дошла очередь до 65-й армии. Краткий доклад о мероприятиях, проведенных в войсках армии. Характеристика плацдарма. Переходя к оперативной обстановке, я доложил:

— Дорожа вашим временем, прошу разрешения начать сразу с выводов о противнике перед фронтом шестьдесят пятой армии.

— Докладывайте как положено, а выводы мы сами сделаем, — отозвался Жуков.

— Имею веские основания, — сказал я и положил на стол листы опроса захваченных накануне пленных.

Рокоссовский, наклоняясь к представителям Ставки, бегло проглядел и одобрительно кивнул. Его голубые глаза улыбались. Жуков, прочитав, быстро, прошел к телефону и вызвал по прямому проводу Ставку. Через минуту он уже докладывал Верховному Главнокомандующему:

— Ваши предположения о наличии стыка двух группировок на клетском направлении подтвердились. У Батова разведка захватила пленных из триста семьдесят шестой немецкой и третьей румынской дивизий.

Из телефонной трубки послышался знакомый голос с характерным восточным акцентом:

— Рад этому обстоятельству. Желаю товарищам успеха. Всего хорошего.

…Золото — ребята-разведчики. Слышали бы они эти слова!..

Представитель Ставки приказал продолжать доклад. Я доложил свое решение, план предстоящей операции. Жуков спросил:

— Сколько в армии танков?

— Две бригады. Тринадцать танков в одной, в другой — одиннадцать.

— И вы намерены наступать с этими силами? Жуков сразу подметил самое слабое наше место. Может быть, поможет?..

— Мы подбросим армии танки, — сказал командующий фронтом.

— Обязательно. Без этого какой же с него спрос!..

Несколько дней спустя наша армия действительно получила еще две роты танков. Маловато! Подвижного соединения во втором эшелоне так и не удалось создать.

После совещания Жуков подошел и пригласил меня вместе отобедать. Он расспрашивал о настроении войск, о характере каждого комдива ударной группы, об особенностях использования артиллерии РВГК. Попутно были даны ценные советы и замечания, в частности, о ночных действиях войск и маневре в глубине вражеской обороны.

Почти месяц работы в войсках дал мне очень многое, поэтому удалось примерами и фактами показать, что 65-я армия не случайно поставлена на направлении главного удара фронта. Беседа продолжалась больше часа.

На улице меня неожиданно остановил Рокоссовский.

— Надеюсь, Павел Иванович, пообедали хорошо?

— Вполне, товарищ командующий!

— Вот и отлично… Передайте большую благодарность разведчикам за столь удачный поиск!

Поздним часом — домой, в Озерки.

Хутор Орловский находился в тылу позиций Юго-Западного фронта, машина шла по донской степи, и все вокруг давало чувствовать, как наливаются силой мускулы готовящихся к удару соседних армий. Днем здесь было безжизненно, уныло, однообразно. Но только пала на землю тьма, и все изменилось. Сосредоточение войск проводилось при тщательных мерах скрытности, лишь в ночное время. Поэтому немецкой разведке и не удалось нащупать наши ударные группировки. Все, что днем притаилось по балкам и лощинам, скрываясь от глаз неприятеля, теперь ожило и покатилось к фронту. На фоне сумрачного неба обрисовывались контуры тяжелых танков. Ворчали тягачи, переругивались солдаты, поднимая из балок орудия. Проскакивали мимо одна за другой машины с боеприпасами, обдавая нас брызгами грязи. К запаху размокшей осенней земли примешивались запахи бензина, соляровой гари и махорки. Юго-Западный фронт спешил завершить подготовку своих ударных групп. Она несколько затягивалась. Правда, у них и задачи сложнее и масштаб покрупнее нашего. Ватутин готовился бросить на своих участках в прорыв полтысячи танков. Из них у Чистякова пойдут в бой полтораста машин и к тому же славный гвардейский кавалерийский корпус Плиева[16]. Под впечатлением недавнего совещания и могучего ночного движения живо представились наши подвижные соединения, накатывающиеся с севера на задонские тылы врага в прорыв под Базковской, Распопинской, Клетской…

Приказ о переходе 65-й армии в наступление мы с Ф. II. Лучко подписали 8 ноября. К этому времени все было подготовлено. Но в ночь на 9-е фронт известил, что операция откладывается. К Романенко еще не подошли все силы, и Ставка перенесла срок примерно на декаду. Десять дней напряженного ожидания. Фронтовики знают, насколько трудно сдерживать себя, образно говоря, на рывке. Единственное, что утешало: может быть, за это время произойдет ледостав. Пока что по Дону шло густое сало, а нашим войскам предстояло форсировать эту реку. Каждый день мог принести изменения и в обстановке. Наша ударная группа была, как говорят, тише воды, ниже травы. Как будто ничем не выдали, что на «пятачке» плацдарма собран крепкий кулак. Ночами гоняли порожние автомашины и тракторы с полупритушенными фарами от Дона в тыл с расчетом, что противник примет это движение за отвод некоторых частей 65-й армии. Мы притаились, но зима наступала, и немцы не могли не считаться с этим. Пока они еще дрались в Сталинграде. Их группировка по-прежнему пыталась наступать. Но так уже не могло продолжаться. Самое опасное на войне предположить, что противник глупее тебя. Однажды в эти напряженные дни ноября у нас в штабе зашел разговор о вероятных действиях немецкого командования. Не помню, кто из товарищей высказал мысль, что зима вот-вот отрезвит гитлеровских генералов и заставит переходить к обороне. Это значило бы прежде всего укрепление вражеских рубежей против задоно-авиловского и клетского плацдармов и создание противником подвижных резервов в большой излучине, то есть в районе переправ (Вертячий, Песковатка, Калач). Иначе говоря, откладывание наступления могло сработать прежде всего не в пользу нашей армии. Это тревожило и заставляло нажимать на разведку.

10 ноября снова отличилась 304-я дивизия. На этот раз была проведена разведка боем. Захватили 31 пленного из 1-й кавалерийской дивизии румын. 12 ноября Железная 24-я дивизия осуществила дерзкий поиск и взяла в плен 30 немецких солдат. В ту пору такое количество пленных считалось большим достижением. На вопрос, кто отличился, Серафим Петрович Меркулов с удовольствием доложил, что это ребята майора Н. Р. Романца.

— Прошу заметить этого командира, — сказал комдив. — Хотя и молод, но уже мастер. На моих глазах поднялся. Под Кривым Рогом, доложу вам, этот Романец, тогда капитан, совсем зеленым был. Такое, бывало, делал, хоть с командования снимай. А жилка, чувствую, имеется. На Северном Донце, помню, под Сухой Гомольшой, еще приходилось самолично его таскать по всем буграм и оврагам, готовя полк к ночному бою. А теперь окреп в крыльях. Сам летает.

Данные, полученные на допросах пленных и проверенные разведкой, говорили, что у противника намечается какая-то переброска сил.

Как-то подполковник Никитин пришел и, обескураженный, доложил, что многие румынские солдаты показывают, будто немцы готовят на нашем участке наступление. Невероятная вещь! Но в ней должен же быть какой-то смысл. Стали докапываться. Конкретно речь шла о том, что в Верхне-Бузиновке немцы готовятся к приему частей, отводимых из Сталинграда, и накапливают танки против правого крыла нашей армии. Данные на 13 ноября: в Цимловском и Ореховском находится 40 танков (14-й танковой дивизии), в Логовском — 30 танков, в Осинках — 12, в Сиротской и Камышинке — по 10 танков. 14–16 ноября разведка установила, что в Верхне-Бузиновку переброшен с Волги 32-й полк 14-й танковой дивизии[17].

Это не могло оказать какое-либо влияние на ход контрнаступления в целом, однако грозило неприятностями нашей ударной группе: на клетском направлении к началу боев соотношение сил по танкам стало 2:1 в пользу противника. Забегая вперед, скажем, что только за первые пять дней наступления дивизии В. С. Глебова, С. П. Меркулова и И. А. Макаренко подбили, подожгли и захватили 114 танков, главным образом при отражении контратак. Одна эта цифра говорит о том, сколь напряженные бои развернулись в излучине Дона. Ноябрьское наступление вовсе не представляло собой триумфального шествия, хотя именно такой взгляд сложился в широкой массе советских людей под впечатлением действительно триумфального итога.

На самом деле это были трудные и очень упорные бои. Если раньше немцы показывали, что они умеют наступать, то в ноябре 1942 года (а потом в январе 1943 года) на Волге и Дону они показали умение обороняться. Противник искусно, порой и оригинально, использовал местность (например, относил передний край на обратные скаты высот), умело и быстро организовывал систему огня, особенно противотанкового, осуществлял активную оборону, для которой характерны были непрерывные контратаки. Войска Донского фронта в силу своего расположения почувствовали это в первые же часы прорыва в гораздо большей мере, чем соединения других участвовавших в операции фронтов.

Окончательный срок начала наступления мне стал известен 17 ноября. В этот же день было решено созвать командный состав на проигрыш операции. Представители штаба фронта были настроены скептически. Они говорили и мне и Глебову, что собирать командный состав не время, да и опасно: противник может накрыть огнем, есть риск потерять управление войсками.

Мы думали иначе. Надо использовать любую возможность, чтобы поднять творческую роль коллектива офицеров и генералов в армейской операции. Для командирских занятий подобного рода всегда должно найтись время. В 65-й армии они стали системой и проводились в 1942–1945 гг. перед каждой важной операцией. Последний раз наши операторы оборудовали масштабный ящик с песком на берегу Ост-Одера. Но до тех чужих берегов армии предстоял еще долгий и славный путь.

А пока мы собрались близ берега Дона на скате Дружилинских высот. Над головами трепетали под порывами холодного ветра раскинутые саперами маскировочные сети. Вокруг макета были отрыты щели с легкими перекрытиями на случай огневого налета. В 50–60 метрах стояли оптические приборы, у которых работали наблюдатели. Это было очень удобно: каждого командира можно подвести от макета к стереотрубе, чтобы он на реальной местности увидел свое направление и рубежи, которые должны быть достигнуты к определенному сроку.

Участвовали в проигрыше офицеры управления армии, командиры и начальники политорганов наших соединений, а также частей усиления и представители соседних армий. Здесь были все, кто через два дня вместе будут творить победу; сейчас они в последний раз взвешивали свои возможности, обдумывали свои действия на общем фоне армейской операции. Мы с Глебовым, Лучко и Радецким с волнением и большой надеждой следили за каждым докладом командиров соединений и за дискуссией, разгоревшейся по конкретным вопросам взаимодействия. Интересно вспомнить, что тогда наибольшее внимание товарищи уделили вводу в бой второго эшелона и использованию артиллерии. Теоретически командование армии и соединений, разумеется, имело об этом представление: теория глубокого прорыва изучалась в наших академиях в мирные годы. Но практически для фронтовиков — участников проигрыша — введение второго эшелона было новым и особенно сложным делом.

Доклад командира 252-й стрелковой дивизии полковника З. С. Шехтмана не удовлетворил ни командование армии, ни участников военной игры. Как только дело коснулось макета местности, почувствовалось, что товарищ слишком привязан к карте и не может перейти к живому рельефу. При вводе дивизии в бой комдив полагал ограничиться силами своих штатных средств. Пришлось коллективом поработать и на макете, и у стереотрубы. Возник ряд важных вопросов артиллерийского, авиационного и инженерного обеспечения действий дивизий второго эшелона в глубине обороны противника. Последующие дни подтвердили, что выработанный нами порядок себя оправдал: 252-я дивизия, введенная с целью наращивания сил при бое в глубине, добилась успеха.

Активное участие в проигрыше принимали командиры артиллерийских полков усиления и оба комбрига танкистов — М. В. Невжинский и И. И. Якубовский. Вместе с командирами стрелковых дивизий они решали задачи и на макете, и у оптических приборов. Полковнику Михаилу Васильевичу Невжинскому (121-я бригада) предстояло поддерживать главным образом гвардейцев В. С. Глебова, тогда как Якубовский со своей 91-й танковой бригадой действовал в боевых порядках 304-й дивизии. Иван Игнатьевич Якубовский (ныне Маршал Советского Союза, первый заместитель Министра обороны) был молод, но уже тогда подчиненные любили его за решительность и партийную прямоту. Свою грозную технику он знал отлично и вскоре приобрел на Донском фронте популярность. «Якубовский? — говорили про него. — Знаем, это тот полковник, который «Черчилля» подковал!» В ходе боев нам прислали английские танки «Черчилль». Они не обладали нужной проходимостью. И. И. Якубовский наклепал этим танкам шипы на гусеницы. После этого и английские машины могли пройти везде.

С Меркуловым комбриг 91-й сработался по-настоящему. Он хорошо понимал задачи стрелковых частей и горел желанием помочь им в организации и осуществлении прорыва. На проигрыше это заметили все. Приятно было наблюдать за обоими командирами. Слаженность, взаимопонимание. Они подтвердились 19 ноября у крутых, похожих на крепостные стены обрывов Мело-Клетского.

После военной игры товарищи быстро разъехались по частям. Вместе с Макаренко под Логовский в 321-ю дивизию отправился Радецкий. Последнее время он много работал именно в этом соединении. Дело в том, что кроме дружилинского НП был создан вспомогательный пункт управления, совмещенный с наблюдательным пунктом командира 321-й дивизии. Этот ВПУ и возглавил с группой офицеров штаба и политработников начальник нашего армейского политотдела. Насколько знаю, в первый период войны не так уж часто встречались факты подобного рода. Но Военный совет армии был уверен, что Николай Антонович как раз тот офицер, глаз которого нужен на левом фланге ударной группировки. В районе Логовского следовало ожидать прежде всего всяческих неприятностей. Там, в ближайших тылах, у противника значились солидные танковые резервы.

С генералом Н. А. Радецким, ставшим вскоре членом Военного совета 65-й армии, мы прошли плечом к плечу большой путь, смею думать, добросовестно прошли, отдав любимому войсковому объединению пыл сердца и опыт ума, и мне трудно представить нашу шестьдесят пятую без этого человека. Конечно, армия не перестала бы существовать, если бы в ней служил другой руководитель партийно-политической работы, а также и другой командарм. Но что-то в ней было бы уже не то, не так, как у нас, а иначе. Характер воинского коллектива формируется в большой мере под влиянием руководителей, и чем глубже натура, тем сильнее дает она отпечаток. Невольно сравниваешь двух политработников армии того периода. Филипп Павлович Лучко, отчасти из-за болезни, гораздо меньше был связан с массами солдат. К сожалению, он всячески отмежевывался от «чисто военных вопросов», считая их уделом «строевиков». Это не приносило пользы ни ему, ни командарму. Иным был Радецкий. У него до всего доходили руки. Он представлял собой вполне современный тип военного партийно-политического работника. В основе его деятельности было знание военного дела, боевой опыт и живое оперативно-тактическое мышление.

Настоящий политработник всегда отличается умением управлять настроением окружающих, подчиняя его высоким целям. Делал это Радецкий без громких и пышных фраз, естественно, просто. И в большом, и в малом. Бывало, кругом раскипятятся, спор, шум, но появляется Николай Антонович с его необыкновенным и в то же время по-человечески хорошим спокойствием, товарищи сразу к нему: «Кто из нас прав?» В этом чувствовались уважение и товарищеская теплота, которая на фронте дороже золота, и, кроме того, признание за бригадным комиссаром права вести коллектив. Почему же? Да потому, что он, во-первых, обладал прекрасным даром наводить партийный порядок в чувствах и мыслях людей, а во-вторых, в его натуре гармонично сочетались качества, которые столь необходимы любому бойцу, — смелость и благоразумие.

Последний день перед наступлением был проведен в частях. Возвратился в Дружилинское поздно. Ф. П. Лучко, уехавший в штаб фронта, что-то задерживался, и я оказался на НП один. Небольшой блиндаж, стены обшиты свежими ольховыми досками. Ольха отсвечивает красным, и блиндажик от этого выглядит торжественно. Стол, рация, на широком полотне — плановая таблица взаимодействия. У стен — два топчана. Один — для командарма, другой — для заместителя начальника штаба по ВПУ. Здесь мы и коротали с 7 ноября осенние ночи вдвоем с Николаем Горбиным. Майор обычно сидел, несколько ссутулившись, напротив на топчане и, прищурив маленькие, глубоко сидящие острые глаза, рассказывал свои военные приключения. Офицер ВПУ должен обладать особым складом характера. Ведущие его черты: молниеносная реакция на обстановку и выдержка до самопожертвования. Он ведь первым идет вперед и уходит последним, когда приходится отступать. Однажды — это было под Харьковом — майор остался на НП 28-й армии один. Связь с командным пунктом прервана, войска отходят. Так было несколько часов, и Горбин сидел, ожидая, что, может быть, НП понадобится командарму. Случайно он вошел в связь со штабом прославленной 13-й гвардейской. Александр Ильич Родимцев спросил: «Ты где?» Майор сказал координаты. Родимцев продолжал: «Обалдел ты, Горбин, что ли? Скажи сразу: решил в плен сдаваться или ищешь случая застрелиться на глазах у немцев? Приезжай ко мне, будем отходить вместе…»)

Сейчас Николая Горбина передо мной не было. Майор работал на плацдарме. Ось передвижения армейского НИ лежала в направлении 304-й дивизии, и Горбин отправился ориентироваться на местности у Меркулова.

От блиндажа ус-траншея ведет к стереотрубам. Перед сумерками воздух бывает удивительно прозрачен, будто окрестность, собираясь окунуться в темноту, дает возможность последний раз оглядеть себя. Обзор был хорош: ниже НП — поле, русло Дона, забитое замерзающим салом, и берег за ним, заросший мелким кустарником, ужо белесый от первых снежинок. Здесь зарылись в землю 304-я и 27-я гвардейская дивизии. Чуть в стороне — стык с 21-й армией, а вон и правый фланг дивизии Макаренко. Далее берег поднимается. Тут уже противник, две линии его траншей, а за ними, в глубине 3–5 километров, видны горбы и обрывы высот. Неплохой получился армейский НП, то, что нужно: можно хорошо наблюдать бой полков с приданными им средствами усиления (это в 65-й армии и в дальнейшем стало незыблемым правилом; приближение армейского наблюдательного пункта непосредственно к полкам первых эшелонов дисциплинировало и комдивов, заставляя находиться на минимальном расстоянии от ведущих бой частей).

Командиры-фронтовики знают, как много теснится мыслей, когда в последний раз всматриваешься в местность предстоящего завтра боя. Подобно всякому творению рук и воли людей, бой осуществляется дважды — сначала в мыслях, а потом в действительности. Если начальник штаба — математик операции, то командарму этого недостаточно. Он должен силой фантазии, напрягая остроту чувства предвидения, пережить этот первый мысленный бой, детали которого порой запечатлеваются в памяти, как кадры на фотопленке.

В готовности массы войск не было никого сомнения. Днем у гвардейцев мне удалось побывать на партийном собрании; разбирали заявления о приеме в партию. Формально люди еще ничего не знали о наступлении. Боевой приказ был доведен до бойцов позже, всего за три часа до начала операции. Но многие признаки показывали солдатам, что близятся решающие события, и люди готовили себя к ним, равняясь по самому светлому образу, который сложился в сердце народа, собирательному образу борца-коммуниста.

Выступая на партсобрании роты, я коротко рассказал о героическом поведении коммунистов в боях, свидетелем которых мне довелось быть и на войне с белофиннами, и на Ишуньских позициях, и в интернациональной бригаде в Испании в 1936–1937 гг. Невольно вспомнился замечательный коммунист-воин Матэ Залка и его слова, сказанные после тяжелого боя севернее Мадрида. Тогда наша бригада трижды отбила атаки мятежников и интервентов под Гвадалахарой. Генерал Лукач так звали Матэ Залку в Испании — поэтически воспринимал каждую нашу победу, весь загорался, глаза лучились. «Друг мой Пабло, — сказал он мне тогда, история любит рефрены, как хорошая песня… Мадрид — это повторение Царицына».

Гвардейцы-коммунисты слушали внимательно, и радостно было сознавать, что они понимают историческую связь событий. Царицын — Мадрид — Сталинград — как витки круто поднимающейся вверх спирали, в которой каждый круг шире, полнее и богаче содержанием.

Испания в те дни мне вспоминалась часто, и вот почему. Многие генералы, участники Сталинградской битвы (Р. Я. Малиновский, Н. Н. Воронов, М. С. Шумилов, А. И. Родимцев, Н. И. Бирюков, П. Л. Романенко, П. Г. Прозоров и другие товарищи), пять лет назад тоже служили волонтерами в войсках республиканской Испании, боровшейся против фашистских интервентов и фалангистов Франко. Встречаешься — и на какую-то минуту в наших северных блиндажах вспыхнет горячее солнце далекой страны, эпизоды пережитого при первой встрече с гитлеровским зверьем за Пиренеями. Кроме того, 376-й немецкой дивизией, стоявшей в районе Осинки — Логовский, командовал некий фон Даниэльс. Эту же фамилию носил командир фашистской части на Арагонском фронте под Уэской, и я долгое время считал, что в Осинкпх сидит тот же матерый гитлеровский волк, которого мы били в Испании. В ночь на 19 ноября мелькнула мысль: «Ну, приятель, теперь ты, кажется, попадешь в ловушку и расплатишься за все — и за Сталинград, и за Уэску, и за тот проклятый осколок, который остановил сердце Лукача!..» К сожалению, командир разгромленной нами 1 февраля 1943 года 376-й немецкой пехотной дивизии фон Даниэльс был лишь его однофамильцем.

Уже перевалило далеко за полночь. Из частей доносили, что к наступлению люди готовятся с подъемом, как к светлому празднику.

Ночью в медсанбат 24-й дивизии пришел Прохоров, сел на табурет среди раненых офицеров и сказал:

— Я к вам пришел, товарищи, с просьбой. Утром идем в бой. Дивизия получила новое пополнение, конечно, у меня есть офицеры, которые поведут бойцов. Но вы — опытнее, у вас — закалка. Мы ведь пойдем в бой не за смерть, а за жизнь… Прошу, кто может держать оружие, вернуться в строй и вести вперед свои подразделения.

Двадцать офицеров как один встали перед своим комдивом. Таков был душевный настрой.

Под утро пришла весточка от Радецкого: «Противник нервничает. Всю ночь ведет ружейно-пулеметный огонь, Из блиндажа не высунешься. Адъютант попробовал — тотчас пулей шапку пробили…»

Звонок Меркулову:

— Серафим Петрович, как дышишь?

— Готовы выполнить приказ Родины!

— Это хорошо. А конкретно?

— Проходы в минных полях готовы, снято девяносто восемь мин…

— Как румыны?

— Слева постреливают, а в общем спокойно. Соединился с гвардейцами:

— Как противник, Виктор Сергеевич?

— Спит, товарищ командующий.

— Что же, готовься разбудить по-гвардейски!..

Над Доном занималось хмурое утро.

— Небесная канцелярия подвела, — невесело пошутил Лучко.

Мы с Горбиным стояли в траншее у оптических приборов, вглядываясь в даль. Ни черта не видно! Туман отгородил плацдарм плотным занавесом. Медленно падал снег и таял в каше тумана, лишь уплотняя его непроницаемость. Подошел представитель 16-й воздушной армии (сам Сергей Игнатьевич Руденко находился у Чистякова, но не забывал и нашу шестьдесят пятую; особенно мы были благодарны летчикам за отличную авиаразведку). Доложил:

— Ввиду нелетной погоды авиация работать не будет.

Час от часу не легче! А стрелки часов неумолимо приближаются к 7.30…

Бабаскин и Манило нервничают. Трудно начинать артподготовку вслепую. Все будет зависеть от качества проведенной артиллерийской разведки. У меня, признаться, тоже на душе кошки скребут, но надо как-то поднимать настроение товарищей.

— О чем задумались, боги войны? Ваши способности известны: «ноль-ноль-пять — по своим опять»!..

Бабаскин рассмеялся и безнадежно махнул рукой.

— Вы позаботьтесь, полковник, об организации артразведки, когда начнется бой в глубине.

— А сейчас будем вести огонь сразу на разрушение?

— Другого-то ведь ничего не придумаешь. Заверещал зуммер полевого телефона. У провода К. К. Рокоссовский:

— Какова у вас видимость, Павел Иванович?

— С трудом просматриваю на двести метров, — ответил я с тайной надеждой услышать приказ об отсрочке до улучшения погоды.

Командующий фронтом помолчал, потом сказал:

— Начинать будем вовремя. Желаю успеха. Скоро буду у вас.

Секундная стрелка перескочила последнее деление и как будто остановилась на 7.30. И тотчас в тылу Дружилинских высот, слева и справа, раздался мощный рев. Полки тяжелых гвардейских минометов дали первый залп.

Мелькнули в облаках огненные хвосты «катюш» и исчезли за занавесом тумана. Оттуда пронесся вибрирующий гул разрывов. Далеко справа снова послышался рев «катюш» — начал огонь Иван Михайлович. И вот уже вся наша артиллерия ударила по вражеской обороне.

В воздухе сплошной гул. Завеса тумана стала желтовато-багровой. Артиллерийская подготовка продолжалась 80 минут. Орудия и минометы вели с максимальным темпом огонь по заранее пристрелянным огневым точкам противника.

На НП царило напряженное ожидание. В 8.30 к гулу и грохоту орудийного огня прибавились новые звуки: перестук пулеметов, дробь автоматных очередей, залповый огонь из винтовок. Готовясь к броску, давала свой голос пехота. Боевой порядок дивизий был построен в один эшелон, чтобы сразу обрушиться и ворваться в первые траншеи противника всеми наличными средствами. Этот порядок себя вполне оправдал.

В 8.50 раздался залп тяжелых минометов — сигнал к атаке. На мгновение стало тихо, и вдруг весь плацдарм ожил и заполнился массой людей. В стереотрубу было видно, как солдаты выскакивали из окопов, бежали за танками и вместе с ними исчезали в тумане. Донеслись первые разрывы ручных гранат.

Пошли!

Первые две линии траншей на береговой возвышенности были взяты сразу. Развернулся бой за ближайшие высоты. Оборона противника была построена по типу отдельных опорных пунктов, соединенных траншеями полного профиля. Каждая высота — сильно укрепленный пункт. Овраги и лощины минированы, подступы к высотам прикрыты проволокой, спиралями Бруно.

Гвардейцы справа, прижимаясь к 76-й дивизий соседа, двигались хорошо. В центре хуже: Меркулова вынудили залечь перед Мело-Клетским. Что же делается у Макаренко?

— Слышите, товарищ командующий? — сказал, указывая рукой налево, Горбин. Он отошел от бесполезной стереотрубы и напряженно вслушивался в многоголосый шум невидимого боя. Да, на участке 321-й дивизии начиналась горячая пора: оттуда доносились характерный лающий голос немецких шестиствольных минометов и все нарастающая трескотня пулеметов и автоматов.

Где ожили огневые точки врага? Какие? Сколько их? Пришлось вызвать к телефону комдива 304-й.

— Что у тебя делается, Меркулов?

— Задушил, проклятый, огнем.

— Сейчас помогу. Давай целеуказания.

— Да я же ничего из этой крысиной норы не вижу, товарищ командующий, взмолился комдив.

К счастью, почти в ту же минуту на радиосвязи появился Радецкий. Он доложил:

— Ясно вижу высоту сто тридцать пять ноль, на ней обозначились одиннадцать дзотов. Правофланговый полк триста двадцать первой дивизии залег в кустарнике у высоты под огнем пулеметов. Полагаю, что они же фланговым огнем давят на триста четвертую.

— Ваше с Макаренко решение, Николай Антонович?

— Просим поддержать армейской артиллерией, и мы через полчаса атакуем высоту. — Начальник политотдела помолчал, видимо сообразуясь с обстоятельствами, и закончил: — Если возможно, направьте нам хоть роту танков. Мы понимаем, что Меркулову они нужны, но хотелось бы избежать лишних потерь в штурмовых группах.

Приказание Манило: в 10.50 дать огневой налет по квадратам 102, 107, 110 и 111.

Приказание командующему бронетанковыми войсками армии Лукьянову: взять у Невжинского две роты танков, лично проверить маневр этих танковых рот в полосу дивизии И. А. Макаренко, помочь организовать бой за высоту 135,0.

Комдиву 304-й: хватит топтаться на одном месте, полковник. В 10.50 окажу содействие огнем. Организуй бросок во взаимодействии с Макаренко. Сейчас высота 186,7 — ближайшая задача для вас.

Так начался 19 ноября бой за Мело-Клетский — сильный опорный пункт на центральном участке прорыва, бой, в котором командиры наших ударных дивизий выдержали экзамен на взаимодействие. Маневр траекторией — и высота 135,0 накрыта огнем артиллерии армии. Бойцы 321-й, штурмуя дзоты, развязали руки 304-й дивизии: 812-й полк Сорокина зацепился за восточную окраину Мело-Клетского и вел огневой бой, ожидая по приказу комдива, пока совершится обходный маневр. В это время Чеботаев с танкистами Якубовского проскочил слева вперед, устремившись к высоте 186,7, находившейся в тылу Мело-Клетского, а справа обходил опорный пункт 77-й гвардейский полк. Бой этот протекал на фоне непрерывных контратак. Виктор Сергеевич Глебов доносил, что гвардейцы отбили две контратаки, в которых участвовало по 10–15 немецких танков с пехотой. Он говорил: «Тяну за собой артиллерию, всеми силами тяну артиллерию в боевых порядках пехоты, а местность такова, что часто на руках приходится тащить…» Из Логовского все сильнее нажим противника — одна, другая, третья контратака. В третью немцы бросили уже до полка пехоты при поддержке шестиствольных минометов.

Погода улучшилась. Авиация начала разведку.

Никитин доложил, что летчики наблюдают движение значительных групп пехоты и танков противника из района Ореховское — Венцы. Последовал приказ — авиации нанести бомбовые удары по подходящим резервам неприятеля. Две мысли преобладали в тот момент. Чем сильнее нажимает противник контратаками на ударную группу 65-й армии, тем яснее становится, что замысел операции немецкое командование не разгадало и, где наш главный удар, еще не знает. Это хорошо. Но трудности на нашем, клетском, направлении от этого увеличивались. Крайне беспокоила проблема темпа. Лишь бы противник не направил резервы во фланг наступающим дивизиям Чистякова!

С командного пункта армии позвонил И. С. Глебов и передал радостное известие: командарм 21-й в 12.00 ввел в прорыв 4-й танковый корпус, он развивает наступление на Евстратовский!

Много лет прошло с тех пор, но и сейчас, как живые, видятся мне лица боевых товарищей, работавших тогда на нашем НП.

— Вот черт!.. Молодцы! — вырвалось у Лучко.

— Окружение фашистской группировки становится фактом, — сказал Липис. Вот она, расплата!

Может быть, в тот момент у вашего главного оператора перед мысленным взором пронеслись иные картины недавнего прошлого, когда сам он во главе отряда из 400 бойцов пробивался из окружения из-под Пирятина до Полтавщины. Теперь же враг дрожит при слове «окружение»… А может, вспомнилась еще более тяжелая картина прошлого? Я знал, что подполковник пережил невыносимое. Он был в действующей армии с первых дней войны. Отец с матерью остались на Херсонщине. Однажды в минуту откровенности Липис сказал мне: «Все время думаю о них. Все время думаю, что мог их спасти». Фашисты ворвались на Херсонщину. Изверги придумали страшную казнь родителям офицера-коммуниста. Их бросили живыми в глубокий колодец.

Вот почему подполковник с болью и радостью говорил о возмездии.

— Филипп Павлович, — обратился я к члену Военного совета, — мобилизуй весь политаппарат. Каждый боец в наступающих частях должен знать — наши танки уже громят тылы врага. Окружаем фашистов. Задача — быстрее вперед.

Сам Лучко направился в 252-ю дивизия? к Шехтману. Она готовилась к переправе через Дон. Лучко вскочил на свою Милю и, с места подняв в галоп, скрылся ив виду. Только бурка мелькнула птицей. (Старомодный способ передвижения, но ничего не скажешь — красив…)

Ветер разорвал наконец туман. Стало возможно работать у оптических приборов. Высота 186,7 отбивалась огнем. Вот на ней загрохотали разрывы наших снарядов. Дым. Фонтаны взметнувшейся земли. Это Меркулов ударил всей силой артгруппы, поддерживавшей 304-то дивизию. Но тотчас же начал сильный огонь Мало-Клетский и прижал к земле чеботаевский полк. Чеботаеву мастерски помог Бабаскин огневым налетом армейской артиллерии на вражеский опорный пункт. Очередной бросок полка — и Чеботаев вплотную подошел к меловым обрывам.

Кто-то положил руку мне на плечо. Оторвался от окуляров прибора — сзади стояли К. К. Рокоссовский и В. И. Казаков. Я собирался доложить. Командующий фронтом жестом остановил.

— Сам вижу, Павел Иванович.

Он встал у стереотрубы. Мы наблюдали один из самых напряженных моментов боя. Пусть читатель представит себе эту местность: извилистые глубокие овраги упираются в меловой обрыв, крутые его стены поднимаются на 20–25 метров. Рукой почти не за что уцепиться. Ноги скользят по размокшему мелу. Чеботаевцы начали штурм. Было видно, как солдаты подбегали к обрыву и карабкались вверх. Вскоре вся стена была усыпана людьми. Срывались, падали, поддерживали друг друга и упорно ползли вверх.

Вечером подполковник Липис, посланный мною в 807-й полк с задачей контроля и проверки, докладывал, что в атаке отличился сам командир полка. Чеботаев поставил задачу танкам: сделать два прохода в проволочных заграждениях для 1-го батальона и один — для 2-го, а затем поддерживать стрелков огнем с места. Несколько танков укрылись в засаду на случай контратаки слева. Артиллерия подавляла огневые точки. У самых меловых стен пехота замялась. Чеботаев бросился в цепь:

— За Родину! Вперед! Ура!..

Он возглавил ближайший батальон, вместе с ним поднялся по крутому скату.

Командующий фронтом, не отрывая глаз от стереотрубы, сказал:

— Хорошо… Хорошо! Танки прорвались в обход. Действительно, две группы танков обходили Мело-Клетский. Невжинский — справа, Якубовский — слева. Они шли к высоте 186,7, ведя огонь с ходу по дзотам. У телефона Меркулов:

— Восемьсот двенадцатый полк перешел в атаку на Мело-Клетский. Бой перемещается к центру поселка.

— Твое решение, полковник?

— Двумя батальонами Сорокина очищаю Мело-Клетский. Остальные силы дивизии — за Чеботаевым, к Ореховскому. Ночью возьму Ореховский, товарищ командующий!

— Это правильно, но не хвались. Где твоя артиллерия?

— Отстает, товарищ командующий, — признался Меркулов. — Тягачи старые, горюче-смазочных не хватает… Прошу ускорить подвоз боеприпасов.

— Слушай, комдив: утром буду в Ореховском. Понятно? И достанется тебе, если увижу, что пехота дерется без артиллерии и танков. Учись у гвардейцев…

Время шло к 16 часам. Дьявольский треугольник высот на направлении главного удара (135,0, 186,7 и МелоКлетский) был наконец взломан. Но темпы продвижения ударной группы все еще низкие. На переправы через Дон и в тылы армии были посланы офицеры штаба и политотдела с заданием принять все меры для улучшения снабжения войск боеприпасами. З. Т. Бабаскин и Ф. Э. Липис направлены в 304-ю и к гвардейцам. Зиновию Терентьевичу сказано: «Бой в глубине показывает, что разведка конкретных целей ведется плохо. Исправить ошибки артиллеристов. Во-вторых, проверить продвижение орудийных расчетов в боевых порядках пехоты». Задание начальнику оперативного отдела: «Ориентироваться в обстановке на направлении к Ореховскому, в районе высот с отметками выше двухсот. Меня интересует одно: уловить момент, когда можно будет взять из дивизий обе танковые бригады».

Подполковник понял, какой созревает план, счастливо улыбнулся и, взяв автомат, быстро вышел из блиндажа.

Командующий фронтом пробыл на НП армии часа два и направился в 24-ю армию. На прощание сказал:

— Противник оказывает неожиданно упорное сопротивление, — и, помедлив, закончил: — Помните, вы отвечаете за левый фланг двадцать первой армии.

Эти слова были восприняты как требование резко поднять темп наступления ударной группы.

Наши части сражались напористо. Бой за Мело-Клетский — лишь одна иллюстрация героизма солдат и мастерства офицеров, проявленных при боевом крещении 65-й. За первый день при прорыве обороны было штурмом захвачено 23 дзота. Отражая многочисленные контратаки, уничтожили 10 немецких танков.

Крупный опорный пункт Ореховский, взятием которого наша ударная группа завершила бы прорыв обороны противника на всю тактическую глубину, обрамляла с севера и юго-запада группа высот. К исходу 19 ноября туда подошли наступающие дивизии: справа высоту 207,8 захватила 76-я дивизия чистяковской армии; гвардейцы В. С. Глебова, вырвавшись по сравнению с ней километра на два вперед, дрались за высоты 219,3 и 232,2, то есть охватывали Ореховский с юго-запада и юга, помогая Меркулову, который вместе с Якубовским наносил удар в лоб. Но взять 19 ноября этот последний рубеж высот мы не смогли. Лишь Чеботаев одним батальоном оседлал отметку 202,2 и оттуда готовился к броску на Ореховский опорный пункт. Все высоты встретили нас организованным огнем, а гвардейцев — неоднократными контратаками, продолжавшимися до темноты. Пришлось остановиться. Должно быть, это обстоятельство и имел в виду Василий Иванович Казаков, когда под вечер сказал:

— Ну, Павел Иванович, давай бабки подбивать… Воевали, воевали — ничего не навоевали!..

На грубоватую прямоту старого боевого друга нельзя было обижаться. Он искренне хотел нам добра и славы, а ключ к ним был в одном слове: «темп». Темп и еще раз темп! Однако в порядке критики должен сказать, что руководство фронта поступило бы правильно, если бы во второй половине дня 19 ноября передало нам хотя бы часть сил 16-го танкового корпуса. После 18.00 65-я армия имела реальные возможности ввести в прорыв подвижное соединение из-за правого фланга 27-й гвардейской дивизии — на стыке с 21-й армией.

Вскоре В. И. Казаков уехал. Улучив несколько минут, усаживаюсь на топчан, чтобы обдумать наши дела и предстоящие задачи. 27-я гвардейская воевала отлично, продвинувшись в тяжелых условиях на 8 километров (приведу для сравнения цифры: к исходу 19 ноября дивизии 21-й армии прорвали оборону противника в глубину на 5–6 километров; среднесуточный темп пехоты на всех ударных направлениях при прорыве составил 5 — 10 километров). 304-я выполняла задачи вполне удовлетворительно (ее продвижение — 5–8 километров), не говоря уже о том, что командир 807-го полка Чеботаев был первым героем дня. На левом фланге ударной группировки мы, говоря формально, успеха не имели: Макаренко, захватив высоту 135,0, дальше не прошел, а под Логовским не сдвинулись с исходных позиций. Однако успех не всегда измеряется километрами. Если бы не подоспела умелая и своевременная помощь 321-й, Меркулов бы застрял в центре, это во-первых. А во-вторых, что самое важное, 321-я дивизия при содействии 23-й дивизии полковника П. П. Вахрамеева в первый день прорыва связала 376-ю немецкую дивизию и до полусотни танков, заставила их втянуться в тяжелый бой. С точки зрения главной задачи армии — это был успех, и немаловажный. 19 ноября самым опасным было бы, если пресловутый фон Даниэльс кое-что понял в обстановке и нанес удар во фланг 21-й армии; но он по уши увяз в районе Осинки — Логовский, и этим 65-я армия обязана генералу Макаренко и его частям, геройски отбивавшим здесь контратаку за контратакой.

Работая после войны в архивах, я обнаружил документ, который многое мне объяснил: донесение 21-й армии о захвате пленных из 3-й мотодивизии и 16-й танковой дивизии немцев. Понятно, что это насторожило высшее начальство и, очевидно, послужило поводом для резкого указания Ставки в личный адрес командующего 65-й армией, которое приведу ниже. Фактически ни одна часть названных немецких дивизий не была снята с нашего участка боев. Вероятно, пленные немцы соврали. Таковы были обстоятельства, из которых следовало исходить, решая задачу наращивания темпа 20 ноября. Все более укреплялась мысль: создать свой подвижной отряд и послать его в направлении Верхне-Голубая — Акимовский к Дону. Эта мысль не давала мне покоя с того момента, когда мы задержались под Мело-Клетскпм и выяснилась сила сопротивления противника… Да, именно так: собрать все наши «тридцатьчетверки» и тяжелые танки, посадить большой отряд гвардейцев десантом на них и на автомашины и — вперед!

Вопрос в том, когда это можно сделать. Не так просто решиться на то, чтобы отобрать у наступающих дивизий танки поддержки пехоты, да еще при отставании артиллерии. Очевидно, за ночь надо подтянуть все, что возможно; затем завязывается бой за высоты-«двухсотки» (танки еще в рядах пехоты?), вводится для наращивания силы удара 252-я дивизия второго эшелона — и вот тут-то мы и возьмем танки и запустим их в тылы сиротинской группировки! У меня даже был на примете офицер, пригодный для руководства этим смелым делом, — резервный комдив полковник Георгий Иванович Анисимов. Я его знал по службе в мирное время, знал, что он окончил Академию Генштаба, и был приятно удивлен, когда он появился у нас в Озерках. Смелый, горячий, полковник как будто был создан для десантов или рейдов по тылам врага. Не так давно его дивизия участвовала в наступательных боях под Ерзовкой, у Волги, в трудных условиях, без серьезной огневой поддержки, продвинулась километра на полтора, понесла потери. Скорое на руку армейское начальство поспешило снять комдива, но Рокоссовский терпеть не мог несправедливого отношения к кадрам, восстановил Анисимова в должности, а так как дивизия ушла на переформирование, прислал полковника в 65-ю в качестве резервного офицера. Георгий Иванович жаждал проявить себя, поскольку все-таки была задета его командирская честь.

От мыслей оторвал полевой телефон. На проводе — начальник штаба фронта. Разговор начался на самых высоких тонах.

— Три-пять километров! Позор!.. Что прикажете в Ставку сообщать?..

— Позвольте, откуда такие цифры? Наш правый фланг продвинулся на восемь километров!..

— Ничего не знаю! Передо мной данные вашего Глебова.

Продолжать разговор в таком духе было невозможно. Наконец он закончен. В блиндаж вошел Горбин. Ему попало по первое число за недоработку штаба, хотя он, разумеется, меньше всего был в ней повинен.

— Солдаты кровь проливают, а вы…

Майор стоял навытяжку, низко нагнув голову, так как был высок и не умещался в блиндаже. Вид у него был крайне унылый.

— Обиделся?

— Майорам на генералов обижаться не положено, товарищ командующий.

— Вот это правильно… Поедем обедать… Весь день не евши.

В Дружилинском, километрах в двух от НП, ожидал Геннадий Бузинов. Он быстро раздул сапогом самовар, положил на свежестроганые доски стола несколько кусков пиленого сахара и нарезал ржаного хлеба.

Подвывая на подъеме моторами, приближались автомашины.

— Геннадий, останови, скажи, что мы здесь.

Вошли Глебов, Радецкий, за ними Лучко, Бабаскин и Липис.

Начальник штаба подозрительно долго очищал у порога сапоги от грязи, но злость моя прошла, и он отделался сравнительно дешево.

Пока еще нам не удалось достичь быстроты в обработке данных о себе и о противнике. Между прочим, мешала одноступенчатость управления при девяти стрелковых дивизиях. Жизнь подсказывала: нужно снова вводить корпуса.

Радецкий сказал мне, что он через Галаджева уладит дело с Малининым. Лучко доложил о готовности 252-й дивизии. Переправившись вечером через Дон, она теперь находилась у высоты 218, юго-западнее Ореховского. Люди рвутся в бой. Комдив Шехтман с начальником артгруппы поддержки выехал к командиру 27-й гвардейской ориентироваться на местности и уточнить ряд вопросов совместных действий. По данным разведки, румыны начали отвод сил на Платонов, Цимловский, создаются условия для быстрого броска вперед. Член Военного совета закончил доклад сообщением о пленных:

— Мы с Никитиным говорили с девятнадцатью румынскими солдатами. Они ошалели от нашего удара и сдались в плен в первой траншее. Все из штрафной роты. Утверждают, что большинство румын настроено против Гитлера. Запуганы. С одной стороны, нас боятся — офицеры наговорили им, что в плену их ожидают Сибирь и расстрел; с другой — боятся немецких пулеметов, установленных у них за спиной.

Филипп Павлович предложил отпустить этих пленных, утверждая, что они всю роту приведут.

Откровенно говоря, самым лучшим пропагандистом среди солдат врага, на мой взгляд, тогда была «катюша». У гвардейских минометных дивизионов такие аргументы, что спорить невозможно. Однако мы решили пойти и на меру, предложенную Лучко. Удалось!.. Все пленные вернулись и привели с собой еще 47 человек. Значение этого случая не следует преувеличивать. У нас преобладает взгляд, будто сателлиты фашистской Германии только и делали, что поднимали руки. К сожалению, они еще и сражались, и довольно стойко, хотя и не так, как немцы. Гитлеровским генералам (Манштейну, Дёрру и другим) выгодно валить все на своих нестойких союзников, чтобы смягчить позор своего поражения и своих просчетов; к тому же тут действует и чисто прусская спесь.

За первый день наступления войска 65-й армии, продвигаясь с тяжелыми боями, взяли в плен 123 человека. В течение следующих четырех дней эта цифра увеличилась до 500 (убито же более 7 тысяч вражеских солдат и офицеров). Таковы факты, говорящие сами за себя.

Доклады Бабаскина и Липиса подтвердили, что замысел относительно создания подвижной группы может быть осуществлен примерно во второй половине дня 20 ноября. Отправившись на НП, мы этот вопрос обдумали всесторонне. Установка начальнику штаба: спланировать механизированную группу из четырех батальонов; пехота на грузовиках следует за танками и десантом на танках; удар на Верхне-Голубую; предусмотреть артиллерийское обеспечение и поддержку с воздуха. Запуск осуществим после личной рекогносцировки командарма в Ореховском.

Исключительным старанием Ивана Семеновича Гдебова, а также Липиса, Бабаскина, Никитина и Лукьянова импровизированная мехгруппа была создана. Ее поддерживали бомбардировочная дивизия 16-й воздушной армии и реактивные дивизионы армейского подчинения.

Телефон! Глебов взял трубку:

— Это Меркулов…

— Что там у него стряслось?

Слушая доклад комдива, начальник штаба гневно пробормотал:

— Мальчишка!.. — Он бросил на Липиса взгляд, не предвещавший ничего хорошего.

— …Благодарю за информацию, полковник. Я доложу командарму. До свидания. — Положив трубку аппарата, Иван Семенович обратился ко мне. — Меркулов докладывал, что командир восемьсот седьмого полка Чеботаев просит отметить героизм начальника оперативного отдела штаба армии, лично возглавившего группу бойцов при атаке высоты двести два… — Тут начальник штаба не выдержал и, отбросив сдержанность, обрушился на своего первого помощника:

— Безобразие! Кто вам дал право самовольничать?

Липис стоял растерянный.

— Почему сами не доложили?.. Нет, так работать невозможно… Побежал немцев стрелять!..

Пришлось мне сказать начальнику штаба:

— Поучите на этом печальном примере весь коллектив штабных офицеров. На подполковника наложить взыскание за самовольство, но не за ненависть к врагу.

Минут через сорок, выйдя на воздух, я стал невольным свидетелем одного разговора. Темная ночь. Товарищей, стоявших в траншее, не видно, но голоса мне знакомы.

— …Я не удовлетворен работой в штабе армии. Хочу лично, хочу сам убивать фашистов… должен мстить… Можно за это взыскивать?

Другой голос, полный участия и хорошего человеческого спокойствия, отвечал:

— А если тебя убьют? Думаешь, так просто найти хорошего оператора?

— Но я же человек!

— Неплохой человек… боевой офицер… коммунист! Ты ведь в партии с тридцать второго года?.. Я тоже за взыскание. Впрочем, — в голосе послышался смешок, — такое взыскание ты можешь носить с честью.

На рассвете 20 ноября вместе с Г. И. Анисимовым выехали в 304-ю дивизию. С утра бой гремел на всем фронте, и особенно на правом крыле армии. Получив приказ активнее содействовать ударной группе, старейшая 23-я Харьковская дивизия — левый сосед Макаренко — еще ночью начала бой за высоты перед Осинками. Полковник Вахрамеев доносил, что успеха пока но имеет. 40-я гвардейская дивизия генерала А. И. Пастревича (участок Ближняя Перекопка Сиротинская) атаковала грозную высоту 145,0. За несколько часов эта высота дважды переходила из рук в руки. Здесь все шло нормально, то есть сиротинская группировка противника была скована, и отхода немцев с донских рубежей еще не намечалось. Макаренко пытался овладеть Логовским (он взял его лишь 21 ноября), но фактически должен был обороняться — десять контратак отбито до полудня. 27-я гвардейская, продвигаясь в районе высот 219 и 232, тоже была неоднократно атакована: только отбросили группу пехоты, поддержанную 8 танками, и снова контратака — 17 танков…

На мосту через Дон затор. Идут грузовики со снарядами, переправляется 258-я дивизия полковника И. Я. Фурсина. «Виллис» проскочил на ту сторону и запетлял по оврагам.

Густой мокрый снег залеплял смотровое стекло. Он успел припорошить следы вчерашнего боя — трупы в развороченных траншеях, смятые танками проволочные заграждения и бесчисленные воронки от снарядов. Грязь непролазная, даже «виллис» буксует, и приходится подталкивать его на подъемах.

807-й полк на плечах противника ворвался в Ореховский, зацепился за окраину поселка, но тотчас же был контратакован вражеской пехотой с 14 танками.

Чеботаев стоял в маленьком окопчике рядом с артиллерийским офицером и кричал охрипшим голосом в трубку телефона:

— Держись, Колесников, держись, дорогой, сейчас помогу огнем… Орудия целы? Справа по улице на тебя движутся пять танков… Не видишь? Сейчас увидишь. Дай им по морде!

Невдалеке от НП командира полка четыре наших танка, рассредоточившись, вели огонь по дзотам врага… Вдруг на броне одного из них мелькнула синяя вспышка. Загорелся.

В глубине поселка частая захлебывающаяся стрельба наших и неприятельских автоматов, взрывы ручных гранат, короткое уханье противотанковых пушек.

Контратака отбита. Чеботаев доложил обстановку, на вопрос о противнике ответил:

— Главным образом — румыны, но сегодня попадаются солдаты из триста семьдесят шестой немецкой дивизии и четырнадцатого танкового корпуса. Упорно дерутся и, должен доложить, умно.

— Контратаки ведут силами арьергардов?

— Вот именно, товарищ командующий. Дают возможность своим отойти, скорее всего, на Осинки. Колесников не оторвется! Это такой офицер, если уж ухватился, то и мертвый не выпустит. — Своими короткими железными пальцами Чеботаев показал, как это получается у его славного комбата.

— Свои подвиги тоже не следует замалчивать, подполковник. Вчера вы лично вели батальон на штурм, мно Бабаскин и Липис докладывали.

— Обстановка заставила. Иногда место командира должно быть впереди… «На лихом коне», как говорил Чапаев.

— Правильно определить это «иногда», между прочим, тоже талант.

— Благодарю, — смущенно улыбнувшись, сказал командир полка.

— Рано благодаришь… От имени Президиума Верховного Совета вручаю вам, товарищ Чеботаев, орден Красного Знамени. За геройство и мастерство.

Хотелось вручить награду командиру 1-го батальона капитану Колесникову, но тут из крайнего хутора ударили танки противника. Ореховский снова в дыму и разрывах снарядов.

Тем временем 252-я была введена в бой. Удар нарастился удачно. Оставив за собой гвардейцев у высот-«двухсоток», полковник Шехтман прорвался к Цимловскому.

Наступал долгожданный момент. Получив напутствие: «На фланги не смотреть!», Георгий Иванович Анисимов отправился к гвардейцам, где сосредоточивались в исходном положении механизированная группа и танкисты во главе с Якубовским. И вот наше «подвижное соединение» вышло в тылы сиротинской группировки немецко-фашистских войск. За первые же сутки Анисимов с Якубовским дали нашей армии высокий темп продвижения — 23 километра. Не задерживаясь у укрепленных пунктов, танкисты и мотопехота перехватывали дороги, громили подходившие резервы противника. Для врага это было совершенно неожиданно. Подкреплю фактами: в районе Оськинского танкисты захватили аэродром и на нем 42 самолета, готовых подняться в воздух. Голубинское взяли с ходу и навели такую панику, что немцы, отходя, не успели эвакуировать армейский госпиталь. Теперь он целиком попал на наше попечение.

Немцы всегда были болезненно чутки к охватам. Почувствовав, что 65-я армия своей мехгруппой обходит их войска в малой излучине Дона, они ослабили сопротивление на клетском направлении. Дивизии ударной группы овладели Логовским, Осинками, разворачиваясь на юго-восток. 258-я дивизия, введенная в бой из второго эшелона, овладела Крайним, а Шехтман в ночь на 22 ноября вышел к Верхне-Бузиновке, которую еще удерживали вражеская пехота и танки 14-й танковой дивизии немцев.

В течение 20–23 ноября я с небольшой оперативной группой почти все время находился в частях. Может показаться, что руководство армии, таким образом, становится лишь наблюдателем событий. Но нет, походная рация обеспечивала надежную связь с войсками и своим штабом, а близость к войскам помогала ощущать биение пульса войскового организма и быстро реагировать на ход событий. В штабе Ф. Э. Липис сам работал на трофейной рации (предмет особой гордости нашего оперативного отдела), он все время держался на волне командарма, слушая переговоры с командирами соединений. В результате штаб знал все, и его активность как органа управления войсками не снижалась. Присутствие командующего непосредственно в боевых порядках войск, ведущих бои, одновременно помогает штабу чувствовать бой и оценивать деятельность частей глазами командарма.

Из фронтовых записей тех дней:

«…Трудность: у командного состава в ротах и батальонах нет еще навыка быстрой ориентировки на однообразно открытой, голой равнине, без ярко выраженных местных предметов. Из-за этого артиллерия иногда попусту бросает свои снаряды. Требование — тщательная разведка целей на поле боя совместно с артиллеристами, постановка задач артиллерии и танкам на местности».

«…Вся полковая и дивизионная артиллерия фактически перешла на ручную тягу. Транспорт изношен, горючего не хватает. Все делает пехота. Тянет изо всех сил, зная, что без пушки в этих местах шагу вперед не сделаешь и дня не проживешь…»

«…Противник отводит силы на юго-восток, оставляя сильное прикрытие. Характер его действий прежний: частые контратаки. Стойкость в опорных пунктах.

Нахожусь у В. С. Глебова, в четырех километрах юго-западнее Ореховского. Дивизия совершила бросок вперед. Контратакуют восемнадцать немецких танков. В стереотрубу отчетливо видно: из-за высоты выскакивают автомашины, выпрыгивают автоматчики, устремляются за танками. Комдив приказывает накрыть их «катюшами». Отличный залп! Все поле покрылось вспышками огня… Три-четыре фигурки вражеских солдат поднялись в этом аду и, схватившись руками за голову, побежали обратно к высотке. Через полчаса контратака повторяется. Ударили снайперские орудийные расчеты гвардейцев: четыре танка подбиты, один горит… При такой тактике противник несет большие потери, главным образом убитыми. Наши части ежедневно уничтожают двенадцать — восемнадцать вражеских танков. Усилил гвардейцев за счет армейской артиллерии…»

По пути в мехгруппу остановился у Меркулова. Приказ комдиву: вывести дивизию и составить резерв армии. Полковник умоляет:

— Разрешите продолжать преследование…

— Не разрешу, дорогой, не увлекайся. Сутки на приведение в порядок. Посмотри, как поредел чеботаевский полк. А впереди Вертячий.

Услышав это название, Меркулов расцвел и браво заявил:

— Триста четвертая возьмет Вертячий, товарищ командующий!

— Эх, Серафим Петрович! У нас с тобой виски поседели, а ты все бурлишь, как комсомолец.

Догоняем Анисимова. Мехгруппа уже за Верхне-Голубой. Впереди бой. Навстречу попадаются раненые. Они идут, поддерживая Друг друга. Бузинов воскликнул:

— Немцы!

Действительно, пропуская «виллис», на обочину отступила кучка немецких солдат, сзади — молодой боец с автоматом наизготовку.

— Откуда ведешь, герой?

— Во-он за той высоткой деревушка, там и взял…

— Сразу семерых?

— Так точно!.. Мы на машинах подскочили, развернулись — по хатам. Увидели они гранату в руках и хендехохнули.

— Спасибо, товарищ, за службу. Пусть видят враги, какой герой их взял в плен!

Тут же на обочине фронтовой дороги получил гвардии рядовой Синеоков свою первую награду — медаль «За отвагу». Медаль приколота к видавшей виды шинели. Крепкое рукопожатие.

— Разрешите закурить, товарищ генерал. Мочи нет терпеть.

Бузинов вытащил пачку «Казбека». Она всегда у нас, некурящих, была на подобный случай. У пленных под натянутыми на уши пилотками жадно блеснули глаза.

— Дай уж и им, гвардеец!

Синеоков с неохотой протянул немцам пачку.

Анисимов с Якубовским работали, расстелив карту на полу кузова автомашины. Данные разведки показывают, что противник начал отход на Вертячий и Песковатку. Танкисты имели пленных из частей 44-й и 384-й немецких дивизий. Спланирована выброска подвижных отрядов для перехвата дорог к переправам.

Анисимов сказал:

— Тут Трубников недавно был.

— Кузьма Петрович?! Зачем он сюда приезжал?

— Говорит, командующий фронтом просил поглядеть, как идут дела в шестьдесят пятой. Что же, спрашиваю, не доверяете? Говорит, доверять доверяй, а проверять проверяй. На войне врут не меньше, чем на охоте. Признаться, говорит, не поверили мы, получив донесение, что армия уже на рубеже Верхне-Голубой. Вижу, что вас теперь нет надобности подталкивать. Поздравил с успехом и уехал.

Лишь после войны мне стало известно, почему 23 ноября 1942 года в наши наступающие части пожаловал заместитель командующего фронтом. В этот день К. К. Рокоссовский получил следующее указание из Ставки: «Подтолкните как следует Батова, который при нынешней обстановке мог бы действовать более напористо». Но к этому времени счастливая идея — создать танко-механизированную группу была уже осуществлена. Воспользовавшись ее успехом, стрелковые дивизии ударной группы быстро подходили к рубежу Ближняя Перекопка — Верхне-Голубая Евлампиевский. Поэтому командующий фронтом, очевидно, и ограничился посылкой К. П. Трубникова. Рокоссовский с исключительной заботой относился к командирам и старался избавить их от ненужной трепки нервов.

Боевая деятельность командования нашей подвижной группы была высоко оценена. Военный совет фронта наградил Якубовского и Анисимова орденами Красного Знамени. Вскоре полковник Анисимов получил дивизию; три года спустя мы встретились за рубежом, он уже в звании генерала командовал корпусом, которому, в частности, принадлежала честь взятия крепости Грауденц.

23 ноября танковые корпуса Юго-Западного и Сталинградского фронтов, продвигавшиеся навстречу друг другу, соединились в районе Калач Назмищенский. К исходу того же дня стрелковые дивизии ударных групп 65-й и 21-й армий вышли одновременно на линию Ближняя Перекопка — Верхне-Голубая Евлампиевский — Больше-Набатовский, завершив окружение главной немецкой группировки, рвавшейся к Волге, и сиротинской группировки, действовавшей в излучине Дона. В тяжелых боях пройдено за пять дней 60 километров. Нанесено серьезное поражение противнику. В полосе наступления нашей армии он потерял за пять дней в излучине Дона более 20 процентов солдат и офицеров своих частей, половину орудий и большую часть танков[18].

Без какой-либо паузы войска 65-й армии продолжали наступление на восток, к Дону, но это был уже новый этап операции — сужение кольца окружения. В эту последнюю неделю ноября предстояло решить и судьбу задонской (сиротинской) группировки немецко-фашистских войск. Части Галанина должны были подойти к Вертячему 22 ноября, но о них мы пока ничего не слышали. Это очень тревожило.

Находясь в мехгруппе Анисимова, я послал командующему войсками фронта донесение: «Противник, по всем данным, начал отход к переправам Вертячего и Песковатки. Решил: немедля по всему фронту перейти к преследованию и выбросить подвижные отряды для перехвата путей отхода».

На рассвете 23 ноября и левое крыло 65-й армии перешло в наступление. Начались ожесточенные бои за Сиротинскую, Хмелевский и Трехостровскую. У немцев здесь был очень плотный огонь автоматического оружия, противотанковых орудий и шестиствольных минометов. Лишь к ночи 4-я гвардейская дивизия выбила противника из Сиротинской. Генерал Г. П. Лиленков докладывал, что его гвардейцы обходят с запада Хмелевский. На помощь ему спешил из района Осинок комдив И. А. Макаренко, отрезая частям 376-й немецкой дивизии пути отхода на юг. В ночь на 24 ноября пал под ударами Железной дивизии крупный опорный пункт противника — Трехостровская.

Теперь все зависело от отсекающего удара 24-й армии. Как только она захватит Вертячий, ни один немец не уйдет из задонской степи в междуречье. Что же там делается? Этот вопрос волновал всех нас в управлении 65-й армии. Он волнует и сейчас, много лет спустя, когда сидишь за письменным столом и заново переживаешь давно отгремевшие бои, стараясь восстановить в памяти все, как было тогда. Историю не следует подправлять, иначе у нее нечему будет учиться.

24-я армия наносила главный удар в районе высоты 56,8 силами трех стрелковых дивизий, одна из которых — 214-я — должна была брать эту высоту в лоб. Командир дивизии, храбрый боевой генерал Н. И. Бирюков, пытался убедить командарма 24-й, что ключевую высоту не надо брать лобовой атакой, выгоднее обойти ее левее, где не имелось сильных укреплений. Галанин ответил: «Чего вы боитесь? С такой артиллерией, как у нас, мы сразу немцев задавим». Действительно, командарм имел для поддержки первого эшелона семь артиллерийских полков усиления и четыре полка гвардейских минометов. Большая сила, но лишь при условии взаимодействия; увлечение одним родом войск не приносит успеха. Так и получилось в данном случае. Мощная артиллерия РВГК «отработала», а далее атакующая дивизия осталась всего с 40 стволами, из которых 10 было занято контрбатарейной борьбой. Прорвав передний край обороны противника, 214-я подошла к высоте 56,8 и залегла, прижатая губительным огнем. Два дня шли тяжелые, безуспешные бои.

Днем 23 ноября на КП 65-й прибыл командующий войсками фронта. Несколько позже начальник штаба говорил мне: командующий был крайне раздражен — Галанин доложил, будто левофланговые дивизии нашей 65-й армии бездействуют и тем ставят 24-ю армию в тяжелое положение. И. С. Глебов с сердцем ответил, что командарм 24-й не прав: генерал Лиленков и полковник Прохоров честно, в соответствии с планом операции, выполняют задачу.

К. К. Рокоссовский вместе с начальником штаба выехал на левый фланг. Он лично наблюдал бой за Трехостровскую, вызвал к аппарату Галанина и жестко отчитал его за неправдивость.

В тот же день Донской фронт получил указание Ставки: «Галанин действует вяло. Принять меры, чтобы к 24 ноября был в Вертячем».

Трудно на удалении 2 тысяч километров от поля боя определить, может ли данное войсковое объединение быть в такое-то время в такой-то точке. Очевидно, к появлению этой директивы причастны представители Ставки, находившиеся при штабе Донского фронта.

Далее события развернулись удручающе тяжело.

Галанин дал волю нервам и сделал непростительный шаг: на непрорванную оборону противника через боевые порядки 214-й дивизии утром 24 ноября был поспешно введен в бой 16-й танковый корпус. Стиль руководства остался тот же: каждый род войск и оружия действовал сам по себе. Командир танкового корпуса генерал А. Г. Маслов и сам командарм ограничились приказом — сделать проходы для танков в минных полях. Ни один из офицеров корпуса не был на местности, только утром 24-го генерал Н. И. Бирюков увидел танкиста-лейтенанта, подъехавшего на мотоцикле. Комдив сказал: «Давайте задачу решать вместе». Офицер нетерпеливо ответил: «Не знаю, как с вашей пехотой пройти… Мы будем сами рвать на Вертячий». И вот корпус пошел «рвать». Машины двинулись прямо на минные поля. Бирюков бросился навстречу: «Куда? Стой! Куда прете на минное поле?..» Комиссар 776-го полка Сеит Вели Омеров сделал единственно возможное: «Коммунисты в проходах! — крикнул он. — Поднять каски!» И коммунисты встали под огнем, чтобы обозначить проходы. Редкий из них уцелел. Этот акт героического самопожертвования не мог спасти дело. Несколько танков подорвалось, другие прошли вперед и погибли под огнем противотанковых пушек врага. Корпус был выведен из боя. 24-я армия не прошла на Вертячий. Переправы по-прежнему находились в руках противника.

А в это время ударные дивизии 65-й армии, напрягая все силы, двигались с запада и юга к донским переправам. От реки их теперь отделяли 25–30 километров голой степи, уже скованной морозом. Путаница оврагов и курганов. Местами один-два пулемета могли надолго задержать наступающую часть. В военном пейзаже появилась новая деталь: чем ближе к Дону, тем больше разбросано по этой голой степи подбитых танков — и немецких, и наших. Покрытые ржавчиной и копотью, они стоят на гребнях высоток не только как немые свидетели отчаянных июньских боев. Снова они вовлечены в упорную схватку — каждый превращен в огневую точку, и выковырять оттуда немецкого пулеметчика, гранатометчика возможно или гранатой, или орудием прямой наводки.

Отходя к переправам, противник оставляет подвижные отряды: автоматчики с танками, противотанковые орудия, кочующие шестиствольные минометы. Нашим частям теперь приходится иметь дело главным образом с остатками 44-й в 384-й немецких дивизий, откатывающихся на грузовиках с севера к центру большой излучины Дона. Характер боев — параллельное преследование разгромленного противника. И у Шехтмана, и у Прохорова, и у В. С. Глебова впереди действуют подвижные отряды. Они очищают балки и высотки от огневых точек, перехватывают пути отступающих немецких частей. Штаб 252-й дивизии 25 ноября доложил: «За день боев захвачено 103 автомашины, 3 самолета, 52 орудия и 32 противотанковые пушки».

В тот же день Прохоров сообщил по телефону: «Имеем трофеи — шестьдесят автомашин и сорок пять орудий разных калибров… Вы спрашиваете про пленных? Немного, десятка три. Но мы сегодня освободили сто шестнадцать красноармейцев из фашистского плена. Глядеть страшно, товарищ командующий!.. Одни скелеты. Раны гниют. Тряпье на них гниет… Будь она проклята, эта «западная цивилизация»! Доложить, каково настроение? Я их кормлю, товарищ командующий, у самого небогато, во откормлю. Это будут самые неистовые бойцы — таково настроение…»

В штабе армии — напряженная работа. Звонил командующий фронтом: «Павел Иванович, Вертячий за вашей армией. Быстрее перегруппировывайтесь». Взять Вертячий — означало запереть кольцо окружения на замок. Кроме того, было ясно, что если не дадим немцам закрепиться на внешнем обводе, то они неизбежно отскочат к среднему сталинградскому обводу (то есть на рубеж Самофаловка Малая Россошка — Западновка — Карповка).

Накануне форсирования Дона в районе Песковатка — Вертячий в нашей армии произошли изменения. После взлома вражеской обороны в центре и на левом фланге командование армии получило возможность поставить во второй эшелон 4-ю и 40-ю гвардейские и 321-ю дивизии. Мы полагали нарастить ими удар после броска через Дон, однако командующий фронтом забрал их в свой резерв. Таким образом, 65-я армия действовала далее в составе шести стрелковых дивизий.

В те дни мы еще жили мыслью, что вся операция, включая расчленение и разгром окруженной группировки, пройдет, образно говоря, на одном дыхании. В соответствии с этим и строили свой план. Три дивизии одновременно форсируют Дон, выходят во фланг и тыл вражеской группировки, одновременно атакуют Вертячий с запада, юга и севера, причем в то время как одна дивизия громит этот крупный опорный пункт, остальные лишь блокируют его, развивая основными силами наступление на Западновку и Малую Россопшу.

Гвардейцы Глебова и 23-я дивизия шли в новый район сосредоточения — в Евлампиевский. Полковник Шехтман из Верхне-Голубой быстро продвинулся к реке и утром 27 ноября выбросил подвижные отряды на восточный берег. Полковник Прохоров наступал с севера, он тоже зацепился за восточный берег в районе Нижне-Герасимовки. 304-я дивизия была введена в первый эшелон 25 ноября, ее подвижные отряды устремились к песковатским переправам, днем 27-го основные силы дивизии овладели Лученским, передовые части на восточном берегу круто повернули на северо-восток и завязали бои на подступах к Вертячему. Ударная группа 65-й армии (с полковой артиллерией) уже была на той стороне Дона.

С большим удовлетворением вспоминаются эти последние дни ноября. Взаимная поддержка стрелковых дивизий. Понимание маневра. Действительное взаимодействие родов войск. Особенно хороша была 304-я, которую поддерживали два артполка РВГК и старые ее боевые друзья — танкисты 91-й бригады. В Меркулове открылись какие-то новые творческие силы. Маневр к Лученскому и Песковатке был осуществлен дерзко. Отбив отчаянную контратаку противника, 812-й полк Сорокина и чеботаевцы вырвались на крутой берег Дона. Здесь наша сторона господствовала над местностью. На береговой возвышенности появились тяжелые танки Якубовского. Огонь по восточному берегу — и тотчас же на льду показались стрелки двух батальонов. Они бежали вперед. Вражеские снаряды рвались, образуя столбы воды и ледяных осколков. Падали убитые. В проломах барахтались солдаты, выбирались на лед и — снова вперед. Неожиданно взметнулось на белом фоне реки Красное знамя, исчезло в фонтане разрыва, снова мелькнуло своим призывным цветом и поплыло в воздухе к тому берегу. Меркулову приказано: узнать, кто поднял Знамя, и доложить.

На НП 304-й рядом с комдивом атлетическая фигура Якубовского, артиллерийские начальники во главе с прибывшим новым командующим артиллерией И. С. Весниным. Вощел Швыдкой и остановился, отирая рукавом взмокший лоб. Мокрые полы шинели обвисли. Увидел командарма, привычно подтянулся:

— Разрешите доложить…

— Ты откуда, инженер?

— С того берега… мост смотрел.

— Когда восстановишь?

— Ночью будет готов.

Морозы в эти дни покрепчали, и Дон стал. Однако лед выдерживал лишь людей. Переправить по нему артиллерию невозможно, не говоря о танках. Инженер заявил, что за ночь саперы нарастят лед, и пушки пройдут, а танкам дуть только по мосту. Он обратился к Якубовскому:

— Помоги, полковник. Тут недалеко, в лощине, саперы застряли. Груз тяжелый — переправочные средства и стройматериал…

— «Тридцатьчетверки» хватит?

— За глаза! Спасибо за выручку!

Темнота окутала донские берега. На юго-западной окраине Вертячего 812-й полк Сорокина вел ночной бой. У реки сравнительно тихо, неприцельный огонь противника не может помешать развернувшейся здесь работе. Саперы 14-й инженерной бригады и две роты стрелков, присланных на помощь Меркуловым, настилают на лед доски, сучья, соломенные маты и обливают водой. Мороз схватывает, получаются достаточно прочные дорожки для переправы артиллерии. От моста доносится торопливый перестук топоров.

Горбин на противоположном берегу оборудовал метрах в трехстах левее моста армейский наблюдательный пункт. Пора было перебираться туда. Швыдкой доложил, что через час мост будет готов к пропуску танков. Он подозвал одного из саперов и приказал: «Проведи командующего через реку». Мне этот солдат был знаком. Среди саперов вообще преобладали люди пожилого возраста, участники первой мировой и гражданской войн. Пичуги я был в бригаде старший, ему перевалило за пятьдесят, на фронт пошел добровольцем, следом за сыновьями. Солдатский опыт у него огромный. Четыре года в окопах, помнил Брусиловский прорыв и Сиваш гражданской войны. Но не этим больше всего гордился старый солдат. У него в красноармейской книжке бережно хранилась вырезка из районной газеты довоенного времени. В ней было напечатано об успехах в соцсоревновании заведующего МТФ Афанасия Пичугина. При случае сапер с удовольствием давал читать ее и товарищам, и командирам. «Теперь воевать можно, теперь колхозы, говаривал он, бывало, — а в ту войну!.. У меня с отцом — мы в Тамбовской губернии землю имели — богатый был надел. Выйдут мужики в поле весной, так повдоль еще саженями меряют, а поперек лаптями отмеряли… Семь лаптей в ширину — вот и все твое землевладение. Поди воюй…»

Группы солдат уже тянули через Дон пушки. Между ними пробегали офицеры: «Держи интервал!» Пичугин повел прямо по льду. Мы шли рядом, переговариваясь на ходу.

— Жена давно писала?

— Днями получил письмо. Старуха моя — подумать — начальством стала, заведующей мелочно-товарной фермой. На моем месте. Эвакуированный скот приняли. Работы хватает.

— Будешь отвечать, отпиши и от меня поклон.

— Спасибо, так и сделаю… Я себе положил: побьем тут немпа< пойду на берег, поклонюсь матушке-Волге и тогда напишу в колхоз полный отчет.

— Правильно придумал. Люди ждут…

— Как ждут, товарищ генерал! Васятка, на что малец, и он пишет: деда, гони скорее фрицев… Ладно, внук, подожди! Топор своего дорубится.

Сапер остановился, сделав предупреждающий жест рукой.

— Тут по разделке пойдем, тут стремнина, лед квелый. Держись метрах в двадцати от меня. — И он скользящим шагом двинулся вперед.

Прошел час. Танки еще не переправились. Вдруг на НП появились оба комбрига. Возбужденные, они доложили, что мост не годится.

— …На соплях держится. Не могу гробить технику!

— Грузоподъемность двадцать восемь тонн…

— Пошли! — Мы выбежали наружу и отпрянули, услышав, что на НП надвигается танк. «Немцы прорвались», — мелькнула мысль. Но Якубовский уже бросился вперед. С брони грузно соскользнул Швыдкой.

— Провел? Сам провел? — комбриг стиснул в своих объятиях инженера и, оттолкнув, побежал к мосту.

— Что произошло, подполковник? — Минуту назад я был готов его сурово наказать.

— Виноват, товарищ командующий. Не догадался снять немецкий указательный знак, а на нем стоит «двадцать восемь тонн». Мост на вид жидковат. Я говорю: «На саперный глаз сойдет», а они побежали жаловаться… Ну и медведь этот Якубовский, чуть кости не поломал.

Пока командиры танкистов были на НП, на том берегу произошло следующее: обескураженный инженер попросил заместителя командира 91-й бригады дать танк, чтобы испробовать мост. Тот отказался.

— Прошу, разреши, — настаивал инженер, — я сам на нем поеду.

Танкист с сомнением покачал головой.

— Будь уверен, все будет в порядке… — говорил Швыдкой. — Знаешь, в старину, когда строитель сдавал мост, он становился под ним, пока вверху проходил транспорт с предельной нагрузкой. Исторический факт! Здорово? Давай танк!

Он влез на броню, и KB медленно вполз на мост.

Бой за Вертячий разгорелся в полную силу. Мощное огневое воздействие противника. Штурмовые отряды 304-й, поддержанные танками, медленно продвигались в глубь селения с юго-западной окраины. Здесь немцы были слабее. Они, естественно, ожидали удара с севера и там укрепились основательно: имелось предполье с различными инженерными заграждениями, установлены надолбы, на каждые 100 метров — до трех ручных пулеметов, один станковый и два противотанковых орудия. Пленные, захваченные этой ночью, показывали: немецкое командование приказало превратить подступы к Вертячему в зону смерти. С солдат и офицеров взята подписка — если сдадут Вертячий или сами сдадутся в плен, то семьи их будут расстреляны.

Отдадим должное героизму 304-й дивизии. Она первая начала штурм этой крепости. Незадолго до рассвета 252-я дивизия тоже форсировала Дон и ударила по западной окраине, почти одновременно атаковала опорный пункт с севера 27-я гвардейская. Командиры обоих соединений доносили, что встретили сильное огневое сопротивление, успеха не имеют. Им было приказано оставить заслоны для блокирования и обходить главными силами Вертячий. Противник почувствовал, что его обходят. Донесения авиаразведки: замечено активное движение автомашин от Вертячего на восток. Меркулову полегчало!

Как только передовые части захватили в Вертячем немецкие блиндажи, в один из них был перенесен армейский наблюдательный пункт. Мы выбрали для себя небольшой блиндаж, где у немцев был узел связи. Рядом находился бывший КП немецкой дивизии — огромное помещение, сооруженное глубоко под землей, сверху — 12 накатов бревен. Видать, гитлеровцы собирались долго здесь отсиживаться… Звонок из штаба фронта: в 65-ю выехал А. М. Василевский. Вот мы и предоставим начальнику Генштаба бывший КП, пусть поглядит, какие подземные дворцы построили себе руками порабощенного населения фашистские генералы!

Вскоре представитель Ставки вызвал меня на доклад.

Передовые части армии были уже в 12–15 километрах восточное Вертячего. Немцы подбросили танки (имеются пленные из 14, 16 и 24-й танковых дивизий!) и прикрывают отход контратаками. По неполным данным, за день подбито и захвачено 40 танков, закопанных в землю. На южном крыле 4-я дивизия Лиленкова отбросила противника от песковатских переправ; с северо-востока к Вертячему подходит 24-я дивизия Прохорова, перехватывая отступающие перед фронтом армии Галанина вражеские части. Картина разгрома противника на внешнем обводе полная. Принимаю решение: продолжать наступать в общем направлении на Дмитриевку, вместе с армией Чистякова уничтожить скопившуюся здесь группировку вражеских войск (части 376, 384, 44, 96 и 76-й пехотных дивизий немцев) и овладеть ключевыми позициями среднего обвода.

Александр Михайлович Василевский расспросил о трудностях и нуждах армии (главная трудность и нужда — пополнение: десять дней тяжелых наступательных боев, пройдено 100 километров, и за это время наши дивизии ни разу не пополнялись!). В заключение он сказал, что Ставка довольна действиями армии.

— Мы ожидали, что вы будете в Вертячем по крайней мере на сутки позже. Сегодня я докладывал в Москву. Просят передать благодарность войскам… Лично мне доставляет удовольствие поздравить командарма с награждением орденом Суворова первой степени.

Возвращаюсь на свой НП. Навстречу — комдив 304-й, рядом с ним низкорослый коренастый сержант.

— Разрешите обратиться!

— Постой, Серафим Петрович, дай я тебя сначала поздравлю с хорошим боевым успехом. Верховный Главнокомандующий объявил благодарность солдатам и офицерам за овладение Вертячим. А среди них — тебе первое место.

— Нет, товарищ командующий, первое место вот ему! — Полковник отступил полшага назад, так что крепыш сержант оставался впереди. Комдив между тем продолжал: — Вы приказывали доложить, кто поднял на реке Красное знамя. Он поднял. На льду убило командира роты. Он принял командование на себя, и рота первая перешла Дон и первая ворвалась на улицы Вертячего. Награжден на поле боя Красной Звездой.

— Докладывай, герой, как сражался.

— Полковник все сказал… Вторая рота восемьсот двенадцатого полка готова выполнить любое задание. Докладывает исполняющий обязанности комроты старший сержант Карамзин.

— Неверно докладываешь. Комдив — поправь! Меркулов моментально сориентировался:

— Командование дивизии представляет товарища Карамзина к присвоению звания младшего лейтенанта.

Вот и пополнилась наша славная офицерская семья. Что же касается пополнения рядового состава, то жизнь дала неожиданный источник. В наступательных боях от Вертячего мы освободили до двух тысяч бойцов, захваченных фашистами летом 1942 года. Большую часть пришлось эвакуировать, настолько люди были измучены и истощены, нуждались в длительном лечении, но человек шестьсот отобрали.

Вокруг хутора немцы построили целый подземный город: блиндажи с перекрытиями, защищающими от 152-миллиметровых снарядов. Все это мы приспособили под госпитали и здесь же разместили освобожденных из плена. Подлечили, откормили, подбодрили морально. Прекрасно впоследствии дрались эти товарищи в рядах гвардейских частей. Никакого другого пополнения наша армия за все время Сталинградской битвы не получала.

Оборонительная идея противника, после того как оп оказался в окружении и осознал это полностью, была ясна: попытаться перемолоть наши силы (между прочим, Э. Манштейн писал в начале декабря 1942 года начальнику генерального штаба верховного командования сухопутных сил Германии: «…Вполне возможно, что русские окопаются здесь и истекут постепенно кровью в бесполезных атаках, что Сталинград станет, таким образом, могилой для наступления противника»). Не удалось гитлеровцам этого сделать. История должна засвидетельствовать: те же самые войска, которые 19 ноября начали наступление с целью окружения, затем довершили разгром огромной группировки вражеских войск в сталинградском «котле». Части наши понесли потери, бои были кровопролитные, тем не менее хватило сил, мастерства и энтузиазма, чтобы довести дело до конца.

С сердечной благодарностью вспоминаю коллектив медицинских работников госпиталей 65-й армии, их неутомимый, колоссальный труд. Свой долг они выполнили с честью. В неимоверно тяжелых условиях наши славные советские медики добились возвращения в строй от 65 до 78 процентов раненых. Особо хочется отметить труд главных организаторов нашей медицинской службы полковников Петра Алексеевича Иванова и Александра Иосифовича Горностаева.

В донесении Паулюса командующему группой армий «Дон» (составлено в Гумраке 26 ноября) говорилось: «Когда 19.11 началось крупное русское наступление на правого и левого соседей армии, в течение двух дней оба фланга армии оказались открытыми, в образовавшиеся бреши русские стремительно ввели свои подвижные силы. Наши подвижные соединения, продвигавшиеся на запад через Дон (14-й танковый корпус), натолкнулись своими передовыми частями западнее Дона на превосходящие силы противника и оказались в очень трудном положении, тем более что ввиду недостатка горючего они были скованы в своих действиях. Одновременно противник зашел в тыл 11-го армейского корпуса, который согласно приказу удерживал всю свою позицию фронтом на север. Так как для ликвидации этой опасности нельзя было более снять с фронта никакие силы, не оставалось ничего другого, как повернуть левый фланг 11-го корпуса на юг, а в дальнейшем отвести корпус на плацдарм западнее Дона, чтобы не оказались отрезанными от главных сил то части, которые находились западнее Дона… Утром 22.11 мне был подчинен также 4-й армейский корпус, входивший до тех пор в состав 4-й танковой армии. Правым флангом корпус отходил с юга на север через Бузиновку. Тем самым оказался открытым весь южный и юго-западный фланг. Чтобы не позволить русским беспрепятственно выйти в тыл армии (направление на Сталинград), но оставалось ничего другого, как снять силы из Сталинграда и с северного фронта…»

Таково свидетельство противника по поводу первых дней ноябрьского наступления. В нем сквозит растерянность. Вообще говоря, в переписке Паулюса и Манштейна, равно как и в книге воспоминаний последнего, ясно видишь за политическим гримом растерянность перед лицом грозных событий и боязнь ответственности за принятие инициативных решений.

Для того чтобы задержать наступающие соединения 65-й и 21-й армий (с 28 ноября последняя была передана в состав Донского фронта), немецкое командование перебросило из Кузьмичей и Орловки 3-ю и 60-ю мотодивизии, 79-ю пехотную дивизию, против нас появились танки 14, 16 и 24-й танковых дивизий врага. В междуречье западнее Волги степь представляет собой ряд котловин (балок), разделенных цепями высот. Одна такая цепь — западная — начинается от Паныпино и тянется через высоты 116,2, близ Самофаловки, 122,6. 124,5, далее Казачий курган и отметка 135,1, известная под странным названием Пять курганов. Отходя от Дона, противник укрепился на этом рубеже. Мы вышли к Казачьему кургану и были принуждены остановиться. Ноябрьское наступление закончилось. Площадь, на которой находились в окружении 22 дивизии противника, сократилась к этому времени в два раза. Она уже почти простреливалась насквозь артиллерийским огнем. Казалось, еще одно героическое усилие — и враг будет уничтожен. После двухдневной подготовки (все силы были брошены на подтягивание отставшей артиллерии!) 65-я попыталась 2–4 декабря прорваться через западный гребень высот. Сделать это не удалось. Бои были жестокие. Чуть продвинутся наши части вперед, не успеют еще закрепиться — начинается контратака.

На рассвете 4 декабря мне необходимо было выехать на участок 24-й дивизии, упорно сражавшейся под Черным курганом (отметка 124,5). Я уже не раз упоминал это соединение и его командира генерала Ф. А. Прохорова[19]. В ноябрьском наступлении дивизии не пришлось выступить так эффектно, как, скажем, 27-й гвардейской или 304-й, но доля 24-й дивизии в успехах армии немалая: сковывающие бои на левом фланге, прорыв на Трехостровскую, форсирование Дона у Нижне-Герасимовки… Это было замечательное соединение, одно из старейших в наших вооруженных силах. Кто не помнит созданную летом 1918 года и вскоре ставшую знаменитой Железную Самаро-Ульяновскую дивизию! В ее рядах служили товарищи Куйбышев, Тухачевский, Шверник, Гай. Ее бойцы писали любимому Владимиру Ильичу: «Взятие вашего родного города Симбирска есть ответ на одну вашу рану. А за вторую обещаем Самару…» Каждый солдат знал историю своей дивизии наизусть. Не раз Федор Александрович Прохоров, начальник политотдела Семен Михайлович Захаров перед боем приходили в окопы, снова и снова рассказывали людям о боевых традициях соединения и всякий раз кончали словами: «Будем бить фашистов так, чтобы вернуть и умножить былую славу!»

Мне было известно, что дивизия пережила трагедию. Она утеряла Знамя. Пусть на минуту читатель перенесется в 1941 год. Конец июня. Смертельные бои на подступах к Минску. Окружение. Дивизия прорывалась к своим. Старший политрук Барбашов под охраной двух офицеров штаба дивизии нес Знамя. Все трое были убиты в стычке с фашистами. Знамя пропало.

Нет, не пропало оно! Гибель героев видел 63-летний колхозник Дмитрий Николаевич Тяпин. На груди одного из офицеров он нашел алое полотнище. Старому солдату, участнику русско-японской войны, было понятно, что он держит в руках. Святыню дивизии… Ее честь! Тяпин сберег Знамя. И когда Советская Армия освободила эту местность, Знамя дивизии было переслано в Наркомат обороны.

Завершение этой волнующей истории довелось мне увидеть позже, во Львове. Парад войск в день очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Идет Железная дивизия! Впереди гордо, уверенно ступает невысокого роста солдат: белая как снег борода, на груди Георгиевский крест, полученный за боевые отличия еще в русско-японскую войну. Он несет Знамя Железной дивизии, а по обе стороны его шагают, сверкая боевыми орденами, два молодых офицера… Трудно было сдержать волнение и чувство гордости за советский народ.

…Да, вот какое соединение вело в рядах 65-й бои под Черным курганом. Высотка эта дважды уже переходила из рук в руки. Первый раз, если мне не изменяет память, ее захватил полк майора Романца. Ночью немцы его сбили оттуда. Противник впервые стал применять ночные контратаки, и вряд ли можно строго судить майора за то, что он этого не ожидал.

Комдив тщательно готовил новую атаку. В темноте стрелки ползли полкилометра, чтобы сблизиться с противником, замаскировались в снегу, используя белые халаты. Там, в рядах атакующих, находились начальник штаба дивизии Лукьянов и начальник политотдела Захаров. Мороз был крепкий. Вызвездило. Прохоров, глядя на небо, говорил:

— Хоть бы пургу послал.

Но пурги, которая бы скрыла момент броска в атаку, не было…

Огонь артиллерии! Наши пошли. Штыковым ударом немцы были сброшены с Черного кургана. Лейтенант Ткаченко поднял на нем Красное знамя. Но тотчас же противник начал контратаку танками по флангам. К счастью, у командарма была возможность послать на помощь две танковые роты. Командир артиллерийского полка Г. Н. Ворожейкин ставил пушки на прямую наводку. Впереди, за высоткой, зарывшись в снегу, лежал радист-наблюдатель Мельников. Он следил за движением вражеских танков с десантами автоматчиков и передавал целеуказания. Вдруг послышался его голос:

— Передо мной танки. Огонь на меня!

В этом же бою начальник штаба 168-го полка майор Василий Семенович Григоров заменил раненного при атаке командира полка. Вместе с майором Григоровым служил добровольцем его 16-летний сын Георгий. Отец и сын шли на врага рядом во главе атакующей группы солдат. Немецкая пуля сразила начальника штаба. Он умер на руках сына, сказав ему последнее напутствие: «Вперед, сынок!»

На дорогах войны разошлись пути тысяч однополчан. Не знал я и о дальнейшей судьбе юного Григорова, когда писал книгу. Но вот разыскался его след; сын героя, в то время шестнадцатилетний паренек, стал зрелым человеком, коммунистом, отцом семейства. Но предоставлю слово самому Георгию Васильевичу Григорову: «Дорогой Павел Иванович, прошу извинить за простоту обращения, но все, что связано с жизнью моего отца, я считаю самым дорогим.

В первые дни войны отец служил в Вологде. Он тогда увлек весь коллектив уйти добровольцами в действующую армию. Этот порыв был передан и мне, тогда еще 15-летнему мальчишке. Так началась моя служба в армии.

Бывало, по своей еще детской привязанности я в присутствии командиров и солдат обращался по-домашнему: «Папа…» Как мне за это влетало по всей строгости строевого устава от родного отца!

В боевых операциях я участвовал до июля 1944 года. В ноябре 1942 года, после гибели отца, штаб армии откомандировал меня в артиллерийское училище, а потом я был зачислен в состав 2-й отдельной артиллерийской противотанковой бригады РГК. Участвовал в боях за освобождение Украины, Молдавии и в Румынии. Под Яссами 4 июня 1944 года я был тяжело ранен. В госпиталях мне пришлось проваляться свыше трех лет. Перенес 47 хирургических операций. Мое ранение было ужасно тем, что получено в лицо. Я не был похож на человека, и это в 17 18 лет! Но врачи восстановили мое зрение, черты лица. Совмещая лечение с учебой, я за госпитальные годы окончил экономический институт. Работаю и живу в Свердловске. Семья у меня чудесная, растут два сына-богатыря, старший носит имя деда и очень горд этим».

Не правда ли, какой настоящий человек!..

Чувствуется, что сильна у Григоровых патриотическая закалка. Сыновья Георгия Васильевича мечтают пойти по стопам деда и отца. Старший, Василий, окончил Киевское суворовское училище. Кто знает, может быть, и третье поколение патриотов Григоровых прославит боевыми делами нашу Родину!..

8 декабря на НП армии, находившемся под Казачьим курганом, сообщили, что в Вертячий прибыл К. К. Рокоссовский и вызывает командарма. Проскочив 12 километров по Вертячинской балке, я вошел в блиндаж нашего командного пункта. Здесь уже кроме командующего войсками фронта были генералы М. С. Малинин, В. И. Казаков, К. Ф. Телегин и командующий 2-й гвардейской армией Р. Я. Малиновский.

Поздоровавшись, командующий фронтом сказал:

— Теперь все в сборе… Начнем заседание Военного совета фронта.

На обсуждение были поставлены вопросы, связанные с разработкой оперативного решения на прорыв обороны немцев с целью быстро ликвидировать окруженную группировку. Главная мысль плана операции была в том, чтобы вначале расчленить на две части находящиеся в «котле» войска Паулюса нанесением главного удара по центру — с запада на восток. На мощную силу 2-й гвардейской армии, полностью укомплектованной и с прекрасно оснащенным мехкорпусом, в этом деле возлагались большие надежды.

Малинин ознакомил с оперативной обстановкой на Донском фронте, которая осложнилась в связи с появлением в Котельниковском танковых дивизий Манштейна, что в свою очередь вызвало оживление немцев по всему кольцу окруженной группировки. Штаб фронта предлагал ввести 2-ю гвардейскую на стыке 65-й и 21-й армий, ударные группировки которых примыкали бы к войскам Р. Я. Малиновского и действовали совместно с ними. Таким образом, на главном направлении рассекающего удара должны были наступать силы трех армий. Малиновский доложил о состоянии подходящих войск: в его армии два стрелковых и один механизированный корпус, сформированные из сибиряков и дальневосточников.

Наступление намечалось начать 14 декабря. Но двенадцатого из Котельниковского ударил по войскам Сталинградского фронта Манштейн. Все наши планы переменились, поскольку Ставка немедленно передала 2-ю гвардейскую армию в распоряжение Еременко для отпора и разгрома деблокирующей группировки противника.

Константин Константинович был огорчен, что ему не удалось отстоять перед Верховным Главнокомандующим свое предложение об использовании войск генерала Малиновского. Существо предложения сводилось к тому, чтобы, несмотря на приближение войск Манштейна, выполнить изложенный выше и утвержденный 9 декабря Ставкой план, ускорив тем самым ликвидацию окруженной группировки. А в последующем все освободившиеся силы фронта — шесть армий — должны обрушиться на войска, спешившие деблокировать окруженную группировку Паулюса, и разгромить их.

Верховный Главнокомандующий признал предложение Рокоссовского смелым и заслуживающим внимания, но слишком рискованным. Ставкой было принято предложение А. М. Василевского использовать Вторую гвардейскую армию для усиления войск, действовавших против Манштейна. В связи с этим решением Ставки Донской фронт уже не мог рассчитывать на то, что армия Р. Я. Малиновского войдет в его состав. Рокоссовский предложил временно приостановить проведение операции по ликвидации немецкой группировки Паулюса. Он исходил из того, что недостаточно мощные удары по окруженным немецко-фашистским войскам нашими армиями, которые истощены и ослаблены непрерывными длительными боями, ничего, кроме излишних потерь, нам не принесут. Поэтому считал необходимым решать обе задачи последовательно, не распыляя имеющихся сил и не разбрасываясь. Ставка согласилась с его предложением и дала обещание усилить войска Донского фронта перед проведением заключительной операции в Сталинградской битве.

Мы видим, таким образом, что в тех случаях, когда Рокоссовский был убежден в правильности своего мнения или в целесообразности внесенного предложения, он умел постоять за него перед самыми высокопоставленными представителями Ставки и перед Верховным Главнокомандующим. Точно так же он был непреклонен, тверд и настойчив при проведении в жизнь принятых решений.

Операция «Кольцо»

Двенадцать заповедей оккупантов. — Задание командующего фронтом. — Казачий курган. — Сорок градусов ниже нуля. — На, направлении главного удара. Артиллерийский кулак. — 67-я гвардейская. — Встреча героев Волги и Дона.

Решающий наш удар откладывался. Сталинградский фронт отбивал упорные атаки группы Манштейна. Эхо этих жестоких боев отдавалось и у нас — на западном участке внутреннего кольца окружения. Мы сразу почувствовали изменение обстановки. От Мариновки (правый фланг 21-й армии) до Казачьего кургана (правый фланг 65-й) начались сильные контратаки. Оттянув румынские части вглубь, вражеское командование поставило на их место наиболее боеспособные немецкие соединения 11-го армейского корпуса, а также 76-ю пехотную и 3-ю моторизованную дивизии, пополнив их за счет всевозможных резервных частей и подразделений. По данным разведки, в тылу своих западных позиций — район Ново-Алексеевский и Питомник — немцы сосредоточили ударную танковую группу силой до трех дивизий. С отчаянием и надеждой ожидая деблокирования, они готовили встречный удар.

Пленные, взятые в двадцатых числах декабря, говорили, что их офицеры уверяют, будто успехи Манштейна огромны, освобождение из «котла» близко и т. п. Однажды Ф. П. Лучко с работниками вашего разведотдела доказал группе пленных солдат фактическое положение вещей на карте: разгром 8-й итальянской армии силами Юго-Западного фронта, где внешний фронт борьбы отодвинулся от «котла» километров на двести; начавшееся наступление 2-й гвардейской армии на Котельниковский… Пленные были ошеломлены. «Не может быть!» — воскликнул один из них.

Постыдный обман своих собственных солдат[20] был у гитлеровских генералов не единственным средством поддержания боеспособности войск. Передо мной лежит приказ № 1027, подписанный генералом фон Даниэльсом, тем самым, которого мы, к сожалению, не добили за Доном. В декабре 376-я дивизия вместе с остатками 384-й обороняла Казачий курган. В приказе по дивизии сказано: «Мне сообщают, что в подчиненных вам частях советская листовка, озаглавленная «К окруженным под Сталинградом немецким частям», подписанная командующим Сталинградским фронтом генерал-полковником Еременко и командующим Донским фронтом генерал-лейтенантом Рокоссовским, вызвала у солдат и офицеров склонность к капитуляции, поскольку создавшееся положение расценивается как безнадежное. Далее, до меня дошли слухи о случаях отказа повиноваться командирам во время атак, о переходе солдат на сторону врага, особенно группами, об открытом выступлении солдат за прекращение борьбы и сдачу в плен. Приказываю всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами, включая показательные расстрелы, прекратить всякое упоминание о капитуляции солдатами и офицерами. Всем офицерам и солдатам надлежит еще раз указать на необходимость безусловного выполнения приказа фюрера о том, что немецкий солдат должен погибнуть, если он сдал пост. Все части до последнего человека должны быть введены в бой. Генерал Даниэльс».

Симптоматичный приказ для командира «непобедимой армии»! Вообще-то в этот период случаи перебежек немецких солдат, групповой сдачи в плен были еще редкими, хотя наши пропагандистские мероприятия: и листовки, и радиопередачи с переднего края, в которых участвовали немцы-антифашисты, — постепенно делали свое дело. Те, кто считает, что уже в декабре 1942 года моральное состояние окруженных войск было уже невысоким, по-моему, не правы. Полагаю, что наши солдаты и офицеры, прошедшие в трудных боях путь от Дона до Волги, поддержат это утверждение. Крах духовных сил противника наступил позже, в последние дни января сорок третьего года. Мы видели это в поселке Спартаковка: гитлеровцы выскакивали из подвалов, выползали из-под развороченных танков, бросались на снег на колени, в ужасе потрясая руками над головой… Но в декабре этого еще не было. На западном гребне высот, преграждавшем нам путь в долину Россошки, противник держался крепко. Размеры катастрофы и ее последствия еще не были осознаны в массах гитлеровских войск. Еще действовали ложно направленное чувство немецкого патриотизма и фанатизм захватчиков-расистов. Репрессии лишь подстегивали. Не будем забывать, что 6-я и 4-я армии являлись отборными войсками гитлеровского государства. Пришлось много кое-чего из них выколачивать, прежде чем началась массовая сдача в плен.

Читатель наших дней, тем более молодежь, просто не представляет себе идейный багаж немецко-фашистских захватчиков. Это не упрек, есть вещи, которые не может допустить здравый рассудок и вообразить здоровая фантазия трудящегося человека, выросшего в свободном обществе. Но представить нужно. Теми же реакционными идеями кое-кто на Западе пытается забивать мозги и нынешней молодежи.

Очищая задонские степи, наши части захватили много документов немецко-фашистского командования и оккупационной администрации. Среди них оказались «Двенадцать заповедей поведения на Востоке и обхождения с русскими», своего рода военно-политическая программа «Дранг нах Остен», скрепленная подписью самого Гитлера. Привожу несколько выдержек из этого документа.

Общая установка: «Вновь присоединенные территории должны быть закреплены для Германии и Европы на длительное время. Это определяет ваше поведение. Вы должны осознать, что вы являетесь на столетие представителями великой Германии и знаменосцами новой Европы. Вы должны поэтому с достоинством проводить наитвердейшие и наибеспощаднейшие мероприятия, которые потребуются соображениями государственной необходимости».

Историческая, так сказать, аргументация: «Русскому импонирует только действие, ибо он сам женствен и сентиментален. «Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Приходите и владейте нами». Это было руководящей установкой русских уже при зарождении их государства при приглашении норманнов… Русские всегда хотят быть только массой, которой управляют. Так они будут воспринимать и наступление немецких войск, ибо оно отвечает их желанию: «Приходите и владейте нами»… Помните, они не немцы, а славяне».

И наконец, заключительный аккорд, звучащий в наше время особенно пикантно: нацисты освящают свой поход на Восток романтикой Киплинга и Сесйля Родса!

«…Теперь вам предоставлена единственная в своем роде возможность проявить свою волю, свои знания, способности. Так, Англия в продолжение столетий ставила в своей империи молодых людей на ответственные посты и давала им возможность развивать в себе натуры руководителей. Сжатость Германии до сих пор не позволяла этого…

…Исходя из своего опыта в течение столетий, русский видит в немце высшее существо. Заботьтесь о том, чтобы это отношение сохранилось. Никаких жалоб и криков о помощи к высшим инстанциям. Помоги себе сам, тогда тебе поможет бог».

Безграмотность и фанаберия? Да, как во всякой идеологии колонизаторов, будь они «новые» или «старые». Но в 1942 году за этой фанаберией еще были реальные факты (военная прогулка по Франции, Дюнкерк, оккупация Европы, захват значительной территории шести республик нашей страны), и поэтому сама она являлась еще реальной силой в общем балансе гитлеровского нашествия. Сталинградская битва сбросила ее со счетов.

Политработники 65-й армии использовали «заповеди» в беседах с бойцами. Помнится, у чеботаевцев беседу проводил лично командир полка. Гневный смех. Резолюция:

«1. Клянемся бить фашистов беспощадно и первыми выйти к Сталинграду.

2. Послать заповеди товарищу Эренбургу и просить раздраконить фрицев через «Красную звезду».

В двадцатых числах декабря на наш командный пункт снова приехал К. К. Рокоссовский. Вместе направились на позиции под Казачьим курганом. Командующему фронтом, как и мне, многое говорили эти места: здесь проходила военная молодость в легендарные дни обороны Царицына. А теперь на кургане окопались немцы. Их нужно оттуда сбить.

— Неважная у вас позиция, — сказал командующий.

— Совсем плохая… Противник опять на высоте, он нас видит, а мы его… чувствуем.

— Постарайтесь овладеть этим гребнем до начала наступления.

— Обязательно, товарищ командующий. Аскалепов с Якубовским у нас готовятся… Но, разрешите спросить, когда же начнется наступление с целью ликвидации «котла»?

— К этому я и веду речь. Обстановка складывается благоприятная. Ватутин и Еременко резко повернули на запад. Имеются сведения, что они вряд ли будут заниматься окруженной группировкой[21]. Очевидно, придется нам самим управляться. Попрошу вас подумать, поработать со своим штабом и, не задерживаясь, доложить мне свои соображения.

Нужно ли говорить, с каким удовлетворением было принято это задание командующего фронтом. Константин Константинович ценил мнения и предложения командармов, их штабов, командиров соединений и частей. Не только тогда, на Дону, но и на протяжении всей войны он перед принятием решения советовался с подчиненными. Ему хотелось, чтобы каждый офицер и генерал вносил свою творческую долю.

К этому времени положение на внутреннем фронте окружения было таково: в прибрежных районах города держала фронт 62-я армия; с севера, отделенная от войск В. И. Чуйкова пятикилометровым коридором, стояла 66-я армия, к ней примыкала 24-я армия — наш левый сосед; весь западный участок кольца пришелся на долю 65-й и 21-й армий, а южный — занимали 57-я и 64-я, тоже отделенные от чуйковцев коридором в 8 километров. Очертанием фронт окружения напоминал яйцо, острый конец которого был вытянут на юго-запад; здесь размещался узел крупных опорных пунктов противника — Карповка, Мариновка, Дмитровка, откуда немцы в течение декабря не раз пытались прощупать наши силы, готовясь встретить Манштейна. В кольце тогда находилось, как стало нам известно позже, 250 тысяч вражеских солдат и офицеров. Группировка еще мощная, сохранившая свою организацию и боевую готовность.

Первый вопрос, который предстояло решить: откуда целесообразнее наносить главный удар с целью расчленения. Север для этого не годился. Гитлеровские войска прорвались там к Волге еще в августе и с тех пор непрерывно укреплялись на господствующих высотах. С южного направления можно было рассчитывать лишь на вспомогательный удар. Очевидно, рассекать «котел» надо было прямо с запада по линии Вертячий — Большая Россошка — Гумрак — Городище, действуя смежными флангами 65-й и 21-й армий. Эти мысли и были высказаны руководящими работниками армейского штаба. Примерно такие же соображения о направлении главного удара были изложены и командармом 2-й гвардейской армии Р. Я. Малиновским на заседании Военного совета Донского фронта в первой половине декабря 1942 года на КП 65-й армии в Вертячем.

— Нам оказано большое доверие. Поработаем, чтобы потом не краснеть! сказал я своим товарищам.

Коллектив офицеров нашего штаба с воодушевлением взялся за дело.

Наш оператор Ф. Э. Липис, ныне полковник запаса, быстро откликнулся из Житомира на мою просьбу вспомнить боевую старину и написать, как создавался в 65-й план операции. Его письмо хорошо передает рабочую атмосферу штаба:

— Нас вызывает командующий, — сказал мне начальник штаба товарищ Глебов.

Конечно, я хорошо понимал, что это его вызывает командарм, но И. С. Глебов всегда брал меня с собой, когда решались важные оперативно-тактические задачи. Это намного улучшало работу оперативного отдела да и всего штаба.

— С собой захватите карту общей обстановки и все справочные данные, добавил Иван Семенович.

Ясно было, что у командующего будет решаться вопрос о наступательной операции. Мы об этом только и думали в то время. Разные варианты созревали. С нетерпением ждали начала решительных действий, тем более что были убеждены: нашей 65-й армии предстоит решить в операции ответственную задачу.

Командующий изложил свои соображения по подготовке и ведению предстоящей наступательной операции, приказал оформить карту и подготовить донесение командующему фронтом.

— Разрешите вместо донесения доложить вам наметку плана действий ударной группировки, вернее, оперативную часть плана, — обратился к командарму начальник штаба.

— Можно и так, — последовал ответ. — Согласуйте этот вопрос с Малининым. Мое требование — поменьше вариантов. Подготовьте один вариант предложений с нанесением главного удара фронта в направлении Вертячий — Сталинград. Разработайте и графический план. Времени у нас мало. Действуйте!

Моя задача как оператора состояла в том, чтобы быстро нанести на карту, записать решение командующего, запоминать и запоминать. В этом заключалась моя главная обязанность в таких случаях. Но всегда начальнику оперативного отдела нужно быть готовым доложить обстановку на фронте, вернее, выводы из оценки обстановки и предложения. Мне было задано несколько вопросов, на которые дал удовлетворительные ответы.

Трудно было взяться за разработку такого ответственного документа мне, молодому штабисту. Недавно впервые принимал участие в подготовке под руководством Глебова плана наступательной операции 65-й армии, причем мой вклад в это дело был невелик.

И сейчас душой всей работы стал Иван Семенович. Он набросал календарный план с указанием исполнителей и сроков. К подготовке данных привлекались начальники основных отделов штаба, командующий артиллерией, начальник инженерных войск и начальник тыла. Коллектив у нас хорошо сколоченный, несмотря на то что полевое управление армии было относительно молодым.

Исходным документом явилась карта общей обстановки, которая тщательно велась в оперативном отделе. Большую помощь в уточнении обстановки на фронте всех других армий Донского фронта оказали нам заместители начальника оперативного отдела штаба фронта В. М. Крамар, И. И. Бойков и начальник направления — офицер оперативного отдела штаба фронта М. М. Саракуца.

Начав «уничтожение Паулюса на карте», мы встретились с трудностями. Расчленение и уничтожение окруженного противника по частям — главное в предстоящей операции. В этом господствовало единое мнение. Что касается выбора направления главного удара, определения ближайшей и дальнейшей задач, то здесь мнения расходились. Дело в том, что мы очень слабо знали силу и состав окруженного противника. Многие считали, что в окружении находится незначительная по количеству группировка войск, что она не способна к серьезному сопротивлению. Эти товарищи упрекали нас в бездействии и до начала наступления навязывали свое личное мнение при каждом случае, особенно когда мы докладывали обстановку. «Вы топчетесь на месте… перед вами лагерь военнопленных… одна рота немецко-фашистских войск сдерживает вашу дивизию…» Вот что приходилось часто слышать.

Не зная противника, невозможно планировать операцию. Мы призывали командиров дивизий тщательно изучать противника, сами бывали в частях и подразделениях и поддерживали хорошую связь с соседями. Офицеры соседних армий часто заходили к нам, уточняли обстановку, делились своими впечатлениями, рассказывали о своих перспективных планах. В своих соображениях мы остановились на варианте нанесения главного удара силами 65-й и смежных с нею флангов 21-й и 24-й армий.

Предложения были представлены. Позже поступил фронтовой план операции, получивший условное наименование «Кольцо».

Нам, штабным офицерам, было особенно приятно узнать, что при разработке фронтовой операции по уничтожению вражеской группировки штаб Донского фронта в значительной степени использовал наш план».

Может быть, это письмо написано не так сочно и образно, как хотелось бы. Но мне дороги его строчки, скупые и скромные. Штабные офицеры большей частью находятся в тени истории, и часто слава приходит к ним последним, если не обойдет молчаливо стороной. Но в жизни армии они играют далеко не последнюю роль. Долголетний опыт позволяет мне сказать, что воля командарма, глубина его решений и степень влияния на войска тем больше, чем лучше научился он опираться на свой штаб.

Наш план действительно был благосклонно принят во фронте. Таким образом, штаб 65-й получил первое признание как творческий коллектив. Наши предложения легли в основу фронтовой операции. Все ли в них было идеально? Нет. Ставка, утверждая решение командования Донского фронта, внесла уточнение, потребовав повернуть на первом этапе операции главный удар из района Дмитриевка — совхоз № 1 на юг, с тем чтобы при помощи встречного удара 57-й армии отсечь мариновско-карповскую группировку противника. К сожалению, на схеме Донского фронта, хранящейся в архиве, это указание не нашло отражения. Но в действительности фронт его выполнил: прорыв обороны в направлении прямо на запад и затем поворот части сил 65-й круто на юг — это был знаменательный момент в нашем взаимодействии с армией Ивана Михайловича Чистякова.

Несколько слов об оценке противника. Конечно, просчет штаба фронта серьезен — полагать, что перед тобой максимум 75 тысяч, и встретить четверть миллиона! Отчасти ошибка возникла из-за трудностей радиоперехвата. Разведка фронта тщательно следила за связью окруженных войск с командованием группы «Дон» в все же не могла получить нужных нам данных. Полагали, что у немцев есть какие-то новые средства связи, остающиеся вне нашего контроля. Мы искали их в после победы на Волге, но не нашли. Лишь гораздо позже, под Бреслау, были обнаружены радиорелейные линии, видимо, они служили и Паулюсу.

Командование 65-й армии старалось убедить работников фронтового штаба, что их расчеты далеки от действительности. Пришлось командарму встать на путь эмпирических доказательств: взял с собой товарищей Крамара и Виноградова на свой наблюдательный пункт на участке меркуловской дивизии. Было это уже в ходе наступления, под Городищем.

— Серафим Петрович! Покажи немцев фронтовому начальству. Что-то оно их никак не видит…

Меркулов (он стал к тому времени генералом, более того — гвардии генералом!) стал показывать засеченные огневые точки врага под десятками подбитых танков, в крутых откосах балки, в своеобразной баррикаде из сотен разбитых автомашин и т. д.

— Разрешите потревожить их огоньком? Они теперь нервные, сразу откликнутся, — сказал комдив. — Хотите, товарищ Крамар?

— Что вы, генерал, не нужно, — махнул рукой фронтовой оператор, — и так вижу, что их здесь набито как сельдей в бочке.

Поскольку 65-я армия направлялась опять для нанесения главного удара, она получила в декабре в результате перегруппировки войск фронта новые соединения. Из 24-й армии к нам пришли 173-я дивизия полковника Василия Семеновича Аскалепова и 214-я дивизия генерал-майора Николая Ивановича Бирюкова (та самая, которая 22 ноября 1942 года пережила тяжелые дни штурма высоты 56,8). Они недолго воевали в наших рядах, но каждая внесла свой вклад в боевую историю армии. 173-я дивизия брала Казачий курган, а затем осуществила смелый маневр в сторону Карповки, срезав западный выступ в обороне противника. 214-я прорвала немецкую оборону у совхоза № 1; ей принадлежит честь захвата крупного аэродрома в «котле» в районе Питомника; вместе с 11-й артиллерийской дивизией РВГК А. Д. Поповича она нанесла в Спартановке последний удар, после которого северная группа окруженных войск прекратила сопротивление.

С генералом Бирюковым мы встретились как добрые знакомые. Он ведь тоже был «испанец».

…Брюнете. Под бомбовым ударом немецких самолетов побежала бригада анархистов. Нет ничего страшнее воинской части, вдруг превратившейся в охваченную паникой толпу. Все узы дисциплины и организации лопнули. Толпа бежит и кажется, все сметет на своем пути. Н. И. Бирюков с группой русских добровольцев и испанских товарищей-коммунистов остановил тогда бегущую бригаду, выставив на ее пути цепь бойцов… Последняя встреча в Валенсии, где мне пришлось лечиться после тяжелого ранения. 12-я интернациональная бригада под Уэской. Мы с Матэ Залкой выехали на рекогносцировку. Простреливаемый фашистами участок. Разрывы снарядов. Удар по машине, трое раненых… «Лукач убит!» — с этой мыслью я потерял сознание. Николай Иванович Бирюков навестил меня в Валенсии, расспрашивал о дорогом генерале Лукаче, а я, завидуя ему, расспрашивал об успехах в организации войск республиканской Испании. Главная заслуга русских добровольцев состояла тогда в том, что они, опираясь на свой военный опыт, помогали революционному народу ковать в боях с интервентами и мятежниками Франко кадровую армию, спаянную дисциплиной, организацией, единоначалием.

Все эти воспоминания мгновенно промелькнули в голове, когда на нашем командном пункте в Вертячем появился командир 214-й дивизии — невысокого роста, коренастый, с высоким открытым лбом, из-под которого смотрели спокойные, чуть улыбающиеся глаза. Поговорили и вместе выехали в дивизию, занявшую позиции на левом фланге армии у отметки 121,3. По дороге комдив просил разрешения на частную операцию. Получив ответ, что вряд ли стоит тратить на нее силы: в армии создается крепкий артиллерийский кулак, перед которым противнику не устоять, — Бирюков сморщился, как будто ему пришлось проглотить нечто горькое. Он слышал подобные заверения начальства, правда, в другой обстановке.

— Нет уж, товарищ командующий, прошу разрешить нам несколько улучшить свои позиции. Заодно мы потренируем свой штаб.

Чувствовалось, что он не поймет отказа, что частная операция ему нужна, помимо прочего, для того, чтобы утвердиться в системе новой армии, понять, каков в ней характер руководства войсками.

— Хорошо, Николай Иванович, действуйте. Заодно тогда потренируйте людей, и вот в каком отношении. К вам для поддержки стрелковых частей в наступлении прибудет артиллерийская дивизия резерва. Вот и начнете сколачивать настоящее взаимодействие пехоты и артиллерии…

Бирюков удовлетворенно вздохнул. Вскоре он снова заговорил:

— Вы заметили, что немцы относят передний кран обороны на обратные скаты? Мы с этим столкнулись еще на севере. Противник глубину обороны строил на обратных скатах высот, там у него сосредоточивалась вся масса противотанковых орудий. Выдвинутое на обращенные к нам скаты, боевое охранение тем самым образовывало ложный передний край.

Для того чтобы видеть всю эту систему, Бирюков задумал оборудовать наблюдательный пункт дивизии на самом гребне высотки под разбитым танком. Инициатива получила одобрение. Под этим танком побывал и командующий артиллерией фронта. Василий Иванович Казаков был в 65-й армии частым гостем, обычно он работал с командирами соединений и артиллерийскими начальниками на переднем крае, потом появлялся на нашем командном пункте, и мы получали много ценных сведений и советов. На этот раз он сказал мне:

— Что это за сумасшедший комдив у тебя появился?.. Я ему говорю, веди на НП. Повел. Понимаешь, ведет прямо к немцам! Где противник, спрашиваю. Он показывает рукой направо, налево… Здесь, говорит, метрах в пятидесяти: тут у них ложный передний край, но они тихо сидят… Черт знает что!.. А в общем комдив молодец. Хороший обзор из-под этого танка!

По приезде на КП дивизии нас встретил молодой подполковник. Едва ли ему перевалило за тридцать. Это был замполит 214-й Алексей Федорович Соболь, тоже невысокого роста и такой же коренастый, как комдив. Он включился в нашу беседу, и чувствовалось, что этот человек знает свою дивизию, любит ее, а с комдивом связан дружбой и взаимным доверием. Несмотря на молодость подполковника, у него можно было поучиться работе с людьми. Однажды соседняя дивизия не смогла продвинуться, и ее командир пожаловался Бирюкову на своих солдат.

— Дай-ка я поговорю с ним, — сказал Соболь.

— Зря жалуешься на людей! — упрекнул он комдива.

— Со стороны говорить легко, а ты бы посмотрел.

— Солдаты одинаковы и у вас, и у нас — одной советской закалки.

— Это говорить легко…

— А если я пойду и подыму их в атаку?

— Какой ты скорый!

— Нет, серьезно… Ты обижаться не будешь? Со своим ординарцем Игошевым Соболь пошел в левофланговый батальон соседа. Подготовили огонь, и политработник действительно поднял солдат в атаку, повел их, и они взяли «артиллерийскую высоту» — небольшую безымянную высотку, названную так солдатами за ее насыщенность артогнем.

Знакомя с дивизией, Н. И. Бирюков представил своих ближайших сотрудников, называя каждого по имени-отчеству.

— Наш дивизионный артиллерист Петр Григорьевич Прозоров. Мы с вами, товарищ командующий, были в Испании, а Петр Григорьевич в те годы служил военным советником в Красной армии Китая… А это наш инженер Евгений Александрович Важеевский. — Перед нами стоял стройный тридцатилетний офицер с веселыми голубыми глазами. — Он был начальником инженерной службы в корпусе Белова, а после тяжелого ранения я его выцарапал в нашу дивизию…

Вообще говоря, у комдива 214-й выработалась приятная, вызывающая симпатию манера управления людьми. Никогда не говорил: «Приказываю!», «Повторить!». А просто: «Петр Григорьевич, позаботьтесь о наблюдательном пункте на таком-то рубеже» или: «Подумайте о подготовке проходов».

Совсем другого склада был командир 173-й дивизии, которую мы поставили на самый важный для нас в декабре участок — прямо под Казачий курган. Трудный характер. О нем шутили: наш полковник Аскалепов — гроза ходячая, порох! Начальник политотдела А. Ф. Меденников отзывался о своем командире так: «В бою Аскалепов очень хорош. Золотой командир в бою, лучшего и не нужно. А когда боя нет… так бы и закатил ему строгий выговор по партийной линии».

Первая встреча определила личные отношения командарма и командира 173-й дивизии. На любом участке работы формальные отношения, исходящие лишь из служебного положения, мало что дают для пользы дела. Польза будет тогда, когда начинается контакт личностей. На войне это правило действует с особенной силой, так как война — самое крутое и резкое испытание характеров. В блиндаже командного пункта дивизии находилось несколько офицеров штаба. Комдив сидел в одиночестве у стола, перед ним — какая-то снедь. На появление старшего начальника он не реагировал. «Хозяин» завтракает. Кто может ему помешать?.. Наступило неловкое молчание. Мелькнула мысль: вот ты каков… ничего, и не таких обламывали… Не обращая внимания на «хозяина», говорил о делах с работниками штаба, дал нужные указания. Уходя, как бы между прочим бросил Аскалепову: «Считай, что познакомились, спрашивать буду строго, не погляжу, что ты… шахтер». После А. Ф. Меденников рассказывал, что мое поведение обезоружило полковника. Он ведь ожидал крика, ругани и прочего. «Теперь он у вас в руках», — заключил политработник. Действительно, Аскалепов после этого заметно обуздал свой нрав.

173-я дивизия с приданными танковыми и артиллерийскими частями упорно готовилась к бою за Казачий курган. Учитывая особенности комдива, пришлось мне много времени уделить установлению взаимодействия и взаимопонимания между командирами родов войск. Лично знакомил товарищей друг с другом, вместе работали на карте и на местности. Якубовскому на всякий случай было сказано: чуть что, разрешаю действовать от моего имени — таков, мол, приказ командующего.

После Меденникова вторым, так сказать, «добрым гением» дивизии был начальник дивизионной артиллерии В. И. Кобаев. Румяный, красивый офицер, он подкупал людей своей жизнерадостностью, общительностью. Дело свое знал хорошо, лично мне совместная работа с ним принесла большую пользу. При отражения сильной контратаки немцев на Казачий курган Кобзев показал подлинное мастерство в организации взаимодействия с танками и пехотой, твердое и точное управление огнем в кризисной для нас обстановке боя.

Казачий курган был взят в полдень 28 декабря. Неделю до этого наши части вели тяжелые бои за группу холмов и отрогов, подходивших непосредственно к топографическому гребню. На одной из этих высоток теперь находился армейский НП, впереди на отроге высоты отчетливо видны боевые порядки аскалеповской дивизии, к ней тянулись извилистые нити траншей, справа была 304-я, а слева Железная 24-я дивизия. На фронте в несколько километров все время вспыхивал ближний огневой бой. То наши продвигались вперед, закрепляясь на более выгодной позиции, то немцы старались сбросить нас своими контратаками. Активность противника понятна: в эти дни декабря Манштейн был ближе всего к «котлу». Поэтому отчасти и НП пришлось вынести возможно ближе к Казачьему кургану. Лишь поздней ночью удавалось вырваться на командный пункт, где тоже накапливалось множество неотложных дел, связанных с общей подготовкой к наступлению.

После горячего дня, когда В. С. Аскалепов зацепился было 1-м батальоном Мишима Султанова за гребень, но был отброшен и получил приказ закрепиться на скатах высоты, мы с небольшой группой офицеров-операторов, необходимых для работы в штабе, вернулись в Вертячий. Здесь меня ждал Меркулов.

Какое у него лицо!..

— Что случилось, Серафим Петрович?

— Разрешите… доложить, — медленно, через силу начал комдив. — Сегодня в бою погиб Чеботаев.

Рука потянулась к папахе. С обнаженными головами стояли кругом наши товарищи, отдавая последнюю дань уважения лучшему офицеру 65-й.

— Бойцы очень горюют, — говорил Меркулов. — Когда узнали, в подразделениях стали собираться по группам. Клянутся мстить за любимого командира.

Командиром 807-го полка назначили майора Владимира Ивановича Бажанова, воспитанника 3-го стрелкового полка бывшей Московской пролетарской дивизии. Хотелось, чтобы он почувствовал, какая трудная ему предстоит работа. Принять полк после посредственного командира просто, но заменить замечательного командира, любимца солдат — тут нужен и такт, и сердце, не говоря об опыте.

— Товарищ майор! Примите это назначение как большую честь. Вам доверяется геройский полк, его водил в бой Чеботаев, и люди с радостью называли себя чеботаевцами. Поберегите эти боевые традиции, не считайте себе в обиду… Сумейте сами стать на некоторое время чеботаевцем, и тогда вы завоюете уважение героев, а может быть, и их любовь.

Майор В. И. Бажанов блестяще оправдал оказанное ему доверие и неоднократно за боевые подвиги был отмечен правительственными наградами. Будучи уже в звании подполковника и командуя тем же полком, он пал смертью храбрых в бою на Курской дуге в районе села Бутово, Белгородской области, где и поставлен ему памятник.

Под утро на НП позвонил Н. А. Радецкий. Он сообщил, что в политотдел нашей армии прибыли писатели и настойчиво добиваются встречи с командармом.

— Кто?

— Александр Корнейчук и Ванда Василевская.

— Николай Антонович, постарайся уговорить встретиться в другое время. Ты же знаешь, здесь горячо.

— Попробую, но навряд ли мне это удастся. Раннее утро — снова на НП. Противник ведет методический огонь на всем фронте с периодическими налетами артиллерии по боевым порядкам 173-й и частично 304-й стрелковых дивизий. Проводная связь держится неустойчиво. В балках Взрубной, Дьяконова, Переездной, Голой необычное движение немцев, слышен шум моторов — явные признаки готовящегося удара. Жди контратак. Бузинов доложил:

— Бегут!

— Кто бежит?

— Бригадный комиссар и писатели…

На фронте к писателям было двойственное отношение. Им были рады. Их ждали как сердечных дорогих друзей по борьбе. Народ и армия у нас едины, именно поэтому писатель был нужен на переднем крае как боец за дело победы, который даст трудящимся отчет о подвигах героев. Но в то же время мы, фронтовики, оберегали «солдат пера» и пытались не допустить, чтобы они попали в самое пекло. Николай Антонович не сумел уговорить товарищей оставаться на КП в Вертячем и, злясь на себя и на них, повел писателей по балке к наблюдательному пункту. При подъеме на высотку вблизи НП попали под минометный и артиллерийский налет немцев. Бригадный комиссар бросился в снег, показав технику стиля переползания по-пластунски, справа полз Корнейчук, слева Василевская. С ее стороны недалеко разорвалась мина.

— Это уже глупо, — сказала писательница, повернув к Радецкому возбужденное, взволнованное лицо. Он сердито крикнул:

— Когда в бою стреляют, это не глупо, а правильно. А когда два писателя лежат тут под минами — вот это действительно глупо!

Мина разорвалась на этот раз справа. Вскочив, Радецкий скомандовал:

— За мной, бегом — вперед!

Запыхавшись, все трое вскочили в ход сообщений, а по нему вошли в блиндаж. Крепкие рукопожатия.

— Чем могу служить, дорогие друзья? Обстановка, условия и время, простите, горячие.

— Мы не будем мешать, товарищ Батов. Просто посидим, послушаем, а может быть, и почувствуем работу наблюдательного пункта армии, — сказал А. Е. Корнейчук.

— Вот чего не ожидала увидеть здесь! — сказала Ванда Василевская. — Настоящий тульский самовар!..

— На передовом наблюдательном пункте! — в тон писательнице откликнулся Николай Антонович.

Из репродуктора то и дело слышались голоса, уточняющие обстановку перед фронтом. Узнав, что это командиры дивизий докладывают последние данные о поведении противника, писатели взялись за блокноты. Аппарат армейского НП вел свою обычную работу. Вдруг все офицеры, находившиеся в блиндаже, встрепенулись. Из репродуктора послышался тревожный голос генерала Прохорова:

— Наблюдаю беспорядочный отход соседа…

И тотчас на нашу высотку обрушился шквал огня.

Голос Меркулова:

— Противник поставил дымовую завесу. Ведет сильный огонь. Слышу гул танков… Аскалепов отходит…

Машинальный взгляд на часы: 15.00. Решение — немедленно накрыть наступающих немцев массированным огнем артиллерии. Объявить готовность Якубовскому, Меркулову, Прохорову, Сивакову к отражению контратаки и возможного прорыва немцев на юго-восток. Веский на телефонный вызов не отвечает. Выскочил из блиндажа в траншею. Кругом — дым от разрывов снарядов и дымовой завесы. Пробежал в блиндаж командующего артиллерией армии. Полковник стоял у входа бледный, держась за голову рукой. Что с ним: ранен или шок?.. Раздумывать было некогда. Подскочил к рации:

— Кобзев? Бабаскин!.. Полным составом артиллерийских групп по участкам сто шесть, сто восемь, сто десять — огонь!

В балке, но которой двигались немцы, загрохотали разрывы наших снарядов. Кобзев накрыл выходы из нее, преграждая путь контратаке. Якубовский бросил из засады во фланг противнику танки.

Из опроса захваченных в этом бою пленных выяснилось: в 15.00 немцы посадили пехоту на 14 автомашин, впереди бросили 15 танков и 4 самоходных орудия и под прикрытием дымовой завесы и сильного артиллерийского огня с ходу контратаковали 173-ю дивизию.

Положение к 16 часам полностью восстановлено. Противник понес большие потери, в беспорядке отошел в балку Среднюю… Геннадий стал раздувать самовар, чтобы попотчевать писателей горячим чаем. Вошел Швыдкой. Оказывается, он был все это время у Аскалепова.

— Таки было жутковато, — сказал инженер, — они подошли к самому НП командира дивизии. Аскалепов — молодец, взял свой резерв — батальон и роту саперов, сам пошел впереди.

— Это очень далеко отсюда? — спросила Василевская.

— Нет, не очень, метров четыреста, — ответил инженер.

Оба писателя в скромной солдатской одежде ничем не выделялись среди фронтовиков. Прошел острый момент боя, беседа возобновилась. Офицеры наблюдательного пункта с особым интересом присматривались к автору «Фронта». Эта пьеса никого не оставила тогда равнодушным…

Мне вспомнилась встреча с писателями под Казачьим курганом много позже, после войны, когда я читал «Утерянные победы» Манштейна. Немецкий фельдмаршал описывал прибытие в штаб армии «известной актрисы и кинорежиссера». Вот несколько строк:

«…Она выглядела очень милой и мужественной женщиной, примерно как элегантная партизанка, заказавшая себе костюм на рю де Риволи в Париже. Ее прекрасные, подобные огненной гриве волосы, ложившиеся волнами, обрамляли интересное лицо с близко расположенными глазами. На ней было нечто вроде туники, бриджи и высокие сапоги. На кожаном ремне, перепоясавшем ее стан выше бедер, висел пистолет. Оружие для ближнего боя дополнялось ножом, заткнутым на баварский манер за голенище…» Далее описывается, как актриса, услышав перестрелку, «была потрясена» и поспешила удалиться в Берлин. Фельдмаршал, видимо, хотел позабавить читателя, но он достиг большего. Он показал, как уродство государственного строя отразилось в уродстве культуры.

Вы представляете себе, друг читатель, этакую дамочку с ножом за голенищем в штабе любого советского соединения? Невероятно! А в их штаб ее пикантная фигура вполне вписалась.

За долгие годы солдатской службы я часто видел деятелей культуры в войсках, отстаивавших великое дело свободы. Испания — Эренбург, Кольцов, Матэ Залка, Кармен, Савич… На самых горячих участках несли они горящие мысли… В Московской Пролетарской дивизии еще до войны писатели и артисты были частыми и любимыми гостями в казармах красноармейцев. Тут связь прочная, ее не разорвешь. Помню, на НП под Казачьим курганом я в порядке шутки сказал Ванде Василевской, что по роду службы имею честь уже два десятилетия быть причастным к делам нашей литературы. Потребовалось объяснение, оно было дано: в 1922 году стоял в Рыбинске стрелковый полк, в нем Батов командовал ротой, а в той роте был оружейный мастер, вполне подходящий был оружейник, по фамилии Алексей Сурков!.. Для одной роты, пожалуй, неплохой вклад в родную литературу?

В этот день наши части отбили под Казачьим курганом еще одну контратаку, на сей раз на участке 304-й дивизии. Противник в 16.45 бросил в бой до двух батальонов пехоты с восемью танками. Ночью вблизи армейского НП собрались танкисты. Пришли представители стрелковых частей отдать дань уважения и признательности братьям по оружию. Здесь состоялись похороны героя. Когда полковник Якубовский, спеша на помощь 173-й дивизии, двинул свои танки против прорвавшегося по балке врага, впереди оказался экипаж лейтенанта Смирнова. Боевая машина с надписью на башне «Иван Папанин»[22] расстреляла пять немецких танков. Противник отпрянул. Затихло. Смирнов откинул люк и высунулся из него, окидывая поле боя счастливым взглядом победителя. В это мгновение его сразила пуля немецкого автоматчика.

Мы с Якубовским стояли рядом, слушая короткие речи товарищей. Благодарность пехоты танкистам. Клятвы танкистов отомстить за гибель героя. Комбриг переживал смерть лейтенанта, он любил своих танкистов не меньше, чем они любили его; переживал особенно сильно потому, что смерть эта, в сущности, была случайной.«…Зачем открыл люк? Бдительность потерял!» — говорил полковник. Потом он добавил: «Если суждено быть убитому, то хотел бы так же вот сначала во все глаза наглядеться, сколько намолотил фашистов».

В решающем бою за Казачий курган 28 декабря отличились 173-я дивизия и 91-я танковая бригада. Якубовский на левом фланге подтянул танки на 800 метров к переднему краю, в то время как на правом фланге у него всю ночь на полном газу маневрировал тягач, создавая видимость сосредоточения танков в том месте. 10-минутный артиллерийский налет. Залп гвардейских минометов. Атака. Стена разрывов подымалась по склону высоты, и за ней стремительно шла живая стена бойцов. У Аскалепова солдаты не боялись своего огня, он сумел до минимума сократить паузу между концом артподготовки и началом атаки. Большая заслуга в этом приходится на долю Кобзева, как мастера артиллерийского огня.

Мы ясно видели с НП, как взметнулся над гребнем кургана красный флаг. Его поднял батальон старшего лейтенанта С. Н. Андреева. За этот бой Андреев первым из офицеров 65-й армии был награжден орденом Ленина. В захвате первой траншеи отличился батальон старшего лейтенанта Волошина. Фашисты преградили ему путь огневой стеной. Волошин молниеносным обходным движением вышел из зоны наиболее напряженного огня и нанес удар по флангу противника. Его бойцы ворвались в немецкие траншеи. Смелый, творчески мыслящий командир; мне было очень приятно в тот же день вручить ему орден Красной Звезды.

Как только наши части овладели высотой, Аскалепову был дан приказ:

— Выбрасывай вперед проволоку и мины!

Саперы катили на западные скаты огромные бетонные колпаки — укрытия для наших артиллерийских наблюдателей. Иначе на западном склоне не уцелеешь. Противник все сметал здесь своим огнем. На высоту выкатывались орудия прямой наводки. Мы ждали контратак. Они не замедлили. В течение двух дней немцы до пяти-шести раз бросались на Казачий курган. Выписка из боевого донесения штаба 65-й армии командующему Донским фронтом:

«К 22.00 30 декабря 1942 года 65-я армия своим правым флангом в ночь на 30 декабря и с утра 30 декабря вела ожесточенные бои с контратакующим противником, который пытался вернуть рубежи обороны и с 2.00 до 9.00 предпринял шесть контратак силой от роты до батальона с танками от Б. Взрубная, Б. Переездная на выс. 117, 6 и 126,7 (Казачий курган). Понеся большие потери, до 15.30 противник активность не проявлял. В 15.30 перешел в контратаку, которая тоже была отбита.

23-я дивизия (по гражданской войне — Харьковская орденоносная) под командованием полковника И. П. Сивакова (заменял заболевшего комдива) отразила 2 контратаки пехоты и танков, уничтожено 300 солдат и офицеров, 6 танков противника, захвачено 39 пленных, 12 пулеметов, 30 блиндажей.

173-я дивизия в течение ночи отразила 3 контратаки, уничтожила 75 солдат, захватила 3 пулемета.

304-я дивизия отразила 2 контратаки силою рота — батальон с танками, уничтожила 250 солдат, сожгла 4 танка…»

Так мы встречали новый 1943 год.

В то время, когда 65-я армия, овладев Казачьим курганом, сбросила противника с западного гребня высот, подвижные соединения армии Р. Я. Малиновского ворвались в Котельниково. На внешнем фронте окружения была ликвидирована опасная попытка прорыва в «котел». На внутреннем фронте, на главном западном участке, противник сброшен с выгодных рубежей и наши части заняли хорошие исходные позиции для наступления с целью рассечения «котла» на части. Теперь глубина неприятельской обороны нами просматривалась до долины реки Россошка.

В первой декаде января подготовка к завершающей Сталинградскую битву наступательной операции была закончена. Прежде всего в эти дни создавался мощный артиллерийский кулак. Командование фронта и командование армии учитывали, что у противника на западных подступах к городу имеется крепкая оборонительная система. Она включала оборонительные сооружения среднего и внутреннего обводов. На высотах за долиной Россошки — сильные опорные пункты. Балки, чем ближе к городу, тем больше завалены всяческой разбитой техникой. Эти баррикады из железного лома, навороченного войной, представляли серьезное препятствие. Наконец, свыше тысячи подбитых и неисправных танков, бронетранспортеров были разбросаны на нашем пути. Противник включил их в свою огневую систему, используя в качестве бронированных огневых точек. Тут было над чем поработать нашим славным артиллеристам.

В 1942 году мы ясно и отчетливо не представляли, что такое артиллерийские дивизии прорыва, которые в последующих наступательных операциях Советской Армии наводили ужас на врага. Тем не менее огневое оснащение армий «Кольца» поднялось на новую, более высокую качественную ступень. Хочется передать непосредственное впечатление тех дней: как будто открылся неиссякаемый источник — и вот уже хлынула на берега Волги военная техника. Темп нарастания: в ноябре 1942 года в стране было создано 9 артиллерийских дивизий РВГК (в каждой 168 стволов); в декабре их стало 18 (по 278 стволов). Незабываемый подвиг народа отражен в этих цифрах. Надписи на снарядах: «Смерть немецким оккупантам!» Еще короче: «Для Гитлера!»

Одной из первых в 65-ю армию прибыла 11-я артиллерийская дивизия РВГК. Ее привел под новый год полковник Андрей Давидович Попович. Он явился 1 января в Вертячий с докладом. Радостная была встреча, во-первых, потому, что дивизия оказалась хорошим новогодним подарком, а во-вторых, потому, что мы с полковником были добрыми друзьями на Брянском фронте, где он командовал артиллерией в 211-й стрелковой дивизии. Мне правился этот очень спокойный, но решительный в действиях сорокалетний офицер, человек высокой культуры и немалого опыта. В армии он служил с девятнадцатого года. Начало военной карьеры было у него своеобразным. Кто не знает, хотя бы по литературе, что такое полтавский куркуль? Звери были, а не люди, активу бедноты пе было от них житья в 1918 году. 16-летний Андрей Попович работал тогда в комбеде. Кулачье охотилось за парнишкой, и он пристал к проходившей красноармейской части. Много воды утекло с тех пор. Бывший комбедовец окончил в 1933 году командный факультет Артиллерийской академии, прошел адъюнктуру. Во время Сталинградской битвы он получил звание генерала.

Докладывая о состоянии своего соединения, А. Д. Попович сказал, что части дивизии имеют три боекомплекта снарядов.

— Вот это замечательно! Василий Иванович Казаков по части снарядов прижимист… А как у вас с тягой?

— Трудно, — ответил комдив. — Особенно в сорок пятой бригаде: тракторы старые, снега много, стопятидесятидвухмиллиметровые пушки тяжелые, приходится двумя тракторами тянуть.

Впоследствии 45-я бригада вошла в армейскую артгруппу, в то время как 40-я гаубичная бригада непосредственно поддерживала 214-ю стрелковую дивизию. Комбриг полковник В. К. Никитин отлично сработался с генералом Бирюковым. Особенно же нужно отметить славные полки 31-й легкой бригады Ивана Степановича Ладыкина. Этого энергичного и чрезвычайно способного к маневру артиллерийского командира всегда видели там, где угрожали вражеские танки.

Автор этих строк находился в затруднительном положении. Не одна только 11-я дивизия РВГК участвовала в январском наступлении, необходимо рассказать о многих полках, о многих замечательных артиллерийских офицерах, мастерах, «артистах» огневого удара. Они в книжку не смотрели. Послал снаряд, увидел разрыв и вторым накрывает огневую точку. Но даже сухой список наших друзей артиллеристов занял бы большое место. В первом эшелоне 65-й армии в памятные дни января находилось 25 артиллерийских полков усиления, 8 гвардейских минометных полков и 4 тяжелые гвардейские минометные бригады[23]. Насыщенность артиллерией возросла необычайно. Помню, комдив 27-й гвардейской В. С. Глебов рассказывал: «У нас бронебойщики-петеэровцы приуныли, ходят к артиллеристам и просят: имейте совесть, дайте и нам возможность подбить фашистский танк!..» У гвардейцев на километр фронта приходилось 338 орудий и минометов — цифра небывалая для 1942 года. Виктору Сергеевичу «повезло», в среднем по армии на километр фронта было 135 орудий и минометов, а на главном направлении — 167.

Не преуменьшая роли стрелковых соединений, следует отдать должное артиллерийским частям. Их роль была велика. Работая над воспоминаниями, я попросил товарищей со своей стороны оценить боевую деятельность мастеров огня в те дни. Вот ответы.

Генерал А. Д. Попович: «Под Сталинградом мы приобрели опыт массового применения орудий прямой наводки. Это было именно в полосе 65-й армии. Смелое решение. Орудия стояли не только рядом, но и почти в затылок».

Полковник П. Г. Прозоров: «10 января была пристреляна первая траншея. Это был первый рубеж огневого вала, он переносился по мере продвижения пехоты. Но большую роль играли орудия прямой наводки. Их много было тогда. Главное же, что надо отметить, — согласованность действий артиллерийских командиров и командиров стрелковых частей. Все время они работали вместе. Когда наступление развернулось, артиллеристов придали стрелковым частям. Я пришел к выводу, что артиллерия должна быть вместе с пехотой. Помню, ко мне пришел комбат товарищ Плотников: отдайте мне поддерживающий дивизион. Спрашиваю, зачем? С артиллерией веселее идти, отвечает. И артиллеристы жались к пехоте. Хотя бы потому, что с тягой было плохо, а стрелковые части выделяли людей для помощи при перемещении орудий с одной огневой позиции на другую».

Сама жизнь, сама боевая практика сломила у артиллеристов мнение, что они временные гости на НП общевойскового начальника. В боях у волжской твердыни заложился фундамент боевой дружбы пехоты с артиллерией и танками, отличавшей всю дальнейшую деятельность 65-й армии. Именно на этой основе и развился поучительный опыт использования орудий прямой наводки — в нашей армии в среднем на километр фронта приходилось 37 таких орудий, что является одним из ярких показателей настоящего взаимодействия.

В дневнике боевых действий 65-й армии за январь сорок третьего года записано: «Наверное, ни один род войск не переносил столько тягот боевой жизни, такого физического напряжения сил, с чем пришлось встретиться здесь нашей пехоте. В суровые морозы, в открытых степных пространствах, при невозможности воспользоваться землянками и блиндажами, день и ночь пехота не давала покоя противнику. Она неудержимо рвалась вперед». Перечитываешь эти необычайные для суховатого штабного пера взволнованные строчки, и картины неистовой русской зимы заново возникают перед глазами.

Крутит, воет метель. Лютый мороз. Ртуть в термометре на 30 градусов ниже нуля. К ночи бывало и все 40 градусов. Противнику пока было легче. Потом, в середине января, мы выгнали фашистские войска в открытую степь, на мороз, лишили воды. Но в декабре и начале января им было легче, чем нам: их оборона имела в глубине и по фронту много населенных пунктов, оврагов и балок. У нас же, куда ни кинешь взор, — бескрайняя степь. Негде укрыться и обогреться. У войск — ни дров, ни воды. По Вертячинской балке, тянущейся к Казачьему кургану, движутся допотопные обозы: ездовые на быках и лошадях везут в бочках воду на передовую. Ее приходилось доставлять в части за 12–45 километров. Навстречу в сумерках мчатся собачьи упряжки с санями-волокушами. Маша Теренина, санинструктор 1311-го полка 173-й дивизии, уверяла меня, что это лучший способ доставить раненых по открытой местности с поля боя на пункты эвакуации. «Уж очень холодно, — говорила она, — раненые могут померзнуть, а собаки бегут быстро… упряжки нам здорово помогают…» Похожая на мальчугана-каюра девушка-боец стояла у самодельных саней. Ее простое курносое лицо раскраснелось от быстрого движения. Я и сейчас храню ее фотографию с орденом Красного Знамени. Комсомолка М. Т. Теренина получила эту высокую награду 31 января 1943 года за то, что вынесла с поля боя больше ста раненых солдат и офицеров с их оружием.

Личный состав тыловой службы, прежде всего в войсковом звене, работал в наступательной операции с беззаветной преданностью. Хочется отметить большого организатора этого дела — члена Военного совета армии по тылу полковника Григория Елисеевича Гришко, а также начальника медицинской службы полковника Александра Иосифовича Горностаева, начальника тыла армии генерал-майора Гавриила Герасимовича Петрова, генералмайора Антона Наумовича Саковича, полковника медицинской службы Владимира Александровича Колодкина, хорошо поставивших работу в тылу армии. Г. Е. Гришко не был кадровым военным. Но солидный опыт партийной и советской работы помог ему быстро ориентироваться в новых, сложных условиях и держать службу тыла на высоте. Нелегко было обеспечить материально-техническое снабжение и медицинское обслуживание армии. Главные трудности: недостаток и разнокалиберность транспортных средств и крайняя ограниченность путей подвоза, особенно путей для эвакуации. После выхода войск на рубеж Песковатка — Вертячий армейские базы и склады оказались на значительном удалении, а тылы наших дивизий и частей, окопавшихся в степи, почти не имели возможностей для укрытия и маскировки. Дрова в этом безлесном крае были несбыточной мечтой. Кое-как удавалось обогревать пункты медицинской помощи и госпитали, и то лишь ночью, потому что немцы на каждый дымок отвечали артиллерийским налетом. В блиндажах, на командно-наблюдательных пунктах царил холод. Даже у нас, на армейском КП, у девушек-телефонисток, спавших в уцелевшем сарае, за ночь шинели примерзали к полу и стенам. Читатель может представить, каково было стрелкам в окопах.

Как-то Павел Васильевич Швыдкой пришел и доложил, что на участке 214-й дивизии пропало… минное поле.

— Как так?

— Сам не пойму. Лично проверил. Все мины сняты, будто корова языком слизнула, — обескураженно говорил инженер, гордившийся тем, что саперы сумели создать хорошо продуманную систему заграждений и инженерных препятствий по всему фронту армейской обороны.

Минное поле, о котором шла речь, называлось у нас учебным. На нем стояли немецкие мины. Швыдкой и дивизионный инженер Важеевский были горячими поборниками «осаперивания» пехоты. Немец богат на мины. В наступлении сапер везде не поспеет. От каждого стрелкового взвода выделялись три-четыре человека, которые проходили спецкурс инженерного дела. Учим главному — уметь найти мину и обезвредить. Хорошая инициатива! Товарищи организовали занятия… Но куда же делись мины с этого учебного поля?

— Пошли проверим!

Из бетонного кольца, прикрытого сверху плащ-палаткой, поднялся, услышав шаги, солдат. Черный, как негр, только белки глаз блестят. Вот и разгадка необычайного ЧП. «Осаперенные» стрелки повадились на минное поле: тол, извлеченный из мин, безопасен, горит хорошо, прикроешься сверху плащ-палаткой — тепло. Но — коптит.

— Научили на свою голову, — сказал наш инженер. — Придется колокольчики к минам подвешивать.

Спасаясь от 40-градусных морозов, бывалые солдаты применяли и трофейные толовые шашки. Вы скажете, что это запрещалось и небезопасно. Все это верно, но жизнь, действительность диктовали свое вопреки запрещениям.

Питание 34-тысячной армии служба тыла сумела в основном наладить. Бывали, правда, дни, когда приходилось решать, что же возить в первую очередь боеприпасы или хлеб, и преимущество отдавалось снарядам. Но в общем люди были сыты, хотя рацион не блистал разнообразием. Случалось, сидели без мяса. На командном пункте одной дивизии офицер залез зачем-то на чердак дома и нашел целую связку лука. Это было событием. Тогда луковица ценилась на вес золота. Оберегая фронтовиков от цинги, врачи поили всех нас отваром сосновой хвои. Интенданты состязались в изворотливости. В одном полку 214-й дивизии прямо в окопах действовала походная баня — бочка из-под бензина, посредине впаяно дно, в нижней части — дрова, в верхней — вода; прикрыл плащ-палаткой — и мойся на здоровье!

Подготовка генерального наступления на окруженную группировку противника подходила к концу. План «Кольцо» становился явью. Создан мощный артиллерийский кулак. В результате частных операций армия получила контроль над местностью предстоящих боев. Что было к этому времени у немцев? Боеспособность их войск еще сохранилась, но замысел фашистского командования — измотать в декабрьских боях наши части — сработал подобно бумерангу. В бесчисленных контратаках немцы измотали сами себя. Они израсходовали горючее и значительное количество боеприпасов. Ни того ни другого они не получали по воздуху в достаточном количестве. 400 годных к маневру танков, которыми располагал противник (против 254 танков Донского фронта), могли быть использованы в основном как неподвижные бронированные огневые точки. В людях окруженные вражеские войска имели еще перевес: у них — 250 тысяч, у нас на всем фронте — 212 тысяч, но в артиллерии превосходство было на нашей стороне. 65-я армия, наносившая вместе со смежными флангами армий Галанина и Чистякова главный удар, имела в 15 раз больше орудий и минометов, чем противостоявшие ей немецкие войска. Очевидно, и сами гитлеровцы уже поняли, в какой просак попало их командование и какую злую участь оно уготовило своим солдатам. У меня в архиве хранится любопытный документ: каллиграфически исполненная немецкая карта-карикатура. За крепостной стеной спрятались немецкие войска, выставив дула пушечек. С неба падают с переломленными крыльями черные журавли, изображающие фашистские транспортные самолеты. На перерезанных путях подвоза валяются перевернутые паровозы и вагоны. И со всех сторон неумолимо движутся красные слоны и волки, летят стройные стаи красных журавлей. Надпись гласит: «Немецкая крепость Сталинград». Так безвестный штабной офицер 6-й немецкой армии с юмором висельника откликнулся на вздорный приказ Гитлера о превращении разрушенного гитлеровцами города в «немецкую крепость на Волге».

В наших войсках царило в те дни страстное, неудержимое стремление пробиться к берегу Волги. «Выйти к Волге» — этими словами высказывалось главное, что было на душе и у генерала и у солдата. В 344-м батальоне бригады Якубовского сержант Павел Костромин, один из лучших механиков-водителей, сказал мне: «Вы спрашиваете, почему я не в партии? Считаю, что недостоин… Мы с Власовым положили — выйдем к Волге, поклонимся матери-России и тогда будем считать себя крещенными в большевики». Башенный стрелок Степан Власов стоял рядом со своим старшим боевым другом. Костромину шел тридцать первый год, а Власову только что исполнилось двадцать, весь экипаж танка несколько дней назад отметил на Казачьем кургане день рождения юноши танкиста.

Двадцать лет… Участник шести танковых атак, раздавил пять пулеметных гнезд и четыре пушки врага; комсомольский билет у сердца и орден Отечественной войны на груди — неплохой день рождения был у сержанта Власова. К словам друга он добавил, что его мечта — встретиться с чуйковцами. «Это будет самый счастливый день в моей жизни!..»

Признаться, я тогда, слушая наших танкистов, позавидовал Василию Ивановичу Чуйкову. Высшее счастье для командарма сознавать, что подвиги солдат его армии служат маяком для других соединений. А массовый героизм 62-й армии был одним из основных факторов в морально-политическом арсенале всей Сталинградской битвы. Позже, 26 января, когда на командный пункт 65-й пришло сообщение, что стрелки Меркулова и танкисты Якубовского встретились с гвардейцами Родимцева, я снова вспомнил Степана Власова. Он не дошел до этой радостной встречи, но в подвиге встал вровень с героями 62-й. В атаке на Дмитровку танк был подбит и загорелся. Башенный стрелок не вышел из машины. Он продолжал стрелять. Его юная жизнь оборвалась с последним снарядом, посланным в упор по врагу. На груди была найдена записка: «…А если погибну, то прошу посчитать меня коммунистом». Вот в чем состояла непобедимость наших людей и главная сила армии!

Готовя решающее наступление, командование 65-й с удовлетворением доносило во фронт, что в декабре у нас было принято в партию 1480 человек. В январских же боях в ряды партии вступило 1700 героев!

С 5 января мы все дневали и ночевали в частях первого эшелона, проверяя готовность войск. 65-я армия в этот раз наступала в составе восьми стрелковых дивизий. Честь вести в решающий бой соединения первого эшелона принадлежала комдивам В. С. Аскалепову, Н. И. Бирюкову, В. С. Глебову, С. П. Меркулову и Ф. А. Прохорову. Три дивизии находились во втором эшелоне армии. Больше всего внимания командарму пришлось уделить 214-й дивизии и славной Железной. Первой предстоял тяжелый бой на рубеже совхоза № 1, а вторая прорывала оборону противника в центре, и ее успех во многом мог определить темп продвижения армии на первом этапе операции.

Генерал Бирюков провел со своими командирами и командирами приданных артиллерийских и танковой бригад проигрыш на ящике с песком. Главное было налицо: взаимопонимание и дружба родов войск. Сказалась школа ноябрьских и декабрьских боев. Между прочим, саперы Е. А. Важеевского проделали для танков пять проходов, обозначив их бинтами. Немцам бинты на снегу не видны, а у танкистов проход как на ладони. Стрелковые полки 214-й были в большом некомплекте. Комдив подчистил все тылы. Каждый, кто мог держать оружие в руках, шел 10 января в атаку, а те, кто не мог, вытянулись в линию на переднем крае, кричали «ура!» вместе с атакующими. «Пусть враг слышит, что нас много», — говорил Бирюков.

В Железной дивизии Федор Александрович Прохоров лично контролировал подтягивание артиллерии, оборудование огневых позиций, пристрелку целей и маскировку. Артиллерии ему было дано много, до 200 стволов на километр фронта прорыва, и приятно отметить, что сам комдив и командиры полков умело держали ее в своих руках. На НП общевойсковых командиров находились офицеры-артиллеристы поддерживающих дивизионов и полков. Установлены единые ориентиры и единая кодировка местности. В 274-м полку майор Николай Романович Романец работал с молодым лейтенантом-артиллеристом. Генерал Прохоров представил его:

— Командир второго дивизиона сто шестидесятого артполка Евгений Тимофеевич Носовский, — Потом комдив добавил уже неофициально: — Они с Романцом настоящие друзья!

— Рад слышать! Когда стрелки и артиллеристы дружат, победа рядом идет. Показывайте свою дружбу, товарищи…

Командир полка контролировал пристрелку основных рубежей огневого вала и отдельно — вееров 4-й и 5-й батарей. Он четко доложил задачу на весь период боя. Затем Носовский, уже разрывами снарядов, показал рубежи огневого вала на местности. Было видно, что оба командира с полуслова понимают друг друга.

— Вижу теперь, что действительно друзья! Оба коммунисты?

— Так точно, товарищ командующий!

Офицеры были удивительно похожи друг на друга. Удлиненные лица, загрубевшие на ветру. Глубоко сидящие глаза, в которых светились упрямство и хитринка украинцев. Их можно было принять за братьев.

— Желаю вам славной победы в решающем бою. На правом фланге армии тем временем была организована небольшая частная операция. Проверяя готовность к наступлению, командующий фронтом приказал очистить от противника Пять курганов. Это дело поручили В. С. Аскалепову. Наш своенравный комдив заскучал после взятия Казачьего кургана, и разминка была ему полезна. 173-я пошла в бой хорошо. Под вечер Аскалепов донес:

«Взят один курган». Иван Семенович с чувством удовлетворения направил об этом донесение в штаб фронта. На второй день Аскалепов доложил: «Взят второй курган». Очень хорошо!.. На третий день меня вызвал к телефону Рокоссовский и с ледяной вежливостью, слегка вибрирующим голосом спросил:

— Павел Иванович! Прошу вас сообщить мне, сколько курганов вы собираетесь еще взять на отметке сто тридцать пять ноль?

Начальник штаба глядел на меня сочувственно:

— Кажется, попали в историю! Комдива на проводе не оказалось. Глебов стал уточнять у комиссара дивизии:

— Ты сам-то видел эти курганы?

— Нет… я там не был… там командир… Одним словом, никаких курганов обнаружено не было. Они существовали только в названии высотки. К счастью, началось наступление и охотничьи рассказы комдива 173-й закончились благополучно, без взыскания.

8 января 1943 года командование Донского фронта направило окруженным войскам врага ультиматум с предложением капитулировать и тем сохранить жизнь находившимся в кольце солдатам. Призыв к здравому смыслу и гуманности не был принят Паулюсом, 10 января началось наше наступление.

Наблюдательный пункт 65-й армии расположился на участке Железной дивизии в 600–700 метрах от боевых порядков полков. Отсюда хорошо было видно поле боя. Обзор — километра три в глубину. Далеко справа — стык с 21-й армией, атаковавшей западный выступ вражеской обороны, — тот треугольник мощных опорных пунктов Карповка — Мариновка — Дмитриевка, о котором упоминалось выше. Я предполагал, что нашему боевому другу Ивану Михайловичу Чистякову придется там на первых порах трудно, и готовил в помощь соседу фланговый удар.

С утра погода благоприятствовала. Ясное синее небо. Нестерпимо сверкает на солнце снег. Все стереотрубы наведены на чуть заметные возвышенности, за которыми пролегала главная полоса вражеской обороны глубиной 4–5 километров.

В 8.05 с высотки нашего НП взвилась серия ракет. Сигнал по радио — три пятерки, по телефону — одно зовущее вперед слово — «Родина!». И вот по всему 11-километровому фронту прорыва загрохотала вся наша артиллерия. Такой мощи огня еще не знала военная практика. На НП 65-й находился представитель Ставки маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов. Ему нездоровилось. С измученным, усталым лицом он полулежал в блиндаже на топчане, и только в глазах отражалось огромное удовлетворение невиданной доселе работой советской артиллерии. 55 минут продолжалась артиллерийская подготовка атаки. Земля вздрагивала. Воздух будто уплотнился и молотом бил в уши. Над нами — голубое небо, а над противником как бы нависли свинцовые тучи. Лежащее перед нами снежное поле почернело от дыма и копоти. Командир 2-го дивизиона 160-го артполка Е. Т. Носовский, с которым читатель познакомился выше, писал мне, вспоминая эти минуты: «В расположении противника — море огня. Поднимался стеной густой дым. Подумать только: 200 стволов на километр фронта и 1–1,2 боекомплекта снарядов на период артподготовки!.. Из-за сплошного дыма корректировать огонь артиллерии не было возможности, но артиллеристы были твердо уверены в точности подготовки исходных данных. Знали — снаряды ложатся точно по целям…»

В 9.00 прогремел залп реактивных установок — сигнал атаки. Артиллеристы перенесли огонь в глубину. В этот момент над боевыми порядками дивизий взвились алые полотнища.

— Кто приказал поднять знамена?

— Бригадный комиссар Лучко…

— Хорошее дело! В такой бой только и идти под священным знаменем!

Танки с десантом перевалили наш передний край. За ними двинулась пехота. Снег глубокий, но люди не шли, а бежали, крича могучее «ypa!». Огневой вал был спланирован на глубину до километра, затем многие артиллерийские батареи двинулись в наступающих боевых порядках. Корректировщики тяжелых и реактивных дивизионов садились в танки и оттуда управляли огнем поддерживающей артиллерии. Не везде орудия могли пройти. Танки брали их на буксир, орудийные расчеты — на броню. Когда сильный огонь противотанковых средств противника задерживал движение танков, артиллеристы разворачивали орудия и уничтожающим огнем продолжали сопровождать наступающих. Авиация наносила бомбовые и штурмовые удары по скоплениям немецких войск.

Железная дивизия быстро захватила первую и вторую траншеи. 274-й полк дрался в третьей. Романец снова посадил стрелков на броню танков, но с участка соседа справа вдруг открыла фланговый огонь прямой наводкой 75-миллиметровая батарея противника. Носовский подбежал к командиру полка:

— Товарищ майор! Разрешите уничтожить эту батарею… Соседи ее не видят.

— Действуй, дорогой. Инициативу одобряю. Точным огнем дивизиона она была накрыта. Немцы начали отходить к хутору Михайловскому. Романец приказал отсечь огнем поддерживающего дивизиона пути отхода, и враг попал в огневое кольцо. Немногие вышли из него живыми, а кто вырвался, того настигли танки.

Находясь на НП 274-го полка, я был свидетелем переговоров Романца и комдива.

— Хорошо идешь, майор, — говорил по телефону генерал Прохоров своему воспитаннику. — Тебе брать Михайловский. Запускай вперед танки, пехоту сажай десантом. Орудия на буксир… Да, передай Носовскому благодарность… Нет, не мою, а от соседа. За ту уничтоженную батарею. Просили передать товарищеское фронтовое спасибо.

Н. Р. Романец действительно хорошо вел свой прославленный полк, открывая дивизии путь на Волыную Россошку. Мне хотелось бы поставить рядом с ним другого командира полка, действовавшего с таким же огоньком таланта и мастерства. Это В. В. Былинкин из 27-й гвардейской, наступавшей на правом фланге 65-й. Из Дмитровки немцы упорно пытались нас контратаковать даже с помощью танков. Былинкин сделал рывок. Полк стал направляющим. Можно ли тут использовать резерв для наращивания удара? С этой мыслью я выехал к нему и добрался до полка как раз в то время, когда противник начал контратаку.

На высотке оборудован окопчик наблюдательного пункта полка. Былинкин весь увлечен боем, он не видел, кто приехал к нему. Я не стал мешать, слушал, стоя сзади, его распоряжения, думая: «Ну-ну, покажи на что способен!..»

Семь лет назад этот офицер командовал у нас в 3-м полку Пролетарской дивизии 7-й ротой. Как на экране промелькнули в памяти командиры батальонов и рот Пролетарской — Крейзер, Матыкин, Татаринов, Соловьев, Плауде, Петров, Землянский, Левкович…

Гитлеровцы контратаковали полк двумя пехотными батальонами с танками. Контратака началась с двух направлений с интервалом в 15 минут. Умело спланировал Былинкин отражение удара. Он поставил неподвижный заградительный огонь на пути контратакующего противника. Часть орудий прямой наводкой била по вражеским танкам. В то же время один батальон полка зашел во фланг контратакующим и стремительно врезался в боевые порядки, а стрелковая рота резерва, посланная в обход, нанесла удар с тыла.

Настал такой момент боя, когда ясно было видно, что командир полка использовал все свои средства. Тут я и помог ему огнем армейской артиллерии. К слову сказать, у нас, в 65-й, стало правилом воспитания командиров: вышестоящий начальник поможет тебе, когда ты сам сделал все, что мог. Война иждивенцев не терпит.

За смелое грамотное решение и действия майор Былинкин тут же, на его НП, был награжден орденом Красной Звезды.

К концу первого дня оборона немцев перед фронтом армии была прорвана на глубину 8 километров. Здесь в балках и окопах, на черном снегу — тысячи трупов вражеских солдат и офицеров, развороченные блиндажи, изуродованные танки и орудия, масса автомашин, частью исковерканных, частью брошенных при отступлении.

Преследуя противника, 65-я, подобно лавине, катилась в долину Россошки. Левый фланг — у совхоза № 1, правый — в Дмитровке, где танкисты 91-й бригады устроили немцам жаркую баню. Иван Игнатьевич Якубовский в эти дни заслужил высокую оценку и признательность командиров всех наших правофланговых дивизий. Какая воля к победе! Какой личный пример в бою и способность к стремительному маневру! Чувство боя у него было высоко развито. Танкистам приходилось трудно: немцы — неплохие мастера противотанковой обороны, а район Дмитровка Ново-Алексеевский был у них весьма насыщен противотанковой артиллерией. Полковника выручало умение найти уязвимое место, выйти во фланг, в тыл противнику. И кроме того, взаимодействие с артиллеристами: снайперские расчеты на буксире танков полностью себя оправдали.

Меркулов и Вахрамеев (23-я дивизия) приближались к Ново-Алексеевскому. В этом же юго-восточном направлении мы наращивали удар силами подошедшей к нам 233-й дивизии генерала И. Ф. Баринова. 91-я танковая бригада ударом во фланг расстроила оборону врага перед участком этой дивизии, а затем танкисты быстро вышли к 304-й дивизии и стремительным ударом вместе с пехотой разгромили и уничтожили по частям немцев в опорных пунктах.

Жалко мне было расставаться с такой боевой танковой бригадой, как 121-я, но пришлось. Части 21-й армии вели тяжелые бои под Карповкой. Мы к этому времени получили возможность спланировать фланговый удар, чтобы помочь соседу и объединить усилия. Приказ В. С. Аскалепову: вместе с М. В. Невжинским ударить по флангу и тылу карповской группировки немецких войск. Комдив 173-й, по натуре человек маневра, прекрасно выполнил задачу. Следом за ним мы запустили в полосу 21-й армии 252-ю дивизию Шехтмана, немцы в карповском «мешке» заметались, Иван Михайлович Чистяков усилил нажим с запада, и судьба этого мощного опорного пункта противника была решена.

Позвонил командующий фронтом:

— Павел Иванович, Аскалепов, Невжинский и Шехтман к тебе не вернутся. Они сейчас нужнее у Чистякова. Придется тебе отдать ему и кое-что из артиллерии.

— Разрешите, товарищ командующий, узнать причину?

— Конечно! На южном фасе пятьдесят седьмая армия имеет успех. Они там намолотили фрицев! Мы попытаемся с помощью Чистякова развить этот успех и переносим центр тяжести на двадцать первую армию.

К 13 января задача первого этапа операции была выполнена. Западный выступ немецкой обороны срезан, наши войска на всем фронте вышли к Россошке. Теперь 65-я круто повернула острие наступления прямо на восток — на Гумрак, Городище, завод «Баррикады». Иными словами, нам предстояло совместно с 66-й армией покончить с так называемой северной группировкой окруженных войск, которую составляли самые оголтелые гитлеровские части. Они дрались еще два дня после того, как сдался в плен Паулюс.

Боем за Ново-Алексеевский мы фактически начали выполнение задачи второго этапа (разгром противника в районе Западновка — Питомник и выход к внутреннему обводу городских укреплений). Честь разгрома гитлеровских частей на этом важном для нас направлении разделили 304-я и 23-я дивизии. «Экзамен на гвардейцев держите, товарищи!» — в шутку было сказано комдивам. К общей радости, эти слова оказались пророческими. Полковник Вахрамеев показал себя умелым организатором боя. Всю ночь перед атакой в 23-й дивизии действовали штурмовые группы силой рота — батальон. Эти группы возглавили начальник штаба дивизии полковник Писарев, заместитель комдива полковник Сиваков и замполит дивизии подполковник Егоров. За ночь они измотали противника, заставили его показать огневую систему опорного пункта и при артподготовке орудия смогли прямой наводкой бить по заранее обнаруженным целям.

Полк И. М. Ахлюстина вместе с частями 304-й дивизии атаковал Ново-Алексеевский с юга. Одновременно подполковник Воронкин своим полком нанес удар с запада. Бой завязался на улицах. Под прикрытием орудий прямой наводки бойцы штурмовали подвали каменных зданий и забрасывали гранатами укрывшихся там гитлеровцев.

Комдив руководил атакой по радио. Когда бой в центре посеяна разгорелся, он направил с севера третий полк майора Берко, и немцы побежали, бросая оружие. Артиллеристы накрыли их огнем. Приведу только один факт. При отходе фашистов из Ново-Алексеевского расчет командира орудия сержанта Чиркова (наводчик Наумченко, замковый Выставили, правильный Филиппов) вел по ним огонь прямой наводкой и в течение двух часов выпустил 320 снарядов.

Вечером 16 января командир дивизии доложил:

— Разведка обнаружила впереди большой полевой аэродром.

— Что решаете делать?

— Атакую с ходу. Там у фрицев до двух полков, но они наскоро сформированы из отступивших подразделений.

На рассвете части 23-й дивизии, уничтожив прикрывающие группы противника, заняли высоту 135,6. Сюда был перенесен армейский НП. Невдалеке внизу лежал аэродром, заставленный самолетами и автомашинами. Его атаковали два полка. Майор Я. Л. Берко получил приказ идти в обход.

На огромном поле завязался рукопашный бой. Схватки вспыхивали у землянок, у машин. Заместитель командира дивизии по политчасти Василий Федорович Егоров, как и в прошлую ночь, был там, среди солдат. Что же, это правильно! Люди должны видеть своего «комиссара» в горячие минуты, тогда его слово будет зажигать сердца.

Подполковник Егоров шел вместе со мной по очищенному от врага аэродрому. Дивизия захватила богатые трофеи: свыше 200 самолетов, 300 автомашин, 23 танка. Полтысячи пленных, охраняемые автоматчиками, сидели на снегу с лицами, посиневшими от мороза. Из «Юнкерса-52» — старой вместительной машины выскочил красноармеец с ведром. Егоров окликнул:

— Вера, подойди сюда! — Мне он объяснил: — Наша героиня, ее фамилия Федотова. Вчера в Ново-Алексеевском она семнадцать раненых вынесла. От верной смерти спасла. Ведь на таком морозе полчаса полежишь — замерзнешь…

В почтовом самолете был оборудован пункт медицинской помощи. Приспособили «буржуйки». Топлива на этот раз оказалось в избытке: около тонны немецкой корреспонденции.

Санитарка подошла, познакомились. Поздравил ее с награждением медалью «За боевые заслуги». Внутри самолета тепло. Раненые уложены на полу на пестрых немецких плащ-палатках. Один угол отгорожен, и оттуда изредка доносятся стоны.

— Сейчас, товарищ лейтенант! — Вера исчезает за занавеской.

— Это Мисин, — говорит начальник политотдела, — командир второй стрелковой роты. По его людям неожиданно ударил пулемет. И он лично убил немецкого офицера, который вел огонь.

— Верочка! — слышится негромкий голос снаружи. — Выйди на минутку…

— Чего ты опять пришел?

— Как наш лейтенант, в сознании?

— Да спит он сейчас!

— Верочка, может быть, ему табачку оставить?

— Ты в уме? У него легкое прострелено. До чего ж ты несознательный, как я погляжу!

В радостном настроении возвращался на свой командный пункт. Здесь ждала неприятная телеграмма. Предписывалось срочно откомандировать Н. А. Радецкого в Москву. Позвонил начальнику политического управления фронта С. Ф. Галаджеву:

— Вы в курсе принятого в Москве решения о Радецком?

— Конечно, — ответил Сергей Федорович.

— Но мы еще ведем боевые действия. И в такое время из войск забирают весьма опытного и боевого начальника политотдела.

— А что, привык к нему? — пошутил Галаджев.

— Разве это плохо? Николая Антоновича у нас любят и уважают.

— Работник он хороший, но отпустить придется. Приказ есть приказ…

Так Николай Антонович и уехал от нас в разгар битвы. Трудно ему было покидать армию, строительству которой он отдал много опыта, знаний, личного творчества, инициативы.

17 января наши дивизии вплотную подошли к внутреннему обводу городских укреплений.

Этим закончился второй этап операции. За шесть дней боев немцы потеряли перед фронтом 65-й армии 10 тысяч убитыми, 305 танков и 578 орудий. Многие их части оказались теперь в голой степи на пронизывающем морозе. Я видел за Большой Россошкой брошенный противником госпиталь в трех сараях. Все раненые окоченели… Это была ужасная картина — голодная, холодная смерть…

Нашим солдатам тоже было нелегко наступать в этих условиях. От частей требовался маневр, и порой на значительное расстояние в быстром темпе, но мы были не в состоянии обеспечить маневр дивизии материально-техническими средствами. Лошадей нечем кормить, машины тыловых частей изношены и часто не могли пробиться по бездорожью в глубоких снегах. Тем не менее люди шли, и как шли!

В первые дни наступления у 214-й дивизии случилась заминка перед совхозом № 1. Немцы отбили атаку. Николай Иванович Бирюков был расстроен неудачей, но командование армии постаралось подбодрить комдива. Мы верили, что 214-я не подведет, и действительно, на другой день совхоз был взят, и дальше дивизия наступала хорошо. Острый недостаток людей в стрелковых частях восполнялся необычайным мужеством. Выручало и безукоризненное взаимодействие с артиллеристами. В Малой Россошке дивизия Бирюкова сбила немцев в овраг. Они отказались сдаться. Артиллеристы били в двери землянок прямой наводкой. За Россошкой дивизия отрезала и пленила большую группу вражеских войск.

При встрече в этом районе Бирюков, между прочим, сказал мне:

— А ведь я тут чуть было к немцам в лапы не попал. Мы встретились с двадцать третьей дивизией. Расцеловались с комдивом. Я ему говорю — нам бы побыстрее вон за ту высотку выбраться. Он отвечает — за чем дело стало, там давно наш передовой отряд прошел. Мы на машину и — вперед. Видим палатку. Я на всякий случай приказал шоферу Саше Плетневу посмотреть. Он раздернул полы палатки, да как отскочит: «Товарищ генерал, тут фрицы…» Хорошо, что наши разведчики подоспели.

Оказавшись перед довольно сильной обороной противника за Россошкой, Бирюков повел дивизию в обход на, юг, к аэродрому «Питомник». Шли без тылов. Тяжелораненых несли на плащ-палатках.

Цейцлер в «Роковых решениях» писал: «Особенно серьезной была потеря аэродрома «Питомник», т. к. через него осуществлялось снабжение «крепости». Думаю, бойцы и командиры 214-й с удовлетворением прочли это признание врага. Они захватили аэродром ночью, укрылись от пурги в овраге, а утром оседлали шоссейную дорогу, выставили дивизион. Из города двигалась немецкая колонна. Подбили переднюю и заднюю машины, а затем уничтожили остальные. К вечеру Бирюкову донесли:

— По ту сторону дороги наблюдается много людей, движутся к нам.

Генерал вышел посмотреть.

— Наши! Сигналь!

Оторвали от немецкого знамени кусок красной материи и давай махать. Так произошла встреча частей 65-й и 24-й армий в результате трудного и искусного маневра по снежной целине… Отсюда 214-я вышла к балке Вишневой, где натолкнулась на яростное сопротивление противника. Однако об этом речь впереди.

С каждым днем немецко-фашистские войска все теснее жались к Сталинграду. 304-я дивизия, обойдя Городище, овладела Александровной. Для Серафима Петровича Меркулова день выдался радостный. Его 304-я дивизия получила звание гвардейской. 67-я гвардейская! — так теперь стала она именоваться.

Меркуловцы вели бой за высоту 101,4. Противник перед фронтом дивизии в беспорядке отходил к Сталинграду. Мы с комдивом вместе наблюдали эту картину. С большим волнением обнял своего любимца, боевого друга однополчанина и поздравил с высокой честью, а также с присвоением звания генерал-майора. На какое-то мгновение вспомнились двадцатые годы, юный курсант из крестьян-бедняков… Высоко подняла простого человека Советская власть!

Гвардейское звание вскоре получила и 23-я дивизия, овладевшая Городищем. Мы были рады, узнав, что 173-я дивизия В. С. Аскалепова и 321-я И. А. Макаренко тоже стали гвардейскими. Страна чествовала героев Дона!

На последнем, завершающем этапе операции командующий фронтом поставил задачу совместным ударом 21-й и 65-й армий расколоть прижатую к городу группировку противника и уничтожить по частям.

Утром 26 января мне доложили, что передовые батальоны дивизий Вахрамеева и Глебова, танкисты Якубовского вместе с частями 21-й армии соединились в районе поселка «Красный Октябрь» с гвардейской дивизией Александра Ильича Родимцева. Это была волнующая встреча. Герои Дона радостно обнимали доблестных защитников волжской твердыни, пять месяцев выдерживавших сильнейшие удары фашистских полчищ. Гвардии капитан А. Гущин от имени 13-й гвардейской дивизии торжественно преподнес нашему представителю, гвардии капитану П. Усенко, Красное знамя. На алом полотнище надпись: «В знак встречи 26.1.1943 года».

После соединения нашей армии и армии И. М. Чистякова с защитниками города северная группа окруженных немецких войск оказалась отрезанной от южной. Ее связь с командованием 6-й немецкой армии прервалась.

В балках и подвалах домов поселков заводов «Красный Октябрь» и «Баррикады» немцы имели много подготовленных пулеметных и артиллерийских огневых точек. Пусть читатель представит себе местность, на которой развернулись завершающие Сталинградскую битву схватки. Дорогу к городу пересекает балка Вишневая, глубокая, с крутыми обрывами; слева, параллельно дороге, идет Бирючья балка, а далее, за Вишневой, раскинулись поселки заводов Тракторного, «Баррикады», несколько правее — «Красный Октябрь», превращенные в груды развалин. Нагромождение камня и железа. Тут и засели гитлеровские части. Балка Вишневая завалена разбитыми автомашинами, бронетранспортерами, телегами. Тут и там над этой гигантской баррикадой возвышаются подбитые танки.

214-я дивизия пыталась атаковать эту трудную позицию врага, но безуспешно. Пленные показали, что здесь укрепились офицерские и унтер-офицерские пулеметные и артиллерийские расчеты. Мы с Лучко выехали в дивизию, собрали руководящий состав у балки Вишневой. В этот день, 29 января, Совинформбюро как раз сообщило, что окруженная группировка противника в основном ликвидирована.

— Ну, товарищи, читали газеты? Что ж это вы здесь застряли? Тысячу головорезов не можете осилить?

Командиры поняли шутку, засмеялись.

— Давайте поглядим. Тут, товарищ Прозоров, вам и Поповичу работы хватит. Надо разведать…

Сам генерал Бирюков вместе с артиллерийскими начальниками и группой разведчиков вышел в северную часть балки Бирючьей, на участок соседа, оттуда увидели, что у немцев в Вишневой целый городок. Множество пулеметных гнезд в стенах обрыва, к ним протянуты веревочные лестницы. Прозоров перебросил в Бирючыо балку часть орудий и ударил оттуда прямой наводкой. Противник был сломлен. Штурмовые группы 214-й уничтожали в балке отдельные огневые точки под танками. Продвинувшись вперед, дивизия начала уличные бои.

31 января в южной части города сдался в плен Паулюс со своим штабом, но у нас еще были жестокие схватки в заводской части. В районе Спартаковки, где действовала 214-я, осталась самая отчаянная группа гитлеровцев, засевшая в подвалах, каменных завалах, разбитых танках. Мы решили разрушить огневые точки прямой наводкой. Днем вместе с командующим артиллерией армии полковником Весниным, с Бирюковым, Поповичем и Прозоровым работали, определяли план подавления огневых средств противника.

Вернулся на свой НП уже в темноте. Из 214-й докладывает по телефону Прозоров:

— Район огневых позиций слишком узок, не умещаются все орудия. Рельеф местности подводит. Стоишь во весь рост — цель видна, а опустишься на колени цели не видишь.

— Некогда менять район; Подумайте, поработайте. Это экзамен. Завтра славная двести четырнадцатая должна показать всю мощь завершающего удара!..

Всю ночь работали артиллеристы. Местами они ставили орудия почти вплотную. Пушки стояли в две линии. Вторая линия — в виде яруса.

1 февраля на НП было необычное оживление. Наблюдательный пункт армии оборудован в основании насыпи окружной железной дороги. Стереотрубы выведены снизу между шпал. Прибыли Рокоссовский, Воронов, Телегин, Казаков. Все хотели видеть могучую работу артиллерии: только в 214-й восемь артполков усиления, свыше сотни орудий стояли на прямой наводке.

И вот вся эта мощь загрохотала. После трех — пяти минут из блиндажей, из подвалов, из-под танков начали выскакивать, выползать гитлеровцы. Одни бежали, другие становились на колени, обезумев, вздымали к небу руки. Некоторые бросались обратно в укрытия, скрывались среди столбов из дыма и взвихренного камня и снова выскакивали.

— Потрясающе! — негромко воскликнул стоявший рядом со мной командир дивизии РВГК А. Д. Попович. — Я воюю с гражданской. Всякое видел. Но это потрясающе!

Всего 15 минут продолжалась эта неистовая артподготовка. Началась атака. Но в Спартановке уже никто не оказывал организованного сопротивления. Не до жиру, быть бы живу! Сотни, тысячи немецких солдат сдавались в плен.

Мы, как я говорил выше, спорили с Михаилом Сергеевичем Малининым, допустившим просчет в определении численности окруженных войск. Но и мы все-таки не ожидали такого количества пленных. Комдивы доносили: «Направляю колонну пленных — шесть человек по фронту, километр в глубину». Колонны тянулись к железнодорожному виадуку, где велся точный подсчет. Всего на участке 65-й армии в этот день было пленено более 19 тысяч человек. Записка начальнику штаба фронта уважаемому генералу Малинину: «Направляю 19 тысяч пленных в счет погашения числящейся за 65-й задолженности в полторы тысячи головорезов. Следующие партии ждите дополнительно».

На другой день командующему Донским фронтом было направлено боевое донесение:

«I. 65-я армия совместно с другими армиями Донского фронта закончила уничтожение и пленение окруженного противника в районе Сталинграда. 2.2.43 года к 16.00 очистила от противника заводскую часть города, уничтожив и большей частью пленив солдат и офицеров окруженной группировки немецкой армии.

2. К 16.00 2.2.43 года главные силы 65-й армии вышли на западный берег Волги на участке — завод «Баррикады», ул. Деревенская, Тракторный завод.

3. За период генерального наступления с 10.1.43 года по 2.2.43 года 65-я армия, по неполным данным, уничтожила 30500 солдат и офицеров противника. За этот же период армией захвачено в плен 26460 солдат и офицеров.

В последний день среди пленных взято: генералов — 1, полковников — 9, подполковников — 36, майоров — 31, капитанов — 99, обер-лейтенантов — 346, лейтенантов — 596. Кроме того, большое количество раненых и больных солдат находится в госпиталях.

Подсчет военнопленных продолжается».

…Утро 3 февраля. Синее небо и необычная тишина. Что такое? Да, сегодня уже не стреляют. Было как-то не по себе. Чего-то не хватало.

— Геннадий, давай машину. Поедем к гвардейцам! 67-я гвардейская, очистив от фашистских автоматчиков район завода «Силикат», вышла к берегу Волги. Меркулова застал в землянке. Ходит расстроенный, не может найти места.

— Что с тобой?

— Не знаю, товарищ командующий… Вроде потерял что-то.

Поглядели мы друг на друга и рассмеялись.

Потом пошли на берег. Стояли и смотрели на Волгу. По льду уже тянулись вереницы подвод и пешеходов. Жители города возвращались к родным местам.

3 февраля части 65-й армии совместно с частями славной 62-й очищали район поселка и завода «Баррикады» от мелких групп противника. Рядом с меркуловцами на улице Верховнянской сосредоточилась дивизия Бирюкова. За день она захватила 600 пленных. Мы шли с полковником Прозоровым среди развалин. Над кучей камней легкий парок. Бузинов крикнул, выскочив вперед:

— Осторожнее, товарищ генерал! Не иначе немцы.

Подойдя, тихо заглянули в неглубокий колодец из бетона. На дне, закутанные в невообразимое тряпье, сидели три гитлеровских офицера и дулись в карты.

— Ну этого никакой писатель не выдумает! — сказал Прозоров.

Бузинов, не склонный к обобщениям, крикнул, нагнувшись в колодец: — Хенде хох!

Гитлеровцы покорно встали. Пики-козыри полетели на снег. Игра кончена.

Завершение великой битвы было отмечено многотысячным митингом. 4 февраля на площади Павших борцов собрались жители города-героя, представители всех соединений, участвовавших в боях. Ярко сияло солнце. На трибуну поднялись генералы, руководители городских партийных и советских организаций. Митинг открыл председатель городского Совета Д. М. Пигалев. Он поздравил воинов и жителей со славной победой. Взволнованную речь произнес Василий Иванович Чуйков, рассказавший о неимоверных трудностях борьбы, о героизме бойцов и командиров. Вслед за ним выступали герои боев — солдаты.

Вся страна торжествовала в эти дни вместе с участниками исторической битвы. В нашу армию хлынул поток писем. Писали коллективы промышленных предприятий, писали колхозники, знакомые и незнакомые люди из самых разных уголков России.

Я, как командарм и депутат Верховного Совета СССР, тоже получил много поздравлений от сослуживцев и от избирателей. Среди них было одно свернутое треугольником письмо, написанное на грубой оберточной бумаге.

«Здравствуйте, Павел Иванович! Разрешите поздравить с замечательными успехами по изгнанию фашистской нечисти с нашей земли на Вашем участке фронта. Павел Иванович, извините меня, что не называю по военному званию, но я прочитал в газетах, как Ваши войска отличились в боях за Родину… Вы сейчас не можете представить, кто Вам пишет. Это Ваш земляк из Вашей же деревни Филисово, Прозоров Михаил. Может, Вы и не помните меня, а я помню, как Вы приезжали к нам в деревню. Я, когда жил в деревне, помогал Вашей матери. Она приходила и говорила: «Напиши, Миша, письмо моему солдатику», и я с ее слов Вам писал письма. Война застала меня на службе на корабле «Балтика», а сейчас нахожусь на Ленинградском фронте. За это время много пережито, Павел Иванович, много участвовал в боях, но только один раз был ранен, и то не лег в госпиталь. В одном бою врукопашную штыком уничтожил 7 солдат за счет балтийской разворотливости, и меня за то наградили второй наградой — медалью «За отвагу». Сейчас я командир-разведчик, и мы сейчас до такого состояния довели несчастных фрицев, что они слабы стали выходить за передний край. Мы заимели превосходство в нейтральной зоне. Мне хочется гнать их с нашей земли и выковыривать из каждой щели, но приходится пока быть в обороне. Павел Иванович, только мы с Вами вдвоем из деревни Филисово гоним, громим и уничтожаем фашистское зверье. Я имею связь с нашими учителями, которые нас учили, — Федором Константиновичем Суходольским и Христиной Николаевной. Они очень довольны, что их бывшие ученики стали в грозные дни беспощадны к фашистам и полезны для Родины. Пока до свидания. Командир отделения разведки сержант Прозоров Михаил».

Какое счастье служить в армии, где у сержанта и генерала одни прочные корни — в гуще народной!.. Но поправлю земляка: из нашего родного Филисова многие колхозники отстаивали в боях честь в свободу Родины. Был дважды ранен и получил четыре правительственные награды сапер Виктор Прозоров, смертью храбрых пал наш сосед Николай Горьков; Василий Орлов, Степан Лисицын пролили кровь за родную землю… Читателю, думаю, интересно узнать, что автор письма, герой-сержант, после войны работал в Рыбинском исполкоме, а в 1954 году, после сентябрьского Пленума ЦК, по зову партии поехал в село, стал председателем колхоза «Ленинская искра». Балтийская разворотливость и в мирное время тянет идти впереди…

На берегу Волги стихло. Войска уходили на запад. К. К. Рокоссовский улетел в Москву. Он получил назначение на новый, Центральный фронт. 4 февраля и штаб 65-й погрузился в эшелоны. Приказ — отбыть в район Курска.

С Курской дуги на запад

В сугробах и метелях. — Зимнее наступление. — В обороне на Курском выступе. — Прорыв под Севском. — Десна.

Волга осталась позади. Эшелоны шли на запад. Великая битва на Волге кончилась. Но она наложила свой отпечаток на все — и на события, и на людей. На огромном фронте — от Ленинграда до Кавказа — развертывалось наступление наших войск. Немецкая стратегия предстала перед всем миром голой. Полагаю, что противник чувствовал это не менее нас и пытался прикрыть этот обнажившийся позорный провал наглостью. Когда 65-я армия вышла на позиции севернее Курска, немецко-фашистские пропагандисты забросали нас листовками. «Сталинградские бандиты! — писалось в них. — Зачем вы прибыли под Курск! Не думайте, что здесь вам удастся сделать, как под Сталинградом. Здесь мы вам сделаем Сталинград!..» Однако я несколько забежал вперед. Читателю нужно хотя бы вкратце представить систему войск, в которой предстояло действовать новому Центральному фронту, а в его составе и нашей армии.

В феврале вражеская оборона была сокрушена от предгорий Кавказа до Воронежа. Еременко и Малиновский дрались за Ростов, а затем их войска, взаимодействуя с Юго-Западным фронтом, должны были развивать наступление вдоль побережья Азовского моря на Донбасс. Соединения Воронежского фронта освободили Курск и Харьков. Линия вражеской обороны, протянувшаяся отсюда к Орлу, образовала подобие латинской буквы «S». Одна ее дуга обращена на запад — это Курский выступ, занятый воронежцами; другая дуга выгнулась на восток — здесь находился орловский плацдарм противника. Было заманчиво срезать этот плацдарм, ударив по основанию дуги, и уничтожить стоявшую под Орлом 2-ю танковую армию немцев. В десятых числах февраля Ставка пыталась решить задачу силами Брянского и Западного фронтов, но безуспешно. Наступление затормозилось. Теперь в это дело включался Центральный фронт. Он должен был сосредоточить свои четыре армии[24] к 20 февраля на Курском выступе, между Брянским и Воронежским фронтами (рубеж Фатеж — Льгов), и совместно с правыми соседями ударом на Брянск окружить и уничтожить орловскую группировку врага. Спешная подготовка этого удара диктовалась не только выгодной конфигурацией линии фронта, но и обстановкой, сложившейся на юге, в районе Харькова. Немецко-фашистское командование готовило там крупное контрнаступление, рассчитывая окружить глубоко вклинившиеся в их оборону соединения Воронежского и Юго-Западного фронтов.

18 февраля 1943 года управление 65-й армии прибыло в Елец. Мы еще не знали, какие у нас будут войска. С вокзала — к командующему фронтом. К. К. Рокоссовский встретил очень тепло, но был взволнован. До установленного Ставкой срока развертывания фронта оставалось два дня.

— Принимайте все меры, чтобы быстрее взять войска в свои руки, — сказал он, вручая боевой приказ.

Армии отводилась полоса наступления севернее Севска по рубежу Хальзево Студеник — Разветье — Михайловка. Справа должна была наступать 70-я армия, слева — 2-я танковая. В состав нашей армии включались шесть дивизий. Часть из них предстояло принять от Брянского фронта, они находились в боях. Другие были на подходе.

Штаб армии пробивался к Ливнам, а оттуда на Молотычи, севернее Курска. Февральские метели накуролесили на дорогах. Снег выше метра. Самые мощные грузовики не могли одолеть сугробы. Глебов, Борисов, Никитин, Горбин, Липис и другие офицеры, отправившиеся на автомашинах искать дивизии, завязли в снегах. Офицеры стали на лыжи. Они проходили по 30–40 километров в сутки. Шли измученные, порой голодные, некоторые обморозились, но задачу выполнили. Через двое суток штаб армии располагал всеми данными о войсках, как находившихся в бою, так и следовавших походным порядком из резерва фронта. Дивизии на передовой терпели большую нужду в боеприпасах и продовольствии. Метель, бушевавшая с начала месяца, остановила наземный транспорт. Выручала авиация. Даже самолеты связи По-2 сбрасывали полкам грузы или доставляли снаряды с посадкой в районе огневых позиций артиллерии, забирая обратным рейсом раненых. Помню, мы с Липисом добрались на лыжах до позиции артиллерийского полка РВГК.

— Боеприпасов нет, — доложил командир. — Сейчас «кукурузник» прилетит. На том и живем. В день доставляет шесть — восемь снарядов. Бывает, что приходится выпускать их по противнику тут же, в присутствии летчика.

Павел Васильевич Швыдкой дневал и ночевал на прифронтовых дорогах. Он мобилизовал все, что мог, на расчистку снежных заносов.

Резервные соединения подходили по частям. На нравом фланге должна была уплотнить боевые порядки первого эшелона знаменитая 37-я гвардейская дивизия. Это она в сентябре ушла с Дона на помощь чуйковцам и держала оборону в районе Тракторного завода. Мы были счастливы получить такое закаленное соединение, хотя ветеранов в ней осталось немного. 21 февраля на командный пункт армии прибыл начальник штаба дивизии майор Иван Кузьмич Брушко.

— Как дела?

— Радости мало, товарищ командующий. Снег задушил. Толкаем дивизию в разобранном виде. Один полк уже в Ливнах, прибыл эшелоном, другой марширует в пешем строю, а третий ждет погрузки на станции за 300 километров от фронта.

Правый фланг тревожил больше всего. К нему должна была выйти 70-я армия. Но она выдвигалась медленно, а немцы начинали усиливать здесь активность. Их сдерживали лишь мелкие подразделения ослабленных в боях частей, принятых от Брянского фронта. Мы решили усилить правый фланг силами 69-й стрелковой дивизии. Ее ждали со дня на день, а она все не появлялась. Утрою 22 февраля я позвонил начальнику штаба:

— Иван Семенович, есть сведения о шестьдесят девятой? Когда наконец ока прибудет?

— Командир дивизия полковник Кузовков только что явился в штаб, — ответил Глебов. — Сию минуту будет у вас.

Не успел положить трубку, как вошел стройный, среднего роста полковник. Досадуя на задержку, я представлял комдива медлительным, недостаточно энергичным. Но при первой же встрече увидел подвижного, волевого и очень организованного командира. Он сразу покорял простотой, откровенностью и ясностью мысли. Хотелось бы поближе познакомить читателей с этим офицером, потому что в 1943 году самой яркой страницей в жизни 65-й армии было форсирование Днепра, а главным его героем стал у нас боевой коллектив 69-й дивизии.

Полковник Иван Александрович Кузовков выглядел для своих сорока лет очень молодо. Лишь серебристые нити, поблескивавшие в зачесанных на пробор каштановых волосах, выдавали возраст. Крупные черты лица часто озарялись спокойной улыбкой, а в голубых главах при этом зажигались озорные искорки.

Мы сидели за небольшим, грубо отесанным столом. Кузовков докладывал о боевом и численном составе дивизии. Прибыла она из 50-й армии Западного фронта.

— Пятнадцать дней были в резерве. Получили пополнение. Личный состав обстрелян. В резерве старались время не терять. Немного занимались.

— С вами все полки прибыли? — спросил я, беспокоясь, не марширует ли и это соединение к фронту в «разобранном виде».

— Дивизия в полном составе находится на марше в район сосредоточения, ответил Кузовков. — Но обеспечить одновременный подход к фронту было нелегко…

Подчас товарищи, осуществлявшие передислокацию войск, страдали формализмом. На станции Теплой близ Ефремова представитель управления военных сообщений потребовал выгрузить дивизию, лошадей направить своим ходом в Ливны, а личный состав и материальную часть перебросить на автомашинах, прибывших из Москвы, только до Ельца. Комдив просил продлить маршрут автоколонны до Ливн. Получил отказ. По счастью, у комдива хватило настойчивости. Организовав марш, он выскочил вперед, явился в штаб фронта и с помощью М. С. Малинина получил разрешение довезти людей и артиллерию в район сосредоточения. Вся дивизия оказалась в сборе. Как говорится, на дядю надейся, да сам не плошай! А то так и стояли бы кони в Ливнах, а пушки без тяги в Ельце…

Полковник рассказывал эту историю с юмором. Видать, он был горяч, но отходчив и на пережитые трудности смотрел уже добродушно.

Нашу беседу прервали Глебов и Липис. Они принесли для Кузовкова карту с нанесенной обстановкой и боевой приказ, подписанный еще накануне. Дивизии ставилась задача выйти в район Волкове — Пассерково — Гремячье (50 километров восточное Комаричей) и быть готовой к встречному бою. Каждый командир считает встречный бой труднейшим видом действий войск. Нужно опередить противника в развертывании, стремительно занять выгодный рубеж, быстро разгадать замысел врага и противопоставить ему свой смелый маневр.

Не все командиры с воодушевлением принимают задачу на встречный бой, и мы с Глебовым внимательно смотрели, как же будет реагировать наш новый комдив на зачитанный ему боевой приказ. Выслушав задачу, полковник оживленно заговорил:

— Мы будто в воду глядели! Когда нас вывели в резерв, было ясно, что перебросят на новое направление. Куда могут перебросить? Только на активный фронт. Значит, жди встречного боя! Поэтому мы немного потренировали полки… Ехали — в вагонах тоже занимались с командирами.

Начальник штаба взглянул на меня и по-своему скупо улыбнулся. Ему тоже, очевидно, пришелся по душе командир 69-й дивизии.

Вскоре новое соединение порадовало нас смелой инициативой при весьма сложных обстоятельствах. Подробности мы узнали от сопровождавшего дивизию офицера оперативного отдела армии. Километрах в двадцати от Волкове на рассвете над марширующими полками появилась «рама» — вражеский самолет-разведчик засек дивизию на марше. Вечером на головной 120-й полк и штаб дивизии налетели немецкие бомбардировщики. Погиб начальник инженерной службы полковник Сафронов. Кое-кому досталось в штабе, легко был ранен в голову и комдив.

Это не случайный налет. Противник рассчитывает задержать подход дивизии, сообразил комдив, — значит, его наземные войска идут навстречу. Вывод ускорить марш. Но как? Полковник принял решение — выделить от головного полка передовой отряд в составе усиленного стрелкового батальона. Значительную часть его посадили на сани. «Механизированный отряд на конной тяге», как его назвали острословы, вырвался вперед. Под его прикрытием подтягивались основные силы головного полка и всей дивизии. На рассвете при подходе частей к селу Гремячье вновь напали вражеские бомбардировщики. На этот раз их было около двадцати. Став в круг, они начали бомбежку. За несколько минут Гремячье было разрушено и зажжено. Комдива вытащили из-под развалившейся горевшей хаты. Спасла дубовая лавка, под которую он успел лечь, когда началась бомбежка. Он оказался невредимым, только жаловался на шум в голове и боль в правом плече.

Разведка донесла, что за правым флангом дивизии — открытый участок. Разведчики уходили в этом направлении довольно далеко, до села Плоское, и не встретили ни противника, ни советских войск. На карте, полученной у нас в штабе, Кузовков ясно видел, что Плоское находится в полосе 70-й армии, дивизии которой все еще не подошли к фронту. Восточное этого села оборону держали части и подразделения оперативной группы генерала Ю. В. Новосельского (Брянский фронт); они ждали, когда их сменит наш правый сосед. Кузовков принял смелое решение — закрыть брешь своими силами. 1 20-й стрелковый полк стремительным броском занял Харланово и завязал бой с подходившими передовыми частями противника. В это же время другой полк (303-й) выбил немцев из Кучеряевки. Так по инициативе командира 69-й дивизии была устранена опасность на открытом левом фланге группы Новосельского и надежно обеспечен правый фланг нашей армии.

На следующий день с дивизией была установлена проводная связь; Иван Александрович Кузовков доложил мне по телефону о принятом решении. Я сожалел лить о том, что в этот момент не смог обнять комдива.

В тот же день мы встретились с Ю. В. Новосельским. Он сообщив, что Кузовков успел побивать у него на наблюдательном пункте. Генерал от души хвалил полковника за расторопность и решительность.

Выполняя задачу овладеть городом Дмитровск-Орловский, 69-я дивизия с боем продвигалась вперед и за несколько дней завяла населенные пункты Хальзево, Трофимовка, Брянцево. Противник поспешно вводил в этот район свою 137-ю пехотную дивизию. Лыжный батальон под командой капитана Кулешова на подступах к городу был контратакован танками противника и отошел. Взять Дмитровск-Юрловский И. А. Кузовкову в эти дни не удалось. Силы дивизии растянулись — два полка держали оборону на 16-километровом фронте, прикрывая правый фланг армии.

Таково было первое знакомство с новым соединением. Военный совет сразу почувствовал, что оно будет одним из лучших в армии. Не ошиблись!

Кто бы ни работал в 69-й — командарм или начальник штаба, наш инженер или кто-либо из операторов, — все возвращались в приподнятом настроении, обогащенные встречами с людьми умными, интересными, а главное, составляющими отличный ансамбль.

69-я была спаянным воинским коллективом. Меня лично сразу же очень обрадовало, что командир дивизии ценит, уважает, более того, по-братски любит своего, по-старому говоря, комиссара. Политработник Семен Яковлевич Карпиков был наделен поистине неутомимой работоспособностью. Кто бы из нас ни встречался с этим человеком, поражался его такту, умению говорить с людьми. И ничего этого Карпиков не выставлял напоказ. В обращении был прост, никогда не унижал собеседника, не давил на него своими знаниями, а стремился возвысить человека, вызвать у него гордость за свои дела, стремление к творческому мышлению. Внешне он был неказист: небольшого роста, худощавый, несколько сутуловатый. Не скажешь, что силен. Но пожмет руку, поймешь, что если схватит, то не выпустит. Мне рассказывали, что как-то Карпиков повстречался в лесу один на один с вражеским офицером. Это было неожиданно, и они бросились друг на друга с голыми руками. Труп задушенного фашиста позже подобрали бойцы. О храбрости начальника политотдела шла молва по всей дивизии. Он был всегда там, где людям тяжело в бою.

Однажды ранним утром комдив вышел из своей землянки. Навстречу — начальник политотдела. Шинель вся в дырах.

— Ты что, Семен, в драке был? — спросил Кузовков.

— А что такое? — отозвался Карпиков и, перехватив взгляд комдива, стал недоуменно себя осматривать: — «Ты смотри, как шинелишку изрешетило. А я. и не заметил…»

Так и не рассказал начальник политотдела, где его угораздило попасть под минометный огонь.

Семена Яковлевича Казакова любили в дивизии. И солдаты, и командиры относились к нему, как к родному отцу, хотя многим по возрасту он был младшим братом.

При посещении боевых порядков дивизия комдив с видимой гордостью представил мне командира 120-го стрелкового полка майора Ивана Андриановича Бахметьева. Что ж, чувство знакомое и хорошее: учитель гордится способным учеником. Майор был молод, 1915 года рождения. Но это был вполне сформировавшийся офицерский характер, хотя первое впечатление, прямо скажем, обманывало. Он стоял перед нами в стеганом ватнике ве первой свежести, на котором не было погон. Во всем его облике и в говоре было нечто простоватое, деревенское. Позже мне стало известно, что по этому поводу у комдива с майором был непреходящий конфликт. «Не годится так, майор, — говаривал Кузовков, — ты уже старший офицер, скоро, поди, полковником станешь, знания у тебя есть, а вот язык и вид!.. Ты же интеллигент! Пора тебе принять интеллигентный вид!..» Командир полка отвечал: «А на што, товарищ комдив? И так немца можно бить». Полковник сердито качал головой, садился верхом на свою Ульку и уезжал, а Бахметьев стоял, смотрел с любовью ему вслед, вздыхал и шел к солдатам.

Как командир лодка И. А. Бахметьев был весьма способным. Пожалуй, в дивизии не ошибались, говоря, что у него уже есть свой почерк. При встрече я спросил, считает ли он справедливой такую оценку. Подумав, майор отвечал:

— О себе не могу судить. Офицеры в полку решительные, рассчитывают, как бить врага. Другие у нас не держатся.

Личный пример командира играл в этом немалую роль. Один раз полк был контратакован превосходящими силами немцев. Батальоны не выдержали и стали отходить. Бахметьев выскочил в отступавшую цепь и сел на землю. Солдаты бросились к нему.

— Вы ранены, товарищ командир?

— На мою рану пуля не отлитая. Я здесь сижу… А вы куда?

Эти слова разнеслись по цепи. Майор встал, взял у ординарца автомат и закричал мощным голосом:

— Товарищи! Нас фрицы боятся! Вперед! За Родину! За наших убитых товарищей!.

И противник был смят.

Товарищи говорили, что командир 120-го полка рожден для рискованных дел. Днепр подтвердил эти слова.

В дивизии были и другие, достойные, чтобы их отметить, офицеры: командир 303-го полка П. П. Прилепский, командир 118-го артполка подполковник В. Л. Болдасов, заместитель командира полка по политчасти подполковник Н. С. Шикин, парторг полка подполковник К. И. Горощенко, оператор дивизии Г. Ф. Малоног, начальник тыла П. Э. Веселовский… Это был очень дружный коллектив. Особый тон ему придавало то, что комдив смело опирался на молодые кадры. Искал их и растил. У полковника Кузовкова счастливо сочетались все данные строевого командира и военного педагога. Перед войной он недаром был начальником кафедры в Высшей пограничной школе. Малонога он вытащил на штабную работу из полка. Прилепскому едва исполнилось 25 лет. Небольшого роста, сухонький, подтянутый, как на параде, гораздый на всякую военную хитрость, он заслужил среди товарищей прозвище Суворов и откровенно этим гордился.

Вскоре после успешных схваток с немцами в районе Плоского И. А. Кузовков доложил по телефону, что в этот район наконец-то подходят части правого соседа. Сам командующий 70-й армией генерал-майор Герман Федорович Тарасов прилетел на наш командный пункт на самолете По-2. Встреча вначале была холодной. Но лед быстро растаял. Тарасов — молодой командарм — по своей малоопытности попал в трудное положение и не постеснялся сказать об этом откровенно.

— Армия только что сформирована, — рассказывал он мне, Гришко и Глебову. Соединения укомплектованы преимущественно из пограничников. Это не полевые войска. Штаб армии — молодежь, не имеющая боевого опыта.

— Где ваши дивизии?

— Подходят к заданным рубежам. Но мы не имеем ни боеприпасов, ни продовольствия. Тылы отстали, да и обеспечены плохо. Сто вторая Дальневосточная дивизия генерала Андрея Матвеевича Андреева сменяет сейчас полк вашей шестьдесят девятой в Плоском и Кучерлевне. Почти сутки не ели. Спасибо Кузовкову, приказал накормить людей из своих запасов. Наши, как узнали, что он бывший пограничник, сразу повеселели. И действительно, выручил по-братски…

— Невеселое дело, — сказал Иван Семенович Глебов. Тарасов, нервничая, встал из-за стола, но быстро взял себя в руки.

— Я приехал к вам не для того, чтобы оправдываться & ошибках. Армия нуждается в помощи. Если можете, товарищи, помогите.

— Сколько у нас на складах продовольствия, Григорий Елисеевич?

— Трехдневный запас, — ответил член Военного совета по тылу Гришко. Но…

— Никаких «но»… Знаю, что имеете в виду. Суточную норму питания передадим семидесятой армии. Метели уже прекратились, дороги установятся, и товарищи возвратят то, что мы дали взаймы.

Пришлось помочь соседу и боеприпасами. Уезжал от нас Тарасов растроганный. Крепко жал всем руки и заверял, что не забудет товарищеской поддержки.

С тех пор с командующим 70-й армией и его штабом у нас установились самые дружественные отношения. Командарм часто навещал наш командный пункт. Вместе мы ездили в войска. Он изучал опыт наших соединений и переносил в свою армию.

Ночью после отъезда Тарасова была получена депеша, подписанная командующим фронтом. На 8 часов утра 26 февраля назначалось наступление. Почти одновременно позвонил Рокоссовский:

— Как оцениваете свои силы и возможности, Павел Иванович?

— Мало сил, товарищ командующий. Необходимых резервов не имею.

В это время все шесть дивизий нашей армии — 149, 246, 354, 69, 193 и 37-я гвардейская — стояли в первом оперативном эшелоне. Против нас было четыре немецкие пехотные дивизии и части усиления 2-й танковой армии.

— Мы уже думали о ваших трудностях, — продолжал Рокоссовский. — Расчет был на то, что введем вслед за вами двадцать первую армию. Но Ставка повернула Чистякова на юг. Раскидали братцев-сталинградцев по всем фронтам. Но ничего не поделаешь, на юге тяжелая обстановка. Контрнаступление немцев против Юго-Западного и Воронежского фронтов развивается. Своим ударом по орловской группировке мы должны облегчить положение наших войск на юге. Задача срезать дугу и окружить немцев под Орлом остается.

— Наступать без резервов?

— Вот об этом и речь. Принято решение направить вам сто восемьдесят первую, сто девяносто четвертую и шестидесятую дивизии. Это будет ваш второй эшелон. С утра принимайте и обеспечьте подготовку наступления к указанному сроку.

Главный удар наносился силами левого фланга 65-й армии и примыкавшей к нему 2-й танковой армии генерала Алексея Григорьевича Родина в общем направлении на Севск — Середина Буда, Левее наступала 115-я стрелковая бригада И. И. Санковсасого и кавалерийский корпус В. В. Крюкова. Активные действия 70-й армии должны были сковать противника и обеспечить наступление на главном направлении. С первого дня бои приняли ожесточенный затяжной характер. Противник успел усилить свою танковую армию на орловском плацдарме семью пехотными и моторизованными дивизиями. Пленные показывали, что немецкое командование тоже готовило наступление от Орла навстречу своей 4-й танковой армии (район Харькова). Враг имел крупные резервы и успешно отражал наши удары. Приходилось буквально вгрызаться в оборону противника, брать с тяжелыми боями каждую высоту. Войска продвигались медленно. На отдельных участках в день проходили 2–4 километра.

Успех обозначился лишь на левом крыле фронта. Бригада полковника И. И. Санковского прорвала на узком участке вражескую оборону на всю тактическую глубину. В прорыв была введена сначала часть механизированных сил и кавалерийский корпус, а затем пошла и вся танковая армия. Кавалеристы я танкисты вырвались на оперативный простор. Передовые части достигли Десны севернее Новгород-Северского — на 120 километров от основной линии фронта. Казалось, еще усилие — и Родин с Крюковым откроют всему фронту выход к Днепру. После сосредоточения на Курском выступе Днепр был заветной целью наступающих войск. Ожидалось, что успех конников и танкистов заставит немцев оттянуть часть сил с орловского плацдарма. В расчете на это все резервы были подтянуты ближе к первому эшелону. Готовилась к удару своими небольшими силами я 70-я армия.

Но надежды не оправдались. Противник в районе Орла ни одной части не вывел из боя и в то же время бросил против войск Родина и Крюкова девять дивизий, в том числе танковые и моторизованные, которые немецкое командование подводило на орловский плацдарм. Противопоставить им Центральный фронт ничего не мог. Предназначавшиеся ему резервы были отданы на помощь Юго-Западному и Воронежскому фронтам. Части, вырвавшиеся в тылы врага, оказались в «мешке» и заняли оборону. Фронт их растянулся по дуге протяжением 150 километров. Танки были без горючего, кавалеристы не имели фуража. 12 марта силами шести танковых и моторизованных дивизий противник нанес удар с севера и юга по флангам, рассчитывая отрезать кавалерийский корпус и танкистов. Они стали отходить на восток, к Севску.

Меня срочно вызвал командующий фронтом. Коротко объяснив обстановку, он сказал:

— Удержать занятую кавалерией и танкистами территорию не удастся. Резервов нет. Войска отходят поспешно. Принято решение занять оборону на левом крыле фронта по реке Сев. Отступающие войска второго кавкорпуса и сто пятнадцатой бригады после выхода из боя передаю в подчинение вашей армии. Оборону на восточном берегу реки Сев занимайте немедленно. Действуйте быстрее, иначе противник на плечах отступающих форсирует реку и причинит нам еще больше неприятностей.

Фронт армии увеличивался, таким образом, почти до 100 километров. В район Севска выехала наша оперативная группа. На новый участок были переброшены три дивизии второго эшелона. Двое суток готовилась оборона, организовывалось взаимодействие с войсками генерала И. Д. Черняховского, который в то время командовал 60-й армией.

Мы с Горбиным и Борисовым работали на вновь созданном наблюдательном пункте. Радисты пытались связаться с отходящими конниками и танкистами. «Дон»… «Дон»… Я — «Земля». Отвечайте». Ответа не было.

— Может, выехать навстречу им? — сказал Лучко. Душа старого кавалериста тянулась в кавкорпус, попавший в трудное положение.

— Поезжай, Филипп Павлович! Только возьми автоматчиков и радистов. И сразу связывай нас со штабом корпуса.

Лучко возвратился часов через шесть.

— Обрадовались товарищи. Встретил я начальника политотдела полковника Щукина. Он обнял меня, а на глазах — слезы.

— Очень тяжело у них?

— Потери большие… Щукин поехал в штаб корпуса. Сейчас будет связь.

Наш разговор прервал возглас радиста:

— «Дон» ответил! Запрашивает вас, товарищ командующий.

По радио докладывал начальник оперативного отдела корпуса. Все данные сообщал открытым текстом. По его докладу удалось представить картину отхода: кавкорпус и 115-я стрелковая бригада отступали под прикрытием сильных арьергардов, но снарядов не имели, и артиллерия вытягивалась из «мешка» вместе со штабами.

— От противника оторвались?

— Он держится на почтительном расстоянии — в полутора-двух километрах.

Под вечер первые колонны отступавших войск появились на западном берегу Сева. Отходили организованно, с боем. По мере приближения арьергардов в бой вступала артиллерия наших дивизий, успевшая развернуться на всем фронте под Севском. Своим огнем она отсекла противника. Уже в темноте все отступавшие войска перешли на восточный берег. Противник был остановлен. С последней группой солдат на наш берег перешел командир корпуса генерал-майор Владимир Викторович Крюков. Внутренне собранный, он ничем не выдавал своих душевных переживаний. Приказ на сосредоточение войск выполнил уверенно и четко. Лишь ночью старый кавалерист дал волю чувствам. Мы сидели в хате за столом и слушали тяжелую историю отступления конников и танкистов.

— Вышли к самому Новгород-Северскому, а тылы не обеспечили, — рассказывал Крюков. — Остались без горючего, без боеприпасов. Коней кормить нечем. Силы распылены, резервов нет. Санковский больше меня почувствовал все это.

— Нашу бригаду, — сказал И. И. Санковский, — побатальонно разбросали на широком фронте. Попробуй тут удержаться.

Санковского я знал еще по совместной службе в 52-м полку 18-й стрелковой дивизии. Это был честный, храбрый и опытный командир, старый коммунист. На командную должность он пришел с должности комиссара полка по окончании курсов «Выстрел».

На следующий день пришлось познакомиться с командиром танкистов генералом А. Г. Родиным. Он вышел со своим штабом в село Доброводье.

— С чем пожаловал? Комиссию, что ли, возглавляешь? — без обиняков спросил он, наливая по рюмке вина.

— Не пью, дорогой, и в комиссиях состоять не люблю…

— Ну-ну, ты не обижайся, — сказал Родин. — Комиссия в таких делах приезжает непременно, без этого у нас не обходится.

— Но вас никто и ни в чем пока не обвиняет.

— Обвинят. Но мы тоже виновных найдем.

…Собрался Военный совет танковой армии. Командарм сам анализировал причины отхода. Выводы были в основном правильные: подвижная группа подверглась сильному контрудару танковых и механизированных дивизий противника при воздействии авиации. Удар наносился по флангам. Создавалась угроза окружения. Выход из «мешка» с боем был единственно правильным решением. Но Родин необъективно оценивал действия кавалеристов и стрелковой бригады. Он обвинял их в самовольном отходе. На самом же деле они успешно прикрывали отступление всей группировки и помогли вывести из-под угрозы окружения значительные силы. В конце концов Военный совет признал, что он но правомочен выносить решение о банковском и Крюкове, поскольку они переданы в оперативное подчинение 65-й армии. Добившись этого, я немедленно выехал к командующему фронтом и доложил существо дела. Рокоссовский сказал, что решение по такому серьезному вопросу может быть принято лишь Военным советом фронта после всестороннего изучения. Была все же назначена комиссия. Она установила, что корпус Крюкова и бригада Санковского занимали оборону на широком фронте без резервов при очень низкой плотности боевых порядков и подверглись контрударам численно превосходящего противника. Отход войск был неизбежен.

Ознакомившись с материалами расследования, Рокоссовский написал: «С выводами согласен. Предавать суду нет оснований».

Вполне удовлетворенный таким решением, я намеревался возвратиться в штаб армии.

— Нет, подожди, — остановил Рокоссовский. — В соседней хате находится представитель Государственного Комитета Обороны. Придется тебе с ним побеседовать — он изучает положение на фронте.

Беседа с представителем ГКО Г. М. Маленковым шла главным образом о численном составе армии, вооружении и продовольственном снабжении. Оперативные вопросы не затрагивались. В заключение мне был задан вопрос, какие есть у командарма просьбы. «Попрошу-ка вернуть в армию Радецкого, — осенила мысль. Филипп Павлович совсем разболелся, и пора уже послать его на длительное лечение». Просьбу изложил. Маленков тут же позвонил по ВЧ в Москву. Разговор со Щаденко:

— У тебя служит полковник Радецкий? Как он?.. Хорош? Вот и пошли его на фронт… Только что с фронта?.. Ничего, его место здесь. Молодой, пусть воюет… У тебя же Ока Городовиков, он за десятерых еще поработает!..

Вышел к матине в столь радостном состоянии, что Геннадий Бузинов спросил:

— Наступаем, товарищ командующий?

— Будем наступать, Гена. Всему свой черед. А пока Радецкого готовься встречать.

На следующее утро позвонил начальник политуправления фронта С. Ф. Галаджев:

— Вытянул-таки Радецкого из Москвы?.. Ладно, я не корю! Передо мной приказ. Николай Антонович назначен к вам членом Военного совета. Вылетел на фронт. Присылай транспорт.

Тотчас в штаб фронта отправился самолет По-2, и вскоре на окраине деревушки Сниж, где разместился командный пункт 65-й армии, мы встречали боевого товарища. По его лицу видно было: доволен возвращением в родную армию.

У меня остались самые лучшие воспоминания о Радецком как члене Военного совета. Работалось с ним хорошо, дружно. Он вникал во все оперативные вопросы, во все стороны жизни войск и обладал способностью правильно анализировать факты, события, действия людей. Если Радецкий сказал, чувствуешь, что продумано каждое слово. Он умел мобилизовать подчиненных, умел уважать людей. Многие товарищи не раз выслушивали от него резкую критику, но разнос никогда. Исправил командир, политработник ошибку после критики — и он снова уважаемый человек в глазах члена Военного совета.

Офицеры штаба, управления армии, командиры соединений и частей запросто шли к Радецкому со своими острыми нуждами, зная, что если он откажет в просьбе, то объяснит почему, а коли уж пообещает помочь, то всегда сдержит слово. Я всегда верил в его искреннее намерение помочь командарму, штабу и управлению армии. Он умел войти в те трудности, которые приходилось переносить, смело брал и на себя ответственность за решение задач, поставленных перед войсками.

Николай Антонович возвратился в армию в те дни, когда зимнее наступление наших войск остановилось. Центральный фронт не достиг тогда главной цели окружения и разгрома орловский группировки противника. Однако наступление в направлении на Брянск помогло ослабить вражеский удар под Белгородом. Можно с полной уверенностью сделать вывод, что немецкое командование еще зимой 1943 года вынашивало план окружения советских войск на Курском выступе и даже пыталось осуществить его. Не получив поддержки с орловского плацдарма, противник исчерпал на белгородском направлении свои резервы и 23 марта стал в оборону.

По директиве Ставки и наш Центральный фронт перешел в те дни к обороне. Основные его силы стояли по всему северному фасу Курского выступа. Здесь были 48, 13[25] и 70-я армии. Наша 65-я армия, продвинувшаяся в ходе наступления на отдельных участках до 30 километров, заняла оборону по вершине Курского выступа, имея перед правым флангом Дмитровск-Орловский, а перед левым — Севск. Фронт армии растянулся почти на 100 километров. Силы распределялись так, чтобы создать жесткую, глубоко эшелонированную оборону и в то же время обеспечить в нужный момент маневр резервными войсками для отражения ударов противника, если ему удастся на отдельных участках вклиниться в наши боевые порядки.

Принимая такое решение, мы руководствовались директивой командующего фронтом, который предупреждал, что немецкое командование готовит крупное наступление, получившее условное название «Цитадель», — два удара по сходящимся направлениям: один — на северном фасе Курского выступа с орловского плацдарма, другой — на южном с белгородского плацдарма. По существу, это был все тот же план, который немцам не удалось осуществить зимой. Но теперь они готовились более осторожно и тщательно, рассчитывая захватить в кольцо 70, 65, 60-ю и другие советские армии.

Данные войсковой и агентурной разведки говорили, что перед 65-й армией противник сосредоточил в первом эшелоне до пяти пехотных дивизий, усиленных большим количеством танков. Во втором эшелоне (район Святое — Алтухово Чернь) стоял 8-й армейский корпус трехдивизионного состава. Но это была не основная группировка врага. Разведка зафиксировала переброску крупных сил противника через Комаричи на Поныри, на участок перед 13-й армией. Сюда подошли стратегические резервы немцев — восемь пехотных дивизий, шесть танковых и одна моторизованная.

Оборона советских войск на Курском выступе в корне отличалась от оборонительных сражений под Москвой и на Волге. Тогда Советская Армия переходила к обороне вынужденно и имела главной целью удержание определенных рубежей до накопления в стране необходимых стратегических резервов. Под Курском же к обороне перешла группировка советских войск, способная вести наступательные операции широкого размаха. Немецкие генералы хвастливо заявляли, что весной и летом 1943 года они «вырвут инициативу у Советов и продемонстрируют мощь германских войск». Советское командование решило дать врагу возможность начать наступление, чтобы перемолоть его стратегические группировки и затем нанести по ним сокрушительный удар. Оборона на Курской дуге была применена в своей высшей и наиболее рациональной форме как средство для последующего перехода в решительное наступление.

Военный совет 65-й армии, командиры и политработники соединений понимали, что успех и масштабы будущего наступления прямо зависят от прочности обороны. Поэтому весной все силы были направлены на подготовку и совершенствование инженерных сооружений. По планам наших инженеров войска дни и ночи рыли траншеи. К маю их общая протяженность составила более 1000 километров. Устанавливались проволочные заграждения. Огромные массивы минных полей протянулись от переднего края в глубокий тыл армии. Их было так много, что мы не могли выставить посты для предупреждения своих войск об опасности. Ограждали заминированные участки проволокой с табличками: «Стой! Мины!» По инициативе Павла Васильевича Швыдкого в каждой дивизии были созданы подвижные отряды минеров. Инженеры обучали солдат сковывать в ходе боя маневр вражеских танков, выставляя на их пути мины, фугасы и переносные препятствия. Зенитные полки и гвардейские минометные части прошли специальный курс борьбы с вражескими танками.

Училась вся армия. Пока саперы и артиллеристы готовились достойно встретить танки врага, а зенитчики тренировались в стрельбе по наземным целям, на речках и озерах в тылах фронта наши части проходили практический курс форсирования крупных водных преград. Командно-штабные учения посвящались прорыву глубоко эшелонированной обороны. Таков был дух курской обороны. Иван Семенович Глебов был в этом деле одним из главных энтузиастов и организаторов.

К решительным боям готовился и армейский тыл. У него первым врагом была весенняя распутица. Должно быть, именно в этих местах родилась пословица: за семь верст киселя хлебать! Армия располагала единственной железнодорожной веткой Курск — Дмитриев-Льговский, но гитлеровцы перешили ее на европейскую колею и взорвали все паровозы. Времени на восстановление не было. Как-то заместитель начальника штаба по политчасти полковник А. М. Смирнов предложил пустить вместо паровозов автомашины. Мы с Гришко встретили это предложение без энтузиазма, но у Швыдкого загорелись глаза — он любил оригинальные решения трудных технических задач.

— Вспомните петербургскую конку, — говорил Смирнов. — Тянули же лошади вагоны… Мы снимем резину, наденем на колеса бандажи по ширине железнодорожного полотна. Грузовики потянут два-три вагона, если в кузов положить балласт…

Оказалось, что полковник успел уже побывать у курских железнодорожников, они обещали помочь сделать бандажи. Через неделю наша «конка» заработала. С ее помощью было подвезено более 20 тысяч тонн грузов. Долго расхваливали нашего заместителя начальника штаба по политчасти на всех совещаниях работников тыла фронта. Он, бывало, отшучивался: «Что вы меня хвалите, товарищи? Хвалите ленинградских железнодорожников. Они из меня машиниста сделали, поневоле будешь соображать насчет транспорта».

Совершенствуя оборону, войска армии проводили частные наступательные операции. Цель их состояла не только в захвате более выгодных рубежей. Главная ударная группировка немцев сосредоточилась правее 65-й армии. Командующий фронтом решил частными операциями на нашем участке отвлечь внимание противника и заставить его держать здесь значительные силы. Это несколько ослабляло ударный кулак врага, направленный через Поныри на Курск.

В бою за Березовку и Холчевку снова показала творческую дерзость 69-я дивизия: на рассвете внезапно атаковала спящего противника и вынудила его к бегству. 120-й полк Бахметьева продвинулся почти на 10 километров. Двое суток прошли в контратаках. Полк удержал и Березовку и Холчевку. Даже суровый начальник штаба фронта Михаил Сергеевич Малинин с большим одобрением отозвался о 69-й. Было это, насколько помню, под Большой Самарой, где позиции противника вклинивались в наши боевые порядки наподобие аппендикса. В дивизии готовились срезать этот отросток, когда нагрянул Малинин.

— Что собираетесь делать?

— Да вон ту деревню попробуем взять.

— Мне на деревню наплевать, а вот пленные до зарезу нужны! Добудете пару?

— Будет деревня — будут и пленные, — резонно ответил комдив.

Внезапным налетом специальных отрядов деревня была взята, и начальник штаба фронта получил больше десятка пленных. Он был чрезвычайно обрадован, горячо поблагодарил Ивана Александровича Кузовкова. Комдив не скрывал, что ему было приятно, хотя днем позже немцы у него деревню отбили. Бывает, что «язык» ко времени действительно ценнее взятия иного населенного пункта.

Противник тоже необычайно активизировал свою разведку перед фронтом армии. Каждую ночь высылал разведывательные группы. 25 июня из 194-й дивизии пришло донесение о подвиге Н. Д. Голубятиикова, рядового 3-й стрелковой роты 616-го полка.

В ночь на 25 июня Николай Голубятников и Андрей Бестужев были посланы в «секрет». Небольшой окоп в нейтральной полосе. На рассвете солдаты заметили подползающих немцев. Оба выстрелили почти одновременно. И тотчас же со стороны врага грянул артиллерийский залп. Три батареи били по окопам нашего боевого охранения, окаймляя парный секрет. Контуженный, Бестужев, потеряв сознание, упал, его засыпало землей. Голубятников успел бросить две гранаты и, раненный 19 осколками разорвавшегося снаряда, обливаясь кровью, тоже упал на дно окопа. Конец? Плен?.. Солдат притворился мертвым. Гитлеровцы перевернули его на спину, обшарили карманы, ткнули ножом в шею, отрезали уши. Ничем Голубятников не выдал себя. Ругаясь, фашисты бросили «труп» в окопе. Их перехватили солдаты из боевого охранения. Увидев своих, Голубятников крикнул: «Братцы!..» — и потерял сознание. Он очнулся на второй день в армейском госпитале, куда мы приехали с Николаем Антоновичем, чтобы вручить ему за выдающееся мужество орден Красного Знамени.

Весной 1963 года пришло мне из южноуральского города Чебаркуля письмо от пионеров 6-й средней школы. Ребята писали:

«Сообщаем Вам, что нами найден один из героев Вашей книги «В походах и боях» — Николай Дмитриевич Голубятников. Он живет у нас в городе и работает в строительной организации. Теперь он один из ближайших друзей нашей пионерской дружины имени Советской Армии. Кроме него среди наших учителей оказался еще один воин, сражавшийся под Вашим командованием в рядах 65-й армии, — капитан запаса Николай Иванович Парфенов».

Письмо подписали 44 пионера дружины. Сам И. Д. Голубятников написал:

«На старости лет в школу стал ходить! Состою в совете клуба интересных встреч. Рассказываешь ребятам, а они знаете с какой жадностью слушают!»

В шестой Чебаркульской школе умно и интересно поставлено патриотическое воспитание ребят. Многие видные военачальники, старые большевики, герои боев и труда, наши космонавты являются почетными пионерами дружины, среди них 14 Героев Советского Союза. Школьники, как реликвии, хранят личные письма, книги и сувениры знатных людей страны. Учителя под руководством своего директора Николая Григорьевича Иванова делают большое, нужное дело!

Надо было видеть счастливые лица преподавателей и лучших учеников 6-й Чебаркульской школы, когда мы встретились 15 июня 1963 года в Москве в кабинете ныне покойного Маршала Советского Союза С. С. Бирюзова, тоже являвшегося почетным пионером Чебаркульской школы… Сколько было разговоров, воспоминаний и пожеланий! Тесная активная связь с чебаркульцами продолжается и поныне.

Ну а как же наш герой — Н. Д. Голубятников? После эвакуации в тыл он лечился во многих госпиталях, а затем был демобилизован из армии. Работал лесообходчиком, а затем просто вахтером на строительстве. По скромности он не обращался за помощью. Пришлось в январе 1964 года написать секретарю Челябинского обкома КПСС Федору Федоровичу Кузюкову письмо с просьбой помочь назначить Н. Д. Голубятникову персональную пенсию.

Его геройством восхищались у нас в стране, в Польше, Венгрии, Болгарии, где была издана книга «В походах и боях»… И я хочу сердечно поблагодарить обком партии, партийные и советские органы Челябинской области за внимание к герою. Его старость обеспечена государством.

Активность немецкой разведки была признаком того, что враг заканчивает подготовку к наступлению. Но почему ее активность возросла только перед фронтом 65-й? Главный удар нацеливается на нас? На эти вопросы уверенно ответил мне Рокоссовский: «Немцы хитрят. Главная группировка по-прежнему стоит у них против правого крыла нашего фронта. Но и вы будьте начеку».

С первого июля все жили в напряжении. Вражеского удара ждали каждый день. Были уверены, что гитлеровцы нанесут его на рассвете. В короткие летние ночи личный состав бодрствовал. Командиры не отлучались с НП ни на час. От блиндажей разрешалось отходить не дальше 100 метров. Все радиостанции были настроены на определенные волны.

5 июля в 1.30 позвонил командующий фронтом.

— У Пухова и Романенко только что захватили двух пленных. Наступление немцы начнут через полтора часа. Все привести в готовность.

Войска поспешили в укрытия. Артиллерийские офицеры приникли к окулярам стереотруб. Пушки заряжены. Минуты текли медленно в сосредоточенной тишине. У Радецкого, Липиса, Швыдкого, Бескина, работавших на армейском НП, на лицах тень тревоги и ожидания. Мы были уверены в успехе плана Верховного Главнокомандования, в мастерстве офицеров и солдат. Но читатель поймет, что не так-то просто ожидать, поглядывая на часы, лавину огня и металла, которая вот-вот обрушится на твои позиции. Против нашей армии действовало восемь пехотных дивизий, усиленных танками. А ведь мы стояли не в самом пекле. Нашим правым соседям предстояло принять удар огромной силы: главная группировка 9-й немецкой армии имела 270 тысяч солдат, 3500 орудий и минометов и до 1200 танков.

Минуло около часа. Вдруг из-за правого фланга армии донеслась приглушенная расстоянием артиллерийская канонада. Чувствовалось, что бьют орудия всех систем. Они были далеки, за полсотни километров, но земля дрожала, как при землетрясении.

— Началось, — сказал, выпрямившись, Бескин. Звонок Глебову:

— Иван Семенович, свяжись со штабом фронта и выясни обстановку.

— Это наша артиллерия ведет огонь, — вскоре доложил он. — Контрподготовкой командующий фронтом рассчитывает сорвать намеченный противником срок наступления. Приказ всем быть в готовности остается в силе.

Это решение прозорливого полководца сыграло важную роль в отражении первого удара.

Враг понес потери, частично нарушилось управление в его войсках. А Центральный фронт выиграл несколько часов на подготовку.

Противник атаковал в 5.30. Курская битва началась. В полосе 65-й армии был нанесен отвлекающий удар по позициям 69-й и 149-й дивизий. Мы встретили его организованным огнем. Вражеская пехота залегла далеко от нашего проволочного заграждения и через несколько часов откатилась в исходное положение, понеся потери. Главные силы, как и предполагалось, противник бросил против 13-й армии и против правого фланга 70-й армии в общем направлении на Курск.

Командующий фронтом постоянно держал нас в курсе событий, происходивших на главных направлениях. Он подробно анализировал действия врага и своих войск. Начав битву под Курском, немецкое командование вновь переоценило роль своих танков и недооценило возросшую техническую мощь и мастерство Советской Армии. Сосредоточив на главных направлениях помимо крупных сил пехоты и артиллерии до 16 танковых и моторизованных дивизий (2700 танков), поддерживая их авиацией, гитлеровские генералы рассчитывали встречным ударом двух бронированных кулаков в течение нескольких дней завершить окружение наших войск в Курском выступе. Немецкое командование было уверено, что выведет свои танковые войска из того кризиса, в который поставили их мощь советской артиллерии и быстрый рост наших танковых войск. Расчеты врага строились на применении новых типов тяжелых танков — «тигров», «пантер» и самоходных артиллерийских установок «фердинанд». Еще до наступления немцы в своих листовках хвастались «неуязвимой броней» новых боевых машин. Действительно, броня у них была прочная и огневая мощь большая. Но Советская Армия обладала к этому времени массой усовершенствованных Т-34, новых тяжелых танков, самоходных артиллерийских установок и противотанковых орудий. Против «тигров» и «пантер» действовала и такая грозная сила, как штурмовая и бомбардировочная авиация.

Напряжение гигантской битвы ощущалось и в нашей армии. 7 июля позвонил командующий фронтом. Разговор начал в шутливом тоне. Чувствовалось, что он уверен в успешном исходе развернувшегося сражения.

— Как дела, Павел Иванович? Лапти припас? Бороду отрастил? — спрашивал Рокоссовский, имея в виду, что мы в положении «окружаемой армии».

— Григорий Елисеевич Гришко подвел — лыка не запас, — отшутился я.

— Значит, уверен в своей силе?

— Вполне, товарищ командующий!

— Вот и хорошо. Передашь в мое распоряжение два танковых полка и стрелковую дивизию… Какую? Решай сам. Сегодня же ночью нужна для усиления стыка семидесятой и тринадцатой армий.

Рокоссовский забирал у нас значительную часть резервов. Это ощутимо ослабляло оборону армии, но все мы знали замысел Ставки: на первом этапе Курской битвы измотать и обескровить противника, по возможности не вводя в бой стратегические резервы. Каждый командир обязан был всеми силами содействовать выполнению этого плана.

Конечно, перемалывание ударной группировки только средствами, предназначенными для обороны, требовало смелого и оперативного маневра. Отсюда и решение К. К. Рокоссовского — забрать у нас резервы. Ночью оба танковых полка и 181-я стрелковая дивизия были переброшены на стык 70-й и 13-й армий. Маневр оказался своевременным. Противник усилил свою группировку на этом участке в надежде завершить прорыв через Ольховатку на Курск, но был встречен свежими силами. О них разбились отчаянные атаки немцев.

Мы опасались, что будет обнаружен частичный отвод войск из нашей армии, и с утра 8 июля приняли меры оперативной маскировки. Весь день из тыла к фронту посылали автомашины, тракторы, небольшие колонны пехоты. За грузовиками по дороге волочились привязанные вершины сосен, они поднимали облака пыли. Противник попался на приманку, решил, что к нашему переднему краю подтягиваются крупные силы, и беспрерывно вел артиллерийский и минометный огонь по пустым лощинам, лесам и оврагам.

Ударная группировка немецко-фашистских войск, действовавшая с орловского плацдарма, не смогла совершить прорыв. Лишь на одном участке — севернее Ольховатки — немецкие части вклинились во вторую полосу обороны Центрального фронта и к 11 июля вынуждены были перейти к обороне. Через два дня перешли в наступление войска Брянского и Западного фронтов, что заставило немецкое командование окончательно отказаться от наступления с севера на Курск и спешно перебросить часть сил своей 9-й армии для усиления обороны под Орлом. На юге белгородско-харьковская группировка противника, продвинувшаяся на отдельных участках до 35 километров, подверглась контрударам войск Воронежского фронта и к 23 июля отошла на рубеж, который занимала до Курской битвы. Немецкий план летней кампании 1943 года фактически оказался еще более авантюристическим, чем планы предыдущих кампаний. Он провалился, и гитлеровская армия очутилась на грани катастрофы.

Опыт битвы под Курском является поучительным примером выбора момента для перехода в контрнаступление. По приказу Верховного Главнокомандования оно началось после того, как основные силы орловской и белгородско-харьковской группировок противника оказались втянутыми в бои и когда отчетливо выявился кризис немецкого наступления. Остановив и обескровив противника, наше командование сохранило ударную силу войск. Характерно, что форма участия разных фронтов в контрнаступлении была различной. Левое крыло Западного и Брянского фронтов перешло в наступление против обороняющегося противника. Центральный фронт включился в контрнаступление, когда враг был остановлен в тактической глубине обороны. Войска Воронежского и Степного фронтов перешли в контрнаступление на белгородско-харьковском направлении 3–8 августа, после контрудара и выхода на рубеж, который советские войска занимали до начала наступления противника.

Как только правые наши соседи двинулись вперед, 65-я армия в порядке подготовки своих войск и штабов к решительному удару провела с разрешения командующего фронтом частную операцию на дмитровск-орловском направлении. В ходе этой операции испытывалась также новая организация управления войсками, введенная в июне 1943 года. В начале войны в пехоте было ликвидировано такое звено управления, как корпус. Это объяснялось главным образом недостатком хорошо подготовленных командных кадров. Теперь же страна имела многочисленный опытный офицерский корпус и генералитет, прошедший суровую школу боев. В армиях количество стрелковых дивизий увеличилось до восьми-девяти. Командарму трудно было напрямую управлять ими. В обороне еще кое-как справлялись, но в наступлении оперативность снижалась, постановка задач дивизиям задерживалась, массирование огня затруднялось и т. д. Создание корпусов устраняло эти недостатки.

Дмитровск-Орловская операция проводилась силами 18-го стрелкового корпуса. Командовал им генерал-майор Иван Иванович Иванов — представитель того поколения русского рабочего класса, которое участвовало в октябрьских боях, а затем отдавало все свои молодые силы созиданию армии социалистического государства. Теперь ему шел 47-й год, за плечами — богатый практический опыт, академическое образование. Он уверенно справлялся с корпусом четырехдивизионного состава. Жизнерадостный, общительный характер помог ему заслужить доверие и любовь подчиненных. Лишь с Иваном Александровичем Кузовковым у него, как ни странно, долго не налаживались правильные отношения.

Корпус получил ограниченную задачу — овладеть городом, чтобы лишить противника шоссейной дороги, по которой подбрасывались силы к группировке, оборонявшейся от ударов наших правых соседей. Помогая армиям правого крыла, мы в то же время дезориентировали врага, скрывая подготовку главного удара 65-й армии на Севск.

Район Дмитровск-Орловского оборонялся 72-й пехотной дивизией. У нас с этим гитлеровским соединением были особые счеты. Мы встречались с ним в Крыму осенью сорок первого. С удовлетворением думал: «Вот оно, время расплаты!..»

В обороне врага имелась широко развернутая сеть траншей с пулеметными гнездами и дзотами. Перед проволочными заграждениями и позади них сплошные минные поля. На лесных дорогах завалы и противотанковые рвы.

Генерал Иванов нанес последовательно наращиваемый удар двумя дивизиями. 149-я под командованием полковника Н. А. Орлова начала 7 августа бой на правом фланге. Артподготовка, хорошо организованная и проведенная под руководством опытного артиллериста полковника А. С. Колосова, дымовая завеса — и бойцы ворвались в первую траншею. Тотчас комкор двинул слева 37-ю гвардейскую и танковый полк подполковника П. П. Тезикова. Они прорвали оборону на глубину 5–6 километров, закрепились на высотах, отбивая до темноты контратаки. Ночью смелый маневр. С левого фланга корпусного участка обороны была снята 246-я дивизия. Здесь, на 12-километровом фронте, осталось по батальону от полка, остальные части комдив М. Г. Федосенко быстро вывел в новый район и пошел в обход Дмитровск-Орловского узла сопротивления, отрезав немцам пути отступления на Комаричи.

Спасая свои части от окружения, противник с исключительным ожесточением контратаковал подошедшими свежими резервами из глубины. Кто служил в 149-й дивизии, помнит Вертякино. Сотня «юнкерсов» с воем бомбила наши боевые порядки. Танки и самоходки поддерживали вражескую пехоту. Трое суток упорных боев. Полк Сущева первый ворвался на южную окраину Дмитровск-Орловского. Почти одновременно северо-восточную окраину атаковали гвардейцы с танкистами. С наблюдательного пункта комкора, выдвинутого к самому городу, мы с полковником Лактионовым, исполнявшим должность командующего бронетанковыми войсками армии, следили за ходом уличного боя. Проломив забор, на улицу вырвалась «тридцатьчетверка». Лактионов сказал:

— Это Володя Кручинны… Я его знаю. Он им даст перцу…

Стреляя на ходу по каменным подвалам, танк мчался по улице. И вдруг из него вырвался огонь. Сноп пламени и черный дым.

— Вывести восемнадцатую машину из боя! — крикнул радисту Лактионов. Покинуть танк. Отползти к пехоте!

Т-34 развернулся в направлении вражеской батареи и прибавил скорость.

— Восемнадцатый, выходи из боя! — снова крикнул полковник. — Ты слышишь меня, Кручинин?

— Мы еще можем вести бой, — продублировал радист ответ.

Танк уже был на огневых позициях орудий, замаскированных в развалинах. Разворачивался вправо, влево, бил из пушки, давил гусеницами. Наконец остановился. Вся машина была объята пламенем.

После войны установилась у меня переписка с отцом и матерью героя-танкиста, отдавшего жизнь в яростной борьбе с врагом. Надежда Михайловна и Павел Константинович Кручинины каждый год 9 мая ездят на могилу сына. Они видят и знают, что подвиг их сына не забыт.

Весь день шел бой за Дмитровск-Орловский. К утру 12 августа город полностью был в наших руках. Войска армия продвинулись на 15 километров, освободили около 20 населенных пунктов. Противник потерял до 5 тысяч убитыми и ранеными.

Рокоссовский высоко оценил начало боевой деятельности 18-го стрелкового корпуса. Он мне говорил:

— Разберете с людьми операцию. Пока есть время, тренируйте корпусные штабы. Организация молодая, а впереди трудные дела. Наступательные возможности немцы после Курска исчерпали. Теперь они не кричат: «Зима ваша, лето наше…» — но в обороне они еще себя покажут.

Некоторым временем мы располагали: правофланговые армии в ходе контрнаступления продвинулись на 50 — 100 километров, выровняли фронт с 65-й и получили оперативную паузу для перегруппировки, смены частей и пополнения запасов.

В другом нашем, 27-м, корпусе частных операций провести не удалось, но и здесь люди напряженно готовились к будущим боям. Корпус стоял на левом фланге армии, занимая почти весь участок обороны по реке Сев. В него входили 60-я, 193-я дивизии и 115-я стрелковая бригада, усиленные 255-м танковым полком подполковника В. И. Мухина. Комкором назначен генерал-майор Филипп Михайлович Черокманов, о котором я уже упоминал. Он с головой ушел в боевую подготовку войск. Из каждой дивизии на день-два выводилось по полку в тыл, где они практически обучались форсировать водные преграды. Там же саперы строили лодки и паромы. Чувствовалось, что корпус в надежных, заботливых руках. Одна беда была у комкора — несработанность со штабом, который Черокманов в порыве раздражения именовал «канцелярией». Отчасти сказывался пережиток настроений первого периода войны, отчасти же дело было в личностях. Притираются друг к другу не должности, а живые характеры, творческие индивидуальности. Генерал Черокманов — человек весьма сильной воли, порою резкий в выражениях, с быстрой военной мыслью, да к тому же сам приличный оператор. Нужно было дать в его штаб офицера по плечу. Нашли такого товарища — отобрали начальника штаба у И. А. Кузовкова и послали в 27-й корпус. В прошлом полковник Георгий Александрович Еремин был строевым командиром, что в данном случае имело свое значение. «Такого комкор не подомнет, — говорил Радецкий, просматривая приказ о назначении Еремина. — Они под стать друг другу. Сломают копья и будут жить дружно».

Николай Антонович не ошибся. Он умел разбираться в людях. Правда, рассказывали, что первая встреча была бурной. Командир корпуса попытался прижать «варяга». Начальник штаба, помня напутствие: «За словом в карман не лезь, и все будет в порядке!» — отстоял свои позиции. Дня через два Ф. М. Черокманов докладывал по телефону:

— Спасибо, товарищ командующий, за начальника штаба. Знает дело. Только вот… колюч как еж!

— Вот и держитесь за него. Он у вас будет учиться, а вы у него, — ответил я.

С тех пор в управлении корпуса установилась дружба. Коллектив офицеров работал слаженно, а это — главное. Если нет спаянного творческого коллектива, то командир, будь он очень одарен, не достигнет победы или же достигнет ее дорогой ценой.

В характеристике командира 27-го корпуса хотелось бы подчеркнуть, что это был человек большой партийной души. Ее нужно было увидеть за внешней жесткостью натуры. Русские люди не привычны выставлять свои чувства напоказ, и лишь особые обстоятельства как бы приподымают завесу. Однажды, уже при наступлении к Днепру, генерал Черокманов приехал на армейский командный пункт с наградным листом на Козлова Николая Филипповича. Генерал был взволнован, и его волнение передавалось собеседникам. Он нашел человека, который два года назад спас ему жизнь, укрепил нравственные силы в самые отчаянные дни.

— То, что было, не забудется. И горечь отступления не забудется… и великая вера народа в свою армию не забудется!

Тогда, на реке Остер, стоял такой же знойный август. Под Шумячами поредевшие в боях части черокмановской дивизии бились с немецкими танками. Многие приняли смерть. Уже офицеры как рядовые стояли в окопах, стреляли и бросали гранаты. Отходили в лес. Раненого комдива пыталась захватить группа вражеских автоматчиков. Он отстреливался из нагана, снова был ранен, но сумел уползти в чащу леса. Ночью добрался до колхоза «Красный Крым». Там его приютил старый колхозник Н. Ф. Козлов. Месяц он выхаживал раненого командира. Немцы не раз обыскивали дома. Старик прятал полковника то в погребе, то на сеновале, то в огороде.

— …Когда поправился и уходил к своим, старик дал мне два партийных билета на имя Ступина и Шишкина. Отдай, говорит, партии, я этих людей честно похоронил. Вот ведь какой старик!

— А теперь-то вы его видели?

— Был у него в деревне. Жив… Обнялись… Этого не расскажешь.

Военный совет 65-й армии наградил Николая Филипповича Козлова орденом Красной Звезды. Пусть имя этого колхозника сохранится рядом с именами наших прославленных героев, еще раз напоминая о единстве народа и его Вооруженных Сил.

Войска Центрального фронта возобновили наступление 26 августа. Это было уже общее, так сказать, генеральное наступление всех армий, превосходящее по своему размаху то, что было сделано фронтом на Дону и у Волги. Высшей его точкой для 65-й армии было форсирование Днепра и выход в Полесье. Четыре месяца наши соединения с боями почти безостановочно шли на запад, преодолевая мощные рубежи вражеской обороны.

Оценивая сегодня этот путь, можно сказать, что именно тогда 65-я окончательно сформировалась как армия форсирования крупных водных преград, армия стремительного маневра. Война показала, что в оперативно-стратегических планах противника с 1943 года водным преградам придавалось большое значение. Крупные реки позволяли немецкому командованию сокращать фронт и меньшими силами создавать устойчивую оборону. Особенностью многих европейских рек является высокий западный берег. Это давало немцам большие преимущества в организации обороны и усложняло наступательные действия наших войск.

Путь 65-й армии проходил через такие реки, как Сев, Десна, Сож, Днепр, Западный Буг, Нарев, Висла, Одер, не считая множества мелких, причинявших неприятности своими огромными заболоченными поймами. И почти все реки войска форсировали с ходу.

Надо отметить, что немецкое командование, если не удавалось с ходу захватить переправы через крупные водные рубежи, предпочитало изменять направление главного удара и развивать местный успех на сравнительно легко доставшихся плацдармах, нежели форсировать реки с прорывом обороны.

Советские войска держались иной тактики. Они накопили богатый опыт форсирования крупных водных преград на широком фронте с прорывом обороны противника на противоположном берегу. Впервые в история войн такие крупные реки, как Десна и Днепр, были форсированы с ходу. Это потребовало от войск огромных усилий, четкого взаимодействия.

Форсирование с ходу возможно при стремительном темпе наступления, когда войска выходят к реке на плечах отступающего противника, лишают его возможности привести в действие всю систему обороны на противоположном берегу и внезапно захватывают плацдарм. Наращивать темп наступления позволял смелый маневр. В практике были такие моменты, когда корпуса перебрасывались за много километров на другой участок фронта и раньше установленного срока развертывали свои силы перед рекой.

Сложный маневр, высокий темп наступления требуют четкой организации управления и тщательной разведки. Надо признать, что на первых порах мы имели в этом большие пробелы. Объяснялись они отчасти отсутствием опыта и несовершенством средств связи. Разведка в ходе стремительного наступления и преследования противника не имела таких надежных и быстрых средств передвижения, как бронетранспортеры. В лучшем случае она передвигалась на недостаточно оборудованных транспортных автомашинах, имела слабую огневую защиту и подвергалась постоянной опасности.

В наступлении с Курского выступа 65-я армия прорывала оборону под Севском. Правофланговый участок (Дмитровск-Орловский) был передан 48-й армии. Корпус генерала Иванова передвинулся ближе к Севску. Его левофланговая 69-я дивизия развернулась в двух километрах северо-восточное города. К ней примыкала 37-я гвардейская, затем начиналась полоса 149-й стрелковой дивизии, а правее ее 354-й.

Корпус Ф. М. Черокманова продолжал оставаться на левом фланге оперативного построения армии, причем его 60-я дивизия по-прежнему стояла прямо против Севска. В резерве у нас находилась 246-я стрелковая дивизия, выведенная из состава 18-го корпуса. Правый фланг армейской группировки обеспечивала на широком фронте 194-я дивизия полковника П. П. Опякина, также непосредственно подчиненная командарму. За вторым эшелоном армии командующий фронтом сосредоточил свой резерв — 19-й стрелковый корпус генерал-майора Д. И. Самарского. Рядом с ним стояла 2-я танковая армия, которой теперь командовал генерал С. И. Богданов.

Перед войсками 65-й армии К. К. Рокоссовский поставил задачу: прорвать оборону противника на севском направлении, на второй день наступления обеспечить ввод в прорыв 2-й танковой армии и совместно с ней выйти на рубеж реки Десна.

Перед фронтом 65-й армии противник имел в первом эшелоне четыре пехотные дивизии (82, 251, 86 и 137-ю) и части усиления 20-го армейского корпуса. Оперативный резерв врага составляли две пехотные и одна танковая дивизии.

Старинный русский город Севск был превращен немцами в сильный оборонительный узел. Город стоит на возвышенности, путь к нему преграждает река. Подступы простреливались огнем пулеметов и минометов. Поэтому направление главного удара было избрано в обход города с севера. Его наносил 18-й корпус при поддержке 122 артиллерийских стволов на километр фронта. Вспомогательный удар силами 27-го корпуса должен был обеспечить охват Севска с юга.

На левом фланге ударной группировки действовала 69-я дивизия. Перед ней простирался наиболее трудный участок местности. Широкая, сильно заболоченная, пересеченная каналами и протоками пойма реки Сев представляла серьезное препятствие для наступающих. Комкор не рассчитывал здесь на успех. Но И. А. Кузовков творчески подошел к решению задачи. Еще перед наступлением, когда мы с командирами соединений последний раз отрабатывали на ящике с песком основные элементы взаимодействия, Кузовков заявил:

— Успех зависит от преодоления поймы за время артиллерийской подготовки.

— Сорок пять минут — небольшое время, а ширина поймы — два с половиной километра, да река впереди. Ничего из этой затеи не выйдет, — сказал И. И. Иванов.

— Бойцы натренированы, — ответил командир 69-й дивизии. — Но конечно, многое будет зависеть от силы и точности артиллерийского и авиационного удара. Надо заставить противника бездействовать все сорок пять минут. Мы выявили все главные цели. Думаем, что успех будет.

Уверенность комдива оправдалась. С армейского наблюдательного пункта хорошо было видно: пехота с началом артподготовки, используя доски, маты из хвороста, бегом преодолевала заболоченную пойму. Саперы местами настилали бревенчатые гати для артиллерии. Наступательный порыв воинов был настолько высок, что они оказались перед рекой Сев раньше окончания артиллерийской подготовки. Вслед за пехотой, вплотную примыкая к ее боевым порядкам, шел саперный батальон. Он подтягивал к реке детали легкого разборного моста. В воздух взвилась красная ракета. Кузовков отдал приказ перенести артиллерийский огонь в глубину вражеской обороны. И в ту же минуту пехота бросилась через реку. По всему фронту еще гремела артиллерийская канонада, а воины славной 69-й были уже в немецких окопах на западном берегу Сева и через несколько минут заняли населенный пункт Стрелецкое. К реке подтягивалась полковая артиллерия.

Бескину было приказано подготовить огонь армейской артиллерийской группы дальнего действия по участкам перед 69-й дивизией. Но этого мало. Успех надо поддержать новыми силами. Резервы 18-го корпуса сосредоточились значительно правее, где генерал Иванов рассчитывал на прорыв, а рядом с Кузовковым прямо против города стояла не принимавшая пока участия в наступлении 60-я дивизия. Приказ Черокманову:

— Давай шестидесятую на участок Кузовкова. Там обозначился успех.

— Какие силы оставить против Севска?

— Никаких. Снимай всю дивизию и бросай в прорыв. Черокманов понял идею. Он сам любил рискованные, но перспективные решения. Было ясно: немцы не в силах нанести контрудар из-под Севска. Справа от нас наступала 48-я армия П. Л. Романенко, слева — 60-я армия И. Д. Черняховского. В этих условиях противник не решится воспользоваться узким открытым участком. Командир 60-й дивизии полковник Александр Викторович Богоявленский быстро сманеврировал частью правофланговых сил. Один полк перешел на участок дивизии Кузонкова и по ее переправам форсировал реку. Немцы видели маневр. Ударили огнем. Но Бескин подавил вражеские батареи армейской артиллерийской группой. Полковник Богоявленский втянул в прорыв остальные полки, и они завязали бой на окраинах города. А 69-я тем временем обходила город с северо-запада и затем частью сил атаковала немцев в Севске. Противник не выдержал согласованного удара и начал отходить из города на юго-запад. Тогда обе дивизии получили почетное наименование Севских. Мы были горды ими — идущими впереди. Они прокладывали путь всей армии. По переправам 69-и прошли гвардейцы 37-й дивизии Евгения Григорьевича Ушакова, развернулись фронтом на север и помогли правому крылу армии сломить оборону противника. Немцы подтянули сюда часть сил для контратак. Этим тотчас воспользовался Черокманов. Войска 27-го корпуса ночью форсировали реку и тоже прорвали вражескую оборону на западном берегу. К утру плацдарм за Севом увеличился до 20 километров по фронту и до 10 в глубину. В прорыв вошла 2-я танковая армия.

Немецкое командование понимало, какую опасность представляет для него быстрое продвижение 65-й армии. Ее удар отрезал коммуникации брянской группировки. Уже 27 августа начались контрудары по нашему правому флангу, сначала силами двух пехотных и одной танковой дивизий, затем сюда же подошла новая группировка, собранная из разбитых под Понырями танковых соединений. Мы вынуждены были временно перейти здесь к обороне. На помощь 18-му корпусу брошены все резервы. Подтягиваются части 2-й танковой армии. Замысел: ударом танков разгромить контратакующую группировку врага. Но Рокоссовский принял иное решение. Вечером 28 августа он сказал по телефону:

— Танки перебрасываю Черняховскому.

— А мы одни остаемся, товарищ командующий?

— Черняховский вырвался вперед на тридцать километров, а вы завязли в тактической глубине. Понимаете это? Там большой успех.

— Но противник непрерывно наносит крупными силами контратаки нам по флангу…

— Знаю. Сдерживай! Получишь для этого корпус Самарского. А танки забираю сейчас же.

Нелегко было расставаться с таким соседом, как танковая армия. Но мы действовали в системе фронта. Командарм обязан чувствовать фронтовой замысел, быть готовым в нужный момент отдать все, понимая, что и тебе при соответствующей обстановке окажут поддержку. Успех 60-й армии, примыкавшей к нашему левому флангу, был неожиданностью. Черняховский имел меньше сил, чем мы. Но оказалось, что противник в разгар боев под Понырями снял с участка против 60-й армии значительные силы. Это был большой просчет вражеского командования, которым искусно воспользовался Иван Данилович Черняховский. Он создал в ходе наступления из стрелковых дивизий подвижные группы, собрав для них весь автотранспорт армии, и на второй день вывел войска на оперативный простор. Рокоссовский намеренно стал наращивать удар. Вслед за 2-й танковой армией в прорыв была введена 13-я армия, а затем и 61-я армия генерала П. А. Белова. Враг заметался, и мы на своем тяжелом участке сразу почувствовали облегчение. Наши войска двинулись вперед, наращивая с каждым днем темп наступления. Шли через Брянские и Хинельские леса, усиливая вместе с соседями угрозу окружения вражеской группировки западнее реки Сев. В своих мемуарах гитлеровские генералы пытаются доказать планомерность отхода на Десну. Теперь они сочиняют «оперативные замыслы». Но дело было не так. Немцы бежали под ударами советских войск. Подкреплю слова цифрами: к 5 сентября войска 65-й овладели важными узлами сопротивления противника — Середина Буда и Хутор Михайловский; пройдено 125 километров, противник потерял 25 тысяч солдат и офицеров убитыми, ранеными и пленными. Наши трофеи — 76 танков, 450 орудий и 650 пулеметов. Что-то не похоже на «планомерный отход»!..

В непрерывном движении вперед мы несколько дней не виделись с Николаем Антоновичем. Он разыскал меня в освобожденной Шостке. Рабочие-активисты местной фабрики вытаскивали со дна пруда огромные бочки со спиртом. Их утопили два года назад перед приходом немцев. Теперь товарищи чистосердечно предложили спирт нам. Не хотелось огорчать, но пришлось отказаться от опасного подарка. Выпьем после победы, а сейчас — подальше от греха!.. Радецкии подошел к берегу пруда вместе с двумя гражданскими товарищами. Это были секретарь Шосткинского райкома партии и председатель исполкома. Они возвращались из партизанского отряда и уже переключились на новые мирные задачи, делились планами восстановления районного хозяйства. Люди труда принимали эстафету из рук солдат-освободителей. Работники райкома попросили машину съездить за город, в лес, где в сорок первом году были укрыты сейфы с партийными документами. Заинтересованный, наш член Военного совета отправился с ними. Вернулся под вечер.

— Ну как, нашли клад?

— Нашли, — ответил Николай Антонович, улыбаясь своим мыслям.

Зарубки на соснах потемнели и затекли смолой. По ним добрались до потайного места и отрыли сейфы.

— Понимаешь, что меня тронуло, — рассказывал Радецкии, — секретарь райкома все беспокоился за судьбу партвзносов. Накануне войны, — говорит, — собрал тысячу двести восемь рублей шестьдесят восемь копеек. Они были тоже положены в сейф… Если бы ты видел, как он обрадовался, когда открыл и пересчитал. Все тут! Так и есть — тысяча двести восемь… и шестьдесят восемь копеек.

На мгновение представилось, с каким торжественным чувством сдаст секретарь эту заветную сумму в наше партийное хозяйство. Два года ждал этого дня товарищ… Бывают факты сами по себе небольшие, но вдруг отразится в них глубина нашей жизни и крепость ее устоев.

Трудно описать все волнующие встречи на освобожденной земле. В каждом селе — радость и слезы. Люди измученные, исстрадавшиеся за два года фашистской оккупации. Но непокоренные. Прекрасно написал об этом Борис Горбатов. Для меня и для моих сослуживцев по 65-й образ непокоренных навсегда связан с именем Кости Янина. Президиум Верховного Совета СССР по представлению Военного совета армии наградил его посмертно орденом Отечественной войны.

В ходе наступления передвигался на новое место КП 18-го корпуса. В головной машине ехали Иван Иванович Иванов, начальник штаба и несколько офицеров. Впереди речушка, мост, а далее деревня Чайковка. Машина спускалась к реке, как вдруг из улочки выскочили трое мальчишек. Размахивая руками и что-то крича, они бежали навстречу. Шофер, не сбавляя газ, приветственно махнул им рукой. И тут один мальчик как птица вылетел на мост. «Стойте! Мины!» — донесся крик. Его заглушил взрыв. Взлетели в воздух балки и доски. Тело Кости подобрали в реке спасенные им от гибели офицеры.

Тогда, в жаркие дни наступления, мы не смогли найти кого-либо из Яниных. Это удалось сделать после победы. Мать юного героя, Анна Ивановна, живет недалеко от Чайковки, в городе Дружба. Я писал, что те люди, которых спас, ради которых пожертвовал жизнью ее сынишка, стали героями Днепра… В одном из последних писем (в конце 1971 года) Анна Ивановна Янпна писала: «Меня часто приглашают пионеры соседних сел и местные, городские, на сборы и пионерские костры — ведь их отряды носят имя моего Кости».

Да, счастье быть солдатом такого народа, как наш советский народ!

Преследуя противника, мы подходили к Десне. Командующий фронтом поставил армии задачу: захватить переправы у Пироговки и Свердловки, форсировать реку и во взаимодействии с 48-й армией овладеть Новгород-Северским. Новая, Новгород-Северская операция начиналась без оперативной паузы.

Перед фронтом 65-й армии на Десне занимали оборону части 20-го армейского и 55-го танкового корпусов противника. В ближайшем тылу у них был подвижной резерв в составе 33-го механизированного полка и до 30 танков. Еще в первые дни нашего июльского контрнаступления противник начал готовить этот рубеж, используя господствующее положение правого берега с его высотами. Густая сеть вражеских наблюдательных пунктов, связанных с артиллерийскими и минометными батареями, чрезвычайно затрудняла нам разведку, а затем и форсирование реки, ширина русла которой доходила до 170 метров. Гитлеровцы создали в городе огневую систему и простреливали всю широкую пойму на север и на юг. Позиции боевого охранения вынесены на острова. На крутом берегу в траншеях располагались пехота и пулеметные гнезда, на скатах высот — орудия. В городе было сосредоточено несколько батарей шестиствольных минометов. Как видно, оборона довольно крепкая, отсюда вытекало и решение на форсирование — наносить удар на широком фронте силами двух корпусов. Не в одном, так в другом месте пробьемся. Прежде всего мы рассчитывали, что немецкие переправы у Свердловки захватит 18-й корпус. Но его попытка 8 сентября не имела успеха. 69-я дивизия завязала бой с немецкими частями, державшими предмостные укрепления на восточном берегу, и была остановлена сильным огнем. Дивизия А. В. Богоявленского с боем пробилась к реке. На воду спущено 12 лодок. Но сосредоточенный артиллерийский огонь немцев с противоположного берега не позволил переправить передовой отряд.

Было ясно, что захватить переправы у Свердловки с ходу не удалось. Но на правом фланге оперативного построения войск вышел за эти часы к реке корпус Д. И. Самарского. Комкор доложил по радио: «В 16.00 занял исходное положение на берегу Десны силами 162-й и 140-й дивизий в районе Остроушки — Погребки, южнее Новгород-Северского. Мой НП — юго-западная окраина Погребков».

— Иван Семенович! Какие средства усиления пошли к Самарскому?

— Пятьсот сорок третий истребительный противотанковый полк и двести тридцать пятый армейский зенитный, — доложил Глебов.

— Немедленно перебрасывайте туда еще два дивизиона гвардейских минометов из армейской группы. Передайте Бескину — лично обеспечить перегруппировку в течение ближайших двух часов. Пусть Швыдкой поторапливается с переправочными средствами. Все, что на подходе, направлять в Погребки.

Вскоре на НП 19-го корпуса работала небольшая группа офицеров управления армии, готовая помочь командиру всеми нашими средствами. Здесь вместе со мной были Радецкий, Никитин, Липис, Горбин. На опыт и мужество каждого из них можно было всецело положиться.

Блиндаж. Плотная фигура комкора Д. И. Самарского склонилась над картой. Он докладывает решение на дальнейшие действия:

— Форсируем с наступлением темноты. Намечено пять участков переправ на широком фронте. В первом эшелоне комдивы Сенчило и Киселев.

— Правильно! Позаботьтесь надежно подавить огневые точки на противоположном берегу. Шире используйте огонь прямой наводки. Вам придаются два лучших наших армейских артиллерийских полка. Поставьте их к началу форсирования на огневые позиции.

Подошли гвардейские минометы. Явился неторопливый, но всегда поспевающий ко времени Швыдкой и доложил, что подвезено 15 саперных лодок и 2 парома. Самарский удовлетворенно сверкнул глазами, молча пожал инженеру руку.

С наступлением темноты короткая, но тщательная разведка переправ. С. Я. Сенчило — командир 162-й Среднеазиатской дивизии — докладывает:

— Мелкие группы разведчиков уже на правом берегу. На переправах передовые отряды от каждого полка.

Над рекой бушует огонь. Немцы обстреливают наш берег и русло. Артиллерийская группа корпуса вступила в контрбатарейную борьбу. По вспышкам засекаются огневые позиции. Их накрывают гвардейские минометы. Тем временем пехота уже на воде. Плоты из бревен. Плоты из железных бочек. С них пулеметы тоже ведут огонь. Сенчило снова докладывает:

— Два отряда с батальонной радиостанцией, станковыми пулеметами и противотанковыми ружьями высадились, ведут бой. Третий отряд накрыт огнем при погрузке. Его переправу отменил.

— Надежно зацепишься, комдив?

— За ночь два полка переправлю, — ответил энергичный генерал. — Тут ваш инженер с лодками помогает. Полагаю полковую артиллерию перетянуть…

Пока же полковая и дивизионная артиллерия огненным поясом разрывов окаймляла высадившиеся отряды, защищая их от атак противника. Постепенно она переносила огонь глубже и глубже на запад.

Комдив сдержал слово. К утру главные силы двух полков 162-й дивизии переправились через Десну. С артиллерией и минометами.

Наступавшая левее 140-я Сибирская дивизия под командованием генерал-майора А. Я. Киселева форсировала реку на подручных средствах двумя батальонами. Они выбили немцев из прибрежного села Чулатово и обеспечили переправу остальных частей.

На рассвете начались отчаянные контратаки. На плацдарм навалились танки и вся 251-я пехотная дивизия противника. Пришла пора помочь Самарскому. Вызвана авиация. Мощная бомбардировка с воздуха и огонь артиллерийской группы остановили немецкие танки. Контратакующая пехота залегла. Во второй половине дня на плацдарм переправилась 106-я Забайкальская дивизия, то есть за сутки весь корпус был уже на том берегу. Мы усилили его еще одной дивизией, а именно 354-й, и были в уверенности, что теперь немцы долго не удержатся на рубеже Десны. Действительно, упорные бои на плацдарме сковали крупные силы врага и тем самым помогли генералу Иванову — командиру 18-го стрелкового корпуса. В ночь на 10 сентября он ликвидировал предмостное укрепление немцев под Свердловкой. Комкор получил задачу: в течение суток подготовить войска к броску через Десну, выявить и пристрелять цели не только на берегу, но и на высотах.

Все три дивизии корпуса форсировали реку в 3 часа утра 12 сентября. Немцы были так ошеломлены сильным ночным артиллерийским налетом, что по первым подразделениям не успели открыть огонь. Беспорядочный обстрел, начавшийся минут через двадцать, уже не мог нанести войскам большого урона. Неудача в начале форсирования постигла лишь 246-ю дивизию. Ее части действовали чересчур медленно и не успели в момент артиллерийской подготовки вывести лодки на воду. И. И. Иванов оттянул дивизию во второй эшелон, а затем пустил ее по переправам 69-й, которая, как всегда, была впереди.

Трое суток противник непрерывно контратаковал наш второй плацдарм в районе Свердловки. Наша авиационная разведка засекла переброску сюда вражеских частей, стоявших в обороне против центра армии. Неплохо! Пусть противник оголит фронт. У нас во втором эшелоне 27-й корпус. Вечером 14 сентября на центральном участке вражеской обороны остались лишь мелкие подразделения. Филипп Михайлович Черокманов получил приказ: развернуть войска по берегу Десны против Игнатовки, Куриловки, Мезин и на рассвете форсировать реку. Успех зависел от быстроты и скрытности маневра. Выйти на Десну именно ночью, чтобы противник не успел вернуть назад снятые части. И 27-й корпус блестяще выполнил эту задачу. В 5 часов утра командиры всех его стрелковых дивизий докладывали по радио с западного берега: форсировали реку почти без сопротивления со стороны немцев. Войска корпуса продвигались вперед, вбивая клин между Новгород-Северским и немецкими частями под Свердловкой. Враг дрогнул. В тот же день он начал отход и от плацдарма 19-го корпуса. Дивизии Сенчило и Киселева устремились в преследование, отрезая ему пути отхода из Новгород-Северского. Десну форсировала примыкавшая к нашему правому флангу 102-я дивизия 48-й армии, и 16 сентября город был освобожден. Окончательный исход боев был решен, конечно, ударами 27-го и 18-го корпусов. Но пальма первенства в Новгород-Северской операции все же остается за славным корпусом Дмитрия Ивановича Самарского. Он проложил дорогу!

Подлинными героями форсирования Десны были саперы, 14-я инженерно-саперная бригада получила наименование Новгород-Северской. К ней потянулись писатели и журналисты. Помню, на командный пункт армии приехали Илья Эренбург и Константин Симонов. Выбрав момент, когда напряжение боя стало спадать, присели мы втроем на сыпучую песчаную скамейку, выдолбленную в стене блиндажа.

— Подвинься, фрицеед, — сказал Эренбургу Симонов.

— Ну, знаешь, есть «фриц», которого я люблю.

— Тебя связывают с ним родственные узы?

— Нет, больше — дружба. Вот он — рядом с тобой, — сказал Эренбург, указывая на меня, — в Испании его звали Пабло Фрицем.

Посмеялись от души. Но много времени для шуток не было.

— Что намерены делать, братья писатели?

— Встретиться с тружениками войны. Возражений у тебя нет?

— Разве можно противиться вниманию к героям!

Писатели ушли к саперам. Через несколько дней мы читали в газете волнующую статью И. Эренбурга «Труженики войны». Позволю себе пока не называть имена. Читатель встретится с этими героями 65-й под Лоевом на Днепре. Один из чудесных людей нашей армии, Василий Васильевич Швец, писал мне уже после войны: «Саперы мои стали героями на Днепре потому, что позади остались Сев, Десна, Снов и Сож. С такой закалкой и Днепр оказался им по плечу!» В то время Швец был молодым лейтенантом, командовал взводом. В 1954 году окончил Военно-инженерную академию, ныне он полковник, продолжает служить в армии. В своем взводе он воспитал шесть Героев Советского Союза. Пожелаем ему и впредь растить кадры, способные к великим подвигам во имя нашего великого народа.

Конечно, не одни саперы обеспечивали переправу войск через Десну. Вспоминаю те дни как пример взаимодействия всех родов войск. Летчики, танкисты, артиллеристы прикрывали десантные отряды, подавляли наблюдательные пункты и огневые средства противника в районах переправ. Зенитчики защищали переправы и войска от неприятельской авиации. Связисты сразу обеспечивали радиосвязь с плацдармом.

Успеху форсирования во многом способствовало и то, что командные и наблюдательные пункты командиров полков и дивизий были вынесены либо непосредственно к реке, либо находились на западном берегу.

Наши офицеры и генералы талантливо организовали этот нелегкий бой на Десне. Именно тогда командующий фронтом сказал: «Приятно чувствовать армию как творческий коллектив!..»

Дорогие это слова. Многое в них заключено. Хотелось бы особо подчеркнуть, что своим творческим ростом наша родная 65-я армия в большой степени обязана самому К. К. Рокоссовскому. Мы — в армиях — очень часто видели командующего фронтом. Слышали его распоряжения, советы, замечания. Он никогда не навязывал своих предварительных решений, одобрял разумную инициативу и помогал развить ее. Его качества, мне думается, характерны для истинного советского полководца: Рокоссовский умел руководить подчиненными так, что каждый офицер и генерал с желанием вносил в общее дело свою долю творчества. При всем этом сам К. К. Рокоссовский и мы, командармы, хорошо понимали, что полководцем нашего времени без сильной воли, без своих твердых убеждений, без личной оценки событий и людей на фронте, без своего почерка в операциях, без интуиции, то есть без собственного «я», быть нельзя.

Осенью 1943 года под мощным напором советских войск армия фашистских захватчиков откатывалась к так называемому Восточному валу. На этом рубеже, протянувшемся по Днепру и Сожу до Гомеля и далее на север, Гитлер рассчитывал стабилизировать фронт и перейти к позиционной войне.

Центральный фронт развивал наступление на двух направлениях. Армия И. Д. Черняховского вырвалась далеко вперед, держа курс на Киев; большой успех сопутствовал и 61-й армии П. А. Белова. Она выходила к Днепру, имея перед правым флангом местечко Лоев. Наша армия во взаимодействии с 48-й после форсирования Десны вела бои на гомельском направлении. Лесные массивы. Множество болот. Соединения зажаты в узком коридоре и лишены возможностей маневра. Темп наступления стал снижаться. Лишь к концу сентября войска вышли к реке Сож южнее Гомеля на рубеже населенных пунктов Федоровка — Шарпиловка Сусловка. Вечером 28 сентября 19-й стрелковый корпус с ходу начал форсирование реки у деревни Ново-Терешковичи. На противоположном берегу оборонялась 6-я пехотная дивизия гитлеровцев, имевшая большие средства усиления. Наша армейская артиллерия еще не успела подтянуться, и огневая поддержка передовых частей была недостаточной. В трудных условиях пришлось драться за первый плацдарм героям 354-й дивизии. Командовал ею генерал Дмитрий Федорович Алексеев. Мы с Радецким не застали его на наблюдательном пункте. Начальник оперативного отделения доложил, что генерал в правофланговом полку, на участке форсирования.

На реке сгустилась темнота. С ней спорили вспышки ракет и зарева пожаров. С противоположного берега вели огонь немецкие орудия. Комдив стоял на опушке небольшой рощи и спокойным голосом отдавал распоряжения офицерам:

— Вяжите в шесть-семь бревен плоты. На каждом разместить по два-три человека. Грести саперными лопатками. Время на поделку весел не тратьте.

Алексеев доложил, что плоты готовятся для переправы второго эшелона передовых батальонов. Первый эшелон начинает форсирование через полчаса.

Дивизия имела 20 лодок. Очень мало. Комдив просил усилить переправочные средства.

— Вам выделен один паром. Другими резервами не располагаю.

— Паром? — обрадовался генерал. — Это уже сила. Танки и артиллерию можно перебросить.

— Как у вас с огневой поддержкой?

— Полковые пушки выставлены на прямую наводку. Будут давить огневые точки по урезу воды и в первой траншее. Дивизионная артиллерия имеет задачу подавлять вражеские батареи в глубине обороны.

— Мало средств подавления. Могут быть лишние потери.

Тотчас командующему артиллерией армии было приказано усилить Алексеева реактивным дивизионом с правого фланга корпуса. Комдив ответил благодарным БЗ! лядом.

— Задержите начало форсирования на два часа. Тем временем подойдут реактивные установки и паром.

Из штаба дивизии связались с Самарским, после чего решил доложить обстановку командующему фронтом. Рокоссовский выслушал, затем предупредил:

— Продвижение ваших войск крайне необходимо. Форсируйте Сож и не задерживайтесь. Быстрее идите к Днепру. Чем нужно помочь?

— Ночными бомбардировщиками.

— Хорошо. Бросим на поддержку два полка. Уточните участки и время.

В заданный срок над Сожем зарокотали фронтовые По-2. Взвилась ракета сигнал на форсирование. Заговорила вся артиллерия. Десанты пошли через реку. У противника открывали огонь все новые и новые батареи, но засеченные нашими артиллеристами. «Катюши» оказались весьма кстати.

Минут через двадцать на западном берегу уже завязались жаркие схватки. Огнем автоматов и пулеметов, штыком и гранатой воины 354-й дивизии отбивали у врага прибрежную полосу земли. С рассветом переправившиеся части нанесли удар по опорному пункту Старо-Дятловичи и после упорного боя захватили его. Большего от дивизии требовать было нельзя, тем более что другие соединения не смогли форсировать Сож. Генерал Самарский перебросил 37-ю гвардейскую на плацдарм к Алексееву. И все-таки развить успех корпусу не удалось. Противник подтянул новые танковые и пехотные части, вызвал авиацию. Началась пора крайне тяжелых боев.

Стрелковым корпусам И. И. Иванова и Ф. М. Черокманова тоже удалось захватить на западном берегу лишь небольшие плацдармы. Немцы подбрасывали из Гомеля резервы и беспрерывно контратаковали. На отдельных участках бывало по 12 контратак в день, до крайности ожесточенных. На плацдарме 69-й дивизии геройски погиб начальник штаба 237-го полка капитан Прозоров. Он передавал по радио в штаб дивизии данные об обстановке и в этот момент был в упор расстрелян прорвавшимися немецкими автоматчиками. Живых на плацдарме в тот день осталось человек двенадцать во главе с комсоргом роты Усмановым, но они удержались до подхода подкрепления.

Ветераны 65-й армии вспоминают Сож как арену необычайно тяжелых боев, доходивших до рукопашных схваток. Перед фронтом 19-го корпуса оборонялась усиленная 6-я пехотная дивизия немцев. Южнее, где Сож форсировали части двух других корпусов, противник держал в обороне на узком участке четыре пехотные дивизии (31, 6, 102, 137-ю), усиленные танками и самоходными орудиями. Правый фланг армии был открыт, и над ним с севера угрожающе нависала 45-я немецкая пехотная дивизия, развернувшаяся на реке Уть в стыке между 48-й и нашей армиями. Самарский должен был постоянно держать часть сил фронтом на север. В итоге восьмидневных боев на сожских плацдармах части его корпуса продвинулись вперед до 7 километров. Днепр был недалеко, но выйти к нему мы пока не могли.

Сложная обстановка создалась и у 61-й армии. Павел Алексеевич Белов, наш сосед слева, еще в сентябре захватил на своем левом фланге два плацдарма за Днепром, которые постепенно расширялись и углублялись. Однако войска правого фланга остановились перед Днепром. Правофланговая 55-я стрелковая дивизия пыталась переправиться, но потерпела неудачу.

Чтобы создать перелом в ходе боевых действий, командующий фронтом принял решение на перегруппировку сил.

Ты широк, Днiпро!

Новая задача. — Войска готовятся к форсированию. — Бросок через Днепр. Зрелостъ 69-й. — Корпус Д. И. Самарского наступает в междуречье. — Решение командующего фронтом. — 183 Героя.

Утром 7 октября на Сож приехал Михаил Сергеевич Малинин. Мы с Радецким и Глебовым не скрывали интереса. Начальник штаба фронта зря не поедет. Значит, он привел существенные новости. Будет решен мучивший нас вопрос, как выйти из кризиса наступления.

Полуразрушенная деревня на берегу. Небольшая хата — КП армии. Крепкий чай на столе. Малинин выглядит плохо. На круглом лице обозначились резкие морщины. Глаза воспалены.

— Не болен ли, Михаил Сергеевич?

— Устал!.. Весь день воевал с Романенко, с полуночи добирался к вам. Обстановка требует решительных действий. А действий нет… Все топчутся!

Малинин резко отодвинул недопитый стакан и перешел к сути дела:

— Военный совет фронта решил изменить направление удара вашей армии. Вы завязли в болотах. Не видно, когда выберетесь. Растянули тылы. Не подвели одновременно все силы к Сожу.

— Послушайте, товарищ Малинин, Сож форсирован в первую же ночь с ходу. Сейчас мы действительно застряли в междуречье. Но давайте объективнее разберемся в причинах, тормозящих наступление. Растяжка тылов тут ни при чем. Противник непрерывно подбрасывает свежие силы. Он же понимает, что наш выход на Днепр в этом районе грозит окружением гомельской группировки.

— Вы всегда готовы оспаривать мнение Военного совета!..

Радецкий мягко спросил:

— Михаил Сергеевич, а это мнение Военного совета фронта или твое личное?

— …Романенко тоже оспаривает, а сам топчется под Гомелем вторую неделю.

— У Романенко условия не легче наших…

— Знаю, знаю, — прервал меня Малинин, разворачивая карту. — Командармы умеют друг друга выгораживать… Перейдем к новой задаче. Снимайте два корпуса — восемнадцатый и двадцать седьмой — и быстро перегруппировывайтесь в район Лоев — Радуль. Будете форсировать Днепр с ходу. Сейчас у Белова стоит пятьдесят пятая. У нее ничего не вышло… Ясно?

— Корпус Самарского кому передается?

— Никому! Он остается в вашем подчинении. Активными действиями сковывает противника в междуречье. Основное направление его удара — во фланг гомельской группировке… Конечно, фронт армии значительно растягивается, но это не страшно.

Начальник штаба фронта говорил с увлечением. Чувствовалось, что идея нового удара сжатым кулаком 65-й им выношена. Он уже видел этот план в действии. План на самом деле был смелый. Маневр основывался на трезвой оценке обстановки. Противник на Соже силен в обороне, но наступать вряд ли способен. Пусть думает, что он связал нас в междуречье. Самарский сумеет его провести, а тем временем основные силы армии будут ужо за 40 километров и нанесут удар там, где их никак не ждут.

Мысли эти пронеслись, пока работали над картой. Правда, предложенный для форсирования участок уже скомпрометирован, однако при хорошей подготовке это даже могло пойти на пользу.

Вопрос о сроках. Ответ:

— На все двое суток, я же сказал — будете форсировать с ходу!

Глебов только пожал плечами. Мы с Радецким переглянулись в недоумении. Войска армии выполняли не первое решение К. К. Рокоссовского. Они всегда были глубоко продуманы. Но на этот раз явный просчет: попытка 55-й стрелковой дивизии сорвалась, противник, безусловно, подтянул немалые силы, занял прочную оборону — и тут его с ходу не разгромишь. Минута неприятного молчания.

— Сколько же вам нужно времени? — вдруг спросил Малинин.

Стало ясно, что мысль о форсировании с ходу принадлежит лично ему и является продуктом увлечения.

— Суток шесть. Без этого перегруппировка войск и форсирование Днепра невозможны.

— Я вижу, Военный совет армии не верит в форсирование по намеченному плану.

— Михаил Сергеевич! План хорош, но зачем вам лезть на рожон, раз задача ставится на скомпрометированном направлении? — сказал Радецкий.

— Ковпак на этом направлении проходил со своими партизанами и не плакался в жилетку!

Начальник штаба фронта рассердился не на шутку. Ему очень хотелось осуществить бросок через Днепр с ходу, он видел, что мы воодушевлены новой задачей, понимаем красоту задуманного маневра, но «осторожничаем» и тем портим дело. Вот тут он был не прав. Осторожничать на войне не пристало, но расчет нужен точный, чтобы бить врага наверняка.

Михаил Сергеевич уехал с армейского КП. Что ж, придется нам отстаивать свое предложение перед К. К. Рокоссовским! Военный совет армии был убежден, что наша поправка к изложенному плану форсирования Днепра весьма существенна. Боевая практика неоднократно подтвердила, что форсирование с ходу имело успех, когда войска вырывались к реке на плечах отступающего противника и не давали ему возможности организовать прочную оборону. В данном случае этого не было и захватить плацдарм можно было лишь после тщательной планомерной подготовки (скрытно подвести войска в район сосредоточения, подготовить переправочные средства, организовать десанты, вскрыть огневую систему врага, спланировать артиллерийскую и авиационную подготовку и т. д.).

Командиры корпусов генералы Иванов и Черокманов получили задачу: ночью начать перегруппировку, используя 246-ю дивизию как прикрытие. В то же время командующему фронтом была отправлена телеграмма с просьбой дать нам возможность форсировать Днепр после короткой подготовки, на которую требуется шесть суток.

Ответ Рокоссовского: «Согласен. Немедленно выезжайте на НП Белова».

Через два часа мы с Радецким, Глебовым, Бескиным, Липисом, Борисовым и Швыдким были на берегу Днепра. Наблюдательный пункт укрыт в сосновом бору. Среди большой группы генералов и офицеров управлений фронта стоял Рокоссовский в накинутой на плечи бурке.

— Докладывай, — приказал он, поздоровавшись.

— Два корпуса трехдивизионного состава каждый снимаются сегодня ночью. В их полосе на плацдарме за Сожем остается для прикрытия перегруппировки двести сорок шестая дивизия и держит оборону на двадцатикилометровом фронте. Корпуса будут здесь через полтора суток. Форсируем с подготовкой на седьмые сутки.

— Как ваше мнение, Павел Алексеевич? — спросил командующий фронтом Белова.

— Я не вправе возражать против принятого решения…

Рокоссовский усмехнулся и сказал:

— Понимаю, Павел Алексеевич, ваше желание ускорить удар силами шестьдесят пятой армии. Но согласимся, что время это упущено. Противник организовал оборону. Будем действовать только наверняка… Ваша задача, Павел Иванович, обратился он ко мне, — форсируете Днепр в районе Лоев — Радуль, прорвете оборону на западном берегу реки и ударом в направлении Колпень — Надвин Демехи выходите главными силами армии к концу третьего дня наступления на рубеж Щербакова — Ветхин — Новый Барсук.

Глебов и Липис нанесли задачу на карты. Рокоссовский спросил, в чем нуждается армия.

— Для всех дивизий требуется пополнение.

— Пополнение будет. Но только из местных военкоматов. Учтите — придется поработать…

— С этим мы справимся, — сказал Радецкий. — Просим дать побольше людей.

— Ваше решение оставить за Сожем двести сорок шестую дивизию правильно, сказал Рокоссовский. — Ослаблять девятнадцатый корпус не следует. Развернувшись фронтом на север и взаимодействуя с войсками сорок восьмой армии, он будет держать под ударов гомельскую группировку противника. Самарскому пока придется тяжело, но зато он и армии Романенко поможет и позволит нам лучше замаскировать перегруппировку войск на лоевско-радульское направление. Желаю вам, товарищи, успеха. Прошу это передать и командирам корпусов. — Потом, со своей располагающей улыбкой, командующий добавил: — Не подкачаем, братцы-сталинградцы?

Да, год назад мы начали готовить удар на Дону, а теперь… Это напоминание как бы подчеркнуло меру ответственности, которая возложена ныне на 65-ю.

В книге «Солдатский долг» Константин Константинович Рокоссовский уделил несколько страниц днепровскому подвигу 65-й армии. Обращаюсь к этим страницам, так как они помогут читателю яснее представить условия, в которых действовала наша армия, и ту всестороннюю поддержку, которую нам оказывал фронт. «Чтобы скрыть от врага перегруппировку, — писал К. К. Рокоссовский, — командарм один корпус оставил в междуречье с задачей побольше тревожить гитлеровцев, привлечь к себе их внимание. 19-й стрелковый корпус, возглавляемый генералом Д. И. Самарским, блестяще выполнил эту задачу. От действий 65-й армии теперь зависел успех всего фронта. Поэтому мы ей придали все фронтовые средства усиления. Чтобы отвлечь внимание противника от направления нашего главного удара, 50-я и 3-я армии получили приказание 12 октября перейти в наступление на своих участках. С болью в сердце ставил я им эти задачи, зная ограниченные средства, которыми располагали Болдин и Горбатов, но это было необходимо в общих интересах, и нужно было сознательно идти на некоторые жертвы».

Взаимодействие армий в борьбе за Днепр — одна из многих ярких страниц советского военного искусства.

В первые дни лишь узкий круг людей — члены Военного совета армии, командиры корпусов и дивизий — знал, куда и зачем передвигается армия. Были приняты все меры, чтобы обеспечить скрытность и дезориентировать противника. В ночь на 8 октября дивизии обоих корпусов отошли на восточный берег Сожа и укрылись в прибрежных лесах. Все участки на плацдарме заняла 246-я дивизия. При поддержке отдельных батарей корпусных артиллерийских групп она весь следующий день вела огонь с прежним режимом. Работали радиостанции корпусов, имитируя связь с дивизиями на плацдарме. В лесах на восточном берегу день и ночь жгли многочисленные костры: пусть враг считает, что наши войска не только никуда но перебрасываются, а, наоборот, все более подтягиваются. Ночью части шли по шоссе Гомель Чернигов в новый район. Днем усиливалось движение автомашин в обратном направлении — в сторону сожских плацдармов. Штаб под руководством И. С. Глебова действовал оперативно, вникая во все детали маневра войск. В каждую дивизию был направлен офицер, который контролировал скрытность перехода. В районах сосредоточения части маскировались в лесах. Основные силы располагались в 5–6 километрах от Днепра, вторые эшелоны — в 6–8 километрах.

Командирам дивизий и полков приказано: прежде всего изучить, как ведут себя на берегу части 55-й дивизии. Учитывалось все: какими ходами сообщений пользовались солдаты на виду у противника, сколько снарядов выпускала в день каждая батарея, где стояли пулеметы. В ночь на 9 октября 55-я дивизия была выведена в тыл, но внешне ничего не изменилось на ее участке, хотя здесь уже стояли новые части.

Перегруппировкой в район Лоев — Радуль решался основной вопрос наступления — создание безусловного превосходства сил на избранном направлении главного удара. Раньше здесь на 20-километровом участке действовала одна дивизия. Теперь мы только в первом эшелоне поставили четыре дивизии (602 ствола артиллерии). 27-й корпус получил задачу форсировать Днепр в районе Каменка остров Ховренков, прорвать оборону противника на западном берегу реки, овладеть рубежом Козароги — Колпень и в дальнейшем наступать в направлении на Ветхин. Задача 18-го корпуса — форсировать Днепр на участке Лопатин — Радуль, овладеть рубежом Колпень — река Песоченка и затем выйти на Возок — река Брагинка. Ширина фронта форсирования соответственно 10 и 7,5 километра.

Разведывательные данные 61-й армии, аэрофотосъемка и наблюдения нашей разведки показали, что на противоположном берегу немцы имели около 18 пехотных батальонов, 96 станковых и 250 ручных пулеметов, 330 орудий и минометов. При реке шириной в 400 метров и глубиной 7–8 метров оборона противника состояла из двух линий траншей с ходами сообщения полного профиля. Первая сплошная траншея — у уреза воды, вторая — по высокому стариковому берегу; там — окопы артиллерии для ведения огня прямой наводкой. Населенные пункты и отдельные постройки приспособлены к длительной обороне, особенно деревня Шитцы, стоящая за Днепром на крутой высоте — против левого фланга 18-го корпуса.

С наблюдательного пункта комкора в деревне Лопатня хорошо просматривался участок форсирования. Торфяной зыбкий луг, низкий кустарник у самой воды, широкое, пока спокойное зеркало реки, песчаные откосы того берега, поднимающегося над нашими позициями на 12–16 метров. Генерал Иванов, как всегда подтянуто-щеголеватый, развернул карту, на которой было разработано его решение. Докладывая, он, как завелось у нас, больше пользовался ориентирами на местности. Он тонко ощущал поле предстоящего боя, что всегда предпочтительнее пунктуального изучения карты. Боевой порядок корпуса строился в два эшелона. В первом — 149-я и 69-я дивизии, во втором — 60-я.

— Главный удар наношу силами сто сорок девятой дивизии в районе озера Святое. Она получает сто одиннадцать стволов группы поддержки пехоты и пять полков истребительно-противотанковой артиллерии. В полосе ее действия планируется большинство огня артиллерии для поражения глубоких целей. Участок форсирования — три километра, участок прорыва обороны на противоположном берегу — два километра.

— Вы не переоцениваете это соединение, товарищ Иванов?

— Нет, товарищ командующий. Дивизия крепкая…

— Шестьдесят девятой лучше бы наносить главный удар.

Иванов слегка поморщился:

— Кузовков тоже ведь в первом эшелоне. Я рассчитываю на его способности. Но Орлов будет действовать на главном направлении не хуже.

— Полковник Орлов — знающий офицер, во…

Командир, возглавляющий форсирование, должен обладать особым характером. От каждого офицера требуется нелегкое умение посылать людей в бой. Но послать в десант — тут нужно умение втройне. Нужна железная воля, быстрота реакции на всякую неожиданность, дерзость в замысле и в исполнении. Иван Александрович Кузовков, командиры полков и батальонов 69-й — такие, как Бахметьев и Кулешов, — уже показали нам эти качества. Комдив 149-й был человеком иного склада. Во всех его действиях замечалась размеренная медлительность, добротная исполнительность, не подкрепляемая, однако, живой инициативой. Неплохой командир, но не для экстраординарных обстоятельств, которыми чревата десантная операция. К сожалению, комкор не видел своеобразия 69-й дивизии, и вряд ли было целесообразно в данном случае навязывать ему свое решение. Но мы договорились, что план огня артиллерии дальнего действия будет пересмотрен, с тем чтобы усилить огневую поддержку дивизии Кузовкова (в последующем она получила одну артиллерийскую истребительно-противотанковую бригаду из резерва фронта).

69-я дивизия стояла на левом, по существу, открытом фланге армии. Ее участок форсирования против местечка Радуль по ширине составлял 4,5 километра, а фронт прорыва вражеской обороны за Днепром — 3 километра. Это был тот самый скомпрометированный участок, о котором уже шла речь выше. Мы с генералом Ивановым побывали на командном пункте дивизии. Кузовков намечал план форсирования, который вносил существенные дополнения в замысел комкора. Иванов рассчитывал выделить от каждой дивизии первого эшелона по одному десантному батальону; под прикрытием 10-минутного артиллерийского налета и 35-минутного огня на подавление они форсируют Днепр и захватят плацдарм. Затем начнется переправа главных сил. Полковник А. А. Орлов придерживался этого плана, а генерал Кузовков решил по-иному: первый десант из двух усиленных стрелковых батальонов — по одному от полка, третий полк — во втором эшелоне дивизии.

— Два батальона передового десанта смогут надежнее прикрыть переправу главных сил своих полков, — докладывал комдив. — Фронт форсирования расширяется, а это ослабит огневое воздействие противника. Полк второго эшелона позволит нарастить силу удара в том направлении, где обозначится успех, или же будет использован для прикрытия левого фланга.

Этот фланг оставался открытым, так как непосредственного взаимодействия с соседом слева (15-я дивизия 61-й армии) не было.

Командный пункт 27-го корпуса разместился в прибрежной деревне Каменка. В хате за выскобленным столом освещенным тусклым светом керосиновой лампы, собрались все командиры соединений: жизнерадостный, неистощимый на военную выдумку генерал А. Г. Фроленков (103-я дивизия), полковник М. М. Власов, сибиряк, 106-я дивизия которого отличилась в боях за плацдармы на Десне, и полковник И. И. банковский (115-я бригада), уже знакомый читателям по событиям на Курской дуге зимой 1943 года. На КП шла дружная работа. Ф. М. Черокманов имел хорошую, достойную подражания черту: перед операцией он умел советоваться с подчиненными, сам прислушивался к их доводам и приучал комдивов к творческому общению друг с другом. И в данном случае, заслушивая доклады каждого товарища о расстановке сил, комкор направлял обмен мнениями. Все приходили к одной общей идее — шире растянуть фронт форсирования, создать несколько участков переправ, чтобы дезориентировать противника, и в то же время иметь силы для наращивания ударов на плацдарме. Боевой порядок корпуса и дивизий строился в два эшелона. На направлении главного удара, который наносился смежным флангом с 18-м корпусом, Черокманов поставил 193-ю дивизию. Фроленков заявил, что в первом эшелоне у него пойдут два усиленных стрелковых батальона. Власов тоже высказался за такой боевой порядок. Товарищи просили комкора и командарма демонстрировать ложные переправы, создать участки задымления.

Черокманов проводил совещания кратко, пустословия не любил. К обеду все было закончено. Фроленков перед отъездом пригласил меня заглянуть в район сосредоточения его дивизии. Комкор поддержал: «Там и саперы учатся». Поехали. В пути вспомнилось недавнее прошлое генерала. Был начальником штаба корпуса у того же Черодшанова. Не сработались, не штабная душа у Фроленкова, рвался на дивизию. Уважили его просьбу и не ошиблись, хорошо дралась дивизия. На Днепре она показала, что способна преодолевать и такие водные рубежи.

Километрах в двух — четырех южнее Каменки лежат озера Беловод, Заборское, Воротите. Еще на КП корпуса Черокманов показал эти места на карте как район совместных тренировок стрелков и саперов. Сам комкор неустанно контролировал это дело. Начал он его, как уже говорилось, на Курской дуге. Продолжал на Десне и на Соже. Тщательная отработка навыков бойца-десантника, достижение полной увязки в деятельности командиров стрелковых и саперных подразделений вот чего добивался комкор. И теперь, едва части расположились близ Днепра, на озерах началась боевая учеба. Осенние ночи прозрачны, но над водой — густой туман, людей не видно, и лишь по звукам догадываешься, что здесь делается. Мерные всплески весел, старший на лодке подсчитывает:

«Раз, два… раз, два», ускоряя темп. Это тренируются в гребле. В другом месте слышно, как группа солдат тащит к воде пушку и грузит ее. В третьем постукивают топоры — собирают паром. Оснащают лодки. Забота одна — темп! На каждой операции стараются сэкономить минуты — те самые минуты, которые позволят проскочить на тот берег перед носом у смерти. Слышен негромкий голос:

— …Плавать я тебя зараз научу… сигай в воду! Секунда заминки.

— Разрешите раздеться, товарищ сержант…

— Раздеться? Фрицев за Днепром без штанов догонять будешь? Некрасиво! Сигай в полном комплекте…

Всплеск от падения неуклюжего тела. Другой — вводу пошел мастер.

— Держись за меня. Выгребай!.. Вот так. Стиль баттерфляй… по-русскому как топор… Цепляйся за лодку!..

Увидев группу генералов, сержант выскочил из лодки на берег, подбежал, хлюпая набравшейся в сапоги водой.

— Личный состав десантной группы проходит занятия по достижению берега вплавь. Докладывает старший лодки сержант Тарасенко.

— Стилю баттерфляй обучаете, я слышал? Сержант открыто улыбнулся. Его молодое лицо стало совсем мальчишеским. Мне был знаком этот сапер-комсомолец еще по лету сорок третьего года, когда П. В. Швыдкой представил его к первой правительственной награде. Наш инженер любил своих людей, то есть знал их и ценил по заслугам. «Знаменитый будет сапер», — сказал он тогда про Василия Тарасенко. Взводу Швеца было приказано проделать в немецком минном поле проход для общевойсковой разведки. Отделение В. Ф. Тарасенко под покровом ночи поползло вперед, а взвод остался в траншее, чтобы прикрыть огнем отход товарищей, если их обнаружат немцы. Случилось непредвиденное: на местности стояли мины неизвестной конструкции. Как быть? «Всем назад!» — шепотом приказал Тарасенко. Он остался один. Швец, когда ему доложили, выругался и быстро цополз к минному полю, ежесекундно ожидая взрыва, но взрыва не было. Из темноты навстречу — сержант. «Теперь она наша!» — сказал он, и вместе они вернулись назад. Тарасенко обезвредил новинку, принес ожидавшим солдатам и тут же, в первой траншее, при свете карманного фонаря за десять минут показал, как с ней обращаться. Еще десять минут ушло на то, чтобы каждый солдат отделения попрактиковался в обезвреживании новой конструкции, и Тарасенко снова повел людей вперед. Проход был сделан в срок. Утром сержант уже инструктировал дивизионных саперов.

Таков был один из старших лодок, которые обеспечивали в 193-й дивизии первый бросок через Днепр.

— Сколько в вашей лодке не умеют плавать, сержант?

— Трое, товарищ командующий… Научим. За три ночи научим!.. — И добавил конфиденциальным тоном (каким только бывалый солдат умеет говорить с командиром): — Люди так хотят за Днепр, что они всему научатся.

Хорошо было сказано, молодец сержант. Хотят за Днепр! Лучших слов не подберешь, чтобы передать боевое настроение тех дней. Василий Швец уже после войны писал мне: «…За сутки до начала форсирования в нашей роте было комсомольское собрание и митинг. Помню, солдаты, выступая, говорили: «Выполним приказ. Выбросим фашистов с родной белорусской земли». Здесь же, на митинге, солдаты предложили создать расчеты лодок из добровольцев. Но не получилось! Оказалось, что все саперы и стрелки хотят первыми переправиться через Днепр. Все были добровольцами. Поэтому приняли решение — первые рейс-расчеты сформировать только из коммунистов и комсомольцев. Каждый солдат тогда ходил за своим командиром, искренне и настойчиво просил пустить в первый рейс…»

Из четырех батальонов 14-й инженерно-саперной бригады один, 170-й, был выделен для обслуживания десантных и паромных переправ. Остальные три батальона эти дни вместе со стрелками работали в окрестных лесах, готовя все, что нужно, для форсирования — лодки, паромы и, главное, мост. Наш армейский инженер был отличным организатором, и на Днепре его способности развернулись в полную силу. За день до начала операции все детали моста на жестких опорах под грузы в 60 тонн были сделаны. Занумерованные, подготовленные к перевозке, они стояли в рощах, и, как только были захвачены пойма и вторая траншея противника, саперы начали строительство сразу с двух берегов.

Это был настоящий подвиг! Мост протяжением более 400 метров они поставили за одни сутки. Работали под бомбовыми ударами немецкой авиации, работали вручную, сваи забивали, наращивали их на глубине 5–6 метров — и дали армии мост, по которому наша техника двинулась на заднепровский плацдарм. Вспоминая эти славные дела, Иван Семенович Глебов сказал: «Не забудьте, Павел Иванович, упомянуть: нам ведь не поверили, что этакую махину поставили за двадцать четыре часа. Помните, Пархомчук прилетал?..» Действительно, из Москвы на Днепр прилетал инженер И. Т. Пархомчук проверить. Что ж, он удостоверился в мастерстве инженерных войск.

— Як у сказки, — пошутил, показывая москвичу мост, Швыдкой. — Махнул палицей — и готово!

— А вы раскройте товарищу Пархомчуку секрет, где взяли такую палицу.

— В народе, товарищ командующий. Наши саперы — народ знаменитый. Да в здешних деревнях почти каждый старик топором расписываться может… Попросил помочь. Они помогли.

Герои форсирования Днепра не забудут неоценимую помощь местных жителей. Потомственные рыбаки, бывшие матросы речных судов, лесосплавщики — все они отлично знали Днепр. С приходом наших войск они вернулись из лесов и болот в свои разрушенные деревни. На одной из площадок по ремонту лодок работало четверо стариков — братья Новгородские, когда-то служившие в речном флоте, и рыбаки Савельев, Станкевич, Волохин. Ритмичный перестук топоров. Негромкая песня.

— Хорошо поете, деды…

— На свободе, милый товарищ, всякая пташка песню заводит, — ответил коренастый седой Савельев.

— Перекурим, товарищи. Есть разговор.

Присели на бревнах. Плотники с удовольствием потянулись к пачке «Казбека». Савельев взял папиросу и негромко сказал:

— Москва!.. — Помолчал, потом спросил:-О чем будет разговор, товарищ командир?

Гидрометеорологическая служба снабжала войска очень скудными данными о водных рубежах. Приходилось при подготовке к форсированию пользоваться опытом старичков. Савельев охотно отвечал на все вопросы и дал много ценных сведений о характере реки на участках переправ. Они подтверждали выводы нашей инженерной разведки, позволили принять решение о длительности артиллерийской подготовки и произвести точный расчет времени на захват плацдармов.

Жители Радуля и других селений хорошо помогли нам и при самом форсировании — рыбаки сели за весла и перевозили за Днепр наших бойцов. Настоящие герои!

Вспоминаю одного из таких добровольных наших помощников, с которым познакомился в деревне Лопатня, где, как говорилось, размещался КП генерала Иванова. Звали его Павлом Абрамовичем, по фамилии Саенко. Он был уже старик и сильно прихрамывал. На вопрос, что с ногой, ответил, что старая рана, еще с первой мировой войны. Участвовал в Брусиловском прорыве. Саенко помог саперам собрать семь лодок, сделал к ним весла, отковал скобы для паромов. В ночь перед атакой старик вышел проводить бойцов. Люди несли к реке лодки, а он стоял у кусточков на краю торфяного луга в чистой рубахе, и па груди у него было четыре Георгиевских креста. Так старый русский солдат просто и ясно выразил ощущение праздника, овладевшее им в канун броска наших войск через Днепр…

Мы постояли рядом, и знаете, вдруг в памяти мелькнули дни военной молодости — тогда, в шестнадцатом году, учителями моими были вот такие же, как этот русский солдат, бородачи.

Павел Абрамович Саенко стоял рядом, глядя вслед уходившим к Днепру бойцам, и на его лице было выражение спокойствия и удовлетворения. Посмотрел я еще раз на его чистую заплатанную рубашку со старинными наградами и от души обнял ветерана.

Южная окраина Каменки подходила к безымянной высотке, возвышавшейся метров на двенадцать над окружающей местностью. До берега рукой подать — через луг метров триста. Роща, уже по-осеннему прозрачная, все же служила приличной маскировкой блиндажей армейского командно-наблюдательного пункта. На высоте было тесновато, поскольку здесь же были оборудованы КП дивизии Фроленкова и командиров ее полков. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Непосредственная близость армейского пункта управления к наступающим частям дает многое — большую организацию, большую способность всего армейского организма к маневру наличными средствами и, если хотите, более высокий уровень наступательного порыва.

Ночами на высотке можно было застать разве что начальника штаба. Все остальные — в частях — на озерах, где учатся, в лесах, где строят переправочные средства, на берегу, где идет разведка реки и вражеской обороны, готовятся укрытия для людей и лодок и т. д. Не только командарм и член Военного совета, но и все руководящие работники управления побывали на партийных и комсомольских собраниях в батальонах первого эшелона. Помогли солдатам своим партийно-политическим опытом я сами напитались возвышенным настроением масс. Горбин был в 406-й дивизии. Докладывал: комсомольцам, идущим в первые рейсы, торжественно вручены красные флаги с надписью: «За нашу Советскую Родину!» Товарищ я веред всем батальоном поклялись водрузить их на том берегу. Липис вернулся из 118-го артиллерийского полка полковника В. Л. Болдасова, который был выделен для обеспечения огнем десантной группы 69-й дивизии. «Артиллеристы и стрелки прекрасно понимают друг друга, — докладывал он. — Командир второй батареи лейтенант Бутылкин отлично ладит с комбатом Кулешовым. Он переправляется первым рейсом. Провели совместный митинг. Между прочим, выступал подполковник Сидоров, замполит полка. Как его слушали!.. Завидую людям, у которых слово, как огонь, зажигает… Сидоров тоже идет с первым десантом. Вот кому счастье!..»

Нашему оператору хотелось, видно, опять удрать с десантниками. Но для коммуниста счастье — быть не там, где он хочет, а там, где он нужен. Подобное понимание требует, конечно, дисциплины чувств и сознания, чего подчас Липису недоставало. Присутствовавший на беседе новый начальник политотдела армии полковник Хабиб Ганиев понимающе улыбнулся оператору. Он тоже был из породы романтиков, и личная храбрость у него доходила до безрассудства.

— …Александр Васильевич Сидоров там будет на месте, он опытный десантник, я его видел при форсировании Сева, — сказал Ганиев. — Но меня тревожит состав десантного батальона сто двадцатого полка. Я сейчас ид шестьдесят девятой. Кузовков мудрит…

— В чем?

— Он включил штрафную роту в состав батальона и поставил на главном направлении форсирования.

— А может, это неплохо? — сказал Радецкий.

— Как с такими людьми можно рассчитывать на успех? — горячо воскликнул Ганиев. — Кто в штрафной роте? Разве это бойцы!..

Среди штрафников было много окруженцев, кто в первые дни войны не пробился к своим, а осел в деревнях на оккупированной врагом территории. Они были виноваты. Но мы не могли отказываться от них. Прежде всего, дивизии крайне нуждались в пополнении, так как в боях на Севе, Десне и сожских плацдармах понесли потери и теперь имели едва половину штатной численности. Готовясь к броску через Днепр, армия наконец получила 2 тысячи солдат за счет местной мобилизации. Прибыли и новые штрафные роты. Вопрос был в том, сумеем ли мы поднять их и поставить на ноги. Установка Ганиева говорила «нет». Несомненно, он по горячности ошибался.

— Штрафники могут стать неплохими солдатами, если к ним подойти по-человечески, — говорил Ганиеву Николай Антонович.

Звонок Кузовкову:

— Как вы намерены использовать штрафную роту, Иван Александрович?

— Товарищ командующий, рота маршевая, в ней пятьсот человек. Если ничего не предпринять, это будет неуправляемое подразделение и понесет большие потери. Полагаю целесообразным направить весь рядовой состав стрелковых рот второго батальона сто двадцатого полка на пополнение других подразделений полка, а в этот батальон целиком передать штрафников. Без изменений оставлю только пулеметную и минометную роты. Это будет полнокровный батальон, с надежным командным составом — от комбата до сержантов. В нем останутся и все коммунисты из солдат.

— Не опасаетесь? Не подведут штрафники?

— Людям надо же верить, — сказал комдив. — Я разговаривал с ними. Убедился, что понимают свою вину перед Родиной. Будут драться. Я им на митинге обещал, что буду ходатайствовать за них перед Военным советом армии, как только выполнят задачу в роли передового батальона. И коммунисты с ними работают.

В голосе Кузовкова звучала убежденность. Он был скор на самостоятельные решения и не стеснялся отстаивать их. Это, кстати сказать, было одной из причин размолвки с комкором Ивановым, который в самостоятельности мышления комдива 69-й видел лишь строптивость характера.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но предупреждаю — основательно поработайте с каждым человеком… Загляну и проверю…

Заглянуть в 69-ю удалось лишь накануне форсирования. По данным штаба корпуса, НП дивизии значился в радульской церкви. Но комдив, встретивший меня на окраине Радуля, повел по подготовленным траншеям в сарай на берегу левее церкви.

— Меня хотели в церковь посадить, — докладывал Кузовков. — Не пошел. Это же мишень для прямой наводки. Немцы уже сейчас пристреливают по ней свои орудия, а что будет во время боя? Если жив останешься, то управление все равно потеряешь.

Внутри сарая отрыто несколько щелей. Ход сообщения вел под стену в глубокий блиндаж. Сверху — надежное бревенчатое перекрытие. Смотровая щель выходит прямо на Днепр. В стереотрубу хорошо видна река на всем участке дивизии. Прямо против Радуля — небольшой остров. Там уже с прошлой ночи сидел взвод от 1-го батальона бахметьевского полка. Захват этого островка посредине реки был выгоден тактически. Отсюда можно было огнем прикрывать переправу подразделений первого эшелона. Островок служил как бы трамплином для стремительного броска через Днепр. Левее располагался другой остров, покрупнее.

— С началом артподготовки взвод от третьего батальона полка Бахметьева захватит и этот остров и тоже будет прикрывать с него нагл десант огнем. Одновременно тут будет организована ложная переправа.

Затем комдив представил всех командиров полков; Бахметьева (120-й), Горбунова (237-й), Ситника, который принял 303-й полк у тяжело раненного на Десне Прилепского, а также командира 118-го артиллерийского полка Болдасова. Товарищи доложили о готовности своих частей.

У полуразрушенных домиков Радуля замаскированы лодки. Все предусмотрено: прибиты скамейки, чтобы удобнее вести огонь на плаву. На дне — четыре пары весел: двумя работают, двое запасных. Здесь же охапка густо смоченной мазутом пакли — можно быстро и надежно заделать пробоину. Н» носу прибиты рогульки. Бахметьев поясняет:

— Пулеметчиков в лодки посадим, С руки им огонь вести тяжело и неэффективно. А рогульки — хороший упор. Мы на всех лодках решили поставить по пулемету. Подобрали пулеметчиков.

Каждая группа первого эшелона ремонтировала и готовила для себя лодку из числа собранных у местного населения.

Знакомя с личным составом групп, Бахметьев сказал:

— Вот это новобранцы. Здорово нам помогли подготовиться к переправе, они речное дело» знают!..

— Постой, постой! Какие еще новобранцы? Товарищ Кузовков, вы пожучили роту штрафников. А эти откуда?

— Это — другие — несколько смутясъ, ответил комдив.

Выяснилось, что командир дивизии самовольно призвал на службу более 30 радульских рыбаков. Людей в дивизии оставили, но Кузовков был строго предупрежден за незаконное действие.

Подготовкой к форсированию каждый день интересовался командующий фронтом. Он принимал все меры, чтобы помочь армии выполнить сложную задачу. Рокоссовский подбросил артиллерию оставшемуся на сожском плацдарме корпусу генерала Самарского. Активность корпуса возросла, что заставило противника подтянуть в междуречье Сож — Днепр еще одну дивизию и отвлекло его внимание от района Лоев — местечко Радульь.

Вечером 13 октября в армию приехал Василий Иванович Казаков. Вместе с Бескиным он зашел ко мне.

— У меня вызывает сомнение план артподготовки, — начал разговор командующий артиллерией фронта. — Слишком велик расход снарядов.

Использование артиллерии при форсировании водных преград определяется временем и способом действий войск. При форсировании с ходу или ночью артиллерия открывает огонь в момент обнаружения противником переправы десанта. В тех случаях, когда форсирование начинается после планомерной подготовки, а это чаще всего бывает на рассвете или днем, передовые отряды преодолевают реку одновременно с огневым налетом артиллерии по переднему краю вражеской обороны и по его артиллерийским батареям. Прекращение огня и перенос его в глубь оборони производится в момент подхода передового отряда к берегу, занятому противником.

Наш план несколько отличался от этого. Он состоял как бы из двух артподготовок по переднему краю. Вначале наносился пятидесятиминутный удар всеми средствами по первым двум траншеям противника. В этот момент лодки передового десанта должны быть уже на плаву. Затем артиллерия, действующая с закрытой позиции, переносит огонь на вражеские батареи. Десант поддерживается орудиями прямой наводки, которые уничтожают ожившие в первой и второй траншеях огневые точки. За десять минут до подхода лодок к вражескому берегу снова вся артиллерия обрушивается на первые позиции врага. Эта идея принадлежала Ивану Семеновичу Глебову. Когда обсуждался план артподготовки, Бескин не возражал против предложений штаба, и меня удивляло, что оп не смог сам представить Казакову веские аргументы.

— Вы-то что думаете, товарищ Бескин?

— Вроде все верно, но товарищ Казаков сомневается.

— Где план?

— У Глебова.

— Зовите же его сюда!

Минут через пять начальник штаба разложил на столе план артподготовки и схему немецкой обороны.

— Есть у вас сомнения в необходимости двойного удара но переднему краю?

— Никаких, товарищ командующий!

— Хватит с вас одного налета, — сказал Казаков. — Попусту будете бросать снаряды.

— Мы уже ученые, — ответил Глебов. — Помните Новгород-Северский? Восемнадцатый корпус там получил по зубам, потому что не додумались до двойной артподготовки. Хорошо, что Самарский выручил… И здесь у противника аналогичные условия обороны.

— Давайте разберемся! — Казаков придвинул к себе схему немецкой обороны.

Вторая линия траншей проходила по высотам на удалении 200–300 метров от уреза воды и почти не просматривалась с нашего низкого берега.

— Да!.. Тут их надо долбить да долбить… — Василий Иванович был прижимист насчет боеприпасов, но к реальным нуждам войск относился с большим вниманием, не говоря уже о том, что красивая идея всегда находила в нем сторонника.

— Вы же видите, не сможем мы уничтожить все огневые точки одним коротким налетом. Десанты могут быть остановлены у самого берега, когда противник придет в себя.

Казаков долго изучал наши документы, набрасывая на бумаге колонки цифр.

— На второй налет вы расходуете почти две тысячи снарядов. Столько дать не могу. Двойная артподготовка по переднему краю — это хорошо придумано. Без нее десантным отрядам будет трудно. Но второй налет сокращайте до тысячи снарядов. Захват плацдарма за Днепром — не самоцель. С чем будете развивать успех?

Довод веский. Мы приняли поправку В. И. Казакова. С учетом армейской артиллерийской группы на направлении главного удара, в полосе 18-го корпуса, было сосредоточено 127 орудий на километр фронта. Корпус Черокманова имел вдвое меньшую плотность артиллерии. Неплохо, если бы хватало снарядов. Но лишь 76-миллиметровые дивизионные и полковые пушки да армейская группа имели запас выстрелов на огневых позициях по одному боекомплекту. Остальные артиллерийские и минометные системы не были обеспечены полным боекомплектом. Приходилось экономить. Выручал много раз испытанный метод прямой наводки. В 18-м корпусе на прямую наводку было поставлено две трети полковой и дивизионной артиллерии. Кроме того, основательно поработали с летчиками. Удары авиации планировались в масштабе фронта силами 16-й воздушной армии. С ее командующим С. И. Руденко у нас еще со времени Сталинграда установилось полное взаимопонимание. В полосе форсирования наметили 12 полковых вылетов штурмовиков и бомбардировщиков удары по опорным пунктам Лоев, Крупеньки, Сенская, Колпень, а также по немецким артиллерийским батареям.

За два дня до наступления из штаба воздушной армии в каждую дивизию прибыли офицеры со средствами связи и наведения. С наблюдательных пунктов комдивов они непосредственно на местности изучили ориентиры, уточнили сигналы взаимодействия с пехотными командирами.

Последняя ночь перед форсированием. Вдвоем с Бузиновым идем на берег последним взглядом охватить все, что готовилось для броска. Тумана еще не было. Он поднимется к утру. Это наш верный союзник. А пока воздух над рекой был чист, и тот берег казался очень далеким. Немцы, в общем, вели себя спокойно, но на звуки откликались чутко. Под чьей-то ногой хрустнул сучок, звук прокатился по тихой воде. Тотчас вспыхнули десятки осветительных ракет. Ударила пулеметная очередь. Невдалеке разорвалась мина. Геннадий, лежавший рядом, инстинктивно прижался ко мне, стараясь прикрыть спиной. Я с благодарностью тронул его за плечо. Все быстро стихло. Плеснулась крупная рыба. Снова ответил немецкий пулемет, поднялась ракета, и опять тишина. Противник, видимо, ждал и в то же время устал ожидать, действовала, так сказать, инерция бдительности.

За бугорком в зарослях камыша — дыхание человека.

— Кто здесь? — окликнул ординарец.

— Свои! — послышался знакомый голос командира 170-го саперного батальона А. Н. Нилова. Капитан подполз и прилег рядом. — А, это вы, товарищ командующий?

Капитан тоже был того мнения, что настороженность противника понизилась.

— Мы их приучили к всплескам. Слышали сейчас рыбу? Это я «блинок» пустил. В первую ночь они на такой «блин» батареями минут по пять отвечали. Теперь стали спокойнее. Под утро совсем не реагируют на шум… Хоть они и фрицы, а и среди них рыбаки есть, понимают, что перед зорькой рыба играет.

— Видать, сам рыбак?

— Волжанин, из деревни Бессоновки, под Куйбышевом. Приезжайте после войны, такой стерляжьей ухой угощу!..

(Но после войны инженер Нилов работал не только на Волге, но и на Ангаре, строил величайшую в мире Братскую гидростанцию. И потому в 1964 году, встретив меня в Москва, приглашал уже не на волжскую стерляжью уху, а на тайменьскую уху из рыбы большого Братского моря.)

Алексей Никифорович Нилов вырос до офицера из рядовых. За подвиги на Десне и Соже награжден орденом Суворова III степени.

— Это ваш батальон у Погребков на Десне мост построил?

— Не только наш, там был и батальон майора Попова. Тоже волжанин, но из Камышина.

Геройски сработали. За ночь построила мост через Десну. На правом ее берегу немцы сильно укрепились. Инженерная находчивость и здесь помогла. Саперы перехитрили врага. Они организовали ложный пункт переправы, где имитировали строительство моста. Фактически же в этом месте лишь готовили детали будущего сооружения и в темноте сплавляли их вниз по течению туда, где под крутым обрывистым берегом непосредственно на переднем крае противника собирался настоящий мост. Гитлеровцы все свое внимание и весь огонь сосредоточили на ложном пункте переправы, откуда доносился стук топоров. А утром наши танки вышли из стогов сена, с ходу прошли по построенному мосту и устремились на врага. Гитлеровцы никак не ожидали их появления в этом районе. Пока артиллерия противника перестраивала систему огня, наши танки давили его передние траншеи и огневые точки.

Волжане что сибиряки — воевать умеют. Про саперов Попова тогда была маленькая статейка, но правильная. Эренбург написал. Умеет он душу солдата растревожить.

Из камыша к комбату приблизился боец» доложил, что на третьем причале десантной переправы лодки поднесены и запрятаны в укрытия. Приглядевшись в темноте, весело произнес:

— Здравия желаю, товарищ генерал! Это был тот старый сапер Пичугин, который провел меня по льду Дона под Вертячим.

— Здравствуй, сержант! Тоже в десанте?

— Нет, я при лодках. В десант не берут, говорят, ста р.

— Это правильно. Такую реку впервые берем. Будет много трудностей.

— Трудности что… Трудности забудутся, победа останется, — ответил старый солдат.

С ним прошли по причалам. Для десантников отрыты щели, лодки укрыты в котлованах и сверху присыпаны песком — отличная маскировка! В эту ночь масса людей уже работала у воды, ничем не выдавая своего присутствия. За полкилометра от реки — шлагбаумы. Офицеры комендантской службы пропускали подразделения по графику и мелкими группами. Они следили, чтобы каждая лодка выносилась по маршруту, который обозначен ее номером.

Неспокойно было лишь на участке дивизии Орлова. Накануне неосторожно провели тренировку десанта. И теперь переправы оказались под огнем. Комдив вынужден был остановить десантников метрах в ста от уреза воды, чтобы не нести потерь.

— С первым залпом PC и артиллерии десант Орлова быстро выйдет к реке и начнет переправу. Потеряет пять — десять минут, но задачу выполнит, докладывал командир корпуса. — Думаю, что о переправе немцы не догадываются.

Иванов словно успокаивал сам себя. По интонации чувствовалось, что он беспокоится за судьбу десанта 149-й дивизии.

Над Днепром занимался рассвет. Наступило 15 октября. На нашей высотке все с нетерпением посматривали то на часы, то на плывущую над рекой дымку тумана. Тишина обманчива на войне. В 6.30 ее разорвал залп реактивных минометов. Он слился с мощным голосом всей нашей артиллерии. Пронеслись над рекой самолеты 299-й штурмовой дивизии. Форсирование Днепра началось.

На главном направлении, в полосе 18-го корпуса, с первых минут обозначился успех 69-й дивизии. Десантные группы 2-го батальона 120-го полка организованно отчалили от берега. Вместе с солдатами в первом рейсе пошли сам комбат капитан И. 3. Кулешов, замполит полка А. В. Сидоров и заместитель начальника политотдела дивизии Б. Т. Пищикевич. Неутомимый Карликов работал на берегу с идущими в десант людьми.

На самой реке пока еще было спокойно. Дул слабый ветер, и дымовая завеса, поставленная с острова, удачно прикрыла лодки. Противник начал обстрел, когда они были уже вблизи западного берега. С лодок ответили автоматным и пулеметным огнем. Капитан Кулешов по радио запросил артиллерийскую поддержку. На нашем наблюдательном пункте рации были настроены на волны дивизионных и корпусных радиостанций.

— Даю огонь!.. Поддерживаю… Не медлите с высадкой! — слышались в эфире голоса Иванова и Кузовкова.

В ту же минуту часть корпусной артгруппы и дивизионная артиллерия накрыли вражескую траншею на участке форсирования 69-й. Веский приказал дивизиону реактивных установок дать залп. Это была вторая артподготовка по переднему краю немецкой обороны. Десятиминутный артналет ослабил сопротивление врага. Все лодки батальона Кулешова почти одновременно подошли к берегу. Первыми вступили на правый берег разведчики сержанта П. М. Пахомова из разведроты дивизии (Петр Михайлович Пахомов был удостоен за этот подвиг звания Героя Советского Союза). Десант высадился, с ходу атаковал немецкое боевое охранение, выбил из траншеи и начал продвигаться к прибрежным высотам. А реку уже пересекали лодки второй очереди. Командир дивизии спешил, пока еще не совсем рассвело, нарастить силы, борющиеся за плацдарм. С высоты Шитцов противник вот-вот начнет прицельную стрельбу по реке, и тогда переправляться будет сложно. Десант 303-го полка попал под сосредоточенный огонь. Кузовков приказал переправлять передовой батальон этого полка на участке Бахметьева.

Бой за рекой разгорался. Отчаянно жестокий, как это бывает при десантах. Пройдет некоторое время, и на плацдарме войдут в силу законы организации и управления. Появятся опергруппы, а затем и штабы соединений. Перебросится артиллерия… Но в первые часы после высадки все решают доблесть и мастерство тех немногих людей, которые зацепились за берег.

— Кузовков, кто у тебя уже на той стороне?

— Два батальона сто двадцатого и до роты триста третьего. Держатся с трудом. Шитцы давят огнем. — Как Кулешов?

— Он молодец. Уже углубился на полкилометра от реки.

— Радиосвязь есть?

— На реке была, сейчас прекратилась. Что-то у них там случилось. Тянем через реку провод.

— В Кулешова верю. Он удержится. А ты думай о Шитцах. Пока они у немцев, добра не будет. Решение доложишь.

На деревню Шитцы по плану был нацелен 303-й полк. Его десант пока ничего не мог сделать. Григорий Филиппович Малоног — один из героев форсирования Днепра — писал мне: «Гитлеровцы были ошеломлены ударом нашей артиллерии и авиации, но к моменту высадки первого рейса успели опомниться и оказали упорное сопротивление, особенно из Шитцов, расположенных на господствующей высоте непосредственно у Днепра. Я понимал, Шитцы им нельзя оставлять, на них у противника была вся надежда. Насколько тяжелые здесь были бои, я видел сам: все поле покрыто убитыми, траншеи и ходы сообщения забиты трупами и тяжелоранеными фашистами. Большие потери понес и передовой батальон 303-го полка. Но он тогда сделал все, что мог. Мало осталось в живых, но небольшой плацдарм южнее Шитцов удержали».

О себе Малоног ничего не написал, хотя именно с 303-м полком связана его боевая слава. Скромный штабной офицер, он вдруг показал за Днепром командирскую хватку. Читатель узнает об этом позже. А сейчас еще одно свидетельство участника первого рейса» командира батареи Виктора Васильевича Бутылкина. Он действовал в десанте Кулешова как представитель 2-го дивизиона 118-го артполка. Вот, кстати, пример организации взаимодействия в подразделениях 69-й дивизии: второй дивизион, начиная от Севска, как правило, поддерживал 120-й полк. Вместе прошли в боях сотни километров. Вместе форсировали Сев и Десну, бились на сожских плацдармах, и на Днепр они пришли спаянные опытом, личной дружбой и верой друг в друга. В. В. Бутылкин вспоминает:

«…Весь участок реки задымлен. В лодке напряженное молчание. Только тяжелое дыхание гребцов. На носу пулеметчик изготовился вести огонь. Рядом со мной ефрейтор Колодий со своей рацией. Перевалили середину реки, ударил немецкий пулемет. Разорвался снаряд. «Надбавь!» — крикнул гребцам старший. Снова разрывы. Тонет соседняя лодка. Из лодки наши ведут огонь. «Рация, товарищ командир!» Ее разбил осколок снаряда. Колодип в крови, но он не чувствует ран, главная беда — как быть без радиостанции. На берегу взметнулись разрывы наших снарядов. Полегчало. Люди прыгают в воду и бегут вперед. Гранаты ударили залпом. Впереди — мощная фигура Кулешова. Пригнувшись, на бегу строчит из автомата. Вышибли немцев из первой траншеи. Ворвались во вторую. Фашисты отходили. Наши товарищи так увлеклись преследованием, что комбату пришлось их остановить и возвратить несколько назад. «Откусили столько, что но проглотишь… Окапывайся!» — приказал Кулешов. Солдаты отрывали ровики, поправляли траншеи. Знали — наличными силами нужно держаться весь день до темноты. Кто-то притащил пленного. Сунули в лодку и отправило на тот берег. И вот начались контратаки. Для корректировки огня у меня остались лишь сигнальные ракеты. Приходилось вызывать огонь артиллерии, рискуя и самим попасть под него, так как противник почти вплотную подходил к нам. Все, кто мог держать оружие, вместо отбивались от немцев, отразив за день больше двадцати контратак».

Напряжение боя за плацдарм хорошо отражено в воспоминаниях работника политотдела 69-й дивизии Б. Т. Пищикевича (я уже упоминал, что он и замполит 120-го полка А. В. Сидоров пошли на тот берег вместе с солдатами штурмовых отрядов 2-го батальона). Этот мужественный и понимающий природу десантного боя офицер-политработник заслуженно стал одним из героев форсирования Днепра. Партийно-политическая работа на поле боя имеет огромное значение. В десантной операции роль партийного влияния на борющиеся за плацдарм отряды возрастает многократно. Десантники, действуя по правилу «вцепиться и держать», испытывают чрезвычайные физические и психологические перегрузки, стремительная атака сменяется упорными схватками в обороне, где каждому нужно сражаться за десятерых, пока не подойдут главные силы из-за реки. Тут особенно важен личный пример коммуниста, политработника, его живое слово, его умение поддержать чувство локтя… Замполит полка подполковник Сидоров, воодушевляя людей, шел впереди атакующих. Прикрывая друг друга огнем, вскарабкались по двадцатиметровому откосу, забросали немцев гранатами и ворвались во вторую траншею. Отразили первую контратаку, взвод лейтенанта П. Тимофеева поднялся и бросился преследовать врага. В этот момент Сидоров был ранен. Он успел выпустить на автомата длинную очередь по фашистам, успел еще крикнуть: «Ребята, вперед, быстрее!» — и упал, потеряв сознание.

«Плацдарм, захваченный штурмовыми отрядами, — вспоминает тов. Пишикевич, представлял собой крохотный пятачок шириной 800 и глубиной 500 метров. Его надо было удержать. А гитлеровцы после первой растерянности от нашего внезапного удара открыли ураганный огонь и отрезали нас от левого берега… Вскоре прервалась связь по радио с командиром дивизии, которую периодически поддерживал капитан И. М. Пятковский; приостановилось движение наших лодок через реку. Вот тогда-то гитлеровцы и предприняли отчаянную попытку сбросить нас в воду; Контратаки следовали одна за другой. Тяжелораненым товарищам тут же оказывали медицинскую помощь лейтенант медслужбы Н. П. Овсянников и санинструктор Ксения Рубцова. Таяли ряды защитников плацдарма, но высоким был их дух. «Умрем, но не отступим», — говорили бойцы. Мы говорили, что главное продержаться до темноты: нас не забыли, на нас вся дивизия надеется, и как настанет ночь — придет подкрепление, подвезут боеприпасы… Напряжение достигало предела. Опять контратака. Но наши бьются, не отходя ни на шаг. Лишь западнее нашего штаба-землянки врагу удалось потеснить нас. Телефонная связь с ротами прервана, рации выбыли из строя. Санинструктор Рубцова вбежала в землянку: «Товарищи, нас окружают фашисты?» Все мы до единого — связисты, посыльные, даже изнемогавший от потери крови подполковник Сидоров — с автоматами, винтовками и гранатами рассыпались по траншее и открыли огонь по гитлеровцам. Они залегли, а потом отступили. По всему полукольцу плацдарма контратака фашистов была отбита».

Передовые батальоны 69-й вели бой на западном берегу Днепра, а десант дивизии Орлова все еще не мог спустить лодки на воду.

— Весь участок сто сорок девятой дивизии противник накрывает сильным огнем, — доложил Горбин, работавший у стереотрубы.

Да, передовые батальоны залегли на берегу, несли бессмысленные потери. Тут теперь не пройдешь. Вызываю комкора к рации:

— Сейчас же отвести Орлова во второй эшелон. В ночь пустишь его по переправам левого соседа. Поддерживай Кузовкова всеми средствами.

27-й корпус тоже вел бой на правом берегу. Черокманов с блеском осуществил бросок через Днепр. Картина местности: на участке в 10 километров слева главную опасность таил остров Ховренков, справа над рекой возвышался мощный опорный пункт Лоев. На левом фланге комкор приказал поставить дым. Прямо против Лоева один из забайкальских полков начал демонстрацию. Внимание немцев было рассредоточено. Батареи из Лоева били по забайкальцам. С острова пулеметы строчили по дымовой завесе. Тем временем десантные расчеты 193-й и 106-й дивизий были уже на плаву. Доклад комкора: «Пошли!.. Прошу через пять минут второй налет по переднему краю». Вся сила армейской артиллерийской группы обрушилась на Лоев и Ховренков.

Начиналось самое главное.

Река в полосе 193-й дивизии отчетливо просматривалась с НП командира корпуса. Действительно появились на воде плотики с людьми.

Но плотики есть плотики. На них быстро не поплывешь. Многие из них подхватило течением и понесло вниз по реке. Противник обрушил на них огонь минометов, пулеметов, автоматов. Пустить бы сюда более подвижные табельные средства… Нельзя: приказом свыше запрещено рисковать ими.

Комкор не отрываясь звонил по телефону в дивизии, к саперам, требуя усиления десанта. А мы все, взволнованные и подавленные, смотрели на реку, на плотики, скрывавшиеся за сплошным частоколом всплесков от мин. И вдруг видим из трех пунктов переправы вырвались лодки, загруженные людьми.

Начальник инженерных войск фронта А. И. Прошляков уставился на комкора: кто разрешил нарушать запрет? Командир корпуса лишь плечами передернул. Наблюдаем за движением лодок. По сравнению с плотиками они движутся стремительно. Вот уже достигли середины реки.

Напуганный враг переносит на них весь огонь.

Из лодок первого пункта переправы одна разбита прямым попаданием мины, другая расстреляна пулеметами с острова. Не достигли берега и лодки с третьего пункта переправы.

Со второго пункта переправы, несмотря на сосредоточенный огонь, одна из лодок все же дошла до цели. Но она была пуста! Пораженные, мы смотрим и смотрим в бинокли. И видим: вытолкнув лодку на отмель, вылез из воды голый человек. В руках у него трепетал алый флаг. Воткнув древко в песок, человек исчез.

Красный флаг развевался на западном берегу! Гитлеровцы обрушили на него весь огонь. Этот кусок кумача наводил на них панический страх. А в это время саперы лейтенанта Швеца одну за другой выводили лодки на стрежень реки. В каждой — взвод солдат. Они быстро достигали противоположного берега.

После выяснилось, что флаг водрузил сапер сержант Власов. Видя, что в лодке не уцелеть, он разделся, взял веревку и, то и дело ныряя, потащил за собой лодку. Так ему удалось преодолеть Днепр. Вспомнив, что на дне лодки лежит флаг, он поднял его на вражеской земле. А когда гитлеровцы перенесли огонь на знамя, сержант пополз в немецкую траншею. Три пулеметчика вели огонь, не замечая советского солдата. А тот, подобрав их же автомат, одной очередью прикончил весь расчет и повернул пулемет против второй вражеской траншеи. Это ошарашило гитлеровцев. Пусть недолгим было замешательство врага, но оно помогло десяткам наших лодок почти без потерь преодолеть реку. Доставленная ими пехота с ходу атаковала вражеские траншеи.

Блестяще осуществил десант батальон майора В. Ф. Нестерова, шедший севернее острова Ховренков. За подвиги при форсировании Днепра и удержании плацдарма 22 воина этого батальона удостоены звания Героя Советского Союза. В настоящее время В. Ф. Нестеров является преподавателем Военной академии имени М. В. Фрунзе.

Мы вытирали вспотевшие лица и молча пожимали руку комкору. Ф. М. Черокманов улыбнулся.

— Хорошо, что успел раньше поседеть, а то не миновать бы сегодня…

Второй рейс-расчет дивизии Фроленкова был высажен на остров Ховренков с тыла. Захвачено до роты пленных, а главное — ликвидированы огневые точки, и переправа оказалась вне воздействия ружейно-пулеметного огня. Тотчас саперные части потянули на паромах пушки. Первый рейс парома занял полчаса. Комкор обрушился на Нилова:

— Какого дьявола! С таким темпом всю технику перетопите.

— На выгребных идут. Сносит…

— Придумывай что-либо другое. Однако в докладе Черокманов с большой теплотой говорил о 170-м саперном батальоне:

— Из над каждому надо дать Героя. За два часа в полном состав(R) стрелковый батальон переправили.

— Кто особо отличился?

— Взвод лейтенанта Швеца.

— Пришли его ко мне на НП в тринадцать ноль-ноль.

— Пришлю, товарищ командующий, если жив будет. Сейчас канат через реку перетягивают. Огня там хватает…

Бросок через Днепр удался. К 10.00 мы могли доложить во фронт, что на западном берегу закрепились четыре батальона. О первых успехах не докладывали, ожидая, когда прочно встанем на прибрежных высотах. Но К. К. Рокоссовский узнал стороной и ранним утром разыграл по телефону своего начальника штаба, зная его слабую струнтку.

— Михаил Сергеевич, что в шестьдесят пятой?

— Обстановку мне еще не докладывали, но, наверно, все еще топчется.

— Ну тогда поспи… А шестьдесят пятая-то уже на той стороне! — и весело рассмеялся.

…Из штаба фронта звонок И. С. Глебову:

— Где ваша армия?

— На месте, товарищ Малинин…

— Не дурите мне голову. Сколько батальонов на той стороне?

— Третий переправляем.

— Передайте мои поздравления, но докладывать нужно. Взыщу за такое безобразие!

Василий Швец прибыл на армейский НП, как было приказано, «13.00, когда движение через реку прекратили во избежание неоправданных потерь. Это был крепкий, среднего роста молодой офицер, видно, недюжинной физической силы. Командир 14-й инженерно-саперной бригады подполковник М. М. Виньков представил его:

— Наш первый кандидат на звание Героя!

— Генерал Черокманов лестно отзывается о вашем взводе, товарищ лейтенант. Доложите, как действовали.

— Взвод задачу выполнил, товарищ командующий. За два часа на тот берег доставлен стрелковый батальон сто девяносто третьей дивизии.

— Кто особо отличился?

— Старшие десантных лодок сержант Рогозин, ефрейтор Макаров, рядовые Власов и Кононенко, еще сержант Тарасенко…

— Тарасенко? Это он на озере учил солдат плавать?

— Он самый. Та тренировка сегодня еще как сказалась!.» На первых порах было хорошо, все восемь лодок вышли бесшумно, немцы не заметили. До берега осталось метров тридцать. Тут нас накрыли огнем. Пули пробивали лодки насквозь. Затыкаем пробоины, гребем. Вижу — тонет лодка Рогозина. У Тарасенко тоже. Не иначе придется нырять! Старшие командуют: «За мной, вперед!» — и в воду. Все доплыли. Три уцелевшие лодки пристали. Оставил у них по саперу, остальные вместе со стрелками атаковали первую траншею…

Скованность у лейтенанта прошла, и он докладывал свободно, отдаваясь живому впечатлению недавнего боя, С каждым словом доклада на фоне геройских действий саперного взвода все ярче обрисовывалась одна фигура — сержанта Рогозина. Он первым доплыл до берег». В траншее схватился с немцами врукопашную. Швец говорил, что видел, как к сержанту бросилось несколько немецких солдат. Он исчез в куче борющихся тел, но вот поднялся, действуя автоматом, как дубиной.

После боя за первую траншею Швец отозвал своих людей на берег. Стрелки дрались во второй траншее, но саперы должны были делать свое дело. Часть их обезвреживала мины. Другие повели лодки обратно. Отделение Рогозина погрузило раненых и второй раз пересекло Днепр, лавируя между разрывами снарядов, пулеметными трассами с острова Ховренков.

Правее, непосредственно против Каменки, десантная переправа не удалась. Почти вся передовая группа была расстреляна из автоматов и пулеметов. Все лодки оттуда перебросили на переправу Швеца. В третий раз Рогозин повез солдат через реку, снова вернулся с ранеными. Прибежал капитан Нилов. Взвод саперов получил новую задачу: паром на веслах движется медленно, нужно перетянуть канат — быстрее, десантники ждут пушки. Швец оглянулся, прикидывая, кто способен на это. «Перетянем!» — ответил на взгляд командира Рогозин. Лодка пошла. Со 100 метров вернулась: канат перебило осколком. Потянули запасной. На середине Днепра снаряд разорвался очень близко. Семеро саперов убито. Рогозин ранен. Лицо — кровавая маска. Выбит глаз. Но он командует теми, кто остался в живых. Полкилометра каната при быстром течении — это тяжесть. Берег уже близко, но стрела выгиба большая. Не хватает. Саперы со своим командиром прыгнули в воду, с помощью подоспевших стрелков дотянули канат и закрепили. Рогозин приказал грузить раненых.

— На обратный путь у него уже не хватило сил, — говорил В. В. Швец. — В лодке потерял сознание. В беспамятстве был доставлен в госпиталь.

Федор Карпович Рогозин не вернулся в нашу армию, по память о нем долго жила в саперных частях, воодушевляя новых людей на подвиги. Мне радостно сообщить читателю, что герой Днепра поправился после тяжелого ранения. Золотую Звезду ему вручили в госпитале. От демобилизации он отказался, до конца войны служил старшиной роты в тыловых частях, а ныне работает заместителем директора на одном из московских заводов.

Но возвратимся в Каменку, на наш НП. Лейтенант Швец закончил доклад. Фотограф армейской газеты попросил разрешение сфотографировать героя. Обязательно! Гласность подвига — великое дело! У выхода из блиндажа Швец остановился… «Что ж это я один?» Он быстро притянул к себе парторга саперной роты красноармейца Ешназарова. «Давай вместе!» Так их и заснял корреспондент командира прославленного взвода и руководителя партийной организации, воспитавшей таких золотых людей.

Хорошо сражалась сто девяносто третья. Заслуженно получила дивизия гордое наименование Днепровской. Действовали слаженно, напористо. Вслед за передовыми батальонами на западный берег пошел второй эшелон. Паром ускорил переправу. К полудню на той стороне развернулись еще два батальона 685-го полка. Броском преодолели рубеж заградительного огня. Трудно пехоте без пушек. При форсировании водных преград огонь орудий прямой наводки часто решает успех захвата плацдарма. Кинжальный огонь из дзотов, внезапно появляющиеся танки, контратаки численно превосходящих сил противника не дают продвигаться вперед и угрожают сбросить десант в реку. Фроленков понимал это. Генерал сам был горяч, поспевал всюду, не раз его видели в пекле боя. Кровь играла у этого видавшего виды, хотя еще и не старого комдива (Фроленкову в ту пору не было и сорока лет). Но, посылая людей в бой, он прежде всего старался обеспечить атаку, чтобы и успех был и меньше крови пролилось. Так и на Днепре. В каждом рейсе приказал брать на паром орудия полковой артиллерии и истребительного противотанкового дивизиона. Пехота помогала артиллеристам. Грузили столько пушек, сколько вмещалось. Стрелки располагались где придется — сидели, свесив ноги, на самом краю парома, верхом на стволах орудий, на лафетах. А вокруг бушевали разрывы… «За Фроленкова спокоен, — докладывал командир корпуса в 12 часов дня, — у него уже полковая за Днепром».

Приятное известие! Это и есть один из элементов четкого взаимодействия родов войск в динамике боя. Хорошим организатором форсирования показал себя комдив.

— Передайте Андрею Григорьевичу и всем бойцам сто девяносто третьей спасибо от Военного совета и от меня лично, — попросил я Черокманова.

Упорно дралась 193-я на плацдарме. В 600 метрах южнее Лоева противник контратаковал. По численности силы равные: батальон на батальон, рота на роту. Чья возьмет? Славно сработали артиллеристы 685-го стрелкового полка. Под прикрытием огня пяти истребительно-противотанковых орудий они выкатили пушки прямо в цепь своей пехоты и ударили осколочными прямой наводкой. Стрелки довершили дело — дружно пошли в штыковую. Дрогнул враг.

— Орлы Фроленкова во второй траншее, — доложил Черокманов и добавил: — Не плохо отвечают на благодарность Военного совета.

Под вечер комдив 193-й начал переправу 883-го стрелкового полка. Высадившиеся на западном берегу батальоны спешили вперед, примыкали к передовым подразделениям, которые уже отбросили немцев за 2 километра. Ударная сила дивизии на плацдарме наращивалась с каждым часом.

Наступила ночь, наша союзница. Под прикрытием темноты 69-я дивизия возобновила переправу. И. А. Кузовков готовил захват Шитцов силами разведроты. Ночью она переправлялась через Днепр и, глубоко обойдя Шитцы с юго-запада, стремительной атакой овладела к утру этим сильным опорным пунктом. За Днепр в дивизии перешли все командиры полков, а к рассвету на западный берег перенес свой наблюдательный пункт комдив. Иван Александрович Кузовков стремился быть ближе к войскам. Эта командирская черта играла в десантной операции важную роль. Войска чувствовали, что комдив разделяет с ними все трудности, что в критический момент можно рассчитывать на его активную помощь.

На участке 69-й форсировала Днепр и дивизия Орлова. Она сразу начала расширять плацдарм, двигаясь к десанту Фроленкова и сбивая немцев с кромки берега.

В корпусе Черокманова каждая дивизия, кроме фроленковской, сумела переправить к утру по одному полку со средствами усиления. В 193-й за ночь все части с артиллерией были за Днепром.

В середине ночи начали действовать все паромы. У острова Ховренков два батальона саперной бригады строили мост. Там распоряжался наш инженер. Приехал начальник инженерного управления фронта генерал-майор Алексей Иванович Прошляков и тоже ушел на мост к Швыдкому. А. И. Прошлякова в армии любили. Все эти шесть дней подготовки к броску через Днепр он был с нами, помогая советом, людскими и материальными резервами своего управления. И теперь, в самый горячий момент, он был готов прийти на помощь.

Противник уже не доставал до реки ружейно-пулеметным огнем. Но артиллерия била по нашему берегу беспрерывно. С рассветом появились немецкие самолеты. Бомбовые ударяя по переправам и плацдарму. Вновь контратаки. Одновременно с нескольких направлений. Создалась угроза открытому левому флангу 69-й дивявии. Численно превосходящими силами враг пытался отрезать частя дивизии от берега реки. К. И. Иванов предвидел назревавшую опасность. Корпусная артиллерийская группа получила задачу остановить контратаки заградительным огнем. Вражеские части, усиленные танками, прорвались через заградительный огонь. Но Кузовков уже имел на плацдарме всю дивизионную артиллерию. Комдив приказал артиллерийскому дивизиону майора М. Я. Сорокина выдвинуться на прямую наводку на левый фланг соединения. Бахметьев докладывал комдиву:

— Отбились, товарищ генерал!.. Думал: все тут ляжем, но отбились. Благодаря Сорокину!.. Исключительная точность стрельбы по противнику, подошедшему вплотную к нашим боевым порядкам! Прямо перед нами восемь немецких танков горят…

Очень опасную контратаку отбил 303-й полк. Его командир майор Ситник в самый трудный момент был тяжело ранен. Полк возглавил молодой офицер начальник оперативного отделения дивизии Г. Ф. Малоног.

Кузовков не преминул сразу же доложить мне об этом по радио. Он подчеркнул:

— Малоног организовал бой с большой смелостью, решительностью и умением!

— Поздравляю от души, Иван Александрович. Рад, что подполковник оправдал твои надежды.

Дело в том, что по поводу этого офицера у нас с комдивом долго шла «тяжба». Впервые я встретил Малонога в должности начальника штаба 237-го полка и усомнился, может ли он возглавлять штаб. Уж очень застенчив. Совсем не командирский характер. Таково было первое впечатление, и вдруг через некоторое время комдив предложил назначить его начальником оперативного отделения дивизии. Я долго противился. Но Кузовков настоял на своем. Назначили и не ошиблись. Поэтому-то прямо с плацдарма комдив поторопился доложить о подвиге подполковника. За мужество и мастерство на днепровском плацдарме Г. Ф. Малоног был удостоен звания Героя Советского Союза. После войны он окончил академию, командовал дивизией.

16 октября бои продолжались с неослабевающей силой. Противник двинул против ваших плацдармов новые соединения: из-под Гомеля — 216-ю пехотную дивизию, а из междуречья — 102-го. Но это уже не могло изменить ход событий. Армия прочно стояла за Днепром. В ночь на 17 октября — повторяю, за сутки! был готов большегрузный мост и по нему прошла вся артиллерия 18-го корпуса, а затем 60-я дивизия.

Занятие в предыдущую ночь Щитцов развязало руки всему корпусу. Иван Иванович Иванов сам приехал в Шитцы, нашел Кузовкова, обнял его, расцеловал.

— Ты извини меня, Иван Александрович, за несправедливость, — сказал с партийной прямотой комкор. — Теперь я вижу, что стоит шестьдесят девятая дивизия.

— Мы оба квиты, — радостно отшутился комдив.

С тех пор они стали друзьями.

Отбив контратаки, корпус возобновил наступление.

На левом фланге развернулись два полка 60-й дивизии. К вечеру 17 октября они обошли опорный пункт Вывалки и овладели им во взаимодействии с бахметьевским полком. В Вывалках был захвачен немецкий штаб. Ворвавшиеся в него первыми разведчики 60-й дивизии обнаружили труп немецкого генерала. Ноги оторваны. Очевидно, погиб при артналете. Гитлеровские офицеры бросили тело своего начальника.

К 17 октября за Днепром был почти весь корпус Черокманова. Получив значительную часть паромных переправ, комкор сумел за ночь перебросить на плацдарм обе дивизии и частично бригаду Санковского и двинулся вверх по берегу реки, круто поворачивавшей от Лоева на северо-запад. К исходу 17 октября правофланговые части корпуса освободили Лоев.

Продвижение наших соединений в северо-западном направлении создавало непосредственную угрозу городу Речица, связывавшему гомельскую группировку противника с ее оперативным тылом. Под ударом оказались фланг и тыл немецких войск, действовавших в междуречье Сож — Днепр. Немецкое командование в ночь на 18 октября начало отводить свои силы из междуречья, уплотняя фронт перед наступавшими по правобережью частями 65-й армии. И тут сыграл свою роль 19-й корпус. Дмитрий Иванович Самарский все время ждал этого счастливого момента. С первого дня боев за днепровский плацдарм его корпус и приданная ему 246-я дивизия активными действиями сковывали значительные силы немцев. Теперь решительным ударом они сбили прикрытие, оставленное в междуречье, и перешли в преследование отступающих вражеских дивизий. Вечером 20 октября войска 1,9-го корпуса форсировали Днепр севернее Лоева и прикрыли фланг корпуса Черокманова.

Оборона немцев на днепровском рубеже рушилась. В итоге пятидневных боев наши войска расширили плацдарм до 18 километров по фронту и 13 километров в глубину. Вся армия за пять дней перешагнула мощную водную преграду. Перед ней находилась вторая полоса заблаговременно подготовленной немецкой обороны — так называемые «надвинские позиции». Попытка прорвать этот рубеж с ходу не удалась. Сокращение линии фронта позволило врагу уплотнить боевые порядки и создать сильную огневую систему. Ночью 20 октября пришла шифровка командующего фронтом: временно до получения. резервов прекратить наступление, стойко удерживать плацдарм, ввести все дивизии в первый эшелон, штабы и тылы подтянуть ближе к войскам, очистить на плацдарме районы сосредоточения для четырех-пяти новых корпусов.

Утром командующий приехал на КП 65-й с группой генералов и офицеров управлений фронта. Армии ставилась новая задача.

На столе — большая оперативная карта. Красные стрелы показывают направление ударов. После прорыва надвинских позиций — наступать вдоль западного берега Днепра, овладеть Речицей; вторым ударом на юго-запад во взаимодействии с армией генерала Белова занять города Василевичи и Калинковичи.

— Выполнив этот замысел, — говорил К. К. Рокоссовский, — ваши войска выйдут в Полесье, лишат гомельскую группировку противника основных коммуникаций и поставят ее под угрозу окружения. Трех корпусов для ре шения такой задачи вам не хватит. Поэтому я передаю вам основные фронтовые резервы. Получите кавалерийские корпуса Крюкова и Константинова, девятый танковый корпус Бахарева, первый Донской танковый Панова и артиллерийский корпус прорыва Игнатова. Все эти силы предназначены для развития успеха после прорыва надвинских позиций и выхода на оперативный простор. Корпуса до начала наступления должны быть сосредоточены на плацдарме во втором эшелоне армии. На перегруппировку, по нашим подсчетам, потребуется около двадцати дней.

Задача ясна. Началась подготовка к новому удару по врагу. Вспоминаю эти горячие дни с чувством признательности к боевым товарищам. Армия вдруг разбухла до восьми корпусов. Случай редкий в военной практике. Только сплоченный и владеющий опытом коллектив офицеров и генералов мог справиться с руководством такой массой войск и не подкачать в деле организации, планирования и обеспечения. Таким коллективом и являлось управление 65-й армии.

Все резервы фронта — в действие, да еще в одну армию! Оригинальное решение. Рискнуть на такой шаг можно, когда способен предвидеть ход и исход событий и все рассчитать. К, К. Рокоссовский не придерживал резервы для страховки, если в том не было явной надобности. Искусство смелого маневра силами и средствами — несомненный признак полководческого таланта.

На плацдарм, за Днепр, непрерывным потоком каждую ночь шли войска. Первым сосредоточивался Донской гвардейский танковый корпус М. Ф. Панова. С генералом Пановым мы сошлись ближе и быстрее, чем с другими комкорами. Это был подвижной, очень энергичный человек. Он, между прочим, никогда не подчеркивал, что командует корпусом Резерва Верховного Главнокомандования. На его военный и партийный опыт можно было положиться — Михаил Федорович вступил в партию в 1919 году, всю сознательную жизнь отдал армии, в тридцатых годах получил академическое образование. Руководил Панов своими частями спокойно, был внимателен и к главному, и к мелочам.

Вместе мы проверяли маскировку танков, уточняли порядок взаимодействия, знакомили командиров бригад с командирами стрелковых соединений, на участках которых танкам предстояло войти в прорыв. Больше всего нравилось, что танкисты никогда не стремились получить от пехоты готовенький «чистый» прорыв. Понимали, что такого в природе боя не существует, я всегда стремились помочь пехоте, использовали каждый ее успех для завершения наметившегося прорыва во вражеской обороне и выхода на оперативный простор. Офицеры танкового корпуса в ходе наступления выезжали в стрелковые дивизии, выясняли обстановку на поле боя, вели разведку и на себя, и на пехоту, координировали действия со стрелковыми соединениями и частями.

Во всех последующих боях этот корпус почти всегда был неизменным спутником нашей армии. Мы привыкли считать его своим. Формально он должен был комплектоваться техникой и людьми «а счет резервов фронта, но мы часто отдавали ему лучших командиров и бойцов из гвардейских частей. Наша армия многим обязана гвардейцам-танкистам Донского корпуса.

Вскоре на плацдарм вышли танкисты генерала Бахарева, а за ними и другие корпуса.

Рокоссовский предвидел, что прорыв надвинских позиций приведет к крушению всей немецкой обороны в полосе Центрального фронта. Однако Белов и Романенко высказывали недовольство тем, что все фронтовые резервы идут в 65-ю армию. Рокоссовский не терпел обостренных взаимоотношений с командирами и тем более между командармами. У него был свой стиль налаживания товарищества и дружбы среди военачальников. За несколько дней до наступления он привез к нам обоих командармов.

Командный пункт 65-й перебазировался за Днепр, в Лоев. Дивизии первого эшелона вели непрерывные бои в обороне. Противник наносил контрудары, вводил в дело крупные резервы, видимо рассчитывая разгромить нашу армию на надвинских позициях, которые он называл «вторым днепровским валом».

Рокоссовский, Романенко и Белов приехали на плацдарм под вечер. Лоев дымился после налета пикирующих бомбардировщиков. С севера слышался грохот артиллерийского боя.

— Мы к тебе поужинать, Павел Иванович. Угощай!.. За столом Рокоссовский расспрашивал о подробностях форсирования, повел непринужденную беседу о возможностях, открытых выходом войск за Днепр. Он говорил:

— Мы рассчитывали, что прорыв вражеской обороны на берегу Днепра откроет путь непрерывному наступлению. Не получилось. Противник стянул на надвинские позиции пять дивизий. Он оказался более мобильным, чем мы ожидали. Но он в свою очередь допускает еще более грубую ошибку. Гитлеровцы не приняли жесткую оборону, а непрерывно наносят контрудары. Я считаю, что это выгодно нам. Как вы, товарищи, думаете?

— Бесспорно, — согласился Белов. — Надо стоять на месте, перемолоть вражеские резервы. Затем удар, прорыв — и перед шестьдесят пятой может открыться перспектива выхода на оперативные просторы.

— Да, перспективы очень заманчивы, — поддержал Романенко.

— Вот именно! — продолжал командующий фронтом. — Если шестьдесят пятая армия прорвет надвинские позиции, выйдет на коммуникации противника, то гомельская группировка немцев окажется в очень тяжелом положении. Но для этого удара армия должна иметь крупные резервы.

— Конечно, конечно, — единодушно поддержали Белов и Романенко.

— Значит, договорились. Мнение у нас единое, Предлагаю тост за успех!

В дверь заглянул Ф. Э. Липис. Выражение лица тревожное. Я понял все и обратился к командующему:

— Прошу разрешения удалиться на НП. Обстановка напряженная.

— Идите, Павел Иванович, не будем вам мешать. Я останусь, заночую здесь. А вы? — обратился Рокоссовский к Белову и Романенко.

— Поедем, товарищ командующий. У нас ведь тоже дела.

— Не смею задерживать.

Попрощавшись, гости сели в машины. Липис, все время следовавший за мной, доложил:

— Кавдивизия отошла на полтора — два километра. Остановилась. Противник тоже дальше не пошел.

— Надо немедленно восстановить положение. Усиливайте кавалеристов стрелковым полком из резерва. Свяжитесь с Бахаревым. Пусть поддержит контратаку двумя батальонами танков.

— Бахарев возражает использовать силы корпуса как танки непосредственной поддержки пехоты.

— Что, он сюда наблюдателем приехал? Пусть выполняет приказ.

Услышав громкий разговор, Рокоссовский вышел на крыльцо.

— Что случилось, Павел Иванович?

— Конники попятились. Сейчас восстановим.

— Зайдите, — приказал командующий, — давайте карту.

Липис показал участок боя.

— Что намерены предпринять?

— Кавалеристы с резервным стрелковым полком контратакуют с фронта, а двумя танковыми батальонами на корпуса Бахарева ударим по флангам.

— Хорошо, действуйте.

Па Бахарева пришлось воздействовать именем командующего фронтом. С этим комкором стычки назревали не впервые. Он считал, что танковый корпус Резерва Главного Командования можно вводить в бой только после прорыва обороны противника. Но война — не учебное поле. В бою создаются порой такие условия, которые не вкладываются в рамки устава.

Танки выдвинулись на заданные рубежи. Удар с пехотой получился дружным. Немцы дрогнули и отошли. Положение на участке кавдивизии было восстановлено. Противнику удалось поджечь три наших танка. Стрелки и кавалеристы потерь почти не понесли.

Чтобы усилить оборону на этом участке, кавалеристов, показавших себя недостаточно стойкими, заменили стрелковыми частями. Оставили в обороне и оба танковых батальона, участвовавших в контратаке.

Вся ночь прошла на НП в ожидании новых ударов противника. Однако их не последовало. Среди захваченных ночью пленных было несколько солдат и офицеров, принадлежавших к охранным батальонам и армейским тыловым частям. На допросе пленные рассказывали о больших потерях. Видимо, противник исчерпал свои резервы на нашем направлении. Можно готовить наступление.

Рокоссовский согласился с этим выводом, обещал помочь разведать глубину вражеской обороны силами фронтовой разведки. Попрощавшись, он уехал.

Впервые за много дней одолела усталость. Глебов сочувственно сказал:

— Отдохните, Павел Иванович. А мы тем временем подготовим свои соображения.

Часа через три пришел Радецкий с наградными листами на товарищей, представленных к званию Героя Советского Союза за подвиги при форсировании Днепра.

Он знал, чем поднять жизненный тонус. Сели вместе и стали разбираться. Славные люди! Воскресли картины недавних боев, в которых столько было беззаветной преданности Родине и высокого воинского мастерства. 183 человека представляла 65-я к званию Героя. Цвет армии. Живое свидетельство ее зрелости. Тут были люди, уже знакомые читателю, — Василий Швец, Федор Рогозин, Василий Тарасенко и другие наши знаменитые саперы. Был прославленный командир полка Иван Бахметьев и его заместитель по политчасти Александр Сидоров, возглавивший первую десантную группу; был несгибаемый комбат Иван Кулешов и его боевой друг артиллерист Виктор Бутылкин…

К сожалению, лишь о немногих товарищах удалось рассказать по ходу боевых действий, хотя каждый подвиг настоятельно требует описания.

18-й корпус представлял к званию Героя Советского Союза капитана Филиппа Алексеевича Потапенко.

— Этого офицера хорошо знаю, — сказал Радецкий. — Харьковчанин. Волевой, смелый. Он был в двести тридцать седьмом полку начхимом. При встрече на Десне просил: «Помогите перейти на командную должность. Сижу в тылу, когда все наступают. А ведь я коммунист. Хочу быть впереди». Тогда я подсказал командиру дивизии: если достоин, уважьте просьбу. Уважили.

Как заместитель командира батальона, Потапенко геройски проявил себя на плацдарме. Десять контратак отражено под его командованием. Сам был тяжело ранен, но до подхода главных сил продолжал руководить боем.

Гвардии капитан Петр Алексеевич Чудинов, командир батареи 279-го артполка, представлен к награде посмертно. Тоже коммунист. Сибиряк, из села Баево, Алтайского края.

Радецкий читал наградной лист, и перед нами, будто живой, возникал образ этого бесстрашного офицера. «23 октября противник вновь перешел в контратаку. Пехоты у нас оставалось мало. Чудинов вытянул орудия батареи прямо в передовую цепь стрелкового батальона. Прямой наводкой артиллеристы расстреливали немецкие танки «тигр». На левом фланге фашистам удалось ворваться в наши окопы. Немцы захватили одно орудие и стали его разворачивать, чтобы бить вдоль наших окопов. Увидев это, Чудинов повел всех ящичных, ездовых, телефонистов в атаку. С возгласом «ура!» он первым бросился на врага. Орудие отбито, но капитан смертельно ранен. Ценой своей жизни он спас стрелковый батальон от разгрома и помог ему удержать занятые позиции».

Нельзя было без волнения думать об этом подвиге. Таким людям надо ставить памятники вечной славы!

— «Гвардии рядовой Семен Антонович Воликов, разведчик-наблюдатель двести третьего гвардейского гаубичного артиллерийского полка, — зачитывал Николай Антонович. Русский, бывший рабочий Тарасовского зерносовхоза, Ростовской области, комсомолец, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения…» Понимаешь, он получит Золотую Звезду в год своего двадцатилетия!.. Но тут расходятся мнения. Командир полка Вахрамеев и командир бригады Телегин представляют его к званию Героя, а товарищ Веский делает заключение: «Достоин ордена Красного Знамени».

— Почему?

— Я спрашивал. Нельзя, говорит, всех Героями делать.

— Делать? Что за аргумент! Люди становятся героями. Прочти, что о нем написано.

— Слушай. «Вместе со штурмующими частями шестьдесят девятой стрелковой дивизии Воликов первым форсировал Днепр. Достигнув правого берега, в рукопашной схватке уничтожил семь фашистов. Продвинувшись вперед, занял наблюдательный пункт, откуда вел разведку и обнаружил три артиллерийские батареи и пять станковых пулеметов противника. Связь с огневыми позициями полка нарушилась. — Да, помню, комдив докладывал об этом!.. — Радиостанция разбита. С разрешения пехотного командира Воликов переплыл Днепр, передал данные командиру полка и вновь возвратился на правый берег. Плыл на полуразбитой ледке, под огнем врага. В дальнейшем он обнаружил три вражеские батареи и корректировал огонь своего полка. Батареи были уничтожены».

— Геройский подвиг!

— Заслуженно представлен к званию Героя. Поскупился Веский. Не примем во внимание его мнение?

— Не примем. Подписывай! Сорок восемь героев воспитали командиры я политработники 69-й Краснознаменной Севской стрелковой дивизии. У командования корпуса и Военного совета армии было единое мнение, что сам комдив заслужил высокое звание Героя Советского Союза. Не знаю, насколько удался автору этих строк замысел, а хотелось, вспоминая деятельность Ивана Александровича Кузовкована должности комдива 69-й, показать офицера-коммуниста с характером, активным до «строптивости», горячо любящего военное дело и знающего в нем толк. Днепр был для 69-й венцом. А раньше, начиная с Севска, — упорное восхождение к этому выдающемуся подвигу. На каждом рубеже дивизия делалась лучше, организованнее, собраннее, формируя в себе качества идущей впереди. В свое время М. И. Драгомиров писал:

«Велика и почетна роль офицера, и тягость ее не всякому под силу. Служить так, чтобы к концу службы офицер мог сказать: «Много людей прошло через мои руки и мало было среди них таких, которые от того не стали лучше, развитее, пригоднее для всякого дела…» Думаю, что все сослуживцы И. А. Кузовкова отнесут к нему эти слова.

…Радецкий, сидя рядом, читал вслух составленную в 18-м корпусе реляцию на комдива. Она начиналась скупыми данными, для которых работники отделов кадров придумали подходящее название — «объективка».

«Рождения 1903 года, русский, уроженец города Борисоглебска. В Красной Армии с 1923 года, член ВКП(б) с 1926 года…»

Данные эти, конечно, нужны. Но в них не видишь субъективного пути, всех жизненных трудностей, в которых начинается закалка человеческого характера.

Кузовков был сыном железнодорожника. Сыпняк унес отца и мать. Шестнадцатилетний Иван остался кормильцем большой семьи — семеро малолетних братьев и сестер. Он тянул их как мог. Борисоглебск — не промышленный город, заработки случайные. Троих упросил принять в детдом. Зима 1919 года. Голод. Нужда заставила заниматься извозом. Летом огородничал. Так продержался до 1923 года. За это время двое умерли от голода. Одного брата определил в лесную школу, самую младшую сестру взяли родные. Сам подался в армию — добровольцем в 49-й полк 9-й кавдивизии.

Был старателен в службе. Комбриг увидел в красноармейце склонность к военному делу. «Хочешь учиться на красного командира?» У того только глаза сверкнули. В 1924 году направлен на учебу в Объединенную военную школу имени ВЦИК. Ее воспитанников в армии и в народе зовут кремлевскими курсантами. Почетным курсантом в ней состоял Владимир Ильич Ленин, и книжка красноармейца была вручена вождю от имени коллектива школы.

Окончил Иван Кузовков кремлевскую школу в числе лучших. Получил право выбора места службы. Можно остаться в Москве, хочешь — в Ленинград или Киев. Молодой офицер выбрал погранвойска. Здесь и служил до 1933 года. Затем учеба в Высшей школе пограничников. Окончил с отличием и был оставлен преподавателем тактики. Стал старшим преподавателем, потом начальником кафедры военных дисциплин. Учил других и сам учился: заочно окончил в 1939 году Академию имени М. В. Фрунзе.

Война застала Кузовкова в должности заместителя начальника Высшей пограншколы по учебной части. Вскоре он был назначен начальником штаба 32-й армии, а в конце сентября отозван в штаб Резервного фронта в Гжатск. Участвовал в тяжелых октябрьских боях под Вязьмой, Гжатском, Малоярославцем. Год службы в штабах, и наконец он принял дивизию, с которой и пришел на Центральный фронт.

Путь, как видно, у этого человека был нелегкий. Теперь наша молодежь таких трудностей не знает. Меня весьма заинтересовал один момент: почему наш славный комдив в ранней молодости «подался в армию»?

Этот вопрос ему однажды был задан уже после войны:

— Что все-таки толкнуло на военную службу? Призвание почувствовал?

— Какое там призвание! — отмахнулся Кузовков. — Ничего такого не чувствовал… Целеустремленность с пеленок — это, знаете, литература. В жизни получается грубее… Любовь к лошадям, вот что меня толкнуло в армию. Чего вы смеетесь? Я докладываю, как было. Зачем приукрашивать? Обожал лошадей. Тогда и пристал к кавалеристам. Увидел лошадей — и глаз отвести не могу. Красноармейцы приголубили, так я и стал добровольцем сорок девятого кавполка. Все прочее дала армия и те, кто меня учил.

Страсть к лошадям осталась у комдива и на войне. Верхом на своей Ульке он разъезжал по полкам и батальонам, не признавая другого транспорта.

Звание Героя Советского Союза — высший аттестат боевой солдатской славы, мужества, воинского мастерства, любви к своему Отечеству. Знакомство с наградными листами открывало все новые и новые картин и подвигов.

— «Ефрейтор Иван Михайлович Колодий, — читал Радецкий очередную реляцию. Украинец. Ранее награжден двумя медалями. Переправлялся с передовым отрядом. У западного берега разрывом снаряда была разбита лодка. Связист тяжело ранен в спину. Напрягая последние силы, вплавь добрался до берега. Истекал кровью, но пошел вперед. Развернул рацию, установил связь с батареей и передавал координаты целей. По данным, полученным от него, батарея уничтожила шестнадцать огневых точек, подавила огонь трех немецких батарей, уничтожила до шестидесяти фашистов. В последних контратаках стрелкового батальона И. М. Колодий принимал личное участие, бил немцев огнем из автомата и гранатами. Уничтожил пятнадцать гитлеровцев. После оказания медицинской помощи покинуть поле боя отказался, остался в строю». Вот это связист, — заключил Николай Антонович. — С таким нигде не пропадешь.

Среди героев славной 106-й стрелковой дивизии запомнился и молодой ефрейтор Борис Андреевич Цариков. Он — белорус из Гомельской области, незадолго до фашистского нашествия окончил семь классов школы. В самом начале войны родители погибли, брата гитлеровцы угнали в Германию. Борис решил уйти к деду кузнецу в другую деревню. Но и эту деревню занял враг. Однажды в кузницу вломился фашист и грубо стал что-то требовать от старика, не добившись ответа, убил его очередью из автомата. Борис молотом раздробил гитлеровцу голову, забрал его автомат и ушел к партизанам. В отряде Бати он служил разведчиком, пробрался по заданию в карательный отряд. Его поймали, избили, повели на расстрел. Уловил момент, сбежал из-под расстрела и вернулся в партизанский отряд. За партизанские подвиги Цариков был награжден орденом Красного Знамени. Вручал ему орден лично Михаил Иванович Калинин. После начал службу в Красной Армии, в 106-й дивизии. 15 октября сорок третьего года Б. А. Цариков в числе первых солдат форсирует Днепр, ставит на правом берегу Красное знамя и десять раз переплывает Днепр, поддерживая связь с командиром полка.

Следующий наградной лист политработника капитана Николая Артамоновича Шевелева, заместителя командира стрелкового батальона. Шел в передовом десантном отряде. Отряд попал под пулеметный огонь. Каждая лодка — мишень. До берега — метров двадцать. На веслах уже не пройти: всех посекут. «За мной!» крикнул капитан и бросился из лодки. Вода по грудь. Можно идти, пригнув голову к самой воде. Немецкие пулеметчики потеряли цель. Шевелев первым выскочил на берег, бойцы за ним. Дружная атака — и вот уже первая вражеская траншея. В рукопашной схватке против трех гитлеровцев погиб герой-коммунист. А десант достиг цели. Знает ли об этом подвиге своего земляка молодежь города Брянска? Там, на улице Ленина, в доме «№ 62 жил до войны Николай Артамонович…

Что ни наградной лист, то имя нового богатыря. Гвардии сержант Андрей Федорович Воронин, командир пулеметного отделения. Огнем обеспечил высадку десанта. Уничтожил 20 гитлеровцев… Сержант Тимирбек Ибрагимов, по национальности казах. В ночь на 16 октября со своим отделением вел разведку. Предупредил внезапную контратаку, вступил в бой с ротой фашистов. Пулеметным огнем два часа сдерживал врага, пытавшегося ударить по открытому флангу передового десантного батальона… Пулеметчики, связисты, стрелки, артиллеристы — солдаты всех специальностей, всех родов войск… Русские, украинцы, белорусы, казахи, латыши, татары, армяне — люди многих, многих национальностей… Коммунисты и комсомольцы, молодежь и пожилые — все шли плечом к плечу. Героизм масс! Что может лучше характеризовать единство духа бойцов Советской Армии!

Мы еще не закончили работы с наградными листами, когда в армию приехал маршал войск связи И. Т. Пересыпкин. Он вместе с вами с восхищением читал реляции и записывал фамилии связистов — рядовых и сержантов. Поставлены подписи на последнем наградном листе. Маршал, показывая на свой блокнот, сказал:

— Здесь набралось двенадцать человек. Не сомневаюсь, все они будут Героями Советского Союза. Не можете ли откомандировать их в мое распоряжение?

— Зачем?

— Хочу определить на учебу. Вырастут замечательные офицеры связи!

Трудно не посчитаться с такой просьбой. Иван Терентьевич сказал:

— Вот это государственный подход к делу, спасибо. Я понимаю, что откомандирование таких опытных кадров идет вам в ущерб…

— Конечно, мы теряем, но рассчитываем на помощь!

— Ага, теперь уже подход ведомственный! Чем же могу помочь?

— Не хватает радиотехнических средств, товарищ маршал!

Пересыпкин пообещал выделить армии 12 радиостанций. Вскоре мы действительно их получили, правда только семь, но и за это были весьма благодарны.

— Неплохую идею подал маршал, — несколько позже сказал Николай Антонович. — Может, ухватимся за нее?

Прикинули: человек сто наберем! Тут же решили направить наш боевой актив на армейские курсы младших лейтенантов. Позвонил Рокоссовскому. Он одобрил.

Курсы эти были нашей гордостью. Герои боев отдали учебе все силы, выросли замечательные командиры взводов.

Одним из важнейших итогов боев за Днепр было огромное усиление партийного влияния в массах войск. В эти напряженные боевые дни у нас 3251 человек был принят в ряды нашей великой партии. С надеждой и верой в успех мы готовили прорыв надвинских позиций.

Три десятилетия прошло с того времени. Много утекло воды… Но хорошо помнят ветераны 65-й героический подвиг советских воинов на Днепре! Дружный и поныне коллектив ветеранов бывшей 69-й Севской дважды Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова дивизии увековечил подвиг героев Днепра: в июне 1965 года в старинном украинском поселке Радуль был открыт обелиск из темно-серого гранита. На постаменте надпись:

«Здесь в октябре 1943 года Севская Краснознаменная дивизия форсировала Днепр и овладела опорным пунктом Щитцы, обеспечив плацдарм. Дивизия в составе 65-й армии вступила на белорусскую землю, освобождая ее от фашистских захватчиков».

Этот памятник вечной славы был сооружен на средства однополчан при горячем участии местных жителей. На открытие обелиска прибыло свыше 80 бывших воинов прославленного соединения, героев форсирования Днепра. Грудь восемнадцати участников торжества украшали Звезды Героев Советского Союза!

Очень крепко надо любить свою дивизию, своих фронтовых друзей, чтобы собрать такое большое количество однополчан… Из далекого Магадана приехала в Радуль бывший хирург дивизии Инна Назаровна Лысикова, из Кургана прибыл бывший командир батареи Владимир Васильевич Волков-Музылев вместе с супругой Мариной Васильевной, которая «прихватила» с собой пятнадцать ребятишек-учеников. Это замечательно!

Дети почувствовали романтику великой победы, услышали рассказы живых свидетелей об отваге своих отцов и дедов.

Здесь собрались: бывший командир 18-го стрелкового корпуса генерал-лейтенант запаса И. И. Иванов, бывший командир дивизии генерал-лейтенант И. А. Кузовков, генерал-майор И. А. Бахметьев, генерал-майор Г. Ф. Малоног, Герои Советского Союза А. Алимбетов, Б. Т. Пищикевич, А. В. Сидоров, С. П. Ильин, В. В. Бутылкин, И. К. Шаумян, С. А. Ларионов, И. С. Лемайкин, Д. Ф. Кудрин, И. М. Лобанов, В. Ф. Титов, П. М. Пахомов, И. М. Пятковский и другие однополчане. Ветераны дивизии потонули в цветах!..

А в декабре 1965 года правительство Белоруссии, партийные и советские организации Гомельской области в честь героев форсирования Днепра воздвигли величественный монумент в Лоеве.

Именами Героев Советского Союза Б. А. Царикова, П. В. Акуционока, М. Г. Апарина, Н. А. Шевелева, А. Г. Фроленкова, Е. Д. Волкова названы улицы этого небольшого, но ставшего в дни Великой Отечественной войны известным города.

В болотах Полесья

Прорыв надвинских позиций. — Конница в танковом ромбе. — Речица. Предупреждение командующего фронтом. — Контрудар. — Освобождение Калинковичей. — Тифозные лагеря. — Партизаны Белоруссии.

Много событий пережили мы той осенью. В разгар боев за расширение лоевского плацдарма — 20 октября 1943 года наш Центральный фронт стал Белорусским. Это означало, что Ставка нацеливала наши войска на освобождение Белорусской ССР, нас ждала истерзанная немецкими фашистами Польша, путь Советской Армии — освободительницы лежал через Варшаву прямо к сердцу фашистского зверя. Эта перспектива воодушевляла. Стратегическая инициатива была в руках нашего Верховного Главнокомандования.

Наш заднепровский плацдарм в районе Лоева нависал над гомельской группировкой противника. Гитлеровское командование стягивало сюда силы с других участков фронта. Немецкое радио и печать шумели и кричали о «неприступности Восточного вала», и это была не просто обычная для гитлеровской Германии пропагандистская шумиха — немецкие генералы сделали все возможное, чтобы не допустить прорыва пресловутого Восточного вала. Отрабатывая с командующими армиями задачи Гомельско-Речипкой операции, К. К. Рокоссовский говорил нам, что у противника прочный рубеж и для успеха нужен смелый маневр и умение обмануть вражеское командование, Он высказал смелый замысел: демонстрируя сосредоточение крупных сил на одном участке фронта (армии И. И. Федюнинского и В. Я. Колпакчи севернее Гомеля), готовить и нанести удар совсем на другом направлении (с лоевского плацдарма — 65-я и 61-я армии).

Наступление началось в полдень 10 ноября. После короткой артиллерийской подготовки стрелковые дивизии решительным ударом намного раньше намеченного срока прорвали на широком участке вражескую оборону.

По данным фронтовой и армейской разведке было известно, что в ближайших тылах противника, особенно в районе станции Демехи и города Речица, скапливаются отходящие из-под Гомеля значительные силы. Там уже находились части 4-й и 12-й пехотных дивизий, 733-й охранный батальон, полк 203-й охранной дивизии и несколько других частей 2-й немецкой армян. К утру они могли занять оборону на каком-нибудь рубеже, и тогда войска нашей армии вновь встретились бы с организованным сопротивлением. Нужно было упредить противника. И хотя наступал вечер, мы решили немедленно ввести в прорыв подвижные группы.

Еще при планировании прорыва надвинсквх позиций встал вопрос, как лучше использовать кавалерийские корпуса. Помню, втроем с Глебовым в Радецким сидели мы до глубокой ночи за разработкой плана. В современном бою, насыщенном массой техники и автоматического оружия, конница становится легко уязвимой мишенью. После всестороннего анализа возникло решение: «заковать» кавалеристов в танковые ромбы. Такое построение боевого порядка ограждало конницу от танковых ударов противника.

В каждом танковом корпусе две бригады клином входили в прорыв. По мере продвижения расширялось основание клина. В расчищенный танкистами район врывались дивизии кавалерийского корпуса. За ними входила в прорыв третья бригада танкового корпуса, образуя разреженным боевым порядком тыльную часть ромба. Боевые задачи танков и кавалерии строго разграничены. Танкисты уничтожала боевую технику противника, а кавалеристы преследовали пехоту. Дивизии стрелковых корпусов после выхода танков в кавалерии на оперативный простор свертывались в колонны и вступали в бой лишь с остатками недобитых сил врага. Обеспечивался высокий темп наступления. Танковый корпус смело шел вперед, не боясь за свои ближайшие и глубокие тылы.

Таким порядком и были введены подвижные группы на участке 18-го стрелкового корпуса, на оперативный простор вышли танкисты генерала Бахарева и конники генерала Крюкова, а на участке 27-го стрелкового корпуса — танкисты Панова и кавалеристы Константинова.

Боевые действия ночью для танковых соединении были серьезным экзаменом. Танкисты оправдали надежды. Первые донесения поступили из гвардейского Донского корпуса. Он успешно продвигался в район станции Демеха.

— На отдельных участках противник оказывает сильное сопротивление, докладывал генерал-майор Панов. — Отражаем контратаки танков и продолжаем идти вперед.

Организованно и стремительно действовал корпус генерала Бахарева.

Командиры танковых корпусов отлично понимали общий замысел. Они громили технику противника, оставляя вражескую пехоту на расправу кавалеристам. Конница в свою очередь не отставала от танков, очищала территорию внутри ромбов от остатков разгромленных немецких частей. В отдельных населенных пунктах у немцев оставались недобитые подразделения. Коннице трудно вести уличные бои против врага, обладающего сильным автоматическим оружием. В таких случаях кавалерийские дивизии блокировали населенный пункт до подхода пехоты, которая и довершала дело.

Глубоко вклинившись за ночь в тылы противника, танки и кавалерия перерезали все дороги, ведущие из Гомеля на Калинковичи и Мозырь. Войска противника, отходившие из-под Гомеля на Калинковичи, встретив наши танки и кавалерию, повернули назад на Речицу. Они, видимо, рассчитывали вновь переправиться на восточный берег Днепра и соединиться с главными силами гомельской группировки, для которой теперь оставался единственный путь отступления — через Полесские болота. Но за Днепром к Речице уже подходил стрелковый корпус 48-й армии. Путь назад врагу был отрезан.

Речица не входила в полосу наступления 65-й армии. Но создалась благоприятная обстановка для глубокого маневра и удара по городу с тыла, поскольку корпус Д. И. Самарского сумел уже перевести через Днепр все свои дивизии. Упустить такую возможность было бы непростительно.

— Решение считаю правильным, — одобрил Рокоссовский, выслушав доклад. Действуйте без промедлений. Мы предполагали, что создастся именно такая обстановка.

Позднее, при разборе операции, выяснилось, что, планируя освобождение Речицы, командующий фронтом умышленно исключил этот город из полосы наступлении 65-й. Он рассчитывал, что наши войска, не ввязываясь в лобовую атаку против сильно укрепленного населённого пункта, значительно продвинутся вперед и тогда уже смогут частью сил овладеть городом без больших потерь. Так и получилось.

Две бригады гвардейского Донского танкового корпуса во взаимодействии с 37-й гвардейской и 162-й Сибирской дивизиями нанесли удар по Речице с северо-запада, ворвались в город и завязали бой на улицах. С востока наступал стрелковый корпус 48-й армий. Он сковал значительные вражеские силы, предназначенные для обороны города. Мы овладели Речицей почти без потерь, не дали врагу разрушить город, захватили богатые трофеи и много пленных. Бой за Речицу — один из примеров организации взаимодействия между войсками двух армий, которые совместными усилиями освободили город. Больше того — этот бой дает также пример взаимодействия регулярных и партизанских войск в наступлении. После того как корпус Д. И. Самарского и танкисты М. Ф. Панова захватили 14 ноября станцию Демехи, фронт противника был разорван, и севернее станции наши наступающие части соединились с партизанскими бригадами И. П. Кожара. Партизаны надежно прикрыли левый фланг армии, дали ценную информацию о вражеском гарнизоне Речицы и вместе с нашими войсками участвовали в освобождении города.

Внезапный для противника удар с тыла позволил нашей армии вместе с левофланговыми соединениями армии П. Л. Романенко окружить вражескую группировку. Через несколько дней она частично сдалась в плен. Основная часть сил противника на участке 48-й армии прорвалась на соединение с гомельской группировкой.

Восемь корпусов сыграли свою роль. Уже в первый день наступления были прорваны надвинские позиции, на второй — войска вырвались на оперативный простор, а еще через шесть дней освободили важный узел сопротивления — город Речицу. Салютовала Москва. Восемь дивизий фронта получили наименование Речицких.

Перед правым флангом армии образовался почти полностью открытый фронт. На отдельных рубежах оборонялись разрозненные группы противника. Корпус Самарского быстро продвигался. Вскоре он вышел на правый берег Березины и взял направление на Паричи. Начинались Полесские болота. Танкисты были выведены из боя, и корпус генерала Бахарева от нас забрали. Пошел на переформирование корпус Панова. С большим сожалением проводили мы на новое направление фронта и корпус Черокманова.

…С минуты на минуту ждали донесения об освобождении Василевичей. Зашел Ганиев.

— Василевичи взяты, вот телеграмма начальника политотдела корпуса.

Вскоре и сам автор депеши явился на КП м подтвердил успех кавалеристов.

Радостная весть передана в штаб фронта. Ночью сводка Совинформбюро сообщила о вступления в Василевичи конницы генерала Крюкова. Часа через два позвонил Рокоссовский:

— Мне только что доложил Малинин неприятную новость. Войска Крюкова заняли Василевичи, а станция Василевичи еще в руках противника. Лично проверьте. Имейте в виду, я не привык опровергать сводку Совинформбюро.

— Бузинов, готовь машину!

На окраине Василевичей разместился штаб кавалерийского полка. Слышна нестройная песня: «Стань, казачка, молодая, у плетня…»

Сердце закипело. Рванул ручку, вскочил в комнату, сильно хлопнул дверью. Офицеры встали.

— Вы что славу свою в ложных донесениях топите? Где командир дивизии?..

Беспечность у конников будто ветром сдуло. Один из офицеров повел по темной улице к комдиву. Он сидел за столом над картой. Рядом стояли начальник штаба и еще несколько офицеров.

— Товарищ командующий, ошибку исправляем, — опередил он мой вопрос. Разведка закончена. На станции Василевичи небольшие силы противника. Два полка направлены в обход с севера. Ночью станцию возьмём.

Вид у командира виноватый, чуть растерянный. Гнев как-то сразу погас. Позднее комкору было приказано наказать своей властью виновных в ложных донесениях.

К рассвету станция была взята без потерь.

Василевичами овладели на двенадцатый день наступления. Перерезаны все коммуникации, питавшие гомельскую группировку врага с юга. Освобождены сотни населенных пунктов. Неплохой итог!

Неожиданно радость омрачилась разлукой. Приехал Рокоссовский и сказал:

— Я у вас заберу Ивана Семеновича в сорок восьмую…

Мы с Радецким взмолились: за что такая немилость, почему нужно брать из армии опытного руководителя штаба. Но командующий был непреклонен:

— У вас штаб уже сколочен, а у Романенко еще нет. Надо считаться с общими интересами, А к вам придет из сорок восьмой Михаил Владимирович Бобков.

Жалко было расставаться с генералом Глебовым. Одно утешало: после него оставалось замечательное наследство — сплоченный, квалифицированный штабной коллектив.

Наступление развивалось успешно. Но в начале декабря стала назревать опасность на левом фланге. Опираясь на узел Калинковичи — Мозырь, противник стянул свежие резервы. Можно было предположить, что гитлеровцы готовят контрудар.

Решение: перебросить на левый фланг большую часть своих войск, сосредоточенным ударом во взаимодействии с 61-й армией расстроить замысел врага, выбить из Калинковичей к разгромить его группировку в этом районе.

На правом фланга войска 19-го корпуса шли и шли вперед. Фронт армия растягивался. По отношению к соседям она выпирала на запад огромным выступом. Корпус Самарского подходил к Полесским болотам. Никто не предполагал, что здесь немцы могут оказать серьезное сопротивление, и мы решили не усиливать фланг. Слишком заманчивым был удар по калинковичской группировке противника и освобождение такого крупного города. Мы рассчитывали, что справимся с задачей в короткий срок.

На Калинковичв были нацелены наши основные силы. Сюда же подходил 95-й стрелковый корпус двухдивизионного состава, только что переданный в состав армии. В корпусе не было командира.

— Подберете комкора у себя? — спросил Рокоссовский.

Я давно считал, что командир 69-й дивизии достоин выдвижения, и заверил, что корпус будет иметь хорошего командира. В тот же день вызвал на беседу Кузовкова. Но он упорно не желал расставаться со своей дивизией.

— За доверие спасибо, товарищ командующий, — сказал он. — Когда доверие, то ничего не жаль, жизни не жаль… Но, прошу понять, вы лишаете меня самого дорогого.

Нельзя было не оценить привязанность командира к своему соединению, с которым столько пройдено и столько сделано. Выход был найден такой: 69-я дивизия включалась в состав 95-го корпуса, и И. А. Кузовков принял над ним командование. Военный совет фронта одобрил наше решение.

95-й корпус должен был наносить удар на Калинковичи из района Новинки Нахов — Василевичи. Подготовка к наступлению уже заканчивалась. Но в это время позвонил командующий фронтом.

— Куда вы, к черту, летите на правом фланге? Почему там у вас нет хорошего прикрытия? Вы даже оставили предмостное укрепление противника у взорванного железнодорожного моста через Березину у Шацилки.

— Наступление, товарищ командующий, развивается успешно, поэтому и войска идут…

— «Куда идут, Павел Иванович? Надо же чувствовать противника. Вы хотите разделить удел самсоновской армии? Он тоже в тысяча девятьсот четырнадцатом году очертя голову рвался вперед и напоролся на контрудар. Разведку плохо ведете. В районах Шацилки, Паричи, Пружинище концентрируются крупные силы врага. Немедленно примите меры к надежному прикрытию правого фланга.

По тону приказа командующего я понял, что мы допустили большой просчет в расстановке сил. Не встречая на правом фланге серьезного сопротивления, оставили там одну 37-ю гвардейскую дивизию. Вместе с ней шла 46-я легкая артиллерийская бригада полковника С. Г. Колесникова.

Срочно стали перегруппировывать силы. Кузовков повел свой корпус на правый фланг. В район Пружинище по решению комкора перебрасывалась 172-я Павлоградская стрелковая дивизия генерал-майора Н. С. Тимофеева, а в направлении Шацилки — 44-я гвардейская дивизия под командованием полковника Н. В. Коркишко.

Усиливая правый фланг двумя дивизиями 95-го корпуса, мы опоздали во времени. Корпус обладал низкой маневренностью, особенно 172-я дивизия. В шутку ее называли «бычьей». Формировалась она на Украине, и кто-то удосужился дать быков в качестве тягловой силы ее тылам и всей артиллерии. Дивизия медленно тянулась к намеченному рубежу и не успела занять оборону. Противник 20 декабря нанес сильный контрудар с трех направлений. Гитлеровцы сосредоточили против правого фланга 65-й армии три пехотные и две танковые дивизии, подтянутые из Бобруйска и с других участков. Как мы узнали потом, по указанию фронта для усиления нашего правого фланга на правый берег Березины, на рубеж южнее Паричи, выдвигалась 73-я стрелковая дивизия 48*й армии. Однако занять прочную оборону она также не успела. Утром 21 декабря произошел встречный бой этой дивизии с контратакующим противником.

Мужественно встретили врага 37-я гвардейская дивизия и 46-я артиллерийская бригада. Но выдержать напор они были не в силах и с тяжелыми боями начали отходить. Противник продвигался в первый день быстро. 37-я дивизия частично оказалась в окружении. Погиб командующий артиллерией полковник Л. И. Молчанов. Были отрезаны от своих войск две батареи 46-й артиллерийской бригады. В образовавшиеся бреши устремились танки и мотопехота противника, и мы чуть не лишились всего управления 95-го стрелкового корпуса. Произошло это так.

В момент перегруппировки корпуса на правый фланг армии И. А. Кузовков выдвинул свой передовой командный пункт в населенный пункт Великий Бор. Прорвавшийся противник с наступлением темноты занял Заречье, Великий Бор и отрезал КП корпуса путь отхода. Оставалась единственная дорога — через заболоченные леса. Ночь, Связь с корпусам прервалась. На вызовы по радио никто не отвечал. С тревогой я ждал утра, чтобы доложить о случившемся командующему фронтом. Радецкий волновался не меньше, но успокаивал:

— Не такой простак командир корпуса. Верю, что он выйдет из окружения.

— Может, и выйдет, но без машин. Как они ночью поведут машины через болото?

Еще до рассвета начальник связи армии полковник Борисов прибежал в нашу землянку и доложил:

— Связь с генералом Кузовковым устновлена. Оперативная группа корпуса вышла нэ окружения. Машины невредимы.

Все радостно вздохнули.

Вначале они пробовали пробиться по люсной дороге, через топкие болота. Вскоре стало ясно, что машины провести здесь не удастся. Тогда комкор принял решение выходить на основную шоссейную магистраль, уже занятую передовыми немецкими частями.

— Машины вести на предельной скорости, на сближенных дистанциях. Всем подготовить оружие, — приказал он.

В ночной мгле колонна вышла на шоссе. Ни одна машина не отстала. Десять километров проскочили за пятнадцать минут и сами не поняли, где обогнали немцев. Темная ночь все прикрыла.

Войска 96-го корпуса приняли на себя всю силу вражеского контрудара. Темп наступления противника стал снижаться, но все-таки численным превосходством ему удавалось на отдельных участках сбивать наши части с занятых рубежей. Особенно тяжелой была обстановка в районе Шацилок. Здесь был очень чувствительный открытый фланг, и немцы заходили нам в тыл.

Только теперь мы оценили по-настоящему значение маленького предмостного укрепления (тет-де-пона), оставленного врагом на левом берегу реки Березина у Шацилок. В период быстрого продвижения войск армии на запад никто не придал значения этому участку. А гитлеровцы воспользовались им, рассчитывая отсюда соединиться с калинковичской группировкой своих войск.

День и ночь в этом районе шли кровопролитные бои. Враг бросая в атаку танки. Штаб фронта знал о контрударе во нашим оперативным донесениям, однако в порядке самокритики должен оказать, что в них мы не смогли дать вполне объективную оценку обстановки.

Дивизии не только отражали вражеские атаки. Они хотя я медленно, но отходили. Остановить противника удалось на рубеже железнодорожная станция Жердь — Давыдовка и далее по реке Ипа. При этом упорно и стойко дралась 44-я гвардейская стрелковая дивизия полковника Н. В. Коркишко.

На третий день боев Николай Антонович спросил меня:

— Доложил Рокоссовскому обстановку?

— Нет… Отразим контрудар, восстановим положение, тогда доложу.

— Будет вернее, если доложишь сейчас.

Радецкий был прав, но слишком горькой оказалась пилюля, преподнесенная нам этим внезапным контрударом. Хотелось справиться своими силами, не прибегая к помощи высшего начальства.

Случилось так, что командующий фронтом помимо меня узнал истинное положение в войсках армии. Он позвонил сначала не мне, а Радецкому.

— Вы можете сказать правду, что делается на правом фланге армии? спросил он.

— Дивизии отходят, — ответил Радецкий. — Остановить немцев пока не смогли.

Николай Антонович приехал на наблюдательный пункт и рассказал об этом разговоре. Через несколько минут позвонил Рокоссовский.

— Павел Иванович, — спокойно сказал он, — долго ты намерен пятиться?

Пришлось признать ошибку.

— Об этом надо было доложить раньше.

Это был предметный урок. Запомнился он на всю жизнь. В заключение Рокоссовский сказал:

— Если нужно, выставляйте на правый фланг всю артиллерию корпуса Игнатова. Перебрасывайте сюда другие силы. Положение должно быть восстановлено. Направляю к вам из резерва фронта одну стрелковую дивизию.

Из артиллерийского корпуса генерала Н. В. Игнатова мы уже бросили на тот фланг почти две дивизии. На прямую наводку артиллеристы вывели даже пушки крупного калибра. Но снарядов было очень мало. Доставка их крайне затруднительна. Мобилизовали весь дивизионный, корпусной и армейский транспорт. Машины с трудом пробивались по разбитым дорогам болотистого Полесья. На переправах у многочисленных речек и каналов создавались пробки. Вражеская авиация, хотя и немногочисленная, бомбила переправы.

Еще трое суток продолжались оборонительные бои. Войска армии на правом фланге отошли на отдельных участках уже на 25–30 километров. Но и противник, понеся большие потери, ослабел. 25 декабря 1943 года гитлеровцы еще раз пытались прорвать оборону 95-го корпуса вдоль железной дороги на Калинковичи. К этому времени мы успели несколько пополнить запас снарядов армейской артиллерии. Гитлеровцы были встречены плотным огнем артиллерийской дивизии полковника А. И. Снегурова, состоявшей преимущественно из реактивных установок. Удар был настолько сильный, что противник остановился в первые же минуты атаки. Этот день был переломным. Сила вражеского контрудара иссякла. Надо отдать должное и соседу справа — 48-й армии, которая оказала нам помощь, приняв на себя часть удара противника в своей полосе. 23–25 декабря она также вела тяжелые оборонительные бои на своем левом фланге и не допустила вражеские силы в глубокие тылы 65-й армии.

Разгром противника в районе Паричей — большая победа войск армии. На войне не редки такие дни и даже месяцы схваток с врагом, которые по своему значению равноценны взятию крупных городов. Не гремят салюты в честь победы, но войска проявляют не меньше, а иной раз и больше упорства, отваги, мужества, самопожертвования и мастерства. К числу таких нельзя не отнести декабрьскую оборону под Паричами. Потеряв более 7 тысяч убитыми, ранеными, много танков, противник отказался от своего замысла.

И вот наступают наши войска. 95-й корпус начал восстанавливать положение. К этому времени по решению фронта была изменена разграничительная линия с правофланговой 48-й армией. Из ее состава на правый берег Березины полностью вышел 42-й корпус генерал-лейтенанта К. С. Колганова, что значительно облегчало положение на нашем правом фланге.

Вновь стало возможным во взаимодействии с 61-й армией нанести удар на Калинковичи. За несколько дней сюда были подтянуты с правого фланга основные силы артиллерийского корпуса Игнатова. Но и противник усилил здесь свою группировку. Командующий фронтом предупредил, что, по данным разведки, на главном направлении, где должна была наступать 162-я стрелковая дивизия полковника С. И. Черняка, гитлеровцы имеют некоторое численное превосходство в силах. Это подтвердилось при первой атаке. Дивизия Черняка попала под такой сильный огонь, что была не в состоянии овладеть первой траншеей вражеской обороны. К вечеру командующий фронтом сам приехал на командный пункт армии. По его приказанию в моем блиндаже собрались все начальники отделов управления армии и командиры дивизий. Рокоссовский коротко изложил свой план.

— Мы должны перехитрить противника, — говорил он. — За ночь нужно рокировать основные силы на восемь — десять километров влево от намеченного ранее участка главного удара и с рассветом возобновить наступление.

Командующий выслушал мнения генералов и офицеров. Все единодушно подтвердили, что при большом напряжении переброска войск и подготовка к новому удару за одну ночь возможны.

Войска получили боевой приказ. Дивизия полковника Черняка с наступлением темноты демонстративно усилила атаки на прежнем направлении. Тем временем главные силы армии, в том числе большинство артиллерии, совершали марш вдоль фронта в район Макановичей. К рассвету три стрелковые дивизии и несколько артиллерийских полков прорыва заняли исходное положение для нанесения главного удара. Пехота замаскировалась в лесных массивах и получила возможность отдохнуть до полудня. Не пришлось отдыхать только артиллеристам. Они оборудовали огневые позиции, пристреливали реперы.

Атака началась в 12 часов дня силами передовых батальонов, наступавших при поддержке артиллерии. Это была, по существу, разведка боем, но она оказалась настолько успешной, что атакующие без потерь захватили первую траншею и завязали бой в глубине обороны. Развивая этот успех, мы тотчас нанесли удар главными силами всех дивизий первого эшелона. Через три часа полоса вражеской обороны была прорвана. Войска вышли на окраину Калинковичей и завязали бои на улицах города. 14 января город Калинковичи был освобожден, а 61-я армия заняла Мозырь.

Потеряв сильный опорный пункт и железнодорожный узел Калинковичи, противник окончательно лишился рокады Жлобив — Калинковичи. Тем самым был похоронен вражеский план соединения жлобинской и калинковичской группировок.

Ликвидация вражеских войск в районе Мозырь, Калинковичи обеспечила правый фланг 1-го Украинского фронта, а 61-я и 65-я армии создали себе выгодные условия для дальнейших наступательных боев».

На правом фланге противник не предпринимал больше активных действий. Но здесь свирепствовал другой враг — сыпной тиф. Эпидемия вспыхнула в дивизиях 19-го корпуса.

Это было одно из самых гнусных преступлений немецко-фашистской военщины. 37-я гвардейская с боями подходила к деревне Дерть. Разведчики донесли комдиву, что в окрестностях, на болотах, они видели лагеря: колючая проволока, за ней на холоде, без всяких укрытий, женщины, ребята, старики. Страшно смотреть. Командир дивизии генерал Е. Г. Ушаков послал несколько подразделения — стремительным ударом отбить страдающих людей, пока их не постреляли фашисты. Но немецко-фашистское командование не дало приказ уничтожить заключенных в этих лагерях. Оно ждало другого. Русские солдаты бросятся к замерзающим женщинам, обнимут детишек, и тогда поползет в ряды наступающих советских войск сыпнотифозная вошь… Все загнанные в лагеря близ переднего края люди были заражены сыпным тифом.

Такого нельзя ни простить, ни забыть.

Выдержка из акта:

«Комиссия в составе председателя — депутата Верховного Совета СССР полковника Г. Е. Гришко, членов комиссии — генерал-майора интендантской службы А. Н. Саковича, председателя Домановичского райисполкома Совета депутатов трудящихся Н. Е. Козлова, председателя Крюковского сельского Совета депутатов трудящихся Ф. Е. Евшука, полковника Н. М. Горбина, начальника санитарной службы армии подполковника медицинской службы В. А. Колодкина на основании документальных материалов, свидетельских показаний и заключения медицинской экспертизы составила настоящий акт.

Командование германских войсковых соединений с диверсионной целью организовало массовую переброску, или так называемую «эвакуацию», в специальные концлагеря на передний край немецкой обороны 10 тысяч стариков, женщин и детей.

Гитлеровцы с целью массового распространения эпидемии сыпного тифа согнали в лагеря большое количество зараженных советских людей, вывезенных ими из глубоких тыловых районов. Переброску нетрудоспособного населения в концлагеря немецкие оккупанты проводили по заранее разработанным планам. В районе железнодорожных станций и в ряде населенных пунктов они организовали так называемые «пересылочные лагеря». В эти лагеря из районов Гомельской, Могилевской и Полесской областей под усиленным конвоем немцы пригоняли большими группами и подвозили по железной дороге в специальных эшелонах тысячи женщин, стариков и детей, предназначенных для дальнейшей переброски в специальные концлагеря на передний край немецкой обороны.

Немецко-фашистские захватчики, отступая под ударами Красной Армии из Белоруссии, оставили находившиеся на переднем крае их обороны в районе местечка Озаричи, Полесской области, три концентрационных лагеря, в которых содержались зараженные сыпным тифом старшей, женщины и дети. Эти лагеря размещались: первый — на болоте у поселка Дерть; второй — в 2 км северо-западнее местечка Озаричи, в редком сосновом лесу; третий — на болоте в 2 км западнее деревни Подосинник. Лагеря представляли открытую площадь, обнесенную колючей проволокой. Подступы к ним гитлеровцы заминировали. Никаких построек, даже легкого полевого типа — шалашей, землянок, не было. Женщины, дети, старики, находясь в таких нечеловеческих условиях, ежедневно умирали сотнями. Трупы умерших от сыпного тифа, погибших от холода и голода валялись на земле. Хворост для подстилки брать не разрешалось. Охрана расстреливала всякого, кто пытался развести костер, чтобы обогреться. Находившиеся на территории лагеря дрова немцы заминировали.

Гражданин Бусел М. П., рабочий совхоза «Авангард», Домановичского района, показал: «На моих глазах была убита гражданка Крек, жительница деревни Михайловской, мать троих детей, за то, что вышла на несколько шагов за колючую проволоку, чтобы собрать сучья для костра. Трое ее детей: Антон 12 лет, Галя 5 лет и Маня 2 лет — остались сиротами».

Житель села Гадуни, Паричского района, Бежнавец П. Н. рассказал: «Лагерь, в котором я находился, был обнесен колючей проволокой и заминирован. Заключенные, пытавшиеся выйти за пределы лагеря за водой или дровами, избивались палками или пристреливались. Так была убита мать 4 детей Мокряк Пелагея Афанасьевна из села Слобода, Домановичского района».

…Частями Красной Армии из трех концлагерей смерти, расположенных в районе местечка Озаричи, Домановичского района, было освобождено свыше 32 тысяч человек советских граждан — стариков, женщин и детей. Среди них 15 213 детей в возрасте до 13 лет, в том числе 517 сирот, родители которых были убиты или погибли в этих лагерях от тифа, голода и холода.

Советские граждане, освобожденные Красной Армией из немецко-фашистского плена, сообщили комиссии о фактах преднамеренного распространения сыпного тифа среди людей, находившихся в заключении в концлагерях, с целью заражения сыпным тифом широких масс советского населения и военнослужащих.

Командование фашистской армии, для того чтобы следить за распространением эпидемии сыпного тифа среди советского населения и военнослужащих Красной Армии, специально заслало в концлагеря своих агентов. Один из задержанных немецких агентов — Расторгуев Ф. показал: «Начальник абвергруппы 303 сообщил мне о том, что в лагеря советских граждан направлено свыше 2000 человек, зараженных сыпным тифом. На следующий день мне, по распоряжению начальника абвергруппы 303, специально сделали противотифозную прививку, и я был направлен в лагерь. Мне было дано задание направиться в лагерь советских граждан, который находился западнее местечка Озаричи. После того как уйдут немецкие войска, я должен был следить за распространением эпидемии сыпного тифа в Красной Армии и доносить об этом своему начальству».

Гражданка Пикуль Л. И., жительница города Жлобин, показала: «Находясь в лагере около станции Рудобалка, я сама видела, как гитлеровцы привезли в наш пересыльный лагерь на 4 машинах в тяжелом состоянии больных сыпным тифом. Все больные были выгружены и размещены среди заключенных, лагеря. 14 марта нас, здоровых, вместе с больными сыпным тифом отправили в другой лагерь, расположенный в районе деревни Порослище, Домановичского района».

Жительница местечка Новогрудок, Барановичской области, Гаврильчик 3. П. показала: «В лагерь в течение трех суток на машинах привозили больных сыпным тифом. В результате много заключенных заболело. Я попольски спросила конвоира-поляка, для какой цели детей, стариков и женщин, больных сыпным тифом, согнали в этот лагерь, на передний край немецкой обороны. На это он ответил: «Возможно, немцы отступят, тогда все больные сыпным тифом, содержащиеся в лагерях, перейдут к русским и заразят русских солдат и жителей».

…Комиссия установила, что за массовое истребление мирных советских граждан и за преднамеренное распространение эпидемии сыпного тифа среди населения временно оккупированных советских районов ответственными являются: командующий 9-й армией генерал танковых войск Харпе, командир 35-го армейского корпуса генерал пехоты Визе, командир 41-го танкового корпуса генерал-лейтенант Вейдман, командир 6-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Гроссман, командир 31-й пехотной дивизии генерал-майор Экснер, командир 296-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Кульмер, командир 110-й пехотной дивизии генерал-майор Вайсгаупт, командир 35-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Рихард, командир 34-го пехотного полка полковник фон Капф, командир 109-го пехотного полка майор Рогилайн…»

Все силы были брошены, чтобы ликвидировать эпидемию. Радецкий полностью взял дело в свои руки. 25 госпиталей отдано под больных тифом. Нужно воздать должное врачам. Они встретили врага во всеоружии, хотя практики борьбы с эпидемией сыпняка не было — наша страна давно покончила с сыпняком, холерой и другими болезнями, когда-то косившими народ.

В штаб фронта послана депеша. Ответ: в район бедствия выезжает представитель правительства Белорусской ССР Н. Г. Грекова с задачей организовать помощь гражданскому населению. С Надеждой Григорьевной мне приходилось встречаться, поскольку она была женой начальника штаба фронта. Энергичная, самоотверженная женщина. Под ее руководством наладилась эвакуация освобожденных из лагерей, организована медицинская помощь в районе.

Немецкие части пытались потеснить ваши войска на этом участке. Начались бои. Ко мне зашел Радецкий.

— Только что звонил Малинин. Очень беспокоится за судьбу Грековой… Кажется, она действительно может попасть в переплет. Просил, если возможно, выручить ее по-товарищески.

В Озаричи пробился штабной бронетранспортер. Грекова приехала, машина набита больными детишками.

— …Всех детей эвакуировали, — рассказывала она, остановившись на КП армии. — Осталось около ста больных женщин… Вы не можете представить, товарищи, этого ужаса. На болоте колючая проволока. Кругом мины. Люди в бреду, с температурой сорок градусов на обледенелой земле…

Корпус Самарского ввиду эпидемии пришлось вывести на время во второй эшелон. Болезнь пресекли. Госпитали были под пристальным вниманием. Как-то при просмотре своих личных документов тех лет мне попался в руки пожелтевший листок. Это был текст обращения правительства и ЦК КП(б) Белоруссии к воинам 65-й армии.

«ВОЕННОМУ СОВЕТУ 65-й АРМИИ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ БАТОВУ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ РАДЕЦКОМУ ПОЛКОВНИКУ ГРИШКО

Правительство Белорусской ССР и ЦК КП(6) Белоруссии в Вашем лице выносят благодарность рядовому, сержантскому, офицерскому составу и генералам 65-й армии за освобождение 33 тысяч человек мирного белорусского населения из немецких концентрационных лагерей и спасение их от смерти.

Ваша помощь освобожденному населению продовольствием, обмундированием, забота по размещению и медицинскому обслуживанию свидетельствуют о глубокой и неразрывной связи героической Красной Армии с советским народом.

…Правительство Белорусской ССР и ЦК КП(б) Белоруссии желают Вам новых боевых успехов в борьбе за окончательную победу над немецкими захватчиками.

Председатель Совнаркома БССР и Секретарь ЦК КП(б) Белоруссии ПОНОМАРЕНКО 7 апреля 1944 года»

…При обходе одного из госпиталей мне показалось знакомым лицо больной. Старший сержант Ольга Омельченко! Острижена, исхудавшая… Не узнать любимицу гвардейцев. Присел рядом, и мы поговорили. Пули не брали санитарку роты, когда вытаскивала раненых с поля боя, а коварство врага свалило. Ухаживала за заболевшими солдатами и заразилась сама.

Впервые я познакомился с ней год назад, когда вручал 37-й дивизии гвардейское Знамя. Офицеры целовали край алого полотнища. В строю солдат стояла и санитарка, смотрела восторженно, из глаз капали слезы. Кто такая? Мне ответили: «Отчаянная девчонка. Из учбата самовольно на передний край в роту сбежала, там и осталась». Вечером на товарищеской праздничной встрече в штабе дивизии Иван Кузьмич Брушко, бывший тогда начальником штаба, сказал: «Вы интересовались Омельченко? Слышал, как она сегодня говорила солдатам: «Я думала, командарм должен быть высоким, здоровенным и говорить басом, а наш совсем наоборот». Под Севском Ольга отличилась в бою и получила первую награду — медаль «За отвагу».

Она упорно отстаивала свое комсомольское право быть на передовой. Ей не было шестнадцати, когда отец, старый коммунист, и братья ушли на фронт. «И я пойду!..» Мать не пускала, но все-таки дочь убежала в армию. Ее послали в тыловую часть, на кухню. Чистила картошку, стирала. Устроилась санитаркой в эвакогоспиталь. Стада донором. Однажды приехал лейтенант. Он показал записку с ампулы донорской крови. «Я к вам, Оля. Десять дней отпуска после ранения. Мать в оккупации. Мне теперь некуда. Вы теперь родная, кровью побратались». Он уехал через десять дней. Писал письма. Хорошие! Потом пришло письмо, написанное чужой рукой. Убит. Омельченко сбежала на фронт, пристроившись к эшелону 37-й гвардейской. Хотели снять с поезда как дезертира. Вызванный патруль отказался: «Берем тех, кто с фронта тикает. Кто на фронт тикает, не берем». Ольга покаялась комдиву во всех грехах. «Ладно, — сказал он, — будешь сестрой в учебном батальоне». Просилась в роту на передовую. «Не с твоим носом! Подрасти». Все-таки оказалась в роте.

…Теперь врачи боролись за ее жизнь. Боялись — умрет. Запомнились ее слова: «Вы, товарищ командующий, будете в нашей дивизии, скажите — очень скучаю по нашей роте… Хорошие люди наши солдаты… Я считаю, солдат — это больше, чем человек…»

Читателю будет интересно знать дальнейшую судьбу юной патриотки. После войны она работала инструктором райкома комсомола. Вышла замуж за офицера запаса. Ныне проживает в Донбассе, растит шестерых детей одна — муж недавно умер. Фамилия ее теперь Кривонос.

Пока проводили лечебные мероприятия в корпусе Самарского, на его участок был переброшен 18-й стрелковый корпус. Он имел ограниченные задачи: отбить территорию, с которой гитлеровцы потеснили нас в конце декабря. Взаимодействуя с 95-м корпусом, его войска вышли на несколько километров дальше намеченного рубежа и создали так называемый «паричский клин».

В ходе боев в Полесье войскам армии оказали большую помощь белорусские партизаны. Они представляли серьезную боевую силу. Членом Военного совета Белорусского фронта был первый секретарь ЦК компартии Белоруссии П. К. Пономаренко, он же возглавлял тогда Центральный штаб партизанского движения. Мы, командармы, получали от П. К. Пономаренко неоценимую помощь в организации связей и взаимодействия с партизанскими частями. Я уже писал о боевой дружбе 65-й армии с партизанскими бригадами И. П. Кожара, установившейся еще под Речицей. И в дальнейшем они, действуя в тылах врага, не раз вступали с ним в схватки, громили подходившие к линии фронта резервы гитлеровцев, отрезали пути отхода.

С начала декабря существовали между опорными пунктами врага Паричи и Озаричи так называемые партизанские ворота: через эту широкую брешь в обороне противника в партизанскую зону перебрасывалось оружие, боеприпасы, радиоаппаратура, почта. Этим же путем прибывало в нашу армию людское пополнение с оккупированной врагом территории.

17 ноября к командиру 37-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майору Е. Г. Ушакову прибыл из тыла врага начальник штаба Минского партизанского соединения П. П. Куксов. В штабе дивизии состоялось совещание. На следующий день мы решили послать в Минское партизанское соединение самолеты эскадрильи связи. Нам стало известно, что Минский подпольный обком партии поставил перед всеми партизанскими бригадами задачу устанавливать связь с нашими наступающими частями и всемерно содействовать им.

8 декабря в деревне Николаевичи, Паричского района, состоялось еще одно совещание, в котором приняли участие заместитель командующего армией генерал-майор И. Ф. Баринов, командир 19-го стрелкового корпуса генерал Д. И. Самарский, командир 37-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майор Е. Г. Ушаков, начальник политотдела этой дивизии подполковник А. М. Смирнов и начальник штаба соединения партизанских отрядов Минской области Г. В. Гнусов с группой операторов. После разбора обстановки был решен вопрос о том, чем могут помочь нам партизаны Минского соединения. Узнав, что мы нуждаемся в пополнении, товарищи обещали что-нибудь сделать в этом направлении. Вскоре в 37-ю гвардейскую стрелковую дивизию пришли 280 бойцов-добровольцев из бригады имени Пархоменко, а через несколько дней вся 1-я Бобруйская партизанская бригада численностью в 1200 человек влилась в соединения 19-го стрелкового корпуса.

2 декабря 1943 года рано утром командир Полесского соединения секретарь подпольного обкома партии И. Д. Ветров с группой конных партизан-автоматчиков вместе с Ф. И. Павловским и его партизанами-конниками по коридору перебрались через линию фронта и прибыли в деревню Гороховичи, Октябрьского района, где тогда размещался штаб 354-й дивизии.

Дивизия помогла партизанам вооружением. Они увезли тогда с собой до ста тысяч патронов, несколько десятков ящиков с минами и снарядами, а полесские партизаны помогли дивизии сельскохозяйственными продуктами, так как армейские тылы тогда значительно отстали от наступавших передовых частей.

9 декабря 1943 года Военный совет армии на своем заседании в деревне Осташковичи заслушал сообщение начальника штаба Минского соединения об обстановке в тылу противника непосредственно перед фронтом 65-й армии, о боевых действиях отдельных партизанских бригад. Мы приветствовали решение партизанского командования в ближайшее время сорвать вражеские перевозки по железным дорогам Лунинец — Калинковичи, Минск — Бобруйск и тщательно разведать фашистские группировки в районе Озаричи — Копаткевичи — Калинковичи.

По просьбе командования партизанского соединения Военный совет армии принял решение выделить для партизанских бригад боеприпасы, медикаменты, а также помочь в эвакуации раненых партизан.

Из своих запасов мы дали партизанам 500 винтовок, 200 автоматов, 100 противотанковых ружей, 1,5 миллиона патронов, 5 боевых комплектов мин на каждый имевшийся у них миномет, 20 тонн взрывчатки, взрыватели и другие инженерно-технические средства. Все эти грузы направлялись через тыл 37-й гвардейской стрелковой дивизии, для чего была создана в районе деревни Гомза специальная база. Для доставки оружия и боеприпасов на эту базу было выделено 35 автомашин.

10 декабря 1943 года Минский подпольный обком партии обязал Любанский, Стародорожский, Слуцкий, Копыльский, Старобинский и Краснослободский подпольные райкомы организовать призыв людей в армию. Партизаны и окрестные жители с готовностью и энтузиазмом откликнулись на обращение партийных органов. В течение нескольких дней к нам поступило более десяти тысяч добровольцев.

С командованием наступающей 65-й армии Минское партизанское соединение поддерживало регулярную радиосвязь. Нас, например, весьма заинтересовал сигнал о том, что в лесу возле Карпиловки гитлеровцы разместили огромный артиллерийский склад — штабеля снарядов растянулись более чем на километр.

Наша авиация, конечно, не преминула обрушить удар на такую важную цель.

В разное время через линию фронта в штаб 65-й армии, а также в штабы 60-й и 354-й дивизий отважными партизанами — комиссаром Мозырской партизанской бригады М. К. Ильинковским, комиссаром 123-й партизанской бригады С. В. Махнько, командиром партизанского отряда Н. С. Артюшко и многими другими были доставлены ценные сведения о противнике, и через этих представителей был установлен тесный контакт с отрядами народных мстителей.

В результате контрудара гитлеровцев в конце декабря 1943 года «ворота» были закрыты. Подразделения 60-й и 37-й дивизий оказались в окружении. Партизаны помогли им прорваться на запад, в партизанский район Полесья. Солдаты и офицеры влились в ряды народных мстителей и вели активные боевые действия в тылу врага.

Лишь спустя много лет стали известны подробности действий сводного отряда, или, как его иногда называли, «сводного полка» 65-й армии, в тылу противника. В архиве Министерства обороны удалось найти нужные документы. Кроме того, в ноябре 1963 года и позднее мне довелось несколько раз беседовать с полковником запаса Наумом Исааковичем Френкелем, командовавшим этим отрядом и проживающим ныне в Москве.

Интересна биография этого офицера. Он один из старейших комиссаров нашей армии, доцент, кандидат исторических наук. До начала Великой Отечественной войны руководил кафедрой в Военно-политической академии имени В. И. Ленина.

20 декабря 1943 года противник крупными силами атаковал 60-ю дивизию, прорвал ее оборону и устремился в тыл. В окружении вместе с другими разрозненными частями дивизии оказался и 1-й батальон 1281-го полка, где в это время находился замполит полка Н. И. Френкель.

Собрав вокруг себя подразделения, Н. И. Френкель отошел в леса Полесья и по своей инициативе начал формировать во вражеском тылу сводный отряд 65-й армии. Френкель связался с командиром партизанской бригады Героем Советского Союза полковником Ф. И. Павловским, а затем и с командиром Полесского соединения секретарем Полесского подпольного обкома Коммунистической партии Белоруссии И. Д. Ветровым. Обком одобрил идею создания сводного полка. В него влились бойцы подразделений 60-й и 37-й дивизий. Свыше 200 человек пополнения прибыло от партизан, в том числе 29 словаков.

В течение двух месяцев сводный полк полковника Френкеля нанес несколько ударов по гарнизонам врага, расположенным в населенных пунктах, провел ряд крупных диверсионных операций. Отряд тесно взаимодействовал с партизанской бригадой Ф. И. Павловского, партизанскими отрядами Т. Т. Ульяшова, Г. П. Васильева, Ф. Г. Ухналева и другими. Особенно удачной была совместная операция по ликвидации крепкого немецко-фашистского гарнизона в деревне Копщевичи, Копаткевичского района. Внезапным налетом партизаны и бойцы разгромили этот вражеский гарнизон, истребив около 200 гитлеровцев.

В феврале 1944 года основная часть полка во главе с Н. И. Френкелем в районе деревень Хойна и Перебитая Гора перешла линию фронта. Остальные офицеры и бойцы этого полка остались в тылу врага и продолжали сражаться в рядах народных мстителей.

Дружба между бывшими партизанами и воинами 65-й армии продолжается и поныне. Боевая дружба нерушима!

Операция «Багратион»

Выбор направления главного удара. — Подвиг инженерных войск. — Ускоренный вариант. — Прорыв по болотам. — Бобруйск окружен. — Освобождение Осиповичей и Барановичей.

Летом 1944 года 65-я армия в составе 1-го Белорусского фронта принимала участие в операции «Багратион».

Линия немецкой обороны проходила через озеро Нещедро, северо-восточное Витебска, далее к Жлобину, по правому берегу Припяти до Пинска и Ковеля огромным выступом, обращенным вершиной на восток. Удерживая его, противник прикрывал подступы к Восточной Пруссии и путь через Польшу на Берлин.

На этом выступе враг сосредоточил 63 дивизии, в том числе 3 танковые, 2 моторизованные, и 3 бригады — всего свыше 1 миллиона 200 тысяч человек. Наземные войска поддерживал 6-й немецкий воздушный флот в составе почти 1400 самолетов. Танков было в четыре раза меньше, чем у нас. Это объяснялось крупным просчетом гитлеровского командования, которое полагало, что в предстоящем наступлении советских войск главный удар будет нанесен на юге. Около 80 процентов всех танковых соединении противник держал против 1-го Украинского фронта.

Во второй половине мая командующий фронтом вызвал в Гомель на Военный совет всех командармов. Он сделал короткий доклад. Операция под кодированным названием «Багратион», говорил К. К. Рокоссовский, планируется Ставкой Верховного Главнокомандования как один из основных ударов на советско-германском фронте. В ней примут участие 1-й Прибалтийский фронт на витебском направлении, 3-й Белорусский — на оршанском, 2-й Белорусский — на могилевском н 1-й Белорусский — на бобруйском направлениях.

Данные о соотношении сил в масштабе всей операции: по пехоте на нашей стороне двукратное превосходство, а по технике — в три-четыре раза. Танков и самоходных установок свыше 5 тысяч, самолетов — 5 тысяч, орудий и минометов 31000 против 10000, которыми располагал противник.

Рокоссовский сообщил, что Ставка поручила координировать действия фронтов маршалам АМ. Василевскому и Г. К. Жукову.

Войскам фронта ставилась задача: правым крылом разгромить вражескую группировку в районе Бобруйска и выйти на линию Пуховичи — Слуцк — Осиповичи; левым крылом сковать противника и готовиться к наступлению на люблинском направлении. Перед фронтом нашей ударной группировки немцы имели 14 дивизий 9-й армии, 2600 орудий и 110 танков.

Решение командующего: прорвать немецкую оборону двумя ударными группировками, действующими по сходящимся направлениям. С севера на Бобруйск, Осиповичи наступают две армии — 3-я и 48-я, в прорыв входит танковый корпус Бахарева. С юго-запада наносят удар на Осиповичи 65-я и 28-я армии и конно-механизированная группа И. А. Плиева, в прорыв вводится Донской танковый корпус (наш неизменный и верный соратник!) и вместе с танкистами генерала Бахарева перерезает пути отхода противника на запад.

Замысел был ясен. С большим удовлетворением я выслушал К. К. Рокоссовского. В уяснении задачи 65-й армии много мне помогло проведенное за несколько дней до этого командно-штабное учение с нашим штабом. Мы проиграли на карте и на местности действия своих войск на бобруйском направлении. Очень большое сходство было между этим учением и замыслом операции армии, как он вырисовался из слов командующего. Рокоссовский установил срок планирования и предложил возвращаться на командные пункты.

Настроение хорошее. Радовало, что недалеко время, когда войска снова пойдут вперед. Этого момента ждали давно. Близка государственная граница Родины, еще одно мощное усилие — и советский солдат очистит родную землю от захватчиков. Вот чем тогда жили…

За полгода пребывания в обороне состав наших войск сильно изменился. Бурное половодье закончилось, и 65-я вошла в свои берега, имея теперь два стрелковых корпуса и четыре соединения, подчиненные непосредственно командарму. Ушло управление 95-го корпуса, были переброшены на другие участки корпуса Ф. М. Черокманова и Д. И. Самарского. С ними читатель уже не встретится на страницах этой книги. Может быть, другое перо допишет рассказ о боевых делах этих героев Днепра, наших боевых товарищей.

В составе 65-й остался 18-й корпус, им по-прежнему командовал Иван Иванович Иванов, получивший на Днепре звание Героя Советского Союза. Он имел три дивизии — 69-ю и 37-ю гвардейскую, а также вновь прибывшую 15-ю Сивашскую дивизию, которую привел полковник Кузьма Евдокимович Гребениик — энергичный, волевой, опытный офицер.

Другой, 105-й корпус возглавил Дмитрий Федорович Алексеев, бывший командир 354-й дивизии, показавший свою доблесть на Соже. Начальником штаба мы ему дали из управления армии Н. М. Горбина. Упрямый «пограничник» вырос со времени битвы на Волге в отличного оператора, хотя и пережил трудности. Помню, еще на Дону иве пришлось поедать его на штабную работу в одну отсталую дивизию. Понижение в должности! Он ушел со своим фанерным чемоданчиком обиженный и, полагаю, злой на командарма. Показал себя в дивизии хорошо, и мы не забыли нашего молодого товарища, через некоторое время вернули к себе о помощью К. К. Рокоссовского, поскольку дивизия была уже в другой армии. Оба наши выдвиженца быстро сошлись. У комкора прекрасная черта — ценил штаб, держал с ним контакт в работе, находил время готовить его, а новый начальник штаба, как известно, отличался исключительной преданностью делу. Небольшой, но характерный штрих. Как-то я отчитал его за оплошность по телефону. Крепко отчитал. Он ответил:

— Благодарю, товарищ командующий!

— За что же благодаришь, пограничник?

— Раз вы меня ругаете, значит, я несу ответственность. Вот за это и благодарю…

105-й корпус тоже был трехдивизионного состава — родная комкору 354-я, затем славная 193-я Днепровская Героя Советского Союза А. Г. Фроленкова и новая для нас 75-я гвардейская дивизия генерала В. А. Горишного.

Забегу вперед и скажу, что под Бобруйском к нам прибыл 46-й корпус К. М. Эрастова. На этом войска 65-й армии стабилизировались; все три стрелковых корпуса прошли в ее рядах до победного завершения Отечественной войны. Они продолжали и развивали ее боевые традиции. Им принадлежит честь многих славных дел, в том числе и форсирование Одера под Штеттином. Эта операция является, по глубокому моему убеждению, венцом творчества офицеров и генералов 65-й армии и ярким памятником мужества ее солдат. Весь накопленный опыт был взят на вооружение. Не случайно там, в Германии, армейская газета выпускала листовки со статьями ветеранов об опыте форсирования Днепра, а саперы изучали инженерное обеспечение тех боев в Белоруссии, о которых пойдет рассказ ниже.

Перед наступлением на Бобруйск наша армия стояла в полосе, сплошь покрытой лесами. Множество небольших рек с широкими поймами, каналы и топкие болота. Места исключительно трудные для маневра. Немецко-фашистское командование использовало эти особенности местности и создало сильную, глубоко эшелонированную оборону полевого типа. Однако были в ней слабые стороны, армейская разведка и штаб их обнаружили. Дело в том, что немецкие генералы слепо поверили в условный топографический знак «непроходимое болото» (заштриховано) и поддались утешающей мысли, будто мы никак здесь, по болотным топям, наступать не сможем. Поэтому главные силы противник поставил в районе Паричей, где и ждал нашего удара.

Конечно, паричское направление было для нашей армии заманчивым: участок местности сухой, не имеет водных преград. Однако, думалось, тут нам не достичь высокого темпа продвижения. Господствующие высоты — у врага, плотность его огневых средств велика. Наступать под Паричами — значило бы нести тяжелые потери.

Выбирая направление главного удара, мы все больше и внимательнее приглядывались к болотам на левом фланге и в центре оперативного построения армии, где располагался 18-й корпус генерала И. И. Иванова. А что, если тут можно пройти, именно тут, где нас не ожидают?

Этим вопросом представители армейского командования занялись задолго до вызова в Гомель на Военный совет. Генерал Иванов со своими офицерами тоже с увлечением изучал возможности, скрытые на впереди лежащей местности. Он ведь понимал, что от этого зависит, быть его корпусу на главном или на второстепенном направлении при прорыве, и добивался чести идти впереди. Однажды мы сидели с ним в лесу у тлеющего костра среди гвардейцев, беседуя об этих гиблых болотах.

— …Пройти по ним можно, — сказал пожилой солдат. — Я тутошний и знаю пройти можно. Верное слово! По этим топям мы в мокроступах ходили.

— Что это такое? — спросил комкор.

— Ну, лыжи из лозы. Ноги в трясине не тонут, и шагаешь легко — грязь в решетках не задерживается.

— Сможешь сделать завтра десяток?

— Раз надо, сделаем.

Начальнику штаба 37-й гвардейской подполковнику В. Н. Горелову было приказано проследить и доложить об исполнении прямо командарму. Попробуем эту «технику» на участке 69-й дивизии, там болота полегче.

К вечеру следующего дня подполковник доложил по телефону: 20 комплектов сделано, подготовлена группа разведчиков во главе с офицерами саперного батальона. Горелов горячо просил разрешить гвардейцам разведку топи на их участке.

Уместно будет сказать несколько слов о полковнике Василии Никифоровиче Горелове как о боевом, храбром и инициативном офицере-гвардейце. Мне вспоминается его боевой подвиг, который он совершил 6 марта 1943 года. Майор В. Н. Горелов, будучи в то время начальником штаба 109-го гвардейского стрелкового полка той же 37-й гвардейской стрелковой дивизии, в условиях угрозы обхода противником фланга полка и окружения 2-го батальона возглавил группу автоматчиков, обошел противника с тыла. Удар был настолько неожиданным для немцев, что они, понеся большие потери убитыми и ранеными, откатились назад. В этом бою майор Горелов лично уничтожил 11 гитлеровцев. За этот подвиг он был награжден орденом Красного Знамени.

Никитин и Швыдкой высказались за то, чтобы поддержать эту разумную инициативу.

Инженер говорил:

— Если подтвердится, что по болоту могут пройтр люди, значит, найдем способ провести боевую технику. Вот тогда будет немцам сюрприз…

— Танки тоже имеешь в виду?

— Может быть… Пошлю с разведчиками опытных офицеров инженерного отдела. Промерят глубину топей.

Ночью гвардейцы начали освоение одного из участков болота. Разведчики в мокроступах. Каждый боец пес два-три соломенных мата для подстилки в самых топких местах. На болотах у немцев не было сплошного фронта обороны. Она строилась по принципу отдельных опорных пунктов, расположенных на сухих, возвышенных участках, имевших между собой лишь огневую связь. Разведка двигалась осторожно. Офицеры инженерного отдела армии шли замыкающими и через определенные промежутки измеряли глубину топи. Отряд гвардейцев незамеченным вышел за передний край обороны противника. Три солдата подкрались с тыла к опорному пункту немцев и захватили в плен часового, дремавшего у пулемета.

Данные разведки подтвердили два наших предположения: во-первых, противник исключая возможность наступления на этом направлении я имел здесь слабую оборону; во-вторых, топи проходимы для людей, а если проложить гати, то и для техники. Так исподволь началась подготовка операции, которую впоследствии представитель Ставки Г. К. Жуков назвал «инженерной операцией».

П. В. Швыдкой со своими инженерами произвел расчеты, построил на топях в тылу гати особой прочности и предложил испытать. Лучшие механики-водители вывели три боевые машины на своеобразный танкодром. Опыт решал многое. Мы приехали с Бобковым и Радецким. Командующий бронетанковыми войсками А. Ю. Новак вместе с инженером хлопотал у танков, их на случая опасности соединили стальными тросами, все щели в нижней части машин заделаны промасленной паклей, верхний люк открыт.

— Разрешите начинать? — спросил Швыдкой, когда осмотр был закончен.

— Начинайте!

Первый танк медленно пошел. Он будто балансировал, накреняясь то вправо, то влево. Не больше пятнадцати минут — и танк, преодолев топь, выполз на твердый грунт.

— Можно второй?

— Давай!

— Добавь скорость! — скомандовал Новак.

Машины преодолели болото, затем прошли по гати обратно. Танкисты вытирали рукавами комбинезонов крупные капли пота. Лица радостные, в глазах задорный огонек.

У меня прочно утверждалась мысль, что главный удар через топи принесет армии успех. Новак сказал:

— Согласится ли с этим командующий фронтом?

— Постараемся убедить фантами, а это будет зависеть от вас, Анатолий Юрьевич, и от инженерных войск. Готовьтесь показать товар лицом… Если же наш замысел будет отвергнут, то и вспомогательный удар, нанесенный через болото, выведет войска в тыл вражеской обороны и поможет быстрее прорвать ее.

Строительство гатей началось без промедления. Работали все инженерные войска и многие стрелковые части из второго эшелона. Каждую ночь на болотах ложились несколько десятков метров бревенчатых колейных путей. На отдельных участках, где глубина топи доходила до полутора метров, укладывали бревна слоями.

Павел Васильевич Швыдкой был душой этого дела. Ночи — на болотах с саперами, днем — в лесу, где заготовлялись материалы для гатей. Он понимал, какую огромную ответственность берет на себя, оборудуя танкам проходы по болотам. Подобные инженерные сооружения не предусматривались никакими наставлениями. Действовал с твердой уверенностью в успех, без оглядки, но с большой осторожностью.

Осмотр первых стометровок колонных путей. Бревна перекатываются под ногами.

Инженер докладывает:

— Пока скобами не крепим. Будешь забивать, фрицы засекут по звуку и накроют. Планирую забивку скоб на период артиллерийской подготовки.

— Сколько потребуется времени?

— Полтора часа. Я советовался с Весниным, он не против.

Предложение это вносило важный элемент в общий комплекс мер оперативной маскировки готовящегося наступления. Обсудили на Военном совете. Поддержали. Генерал Новак внес предложение: организовать тренировку танкистов, построив на топи в тылу колонные пути. Пришлось съездить в Донской корпус и посвятить генерала М. Ф. Панова в наши планы. Он принял в них самое горячее участие.

План армейской операции по директиве Рокоссовского нужно было представить 8 июня. У нас к концу мая уже почти вся подготовка была завершена, и мы могли продемонстрировать реальные возможности избранного варианта направления главного удара.

В первых числах июня на рассвете на КП армии (в лесу близ деревни Просвет) неожиданно приехали К. К. Рокоссовский и Г. К. Жуков.

Первый вопрос представителя Ставки:

— Когда последний раз был в войсках?

— Ночью.

— Где?

— В корпусе Иванова, на участке шестьдесят девятой дивизии.

— Покажи на карте.

— Вот, видите этот район болот…

— Можно проехать?

— Не рекомендую. Местность открытая, обстреливается артиллерией. Лучше смотреть ночью.

— Едем сейчас!

Что за срочность, этого, конечно, не спросишь. Но ехать днем опасно, кроме того, была боязнь скомпрометировать направление, если немцы обнаружат рекогносцировку.

— Если решено ехать, товарищ маршал, то весьма ограниченному кругу лиц. Интервал между машинами две-три минуты.

От опушки лесного массива пошли пешком и вскоре укрылись в ходах сообщения. Солнце только поднималось над горизонтом. Прохладно, дает себя знать болотная сырость. Гости одеты в черные кожаные регланы. Подходящая для переднего края одежда!.. Я с тревогой шел впереди. К счастью, противник вел себя спокойно. Изредка — пулеметные очереди. Рапорты командиров передовых подразделений. Короткий приказ: «Оставайтесь на месте, занимайтесь своим делом».

Первая траншея. Жуков и Рокоссовский наблюдают в бинокли, оценивая местность и тактическую глубину обороны противника. Мелькнула радостная мысль: «Ищут направление главного удара. Неужели наши планы совпали!» (В фильме «Направление главного удара» из знаменитой киноэпопеи «Освобождение» выразительно запечатлен этот момент, когда высшие военные руководители прибыли на участок 65-й армии, чтобы решить, возможно ли осуществить прорыв через гиблые топи. Беседы командующего фронтом и представителя Ставки Верховного Главнокомандующего с бойцами и командирами, солдатская придумка с «мокроступами», картины солдатской тяжелой работы над всеми этими гатями, по которым затем тяжело и победно двинулись танки, — все это силою высокого искусства ожило на экране.)

Маршал Жуков приказал провести на другой участок. По пути Рокоссовский расспрашивал, почему я бываю больше всего в районе болот, а не в районе Паричей.

— Товарищ командующий, я и там тоже бываю. Он засмеялся:

— Ты не хитри. Здесь-то бываешь почти каждый день. Неспроста же?

— И вы неспроста приехали именно на этот участок…

— Скажи, как расцениваешь возможности действия войск на Паричи?

— Возможности для продвижения всех родов войск там очень хорошие. Но противник не дурак. Он занимает господствующее положение на местности и принял все меры, чтобы прочно удерживать этот район. Там у немцев большая плотность огня, сильные инженерные сооружения. Наступление на Паричи не будет неожиданным. Именно там нас и ждут. Это подтверждается данными разведки. Участок же, на котором мы сейчас были, немцы считают непроходимым для крупных сил. Мы думаем, здесь выгоднее нанести главный удар.

— Каковы реальные возможности? — спросил Рокоссовский.

Все накопленные в армии сведения о местности были доложены.

— Вы понимаете, какая работа предстоит, чтобы превратить эти болота в проходимые участки?

— Да, товарищ командующий. Кое-что уже сделано.

— Что конкретно?

— За два месяца заготовили достаточно гатей, частично застлали и замаскировали.

— А о танках подумали?

— Разрешите показать, как это будет выглядеть. Танкодромы на болотах. Танк за танкам преодолевал топи. Мы просидели на траве у кромки болота часа полтора. Потом было приказано сделать перерыв. Жуков и Рокоссовский пошли к танкистам. Те собрались у ручья, шумно умываясь.

— Идите сюда, товарищи, — позвал командующий фронтом. Он стоял, прислонившись к светлому стволу березки.

Танкисты подошли. Молодежь. Все на подбор — загорелые, пышущие здоровьем.

— Хотел поругать вас, зачем воду из ручья пьете, да вижу, таких богатырей бацилка с ног не собьет.

Началась беседа — каковы трудности вождения машин по бревенчатым гатям, какую можно развить скорость, как четко обозначить курс и т. д. Танкисты верили в свои силы. Если твердо будешь держать рычаги, то с гати не собьешься. Курс обозначим вешками.

Прощаясь, Рокоссовский спросил:

— Какие у вас будут вопросы, товарищи? Вперед протиснулся шофер, замызганный в замасленный до крайности.

— Товарищ командующий, прикажите дать вторую пару обмундирования вместо спецовки… В чем под машиной лазаешь, в том и в строй.

— Сделаем. Займитесь этим, Павел Иванович. Командующий пошел к машине. Кто-то из генералов опергруппы представителя Ставки остановился около шофера:

— Почему пуговицы не застегнуты? Вы — солдат, должны следить за собой. Рокоссовский оглянулся:

— Вот так и бывает: человек сказал правду, а ему сразу — замечание…

Оперативная группа представителя Станки Верховного Главнокомандования с этих дней обосновалась на территории КП 65-й армии: мы ей уступили 29 блиндажей. В эти дни мы простились с моим старым однополчанином по Пролетарской дивизии П. Г. Петровым. В Белорусской операции он участвовал в составе войск 3-й армии, с первым эшелоном форсировал Друть, храбро и умело руководил боем, на плацдарме получил смертельную рану. Подвиг его нашел признание Родины — Павлу Гавриловичу Петрову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

44-ю гвардейскую дивизию привял от него генерал В. А. Борисов. Это был испытанный в боях командир, участник финской кампании. До войны закончил Академию имени М. В. Фрунзе. Долгое время был начальником штаба в знаменитой 13-й гвардейской дивизии Родимцева, в ее рядах сражался на Волге. У нас в армии В. А. Борисов зарекомендовал себя отличным командиром вторых эшелонов. Ввод в бой вторых эшелонов — дело непростое. Нужно определить наиболее выгодный момент, когда система обороны противника в основном разрушена и враг не может быстро подтянуть свежие резервы. Борисов хорошо чувствовал течение боя. Непрерывно держал связь с первым эшелоном, анализировал темп продвижения войск, наличие огневых средств у противника. Он всегда точно определял время своих действий, связывался со мной по телефону и по радио и докладывал: «Не пора ля мне входить». Дивизия вырывалась вперед с минимальными потерями.

Представленный Военным советом армии план армейской операции был утвержден командующим фронтом. Близ КП 65-й, в тени густых деревьев, наши операторы уже построили макет полосы наступления. Состоялся проигрыш предстоящих боевых действий с руководящим составом корпусов и дивизий. У нас уже выработался, начиная с боев на Дону, определенный порядок военной игры: командарм докладывает обстановку, решение и ставит задачи корпусам. Затем выступают комкоры и командиры дивизий. Разбирается возможное течение боя на отдельных участках, особенности построения боевых порядков, отрабатывается взаимодействие с соседями и средствами усиления. Новое состояло на этот раз в том, что помимо утвержденного плана был доложен второй, ускоренный вариант, разработанный по указанию Г. К. Жукова, на случай если наступление будет развиваться стремительно и армия выйдет к Бобруйску не на восьмые, а на шестые сутки или даже раньше.

Главный удар намечался, как уже было сказано, через болота, где оборона противника слабее. Отсюда вытекала возможность ввести танковый корпус и стрелковые дивизии вторых эшелонов в первый же день боя. В этом и было зерно, суть ускоренного варианта. Как только стрелковые части преодолеют главную полосу немецкой обороны, входит в бой танковый корпус. Танкисты без больших потерь сами прорвут вторую полосу. Противник не имеет за болотами ни крупных резервов, ни мощного огня.

Обычный вариант оставался в силе на тот случай, если по каким-либо непредвиденным обстоятельствам темп наступления дивизий первого эшелона замедлится. Он предусматривал Прорыв обеих позиций вражеской обороны силами пехоты и ввод в бой подвижных частей с утра второго дня операции.

Ускоренный вариант привлек общее внимание. Комкор танкистов Михаил Федорович Панов вместе с командиром 18-го корпуса работал на макете, изучая данные наземной, воздушной и агентурной разведки. Он выразил уверенность, что танки смогут войти в прорыв в первый день операции.

Павлу Васильевичу Швыдкому — уйма вопросов. Доложите о порядке переправы танков и артиллерии. Точен ли расчет на прочность гатей? Как расставлены силы инженерных войск? Инженер едва успевал отвечать.

Подробно разбиралось артиллерийское обеспечение. Мы создали две артгруппы. Командующий фронтом придал армии дивизионы гвардейских минометов особой мощности. Это была так называемая «группа разрушения». Для нее спланировали огни по позициям артиллерийских батарей противника и опорным пунктам. Группа дальнего действия штатной армейской артиллерии наносила удар по всему переднему краю вражеской обороны в полосе прорыва, по скоплениям резервов танков и пехоты противника и пунктам управления. При бое в глубине обороны артиллерия дальнего действия была могучим молотом в руках командующего. И. С. Веский и офицеры штаба артиллерии во главе с полковником Г. Г. Гусаровым вложили много труда в планирование огня.

Проигрыш прошел успешно. Рокоссовский высоко оценил работу армейского штаба.

В Белорусской операции наша армия наносила удар на двух направлениях. В первом эшелоне действовали два корпуса: справа, под Паричами, — 105-й, с задачей сковать противника, создать видимость лобового удара; слева, на главном направлении, — 18-й. Второй эшелон, непосредственно подчиненный командарму, включал три стрелковые дивизии. Подвижную группу составлял Донской танковый корпус.

Наступлению предшествовала демонстрация под Паричами 23 июня. Осуществляли ее три усиленных стрелковых батальона, атака следовала за атакой.

— Дмитрий Федорович, как ведет себя противник?

— Подтягивает резервы, появились танки.

— Ну вот и хорошо. Завтра накроем огнем.

На болотах же, у Иванова, немцев атаковал один батальон, и бой здесь вскоре утих.

Общее наступление должно было начаться в 7 часов утра 24 июня. Армейский НП — на участке 69-й дивизии. Еще темно. У стереотрубы — Липис (он обычно сам работал за оператора на ВПУ и всегда был со мной). Бескин уточняет по телефону готовность реактивных дивизионов. Борисов проверяет радистов. ШвыдкоЙ в войсках, Радецкий тоже там, у саперов, где решается все… Направился в части и член Военного совета армии генерал-майор Г. Е. Гришко.

Над Паричами гул разрывов и зарево: авиация выполняет нашу заявку. Бомбят с подсвечиванием. Яркие факелы осветительных бомб отражаются в облаках радужными красками. На главном направлении по-прежнему тишина. Лишь изредка ее нарушают пулеметы противника. Наши отвечают редким минометным огнем, пристреливая обнаруженные новые огневые точки…

В полосе прорыва развернуто 207 орудий и минометов на километр фронта. Артподготовка должна начаться одновременным залпом. В 200 метрах от наблюдательного пункта стоят дивизионы 152-миллиметровых орудий. До 7 утра еще пять минут. Видно, как заряжают орудия. Артиллеристы взялись за шнуры. Остается минута… Тридцать секунд… Десять… Раскат залпов возвестил о начале битвы за освобождение Советской Белоруссии.

Полтора часа били наши пушки, гаубицы, минометы, реактивные дивизионы.

Первыми прошли болота стрелковые части 69-й дивизии. С армейского наблюдательного пункта непрерывно поддерживается связь со Швыдким. Он сам руководит прокладкой колонных путей и креплением гатей. Через двадцать минут доклад: «Закреплено пятьдесят метров». Еще осталось триста пятьдесят* Я торопил Швыдкого:

— От вас зависит темп.

— Успеем, товарищ командующий, не беспокойтесь. Через некоторое время снова докладывал:

— Еще пятьдесят метров пройдено. Задачу выполним.

В этих лаконичных донесениях выражался характер нашего инженера. У него все было рассчитано.

Огонь перенесен в глубину. Пехота овладела первой траншеей. И вот она, радостная весть: «Гати проложены! Танки поддержки пехоты прошли!»

У переправ ждали сигнала артиллерийские подразделения. Противотанковые орудия (недавно для них получены быстроходные тягачи!) проскочили через болота за десять минут. Теперь пехота имела надежную опору в борьбе с огневыми точками в глубине обороны противника, с его тапками. Вслед за орудиями по гатям прошел полк самоходных артиллерийских установок.

В глубине обороны противник мобилизовал тактические резервы. Но он слишком завяз под Паричами, чтобы оказать серьезное сопротивление 18-му корпусу.

Воздушная разведка засекла колонны автомашин с пехотой и танки на дорогах из Глуска, Осиповичей, Бобруйска. Теперь темп решал все. Задача: задержать маневр оперативных резервов противника, а в 10.00 ввести в бой главные силы.

Погода прояснилась, туман рассеялся, начади действовать летчики. Они оказали большую поддержку наземным войскам. Колонны автомашин на дорогах из Глуска остановлены. Наблюдаются пожары… «Танки, идущие от Бобруйска, рассредоточились в придорожных лесах», — доносят разведчики-истребители.

К 10 часам утра 69-я заняла Раковичи, 37-я — Николаевку, 15-я стрелковая дивизия — Петровичи. За три часа после начала атаки войска корпуса прошли восемь с половиной километров. Главная полоса вражеской обороны прорвана. Высокий темп для пехоты!

Стрелковые дивизии приближались к опорным пунктам Чернин и Захватка. По радио отдана команда: «Буря! Пять, пять, пять!» Это был условный сигнал для ввода в бой Донского корпуса. Три танковые бригады устремились по бревенчатым гатям через болота. Напряжение на армейском командно-наблюдательном пункте возрастает. В центре оперативного построения войск переправа через болота шла беспрепятственно. На левом фланге, в 17-й танковой бригаде, дело обернулось хуже. Какая-то немецкая батарея уцелела, открыла огонь. Залп… второй… третий. Несколько снарядов попали в бревенчатый настил. Один разорвался вблизи головного танка. Машина медленно погружается в трясину. По радио слышна команда: «Пятый, выходи из коробочки». В стереотрубу хорошо видно: танк наполовину в болоте. Следовавшая за ним машина пятится назад — товарищам уже не поможешь. В головной «тридцатьчетверке» открывается башенный люк. На броню выскакивают командир машины, механик-водитель, командир орудия, прыгают, выбираются на гать. Панов передает в эфир:

— Сорок первый, переводите коробочки в центр, на участок двадцать второго.

Командир 17-й бригады немедленно начал маневр. Его танки пристроились к переправлявшейся по центральной гати 16-й бригаде. Машина за машиной преодолевали болото. Донской корпус пошел. Вскоре по нашим гатям двинулись вперед части конно-механизированной группы Плиева. А от передовых стрелковых частей уже поступали тревожные донесения о возросшем сопротивлении гитлеровцев. Противник контратакует на левом фланге корпуса из Романища, на правом — из Линников, Песчаной Рудни, в центре — с направления Гомзы.

Задача Панову: танкам пройти через боевые порядки пехоты и разгромить врага на указанных направлениях. Командиру танкистов было сказано:

— Михаил Федорович, не давайте свежим силам немцев закрепиться в опорных пунктах второй полосы обороны. Завершайте прорыв с ходу.

12 часов дня. Докладывает генерал Иванов:

— Пятнадцатая дивизия заняла Романище, тридцать седьмая в шестьдесят девятая охватом с юго-запада и севера ведут бой за Гомзу. Танки впереди. Цель достигнута.

Вторая полоса немецкой обороны с помощью танков была прорвана. Наступление развивалось по ускоренному варианту. Дабы не отставать от танкистов, сажаем усиленные передовые отряды на автомашины. Вошел в бой со своей 44-й гвардейской генерал Борисов. За ней в колоннах проследовала 356-я дивизия.

Немецкое командование увидело, что стоит перед катастрофой, и спешно перебрасывало от Паричей танковые, артиллерийские подразделения и полки мотопехоты. Настал час 105-го корпуса. Генерал Д. Ф. Алексеев как комкор держал в этом наступлении первый экзамен на зрелость, и он доказал, что мы не ошиблись, выдвинув его на эту должность. Дмитрий Федорович первый разгадал замысел немцев.

— Передайте Иванову, — докладывал он, — за фланг может быть спокойным. Навстречу немцам я вывел свой противотанковый резерв, дивизионную и полковую артиллерию, а также два стрелковых полка на автомашинах. Остальные части подойдут в пешем строю.

Стрелковые дивизии 105-го корпуса перекрыли паричской группировке все дороги на запад. По реке Березина врага блокировала Днепровская военная флотилия контр-адмирала В. В. Григорьева. В. В. Григорьев мой старый товарищ по тяжелым боям сорок первого года в Крыму. И вот теперь наша армия тесно взаимодействовала с его флотилией на Березине.

С кораблей бьет артиллерия. Бомбардировщики и штурмовики наносят удары по району Паричей, скоплениям вражеской техники, задерживают подход резервов противника в полосу наступления наших войск. Командующему фронтом было доложено: «Прорыв закреплен надежно. Танковый корпус, не встречая сильного сопротивления, идет к населенному пункту Брожа, обтекая с юга и запада бобруйский узел сопротивления».

Во второй половине дня, когда наблюдательный пункт нашей армии уже свертывался, чтобы перейти вперед, меня срочно позвали к телеграфному аппарату. «Лично доложите действительную обстановку перед фронтом армии. Жуков», — читала телеграфистка. Ответ; «Корпус Иванова прорвал оборону противника на фронте восемь километров. К 12.00 войска углубились на двенадцать километров. Корпус Панова введен. Ускоренный вариант первого дня наступления выполнен раньше намеченного срока». Снова читаю на ленте: «Этого не может быть. У Романенко и Горбатова пройдено всего два километра. Доложите точное расположение войск». Ответ: «Стрелковые дивизии корпуса Иванова вышли на рубеж Городец — Протасы. Танковый корпус ведет бой впереди в районе Брожа. Переношу свой командный пункт в Гомзу». Аппарат молчал. Наконец отстукал короткую фразу: «Приеду смотреть сам».

В 15.00 на НП в Гомзу приехали Жуков, Рокоссовский, Новиков. Только проскочили их машины, как артиллерия противника из Паричей накрыла участок дороги.

— У тебя тут жарко, Павел Иванович, — сказал Рокоссовский.

— Да, не безопасно, товарищ командующий. Советую не задерживаться.

— Никуда не поедем, — сказал Жуков. — Обедать будем. А пока докладывай, какие меры приняты против Паричей.

— Противник окружен. Наносим удар силами сто пятого корпуса при поддержке армейского танкового полка с задачей уничтожить окруженную группировку.

— Ну и прекрасно. Распоряжайся насчет обеда. Пришлось проявить оперативность. Однако все обедали наспех. Жуков дружески сказал командующему фронтом: «Оказывается, все же вы первыми подали нам руку помощи».

Незадолго перед началом Бобруйской операции представитель Ставки Верховного Главнокомандования Жуков избрал местом своего пребывания пункт на участке правой — северной — ударной группировки войск (3-я и 48-я армии). А командующий 1-м Белорусским фронтом Рокоссовский решил разместить свой командный пункт в районе действий войск левой — южной — ударной группировки (65-я, 28-я армии и конно-механизированная группа И. А. Плиева). Мы были свидетелями, как перед убытием на свои направления оба военачальника искренне желали друг другу успехов в предстоящем сражении за освобождение Белоруссии. При этом Жуков сказал Рокоссовскому: «Мы вам подадим руку помощи через Березину». На это командующий фронтом не менее убежденно ответил, что левая ударная группировка своими успехами облегчит выполнение боевой задачи правой, а не наоборот.

Наибольший успех в развитии наступления на бобруйском направлении действительно сопутствовал левой ударной группировке войск 1-го Белорусского фронта. Прибыв на новый командный пункт нашей армии в районе населенного пункта Гомза, Жуков не преминул засвидетельствовать этот факт. Мне не раз пришлось наблюдать совместную работу Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского по выполнению заданий Ставки Верховного Главнокомандования. Мы всегда видели исключительно дружную, целенаправленную и согласованную деятельность этих крупнейших наших военачальников. Главным и определяющим в их взаимоотношениях было высокое стремление к единой цели: к победе над сильным, коварным и свирепым врагом — германским фашизмом. Их отношения отличались глубоким взаимным уважением, искренними товарищескими чувствами.

Армия охватывала с тыла Бобруйск. К концу третьего дня наступления Донской танковый корпус уже вел бой на его западной окраине. Развивая успех, мы подбросили к городу на автомашинах 354-ю и 356-ю дивизии. Они обтекали Бобруйск с запада. Ближайшая цель 1-го Белорусского фронта в операции «Багратион» была достигнута. По плану Ставки предполагалось окружить бобруйскую группировку противника на восьмой день, войска решили эту задачу через трое суток. 27 июня 9-й танковый корпус, вырвавшись на северо-западную окраину города, замкнул бобруйское кольцо. С севера подошла 3-я армия генерала Горбатова, а с востока — части 48-й армии.

Как говорилось выше, по плану фронтовой операции сходящиеся удары армий нашего фронта должны былп сомкнуться у Осиповичей. Жизнь, опыт, а может быть и удача, внесли свои коррективы. Мы сошлись в Бобруйске. За него вели очень тяжелый бой Романенко и Горбатов, а с запада держали немцев в кольце танкисты Панова и почти весь наш 105-й корпус[26]. Перед нами на западе лежали Осиповичи. Путь открыт. Но у меня один корпус. И все-таки решено — идти. Осиповичи — важный железнодорожный узел, связывающий Бобруйск, Минск, Могилев, Слуцк. Здесь центр снабжения всей 9-й армии немцев. «Это было бы замечательно, — одобрил командующий наш замысел. — Раз вышли в тылы бобруйской группировки, действуйте решительнее. Но знайте, резервов не дам».

Иванов спланировал непосредственный удар на Осиповичи силами 37-й гвардейской и 69-й дивизий. Сплошного фронта обороны нет. Соединения действуют передовыми отрядами с танками 251-го армейского полка и орудиями истребительных дивизионов. Общая глубина удара почти 50 километров. В ночь на 27 июня передовой отряд гвардейцев вырвался к населенному пункту Глуша. Позади 25 километров. Но дальше продвинуться сразу не удалось. Немецкое командование бросило сюда части 129-й пехотной дивизии, тыловые подразделения 9-й армии, охранные войска. Гвардейцы приняли встречный удар и продержались до подхода главных сил своей дивизии. Немцы стали в оборону. Утром 27 июня Иванов доложил: «С рассветом дивизия Ушакова развернулась под Глушей и коротким ударом рассекла боевые порядки немцев. В образовавшуюся брешь снова введен передовой отряд».

69-я Севская шла по параллельной дороге справа. Немцы не успели поставить против нее заслон. Передовой отряд прославленного 120-го полка к ночи 27 июня достиг восточной окраины Осиповичей и ворвался в город. Боевое донесение воспроизводит картину тех дней. Бахметьева уже не было, его тяжело ранило в Полесье, однако полк сохранил «бахметьевский почерк».

Подвижной отряд 120-го стрелкового полка под командованием капитана В. П. Рубашкина в составе усиленной стрелковой роты с четырьмя танками и отделением саперов к исходу дня вышел на западную опушку леса восточнее Осиповичей. Командир отряда оставил людей и танки в лесу, а сам с девятью бойцами пошел в разведку на восточную окраину. В районе кладбища разведчики устроили засаду и захватили немецкого мотоциклиста и двух вооруженных власовцев. Опросом пленных были установлены силы противника, обороняющие Осиповичи. Оценив обстановку, капитан принял решение: атаковать город, выйти на западную окраину и держаться до подхода передового отряда 37-й гвардейской дивизии и главных сил корпуса.

Немецкий гарнизон, ошеломленный дерзостью удара, растерялся и начал быстро отступать в западном направлении. В момент уличных боев к городу подошел передовой отряд гвардейцев. Вместе вышли на западную окраину и заняли оборону. Утром в Осиповичах уже были главные силы корпуса. Иванов, докладывая об успехе, говорил:

— Трофеев много: двадцать артиллерийских складов, на станции одиннадцать эшелонов, груженных боеприпасами, техникой, военным имуществом, запасы продовольствия…

Тем временем в тылу нашей армии решалась судьба окруженной войсками фронта бобруйской группировки. В кольце оказалось до 40 тысяч немцев. Естественно, что они рвались на запад. Главный удар принимала на себя 356-я дивизия. Ей было крайне тяжело. На помощь пришел весь Донской танковый корпус. Первые попытки врага выскочить из окружения отбиты. Но вдруг положение круто изменилось. Вечером 28 июня позвонил Рокоссовский:

— Немедленно выводите танковый корпус из боя для получения новой задачи.

— В Бобруйске обстановка сложная. Уберем танки, противник может прорваться.

— Знаю. Завтра поможем штурмовой авиацией. А корпус Панова отдай, по приказу Ставки он пойдет под Минск.

Войска 2-го и 3-го Белорусских фронтов завершили прорыв, охватив с севера и юга 4-ю немецкую армию. Им была поставлена задача окружить и разгромить основные силы этой армии и не позднее 7–8 июля овладеть Минском. Вот туда и уходил Донской корпус.

Противник тотчас обнаружил выход танкистов из боя. Во втором часу ночи на боевые порядки 356-й дивизии немцы обрушили сильный огонь. В атаку шло до 10 тысяч гитлеровцев. Впереди — сводные офицерские и унтер-офицерские подразделения. Пехоту поддерживали самоходки, танки. Два часа длился бой. 356-я выстояла. Враг отошел в город. На поле боя осталось больше тысячи убитых. На рассвете новая атака. На этот раз противник вклинился в оборону двух полков. Несколько тысяч немецких солдат прорвалось из окружения. Брешь удалось закрыть дивизионными резервами. Но враг продолжал вводить в бой новые силы. Утром одновременно перешли в атаку до 15 тысяч гитлеровцев. Опять прорыв на узком участке. Почти полностью израсходованы боеприпасы. Командир 105-го корпуса бросил на помощь артиллерийский противотанковый дивизион 354-й дивизии. Командовал им майор Виктор Григорьевич Ильюшенко. Прямой наводкой били артиллеристы по толпам вражеской пехоты, расстреливали танки и самоходки порой в 10–15 метрах от огневых позиций. Немцы отпрянули. Больше из Бобруйска никто не вырвался.

Судьба вышедших из окружения: большой отряд разгромлен 44-й гвардейской во встречном бою западнее Сычково (только пленных было взято более тысячи); второй отряд настигнут 69-й дивизией в лесах под Осиповичами и полностью уничтожен. В ликвидации окруженной группировки выдающуюся роль сыграли советские летчики.

В 10.00 29 июня начался последний штурм города. Телеграмма Д. Ф. Алексеева: «Бобруйск очищен от противника. В городе и окрестностях всего за время боев уничтожено до 17 тысяч вражеских солдат и офицеров. Сегодня взято в плен 10 тысяч. Трофеи: свыше 400 орудий, 60 танков, более 500 автомашин, много складов с военным имуществом и боеприпасами…»

После взятия Бобруйска армия снова собралась в кулак. Оба наши корпуса, преследуя противника, двигались на Барановичи. Расчеты показывали, что можно овладеть этим городом к 10 июля. Особенность наступления в этот период широкое применение подвижных отрядов. Каждая дивизия выделяла один-два стрелковых батальона, усиленных несколькими танками и орудиями. Темп продвижения доходил до 30–40 километров в сутки. По параллельным полевым дорогам, на автомашинах отряды выходили далеко вперед от главных сил соединений, перерезали вероятные пути отхода противника и встречали его внезапным огнем.

Перечислить всех отличившихся в этих схватках невозможно. Назову передовой отряд 193-й дивизии, которым командовал подполковник Павел Игнатьевич Черепок. В первый день он прошел 45, во второй — 60 километров, перерезал шоссейную дорогу Слоним — Барановичи, захватил мост на реке Шара и обеспечил дивизии беспрепятственное форсирование водного рубежа. На мосту произошел любопытный эпизод. Подкатила легковая автомашина. Пожаловал генерал Шмидт, начальник инженерных войск 9-й немецкой армии. На допросе он показал, что ехал проверять состояние переправ.

Поучительный пример боевой инициативы показали зенитчики батареи старшего лейтенанта К. Ромашова. Из Бобруйска в леса под Осиповичи прорвалась группа гитлеровцев численностью до 1500 человек. О приближении фашистов на батарею сообщили партизаны. Ромашов выслал разведку, она встретилась с дозором противника, напала и захватила пленного. На допросе он сказал, что группа идет на соединение с осиповичским гарнизоном. Командир батареи решил установить орудия для стрельбы по наземным целям, внезапно ударить по фашистам и не дать им прорваться. Первыми залпами гитлеровцы были отброшены в лес, но, поняв, что перед ними всего лишь зенитная батарея, обстреляли ее из минометов и пошли в атаку. Уже каких-нибудь пятнадцать метров отделяет фашистов от наших зенитчиков. В ход пошли автоматы, гранаты… В это время подошло подкрепление. Потеряв двести человек убитыми, гитлеровцы сдались в плен.

Освобожден Слуцк. Занят Несвеж… В то время как 48-я армия перерезала коммуникации минской группировки и перехватывала ей путь на Барановичи, мы должны были взять этот крупный железнодорожный узел и тем внести свой вклад в окружение 4-й немецкой армии.

Все эти дни оперативная группа командарма находилась в войсках, добиваясь усиления темпа. В частности, корпус Алексеева в ходе наступления был переброшен с правого фланга на левый и днем 7 июля вел бой дивизией Фроленкова на южной окраине Барановичей. С востока вплотную к городу уже подошли три дивизии 18-го корпуса, среди них 15-я Сивашская полковника Гребенника. Она первой завязала схватки на улицах.

Под утро позвонил Радецкий:

— Все идет нормально.

— Ты откуда говоришь?

— Ив Барановичей. Прошел с Алексеевым весь город. Сижу на НП у Гребенника, на кладбище. Бой идет успешно в полутора километрах западнее.

Прошла 20 дней с начала операция «Багратион». Немецкая группа армий «Центр» разгромлена. План Ставки выполнен. Вслед за 9-й попали в окружение главные силы 4-й немецкой армии. Потери противник» огромны. Только перед нашим фронтом более 100 тысяч убитых и раненых немецких солдат и офицеров. 65-я армия пленила свыше 20 тысяч гитлеровцев, уничтожила к захватила 1500 орудий и минометов, 10 тысяч автомашин.

Наступление продолжалось.

К границам Польши

Без оперативной паузы на Западный Буг. — Контрудар под Клещелями. — Корпус К. М. Эрастова. — Новая задача.

На завершающем этапе операции «Багратион» перешли в наступление армии левого крыла 1-го Белорусского фронта. Их удар на люблинском направлении пресек намерение немецкого командования подбросить силы с юга и остановить советские войска, разгромившие группу армий «Центр».

Далеко в тылу 65-й, восточное Осиповичей, остался запланированный рубеж глубины операции. 8 июля войска были за Барановичами. Армейский штаб и наблюдательный пункт разместились на западной окраине города. Получен приказ командующего фронтом: наступление продолжать без оперативной паузы; общее направление — Пружаны, Беловежская пуща, Седлец; во взаимодействии с 28-й армией выходить на коммуникации брестской группировки противника. Офицеры штаба, операторы работают без отдыха. На карте в деталях вырисовывается принятое решение, готовится приказ корпусам. «На Варшаву путь!» — радостно говорил генерал Бобков, представляя на утверждение план оперативного построения войск.

В дивизиях чувствовался огромный подъем. Наши солдаты и офицеры понимали, какое великое дело им предстоит совершить: помочь братскому польскому народу освободиться от фашистского ига, обрести национальную независимость.

Да, идем к границам Польши, а там на Варшаву. Справа, уступом, — армия Романенко, слева — 28-я армия Лучинского.

Продвижение стремительное. Впереди то 105-й, то 18-й корпус. Генералов И. И. Иванова и Д. Ф. Алексеева у нас в штабе называли мастерами маневра. На отдельных участках их дивизии обгоняли немцев по параллельным дорогам на 40 50 километров и с тыла, из засад, наносили удары по отступающему врагу. В этом «слоеном пироге», как образно называли тогда обстановку, наши командиры показали замечательные примеры мобильности и смелости, умения на ходу перестраивать боевой порядок, вести бои с перевернутым фронтом, уничтожать отколовшиеся от общей массы группы гитлеровцев, не снижая темпов наступления.

Перед Беловежской пущей я предупредил комкоров:

— Усилить разведку, войскам быть в готовности вести бой в трудных условиях лесной местности.

Естественно было ожидать здесь упорного сопротивления. Для этого противнику не нужны крупные силы: перекрой лесные дороги и просеки артиллерией — танки не пройдут; внезапным огнем пулеметов с лесных опушек и автоматчиков с деревьев можно нанести большой урон наступающим. Все это немцы уже применяли в Брянских и Хинельских лесах.

С напряжением ждем донесений о схватках передовых отрядов. В готовности штурмовая авиация. Реактивным дивизионам приказано следовать вместе с главными силами дивизий. И вдруг Иванов докладывает:

— Шестьдесят девятая в Беловежской пуще. Узнаю, что в леса входят 37-я гвардейская В. Л. Морозова и 15-я Сивашская К. Е. Гребенника. Противник большого сопротивления не оказывает.

Днем позже главные силы корпусов были на рубеже Гайновка — Бяла. Пленные немецкие офицеры показывали, что действительно было приказано «задержать русских еще на подходе к Беловежской пуще и оказывать в лесах упорное сопротивление до подготовки основного рубежа обороны по реке Западный Буг». Но немцы не успели выполнить свой план. Они сумели выбросить навстречу наступающим лишь саперные группы, которые заминировали дороги, разбросали противопехотные мины но лесному массиву, взорвали дворец и подожгли музей Беловежской пущи. Пожар удалось потушить, а мины причинили вред не столько нашим войскам, сколько диким лошадям, лосям, кабанам, зубрам — всему «мирному населению» заповедных лесов.

Справедливости ради отмечу, что дикие обитатели лесов могли пострадать и от наших страстных охотников. Сколько их было в армии! Приказ по фронту предупреждал, что нарушители правил будут строго наказываться как браконьеры. Это укротило охотничий азарт.

За Беловежской пущей, начиная от Гайновки, наша армия выдвинулась по сравнению с соседями далеко на запад. Слева километрах в тридцати позади нас наступали войска Лучинского, справа — 48-я армия Романенко отстала почти на свой номер. Таким образом, фланги у нас оказались открытыми. Линия фронта достигала 150 километров. Введены в действие все силы. В резерве остался один 251-й армейский танковый полк, да и тот наполовину не укомплектован техникой. В полосе корпуса генерала Иванова разрыв между дивизиями достигал 10 километров. Это все были очень уязвимые места.

Быстрее всех продвигалась 69-я стрелковая дивизия. 21 июля ее кавалерийский эскадрон (командир — капитан М. Н. Крамар) вышел к государственной границе Советского Союза и водрузил на ней красный флаг, с ходу форсировал Западный Буг, захватив близ населенного пункта Менженин небольшой плацдарм. Опираясь на него, ночью 22 июля за рекою были уже все стрелковые полки дивизии. Наши воины, советские патриоты и интернационалисты, начали великое дело освобождения порабощенной немецкими фашистами польской земли. Уже потом я узнал подробности о подвиге кавэскадрона. Замполит 69-й дивизии, любимец бойцов, полковник Семен Яковлевич Карпиков сказал капитану Крамару: «Вот возьми флаг, поднимите на нашей границе. На заметное место поставь. Пусть наши бойцы видят и радуются, что честно послужили России. И пусть с той стороны люди смотрят и знают — идут на помощь солдаты свободы».

105-й корпус генерала Алексеева тем временем перерезал дороги из Высоколитовска на Дрогочин (Высоколитовск расположен севернее Бреста, куда отходили 5-я танковая, 35-я и 292-я пехотные дивизии немцев, спасаясь от угрозы быть окруженными войсками левого крыла нашего фронта).

В тылах немцев действовала конно-механизированная группа И. А. Плиева. Ее основные силы завязали бои на ближних подступах к Бресту, а 4-й гвардейский кавалерийский корпус шел к реке Западный Буг на соединение с войсками нашей армии. Разведка установила, что в районе Бреста и Высоколитовска вместе с названными дивизиями противника находятся штабы 14 различных потрепанных соединений с многочисленными дивизионными, корпусными и армейскими специальными частями. Какой удобный момент! Но сил для полного окружения врага у нас уже не было. Оценив обстановку, позвонил Рокоссовскому, просил помочь за счет резервов. Особенно, конечно, нам нужны были танки.

— У меня почти ничего не осталось, — ответил командующий. — Корпус Иванова останови. Плацдарм на Буге удерживайте. На усиление направляю к вам из резерва фронта восьмидесятый корпус. Правда, это пока лишь его управление: дивизии только подтягиваются. Пусть он вместе со сто пятым корпусом пробивается к Бресту. Плиеву одному там тяжело.

Для встречи 80-го корпуса и вывода его на левый фланг армии был направлен заместитель командарма генерал И. Ф. Баринов. Через некоторое время полковник Елькин доложил:

— Срочная депеша от Баранова.

Читаю: при налете бомбардировщиков осколком авиабомбы смертельно ранен командир корпуса генерал И. Л. Рагу ля; связь с дивизиями налаживается.

Зашли Радецкий, Бобков, Бескин, Липис. Они ужо знали о случившемся.

— Что будем делать, Николай Антонович?

— Назначить Баринова пока за командира?

— Лучше, пожалуй, не придумаешь.

Баринову пошел приказ: «До назначения нового комкора принимайте командование. Готовьте дивизии к удару в общем направлении Янув Подляски на соединение с 4-м кавкорпусом. Установите связь с кавалеристами, волна 27. Обстановку докладывайте». Второй приказ послан Алексееву: «Развертывайте войска фронтом на Янув Подляски. Задачу получите сегодня».

Вызвали начальника разведки полковника Никитина. Он подтвердил, что силы немцев в районе Высоколитовска большие.

— По-моему, там замышляется контрудар по нашему левому флангу, — заключил Никитин.

— Думаю, что противник попытается отбросить корпус Алексеева с рокадной дороги, затем пойдет по ней вдоль левого фланга армии, чтобы ликвидировать наш плацдарм на Западном Буге, — высказал свое мнение Бобков.

Все согласились с начальником штаба. При наличии у противника танков удар на этом направлении для нас был бы опасен. Продвижение же наших войск навстречу 4-му кавалерийскому корпусу еще больше растягивало фронт и ослабляло силы, удерживающие дороги на Дрогочин. Но идти на помощь кавалеристам надо. Этого требовал и приказ командующего фронтом, и долг. Из штаба фронта, как доложил Бобков, предупреждали, что противник с разных направлений контратакует кавкорпус и он ведет бой почти в окружении.

Связи с кавалеристами нет. Запрашиваем штаб фронта, не изменены ли радиоволны. Фронт тоже не имеет связи с кавкорпусом. Войска 80-го и 105-го корпусов наступали на Янув Подляски. Но к полудню 22 июля Баринов доложил, что ему пришлось остановиться, так как немцы непрерывно контратакуют крупными силами пехоты и танков. Связываюсь с Алексеевым:

— Как обстановка, Дмитрий Федорович?

— Трудно. Сильные контратаки. За три часа дивизии прошли всего полкилометра.

Из штаба фронта поступают шифровки с требованием доложить обстановку. В конце дня по ВЧ вызвал Жуков:

— Доложите, почему нет связи с четвертым кавкорпусом?

— Ее не имеет и штаб фронта, кавалеристы не отвечают.

— Задача поставлена вам, а не штабу фронта. Выполняете плохо. Усиливайте удар на южном фланге.

Жуков торопил с движением левого крыла 1-го Белорусского фронта на Ковель. Пожалуй, все фронтовое командование, бросив силы на Ковель, глубоко не вникало в сложившиеся трудности у нас с Романенко. Все считали, что перед фронтом 48-й и 65-й у противника резервов нет.

Наступила ночь на 23 июля. Армейский НП — в лесу у рокадной дороги, прямо против центра оперативного построения 80-го и 105-го корпусов. Южнее, на удалении почти 20 километров, держала плацдарм на Западном Буге 69-я Севская, а весь правый фланг прикрывали гвардейцы 37-й и 15-я Сивашская дивизия.

На НН были Радецкий, Липис, Веский. Мы обсуждали возможности усиления удара на левом фланге. В блиндаж почти вбежал полковник Никитин. Свет керосиновой лампы тускло освещал его лицо, и, может быть, потому оно казалось необычно бледным.

— Что случилось?

— Перехвачен радиоразговор командира пятой танковой дивизии СС «Викинг» Галла с командиром четвертой танковой Петцелем. Галл в Высоколитовске, Петцель в Бельске. Готовятся в четыре ноль-ноль нанести по нашим войскам встречные удары и соединиться в районе Клещелей.

Можно было ожидать чего угодно, но только не этого. Никто не предполагал, что с севера, от Бельска, может назревать такая угроза. Это был просчет нашей разведки. Немцы верно оценили слабость нашего правого фланга.

Контрудар врага преследовал ограниченные цели — вывести высоколитовскую группировку на соединение с бельской. Чтобы ускорить решение этой задачи, генерал Галл открытым клером по радио попросил командира 4-й немецкой танковой дивизии оказать ему помощь.

Армейский командный пункт находился в Клещелях, то есть он мог попасть под удар. Вызываю к телефону Бобкова: «Объявить тревогу. Немедленно вывести КП на Гайновку». С Радецким выехали на опушку леса, где стояли смонтированные на автомашине телеграфные аппараты. Долго пришлось ждать, пока вызовут Рокоссовского. Наконец на ленте появились слова: «Командующий у аппарата». Докладываю: «Перехвачен радиопереговор. Противник готовит встречные контрудары из района Бельска и Высоколитовска на Клещели. Войска готовлю для отражения танков противника. Сил недостаточно. Боевые порядки разрежены. Резервов не имею». Рокоссовский приказал: «Примите меры к удержанию занимаемых рубежей. Помощь будет оказана».

Только закончился этот короткий разговор, как с севера, юга и запада стал нарастать гул артиллерийской капонады. Вражеский контрудар начался. С Радецким остаемся в Клещелях: нельзя ни на минуту терять связь с корпусами. Первым доложил И. И. Иванов:

— Противник атаковал шестьдесят девятую. Пытается сбросить части с плацдарма. Дивизия обороняется успешно.

Это направление контрудара мы правильно определили как второстепенное. Приказ Иванову: «Готовьтесь к отражению танков с севера, от Бельска. Главная опасность будет там…» Связываюсь с Д. Ф. Алексеевым. По голосу комкора чувствую, что у него жарко.

— С направления Большое Турно атакует дивизия пехоты. Ее поддерживают тридцать пять танков, два бронепоезда и самоходная артиллерия, — докладывает комкор. — Удар наносится по триста пятьдесят четвертой. Части дивизии отошли на три километра, заняли круговую оборону в районе населенного пункта Августинка.

Обстановка в 80-м корпусе еще напряженнее. Отразив пять контратак, 356-я дивизия и 115-я бригада понесли потери. Дивизионная артиллерия не в силах сдержать удар бронированного кулака противника. К тому же в стрелковых частях этого корпуса было много необстрелянных солдат. На помощь отходящим частям Баринова я бросил две реактивные установки.

Снова докладывает Алексеев: «Противник продолжает развивать наступление на северо-восток, пытается окружить 44-ю дивизию. Гвардейцы отошли в район Залесье. Заняли оборону. Один полк оторвался и ведет бой в окружении». Едва успел я сделать выводы и подсказать комкору решение, на проводе — Иванов: «С направления Бельск по пятнадцатой и тридцать седьмой дивизиям наносят удар сто танков. Противник рассекает наши боевые порядки. Мой командный пункт отрезан от войск».

Сто танков с севера и столько же с юга. В этой обстановке не оставалось ничего иного» как сжать основные силы армейской группировки к центру, оставить часть занятой территории, сократить линию фронта и занять круговую оборону. Очень мало времени, чтобы отдать этот приказ войскам. Решаем передавать открытым текстом по радио, маскируя намеченные рубежи обороны одними цифрами кодированной карты. Чтобы не терять драгоценные минуты, приказываю настроить рации всех корпусов на одну волну. Приказ принимают все комкоры одновременно. Иванов тут же докладывает, что потерял связь с 69-й. Этой дивизии необходимо было поставить задачу: оставить плацдарм на Западном Буге и выйти на помощь управлению корпуса. Но как сообщить об этом? Рядом со мной стоял штабной офицер полковник Рондарев.

— Разрешите прорваться на мотоцикле. Крепко пожал Рондареву руку:

— Спеши, но будь осторожен.

Он умчался на мотоцикле к Западному Бугу. Ему удалось проскочить по не занятым противником дорогам до командного пункта 69-й и передать приказ.

К полудню стало ясно, что северной и южной немецким группировкам удастся соединиться. Оперативной группе командарма пора отходить к Гайновке, чтобы оттуда организовать удар по прорвавшемуся врагу. Шум боя приближался. Но нужно еще доложить обстановку Рокоссовскому. Вместе с Николаем Антоновичем заскочили в машины к телеграфистам. Рокоссовский ответил быстро. Докладываю: «Противник наносит встречный контрудар с двух направлений на Клещели. Штаб армии отведен в Гайновку. Сам с оперативной группой нахожусь и управляю боем на…»

Доклад закончить не удалось. Николай Антонович прервал:

— Немцы!

Через открытую дверь автобуса было видно, как метрах в трехстах среди высокой ржи появилась башня немецкого танка. Ствол пушки развернулся в нашу сторону, и в ту же минуту раздался сильный взрыв. Первый снаряд противник послал в плохо замаскированный грузовик, на котором был смонтирован движок телеграфной установки.

— Все за мной!

Бросаемся к ржаному полю, где у дороги были замаскированы наши «виллисы». Сзади второй взрыв. Телеграфная установка загорелась. К счастью, телеграфисты успели выбежать с нами. «Виллисы» помчались вдоль ржаного поля на Гайновку, проскочили буквально в нескольких десятках метров от боевых порядков немецкой танковой части. Спасла густая рожь.

Рассказывали, что командующий фронтом был очень обеспокоен внезапным прекращением переговоров и запрашивал по радио: «Где Батов?» Не получив ответа, выслал в разведку эскадрилью истребителей. Мы видели самолеты, летавшие над районами Клещелей и Черемхи, по летчики наших машин не обнаружили. Нашелся среди них шутник: он доложил с борта самолета по радио своему непосредственному начальнику, что видел по дороге от Клещелей на Гайновку… рассыпанные военторговские тарелки.

Вечером добрались до своего командного пункта. Вскоре прибыли Г. К. Жуков и К. К. Рокоссовский.

— Докладывай свое решение.

План ликвидации немецкого прорыва был уже продуман. Силами двух подошедших батальонов армейского запасного полка и отдельных частей 18-го корпуса при огневой поддержке дивизионов гвардейских минометов решено нанести удар на Клещели со стороны Гайновки. Одновременно корпус Алексеева наступает с юга.

— Решение правильное, да сил маловато, — признал Г. К. Жуков. — А надо не только восстановить живую связь с корпусами, но обязательно вновь захватить плацдарм за Бугом. Поможем.

Оказывается, к нам уже спешно направлялся из армии Романенко 53-й стрелковый корпус генерал-лейтенанта Ивана Алексеевича Гарцева и 17-я танковая бригада Донского корпуса, находившаяся на переформировании. Подход этих сил ожидался ночью.

В оставшиеся часы мы непрерывно держали связь с командирами корпусов. Все товарищи докладывали спокойно. Прошла нервозность, вызванная ошеломляющим ударом танков. Иванова выручили гвардейцы 37-й. Они прорвались к командному пункту корпуса и помогли выйти из окружения. Позднее, когда на отчетные карты корпусов был нанесен весь ход событий за 23 июля и получены донесения, стало ясно, что артиллеристы 37-й гвардейской помогли и нам с Радецким.

При появлении танков в районе Красное Село командир дивизии решил срочно перебросить отдельный гвардейский противотанковый дивизион из Черемхи на безымянные высоты севернее Клещелей и огнем прикрыть дороги. Артиллеристы шли на большой скорости. На головной машине был командир дивизиона гвардии майор Алексей Сергеевич Калмыков, Герой Советского Союза. (Ныне этот боевой и заслуженный офицер продолжает служить начальником артиллерии корпуса в звании полковника.) Танки противника в это время уже прорвались к высотам. Дорогу им преградил дивизион Калмыкова. Танки ведут огонь. Два орудия 1-й батареи выведены из строя, командир дивизиона контужен. Все это произошло на глазах командующего артиллерией дивизии гвардии майора Николая Никитича Лухта, который вслед за истребителями выводил на новые огневые позиции артиллеристов 86-го гвардейского стрелкового полка.

— К бою! — скомандовал он.

Артиллеристы развернули пушки прямо на дороге. Они расстреливали врага в упор. Горело пять вражеских машин. На гребень высоты выползают новые танки. Увидев участь головных машин, немецкие танкисты поворачивают обратно. Противник пустил в обход артиллеристов группы автоматчиков. У орудий остались одни наводчики, все остальные солдаты вступили в бой с немецкой пехотой. Отражена и эта атака. Опять появились танки. Так продолжалось почти два часа, пока противник не отказался от своего замысла выйти к Клещелям кратчайшим путем. Мужественное сопротивление гвардейцев намного задержало прорыв немецких танков. Противник вынужден был обходить артиллерийские батареи по лесным дорогам. Поэтому у Клещелей появилось вначале лишь несколько немецких машин. Одна из них и обстреляла нашу телеграфную установку.

Сколько подвигов было совершено в этот трудный день в войсках! О них помнят ветераны 65-й армии. Из многочисленной переписки с боевыми друзьями приведу письмо полковника М. И. Мельчакова, бывшего офицера управления 105-го стрелкового корпуса. В нем описан подвиг офицера связи старшего лейтенанта Колеватых и рядового Каримова.

«…Полдень 23 июля 1944 года. Старший лейтенант Василий Иванович Колеватых только что вернулся из 354-й стрелковой дивизии. Соскочив с трофейного вороного жеребца, подаренного ему начальником разведки дивизии, офицер на ходу передал поводья рядовому Каримову. Из машины вышел командир корпуса генерал Алексеев. Он только что закончил переговоры по радио с командующим войсками армии.

— А, казачок! — по-отцовски тепло сказал генерал. — Устал? Отдохнуть бы надо, но есть очень важный приказ командарма… Дай-ка твою карту.

Командир корпуса, начальник штаба и офицер связи склонились над картой. Какой причудливый стал фронт! Вмятины в боевых порядках, острые углы тянулись по холмам, скатам высот и уходили к реке Западный Буг, где в полуокружении дралась 44-я гвардейская.

Привычным движением командир корпуса нарисовал несколько условных тактических знаков. В районе Семятичи находится командный пункт генерала Борисова. Связи с ним пет. Задача: найти генерала и передать ему боевой приказ. «Любой ценой», — сказал командир корпуса, взглянув на худощавое обветренное лицо офицера связи.

Колеватых ловким движением накинул на богатырские плечи плащ-палатку.

— Разрешите выполнять?

Комкор и начштаба улыбнулись: «Загорелся казачок». Генерал Алексеев ценил старшего лейтенанта не только за то, что он мог в любой обстановке лететь с боевым приказом, как говорится, «аллюр, три креста». Офицер связи обладал широким военным кругозором, быстро ориентировался в обстановке и всегда ясно докладывал картину боя.

Неизменным его спутником в трудных делах был рядовой Каримов, татарин по национальности. Колеватых с уважением отзывался о нем.

И вот боевые друзья мчатся на своих конях. Позади остались развалины какого-то местечка. Проехали добрую половину пути. Скоро Милейницы, а там за березовыми рощами — Семятичи… Неожиданно длинной очередью застрочил пулемет. На дороге разрывы мин и снарядов. Кони шарахнулись в сторону. Где свои, где враги — не поймешь. Кажется, командный пункт гвардейцев где-то близко. Впереди грузовые автомашины, крытые брезентом. Карямов сказала «Не наши». И в то же мгновение конь Колеватых упал на передние ноги. Из рощи слева бил немецкий пулемет. Офицер ранен в ногу. Раздроблена кость. Из рощи бегут пятеро немцев. Каримов прилег за убитым конем и из автомата открыл огонь по фашистам. Двоих он сразил наповал, остальные отпрянули. Ползком солдат отходит к лесу, тащит на себе офицера. Укрылись в густом кустарнике. Немцы не преследуют.

По лесу идти спокойнее. Но Каримов тоже был ранен. Гимнастерка пропиталась кровью.

Впереди опять строчит пулемет. Прислушался. По звуку узнал — свои. Но нести офицера уже не в силах, много потерял крови, кружилась голова. Вместе решили: Колеватых останется в лесу, замаскируется у двух больших берез. Каримов возьмет приказ и проберется к своим за помощью.

Оказалось, что гвардейцы были совсем близко. Выйдя на опушку, солдат попал прямо на огневую позицию артиллерийской батареи. Один из офицеров взял у Каримова пакет и помчался к комдиву. За старшим лейтенантом Колеватых послали двух солдат. Принесли, оказали медицинскую помощь, направили в медсанбат. Вскоре от комдива вернулся офицер. Связному было приказано передать командиру корпуса, что приказ получен. Дивизия ночью начнет выходить на указанный рубеж. Каримову дали коня, и он поскакал. На обратном пути солдат нарвался на засаду. О его гибели гвардейцы узнали лишь ночью, когда нашли при отходе его тело.

Вот все, что мне известно об этих героях. Они выполняли приказ комкора ценой крови и жизни. Каримова мы похоронили с почестями и посмертно представили к награде».

Удалось установить дальнейшую судьбу Колеватых.

После излечения снова фронт, снова героические дела. Капитан В. И. Колеватых погиб смертью героя 21 января 1945 года в Восточной Пруссии. Он похоронен в селе Ксенки, Калининградской области… Сын и жена Василия Ивановича, проживающие в Москве, могут гордиться своим отцом и мужем, который был настоящим героем! Могут гордиться и земляки — жители деревни Левашове, Шохунского района, Горьковской области.

24 июля стрелковые корпуса И. А. Гарцева и Д. Ф. Алексеева во взаимодействии с 17-й танковой бригадой разгромили немцев под Клещелями и за два дня боев восстановили прежнее положение войск армии. Враг потерял более 40 танков, до 50 орудий и свыше 5 тысяч солдат и офицеров, но ему все же удалось вывести на Больск часть боевой техники и штабы соединений. Остальные силы высоколитовской группировки отошли по дороге на Дрогочин.

Западный Буг паши дивизии форсировали с ходу. Осталась позади государственная граница. Идем по территории Польши. Население радостно встречает своих освободителей. В селах проходят митинги. Крестьяне помогают нашим саперам ремонтировать мосты и дороги, подвозят на своих подводах боеприпасы, оставляют у себя раненых, окружая их самым заботливым уходом.

Никогда не забыть, как в деревне Путьковицы одному нашему батальону крестьяне поднесли хлеб-соль со словами: «Единственной армии, которая смогла прогнать проклятых фашистов». Мы видели счастье освобождения. С удовлетворением читали в донесениях политотделов дивизий такие выводы: «Следует отметить, что польское крестьянство на территории между Бугом и Наревом искренне выражает свою радость и признательность Красной Армии. О фашистской армии здесь отзываются с ненавистью, а нашим войскам стараются помочь, чем могут».

Наши бойцы и командиры с честью несли знамя армии-освободительницы, армии, которая ведет справедливую войну. Военный совет, Политическое управление фронта широко развернули работу в войсках по разъяснению ленинских принципов пролетарского интернационализма. С помощью фронтовой и армейской печати, радио, семинаров и инструктажей руководящего состава войск командование заботилось о воспитании личного состава в духе уважения к польскому народу.

Командующий и Военный совет фронта наряду с оперативными задачами должны были решать сложные политические вопросы, обусловленные вступлением наших войск на территорию соседнего государства. Войска фронта сразу же оказались на переднем крае ожесточенной классовой идеологической борьбы между силами демократии и буржуазной реакции, причем не только польской, но и международной.

Уместно хотя бы в самых общих чертах напомнить, что в тот период агентура международной реакции в лице лондонского польского эмигрантского правительства, правых элементов буржуазных и мелкобуржуазных партий и их вооруженных отрядов — Армии Крайовой (АК) и батальонов хлопских — вели яростную борьбу с принявшим власть над освобожденной территорией Польским комитетом национального освобождения (ПКНО).

Реакционеры делали все, чтобы опорочить политику Коммунистической партии и Советского правительства, поссорить польский и советский народы. Не только злобная националистическая пропаганда, но и прямые провокации и террористические акты пускались в ход враждебными империалистическими силами. Жертвами террористов и националистов стало более ста боевых офицеров и солдат из разных соединений 1-го Белорусского фронта. Отряды Армии Крайовой переодевались в форму воинов Советской Армии, нападали на населенные пункты, терроризировали и грабили местное население, убивали польских активистов, пытаясь тем самым дискредитировать Советскую Армию. Наряду с этим распространялись всякие провокационные клеветнические слухи и в отношении армии Войска Польского. Цель одна — любой ценой поссорить польский и советский народы, посеять вражду между ними, всячески затруднить создание новой, демократической Польши.

Этот коварный замысел реакции был сорван. Наши люди, от рядового бойца и до высшего военачальника, своими делами показали трудящимся Польши благородные цели наступающих советских войск.

Одним из важных средств борьбы за укрепление фронтового тыла, очищение его от аковских банд стало создание военных комендатур в волостях, уездах и городах на освобожденной территории. Рокоссовский поддержал инициативу Военного совета, разработавшего проект положения о комендатурах и инструкции военным комендантам. Эти документы получили затем положительную оценку в Генштабе и впоследствии рассылались другим фронтам.

Заботясь об усилении идеологической работы в войсках, командующий фронтом постоянно интересовался, какую помощь оказывают войсковые политорганы местным административным и политическим организациям в политической и культурно-воспитательной деятельности. Политорганы наших наступающих войск разъясняли политику СССР, высокую освободительную миссию нашей армии, тысячи и тысячи агитаторов знакомили польских трудящихся с жизнью и героической борьбой советского народа. Политическое управление фронта повседневно направляло работу среди местного населения. Издавалась на польском языке ежедневная газета «Вольносц».

Однажды Военный совет 65-й армии провел широкое совещание партийно-политических работников. Съехались товарищи изо всех дивизий. Волнующих вопросов множество. Не скрою, некоторые были раздражены: ведем трудные бои, честно стараемся освободить польскую землю, а в вас стреляют из-за угла — куда это годится?.. Не забудем важного обстоятельства; на земли Польши громить гитлеровцев пришли войска социалистической страны, в которой общество уже достигло высокой степени морально-политического единства, страны, где выросло поколение, не видевшее живого жандарма, а капиталист и помещик ему был знаком лишь по карикатурам в газетах. Нашим людям нужно было разобраться в новой непривычной ситуации. Николай Антонович Радецкий говорил товарищам, что Военный совет просит каждого работать больше и внимательнее среди солдат. Что надо понять? Сейчас польский народ выбирает путь. Он смотрит на наши войска. Помогайте ему примером дружелюбия, чуткости и такта.

Люди должны все знать, все понимать и на все идти сознательно — этот ленинский завет помогал нам и в те сложные дни освободительной борьбы на польской земле.

Армейская полоса наступления обозначена несколько севернее польской столипы. Войска были уже на рубеже Цехановец — Янув Подлжжи, но в это время командующий приказал нам развернуться фронтом на север. Армии была поставлена задача — захватить плацдарм на Нареве. На усиление получили Донской танковый и 46-й стрелковый корпус генерала К. М. Эрастова, две дивизии которого пока бились вместе с Плиевым за Брест, но там дело шло к концу.

Корпус Эрастова вступил в бой с ходу на ближних подступах к Западному Бугу, и мы сразу убедились, что на него можно возлагать большие надежды. По приказу комкора 108-я дивизия, которой командовал генерал П. А. Теремов, обходным маневром на автомашинах отрезала пути отступления двум полкам немцев и принудила их сдаться в плен. Корпус первым вышел на Западный Буг (в этой местности река делает крутой изгиб на юго-запад, и по ходу событий армия должна была форсировать ее второй раз). На северном берегу немцы занимали заранее подготовленный рубеж, подтянув резервы из глубоких тылов. По приказу командующего фронтом была сделана оперативная пауза, с тем чтобы перегруппировать силы, разведать систему обороны и затем нанести удар. В разговоре по телефону Рокоссовский спросил:

— Каково мнение об Эрастове?

— Он же только прибыл. Надо познакомиться поближе, но первое впечатление хорошее.

— Есть предлог поговорить по душам, — продолжал командующий. — Получили из Москвы для него орден Ленина. Высылаю тебе с нарочным. Вручай.

Наблюдательный пункт К. М. Эрастова находился в местечке Огородница, на чердаке небольшого домика. Комкор встретил нас спокойным докладом об обстановке. Это был плотный, коренастый мужчина среднего роста. Внешне он казался моложе своих сорока лет.

Эрастов рассказывал о людях корпуса. Тепло отзывался о комдивах, командирах полков, о многих офицерах дивизий, героях боев. Чувствовалось, что комкор хорошо знает подчиненных, умеет подмечать достоинства и недостатки и развивать те качества, которые необходимы для победы. С особой любовью Эрастов говорил о командире 108-й стрелковой дивизии генерал-майоре Теремове. Человек с большой инициативой, умеет дерзко воевать. Он долгое время был разведчиком, а это накладывает свой отпечаток на командирский характер.

Впоследствии мне не раз приходилось убеждаться в том, что К. М. Эрастов владеет трудным искусством работы с людьми. «Успех достигается творчеством коллектива, — любил напоминать комкор. — Умей чувствовать поддержку товарища, соседа и сам помогай ему всем, чем можешь».

Эрастов был мастером взаимодействия. Когда принято решение, комкор первым долгом считал, что нужно съездить к соседу и договориться о совместных действиях. «Сосед должен понять меня, а я его, только тогда мы достигнем успеха».

К концу разговора на чердак поднялся начальник политотдела корпуса.

— Овчинников Константин Васильевич. Душа наших войск, — представил его Эрастов.

Это был еще сравнительно молодой, лет тридцати шести, полковник, небольшого роста. Его колючие прищуренные глаза пронизывали собеседника. В кудрявых черных волосах резко выделялась седая прядь. Видно, ему немало пришлось испытать. Овчинников стал одним из авторитетных политработников в нашей армии. Кадровый военный, в 1927 году окончивший Ленинградское пехотное училище, он долго служил в пограничных войсках. Потом был переведен на политработу в 102-ю Дальневосточную стрелковую дивизию. На фронт дивизия пришла в марте 1943 года. При формировании корпусов Константин Васильевич был назначен начальником политотдела в корпус, которым командовал Эрастов.

Солдаты и офицеры любили Овчинникова. С людьми он говорил откровенно, учил самоотверженно и умело бить врага. Однажды мы с ним вместе ходили по траншеям одного батальона. Остановились у пулеметной точки. На противоположном берегу реки из окопа показался гитлеровец. Начальник политотдела приник к пулемету, прицелился и дал очередь. Гитлеровец взмахнул руками и свалился в окоп. «Не давай фашистам носу высунуть», — сказал полковник, возвращая пулемет солдату.

После вручения комкору ордена Ленина мы вместе выехали в 108-ю дивизию познакомиться с генералом Теремовым. Дивизия в составе армии Горбатова принимала участие в разгроме врага под Бобруйском, отличилась и носила имя этого города.

Теремов был вы< к, худощав. Его узкое, продолговатое лицо выражало волю и энергию. На страницах этой книги уже говорилось, что комсомол двадцатых годов дал в армию много новых сил, из которых выросли замечательные командиры. К их числу принадлежал и командир 108-й дивизии. Уже будучи генералом, он с гордостью говорил: «Я с Московского тормозного завода!» На этом предприятии Петр Теремов пятнадцати лет начал трудовую жизнь. Работал слесарем, был секретарем комсомольской организации, а в 1928 году по комсомольской путевке пошел в Тверское кавалерийское училище. В начале тридцатых годов он служил командиром взвода в эскадроне, которым командовал Андрей Антонович Гречко, ныне Маршал Советского Союза. Потом учился в Военной академии имени М. В. Фрунзе.

В боях на плацдарме за рекой Проня в районе высоты 84,0 занимала позиции истребительная противотанковая батарея дивизии. Немцы перешли в атаку и пытались сбросить наши части с плацдарма за реку. В разгар боя на НП комдива прибежал командир этой батареи. Он был бледен, взволнован и доложил, что его батарея уничтожена танками противника, а вместе с ней и батальон пехоты, остатки которого отходят. Теремов подвел его к стереотрубе, и молодой офицер увидел, что его батарея ведет огонь и никто не отступает. Он испуганно и виновато посмотрел на комдива, а потом бросился бежать. Комдив с улыбкой наблюдал, как офицер полтора километра бежал обратно к своей батарее. Комдив простил его. Офицер был молод, первый раз участвовал в бою, а главное — он понял свою ошибку, если можно так назвать его поступок.

В моей памяти генерал П. А. Теремов остался как командир пытливой мысли и большой сердечности, когда речь шла о воспитании кадров.

В разговоре с Эрастовым, Теремовым и Овчинниковым я поделился созревшим планом предстоящего наступления. Войскам предстояло форсировать Западный Буг. Но ведь на правом берегу уже стоит Романенко. Что, если мы откажемся от лобового удара, растянем в обороне один корпус, а остальные силы выведем по тыловым переправам на левый фланг армии генерала Романенко. Оттуда и ударим вдоль немецких траншей на берегу Буга.

— Замысел сулит успех, — поддержал Эрастов. — Но надо на южном берегу так демонстрировать подготовку к форсированию, чтобы противник ждал удара именно отсюда, а главные силы перегруппировать скрытно.

— Считаю, что именно ваш корпус может создать такую обстановку.

— Спасибо, — ответил комкор. — Понимаем, направление у нас будет не главное, но ответственное.

Сначала мне нужно было договориться с П. Л. Романенко, попросить кусочек территории на его левом фланге. С этой целью в 48-ю армию был послан Бобков. Он возвратился к вечеру и рассказал, что командарм согласен, сразу поддержал план. Вскоре позвонил сам Романенко.

— Встречался сегодня с твоим послом. Задумано хорошо. Но согласуй с Рокоссовским.

Я поблагодарил соседа и связался по ВЧ с командующим фронтом. Константин Константинович тоже одобрил нашу идею.

Корпуса Иванова и Алексеева нанесли удар во фланг и тыл вражеских позиций, оборона гитлеровцев стала быстро свертываться. Дивизии Эрастова форсировали Западный Буг без потерь. Создалась благоприятная обстановка для быстрого выхода на Нарев.

Наревский плацдарм

Темп и еще раз темп. — Захват плацдарма. — Армия закрепляется за Царевом. — «Пистолет, направленный в сердце Германии». — Подготовка к наступлению. Вражеский контрудар. — 108-я Бобруйская.

После тяжелого поражения на Западном Буге гитлеровское командование всеми силами пыталось задержать наши наступающие войска на промежуточных рубежах. Рокоссовский предупредил меня: «В данный момент время работает против вас, если дадите возможность врагу собрать силы, то форсировать Нарев с ходу не удастся. Сейчас, как никогда, нужен темп и темп. Прошу учесть — маршал Жуков передал категорическое требование Сталина: в первых числах сентября войска должны быть за Наревом».

Мы должны были форсировать Нарев на участке между городами Пултуск и Сероцк.

Значение плацдарма, захвата которого требовало от нас командование, трудно было переоценить. Открывались широкие возможности наступлением на северо-запад выйти к границам уже близкой Восточной' Пруссии и отрезать всю восточно-прусскую группировку фашистских войск; наступлением же на запад и юго-запад совершился бы обход Варшавы с севера.

Упорные арьергардные бои вели отступавшие перед фронтом 65-й армии четыре немецкие пехотные дивизии. А на самом наревском рубеже противник в это время готовился к обороне. Аэрофотосъемка и агентурная разведка показывали, что на западном берегу подготовлены мощные инженерные сооружения. Оборона из двух глубоко эшелонированных полос, в первой из них — три траншеи полного профиля, сотни бетонированных колодцев для пулеметов, фаустников и минометных расчетов; у самого уреза воды проволочные заграждения, за ними минные поля, снова траншеи… Однако во всем этом был существенный просчет: рубеж готов, а войск на нем почти нет, так как немецкое командование полагало занять его в основном своими отступающими дивизиями. Тут, как видим, действительно все решал темп. А отсюда — роль наших подвижных соединений.

Наше наступление началось 27 августа после перегруппировки двух стрелковых корпусов и Донского танкового на фланг 48-й армии. Представьте себе: армия идет от Брока (польский город, расположенный примерно в 70–80 километрах северо-западнее Бреста) вдоль берега Буга; справа — 18-й корпус, в центре 105-й и на левом фланге — 46-й. Танкисты М. Ф. Панова составляли подвижную группу. Ввести их сразу после прорыва обороны противника было невозможно. Почти половину стокилометрового расстояния до Царева занимает лесной массив. Пока эти леса не пройдем, нужного темпа не достигнешь. Стояла проблема — как выбросить подвижные резервы вперед, на оперативный простор. На правом фланге, у Иванова, дорог мало, и танки там провести трудно. Перед корпусом Эрастова отходят наиболее значительные силы немцев. Они прикрываются противотанковой артиллерией, минируют притоки Западного Буга. Дивизии 105-го корпуса тоже встречают большое сопротивление, но перед их фронтом более выгодный путь для танкистов. До города Вишкув, где кончаются леса, тянется шоссейная дорога. Поможет пехота — и танки прорвутся.

В организации взаимодействия родов войск ведущую роль играет общевойсковой начальник. Он должен объединить усилия приданных и поддерживающих частей и соединений, направить их на достижение одной цели. Генерал Алексеев был военачальником именно такого типа. Он умел опираться на танкистов, найти с ними общий язык и действовать в бою согласованно, дружно. Поэтому, когда решался вопрос, кому расчищать путь танкам через леса, выбор пал на него. После короткого заседания Военного совета, на котором все начальники родов войск поддержали это мнение, Алексеев и Панов были вызваны на командный пункт армии на получением задачи.

Идея намеченного маневра состояла в следующем? передовые отряды автоматчиков на бронетранспортерах, усиленные легкими орудиями и минометами, обходят с флангов и с тыла немецкие арьергарды, уничтожают их противотанковые средства и этим открывают дорогу колоннам Донского корпуса. В свою очередь танкисты не отстают от пехоты, огнем и гусеницами добивают противника на шоссе и прорываются колоннами в район Посинно-Островы (западнее Вышкув). На этом рубеже корпус развертывается, не дожидаясь стрелковых дивизий, вырывается к Нареву и захватывает плацдарм. Пехота продолжает бой с оставшимися в тылу вражескими частями и по мере уничтожения их выходит на помощь танкистам. Это был очень интересный пример взаимодействия стрелковых и танковых соединений. Наши расчеты оправдались. Смелый маневр танкового корпуса расстроил замысел немецкого командования, не дал ему оттянуть главные силы отступающих дивизий из междуречья и организовать оборону на «наревском валу».

Бои в междуречье Западного Буга и Нарева отличались скоротечностью, острой борьбой противостоящих сторон. Артиллерийская подготовка началась в 10.30 3 сентября 1944 года. Пятиминутный огневой налет, затем методический огонь в течение 12 минут для подавления целей и, наконец, еще один трехминутный налет. Передний край противника проходил непосредственно перед лесной опушкой, и часть орудий прямой наводкой била по деревьям, поражая осколками немецких солдат в траншеях и окопах. Штурмовая и бомбардировочная авиация 16-й воздушной армии нанесла последовательные удары по артиллерийским группировкам врага, подавляла в глубине обороны уцелевшие батареи.

В 10.50 пошла в атаку пехота. Части двух наших корпусов (105-го и 18-го) дружно двинулись на врага.

Гитлеровцы неоднократно контратаковали наши наступающие части. В течение первого дня полки 18-го корпуса отбили девять контратак вражеской пехоты, усиленной танками и самоходными орудиями.

Успешное наступление 105-го корпуса во фланг оборонительных позиций противника, расположенных на северном берегу Западного Буга, чрезвычайно тревожило гитлеровских генералов. Они перетащили на этот участок все, что только могло усилить их оборону, довольно умело использовали лесистую местность. Тем не менее наступающие части 65-й армии прорвали вражескую оборону.

В течение 3 сентября мы продвинулись на 3–4 километра. Ночью наступление продолжалось силами передовых отрядов. Противник понес серьезные потери, не имел резервов для их восполнения и поэтому не мог долго оказывать сопротивление. Ночью немцы начали постепенный отход.

Вот в этот момент танковый корпус и получил задачу с утра 4 сентября начать стремительное наступление на Козлове, выйти к Нареву и захватить переправы. Первый эшелон корпуса — две танковые и мотострелковая бригады ворвался на передний край обороны врага, разрушил систему огня и двинулся вперед. За ним устремились стрелковые части 18-го и 105-го корпусов.

На рассвете 5 сентября генерал Панов доложил: «Нарев форсирован. За рекой ведут бой подразделения мотострелковой бригады».

Донской корпус вырвался к водному рубежу в двух районах: 17-я бригада — у Пултуска, 15-я и 16-я — десятью километрами южнее, у селения Карневск. Панов поставил им задачу захватить немецкие переправы, но противник оказался достаточно бдительным и — подчеркну — жестоким по отношению к своим же солдатам. Я лично не думал, что гитлеровские генералы пойдут на такую крайнюю меру, как уничтожение переправ, когда на нашем берегу еще находилась масса их войск.

Под Пултуском головная «тридцатьчетверка» уже выскочила на мост, но тут раздался взрыв, и танк вместе с глыбами железобетона рухнул в воду. На восточном берегу у Карневска были настигнуты отступавшие немецкие тыловые части. Мост переполнен вражескими солдатами, повозками, машинами, орудиями. Танки с десантами автоматчиков идут в атаку. Но лишь только первая машина пробилась на переправу, фашистское командование взорвало мост, не пощадив своих солдат. Вместе с сотнями немцев погибли 16 наших автоматчиков.

Танки не удалось перебросить через водный рубеж с ходу. Формально командир корпуса имел право остановить свои части до подхода инженерных войск и стрелковых соединений. Но М. Ф. Панов принял решение захватить плацдарм силами мотострелковой бригады. Командирам батальонов Герою Советского Союза майору И. Г. Кобякову и майору Г. Ф. Иванову поставлена задача: форсировать реку под прикрытием огня танков. Первыми бросились вплавь на западный берег коммунисты. За ними — все, кто умел держаться на воде. Тем временем другие группы бойцов разбивали захваченные немецкие повозки, кузова автомашин и наскоро сколачивали плоты. На них вслед за первой группой автоматчиков переправили пулеметные расчеты и несколько батальонных минометов.

К началу форсирования на западном берегу оборонялись подразделения охранных батальонов противника. Немецкое командование понимало, что этими силами предотвратить захват плацдарма не удастся, и спешно подбрасывало резервы. Но гвардейцы уже продвинулись на полкилометра от уреза воды. Ширина плацдарма была 800 метров. Противник подтянул части 5-й легкой пехотной дивизии. Начались контратаки. Пять часов мотострелки вели неравный бой. На армейском НП принимались все меры, чтобы закрепить первую победу. Связываюсь с Алексеевым:

— Где ваши войска? Мотострелковые батальоны танкистов за Царевом…

— Корпус ведет бой с пехотой противника в пяти километрах от реки.

— Блокируй пехоту одной дивизией, остальных сажай на машины — и немедленно на плацдарм.

Дмитрий Федорович и на этот раз показал искусство маневра. К 10.00 у Нарева были колонны 44-й гвардейской и 354-й дивизий. Впереди шли корпусные понтонные подразделения. Через чае передовые отряды обеих дивизий были на западном берегу. Гвардейцы генерала Борисова атаковали немцев из-за правого фланга мотострелковой бригады. Два батальона 354-й дивизии ворвались в овраг на левом фланге плацдарма и с боем шли на Карневск. Из этого маленького местечка, расположенного неподалеку от берега реки, била немецкая артиллерия. Захват его был важной победой, открывшей возможность десанту продвинуться дальше и перерезать шоссейную дорогу Пултуск — Сероцк, по которой противник подбрасывал новые силы.

Читатель еще не знаком с новым командиром славной 354-й. В Бобруйске дивизию принял генерал-майор Владимир Николаевич Джанджгава. Он лично руководил боем своих передовых отрядов за рекой. Комдив переправил на плацдарм свой НП вместе с первым батальоном. Огромная сила воли этого рослого широкоплечего генерала, соединенная с горячим темпераментом, как нельзя лучше подходила к завязавшимся там жарким схваткам. Передовые отряды дивизии шли напористо. Комдив помогал им огнем и свежими силами. В 16.00 за Наревом уже были два полка 354-й. Во взаимодействии с мотострелковой бригадой они продвинулись на четыре километра и оседлали шоссейную дорогу.

— Войскам на плацдарме приказал временно закрепиться на достигнутых рубежах, — доложил Алексеев. — Ускоряю форсирование главными силами корпуса.

— Правильно действуешь, Дмитрий Федорович. Летчики обнаружили колонны автомашин и танков. Идут к плацдарму с севера, запада и юга. Жди контратак.

Впервые дело не ладилось у Швыдкого. Я требовал от него ускорить вывод к Нареву армейской инженерно-саперной бригады для переправы тяжелой техники.

— Давай, Павел Васильевич, скорее паромы, наводи мосты.

— До ночи не смогу, товарищ командующий. Саперы задержались.

В тылу все еще вспыхивали схватки с вражескими частями. После прорыва Донского корпуса некоторые из них сразу сдались в плен, другие отхлынули к берегу Западного Буга и там отступали на Сероцк, но многие продолжали борьбу до тех пор, пока не были разгромлены. В уничтожении врага участвовали все соединения корпуса Иванова, дивизия Фроленкова и корпус Эрастова. Инженерные войска продвигались под их прикрытием, а порой и сами вступали в бои.

Все понимали, что если противник успеет быстро подтянуть оперативные резервы, то одной пехоте удержать плацдарм будет трудно. Но как же провести через Нарев танки и артиллерию? На участке форсирования все время находился командующий бронетанковыми войсками А. Ю. Новак. Во второй половине дня он доложил:

— Разведка танкистов обнаружила броды. Грунт недостаточно тверд, но будем рисковать.

— Сейчас приеду.

…Машина идет по опушке леса. Рассеченные, обрубленные дымящиеся деревья. Масса убитых немецких солдат. Их тоже командование наревской обороны принесло в жертву, накрыло артиллерийским огнем, рассчитывая не выпустить из леса наши танки.

На берегу распоряжались Панов и Новак. Танкисты конопатили ветошью, паклей, брезентом отверстия в нижней части машин. Комкор пригласил меня к танку, стоявшему у самой воды.

— Командир батальона гвардии капитан Андрей Петрович Григорьев, представил он. — Его экипаж первым вызвался переправить танк вброд.

Машина осторожно коснулась гусеницами дна реки и тотчас начала набирать скорость. Нарев неширок, но брод имел в длину 400 метров. Он тянулся наискось, извиваясь, словно огромная змея. Справа и слева путь танкам обозначала пехота, солдаты стояли метрах в десяти друг от друга по пояс в воде. Все с напряжением наблюдали: не захлебнется ли двигатель, не подведет ли грунт? Но танк шел безостановочно. Вот он уже выскочил на противоположный берег. За командирской машиной двинулись другие танки. Через полчаса весь батальон был на плацдарме.

— Пух, валяй! — махнул рукой Панов.

Гвардии капитан Степан Филиппович Пух провел свой батальон столь же уверенно. По броду направилось подразделение гвардии капитана Федора Петровича Ставича. У противоположного берега командирский танк свернул чуть влево и ушел под воду. Но в ту же секунду он вырвался на сушу, разбрызгивая воду, как поливочная машина на московском бульваре в жаркий день.

— С такими мастерами, Михаил Федорович, никакие реки не страшны.

— Старые кадры, — улыбнулся комкор. — Эти командирские экипажи неразлучны с Курской дуги.

Противник обнаружил переправу и открыл сильный огонь тяжелой артиллерией из Пултуска. Нарев клокотал в пенился от разрывов, но танки шли. К концу дня вся 46-я бригада была за рекой.

В прибрежном лесу километрах в пяти южнее Пултуска под вечер сосредоточились 69-я Севская и 37-я гвардейская дивизии. Командиру 18-го корпуса была поставлена задача форсировать Нарев этими соединениями и ввести их в бой на правом фланге плацдарма. С наступлением темноты позвонил Иванов;

— Пошли передовые батальоны шестьдесят девятой. Комдив перебрасывает вместе с пехотой артиллерию.

Артиллеристы нашли броды. Командир батареи 118-го полка капитан Василий Акимович Генераленко первым перетянул свои орудия. Они сразу выходили на прямую наводку, били по укрепленным огневым точкам и контратакующей пехоте, расчищая дорогу стрелковым подразделениям.

В глубине немецкой обороны появились новые батареи. Бескину приходилось все чаще выполнять заявки на подавление целей.

Еще не прошли сутки, а на плацдарме кроме подразделений Донского танкового корпуса была вся 354-я стрелковая дивизия, часть сил дивизии Борисова, два полка 69-й и передовые батальоны 37-й гвардейской дивизий. Саперы ночью навели паромные переправы; заканчивался монтаж первого моста. Поток наших войск шел за Нарев…

На проводе — НП 46-го корпуса. Генерал Эрастов докладывает: головные полки Петра Алексеевича Теремова и Григория Васильевича Ревуненкова (комдив 186-й) достигли Нарева под Сероцком. Корпус завершил борьбу с противником, отступавшим вдоль северного берега Западного Буга, захвачено много боевой техники и около двух тысяч пленных. За реку удалось уйти только штабам немецких соединений и двум полкам 35-й пехотной дивизии.

Мы знали, что 46-й корпус встретит самое ожесточенное сопротивление, так как ось его движения лежала параллельно реке, на берегу которой немцы держали крупные силы. Так и получилось в действительности. У Эрастова впереди шла 108-я дивизия, наступавшая в общем направлении на Вышкув. Два ее полка безуспешно атаковали вражескую оборону. Стена огня. В лоб не пробьешься. Маневр ограничен болотами. Это была весьма неприятная для нас задержка. Пришлось поднажать на командира корпуса: ищите выход!

Ночью позвонил Эрастов и доложил, что командир 407-го полка подполковник Степан Денисович Ищенко разведал болота, обнаружил, что пройти там с трудом, но можно, и просит разрешения послать через топи отряд для нападения на врага с тыла. Тогда фронтальная атака будет обеспечена.

— Теремов его поддерживает, — говорил комкор. — Они там подбирают вместе сотню самых рослых и бывалых бойцов. Уверены, что пройдут. Где — по колено, где будет по грудь, но пройдут.

Наш узел связи быстро соединил меня с полком. Но то что мне хотелось проверить сообщенное — Эрастов командир положительный и пустяки докладывать не станет — была потребность поговорить с этим инициативным офицером.

108-я дивизия хорошо выполнила свой план, основанный на соображениях С. Д. Ищенко. Еще до рассвета отряд 407-го полка пробрался на пять километров в тыл позиций противника. Ударил. Посеял панику. Сопротивление с фронта ослабло, дивизия прорвала промежуточный рубеж и начала преследование.

К Нареву П. А. Теремов вел дивизию в неистовом темпе. Как он сам вспоминает, «вопрос был один — успеют ли части дивизии опередить врага в этой сумасшедшей гонке к реке. Это было своего рода исключительно трудное испытание на выносливость. Все жили мыслью: скорее на Нарев, иначе придется кровью брать рубеж. Люди это понимали. Почти все офицеры штаба и политотдела находились в батальонах, добиваясь высокого темпа движения. Приказ был один — держать пехоту на ногах. Часть гитлеровских сил оставалась у нас позади. Они бежали к Нареву… следом за сто восьмой».

Командир 108-й пытался форсировать с ходу в трех километрах севернее Сероцка, по успеха не имел из-за сильного огня. Момент внезапности, видимо, был исчерпан. Я приказал быстрее перебросить эту дивизию на участок 105-го корпуса, где уже кончали наводить мост. Ее головные полки прибыли к переправе до рассвета.

Этот ускоренный марш был очень важен. Корпус Алексеева имел задачу быстрее расширить плацдарм. Правый фланг его войск хорошо прикрывал Иванов, а левый оставался открытым. Сюда и решено было поставить обе дивизии из корпуса генерала Эрастова.

Под утро части Теремова развернулись на западном берегу. Командир дивизии не вводил их в бой мелкими группами. На рассвете, когда на плацдарм подошли главные силы дивизии, он нанес удар на юг, вдоль немецкой обороны, и отбросил противника на три километра к Сероцку. Это позволило форсировать Нарев и дивизии генерала Ревуненкова. Комкор развернул ее на левом фланге.

Пять дней 65-я армия боролась за этот плацдарм, расширяя его и закрепляя свое положение на западном берегу Нарева. Противник был упорен, у него в руках сильный огонь, энергично проводит контратаки. Но как говорится, сила силу ломит. Наши наступающие части превзошли в упорстве немецкие войска? продвижение 6 сентября — два километра, за 7 сентября — тоже два километра, за 8 сентября — два-три километра. Корпус Алексеева очистил от немцев Гвово, Погожелец, Забоже. Дивизия Теремова продвигалась к местечку Дзерженин, самый инициативный командир полка Степан Денисович Ищенко умело организовал уличные бои и взял дзерженинский костел, где находился наблюдательный пункт вражеской артиллерии.

В полосе 18-го корпуса наступление развивалось с трудом, хотя у генерала Иванова на плацдарме была уже и 15-я Сивашская дивизия. Комкор докладывал о сильных вражеских контратаках при поддержке танков.

Захвачены пленные из вновь прибывших немецких соединений. Появились 542-я и 252-я пехотные дивизии, 104-я танковая бригада, усиленная танками «тигр».

Пожалуй, труднее всего было 6 сентября. На плацдарме очень сильный огонь. В 16.00 у телефона командир 105-го корпуса Алексеев:

— Немцы контратакуют дивизию Джанджгавы. Танки прорвались, идут к артиллерийским позициям.

— Ваше решение?

— Ввожу резерв. Закрываю брешь одним волком сто девяносто третьей дивизии. Навстречу танкам брошены самоходки.

— Правильно. Отрезай пехоту… Вызываю штурмовую авиацию.

Маневр Алексеева корпусными резервами снова показал хорошо слаженное взаимодействие в войсках. Пока батальон самоходных установок и артиллеристы 354-й боролись с немецкими танками, полк дивизии Фроленкова фланговым ударом отсек вражескую пехоту. На нее обрушился огонь армейской артиллерийской группы дальнего действия и штурмовиков. Противник потерял больше 2 полков и 18 танков.

Так был отбит самый сильный удар по нашему плацдарму, когда немецкие танки дошли через боевые порядки чуть не до самого берега. Контратаки продолжались и в дальнейшем, до 9 сентября. Тем не менее в них не чувствовалось такой угрожающей силы. Наши части расширили плацдарм до 25 километров по фронту и от 8 до 18 километров в глубину. Пора было уже закрепляться. В штаб фронта послана шифровка: «Прошу разрешения перейти к обороне». Ночью позвонил Рокоссовский.

— Ваши соображения приняты. Ставка приказала занять оборону. Вы слышали, как немецкое командование оценивает плацдармы на Нареве и Висле?

— Нет.

— Их называют пистолетами, направленными в сердце Германии. Один пистолет в твоих руках. Смотри, чтобы не вышибли. Не теряйте времени, укрепляйте оборону.

На плацдарме мы стали прочно. Справа, в районе Рожаны, армия Романенко тоже вышла за Нарев. Южнее нас, в центре, войска 1-го Белорусского фронта подошли к Висле. Важной их победой были пулавский и магнушевский Плацдармы и еще южнее — сандомирский, занятый 1-м Украинским фронтом. Войска получили оперативную паузу.

Начиная с 9 сентября противник нас не беспокоил. В течение месяца мы создали надежную систему артиллерийского, минометного и пулеметного огня, отрыли много километров траншей, установили противотанковые препятствия, минные и проволочные заграждения. Оборона строилась глубоко эшелонированная, стойкая в борьбе с танками и авиацией. В то же время войска готовились к новому удару по врагу. Для частей спланированы боевые занятия. Составлен график вывода дивизий на восточный берег. Примерно две трети учились, треть держала оборону. В тылу созданы рубежи, сходные с системой немецкой обороны. Бывалые воины обменивались опытом, практически учили молодежь прорывать сильно укрепленные позиции врага. Героям боев давали заслуженный отдых. В армейских госпиталях и при дивизионных медсанбатах были оборудованы кратковременные дома отдыха, в Вышкуве — фронтовой санаторий для командного состава. Между прочим, мы и К. М. Эрастова послали подкрепить здоровье во фронтовой госпиталь, находившийся от линии фронта в 80 километрах. Замещал его командир 108-й дивизии Теремов, недавно получивший звание генерал-майора.

4 октября последовал огромной силы контрудар. Это было для нас полной неожиданностью. Противник вел себя спокойно. Сколько помню, лишь один случай мог заставить меня лично насторожиться. Утром 3 октября зашел ко мне Николай Антонович:

— Скажи, ты уже подписал приказ о сорок четвертой дивизии?

— Да, а что такое?

— Я был на переднем крае и, понимаешь, видел трех немецких офицеров. Похоже на рекогносцировку. Стояли с планшетами, в бинокли рассматривали нашу оборону. Фроленков и Джанджгава тоже докладывали об этом. Что-то тут неладно.

Вывод 44-й на восточный берег для боевой учебы я отменил, оставил на плацдарме как резерв командующего армией — и на этом ограничился.

…Перед рассветом 4 октября выехал на НП 354-й дивизии. Хотелось своим глазом оценить поведение противника. Машина остановилась в километре от переднего края. Дальше пошел пешком. Прохлада осеннего утра придавала бодрость. С удовольствием вдыхал свежий воздух. Машинально посмотрел на часы: 5 часов 50 минут. До НП оставалось не больше ста шагов, как вдруг страшный грохот потряс землю. Джанджгава выскочил навстречу. Он что-то кричал, размахивая рукой. Буквально в несколько прыжков я очутился в окопе. И только тут сообразил, что произошло: била немецкая артиллерия. Враг перешел в наступление.

— Настраивай радио на волну десять, — приказал я комдиву, а сам бросился к стереотрубе. Вдали из леса выходили немецкие танки. Основное направление удара — в стык 193-й и 354-й дивизий.

— Связь с армейским НП есть, — доложил Джанджгава, подавая микрофон. Огонь всей артиллерии в квадраты шесть, восемь, десять.

Так все это началось. Почему немцам удалась внезапность? В процессе напряженных боев было установлено, что противник стянул против наревского плацдарма крупные силы. Танковая группировка врага в составе трех дивизий нанесла удар из глубины. Район сосредоточения был выбран за десять пятнадцать километров от переднего края. Танки начали атаку из района сосредоточения с первым залпом артиллерии и наносили удар через боевые порядки частей, стоявших в обороне. Налицо был просчет нашей разведки.

Артиллерийскую подготовку противник продолжал около часа. В стереотрубу с армейского НП, когда я возвратился из дивизии Джанджгавы, хорошо было видно поле боя. Немецкие танки широким фронтом вышли на наши заминированные участки. Ни один не подорвался.

— Где ваши мины? — спрашиваю Швыдкого.

— Установку проверял лично…

— Я спрашиваю, почему они не срабатывают?

Ответ на этот вопрос дали первые пленные немцы: перед наступлением саперы противника обезвредили не только свои, но и наши минные поля. При допросе пленных были уточнены данные о вражеской группировке. Уже в конце сентября немецкое командование перебросило против нас два танковых соединения и 252-го пехотную дивизию, пополнило до штатной численности отступившую за Нарев 5-ю танковую дивизию СС «Викинг». Численное превосходство врага в танках и внезапность контрудара поставили войска в тяжелое положение. Особенно напряженным был первый день на участке корпуса Алексеева. Дивизии Фроленкова и Джанджгавы медленно отходили. В центре вытянутой на запад дуги плацдарма с каждым часом увеличивалась вмятина.

В этой сложной и трудной обстановке отличились артиллеристы нашей армии и РВГК, а также летчики 16-й воздушной армии. Основная тяжесть борьбы с танками легла на их плечи.

В воздухе стоял несмолкающий рев разрывов снарядов и мин. Земля вздрагивала. Фашистские самолеты эшелонами по сорок — шестьдесят бомбардировщиков начали удары по переправам. На ЦП армии представитель 16-й воздушной армии передавал по радио: «Сокол-2», «Сокол-2»… все истребители в квадраты двенадцать — четырнадцать — пятнадцать».

Наше решение — огонь всей артиллерии по танкам, бомбить танковые труппы врага с воздуха.

— «Сокол-2», «Сокол-2», два полк-вылета в квадраты… — снова дает целеуказание представитель 16-й воздушной. Командующий артиллерией вторит ему:

— «Европа», «Европа», открыть огонь по участкам сто два, сто шесть, сто десять!

Это вызывается дальнее огневое воздействие артиллерии Резерва Главного Командования.

По ударной группировке врага бьет вся армейская, корпусная и дивизионная артиллерия. На плацдарме у нас был создан мощный барьер из противотанковых орудий, установленных в глубине обороны. Все они стояли на прямой наводке. На них и напоролся враг. Всюду горят танки, но их много, и уцелевшие продолжают рваться вперед. Противник рассек стык 193-й и 354-й. Левофланговый полк у Фроленкова раздроблен на группы. Немецкие танки — в глубине первой полосы обороны. Подвижные отряды наших саперов ставят мины. (Это был подвиг инженерных войск шестьдесят пятой: при отражении контрудара подвижные отряды заграждений установили без малого пятьдесят тысяч противотанковых мин, действуя буквально под носом врага. До 80 немецких танков подорвалось на этих минах. Неплохой результат!..)

Замысел немецкого командования был ясен: ударом бронированного кулака разорвать центр нашего боевого порядка, выйти к реке, а затем по частям уничтожить войска 18-го и 46-го корпусов. Пока что противник наносил по ним с фронта сковывающие удары. Главная опасность нависла в полосе 105-го корпуса генерала Алексеева.

Чтобы остановить противника, решаю вывести на вторую полосу обороны 44-ю гвардейскую дивизию 44-ю бригаду Донского корпуса, только что укомплектованную новыми тяжелыми танками. Сюда же брошены подходившие фронтовые противотанковые резервы. Герои-гвардейцы я танкисты приняли на себя всю силу удара и заставили в тот тяжелый момент врага отступить. Передо мною письмо бывшего офицера штаба 354-й дивизии капитана В. В. Гречухи (ныне он полковник и продолжает службу в Советской Армии): «…Даже бывалые воины никогда еще не слышали такой мощной артиллерийской подготовки, которой немцы начали свой: контрудар. В течение нескольких минут проводная связь дивизии с полками и батальонами была нарушена. На некоторое время управление войсками потеряно. Радиостанции работали с перебоями.

Из-за леса Буды Цепелинске показались вражеские танки. Вскоре выяснилось и направление ударов — главный наносился в стык нашей и 193-й дивизий. Один батальон 1199-го полка не выдержал, отошел. Начался отход обоих батальонов первого эшелона 1201-го полка. Вот-вот танки прорвутся и выйдут к реке. Путь врагу преградили наши батареи прямой наводки. Прямо скажу, в первые часы боя прямая наводка нас спасла.

К десяти утра немцы подошли ко второй позиции нашей обороны, ее передний край проходил по западной окраине местечка Дзерженин. В одном из каменных подвалов разместился пункт управления оперативной группы дивизии во главе с заместителем генерала Джанджгавы подполковником Воробьевым. Точнее, в подвале были только два офицера штаба дивизии и связисты, а сам тов. Воробьев бегал вдоль траншей, останавливая отходившие подразделения.

По существу, здесь на одной линии заняли оборону пехота, орудия прямой наводки и батарея самоходных установок. Били все одновременно по танкам и пехоте врага, показавшимся на гребне. Противник с ходу не сумел прорвать вторую позицию, но подошел к ней вплотную. Самое критическое время было с 12 до 16 часов. Враг все еще пытался ударом на всем фронте выйти к реке. Вот в это время внимание всех привлек сильный шум моторов и длинные пулеметные очереди. Вереницы трассирующих пуль свистели над головами нашей пехоты. Шли наши тяжелые танки! Вот они поравнялись с пехотой, остановились. Из открытого люка одного танка взлетела серия зеленых ракет. Грянул мощный залп. Несколько танков противника запылало. Огневой бой длился минут сорок. Уцелевшие вражеские танки начали отход. Немцы поняли, что не могут поразить наши новые боевые машины, имеющие мощную броневую защиту. А наши САУ из своих 152-миллиметровых пушек с дальностью прямого выстрела два километра насквозь прошивали немецкие «тигры» и «пантеры».

Потом к нашим позициям подошли гвардейские истребительно-противотанковые батареи и пехота 44-й дивизии. Истребители стали на позиции непосредственно за первой траншеей, рядом с пехотой. «Гвардейцы умирают на лафетах, но врага не пропускают» — таков был их боевой девиз.

Опишу бой первой батареи 1956-го истребительного противотанкового полка, которой командовал старший лейтенант Сахнов. Командир батареи выдвинул вперед, к «квадратной роще», взвод лейтенанта Беззубова. Едва успев развернуться, расчет старшего сержанта Кочетова открыл огонь по наседавшим немцам, с первых же выстрелов запылал вражеский танк. Немецкая пехота пыталась обойти расчет. На помощь артиллеристам пришли стрелки-гвардейцы из 44-й дивизии. Залегли за деревьями и не пропустили автоматчиков.

Уже три танка поджег героический взвод. Наводчик Обледов с раздробленной разрывной пулей рукой не отходил от орудия. Он наводил его одной рукой.

Снова гитлеровцы идут в атаку. Под сильным огнем место выбывших из строя занимают боевые товарищи. У некоторых пушек осталось по два-три бойца. Ранен командир взвода лейтенант Беззубов. Прямым попаданием разбито орудие старшего сержанта Кочетова, сам он сражен осколком. Оставшиеся в живых рядовые Аммухамедов и Кучмеев отошли к соседнему орудию старшего сержанта Конькова (это было орудие из 5-й батареи 1184-го истребительного противотанкового полка).

Коньков в ту пору остался один, сам заряжает, сам берет врага на прицел. Аммухамедов и Кучмеев заменили его погибших товарищей. Теперь их трое. Восемь танков и до батальона пехоты движутся на их позицию. С третьего выстрела Конькова загорелся головной танк «тигр». Огонь перенесен на второй танк, и вот он тоже подбит. Остальные вражеские машины повернули обратно, а наш замечательный артиллерист, не теряя времени, бьет уже по пехоте.

Забегу вперед и скажу, что сутки спустя Коньков снова со своим орудием вступил в единоборство с немецкими танкистами и вновь вышел победителем. В наградном листе читаем: «На орудие Конькова двигалось 5 танков и до роты пехоты с левого фланга. Развернув орудие, старший сержант со второго выстрела поджег головной танк,» остальных заставил отойти, после чего перенес огонь на пехоту, расстреливая ее с дистанции 200 метров. В результате боя было уничтожено; один танк, два станковых и два ручных пулемета, свыше пятидесяти вражеских солдат».

Кто же этот богатырь-артиллерист? Федор Герасимович Коньков — крестьянин из деревни Лукинка Ивановской области. Он был тогда совсем молод, на Нареве ему не исполнилось еще 23 лет. Но уже закаленный боец, прошел школу войны на Ленинградском и Западном фронтах, прежде чем попал на наш фронт. Он был четырежды ранен — под Старой Руссой и Ленинградом, у деревни Бондорево и в боях за Речицу. Двумя орденами Славы отметила Родина ратный труд солдата-коммуниста.

За мужество и отвагу, за умение организовать бой и удержание занимаемого рубежа на западном берегу Нарева Ф. Г. Коньков был удостоен звания Героя Советского Союза.

На участке 193-й дивизии вражеские танки и автоматчики подошли к Буде Цепелинске в 11 часов утра. Здесь на огневой позиции стоял 1-й дивизион 921-го артиллерийского полка. Начальник штаба этого полка старший лейтенант Гусаров, находившийся тогда на огневых позициях, взял руководство боем на себя. Дивизион прямой наводкой расстреливал атакующие танки. С большими потерями противник прорвался к расположению штаба. Старший лейтенант Гусаров вызвал по радио огонь соседних дивизионов на себя. Он точно скорректировал огонь и уничтожил прорвавшиеся танки и пехоту.

В течение первых суток борьбы все решали стойкость и мастерство тех частей, которые сражались на плацдарме.

Перед фронтом истребительной противотанковой бригады и дивизии генерала Борисова горело шестьдесят девять немецких танков. С флангов противника непрерывно контратаковали части Фроленкова и Джанджгавы, и он вынужден был остановиться.

Во второй половине дня на армейский НП приехали Г. К. Жуков и К. К. Рокоссовский. Они лично наблюдали отражение многочисленных атак. Выслушав доклад, командующий фронтом сделал вывод, что после неудачной попытки прорваться в центре противник может изменить направление главного удара в сторону 46-го корпуса. Он спросил, как использованы противотанковые части. Я ответил, что они развернуты вместе с 44-й гвардейской в центре, на второй полосе обороны корпуса Алексеева. Они-то и остановили в данный момент врага. 20-я артиллерийская бригада готова для маневра.

— Товарищ маршал, вас к аппарату ВЧ, Ставка, — обратился к Жукову начальник связи. Маршал взял трубку. «Это говорит Сталин», — сказал он нам вполголоса. И тотчас жестом подозвал меня к аппарату.

Верховный Главнокомандующий, поздоровавшись, спросил, какова обстановка на занятом 65-й армией плацдарме. Я коротко доложил, что противник сосредоточил против нас до трехсот танков, из них около ста восьмидесяти было брошено в атаку в первом эшелоне. Этот удар отражен. И. В. Сталин предупредил, что оставлять плацдарм нельзя, и сказал, чтобы к аппарату снова подошёл Жуков.

— У противника до четырехсот танков, — уточнил наши сведения маршал. — Да, — продолжал он, — потеснил, в центре отошли на вторую полосу. Командарм? Уверен, а нужную помощь оказываем…

Закончив разговор, Г. К. Жуков подчеркнул требование Верховного Главнокомандующего: речь идет не просто об удержании определенной территории. Нам нужен плацдарм для решительного удара.

Все эти дни 65-я ощущала большое внимание и помощь руководства фронта и представителя Ставки. К. К. Рокоссовский на этот период перенес к нам свой НП. Здесь работали товарищи Телегин, Казаков, Орел, Прошляков и Руденко. Их помощь была неоценима.

Закончился первый день боев. С наступлением сумерек атаки врага прекратились. Наши войска приводили себя в порядок. С напряжением работали тылы. Весь транспорт мобилизован на подвоз боеприпасов. Ждали нового удара. Противник начал его опять на рассвете. Рокоссовский оказался прав — немецкое командование перегруппировало силы. Главный удар — по 46-му корпусу. Перед его фронтом — сто семьдесят танков. Ударная группировка нацелена в стык 186-й и 108-й дивизий. Всеми силами армейской артиллерии мы помогали корпусу отражать удар. Тяжелее всего было 108-й. Она с честью выполнила свое нелегкое дело. Уже в мирное время Петр Алексеевич Теремов говорил мне: «Бой на наревском плацдарме для частей нашей дивизии за всю войну был одним из самых жестоких, и я с глубоким уважением вспоминаю многих офицеров дивизии — организаторов и вдохновителей обороны плацдарма. Они в этих боях высоко подняли в глазах солдатской массы достоинство и честь офицерского звания. Имею в виду и строевых командиров, и командиров штабной службы, и политработников». Хорошие, правильные слова!..

Закрыть прорыв, образовавшийся между двумя названными выше дивизиями 46-го корпуса, сразу не удалось 108-я блокирована вражескими танками. Звонок комдиву:

— Держишься?

— Держусь, товарищ командующий. Вы правы — удар слева. — (Накануне был у нас разговор, комдив сто восьмой получил совет поглядывать за левым флангом и скорректировать в соответствий расстановку противотанковых средств).

Далее он продолжал:

— Вражеские танки вышли к кирпичному заводу и на километр западнее Вежбицы. Прошу по ним огня.

— Вижу эти танки, Теремов, и огонь веду. На переправе танковая бригада. Ставь ей задачу. Как Ивченко и Абилов?

— Они пока прочно на своих рубежах.

Все три стрелковых полка дивизии действовали чрезвычайно активно. 407-й полк Степана Денисовича Ищенко, взаимодействуя с танкистами, несколько раз переходил в контратаки, уничтожая вклинившегося между его батальонами и 354-й дивизией противника. Неоднократно доходило до рукопашных схваток с немецкой пехотой. С выдающейся стойкостью дрался 444-й полк подполковника Анатолия Абиловича Абилова, подразделения которого порою оказывались в окружении. Перед фронтом 539-го волка, которым командовал подполковник Анатолий Артемьевич Гречко, подбито больше сорока танков. Один батальон этого полка самоотверженно сражался в роще «Круглой», окруженный немецкими танками и автоматчиками. Контратака в этом направлении не имела успеха, и командир батальона майор Подкуйко, решив сражаться до последнего, вызвал огонь дивизионной артиллерии на себя.

Главным героем и в первый и во второй день обороны плацдарма был в сто восьмой ее 575-й артиллерийский полк. Им командовал полковник Андрей Владимирович Зенько. Все его пушечные батареи стояли на прямой наводке. На рубеже Мурованки противника встретил вместе со стрелковым батальоном Ситникова 1-й дивизион. Тут боем руководил опытный артиллерист майор Н А. Тарасенко, офицер решительного характера. Расчеты орудий стояли до конца. Первая батарея боролась с 14 танками; командир орудия коммунист Цветаев подбил четыре машины, но пятая раздавила орудие. Перед второй батареей горело восемь танков. Седьмая батарея лейтенанта Ильина отбила три атаки — уничтожено пять танков, но из наших живет только одна пушка, при ней наводчик Чекалин с тремя бойцами. Еще несколько выстрелов — и герои видят, как фашистские танкисты поворачивают обратно. Через два дня на этом славном рубеже я вручал Чекалину орден Красного Знамени. Наводчик сказал: «Принимаю за себя и за погибших моих, товарищей». Среди артиллеристов 575-го полка отличился также 25-летний офицер, начальник штаба дивизиона капитан Н. Н. Клементьев. В тяжелые минуты он возглавил дивизион, проявил много инициативы, лично работал у пушки, стреляя по врагу. Не меньшую отвагу проявили дивизионы, которыми командовали майор А. И. Новичков и капитан Г. Я. Головко.

Только совокупность всех средств дивизии — пехоты, артиллерии, приданных ей истребительных и танковых подразделений, умело использованных комдивом, дала возможность сто восьмой выдержать «наревскую страду».

Прорыв противника к Нареву удалось ликвидировать контратакой 354-й и 186-й дивизий. В 17.00 по участку прорыва ударила вся армейская артиллерия. Короткий пятиминутный налет, за ним бросок пехоты. Контратака удалась. Фланги дивизий Теремова и Ревуненкова соединились. Противник отброшен от реки. Оставшиеся в тылу танки были уничтожены тяжелыми самоходными артиллерийскими установками и противотанковыми расчетами гвардейцев-истребителей.

Кончились вторые сутки оборонительных боев. На армейском НП собрались Радецкий, Липис, Швыдкой… Вес измучены. Сколько раз каждому пришлось пробиваться за Царев на самые опасные участки! Но настроение бодрое. Обсуждаем обстановку, план восстановления утраченных позиций. Здесь же Эрастов. Он только что приехал. В дверях появился полковник Никитин.

— Что-нибудь важное?

— Радиоперехват. Приказ командования немецкой группировки.

— Открытый?

— Нет, кодированный. Расшифровали.

— Читай.

— «Всеми силами немедленно перейти в атаку и во что бы то ни стало выйти к Нареву».

Из 46-го корпуса сообщили, что с вечера у противника гудят двигатели: немцы или подтягивают, или отводят танки. Видимо, нужно было завтра снова ждать удара по центру и, вероятно, слева. С этим напутствием К. М. Эрастов уехал на свой КП.

Военный совет армии, подводя первый итог, вынес благодарность войскам 18-го, 105-го и Донского танкового корпусов, а также 108-й стрелковой дивизии за стойкость и мужество в борьбе за плацдарм.

В три часа 6 октября темноту над Наревом разорвали молнии. Донесся грохот орудий. Вот и разгадка радиоперехвата: ночной удар. Но немцы никогда не были мастерами ночного боя. Враг, атаковав 44-ю гвардейскую, нес большие потери от нашей артиллерии и ночных бомбардировщиков. Генерал Борисов докладывал: «Твердо держимся… Прут очертя голову, пьяные, ничего не разбирают, прямо под огонь». На вопрос, нужна ли помощь, комдив ответил: «Все идет нормально, справимся».

Противник пытался одновременно атаковать 46-й и 105-й корпуса. Он еще действовал энергично, но чувствовалось, что наступил перелом. Утром над полем боя появились эшелоны наших бомбардировщиков и эскадрильи штурмовиков. Господство в воздухе полное! Непрерывно работала рация представителя командования воздушной армии. Ни одна атака не принесла гитлеровцам успеха.

Бой стих сначала в центре, а к концу дня и на левом фланге.

В течение суток противник не проявлял никакой активности и лишь 8 октября возобновил наступление. Теперь главная немецкая группировка была против корпуса Иванова. Пленные показывали, что из Литвы переброшена 19-я танковая дивизия. В атаке на плацдарм участвовало до двухсот танков и две пехотные дивизии — большая сила. Но это был уже не тот внезапный удар, который выдержали войска левого крыла армии. На этот раз надо отметить заслугу разведчиков в раскрытии замысла врага. Мы имели точные данные о его перегруппировке, внимательно следили за движением его сил и в момент артиллерийской подготовки нанесли контрподготовку по основным артиллерийским позициям, скоплениям танков и пехоты.

Начав бой до рассвета, враг за этот день предпринял двадцать три атаки. Удар отражали 37-я гвардейская и 69-я дивизии. Во второй половине дня фашистским танкам удалось вклиниться в оборону 303-го полка, завязались жаркие схватки. Гвардейцы вынуждены были оставить рощу «Топор». Врага встретила 16-я гвардейская танковая бригада, находившаяся в засаде. На помощь ей пришли гвардейские артиллерийские части, переброшенные с левого фланга. Вызвали авиацию. Удар получился согласованным, и наметившийся прорыв был предотвращен. В этом бою особо отличился 237-й стрелковый полк под командованием Михаила Ефимовича Шкуратовского. Немецкие танки и автоматчики вышли в тыл полку, вплотную к НП его командира. Благодаря минам, поставленным метрах в двухстах от НП, и сильному огню артиллерии первые танки были подорваны, остальные отошли; М. Е. Шкуратовский поднял в контратаку два батальона и отбил немецкую пехоту.

Да, на наревском плацдарме 69-я снова показала свои замечательные боевые качества. И горько было в этот день узнать, что славная дивизия потеряла человека, который так много сделал для ее становления: погиб начальник политотдела полковник Семен Яковлевич Карликов. По свидетельству бывшего парторга полка Г. И. Гаращенко, его видели на знаменитой в дивизии батарее Александра Шевцова с только что выпущенной политотделом листовкой о мастерстве этой батареи в борьбе с немецкими танками. Затем начальник политотдела был в подразделениях 237-го полка и у артиллеристов 118-го. Он помогал раненому радисту, когда немецкая самоходка, вылезшая на высоту, послала снаряд в НП… Эту самоходку поджег младший лейтенант Сергей Воронцов, отомстив за гибель Семена Яковлевича Карпикова.

В памяти ветеранов 65-й армии все, что сделал С. Я. Карликов, живет как пример для подражания. Он всегда находился среди воинов, знал партийную организацию дивизии не по спискам, сам занимался конкретной расстановкой партийных кадров вплоть до парторгов рот. У него в политотделе всегда был резерв парторгов, их готовили, ими заменяли немедленно тех, кто выбывал в бою. Непосредственно в боевых порядках он вручал партийные документы, напутствуя каждого на новые ратные дела. Сергей Федорович Галаджев отправил тело нашего погибшего боевого друга в Брест. Там С. Я. Карпиков и похоронен в городском парке. Не раз после войны я бывал в Бресте и всегда приходил к могиле героя…

Противник отошел. И хотя его атаки повторялись еще 9 и 10 октября, но уже не представляли серьезной опасности. Большие потери (407 танков и свыше 20 тысяч убитыми и ранеными) вынудили немецкое командование отказаться от своего замысла. С 12 октября противник перешел к обороне. В тот же день на армейский НП опять приехал К. К. Рокоссовский. Наша армия получила 8-й танковый корпус А. Ф. Попова и 47-й стрелковый корпус Д. И. Кислицына. Этими силами нужно было расширить плацдарм. Командующий решил ввести на него еще одну армию.

— С такими силами, будь они раньше, можно было бы не отдать врагу ни одной траншеи.

— Не в том искусство, Павел Иванович. Надо обескровить врага малыми силами и оставить в резерве ударный кулак для полного разгрома.

Свежие соединения были поставлены в первый эшелон. 19 октября войска перешли в наступление. Высокий боевой дух жил в наших частях: сломили вражескую силу и вот опять идем вперед. Комдив 108-й рассказывал:

— Отбив последнюю вражескую атаку, наши двинулись. Я стою у НП. Бежит солдат, весь в глине и крови, рука перебита у локтя, болтается на сухожилии. Бледный, а глаза горят: «Товарищ генерал, все1 Пошли наши, видели, пошли! И я бы с ротой там был, только мне вот руку ушибло…» — «Что ты, говорю ему, сядь, сейчас сестра придет, перевяжет тебя». А он свое: «Смотрите, смотрите, наши уже в траншее!» Он весь в азарте, он еще в бою, еще решает свою задачу… Прибежала сестра. Приказываю ей перерезать сухожилие, наложить жгут и отвезти солдата в медсанбат: «Что вы, товарищ генерал, сам дойду!» Как много значит для солдата сознание, что наши опять гонят врага!

Действия вновь прибывших корпусов и дивизий заслужили общее одобрение. В боях за расширение наревского плацдарма танкисты под командованием генерала Попова во взаимодействии с другими родами войск сломили сопротивление врага. Плацдарм увеличился почти вдвое. Войска задачу выполнили. За Наревом левее нас развернулась 70-я армия. Началась подготовка к новому наступлению.

На берегу Балтики

В составе 2-го Белорусского фронта. — На Вислу. — Противник идет на прорыв. — Бои за Данциг (Гданьск). — Марш-маневр на Одер.

Приближался новый, 1945 год. Позволю себе, прежде чем продолжать рассказ, вкратце напомнить читателю военные события того времени. От Балтики до Карпат Вооруженные Силы нашей страны готовили крупное наступление на гитлеровскую Германию. Главной его идеей были две взаимно связанные операции пяти фронтов: Восточно-Прусская и Висло-Одерская. 1-му Белорусскому и 1-му Украинскому фронтам (вместе с правым крылом 4-го Украинского) предстояло разгромить группировку противника на территории Польши и выйти к Одеру непосредственно на берлинском направлении. Одновременно войска 3-го и 2-го Белорусских фронтов должны были отсечь и уничтожить весьма крупную группировку врага в Восточной Пруссии. поставить крест на этой цитадели самого оголтелого милитаризма. Обе операции, взятые в целом, открывали путь на Берлин[27].

Наиболее ярко их взаимосвязь выразилась в боевой деятельности 2-го Белорусского фронта. Он готовился нанести два мощных удара. Это был красивый и глубокий замысел. Армии правого крыла ударом в направлении на Эльблонг[28] отсекали Восточную Пруссию, а остальные силы фронта (две общевойсковые армии), действуя с низовий Нарева, должны были наступать в направлении на Бромберг и, форсировав Вислу под Грауденцом, обеспечить взаимодействие с войсками 1-го Белорусского фронта.

В решении последней задачи принимала участие и наша 65-я армия. Незадолго до нового года она была передана в состав 2-го Белорусского фронта. Перегруппировки войск при этом не произошло. Они как стояли на своих рубежах, так на них и остались. Но в соответствии с замыслом Ставки армии правого крыла 1-го Белорусского переподчинялись соседнему фронту. Для нас это было большим событием. С прежним руководством прошли от Волги до Нарева. Сработались. Понимали друг друга с полуслова. Прямо можно сказать, что Константин Константинович Рокоссовский настойчиво и усердно учил нас искусству управления войсками, искусству побеждать врага. Он до малейших деталей изучал с командармами местность предстоящих боев, проверял и оценивал расстановку сил по направлениям, часто проводил тренировочные «летучки» с командирами корпусов, дивизий и офицерами штабов, оценивал варианты возможных боевых действий. С ним работалось легко и интересно, как бы трудны порою ни были задачи, поставленные перед войсками… Так что директива Ставки о подчинении нашей армии другому фронту восторга не вызывала.

Помню, мы ждали нового командующего. Дела потребовали моего присутствия на НП. Вдруг туда позвонил Радецкий и сказал:

— Имею хорошие новости.

— Тогда выкладывай скорее!

— Только что у нас в штабе был представитель Ставки. Он сообщил о переменах в руководстве фронтами. Командовать Вторым Белорусским будет Рокоссовский!

Вскоре по пути на свой новый командный пункт маршал заехал к нам. Он был один. Весь штаб фронта остался под Варшавой. «А я уж к своим войскам, говорил командующий. — Будем, товарищи, вместе добивать фашистов». Спустя полчаса мы его проводили, а вечером он неожиданно нагрянул снова: «Ну, шестьдесят пятая, накормите ужином, на новом месте что-то и поесть как следует не пришлось…» На столе быстро появилось любимое блюдо — гречневая каша-размазня.

С тех пор в процессе подготовки наступления Рокоссовский часто приезжал вместе с членом Военного совета генерал-лейтенантом Н. Е. Субботиным, начальником штаба фронта генерал-лейтенантом А. Н. Боголюбовым, командующим артиллерией генерал-полковником А. К. Сокольским. Фронтовое руководство на месте знакомилось с нашими соединениями. Часто вдвоем с маршалом мы переодевались в солдатские телогрейки, шапки-ушанки и шли в передовые части. Командующий работал на местности, присматривался к поведению противника. Как-то он сказал:

— Хорошо вас знают немцы.

— Что имеете в виду, товарищ маршал?

— Днепр форсировали на рассвете, под Паричами нанесли удар ранним утром, на Западном Буге прорывали тоже с рассветом… Смотри, какая у них бдительность именно в эти часы. Все наготове.

— Ночью и утром не спят. а днем на отдых?

— Вот именно… А мы теперь начнем в полдень!

Выбор момента огневого нападения и атаки является главным, что обеспечивает оперативную и тактическую внезапность. При современных средствах разведки порой бывает трудно сосредоточить войска незаметно от противника, хотя к этому безусловно нужно стремиться. Но при всех условиях командование врага не должно знать, когда будет нанесен удар.

Календарные сроки подготовки армейской наступательной операции были рассчитаны так, чтобы все завершить к 20 января. Однако в первые же дни нового года мы получили указание резко сжать период подготовки. Начинать будем 12 14-го числа, хотя прогноз погоды и неблагоприятен. На вопрос о причинах столь неожиданного изменения срока командующий фронтом ответил: «Черчилль запросил помощи…» Немецкое наступление в Арденнах поставило английские и американские войска в тяжелое положение, и английский премьер обратился в Москву с просьбой ускорить начало наступления советских войск и тем облегчить положение союзников на северо-западе Европы. 1-й Белорусский начал поэтому свою знаменитую Висло-Одерскую операцию 14 января, в этот же день перешел в наступление и наш фронт.

Рожанский и сероцкий плацдармы на Нареве явились исходными позициями для нанесения тех двух ударов, которые я характеризовал выше. Ближайшей целью был выход всех войск фронта на Вислу в районе се большой излучины и низовий. (От Варшавы река круто поворачивает на запад и образует крутую дугу, в центре которой расположены такие крупные опорные пункты, как Торунь, Быдгощ, Грудзёндз, а далее, в низовьях Вислы, — Мальборк и Эльблонг почти у самого залива Фриш-Гаф.) Три армии 2-го Белорусского фронта — 48, 3 и 2-я ударная успешно прорвали оборону противника с рожанского плацдарма и, сломив его сопротивление в Млавском укрепленном районе, устремились на север, к устью Вислы. Это и был отсекающий восточно-прусскую группировку удар. С сероцкого плацдарма действовала 65 я и 70-я армии, усиленные танковыми соединениями.

Наступление началось в полдень. Главный удар наша армия наносила силами 105-го и 46-го корпусов общим направлением на Нове-Място, Бежунь и затем к центру излучины Вислы, в район между Быдгощем и крепостью Грудзёндз. Третий наш корпус имел вначале задачу обеспечить успех главных сил. Генерал Н. Е. Чуваков, вступивший в командование 18-м стрелковым корпусом вместо выбывшего в резерв фронта генерала И. И. Иванова, должен был, взаимодействуя с частями 2-й ударной армии, в первый день обойти своими дивизиями с юго-запада Пултуск и не допустить из этого района флангового удара по основной группировке.

Мощная артиллерийская подготовка продолжалась полтора часа. Из этого времени всего 30 минут было отведено на обработку переднего края вражеской обороны. Но это был огонь такой силы, что гитлеровцы долго не могли опомниться. Пехота пошла в атаку за огневым валом, который сопровождал ее от рубежа к рубежу на глубину полтора-два километра. На главном направлении впереди стрелковых дивизий действовали оба армейских танковых полка и тяжелые самоходные артиллерийские установки. Они уничтожали ожившие пулеметы и батареи. Огневое сопровождение пехоты не затихало ни на минуту. Полковая, дивизионная и корпусная артиллерия имела три-четыре боекомплекта, армейская группа — семь. Еще когда обсуждался план артподготовки, генерал-полковник А. К. Сокольский сказал: «Снарядов получите столько, сколько сможете вывезти». Такой щедрости мы до сих пор не знали. Это, конечно, зависело не только от. фронтового командования. За его щедростью нужно было видеть мощь военной промышленности, которую сумела развернуть борющаяся страна, и самоотверженный труд миллионов советских людей.

Небывалый по силе огневой удар был особенностью январского наступления (мы имели артиллерийский корпус прорыва и девять отдельных пушечных полков и бригад, не считая зенитных). Взаимодействие с такой массой артиллерии требовало разветвленной системы связи. Борисов прекрасно организовал это дело. В полосе армии действовало 1188 радиостанций. Заявки командиров корпусов, дивизий, полков и даже батальонов и рот на подавление целей выполнялись мгновенно.

На направлении главного удара творчески решил задачу взятия опорного пункта Насельск комкор Д. Ф. Алексеев. 44-я гвардейская дивизия подходила к городу с юго-востока. Противник контратаковал большой группой танков. Командир корпуса выбросил навстречу врагу противотанковый резерв, прикрыл им маневр дивизии на запад, откуда гвардейцы и ворвались в Насельск.

Корпус К. М. Эрастова тоже продвигался успешно и к концу дня завершил прорыв первой полосы немецкой обороны. Две дивизии 18-го корпуса (15-я Сивашская и 37-я гвардейская) пробивались навстречу частям 2-й ударной армии. Но немцы почувствовали, что под Пултуском им угрожает окружение.

— Противник постепенно отводит войска, — доложил Н. Е. Чуваков.

Он принял решение оставить здесь одну дивизию. Это было правильно. Раз опасность фланговых ударов от Пултуска миновала, можно было сосредоточить дополнительные силы на главном направлении армии. 15-я Сивашская включилась в бой за прорыв второй полосы обороны.

Отход немцев из-под Пултуска ослабил сопротивление их частей, противостоящих центру нашей главной группировки, и к исходу 15 января в прорыв вошел Донской танковый корпус, но задачу ему пришлось изменить. На левом фланге снова появились танки 7-й немецкой дивизии. Михаил Федорович Панов развернул свои бригады фронтом на юг и у железной дороги восточное Плоньска принял бой с «тиграми» и «пантерами». Противник отскочил в полосу 70-й армии и стал поспешно отходить к городу Торунь. Немецкое командование, видимо, решило продержаться как можно дольше в этом укрепленном пункте и тем самым сковать часть наступающих войск. Командующий фронтом приказал мне направить под Торунь Донской корпус. Армия временно оказалась без танков. Но главное уже было сделано — вражеская оборона взломана. Отступавшие немецко-фашистские части пытались задержать наши войска на реке Вкра. Здесь был тактически выгодный рубеж с господствующими высотами вдоль западного берега. Немцам удалось продержаться до полудня 16 января, пока подтягивалась наша дивизионная и армейская артиллерия.

До Вислы войскам встретилось 12 таких речушек. Неширокие и сравнительно мелководные, они тем не менее доставили нам множество неприятностей. Противник старался на каждой из них зацепиться, организовать оборону. Это снижало темп наступления армии. При хорошем русском морозе все эти речки не сыграли бы никакой роли, но погода была отвратительная. Январь считается зима, но на западе зима — это слякоть, земля не мерзлая или же промерзшая лишь на несколько сантиметров, берега речушек болотистые, раскисшие. Преодолевать подобные препятствия при наличии сопротивления бывало не так уж просто.

К исходу 18 января обе ударные группировки 2-го Белорусского фронта полностью прорвали тактическую зону обороны противника. Создались условия для развития успеха. За 12 дней 65-я продвинулась почти на 200 километров от наревского плацдарма на запад. Войска днем и ночью вели бои с сильными арьергардами отступавших соединений врага и с гарнизонами укрепленных городов.

Хотелось бы отчетливее оттенить одну особенность в характере обороны противника на этом этапе войны. Дело в том, что в январе 1945 года, особенно когда стремительно продвинулся вперед 1-й Белорусский фронт[29], немецко-фашистское командование приняло и настойчиво осуществляло решение держаться в «котлах», даже идти на создание «котлов». И армейская и фронтовая разведка имела достаточно документов, утверждавших, что Гитлер под страхом смертной казни приказывал военным и гражданским властям держать до последнего крупные населенные пункты, превращать их в крепости, драться в окружении. Немцы это и осуществили в ряде городов. На нашем направлении назову Торунь, Грудзёндз, Быдгощ, на других фронтах — Бреславль, Кенигсберг (Калининград) и другие. Борьба с гарнизонами укрепленных городов была ожесточенной. Порой события принимали, как увидит читатель, драматический характер. Какую цель преследовал противник? Заставить нас расходовать много сил и средств на окружение и тем снизить темп наступления.

Гитлеровскому руководству нужно было выиграть гремя для политической игры с нашими западными союзниками.

Захват плацдарма за Вислой считался самым сложным моментом операции. Ширина реки — 400 метров, глубина — до 7. Капризы погоды то и дело подводили нас. Сначала было тепло. Слякоть, мокрый снег и дождь; все развезло; кто воевал в поле, тот с трудом пробирался по грязи. Мы предполагали, что удастся совершить бросок через реку по открытой воде. Инженерные бригады уже вытягивались вслед за передовыми частями пехоты. Но вдруг стукнули морозы. Ртутный столбик термометра по ночам падал до минус 25°. Дороги превратились в катки, машины скользили, буксовали, летели в кюветы. Создавались огромные пробки. Висла замерзла, однако лед был слаб, особенно для переправы техники. Пришлось оперативно перестраивать способ форсирования — усиливать лед, делать ледяные дороги.

26 января 354-я дивизия первой подошла к Висле.

— Толщина льда до тринадцати сантиметров, — доложил В. Н. Джанджгава.

— Где пехота?

— Переправляю головной полк. Танки прикрывают с восточного берега.

— Огня у немцев много?

— Не очень: несколько минометных батарей. Противник не успел занять оборону по западному берегу Вислы в полосе 105-го корпуса. Положение было таково: сосед слева — 70-я армия окружила Торунь, находившийся примерно в 40 километрах юго-западнее Грудзёндза в тылу наших войск. В Торуни находились крупные силы противника. Немецкие части, отходившие непосредственно на Грудзёндз, получили приказ удержаться на восточном берегу. В этих условиях две дивизия 105-го корпуса (354-я и 193-я) захватили плацдарм на западном берегу Вислы. Прямо под Грудзёндзом немцы еще удерживали предмостное укрепление на восточном берегу, а далее, вплоть до Мальборка (50 километров севернее), противник отскочил за реку. Корпус Эрастова, переброшенный в ходе наступления на правый фланг армии, пытался форсировать реку близ Мальборка в одном, другом месте, вытянулся километров на двадцать к северу и вынужден был остановиться. Дивизии 18-го корпуса вели в это время бой под Грудзёндзом.

На зависленском плацдарме пока что была одна пехота. Ни пушки, ни танки пройти по льду еще не могли. В ночь на 28 января саперы укрепили лед досками в бревнами. По этим настилам удалось перетянуть батальонную и полковую артиллерию и подвезти боеприпасы.

С чувством огромной признательности вспоминаю самоотверженную работу верных помощников нашей пехоты — саперов. Вот один эпизод: мост через Вислу охранял взвод техника-лейтенанта Пащенко, его люди укладывали новые слои бревен, но вода их заливала, а тут подошла автоколонна с боеприпасами. Тогда Пащенко повел своих саперов в бурлящую ледяную воду и расставил по обеим сторонам настила, и машины прошли на плацдарм между этими «живыми перилами».

Наши части несколько продвинулись вперед и расширили плацдарм километров на пять, но их боевые порядки были построены в одну линию с низкой плотностью. Немцы подбросили резервы и начали контратаки. Их активность объяснялась тем обстоятельством, что к этому времени наш фронт уже перехватил все сухопутные коммуникации восточно-прусской группировки и наше командование нацеливало армии левого крыла на группировку врага южнее Кенигсберга.

Мы прилагали все силы, чтобы ускорить переброску за Вислу боевой техники. Погода опять задурила. После нескольких дней крепких морозов наступила страшная оттепель. Намораживать лед стало невозможно. Был найден новый метод: во льду делали взрывами как бы канал и в нем наводили понтонный мост. Движение по нему открылось вечером 29-го числа. Через два дня инженерная бригада Винькова построила свайный мост. Д. Ф. Алексееву легче стало подбрасывать на плацдарм средства усиления, но все-таки корпус наступать не мог, пока остальные силы армии находились на восточном берегу. Обстановка требовала перегруппировать войска, подтянуть оба корпуса к левому флангу, ввести на плацдарм и только тогда наносить удар.

В этой сложной и несколько необычной обстановке командование 65-й армии при очередном докладе фронту попросило К. К. Рокоссовского при первой возможности посетить наш армейский НП на Висле, чтобы оценить сложившееся положение дел. Рокоссовский, как всегда, оказался очень внимательным и заботливым. Он приехал в тот же день, осмотрел местность, полноводную Вислу, на которой уже обозначалась подвижка льда, оценил противника перед фронтом армии и затем предложил доложить наше решение.

— Блокировать Грудзёндз тридцать седьмой гвардейской дивизией, сороковым танковым полком и подразделениями армейского запасного полка. А соединения восемнадцатого и сорок шестого корпусов вывожу на плацдарм.

— Идея верная. Но у гвардейцев не более двух тысяч штыков, а у их соседей и двух тысяч не наберется. У немцев под Грудзёндзом, пожалуй, втрое больше. Ударят по вашим тылам… Придется сделать иначе.

Маршал приказал передать 37-ю гвардейскую временно в подчинение 2-й ударной армии, которая подбросит к крепости 98-й корпус генерала Г. И. Анисимова. Это развязывало руки нашей армии, и она получала возможность начать перегруппировку. Донской танковый тоже по указанию командующего фронтом должен был перейти на плацдарм.

К исходу 3 февраля войска Эрастова и Чувакова были уже за Вислой. Не переправилась только 44-я гвардейская и полк 193-й дивизии, так как они прикрывали подступы к мостам, ожидая танкистов, совершавших марш от Торуни. Две танковые бригады подошли к Висле ночью. Панов доложил, что переправа началась.

График передислокации выдерживался. Армейский штаб заканчивал подготовку боевого приказа на наступление с вависленского плацдарма. Перед рассветом я прилег отдохнуть. Разбудил дежурный у аппарата ВЧ:

— Вызывает командующий фронтом. Рокоссовский сказал:

— Противник прорвался из Торуни. Идет по тылам семидесятой армии на ваши переправы и к Грудзёндзу. Принимайте меры… Что имеешь на восточном берегу?

— Дивизию и полк.

— Мало! Этими силами не сдержать… Мы предполагали, что в Торуне их всего пять тысяч, а оказалось все тридцать тысяч. Половина их прорвалась из города. Бери с плацдарма еще две дивизии. Противника нужно не только задержать, но и уничтожить.

Из-за Вислы были выведены 193-я, 413-я дивизии и один полк 354-й. Они вышли на рубеж Скаршево — Сарнау. Здесь разгорелся встречный бой. Пехоту поддерживали реактивные дивизионы. С востока врага настигли части 70-й армии. Немцы снова оказались в кольце, во уже на открытой местности. Чтобы помочь им, противник нанес контрудар от Грудзёндза. Одновременно он попытался сбросить наши части с плацдарма. Схватки продолжались пять дней.

Тем временем на левом крыле фронта, уже за Вислой, успешно продвигалась 49-я армия. Командующий фронтом повернул один ев корпус к нашему плацдарму. Его дивизии наносили удар по немецким тылам, идя навстречу частям Эрастова. Зажатый в тиски противник был разбит. 8 февраля прекратила существование и торуньская группировка, расчлененная на части. Вырваться из окружения удалось немногим. 8 тысяч немцев сдались в плен…

Об этих тяжелых и упорных боях мне напомнило без малого четверть века спустя письмо, пришедшее из города Карл-Маркс-Штадта, ГДР, от Герберта Штромбаха. «Ваша книга взволновала меня событиями, изображенными в ней, пишет товарищ Штромбах. — Преклоняюсь перед вашими солдатами, которые жертвовали жизнью во имя победы над фашизмом. Книга особенно взволновала еще и потому, что в то время я сам был солдатом на Восточном фронте и сражался по другую сторону. Мне удалось установить, что мы постоянно стояли друг против друга — на Курской дуге, на Соже, у Лоева и т. д. Я тоже там был, служил тогда в 252-й и 102-й пехотных дивизиях. Да, это были тяжелые дни и для Советской Армии, и для нас. Советская Армия знала, что борется за правое дело, мы же несли напрасно жертвы за черное дело. Многие солдаты поняли это уже в то время… Для меня война окончилась на Васле — 5 февраля, когда наша группа сделала попытку прорваться в крепость Торунь, а я с одним фельдфебелем и тремя солдатами добровольно сдался в плен Советской Армии.

Если бы рабочий класс Германии в 1932–1933 годах был объединен и следовал указанию Эрнста Тельмана, который предупреждал весь немецкий народ: «Кто голосует за Гитлера, тот голосует за фашизм», — то людям не пришлось бы узнать нищету и горе, фашизм и войну. Меня наполняет гордостью сознание, что я являюсь гражданином Германской социалистической республики, как член партии Маркса — Энгельса — Ленина я неутомимо выступаю за дружбу с Советским Союзом, ибо она несет людям мир, счастье и благосостояние».

На моем столе сейчас стоит шахтерская лампочка — братский подарок из Карл-Маркс-Штадта. Ее огонек как бы символизирует признание того, что наши воины честно выполнили свой долг интернационалистов.

После успешной борьбы с торуньской группировкой противника самое важное состояло в том, чтобы не дать гитлеровским генералам времени собрать силы за Вислой. Нужно иметь в виду, что, пока наш фронт решал задачу отсечения восточно-прусской группировки немцев, 1-й Белорусский тоже продвинулся далеко вперед и его правое крыло растянулось на 160 километров. Было ясно, что немецкое командование использует это для нанесения флангового удара по войскам, наступавшим на берлинском направлении. С этой целью в Восточной Померании противник спешно сколачивал достаточно сильную группировку. Ее и необходимо было прежде всего ликвидировать, предотвратить угрозу правому крылу соседнего фронта, очистить побережье Балтийского моря от устья Вислы до устья Одера и овладеть при этом портами Данциг (Гданьск) и Гдыня.

Эта операция началась 10 февраля наступлением войск левого крыла 2-го Белорусского фронта из района юго-западнее Грудзёндза в направлении на Штеттии (Щецин). Участок под Грудзёндзом мы передали 2-й ударной армии. Рокоссовский требовал: «Без промедления наносите удар на северо-запад…» В адрес И. И. Федюнинского (командующий 2-й ударной) последовало распоряжение — использовать переправы 65-й армии, вывести часть сил на западный берег Вислы, круто повернуть вниз по реке на север и таким образом выйти в тыл грудзёндзской группировке, захватив линии коммуникаций Грудзёндз — Гданьск.

Мы ушли от Грудзёндза. Эту крепость взял корпус Г. И. Анисимова. Читатель помнит, надеюсь, этого командира, отличившегося у нас еще на Дону при прорыве с клетского плацдарма на Вертячий. При встрече генерал Анисимов рассказал забавную историю, связанную с Грундзёндзом. Там был задержан какой-то дипломат. Как раз в это время приехал Эренбург и попросил у комкора разрешения поговорить с ним. Оказалось — швейцарский консул. Документ у него был на двух языках — немецком и русском. «Обратите, геперпл, внимание на дату! воскликнул писатель. — Сентябрь 1944 года…» Консул сказал: «На войне как на войне. Мы вас осенью прошлого года ждали!..»

Ликвидация восточно-померанской группировки войск противника была осуществлена силами двух фронтов. Стрелковые и танковые соединения 1-го Белорусского нанесли рассекающий удар в направлении на Колобжег. Здесь были тяжелые бои. Армии левого крыла 2-го Белорусского фронта тоже двигались к берегу Балтики, к городу Кошалин, в свою очередь расчленяя войска противника. С 24 февраля на этом направлении вступили в бои 19-я армия и 3-й гвардейский танковый корпус, переданные фронту из Резерва Ставки. Основные силы фронта с рубежа Черск — Старогард были повернуты на северо-восток, к Гданьску.

Если читатель посмотрит на карту, то увидит на берегу Гданьской бухты три расположенных рядом города — Гдыню, Сопот (курортный городок) и Гданьск.

Фактически они слились в один большой город, польские товарищи недаром так и называют их — «три мяста». Гитлеровцы сильно укрепили эти города-порты.

Немецкое командование рассчитывало, что, организуя оборону района трех городов, даже при условии их окружения, сумеет сковать здесь значительные силы наступающих войск. Задача состояла в том, чтобы сорвать этот замысел. Все мысли были в то время сосредоточены на одном: взять Гданьск быстро и освободить войска для участия в последнем, решающем сражении за Берлин. Мне не раз приходилось слышать и от командующего фронтом, и от его ближайших сотрудников, что мы не имеем права допустить, чтобы немцы связали нас под Гданьском так, как они это сделали в Восточной Пруссии с войсками 3-го Белорусского фронта. В соответствии с этой идеей и разрабатывались способы взятия Гданьска, начиная от артиллерийского и авиационного обеспечения операции и кончая расстановкой сил.

65-я армия должна была брать Гданьск во взаимодействии с левыми соседями (49-я армия и 5-я танковая, наступавшая на Сопот), а также с соединениями 2-й ударной армии, которые двигались к городу по западному берегу Вислы от Грудзёндза, а частично — с небольшого плацдарма под Мальборком. В непосредственных боях за освобождение Гданьска принимали участие танкисты польской армии. Я подчеркиваю этот факт, потому что для наших польских друзей и соратников борьба за возвращение Гданьска своей родине была делом чести и патриотического долга, и мы, советские солдаты, храним добрую память о танкистах-вестерпляттовцах.

Командование фронта обеспечило наступающие армии мощными средствами артиллерийского усиления. 4-я воздушная армия с исключительной четкостью взаимодействовала с наземными войсками. Генерал К. А. Вершинин организовал так называемые «звездные налеты», в которых кроме самолетов 4-й армии участвовали авиационные соединения даже с соседних фронтов. Сотни бомбардировщиков на разных высотах висели над позициями противника, но особенно большую роль летчики сыграли в борьбе с военно-морским флотом, который пытался своим огнем преградить путь пехоте и танкам.

Именно совокупность всех этих мероприятий, взаимодействие всех родов войск привели к успеху. Гданьск был взят быстро, и немцам не удалось в боях за три города — Гданьск, Гдыню, Сопот — сковать наши силы, вынудить к затяжным боевым действиям.

Таков общий рисунок борьбы на этом важном участке фронта. Бои наших соединений на Гданьском направлении с самого начала отличались особым ожесточением. Противник прикрывал отступление сильными арьергардами. Помнится, у железнодорожной линии Варлюбен — Ошево появились немецкие танки. Навстречу были брошены резервы: истребительная артиллерия и гвардейцы Донского корпуса. Еще раз хочется подчеркнуть, что с генералом Пановым мы отлично сработались. Танкисты чутко воспринимали общие цели наступающих войск. Контратака врага сорвалась. Десять танков сгорело, остальные колоннами пробились вдоль фронта на запад. Пленные показали, что это была часть сил 251-й дивизии, предназначенная для усиления обороны под Грауденцом. «Нас перебрасывали по железной дороге, — рассказывал один из пленных офицеров, но русские самолеты сильно бомбили эшелоны, и мы больше стояли, чем двигались. У вас очень страшная авиация».

К концу февраля армия приближалась к реке Шварцвасоер — последней серьезной водной преграде на пути к Гданьску. Остро чувствовался недостаток сил, так как немцы успели подбросить навстречу свои части, выведенные ив Восточной Пруссии. Мы в штабе обсуждали обстановку.

— Жаль, что тридцать седьмую из-под Грудзёндза передают в армию Федюнинского, — сказал Бобков. — Она бы нам сейчас пригодилась.

— Об этом уже есть приказ?

— Пока нет, но начальник штаба фронта меня предупреждал.

— Свяжись, Михаил Владимирович, по ВЧ с начальником штаба фронта. Я попрошу его вернуть нам гвардейцев.

Бобков не успел подойти к телефону, как ординарец доложил о прибытии генерала С. У. Рахимова.

— Невероятная новость!..

Рахимов — первый генерал, вышедший из среды узбекского народа. Бывший батрак был крещен в красные командиры еще во время кровопролитной борьбы с басмачами. Настойчиво овладевал военным искусством. Одиннадцатью ранами и четырьмя орденами Красного Знамени был отмечен его боевой путь до прихода в нашу армию. Он принял 37-ю гвардейскую от генерала В. К. Морозова, взятого от нас на повышение.

Генерал Рахимов был смел и горяч в решениях. Он вошел в комнату и доложил, что дивизия закончила бой за Грудзёндз и в полном составе возвратилась «в свою родную армию». Докладывал он с обескураживающей радостью.

— Люди прошли сто километров, чтобы только воевать в своей армия!..

На следующее утро дивизия вступила в бой. Она помогла уплотнить боевые порядки войск и с ходу форсировать реку Шварцвассер.

На рубеже реки Шварцвассер отлично действовал 235-й отдельный армейский зенитный артиллерийский полк, которым командовал полковник Александр Петрович Коваленко. Ему пришлось решать необычную для зенитчиков боевую задачу. Особенность боев на подступах к Данцигу (Гданьску) была в том, что за время наступления с сероцкого плацдарма мы не получали значительного пополнения и пехоты у нас не хватало. Пришлось подчищать тылы; в некоторых дивизиях, например, в 46-м корпусе, из трех стрелковых полков создавали два более или менее полнокровных. У деревни Гютте на реке Шварцвассер фашистам удалось по этой причине задержать наше продвижение. Артиллеристам-зенитчикам представилась возможность проявить разумную инициативу и действовать самостоятельно. Полковник А. П. Коваленко оказался на высоте. Для захвата плацдарма была создана штурмовая группа, причем исключительно из добровольцев. Она должна была овладеть на противоположном берегу реки опорным пунктом Гютте. Вел группу в бой замполит полка майор Алексей Константинович Шибаев. Здесь были командир орудия 2-й батареи старший сержант Оганес Оганесьян, старший сержант Иван Маслов, телефонист ефрейтор Кочнев, ефрейтор Киржанов, красноармеец Всеволод Блюхер (уже после войны я узнал, что Всеволод был сыном прославленного нашего полководца, легендарного героя гражданской войны, командарма знаменитой ОКДВА). Переправа началась уже в темноте, снаряды рвались на берегу и в воде; бойцы выскочили на противоположный берег, ворвались во вражескую траншею. Пошли в дело гранаты. Артиллеристы уничтожили боевое охранение противника. С чердака сарая на окраине Гютте бил немецкий пулемет. Его огонь приковал к земле наших бойцов. Вдруг крыша сарая запылала, пулемет смолк. Оказалось, Всеволод Блюхер подполз к огневой точке со стороны болота и гранатой уничтожил вражеский расчет. Штурмовая группа 235-го зенитного полка вместе с другими такими же группами захватила важный опорный пункт противника. Это способствовало продвижению наших основных сил к Гданьску.

Полковник Коваленко представил к награде отважных артиллеристов, проявивших инициативу, смекалку и незаурядное мужество. Был представлен к ордену Красного Знамени и боец Всеволод Блюхер, но в то время награда его обошла. Лишь после войны мы, ветераны 65-й армии, собрали необходимые материалы, много помогли в этом благородном деле полковник запаса А. П. Коваленко и майор запаса А. К. Шибаев. Поддержал нас Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский — тогда он был Министром обороны. И 18 июля 1964 года вышел указ о награждении В. В. Блюхера орденом Красного Знамени. Вручал орден герою Анастас Иванович Микоян. Он был растроган, потому что хорошо знал и помнил героя-отца, а теперь поздравлял с заслуженной в боях наградой героя-сына. Всеволод Блюхер работает на шахте в Донбассе.

Интересна послевоенная судьба командира полка зенитчиков. Гвардии полковник Александр Петрович Коваленко после увольнения из армии в запас работал заместителем директора леспромхоза на Черниговщине, затем по призыву партии уехал на целину: в довоенные годы он получил сельскохозяйственное образование. Несколько лет трудился директором совхоза в Кокчетавской области, за большие успехи в работе награжден орденом Ленина.

В 1962 году по болезни Александру Петровичу пришлось оставить целину и вернуться на Украину. Но как только поправился, он снова вернулся в Казахстан. В апреле 1964 года я получил от него письмо, в котором говорилось: «Возвращаюсь на целину, буду работать директором совхоза — стране нужны хлеб, мясо, молоко и другие сельскохозяйственные продукты, которых должно быть у нас в изобилии…»

О послевоенной судьбе ветеранов 65-й армии, об их славном труде на фронте мирного строительства можно было бы написать много. Это целая летопись тысяч человеческих судеб… Но вернемся к нашему повествованию.

Армия двигалась к Гданьску в полосе густых лесов (везло нам на леса!). В тылах продолжались бои с небольшими отрядами и отдельными частями разбитых немецких войск. Противник совершал налеты на штабы соединений, склады и мелкие подразделения. В связи с этим по армии был издан приказ об усилении бдительности, особенно в ночное время и в пути. Но все-таки не обходилось без жертв, порой бывали курьезы. Однажды штаб 18-го корпуса остановился на ночь в одной вилле. Утром полковник И. К. Брушко обнаружил в подвале того же дома несколько спящих гитлеровцев.

Чем ближе продвигались к побережью Балтийского моря, тем чаще встречались богатые поместья немецких поселенцев на польской многострадальной земле. Хозяева — кулаки и бароны — сбежали, а их батраки — поляки и угнанные гитлеровцами в рабство русские люди — встречали нас, как родных. У одной фермы навстречу нашим артиллеристам бросилась девушка. Она узнала среди бойцов своего брата Ивана Курносикова. В 1942 году из деревни Кцын, Хвостовского района, Орловской области, Аню вместе с другими девчатами фашисты увезли в лагерь, расположенный недалеко от Грудзёндза. Здесь десять девушек купил немецкий барон. В их числе была и сестра нашего солдата. Больше двух лет жили они на положении рабынь. «Относились к нам хуже, чем к скоту, — рассказывала Аня солдатам. — Наказывали плетьми, пищей служила мутная бурда и кусок эрзац-хлеба на день. Жили в сырых бараках за проволочным заграждением. А работали по восемнадцать часов в сутки». Три дня отдыхала сестра Ивана Курносикова, окруженная заботами его фронтовых товарищей. Потом ее проводили на родину.

В 40 километрах от Гданьска оборонялся 27-й армейский корпус немцев. Врага атаковали танкисты. Позиции были прорваны одним ударом. Захваченный в плен офицер штаба этого корпуса показал: «Задачей наших частей была жесткая оборона. Ваше наступление внесло много неожиданностей. Я лично считал и докладывал об этом командованию, что 65-я русская армия, не будучи пополнена или усилена, не сможет предпринять каких-либо серьезных действий на данном участке. Однако вы ввели в бой танковый корпус, и обстановка изменилась в худшую для нас сторону».

В известной мере немецкий разведчик был прав. Как уже говорилось, огня у нас было много, а в людях острый недостаток. В дивизиях оставалось не более сорока процентов личного состава. По инициативе полковника X. А. Ганиева политработники побеседовали в госпиталях с легкоранеными товарищами, и многие из них возвратились в строй. Послали в дивизии даже роту охраны штаба армии, оставив солдат только для ночных постов… Но нужно также сказать, что к этому времени каждый наш солдат стоил десятерых — это были закаленные в боях люди, понимающие тонкости солдатского дела, обладающие смекалкой и инициативой бывалого бойца и воодушевленные тем, что подошли уже к самой берлоге фашистского зверя.

При поддержке Донского корпуса армия вырвалась к внутреннему обводу гданьских укреплений. Противник имел в городе свыше 50 тысяч войск с большой насыщенностью артиллерией. Оборону поддерживали, как уже было сказано, корабли вражеского флота. 26 марта, в первый день штурма городских укреплений, командир 18-го корпуса доложил, что прямым попаданием тяжелого снаряда корабельной артиллерии уничтожен наблюдательный пункт 37-й гвардейской дивизии. Погибло несколько командиров, в их числе генерал-майор С. У. Рахимов и начальник политотдела полковник А. М. Смирнов (напомню: на Курской дуге Смирнов был заместителем начальника штаба армии по политической части, позже он был переведен на работу в дивизию). Оборвалась жизнь замечательных людей, испытанных боевых товарищей.

После войны прах генерала Рахимова был с почестями перенесен на родину, в город Ташкент, где чтят и хорошо помнят своего земляка-героя. Там проживает и его семья.

Несколько лет назад мне пришлось по делам службы побывать в Ташкенте. С благоговением я возложил у подножия памятника венок герою-однополчанину.

В день двадцатилетия великой Победы, 9 мая 1965 года, Указом Президиума Верховного Совета СССР за боевые заслуги, мужество и отвагу генерал-майору С. У. Рахимову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Чтят память героя и наши польские друзья. Об этом я расскажу ниже.

Гданьск штурмовали все три стрелковых корпуса. Дивизии не развертывались широким фронтом. В каждом соединении, в зависимости от обстановки, шло впереди несколько штурмовых отрядов. Командир дивизии держал при себе резервы и бросал их по частям для закрепления занятых улиц, кварталов, крупных зданий. Вся полковая и дивизионная артиллерия была поставлена на прямую наводку. Мощные огневые группы дальнего действия подавляли цели по заявкам комдивов и непосредственно штурмовых отрядов. Тяжелая артиллерия вся сосредоточивалась в руках командующего артиллерией армии. С армейского НП непрерывно поддерживалась связь с командирами дивизий и со штурмовыми отрядами.

Когда передовые части ворвались на окраины города, новый командир 37-й гвардейской генерал К. Е. Гребенник доложил:

— У нас два перебежчика, немецкие офицеры. Говорят, что принесли важную телеграмму.

— Давайте их ко мне!..

В телеграмме, о которой шла речь, говорилось: «Берлин, ставка фюрера. Начальнику гарнизона Данциг, командиру 24 армейского корпуса генералу артиллерии Фельцману. Город оборонять до последнего человека. О капитуляции не может быть речи. Офицеров и солдат, проявивших малодушие, немедленно предавать военно-полевым судам и публично вешать. Гитлер». Таково последнее свидетельство о намерении немецкого главнокомандования сковать вокруг данцигского (гданьского) «котла» крупные наши силы. Сделать это не удалось, хотя Гитлер и решил пожертвовать ради выигрыша времени окруженными здесь войсками.

Командующий 2-м Белорусским фронтом маршал Рокоссовский обратился к вражеским солдатам и офицерам с призывом к благоразумию и гуманности. Он писал: «Железное кольцо моих войск все плотнее затягивается вокруг вас. Дальнейшее сопротивление в этих условиях бессмысленно и приведет только к вашей гибели и к гибели сотен тысяч женщин, детей и стариков». Предложение о капитуляции было отвергнуто.

Части всех наших дивизий вели трудные уличные бои. Один из кварталов штурмовали подразделения 193-й Днепровской дивизии, которой теперь командовал генерал-майор К. Ф. Скоробогаткин[30]. На углу — большой пятиэтажный дом. В стенах амбразуры. Из них бьют восемь крупнокалиберных пулеметов. С перекрестков улиц ведут огонь орудия и фаустники. Подходы к зданию минированы и оплетены колючей проволокой. Два часа здесь дрался штурмовой отряд, но пробиться не мог. Стены старинных зданий не берет ни один калибр. Но вот через некоторое время комдив доложил: «Взяли все-таки этот дом. Теперь очищаем квартал…» Позже, когда Гданьск уже пал, К. Ф. Скоробогаткин приехал с наградными листами.

— Этого товарища прошу отметить особо, — сказал он, подавая один лист.

— Командир восемьсот девяносто пятого полка подполковник Прилепский!..

— Вы его знаете, товарищ командующий?

— Как же! Бывший командир триста третьего полка одной из славных наших дивизий — шестьдесят девятой Севской. Он у Кузовкова хорошую школу прошел. Помню, солдаты его Суворовым прозвали. Тяжело ранен был на Десне… Приятно, когда возвращаются в строй такие ветераны и снова совершают подвиги.

— Он действительно молодец, — сказал комдив. — Думали, не возьмем этот проклятый дом. Я сам приехал в штурмовой отряд. «Мы их, товарищ генерал, сейчас вышибем», — сказал Прилепский. В развалинах было у него развернуто двенадцать пушек, нацелены на окна здания и на немецкие орудия. Раздалась команда: «Огонь!» Вперед поползли саперы. Четверо добрались до минного поля, троих ранило. К зданию полетели дымовые шашки, и все заволоклось черным облаком. Саперы разминировали подходы и подорвали проволочное заграждение. Прилепский скомандовал: «Вперед!» Автоматчики бросились в атаку. А орудия все бьют по окнам. Когда смельчаки были в тридцати метрах от здания, командир штурмовой группы прекратил артиллерийский огонь. Бросок — и автоматчики оказались в траншее. Они ворвались в подвал, оттуда с боем поднялись на первый этаж. Артиллеристы опять ударили, на этот раз по окнам второго и третьего этажей. Вслед за разрывами снарядов автоматчики поднимались по лестнице, прикрывая ДРУГ Друга огнем и гранатами. Это было продуманное командиром взаимодействие. Оно и решило судьбу опорного пункта. Оставшиеся в живых немцы сдались.

В боях за Гданьск героически сражался 883-й стрелковый полк, который получил наименование Гданьского. В уличных боях отличились многие его воины. Умело, например, действовал командир отделения автоматчиков младший сержант М. А. Меньшов. За бои в Гданьске он был награжден третьей медалью «За отвагу».

Мастерски действовали штурмовые группы полков 37-й гвардейской. У них была задача овладеть зданием военной школы. Это — сильно укрепленный объект, подступы к нему простреливались со всех сторон, в сквере перед зданием школы гитлеровцы установили бетонированные огневые точки с круговым обстрелом. Оставив часть сил для фронтальной атаки, гвардейцы обошли здание с северо-востока и юга, окружили его и дружной атакой ликвидировали упорно оборонявшийся его гарнизон.

Во время уличных боев гибко действовала наша разведка. Основной метод разведка мелкими группами, которые шли в боевых порядках наступающей пехоты, пробирались по занятым врагом улицам, проникали на крыши высоких зданий и по радио передавали данные о противнике, вскрывали систему вражеских укреплений.

Весь руководящий состав армии и корпусов находился в частях, на НП командиров дивизий, на НП командиров полков. С врагом в городе нужно было расправиться быстро, а для этого необходима была оперативная помощь комдивам и командирам полков, когда они не могли управиться имеющимися у них силами. Помню, я позвонил командиру 46-го корпуса, но Эрастова на его НП не застал. Доложили, что комкор ушел «подталкивать сто восьмую дивизию». В общей системе боя за город она выполняла важную задачу — выход к мосту на Мертвой Висле. Мы с Липисом тоже пошли на НП к Теремову, рассчитывая застать там и генерала Эрастова, но разминулись с ним.

Командир дивизии встретил нас во дворе у пролома развороченной снарядом стены. У Теремова было усталое до крайности лицо, воспаленные от дыма и гари глаза, но в них азарт. Он хотел было начать доклад, но я остановил:

— Имею приятную новость. Сто восьмая за прорыв обороны противника на наревском плацдарме награждена орденом Ленина. Прими поздравления Военного совета армии в мои лично и солдатам передай… А теперь посмотрим, как у тебя дела… Можешь двигаться быстрее?

— Сейчас не могу, товарищ командующий, посмотрите, какой огонь…

— Почему же не ты, а твой противник контролирует улицу огнем?

— Пытались подавить эту батарею дивизионной и корпусной артиллерией, но безрезультатно.

Мы пригляделись к ходу боя. 407-й полк С. Д. Ищенко ворвался в крепость № 7, где находились городская радиостанция и банк. Штурмовые группы 444-го полка А. А. Абялова только что завершили бой за четырехэтажное здание и вот теперь наткнулись на огонь проклятой батареи. Видимо, комдив на самом деле исчерпал свои возможности.

Липис вызвал к аппарату представителя воздушной армии, и одна эскадрилья, шедшая на бомбежку гавани, получила задачу подавить вражескую батарею. Вскоре мы увидели эту замечательную работу наших бомбардировщиков: они, один ва другим, точно положили бомбы в указанном квадрате.

Дом за домом, улицу за улицей очищали наши штурмовыо отряды. Во второй половине первого дня боев почти вся центральная часть города была в наших руках. В этих схватках чуть не погиб КП 193-й дивизии. Около дома, где располагался командный пункт, была поставлена батарея 152-миллиметровых пушек. Она стреляла и мешала комдиву говорить по радио. «Ты что, оглушить меня решил? — крикнул Скоробогаткин своему командующему артиллерией. — Убирай отсюда батарею!..» Артиллерист забыл или не успел выполнить приказание, и, как говорят, нет худа без добра. В 14.00 в район КП вышла группа «королевских тигров». Их и встретила оглушавшая комдива своим огнем батарея. Танки были подбиты, а экипажи расстреляны автоматчиками.

Бои в центральной части города продолжались. Вместе с нашими частями самоотверженно сражались солдаты и офицеры 1-й польской танковой бригады имени героев Вестерплятте под командованием полковника Малютина. Она отличилась при освобождении Гдыни. И теперь ее мотострелковый батальон, продвинувшись к городской ратуше, водрузил на ней польское национальное бело-красное знамя. Водрузил знамя капитан Михай Згибнев.

28 марта в 16.00 Эрастов доложил: штурмовые отряды 108-й дивизии вышли к реке Мертвая Висла и захватили мост. Другим мостом в южной части города овладели разведчики 167-го инженерно-саперного батальона. По нему на северный берег Мертвой Вислы вырвались отряды корпуса Д. Ф. Алексеева. Они первыми в своей полосе завершили бои в Гданьске и начали преследовать противника, отступавшего вдоль побережья к устью Вислы.

Утром 30 марта на Мертвую Вислу вышли все корпуса. Гданьск остался позади, но за городом по всему побережью бои продолжались. С командными пунктами уже установили проводную связь. Позвонил начальник штаба 105-го корпуса Н. М. Горбин:

— На дорогах — завалы машин… целые баррикады, как в Вишневой балке, товарищ командующий!

— Приеду посмотреть…

Машина идет по городу. В окнах домов уже развеваются польские национальные флаги. Гданьск возвращен истинным хозяевам, и они переживают радость победы.

Дом сената и огромное здание, где размещался «арбайтенфронт», забаррикадированы. Заходим внутрь. Всюду валяются фаустпатроны, множество автоматов и пулеметных лент. Здесь все было приспособлено для длительной обороны. Но войска в уличных боях сломили сопротивление гитлеровцев за двое суток. Кстати сказать, немецкими фаустпатронами наши солдаты неплохо пользовались при штурме города. Впоследствии этот опыт весьма нам пригодился на Одере.

В здании почтамта разбросаны тюки неотправленной местной фашистской газеты «Данциг форпост». На первой странице крикливая речь Геббельса: «Мы никогда не капитулируем…» Еще краска свежа на словах: «Данциг — неприступная крепость».

В городе уже расположились выведенные во второй эшелон штурмовые отряды. Подъезжаем к одному из них. Встречает молодой лейтенант. Он докладывает, как протекали уличные бои.

— Ну, товарищ лейтенант, познакомьте со своими героями.

Оглянувшись, он позвал стоявшего неподалеку солдата:

— Малыш, иди сюда… Вот, товарищ командующий, рядовой Гречанюк!..

В первый день штурма, когда взвод захватил одну из немецких траншей и пытался пробиться дальше, командир отделения Жарчинский и боец Кулеев были ранены. Они лежали в 30 метрах впереди траншеи. Немцы вели такой огонь, что головы не поднимешь. Василий Гречанюк попросил разрешения вынести командира и товарища. По-пластунски он пополз к ним, близко разорвалась мина. Кто-то крикнул: «Убит!..» Но тут же все увидели, что Гречанюк жив и ползет вперед. Он положил Жарчинского и Кулеева на плащ-палатку и пополз обратно. Когда десятки рук в нашей траншее подхватили раненого командира, тот сказал: «Вовек не забуду тебя, малыш!»

— Вот теперь его все зовут Малышом, — заключил рассказ лейтенант. — Ростом невелик, в бою — герой. Он принял тогда командование отделением. Представлен к ордену.

…Побережье Балтики. Здесь еще сильный огонь. 405-му корпусу достался самый трудный участок. Все дороги загромождены брошенной немцами техникой автомашины, мотоциклы, танки, орудия, тягачи. Действительно, напоминает балку Вишневую и другие картины разгрома немецких войск на Волге! Всю эту технику противник стягивал к порту, намереваясь погрузить на корабли. Не успел. За баррикадами оборонялись отборные фашистские части. С моря вели огонь корабли. Но дивизии 105-го корпуса сбивали врага и уверенно шли вперед. 2 апреля они ворвались в порт и на верфь, пленили 6 тысяч вражеских солдат и офицеров. На верфи захвачены самые богатые трофеи — 36 подводных лодок. Большая их часть была на разных стадиях ремонта и строительства, несколько подводных лодок взяты с работающими двигателями: на них собирались бежать фашистские главари. Не успели…

Гданьск был навечно возвращен братской Польше.

Ровно через двадцать лет после этих событий мне удалось снова побывать в Гданьске. Я должен просить прощения у читателя и снова ненадолго вернуть его к нашим дням.

Мне посчастливилось возглавить советскую военную делегацию на торжества, посвященные двадцатилетию освобождения города Гданьска, которые проводились с 29 марта по 3 апреля 1965 года.

В течение шести дней делегация имела встречи с партийными, государственными, общественными деятелями и трудящимися воеводства и города, солдатами и офицерами Войска Польского в городах Гданьске, Гдыне, Мальборке и Эльблонге, а также с моряками на косе Хель. Все встречи прошли в обстановке братской дружбы и уважения к советскому народу и его армии.

Выступавшие на митингах, собраниях и встречах польские товарищи с большим уважением и благоговением вспоминали советских воинов, павших в боях за освобождение Гданьска и Поморской земли. Они выражали чувства вечной благодарности и братской дружбы к советскому народу и его армии. Особо подчеркивалось, что победа Советской Армии принесла не только освобождение страны от фашистской оккупации и утвердила независимость Польши, она спасла польский народ от физического уничтожения. Благодаря победе Советского Союза над фашистской Германией Польша навечно возвратилась на свои древние земли на Одере, Нисе и на берега Балтики. Мы убедились, что польский народ сохраняет в благодарной памяти героический облик советского солдата-освободителя.

Город Гданьск я не узнал. Почти полностью разрушенный во время войны, город ныне заново отстроен и является крупным портом, промышленным и культурным центром Польской Народной Республики. Польский народ вложил много труда и энергии в восстановление возвращенного Польше города Гданьска. «Три мяста» — города Гданьск, Гдыня и Сопот имеют 560 тысяч жителей, а воеводство населяет 1 336 тысяч.

29 марта было организовано торжественное возложение венков к памятнику-мавзолею советских воинов. Этот памятник, сооруженный в городском лесопарке, представляет собой высокую стену с барельефом, изображающим советских воинов, идущих в атаку. На памятнике надпись на польском и русском языках:

«ВЫ ОДЕРЖАЛИ ВЕЛИКУЮ ПОБЕДУ. БЫЛИ БЕССТРАШНЫМИ В БОЮ И ОТДАЛИ СВОЮ ЖИЗНЬ ЗА ПРАВОЕ ДЕЛО. СОВЕТСКИМ ГЕРОЯМ. ПАВШИМ В 1945 г. ПРИ ОСВОБОЖДЕНИИ ГДАНЬСКА.

Граждане г. Гданьска»

На этом кладбище захоронено 3040 советских воинов. А всего в земле Гданьского воеводства покоится свыше 40 тысяч советских воинов. Могилы все на учете, за ними организован уход, погибшим отдаются почести.

Церемония возложения венков была торжественной, волнующей в многолюдной. Было возложено несколько десятков венков от партийных, государственных, общественных организаций и учреждений, учебных заведений и шкод. Советская военная делегация и прибывшая делегация Ленинграда также возложили венки.

После этого состоялось возложение венков к памятнику героям Вестерплятте танку на пьедестале. Здесь начато строительство обелиска, который будет воздвигнут в память погибших героев.

В тот же день на Гданьской верфи, когда-то почти полностью разрушенной, состоялся торжественный спуск на воду двух кораблей. Это событие вылилось в яркую демонстрацию польско-советской дружбы и сотрудничества братских народов.

Польский траулер получил имя советского генерала С. У. Рахимова, погибшего 26 марта 1945 года во время штурма Гданьска. Таким образом, через двадцать лет мне снова удалось увидеться с Рахимовым, до не с человеком, а замечательным кораблем, который будет бороздить моря и океаны и прославлять имя советского человека.

Советская плавбаза, построенная по нашему заказу, получила имя известного польского композитора Станислава Монюшко.

«Крестными матерями» этих кораблей были две простые польские труженицы, жены двух героев освобождения города — капитана Михая Згибнева, первым водрузившего польское знамя на ратуше, и младшего лейтенанта Мязга, в числе первых вошедшего в город и чей танк стоит ныне на пьедестале почета на аллее Победы в Гданьске.

Имя еще одной польской патриотки мне хотелось бы назвать, вспоминая о тех далеких боевых днях. Ее зовут Хелена Космаля. В боях за освобождение Гданьска был тяжело ранен в схватке с фашистскими танками молодой артиллерист гвардии лейтенант Александр Николае». 16-летняя польская девушка Хелена Космаля помогла вынести его с подл боя, а в госпитале дала свою кровь для спасения жизни советскому офицеру. Прекрасный подвиг! Хелена живет и трудится в Гданьске, может быть, ей приятно будет знать, что ветераны 65-й армии с любовью и уважением вспоминают ее. Спасенный ею офицер А. М. Николаев здравствует, ныне он в запасе, работает заместителем главного редактора журнала «Дружба народов».

Военная делегация за время пребывания в Гданьске нанесла визит Президиуму воеводского общества польско-советской дружбы. Это общество насчитывает 150 тысяч членов, в его состав входят 570 коллективов трудящихся. Общество ведет большую работу по укреплению дружбы между советским и польским народами.

На торжественном заседании городского Народного совета единодушным решением депутатов мне было присвоено звание почетного гражданина города Гданьска и вручена грамота.

В своем ответном слове я поблагодарил польских друзей за оказанную честь и отнес ее к признанию заслуг Советской Армии в освобождении братской. Польши от немецко-фашистских захватчиков.

…Еще клубился дым пожарищ над Гданьском, слышались разрывы наших снарядов из-за Мертвой Вислы, а мы уже получили боевое распоряжение штаба 2-го Белорусского фронта: к утру 4 апреля закончить ликвидацию остатков войск противника на побережье в нашей полосе, занять Крокау (Блоню) и 6 апреля начать марш-маневр на Одер.

Ставка перебрасывала весь фронт на штеттинское (щецинское) направление. Это было одно из главных мероприятий во всей системе подготовки великой битвы за Берлин. Историки, оценивая замыслы Верховного Главнокомандования данного периода, справедливо отмечают взаимодействие группы фронтов: если бы 1-й Украинский не имел успеха южнее Берлина, если бы 2-й Белорусский не наносил мощного отсекающего удара с низовий Одера на Нойштрелитц, то ничего не мог бы сделать и 1-й Белорусский фронт.

Левее нашей армии на побережье оставались 5-я танковая и некоторые части 19-й армии для уничтожения разрозненных групп противника. А вся масса войск фронта быстрым темпом двинулась в район сосредоточения на Одер, где предстояло сменить соединения 1-го Белорусского фронта и в сжатые сроки подготовить глубокую наступательную операцию. Сам по себе этот марш-маневр представляет прекрасный и своеобразный образец военного искусства. Перегруппировок подобного масштаба было у нас не так много.

49-я и 70-я армии вышли в поход на сутки раньше. 65-й армии командующий приказал прикрыть всю перегруппировку.

На НП командарма шла обычная работа. Командир 105-го корпуса Д. Ф. Алексеев доложил: «Сменяю уходящие части соседних армий». На следующий день была взята Блоня. Теперь все усилия сосредоточились на подготовке к марш-маневру. Повернуть в противоположном направлении целую армию — десятки тысяч людей, тысячи единиц техники, сохранив боевую готовность, — тут требовалась исключительно четкая организация и высокая дисциплина во всех звеньях армейского механизма. По первоначальному плану стрелковые корпуса должны были идти походным порядком и прибыть в назначенный район 17 апреля. Однако 6 апреля штаб фронта передал нам 500 автомашин, и армия двинулась комбинированным маршем: одни дивизии ехали на автомашинах, другие шли пешком; затем автоколонны возвращались, подбрасывали двигавшихся в пешем строю — и так до конца марша. Часть техники перебрасывалась по железной дороге.

Старались делать все, чтобы быстрее выполнить задачу. Лишнее нетабельное имущество изъяли из обозов. Использовали трофейные велосипеды. По маршрутам выбрасывались вперед боевые отряды, они очищали путь от мелких групп противника. Скорость движения удавалось довести до 40 километров в сутки. Двигались только ночами. Днем — все замаскировано, и это время использовалось для самой широкой политической работы с людьми. Никогда она еще не кипела так, как на марше в преддверии Берлинской операции. Все политработники были в полках, батальонах, ротах. Готовили солдат к завершающим боям. Главной задачей считалось распространение опыта форсирования водных преград. Ведь впереди был Одер, и не просто Одер, а его низовье! Лучшими агитаторами были наши ветераны. Они выступали перед солдатами. Их статьи печатала армейская газета, за годы войны ставшая другом массы солдат и офицеров, аккумулятором их боевого и политического опыта. Ее редактировал Б. С. Рюриков, опытный журналист и хороший фронтовой товарищ. Газета регулярно выходила и на марше. В ней напечатал свою статью «Расчет противотанковой пушки в боях за плацдарм» лейтенант С. Ларионов, получивший на Днепре звание Героя Советского Союза. Замечательный командир отделения старший сержант К. Воробьев поделился опытом в статье «С пулеметом через Западный Буг и Нарев». Рядовой 407-го полка 108-й дивизии А. Федин рассказал о действиях автоматчиков в десанте.

Марш, да еще в форсированном темпе, всегда утомителен. Но люди будто не чувствовали усталости. Шли оживленные, веселые, готовые к новым решающим схваткам с врагом. Помню, в первую дневку Военный совет армии выехал в 108-ю дивизию вручать орден Ленина. Ее части расположились в леске. На поляне выстроились полки. Зачитали Указ Президиума Верховного Совета. Орден торжественно прикреплен к алому шелку. Начальник политического отдела подполковник Сергей Иванович Комаров открыл митинг. Выступали офицеры и солдаты. Слушал я их — и так радостно было на сердце! Во второй половине дня небо покрылось густыми тучами, и колонны снова были на марше. Каждая дивизия шла по своей дороге. Превосходные немецкие шоссе нас выручали.

Бойцы с любопытством рассматривали следы недавних боев — разбитую технику врага, полуразобранные завалы и баррикады, леса, где к деревьям были подвязаны заряды тола, так и не подорванные немцами, убегавшими под ударами наших боевых товарищей, воинов 1-го Белорусского фронта.

…Промелькнул по пути пустой, покинутый жителями Нойе Штеттин, остался позади полуразрушенный Штатгарт. Армия выходила на новый рубеж.

Форсирование Одера

На берегу Ост-Одера, — Рискованный ответ. — «Два Днепра, а посередке Припять». — Корректив к плану форсирования. — Бросок через Вест-Одер. Трудности у соседа слева. — Щецин. — У моря.

Картины боев в низовьях Одера (Одры) заново проходят перед главами. Последний подвиг 65-й. Полмесяца борьбы, чрезвычайно насыщенной событиями. Что в них самое интересное? Пожалуй, то, как вспомогательное, обеспечивающее направление, на котором действовала армия, переросло по логике событий в главное направление сил фронта.

…Войска на марше. Машины рекогносцировочной группы командарма обгоняют в ночной темноте колонну за колонной. Знакомиться с новым рубежом выехали командиры всех трех корпусов и начальники родов войск — Борисов, Никитин, Новак, Швыдкой, новый командующий артиллерией армии П. П. Михельсон.

— Какое совпадение, — говорил инженер, — опять, как на Днепре, сменяем шестьдесят первую армию.

— Да, но теперь, кажется, на нашу долю останется самая черновая работа.

— А я верю, — откликнулся шуткой Никитин, — что встреча с Беловым принесет снова удачу!..

Однако первое впечатление после бесед с командирами сдающих рубеж Степница — Грыфино частей армии П. А. Белова и 1-й польской армии было малоутешительным. Товарищи смогли снабдить нас крайне ограниченными сведениями о противнике. Они сами недавно вышли на этот участок, расположившись в лесах, километра за три от реки. Полная неясность царила в таких вопросах, как характер инженерных сооружений у немцев, расположение опорных пунктов, огневых средств, наличие резервов в глубине обороны. Времени — в обрез, а мы оказались слепыми.

Поднявшись на крышу рыбачьего домика, стоявшего недалеко от берега, всматривались в долину Одера. С моря тянул сильный ветер и как будто раздвигал занавес утреннего тумана. Река лежала внизу, запутанная, подобно головоломке. Два мощных рукава — Ост-Одер и Вест-Одер — шириной от 100 до 240 метров, а между ними огромная трехкилометровая пойма, вся переплетенная бесчисленными протоками, каналами и дамбами, среди которых возвышались похожие на казематы быки взорванного моста Берлинской автострады. Гидротехнические и дорожные сооружения выглядели так, словно их нарочно создавали для нужд обороны. Километрах в четырех, на западном берегу Вест-Одера, поднимались крутые высоты.

После осмотра местности состоялся обмен мнениями с командирами корпусов. Как получить в короткие сроки сведения о щецинской группировке немецко-фашистских войск, занимавших главную полосу обороны по западному берегу Вест-Одера с сильным прикрытием в междуречье? Все сошлись на том, что в этих сложных условиях имеется только один способ: провести частную операцию крупными силами на широком фронте и добыть нужные данные. Заставить немцев показать свою оборону, раскрыть систему огня.

Таким образом, нужда навела в то утро на мысль о частной операции в междуречье. Генералам Эрастову и Чувакову было сказано: обдумайте и представьте свои наметки, стараясь решить попутно и главную задачу — улучшить исходное положение войск, приблизиться к противнику. О большем пока не думали, хотя именно это решение и привело в конце концов к крутому перелому событий 20–23 апреля.

Вскоре на Одер прибыл командующий фронтом. Пригласил всех трех командармов ударной группировки фронта участвовать в его личной рекогносцировке. Это было 10 апреля. Встреча состоялась в районе Жидовице на НП 65-й, у автострады (когда-то в этом здании было управление шлюзами). Первым приехал наш левый сосед — генерал В. С. Попов, командующий 70-й армией, за ним следом командарм 49-й генерал И. Т. Гришин и маршал с большой группой генералов.

Настроение приподнятое. На огромной территории развертывалась великая битва за Берлин. В то время как войска нашего фронта готовили наступление на щецинском направлении, 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты осуществляли широкие мероприятия по подготовке операции на берлинском направлении. Еще усилие — и гитлеровский рейх будет уничтожен.

Рокоссовский сказал:

— Прежде всего, товарищи, я передам вам требование Ставки. Наступление наших войск должно вестись с незатухающей силой днем и ночью. Дни гитлеровской Германии сочтены. Но темп теперь не только военная проблема. Это проблема большой политики.

Далее командующий объявил замысел фронтовой операции. Мы должны не выпустить Мантейфеля[31] к Берлину.

Войска 2-го Белорусского фронта ударом своего левого крыла на северо-запад отсекают от берлинского направления основные силы 3-й танковой армии немцев, прижимают их к морю, где и уничтожают.

Ударом на Штрелитц решалась идея прорыва всего оперативного построения обороны противника на глубину 120–160 километров. Фронт 3-й танковой армии раскалывался на части. Войска первой линии обороны немцев — то есть правый фланг 32-го армейского корпуса, целиком армейский корпус «Одер» и левый фланг 46-го танкового корпуса — уничтожались в ходе прорыва. При развитии успеха должны быть разгромлены ближайшие оперативные резервы противника. С выходом ударной группировки фронта на линию Росток — Висмар — Шверин — Ленцен отрезался северный фланг 3-й танковой армии (101-й армейский корпус и основная часть 32-го); прижатые к берегам Балтики, эти войска капитулируют или будут уничтожены.

После уточняющих вопросов по обстановке перед войсками фронта маршал продолжал:

— Решающую роль при наступлении должны сыграть семидесятая и сорок девятая армии. Перед войсками вашей армии стоит задача обеспечить с севера ударную группировку фронта. — Он обратился ко мне: — Сил у вас, Павел Иванович, несколько меньше и более широкий фронт наступления, но, думаю, шестьдесят пятая не отстанет от левофланговых армий, сумеет взять необходимый темп наступления…

— Мы и на этом направлении в люди выйдем, товарищ командующий!

Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Рокоссовский посмотрел оценивающим взглядом, но ничего не сказал. Он напомнит этот рискованный ответ ночью 18 апреля.

Доклады по армиям заслушивались с показом на местности. Поднялись на чердак здания. Условия наблюдения удовлетворительны: хорошо просматривались оба русла Одера и широкая пойма между ними в полосе нашей и 70-й армий. С помощью биноклей и стереотрубы отчетливо видна восточная и юго-восточная окраина Щецина. Как огромная глыба серого камня, этот город нависал над рекой. Передний край главной полосы обороны немцев по западному берегу Вест-Одера местами просматривался на глубину 1–4 километра.

Наша оперативная группа в предыдущие дни уже проделала значительную работу. Это дало командарму возможность изложить свое предварительное решение, показать на местности полосу предстоящих действий, оперативное построение войск и направление главного удара.

65-я армия развертывается на 17-километровом фронте Домбе — Грыфино. Главный удар наносит левым флангом, форсирует Одер и прорывает оборону противника на 4-километровом участке Курово — Колбасково. Широко используя подходы к реке вдоль разрушенной Берлинской автострады, мы своими активными наступательными действиями обеспечиваем успех ударной группировки 70-й и 49-й армий.

Из девяти стрелковых дивизий в первом оперативном эшелоне армии на главном направлении предполагается сосредоточить семь, то есть два корпуса — 46-й и 18-й. Третий же корпус, 105-й, блокирует с юга Щецин, а частью сил наносит вспомогательный удар. Оперативное построение войск армии — одноэшелонное. У стрелковых корпусов, выдвигаемых на главное направление, — двухэшелонное.

Командующий фронтом утвердил это решение. Он сказал, что для развития успеха армия получит Донской танковый корпус.

Наш штаб приступил к планированию операции. На подготовку жесткий срок семь дней. Далее, первый этап — форсирование Одера и прорыв главной полосы обороны противника — шесть дней (20–25 апреля), второй этап — ввод в прорыв подвижных соединений и преследование противника (восемь дней).

В ночь на 13 апреля к Одеру подошли наши войска. Совершив 350-километровый марш, они без паузы заняли оборону, сменив войска правого крыла 1-го Белорусского фронта. Сутки спустя началась частная операция в пойме. Но сначала несколько слов об «аировском центре».

Главная забота была — получить достаточные сведения о вражеской группировке. При ограниченных сроках на подготовку к форсированию Одера пришлось отказаться от старых методов ведения артиллерийской разведки. Они не отвечали сложившейся обстановке. Требовалась какая-то новая форма управления средствами и органами разведки, чтобы в короткие сроки накопить данные, успеть обработать их и своевременно довести до артиллерийских штабов, соединений и частей. Такая форма творческими усилиями коллектива разведчиков была найдена в виде «аировского центра», объединяющего все средства артиллерийской инструментальной разведки (АИР) в масштабе армии. Его возглавил замечательный офицер-артиллерист подполковник Н. А. Коккин, работавший под непосредственным контролем Никитина и начальника штаба артиллерии полковника Г. Г. Гусарова. Этим штабным офицерам, их опыту и организаторским способностям многим обязана 65-я. Как только разведывательные отряды завязали бои в междуречье, уже ничего не ускользнуло от их взгляда.

Артиллеристы также развернули широкую сеть наблюдательных пунктов. Они располагались в боевых порядках пехоты, действовавшей против частей прикрытия противника в пойме. Там — в протоках, каналах, у дамб артиллеристы-разведчики вели свою боевую работу. Разведывательно-корректировочная авиация засекала вражеские батареи, места расположения танков.

«Аировский центр» сумел за 4 дня частной операции вскрыть группировку артиллерии, минометов, позиционные районы и сеть наблюдательных пунктов противника по западному берегу Вест-Одера.

В дивизиях с особой тщательностью отбирали людей в разведотряды. Действовать предстояло в трудных и своеобразных условиях. Капризы Одера в низовьях велики. Подует с моря штормовой ветер — оба рукава соединяются, и создается впечатление, будто река имеет четырехкилометровую ширину. Вода в пойме прибывает на глазах (шлюзовую систему в устье немцы разрушили). Она заливает все пространство на глубину 40–60 сантиметров; лишь, как островки, виднеются дамбы и бетонные устои взорванной автострады и железнодорожного моста, занятые боевым охранением противника.

Дьявольски сложная река! «Два Днепра, а посередке Припять», как сказал сержант Пичугин. Вместе с генералом Швыдким мы вышли ночью на берег и встретили группу разведчиков 14-й инженерно-саперной бригады. В ней был и старый солдат. Дошел-таки до последнего рубежа! И Василий Швец, между прочим, дошел — жив и невредим. На Одере он уже командовал саперной ротой с таким же мастерством и самоотверженностью, как на Днепре. Поставил канатный паром. Первый танк через Ост-Одер рота Швеца переправила через два с половиной часа после начала форсирования.

На опыт таких людей и опирались командиры дивизий, готовя бой за пойму. Данные о составе разведотрядов 37-й гвардейской дивизии: в отряде 109-го гвардейского полка (усиленный батальон) — 32 ветерана, форсировавших Сев, Днепр, Нарев и другие реки, 103 орденоносца, 58 коммунистов, 40 комсомольцев; в отряде 118-го гвардейского полка — 39 ветеранов, 83 орденоносца, 54 члена партии, 48 комсомольцев… Комдив гвардейцев Кузьма Евдокимович Гребенник справедливо говорил, что каждый из этих солдат стоит десяти…

Задача, поставленная перед отрядами: уничтожить боевое охранение и части прикрытия противника в междуречье, взять контрольных пленных, разведать боем начертание переднего края главной полосы обороны противника, выйти к исходу 17 апреля на Вест-Одер и, захватив дамбу его восточного берега, удерживать до подхода основных сил дивизий. Так выкристаллизовывалась идея последовательного форсирования Ост-Одера, поймы и Вест-Одера.

В ночь на 15 апреля четыре дивизии первого эшелона бросили свои отряды в междуречье. Началась напряженная борьба, имевшая чрезвычайно важное значение для наступления главных сил армии. Из героев этих дней назову прежде всего майора Кузнецова, возглавившего отряд 186-й дивизии, и командира 444-го полка 108-й дивизии подполковника Абилова. В темноте, без единого выстрела отряды на лодках переправились через Ост-Одер и внезапно атаковали земляную дамбу в пойме (высота дамбы до двух метров, скаты одеты камнем). Шли на сближение с противником порой по пояс в воде, завязывали рукопашные схватки в трясине, неоднократно отражали контратаки.

108-я Бобруйская дивизия П. А. Теремова сыграла выдающуюся роль в боях за междуречье. Она очищала пойму в районе автострады Гданьск — Берлин (южнее действовали гвардейцы), где немцы укрепились сильнее всего. Пусть читатель представит себе устои разрушенной магистрали — мощные железобетонные сооружения с амбразурами для ведения огня; внутри, на глубине до 12 метров, вместительные казематы. Гарнизоны вооружены фаустпатронами и крупнокалиберными пулеметами. Держат под сплошным пулеметным огнем пойму и корректируют огонь своей артиллерии и авиации. Пока не ликвидируешь всю систему опорных пунктов на автостраде, трудно и думать об успехе наступления в междуречье. Комдив поручал эту задачу подполковнику Анатолию Абиловичу Абилову. Он верил в способности и волю командира 444-го полка. Генерал Теремов не имел стандартного подхода к подчиненным, стремился уловить характер каждого. Офицеры дивизии отвечали ему горячей привязанностью. Об Абилове он говорил: «На многое способен, только его похвалить надо. Замечания или окрик выводят его из строя. Но скажи — эх, Абилов, хорошо идет твой полк! — и он выполнит задачу самую трудную».

Сначала 444-й полк форсировал Ост-Одер севернее автострады усиленной ротой, взаимодействуя с отрядом Кузнецова. После захвата земляной дамбы Абилов повернул по ней на юг и вскоре достиг одетых в бетон устоев автострады. Взять их штурмом рота не могла.

Поставил 122-миллиметровые орудия на прямую наводку; снаряды — как горох от стены. Абилов подтянул сюда батальон, затем другой. На вторую ночь весь полк вошёл в бой. Ему было очень трудно. Борьба с мелкими группами и пулеметчиками немцев на бугорках, в рощах, в путанице каналов. Борьба с водой. Петр Алексеевич Теремов докладывал: «Начался прилив. Воды нагнало по пояс. Солдаты, как грачи, сидят на деревьях…» Блокировочные группы последовательно изолировали опорные пункты один от другого. Добирались до амбразур и щелей длят наблюдении. Совали дымовые гранаты. Окруженные гарнизоны продолжали сопротивление:

— Снимай телогрейки! — приказал командир полка. — Зажигай:!.. Мы их выкурим!..

Вместе с гранатами полетело вниз горящее обмундирование.

Можно вообразить, какой ад был в каземате. Позже мне пришлось побывать в одном из них на западном берегу Вест-Одера. Теремов перевел в каземат дивизионный НП. Глубокий колодец, внизу помещение человек на сто. Дышать нечем. Чтобы закурить, комдив поднимался по лестнице: внизу спичка не горела.

Вот в такие казематы бросали наши солдаты зажженные телогрейки. В амбразурах появились белые тряпки. Под утро 16 апреля Абилов донес комдиву о капитуляции первых гарнизонов на автостраде. Между прочим, он сообщал: «При осмотре одного из бетонных колодцев мостовой опоры было обнаружено убитых немецких солдат — 20, раненых — 37, пленены 12 солдат и один офицер, принадлежат к первому батальону 8-го полицейского полка СС».

Четыре ночи на обширном пространстве междуречья продолжались боевые действия. Это был подвиг боевого актива армии, ее ветеранов, прежде всего коммунистов и комсомольцев.

Что дала командованию частная операция? Знание противника, во-первых. Разведаны и засечены огневые позиции 37 батарей крупного калибра с центром управления артиллерией на высоте 65,4; свыше 20 дзотов и 52 огневые точки, зенитные батареи на прямой наводке, танки и самоходные установки, закопанные на первой позиции обороны противника, и т. д. Получены и подтверждены данные о частях и соединениях противника, обороняющихся перед фронтом армии. В результате умелого маневра было достигнуто соотношение сил на направлении главного удара — в людях 6:1, в пулеметах 3:1, полевых орудиях 6:1 в нашу пользу. Оборонительный рубеж на западном берегу Вест-Одера простирался в глубину до 40 километров. Немецкое командование рассчитывало, видимо, удержать его сравнительно небольшими силами войск, опираясь на мощную водную преграду и хорошо организованную систему артиллерийского и корабельного огня (в Поморской и Щецинской бухтах находилось 120 фашистских кораблей).

Документы и опрос пленных показали, что нашу активность в низовьях Одера противник оценивает как действия разведывательного характера, исключая возможность форсирования реки под Щецином.

Во-вторых, бои за пойму внесли существенные изменения в позиции напшх войск.

Под прикрытием разведотрядов передовые полки стрелковых дивизий ночью на 17 апреля форсировали Ост-Одер, преодолели пойму, ликвидировали всю систему опорных пунктов немцев в междуречье и вышли на дамбу восточного берега Вест-Одера.

В дивизии генерала В. И. Джанджгавы — два полка в междуречье под самым Щецином. Дивизия полковника С. С. Величко — один полк на дамбах Вест-Одера. Дивизия генерала П. А. Теремова — вся в междуречье, а один усиленный полк — на восточном берегу Вест-Одера севернее Берлинской автострады. Дивизия генерала К. Е. Гребенника двумя полками захватила автостраду на берегу Вест-Одера и прилегающие дамбы. Беззаветная храбрость и мастерство солдат и офицеров этих дивизий проложили 65-й армии путь вперед в ее последней операции.

Исходное положение войск армии для решающего броска улучшилось. Если 14 апреля наши позиции были удалены от линии вражеской обороны на 3,5–4 километра, то к исходу 18 апреля дивизии первого эшелона всех корпусов отделял от противника только Вест-Одер, то есть 400–500 метров. Мы оказались в более выгодном положении по сравнению с соседями. 70-я и 49-я армии занимали по-прежнему исходное положение в лесах на восточном берегу Ост-Одера, лишь разведгруппы находились в пойме на расстоянии километра от ВестОдера.

Пока шла частная операция, большую работу провели инженерно-саперные войска. Они разведали и освоили пойму — наметили трассы щитовых колейных дорог на болотах, спланировали пристани, выбрали места для двух мостов и дублирующих паромных переправ. В тылах армии восстановлены и пущены три немецких лесопильных завода. Саперы сбивали лодки, детали для эстакады и мостов. Плоскодонные суда различной вместимости заполнили все водоемы, находящиеся поблизости. Там они набухали, приобретали плавучесть, а затем на лошадях и автомашинах ночами подвозились в укрытия на берег.

Пользуясь успехом передовых отрядов, 16 апреля 14-я Новгород-Северская бригада начала строить переправы и укрытия для приема танков на Ост-Одере. Тяжело. У немцев все на прямой наводке. Получалось так: только начнут саперы бойку свай — орудийный обстрел… убитые, раненые, разрушено все, что построено. Прекращается строительство — прекращается и обстрел. Пришлось дать приказ — остановить днем строительство, но нажать на темпы ночами. Пришлось также для маскировки обозначить на реке строительство нескольких ложных переправ.

Кстати сказать, спустя некоторое время, уже на Вест-Одере, удалось ликвидировать группу диверсантов-фашистов, причинивших саперам немало огорчений и потерь при подготовке к форсированию. На допросе пленные Эрнест Вальтер и Фриц Герхарт показали: окончили школу диверсантов-подводников в городе Вальданьо (Италия). Прибыли 14 апреля 1945 года из Италии в Магдебург. 16 апреля получили боевое задание произвести разведку понтонных мостов через Одер в районах Ключ и Шведт, с помощью мин замедленного действия взорвать мосты, корректировать огонь своей артиллерии по советским войскам при переправе. Они были захвачены в плен с аквалангами и личным оружием в районе автострады при попытке взорвать мостовую переправу. на других участках диверсантам-аквалангистам удалось взорвать три понтонных моста.

К началу операции все было готово для переброски войск через Одер. 638 лодок, катера, паромы, самоходные баржи позволяли за три рейса переправить на противоположный берег основные силы стрелковых дивизий первого эшелона. Инженерная подготовка поймы закончилась. Павел Васильевич Швыдкой как организатор и военный инженер поднялся в этой операции в полный рост. В разгаре боев ему еще прибавилось дела. Когда по воле военной судьбы по переправам 65-й хлынули через Одер силы нашего соседа, на Павла Васильевича была возложена персональная ответственность за образцовый порядок на реке. «По квиткам пропускаю», — говорил он своим мягким украинским баском и держал железную дисциплину. В те дни не только в армии, но и во фронте генерала Швыдкого звали «главным перевозчиком через Одер». Родина отметила его подвиг и мастерство присвоением звания Героя Советского Союза. Трудящиеся Щецина впоследствии избрали нашего инженера почетным гражданином своего города.

В стрелковых дивизиях было не более 40 процентов штатной численности. Только 105-й корпус получил на Одере некоторое пополнение. Тем серьезнее командиры всех степеней тренировали войска, отрабатывая приемы боя при форсировании. Тщательно отбирались люди в батальоны и дивизионы первого эшелона. Командарм и член Военного совета знали персонально командиров батальонов и их непосредственных заместителей. Командиры корпусов, дивизий лично готовили командиров рот, их заместителей из числа героев Дона, Днепра, Нарева, Вислы. Командиры полков при активном участии руководителей партийных и комсомольских организаций изучали и подбирали сержантский и рядовой состав штурмовых батальонов. Все офицеры управления армии присутствовали на учебных тренировках передовых батальонов. Общая установка: времени мало, но для боевой учебы должно найтись.

Военный совет армии опубликовал обращение к войскам. Призывал геройски завершить разгром врага. Сотни писем пришли в ответ из частей. Некоторые храню до сих пор — дорогие свидетельства единодушия командования армии и ее солдат.

Товарищ Ковалев, рядовой 1-го батальона 128-го полка 44-й гвардейской дивизии, написал: «Мы даем клятву, что в боях за окончательный разгром врага умножим славу своего полка. Перед нами последний водный рубеж — Одер. Не впервые нам приходится форсировать реки. Мы форсировали Дон, Буг, Нарев, Вислу и везде сокрушали оборону врага. Мы приложим все усилия и на Одере». Герой Советского Союза Василий Иванович Смоляных так ответил на призыв Военного совета: «Наш полк прошел славный боевой путь. На нашем полковом знамени блестит орден Красного Знамени. Не раз мы разрушали, казалось, неприступную оборону противника и на этот раз сумеем с честью выполнить боевую задачу».

А сколько в те памятные дни было подано заявлений в партию и комсомол! Помню, мы с Радецким, проверяя подготовку танкистов, подошли к группе бойцов, сидевших у боевой машины. Молодой лейтенант сказал:

— Товарищ командующий, комсомольское бюро проводит заседание. Повестка дня: прием в члены ВЛКСМ.

— Прошу, товарищи, продолжать.

Комсорг зачитал заявление наводчика танка Сергеева. Он пришел на заседание бюро прямо с учебного поля, где экипаж совершенствовался в преодолении препятствий. Члены бюро характеризовали его как мастера огня. В одном из последних боев он уничтожил вражеское орудие и пулемет. Единогласно решили принять в члены Ленинского комсомола. Сергеев сказал:

— Дорогие товарищи! Сегодня в моей жизни самый счастливый день. И я перед вами и перед командующим клянусь бить фашистов по-комсомольски.

Подготовка к наступлению завершалась. Успех войск, выполнявших частную операцию, окрылял надеждой. Он открыл богатые возможности, и мысль напряженно работала в поисках наилучшего решения для реализации этих возможностей. Ежедневно находился в войсках. Общение с широким кругом офицеров, сержантов и солдат убеждало, что в план форсирования необходимо внести корректив: начинать нужно раньше…

Из всех подготовительных мероприятий оставалось провести проигрыш на макете местности с командирами корпусов и дивизий. За несколько часов до командирских занятий вновь проанализировал оперативную обстановку, складывавшуюся к исходу 18 апреля, и твердо решил изменить сроки форсирования Вест-Одера и прорыва обороны на западном его берегу, а в связи с этим установить новое время начала артиллерийской подготовки и ее продолжительности.

По плану операции артподготовка должна начаться в 9.00. Продолжительность — 90 минут. Затем — атака.

Новое решение: артподготовка — в 6.30. Продолжительность — 45 минут. Начало форсирования — с первым огневым налетом.

Позвонил командующему фронтом. Рокоссовского не оказалось. Он выехал в другие армии. Пытался договориться в оперативном управлении и с командующим артиллерией фронта. Генерал-полковник Сокольский ответил, что рассвет наступает ровно в семь, артиллеристам необходимо осмотреться, на что потребуется время, — словом, начало для всех должно остаться прежним.

Переносить занятия у ящика с песком не имело смысла. Да и небезопасно задерживать долго вблизи противника весь руководящий состав. Обменялись мнениями с Радецким. Будем объявлять новое решение!

Это не самовольство — обязывала резко изменившаяся к лучшему обстановка. Полки первого эшелона вошли в огневую связь с противником. Их разделяет 400 600 метров. Все переправочные средства на плаву. Ждать полного рассвета? Будут большие потери. В боеприпасах мы ограничены. Невыгодно растягивать на 90 минут… Конечно, установленный порядок нарушается. Но на пользу войскам. Командующий фронтом всегда поддержит инициативу, раз она на пользу… Это же война… С такими мыслями шел на занятия.

Они начались как обычно: оценка противника перед фронтом 65-й армии, затем — итоги частной операции (шесть полков дивизий первого эшелона уже на восточном берегу Вест-Одера). Но вот объявлено решение и новое время начала операции.

Элемент внезапности в военном деле играет большую роль, когда имеешь дело с противником. Пришлось увидеть, как действует внезапность на боевых друзей, почувствовать и прочесть это на лицах участников занятий у ящика с песком.

Остановился и добавил:

— Пусть никто не думает, что это оговорка. Расчет простой: ровно в шесть тридцать двадцатого апреля артиллеристы берутся за шнуры, пехотинцы и саперы на лодках — за весла. С первым залпом реактивных установок батальоны первых эшелонов начинают форсирование.

Командиры корпусов и дивизий, начальники политорганов с одобрением приняли решение. Мы отработали его на макете во всех деталях. Присутствовали и представители штаба фронта.

Возвратились с занятий вместе с Радецким. Только успели войти в блиндаж, раздался телефонный звонок. Говорил Рокоссовский.

— Мне доложили, Павел Иванович, что вы изменили время начала операции. Это верно? — По голосу слышно, что командующий весьма озабочен.

— Так точно… Прошу извинить, что задержался с докладом.

— Дело не в извинении… Значит, верно, что артподготовка намечена на шесть тридцать?

— Верно…

— Меня информировали, что форсирование организуется по принципу «за шнур и за весла»?

— Так точно.

— Но вы же действуете не отдельно, а в составе фронта!.. В чем причина такого решения?

Доводы кратко изложены. Пауза. Потом Рокоссовский спросил:

— А не обида тебя толкнула на такое изменение в плане операции? Скажи по совести.

Вот когда командующий припомнил рискованный ответ, сорвавшийся у меня на рекогносцировке. Надо понять, как я сожалел, что тогда ответил непродуманно… Но нет, в таком ответственном деле обиды не могут руководить мыслью. Поправка продиктована живой действительностью…

— Тогда подожди, — прервал мои объяснения Рокоссовский, — посоветуюсь с другими командармами и позвоню.

Сколько времени прошло до следующего звонка, трудно вспомнить.

Положив трубку, взглянул на часы — было 23.00. Утвердит командующий решение? Если утвердит, будет ли успех? Мысли сменялись одна другой.

Пришел Липис и доложил, что ветер с моря усилился, уровень Одера повышается, вода заливает междуречье. На левом фланге, у Чувакова, вода прибыла на 20 сантиметров, в центре, на участке корпуса Эрастова, уровень поднялся уже на 60 сантиметров.

Да, значит, именно наше решение правильно! Отдан приказ проверить положение дивизий 46-го корпуса в связи с приливом. Звонка командующего фронтом все нет. Невольно думалось, что он недоволен решением. Может быть, начальник штаба фронта уже пишет приказ по этому поводу? Помню, хожу по блиндажу — и будто бес на ухо шепчет: «Зачем на рожон лезешь? Наград тебе мало? Выполняй директиву. Завтра все равно конец войне». Но другой голос брал верх над сомнением:

«Солдаты на нас надеются. Они никогда нас не подводили. Отступишь от своего решения — людей погубишь без толку. Действуй, как решил, победа будет».

Звонок.

— Как дела, Павел Иванович? Не передумал?

— Нет, товарищ командующий, не передумал. Еще раз взвесил. Твердо уверен в успехе. Дело не только во мне. Войска верят…

— Попов и Гришин считают, что начинать форсирование лучше в десять тридцать.

— Для них — возможно, но в нашей армии обстановка коренным образом изменилась. Мы очистили всю пойму, до противника остался один бросок. Зачем нам ждать рассвета и ставить под удар лучших людей армии? Мы честно и искренне намерены помочь соседям. Начнем раньше, привлечем внимание противника, примем огонь на себя и тем будем содействовать успеху главной группировки фронта.

— По-современному рассуждаете, — заметил Рокоссовский. — Доложите еще раз основное.

— Товарищ командующий, сейчас уверенность в правильности принятого решения еще больше возросла. Вода в реке прибывает.

— Это мне доложили.

— Войска уже на дамбах, островках, в мелких рощах. Пойму заливает вода, это поможет плоскодонным лодкам преодолеть междуречье.

— Согласен. Дальше.

— Имея перед собой последний рукав реки, нам выгодно форсировать в предутреннем тумане…

— Почему сокращаете артподготовку?

— Войскам первого эшелона на преодоление Вест-Одера достаточно сорока минут. А мощь огня увеличится. Мы используем весь запланированный расход боеприпасов.

— Будете у меня что-нибудь просить для усиления?

— Ничего особенного не прошу… Если можно, дайте нам бригаду реактивных установок, она на подходе в нашем районе.

— Она не успеет подготовить огни.

— Готовить не надо, товарищ командующий. Будут действовать совместно с нашей бригадой. Используют ее данные.

Рокоссовский некоторое время молчал, потом сказал:

— Хорошо. Действуйте… Бери бригаду… Отвечать будем вместе, но в первую очередь — ты… Ни пуха ни пера.

Будто стопудовый камень сброшен с плеч. На душе радость.

— Вот как повернулось дело, Николай… Генерал Радецкий, обычно сдержанный в проявлении чувств, вдруг подхватил меня под мышки и стиснул, приподняв от пола. Мужская солдатская дружба!..

Ночь ясная. Луна освещает туман над рекой. В ходе сообщения — Михельсон. Тоже переживает.

— Не тревожьтесь, Николай Николаевич. Все в порядке. Командующий утвердил наше решение. Да, нам дали еще одну бригаду «катюш». Свяжитесь-ка побыстрее с ней. Подтяните на позиции и держите под личным контролем, пока не освоятся.

65-я армия наносила главный удар силами двух корпусов — 18-го и 46-го — на участке Ключ — Далешево в направлении Барнислав — Зонненберг. Д. Ф. Алексеев со своим 105-м корпусом обеспечивал главное направление со стороны Щецина, помогая корпусу К. М. Эрастова одной дивизией на узком фронте (штурм самого Щецина планировался на третий день операции). Задачи соединениям главного удара: 46-й корпус форсирует Вест-Одер вдоль автострады, к исходу первого дня овладевает Пшецлавом и Смоленцином; в готовности частью своих сил выйти на Щецин. 18-й корпус форсирует Вест-Одер и к исходу первого дня занимает рубеж Барнислав — Помеллен. Действительность несколько поломала этот план в связи с тяжелыми событиями у соседа и на левом нашем фланге. Но об этом речь впереди. А сейчас вернемся на армейский командно-наблюдательный пункт, оборудованный у автострады в 400 метрах от берега Ост-Одера.

20 апреля. Забрезжил рассвет. В стереотрубу отчетливо наблюдалось лишь русло восточного рукава, пойма, вторая линия лодок, нагруженных пехотой с легким вооружением. Вест-Одер же и боевые порядки полков первого эшелона укрыты густым туманом. Справа, под Щецином, тянется в сторону гавани широкая полоса дымовой завесы (ее ставили регулярно, чтобы затруднить противнику наблюдение из Щецина вдоль реки).

Перед фронтом ударной группировки еще тишина. А на участке 105-го корпуса — огонь пулеметов, разрывы мин и отдельные артиллерийские выстрелы. 193-я Днепровская дивизия отражала попытки немецких морских бронекатеров проникнуть в устье Одера. Генерал Джанджгава двумя своими полками завязал ближний бой в районе железной дороги Щецин-Домбе. Корпус умело отвлекал внимание противника от главного направления.

В 6.30 залпом реактивных установок началась артиллерийская подготовка. 238 стволов стояло у нас на километр фронта прорыва. Танковые и самоходные полки с берега Ост-Одера тоже вели огонь.

В военной жизни нет ничего величественнее момента артиллерийского удара по врагу. В памяти вдруг вспыхнула картина зимы у Волги: Спартаковка… сотни орудий на прямой наводке… немецкие солдаты с поднятыми руками выскакивают на снег… Ну вот, теперь расчет на вашей земле! На Одер пришла весна.

В блиндаже НП у раций, приборов и карт сосредоточенно работают старые боевые товарищи — Никитин, Борисов, Липис, Швыдкой, Радецкий… Все вместе начинали с армией путь на Дону.

Оптические приборы ловят передний край вражеской обороны за Вест-Одером. Там сплошные разрывы, дым и флаги огня. Залп реактивных бригад накрыл две первые траншеи.

Эрастов докладывает:

— Исключительно точный удар. Спасибо гвардейцам-минометчикам.

— Десанты пошли?

— Так точно. Вижу у Теремова на плаву до пятидесяти лодок. У Величко тридцать…

Противник выбросил сотни осветительных ракет. Но Вест-Одер еще в тумане. Только эфир помогает представить картину того, что делается на реке: четыре резервные радиостанции армейского НП настроены на волну передовых батальонов 186, 108, 37-й гвардейской и 15-й дивизий. Слышны доклады комбатов в полк и дивизию. Лодки стремительно идут к западному берегу. Противник ведет беспорядочный автоматный и пулеметный огонь.

Немецкая артиллерия из глубины ударила по пойме. Поздно! Теперь нам это не так опасно…

И снова радио доносит голоса с реки: «Лодки подходят к вражескому берегу»… «Начал выгрузку минометов»… «Атакую траншею!»… Знакомый баритон комдива 108-й: «Молодец, Абилов! Прекрасно действует твой полк. Я скоро буду у тебя».

Через 36 минут после начала форсирования Вест-Одера командир батальона 238-го полка донес по радио: «Ворвался в первую траншею, захватил пленных четырех солдат и одного офицера». Обычно я лишь слушал радиопереговоры, не вмешиваясь в распоряжения командиров полков и дивизий. Контроль нужен, но опека мешает. На этот раз сказал в микрофон:

— Пленных доставить ко мне.

Их привели часа через два. Допросили. Подтверждены данные о вражеских частях. Немецкий офицер заявил, что удар был внезапным: «Туман, много огня — и сразу прыжок в траншеи».

С восходом солнца видимость улучшилась. Отчетливо слышался все более и более нарастающей силы ближний бой на западном берегу Вест-Одера.

Противник открыл сильный артиллерийский огонь из глубины по нашим переправам.

Войска 65-й армии к 8.30 захватили опорные пункты на плацдарме в 3 километра по фронту. К полудню были взяты высота 65,4 и предмостное береговое укрепление автострады. Комдив 108-й докладывал: «Нахожусь на западном берегу Вест-Одера. Мой НП в каземате на дамбе. С боем продвигаемся вперед». Этот каземат отбила у немцев штурмовая группа лейтенанта Василия /505/ Афанасьева из 444-го полка. Она первой была на том берегу, блокировала опорный пункт в бетонном устое и забросала гранатами.

46-й корпус прочно становился на плацдарме. В первом эшелоне его двух дивизий кроме пехоты были инженерно-саперные батальоны 1-й комсомольской штурмовой бригады полковника П. А. Шитикова, штатная полковая артиллерия, 82-миллиметровые минометы, противотанковые группы, обученные применению трофейных фаустпатронов.

Высокую организованность и волю к победе проявили 238-й и 298-й полки 186-й дивизии, овладевшие опорным пунктом Сядло-Дольне.

18-й корпус Н. Е. Чувакова к 8.30 форсировал Вест-Одер силами четырех полков. Первая траншея захвачена, гвардейцы 37-й движутся на Колбасково после тяжелого рукопашного боя с 8-м полком СС в районе высоты 65,4. 15-й Сивашской дивизии сопутствует наибольший успех: два ее полка очистили от противника Мочилы на левом крыле армии и уже взяли с боем Росувко. Но вскоре дивизия почувствовала возросшее сопротивление противника. Герой Советского Союза полковник А. П. Варюхин докладывал:

— …Жмут, проклятые!

— Соседа слева чувствуете?

— Там же никого нет, товарищ командующий. Потому противник и подсекает меня во фланг и тыл. Отбиваем танки.

— Есть, чем отбиваться? Сколько орудий?

— Мало… Успели перетащить пять сорокапятимиллиметровых и два семидесятишести… Имеем две группы фаустников.

— Помогу огнем… Держитесь крепче.

Едва были отданы необходимые распоряжения, позвонил командующий фронтом. Насколько помню, это было в 11.15. По голосу чувствовалось, что он озабочен.

— Как идут дела у вас?

— Два корпуса пятью дивизиями первого эшелона форсировали Вест-Одер и ведут бой за расширение плацдарма. Только что в центре овладели высотой шестьдесят пять, четыре.

— На главном направлении войска пока что успеха не имеют. Еду к вам.

Мы с Радецким встретили его у НИ, в траншее. Прибыли также генерал-полковник авиации К. А. Вершинин, генерал-полковник артиллерии А. К. Сокольский, начальник инженерных войск фронта генерал-лейтенант Б. В. Благославов.

Прошли к оптическим приборам. Наведя стереотрубу на один из активных участков — высотку на стыке 37-й гвардейской и 108-й дивизий, я доложил:

— Прошу посмотреть контратаку противника силою батальона пехоты с семью танками. — И добавил: — Пять горят. Пехота залегла.

Рокоссовский приник к стереотрубе:

— Не пять — все семь горят. Молодцы ребята! Узнайте и доложите, кто особо отличился…

Назову читателю сразу главного героя боя у высотки южнее высоты 65,4: расчет орудия старшего сержанта Цепилова.

Когда немцы нажали на 15-го Сивашскую, а затем и на гвардейцев, Чуваков обещал командарму немедля подбросить им артиллерии. Двум батареям 288-го истребительного полка удалось на плотах и лодках переправиться через Вест-Одер. Цепилов первым выкатил орудие на высотку. На боевые порядки 109-го гвардейского полка шло до батальона пехоты противника с танками. Двумя выстрелами Цепилов подбил головной танк. Остальные повернули обратно. Новая волна атаки, но уже развернулись другие орудия 4-й и 5-й батарей. Подпустив противника на дальность прямого выстрела, отсекли пехоту. Танки приближаются. Старший сержант ранен, но продолжает командовать. Убит наводчик. Убит замковый. Но все-таки еще один танк поджег этот герой, воспитанник батареи, которой командовал капитан Б. И. Павлов.

— …Говоришь, и на этом направлении в люди вышли, — сказал Рокоссовский. — Вот что — получишь еще третий гвардейский корпус.

— Товарищ командующий, у нас еще Донской стоит…

В результате оценки обстановки было принято решение направить по нашим переправам соединения соседних армий.

— Чем вам помочь?

— Понтонными частями. И, если можно, усилить первый оперативный эшелон войск армии танками непосредственной поддержки пехоты.

В это время противник вывел из Щецинской ремонтной базы в устье Одера боевые корабли. Их огонь по пойме и переправам был очень силен. Пользуясь присутствием Вершинина, я попросил его:

— Константин Андреевич, выручи, пожалуйста!

Вершинин послал две дивизии бомбардировщиков. Они рассеяли немецкие корабли и на полчаса задымили окрестности Щецина, прикрыв от глаз противника наши паромы и саперные батальоны, наводившие мосты для артиллерии и танков.

Несколько часов спустя по нашим переправам двинулись за Одер 136-я, 162-я дивизии левого соседа. С участка 49-й армии прибыли два понтонных парка и два полка самоходных установок.

К. К. Рокоссовский решил перенести главные усилия ударной группировки на направление действий нашей армии. Переправы были перегружены сверх всякого предела. Двое суток все переправочные средства армии использовались в интересах фронта. Прошли соединения 70-й армии, танковые корпуса; 24 апреля по переправам 65-й двинулся 108-й стрелковый корпус 2-й ударной армии — соседа справа. П. В. Швыдкой с помощниками пропускал их за Одер в первую очередь. Справился, так как спасала организация и дублирование: немцы разрушат мост действуют паромы. Но стрелковые части на плацдарме должны были первое время драться без поддержки танков и без достаточного количества противотанковой артиллерии. Позже соединения 70-й армии развернулись из-за нашего левого фланга на западном берегу Вест-Одера. Сразу полегчало. Но до этого пришлось выдержать исключительно тяжелые бои.

Уловив момент, командующий фронтом смело перенес усилия на правое крыло ударной группировки и со спокойной уверенностью вел войска фронта к победе в этой последней битве с врагом.

Трудности с форсированием у левого соседа, конечно, эхом отдались на плацдарме 65-й армии: наш левый фланг до 23 апреля был открыт и неоднократно контратаковался противником. Природа десанта противоречива. В ней сочетаются наступательный порыв и стойкость до самопожертвования. Схватить и удержать! Войскам форсирования, как никому, требуются горячее сердце и трезвый ум. На Одере эти качества нужны были втройне именно из-за открытого левого фланга. Варюхин, как уже рассказывалось, почувствовал это первым, и с вечера 20 апреля район Росувко — Каменец стал ареной трехдневных оборонительных боев с крупными силами контратакующего противника.

И наконец, еще одно обстоятельство. Справа от нас действовала 2-я ударная армия И. И. Федюнинского, примыкая к 105-му корпусу в районе Домбе. Она выполняла задачи противодесантной обороны на берегу Балтики. Одно время планировался удар ее силами через Одер с севера в обход Щецина. Но там местность была исключительно сложной для наступления. Обозначившийся успех 65-й армии дал более целесообразное решение: соединения Федюнинского переправились на наш плацдарм и развернулись северо-западнее. В начале же операции 2-я ударная активных действий не вела, и немцы получили возможность беспрепятственно вести огонь с кораблей. Неприятностей все это доставило множество, прежде всего саперам и понтонерам. Даже ночью они работали на реке и в пойме под огнем.

Сказанное поможет читателю представить общий фон, на котором разыгрались бои за удержание и расширение заодерского плацдарма. Самые тяжелые удары выпали на долю Варюхина, Гребенника и отчасти Теремова. Немецкое командование подтянуло резервы и бросило против передовых полков трех наших дивизий 27-ю пехотную дивизию СС «Лангемарк» и 281-ю пехотную. 20 апреля гитлеровцы предприняли 20 контратак. Наши стрелки бились с выдающейся стойкостью и мастерством. Только 47-й полк Сивашской дивизии, отражая атаку танков по шоссе у Росувко, выпустил 200 трофейных фаустпатронов. Но не только это дало нам успех. Дело облегчалось еще и тем, что противник вводил резервы в бой с ходу и по частям. Помню, под утро, когда стихли контратаки на левом крыле, Кузьма Евдокимович Гребенник сказал мне:

— Если бы «он» организовался и ударил кулаком, быть бы нам в воде.

Невольно вспомнился собственный горький опыт сорок первого года, когда танковые соединения растаскивались для «латания дыр» в обороне. Теперь не мы, а немцы повторяли — вынуждены были повторять! — эту ошибку. Кулака у них не получилось, а наскоки, при всем ожесточении и многочисленности волн контратак, ничего существенного не принесли. Потеряв 30 танков и около 2500 человек убитыми, противник незначительно потеснил 18-й корпус.

Наиболее ожесточенной была вражеская контратака в 17.00 во фланг и тыл 15-й дивизии. Сивашская принуждена была загнуть свой левый фланг и оставить опорный пункт Росувко. Ей своевременно оказали помощь армейской артиллерийской группой, и положение стабилизировалось. Надо отметить большую заслугу командующего артиллерией армии генерала Н. Н. Михельсона. Весьма удачный выбор позиционного района армейской группы позволял маневром траекториями содействовать нашим частям и в полосе 46-го, и в полосе 18-го корпусов.

Оба командира корпусов на главном направлении ввели в бой все свои резервы. Часа через два после взятия высоты 65,4 К. М. Эрастов доложил, что один полк 413-й дивизии второго эшелона переброшен на тот берег и прочно закрепил за собой этот важный рубеж. Правильное, инициативное решение! Н. Е. Чуваков ввел в бой свою дивизию второго эшелона — прославленную Севскую 69-ю, укрепив тем наше левое крыло. Отдельные участки, захваченные на западном берегу Вест-Одера, к ночи уже слились в одно целое, и наш плацдарм представлял собой площадь по фронту до шести, а в глубину от полутора до трех километров.

На армейском НП пульс боя за удержание плацдарма чувствовался во всех тонкостях. Я уже рассказывал, что в распоряжении командарма имелось несколько резервных радиостанций, работавших на волне полков первого эшелона. Они были нужны не потому, что мы не доверяли подчиненным. Хотя, конечно, не забывали правила — доверяй и проверяй… Но главное — имея прямую связь с командирами батальонов и полков, слушая их доклады, командарм мог быстрее отвечать на все события и немедленно помогать трудным участкам своими огневыми средствами и авиацией. Комкоры этого вначале не знали. Чуваков, докладывая обстановку, сгладил остроту назревшего у Варюхина кризиса. Пришлось сказать: «Перестань, Никита Емельявович. Вот где находятся батальоны пятнадцатой…» Взаимопонимание было установлено.

Ночыо операторы под руководством полковника Липиса переносили армейский наблюдательный пункт на высоту 65,4. Мы с Радецким были в дивизиях: один — на левом крыле, другой — в центре. Нужно было готовить людей к отражению контратак назавтра.

108-я Бобруйская закрепилась южнее высоты 65,4, продвинувшись от реки почти на три километра. Контратаки отбиты. Имеются пленные из 50-го полицейского полка СС. К вечеру появились пленные из подразделений 549-й пехотной дивизии — ранее ее против нас не было.

Работали с комдивом на его НП в каземате. Шум немецкого самолета. Кто-то, вбежав, доложил: «Человек на парашюте!» Теремов выскочил поглядеть. Темно, не разберешь. Приказал схватить.

— Метрах в двадцати от земли, — рассказал он, возвратившись, — парашют взорвался. Сюрприз от фашистской сволочи.

— Есть пострадавшие?

— Ранило несколько бойцов третьего батальона, сейчас эвакуируем. Жалко ребят — отлично утром дрались, целы остались, а теперь…

Этот батальон под командованием капитана Ф. Ф. Куликова форсировал Вест-Одер в первом эшелоне. Комдив шел за ним. Кстати сказать, это характерная для Одерской операции деталь. Обычно дивизионные НП передвигались на плацдарм в течение вторых суток.

— Вы знаете, товарищ командующий, — говорил Теремов, — мне чуть не пришлось дважды форсировать Одер.

— Каким образом?

— Едва мы выскочили из лодок — а огонь, доложу, был сильный, — развернули НП, как являются два офицера. Докладывают — из кинохроники. Как вас, думаю, сюда занесло?.. Но спрашиваю, чем могу служить. Отвечают: товарищ генерал, вам нужно снять лично вас, как вы форсировали Одер. Нет, нет, говорят, пожалуйста, не отказывайтесь! Сейчас добудем лодку… Ну, что вам стоит еще раз переехать реку…

В то время как на главном направлении развертывались описанные выше события, 105-й корпус начал бои непосредственно под Щецином. Город этот вполне современная крепость, насыщенная огнем (калибры 105 и 155 миллиметров). Судьбу ее должен был решить не лобовой штурм, а обходный маневр войск с заодерского плацдарма на северо-запад.

К началу операции 354-я дивизия уже имела один полк на восточном берегу Вест-Одера. Но утром 20 апреля генерал Джанджгава упустил момент. Требование «за шнур и на весла» не сумел выполнить, а позже его части попали под массированный огонь из Щецинского оборонительного района и форсировать реку не смогли. Лишь во второй половине дня, когда в центре определился успех, рота дивизионной разведки (24 смельчака!) по своей инициативе совершила дерзкий бросок через Одер, захватила клочок берега и тем дала возможность одному волку к 20.00 переправиться и закрепиться севернее Сядло-Дольве.

Командующий фронтом приказал сдать участок обороны Степница — Домбе 2-й ударной армии. Это развязало руки командиру 105-го корпуса, и Д. Ф. Алексеев не замедлил ввести в бой за плацдарм 193-ю Днепровскую дивизию. В тяжелой схватке она зацепилась за кромку берега у Курево, Генерал К. Ф. Скоробогаткин переправился с первым эшелоном и, как только Курово было взято, оборудовал в нем НП, показав своим людям пример решимости и стойкости. Форсировали днем. Не смогли взять с собой даже все станковые пулеметы. В таких условиях у солдата легче на душе, если генерал рядом. Господский двор — иначе говоря, крупная ферма — окружен толстой кирпичной стеной. Комдив превратил его в противотанковый опорный пункт. В стене пробиты бойницы. У бойниц — фаустники. Подпускай немцев поближе и бей наверняка! Когда стемнело, на лодках переправили 82-миллиметровые минометы и боекомплект к ним. Более суток отбивали здесь днепровцы контратаки.

Вспоминая эти бои, Константин Федорович Скоробогаткин написал мне: «Произошел любопытный эпизод.

Так заканчивались на нашем плацдарме первые сутки. Ночью были переправлены противотанковая артиллерия дивизий первого эшелона и армейская истребительная бригада.

Часа два-три перед рассветом было затишье. Затем — снова плацдарм в дыму и огне. 21 апреля противник предпринял 24 контратаки силой до 2 тысяч солдат и 40 танков и самоходных орудий. 22 апреля — 15 контратак группами 100–300 солдат и более 40 танков. 23-го — 8 контратак силой рота — батальон с двумя четырьмя танками. 24-го — 9 контратак.

Немецкое командование стягивало к плацдарму свежие силы. Полностью втянулись в бои против левого нашего фланга (пока еще наиболее уязвимого) 27-я пехотная дивизия СС «Лангемарк» и 281-я пехотная. Подтвердились полученные П. А. Теремовым данные о подходе 549-й немецкой пехотной дивизии. С 21 апреля ее полки непрерывно контратаковали наш центр. С берлинского направления переброшены истребительная бригада «Фридрих», танковые соединения «Остзее», 28-я пехотная дивизия «Валония», части морской пехоты, два полицейских полка СС, дивизион штурмовых орудий «Мунтен», крепостные полки щецинского гарнизона… Общая численность вражеских войск перед фронтом 65-й армии составляла теперь до 33 тысяч человек. Это были отборные части. Они дрались с мастерством и крайним ожесточением. Но были, особенно под Щецином, и другие, уже отмеченные роковой печатью времени. Сошлюсь еще раз на свидетельство командира Днепровской дивизии: «Как мне помнится, в одной из контратак участвовало несколько тысяч человек, но это были немцы тотальной мобилизации, плохо обученные, а многие впервые участвовали в боях (юнцы или пожилые, которым давно перевалило за пятьдесят). Естественно, такие контратаки не могли принести успех немецкому командованию, а приводили лишь к многочисленным и бесплодным потерям».

За Одером нашим частям пришлось также встретиться с наскоро сколоченными полками фольксштурма. Если мне не изменяет память» они действовали на участке В. Н. Джанджгавы, при поддержке дивизиона «панцерфауст». Боеспособность этих полков была низка. Народное ополчение сильно великой идеей. Если ее нет, то нечем заполнить недостаток организации и отсутствие боевого опыта. Какой идеей могли воодушевить гитлеровские генералы и политические деятели фольксштурм? Только одной: страх перед возмездием. Это не основа для подвигов. С фольксштурмом у фашистов ничего не вышло, разуверившийся народ не поддержал своих обанкротившихся руководителей. Сдача Щецина гражданскими властями 26 апреля еще раз подтвердила это.

Перед тем как рассказать историю падения этого города-крепости, нужно дать хотя бы самый краткий обзор событий на плацдарме. Там уже дрались все три наших стрелковых корпуса. Отбивается контратака — и части несколько продвигаются вперед. Наступательная операция по расширению плацдарма в сторону флангов и в глубину шла медленно, но с явной перспективой на успех. Д. Ф. Алексеев начинал своим корпусом обход Щецинского оборонительного района с юго-запада. Господский двор Курово сыграл свою роль. Днепровцы перемололи здесь резервы противника, и с 10 часов 22 апреля 193-я дивизия развернула наступление на отметку 27,9 фронтом на север, в то время как Джанджгава двигался к Пшецлаву.

Жестокий, но короткий бой на кладбище Устово — и вот уже К. Ф. Скоробогаткин одним полком овладел дорогой Устово — Пшецлав, а части 354-й дивизии штурмом захватили этот сильно укрепленный опорный пункт. Значение боев на правом крыле будет яснее, если познакомиться с директивой командующего фронтом, переданной в 15.10 22 апреля. В ней указывалось: 2-й ударной армии, используя успех 65-й армии, подготовить удар на Штеттин (Щецин). По выходе войск 65-й армии на линию (ориентировочно) Мандельков (Бендаргово) Борнимелов (Барнислав) — Помеллен 2-й ударной армии принять боевой участок от 65-й армии фронтом на север по линии высота 27,9 — Притцлов (Пшецлав). На этом участке развернуть не менее двух стрелковых дивизий. Для их сосредоточения использовать переправы 65-й армии. Таким образом, Д. Ф. Алексеев в эти дни готовил почву для успеха правого крыла фронта, и он свою задачу решил с честью.

22 апреля на западный берег Вест-Одера были перемещены все штабы дивизий и штабы корпусов. Управление боем осуществлялось с предельно близких дистанций. В центре плацдарма К. М. Эрастов двумя дивизиями продвигался вперед, перерезал шоссе Щецин — Колбасково и оседлал железную дорогу Щецин — Ангермюнде. В ночь на 23 апреля комкор для наращивания удара выдвинул из второго эшелона 413-го Брестскую дивизию. Нужно отдать должное и генералу Эрастову и комдиву полковнику Афанасьеву: брестцы были введены в бой отлично. Они действовали из-за правого фланга 186-й дивизии. Спланирована поддержка всей мощью корпусной и армейской артиллерийских групп. Вызвана авиация. Решительным ударом 413-я отбросила противника от шоссе, идущего из Щецина на Гарц, к железной дороге Щецин — Ангермюнде.

Высокий наступательный порыв отличал этот бой. Командир 1322-го полка подполковник Морозов непосредственно на поле боя наградил медалями «За отвагу» 12 солдат и представил наградные листы на 22 особо отличившихся товарищей. Комдив сам звонил Радецкому и просил ускорить оформление. Хорошая, трогательная забота. Мне лично посчастливилось видеть одного из этих героев и вручить ему в медсанбате боевой орден. Фамилия его Лоша (имя, к сожалению, в записях у меня не сохранилось). Комсомолец, младший сержант. Он утром 23 апреля два раза водил взвод в атаку и овладевал огневыми точками немцев. Дважды ранен, но не покинул своих солдат. Убило командира роты, и товарищ Лоша заменил его в бою. Третья рана оказалась тяжелой. Он лежал без кровинки в лице, на глазах были слезы.

— Не расстраивайся, сержант, теперь уже до победы недалеко.

— Хотелось вместе с ребятами… Теперь лежи… в такие дни.

— Главное — поправляйся. После войны у нас еще столько славных дел будет! А тебя товарищи помнят, сам комдив звонил насчет награждения…

Уже говорилось, что в первые дни труднее всего было на плацдарме 18-му корпусу. К 23 апреля он почувствовал локоть соседа и тоже начал продвигаться вперед. Пять кадровых полков противника были почти полностью разгромлены во время контратак (показания пленных солдат 549-й дивизии: в ротах осталось меньше трети людей). Снова отбит опорный пункт Росувко. Занят Колбасково, перерезана железная дорога Щецин — Ангермюнде.

Было время — 65-я выручила соседа. Теперь 70-я и 49-я армии, переправив в относительно благоприятной обстановке свои главные силы, начали за Одером активные действия и облегчили положение наших войск. Кроме того, стрелковые части получили наконец танки поддержки. К вечеру 21 апреля за Одер переправились три самоходных полка и 251-й танковый полк. Первым вступил в бой 999-й самоходный артиллерийский полк.

За сутки самоходчики совместно с пехотой отразили 16 контратак противника. Герой дня — лейтенант Рыбкин. Наводчик его орудия выбыл из строя. Рыбкин, продолжая командовать экипажем, заменил наводчика и лично поджег вражеский танк.

В борьбе за удержание и расширение плацдарма выдающуюся роль сыграли саперные и понтонные части, а среди них прежде всего наши старые боевые друзья — 14-я Новгород-Северская инженерно-саперная бригада полковника М. М. Ванькова, 4-я понтонная бригада полковника К. М. Баландина и 7-й тяжелый мостовой полк полковника А. Я. Ордановского.

Вернемся на некоторое время к реке с ее двумя рукавами и обширной поймой.

11.00 21 апреля. Введен в строй паром большой грузоподъемности, Разбит артиллерийским огнем. Поставлен второй, и этот через полчаса вышел из строя. Из двух разбитых саперы снова собирают паром. Он начал действовать через три часа.

14.30 того же дня. Южнее автострады наведен тяжелый мост через Ост-Одер для танкового корпуса. К Вест-Одеру саперы перевозят в пойме материал для парома под грузы 60 тонн. Огонь немецких батарей из Щецина и кораблей из бухты уничтожает большую часть строительных материалов. 46-му отдельному дорожному батальону поставлена задача: построить на Вест-Одере мост для танков. Рота старшего лейтенанта Турая начала забивку свай. На левом фланге 15-й дивизии в то время шли сильные контратаки. Все ближе треск автоматов. На гребне высот показались немецкие танки. В междуречье — разрывы крупнокалиберных снарядов. Турай пал, сраженный осколком. Саперы, стоя по грудь в воде, продолжали работу. Мост был построен досрочно.

Картина следующего дня, 22 апреля. Затемно 9-й и 28-й понтонно-мостовые батальоны тянут через пойму по каналам свои наплавные средства. В 7.00 оба парка уже на Вест-Одере. Поставлены паромы под грузы в 60 тонн. За четыре часа наведен наплавной мост, разбит в результате огневого налета и снова наведен. В это же время 14-я бригада закончила строительство эстакад. В трудных условиях, требовавших и выдержки и мобильности, работали саперные войска. Они были в первых рядах героев Одера.

По паромам и мостам через Одер беспрерывно шла переправа танков 1-го гвардейского корпуса. Она закончилась без потерь к утру 25 апреля. Михаил Федорович Панов с группой офицеров своего штаба заблаговременно прибыл на армейский НП получить боевую задачу. За долгий и нелегкий путь от Днепра мы так сработались, что понимали друг друга с полуслова. Имею в виду не только двух начальников, но и весь коллектив офицеров Донского корпуса и нашей армии. Это был один оркестр. Штабные офицеры корпуса и артиллерии армии вместе работали над схемой огней армейской группы дальнего действия при сопровождении входящих в прорыв танков. Командиры танковых бригад уже сутки сидели на НП у Эрастова и Чувакова, знакомясь с данными разведки, уточняя и пополняя их. А данные эти говорили о том, что на рубеже Карвово — Смоленцин — высоты с отметкой 76,2 и 62,8 немцы не создали глубокой обороны. Они вытянули свои силы в цепочку, и при успехе стрелковых частей танки могли войти в прорыв в середине первого дня наступления с плацдарма.

За пять дней войска 65-й армии расширили небольшой плацдарм на западном берегу Одера до 20 километров по фронту и в глубину на 8 — 10 километров, прорвав на своем главном направлении первую полосу немецкой обороны. Крупнейший опорный пункт в общей системе обороны врага на Одере — Щецин поставлен под грозный удар, ясно уже наметилась полная его изоляция. За этот короткий период мы сумели перевезти через два рукава реки и широкую пойму междуречья крупные силы, создали новую оперативную группировку войск на плацдарме и были готовы нанести удар по остаткам войск 3-й танковой немецкой армии У ее резервам. Соседняя 70-я армия генерала В. С. Попова надежно обеспечивала на плацдарме наш левый фланг.

Перед нами лежала обширная территория Маклепбургской провинции, ограниченная на западе Эльбой, на севере — Балтийским морем, а на юге — линией Шведт — Ангар и Юнде — Альтлюдерсдорф — Виттенберге. Здесь 65-я и должна была закончить свой поход.

После мощной артиллерийской подготовки в 11.00 25 апреля стрелковые дивизии поднялись в атаку. Наступление сразу началось в высоком темпе. К 13.00 взяты опорные пункты Смоленцин, Помеллен. Контратакующий противник ни разу не был допущен к боевым порядкам наших войск ближе чем на 300 метров. Из Щецина немецкое командование бросило к острию клина 105-го корпуса полицейские части, полки морской пехоты. Их полностью разгромила артиллерия и авиация. В 12.50 в прорыв вошел танковый корпус.

Из Щецинского оборонительного района по-прежнему еще била по нашим войскам артиллерия крупного калибра, но войска уходили вперед, на северо-запад.

Гвардейцы 17-й танковой и 1-й мотострелковой бригад обошли Барнислав, где у немцев было четыре-пять танков и две артиллерийские батареи, оставили в стороне лес Форст Хоенхольц (пять немецких батарей, восемьдесять танков и до двух полков пехоты), стремительно двигаясь в направлении Краков — Глазов.

С Барниславским опорным пунктом покончили гвардейцы генерала Борисова вместе с 413-й дивизией. Теремов взял Хоенхоф. Гребенник и Варюхин ликвидировали немецкие части в Форст Хоенхольц, тогда как 69-я дивизия полковника Макарова, сбивая заслоны, шла к Кракову.

Вечером 25 апреля танки вышли к реке Рандов в овладели переправой в районе Кракова, севернее Лёкниц мосты оказались взорванными. Ночью здесь уже были стрелковые части и с ходу начали форсирование. Немецкое командование пыталось задержать на этом рубеже 65-ю армию, бросив против нас вновь прибывшие части 103-й эсэсовской бригады, 171-ю танковую бригаду и 1-ю морскую пехотную дивизию.

С рассветом 26 апреля армия на широком фронте продолжала наступление главными своими силами при поддержке летчиков 4-й воздушной армии. В этот день решилась судьба Щецина.

105-й корпус своими двумя дивизиями выполнял сложную задачу: во-первых, удар от Карвово на Бендаргово; во-вторых, прикрытие фланга главной группировки армии со стороны Щецина. Дивизия В. Н. Джанджгавы ушла с боями на запад. К. Ф. Скоробогаткин остался под городом. Он принял решение прикрыться одним полком от щецинской группировки, а двумя полками наступать в северо-западном направлении. К исходу 25 апреля эти полки перехватили все дороги, идущие к городу с запада. Взяты пригородные районы Устово, Гуменьце. Всю ночь комдив вел разведку, понимая, что рывок танкового корпуса и левофланговых соединений создал условия для штурма Щецина.

Под утро из города донеслось несколько мощных взрывов.

На рассвете к комдиву явились делегации горожан. Сначала пришли представители молодежи, сообщили, что немецкие войска оставили город. Один из молодых немцев сказал:

— Господин генерал, мы просим… наш город не будет сожжен?

Скоробогаткин смотрел на него, не понимая, о чем говорит этот молодой человек. А когда понял, то побагровел от негодования.

— Скажите ему, что он мерит не на тот аршин… Привыкли к своей грабь-армии… Переведите: сюда пришла армия свободного и честного народа… Вот так! Теперь спросите, что за взрывы были в городе?

Оказалось, что взорвана электростанция, виадуки и несколько заводов.

— Спросите, кто же разрушает их город? Фашисты? То-то же! Наконец-то поняли, кто злейший враг немецкого народа…

Вскоре генералу доложили, что прибыл с белым флагом бургомистр. Щецин сдается на милость победителя. Позвонил генерал Алексеев. Он доложил, что Щецин сдан противником без боя.

— Вот и хорошо. Ты свои войска, Дмитрий Федорович, в Щецин не вводи, иначе застрянешь. Организуй преследование отступающего врага.

Командующий франтом утвердил эту установку. Щецин был передан войскам 2-й ударной армии, которая получила также задачу организовать охрану побережья, а частью сил наступать на запад.

26 апреля Москва салютовала славным соединениям 65-й армии, отличившимся в овладении Щецином.

Организационные вопросы, связанные со Щецином, закончены. Можно было выехать в войска, прежде всего в 105-й корпус. По пути повстречался Панов.

— Откуда, Михаил Федорович?

— Только что принял тридцатую и тридцать восьмую танковые бригады. Техники у них маловато, не более тридцати процентов…

Во всяком случае, и это была существенная помощь, так как Донской корпус вошел в прорыв, имея всего 47 танков. У меня были все данные, говорящие о поспешном, а часто и беспорядочном отходе немецко-фашистских войск на всем фронте. Поэтому танкисты получили дополнительную задачу: усилить темп преследования, к 27 апреля взять Брюссов, в дальнейшем наступать на Штрасбург. Вместе с Пановым заехали к Алексееву. Его командами пункт уже был на колесах.

Соединения 105-го корпуса шли на запад в колоннах, изредка развертываясь для ликвидации оставшихся в тылу опорных пунктов противника. 193-я дивизия, передав Щецин, двигалась к морю. Наступая вдоль берега, она заняла город Барт, затем город Штральзунд, расположенный на берегу против острова Рюген.

В районе города Барта наши войска освободили военнопленных из лагеря «Сталаг-Луфт-1». В лагере находилось свыше 9 тысяч летчиков американских и английских военно-воздушных сил, из них 7500 американцев и более 1500 англичан и других национальностей британских доминионов. В число летчиков входило 8 тысяч офицеров, из которых было 8 полковников, 30 подполковников, 100 майоров и свыше 800 капитанов.

С 25 апреля темп наступления с каждым днем все увеличивался. Танковый корпус за сутки проходил 30–50 километров, стрелковые соединения — 28–30 километров.

Ночью 27 апреля мотострелковая бригада овладела Брюссовом, а в результате обходного маневра 37-й гвардейской был очищен Воддов. Днем 413-я дивизия форсировала реки Юкер и Рандов и захватила опорный пункт Менкин. Танкисты 30 апреля подошли с юга и востока к городу Деммин и вместе с частями Эрастова и Чувакова взяли его. 1 мая противник без сопротивления оставил Рибниц, бросая технику и оружие, отошел на Росток, куда наши войска и танкисты Панова ворвались вечером того же дня. С юго-востока в Росток подошли части 3-го гвардейского танкового корпуса. Прижатые к морю, остатки немецких войск сдавались в плен.

Как-то в один из этих горячих дней позвонил начальник штаба фронта генерал Боголюбов. Он сказал, что разведка имеет, правда непроверенные, сведения, будто на побережье появилась часть сил курляндской группировки. Как бы не получить удар по флангу. Я выехал вперед — посмотреть своими глазами. 108-я дивизия задержалась на какой-то речушке. Из леса противник ведет страшный огонь. Впечатление довольно сильное.

— Петр Алексеевич, у вас не замечено свежих немецких частей?

— Откуда? — ответил Теремов вопросом на вопрос.

— Есть слухи, какие-то части перебрались из Курляндии.

— Пустое, товарищ командующий. Полагаю, разведчики ошиблись. Это палят разбежавшиеся по лесам группы. Пушек у них много…

Проверка подтвердила, что так в действительности и происходило.

Последний залп по врагу в полосе 65-й армии был сделан 105-м корпусом. На острове Рюген еще держался фашистский гарнизон. Алексеев приказал послать десант на захваченных у немцев самоходных баржах. В него набирались только добровольцы. Их оказалось так много, что добрую половину пришлось оставить на берегу. Когда баржи приблизились к Рюгену, реактивные установки дали с них по острову залп. На берегу появились сотни фигур. Немцы отчаянно размахивали белыми флагами. С них было достаточно. Здесь 105-й корпус взял более 2 тысяч пленных. Занятие острова Рюген осуществлялось в течение 4 и 5 мая соединениями 2-й ударной армии.

Штаб армии передвигался в Барт. Навстречу тянулись колонны военнопленных. В рощах близ дороги расположились на отдых войска. Танки и самоходки еще привычно укрыты ветвями. Кто-то выводит «барыню» на губной гармошке. Не по русскому характеру инструмент. Сюда бы тальянку!..

На стволе СУ-76 — двенадцать звездочек. Видно, заслуженное орудие.

— Чей экипаж, товарищи?

— Девятьсот девяносто девятого самоходного артполка, экипаж лейтенанта Рыбкина, — браво ответил старшина с орденом Славы и целой лесенкой полосок свидетельство о ранениях — на груди.

— Где же ваш командир?

— Раненый. Лежит в Барте…

— Паспорт у вас на стволе хороший. Вся слава на виду!.. И адрес почти точный.

Масляной краской кто-то написал на самоходке: «В Берлин!» Буквы почти стерлись, но прочесть было можно.

Старшина ответил:

— Ребята на заводе написали. Мы на Урале принимали новую технику. На прощание написали.

— Будем считать наказ рабочего класса выполненным?

— Так точно, товарищ командующий!

Вскоре после Дня Победы позвонил Рокоссовский:

— К нам приезжает Монтгомери. Имеешь желание видеть заморского гостя?

Вместе с Николаем Антоновичем Радецким выехали в 70-ю армию, где намечалась эта встреча.

Мы стояли в строю, а командующий вел английского фельдмаршала, знакомя с людьми. Остановившись против меня, Рокоссовский сказал: «Вот генерал, армия которого открыла нам ворота через Одер». Эта фраза через полчаса доставила нам с Радецким много хлопот. Англичане после Ла-Манша считали себя непревзойденными мастерами форсирования водных преград. Но они понимали, что такое Одер под Щецином, и засыпали нас вопросами: как было организовано форсирование? Может быть, имелись подводные танки или использовались большие воздушные десанты? Один из англичан, взглянув на мои орденские планки, увидел знак ордена Британской империи второй степени и спросил переводчика, за что генерал получил эту награду.

— Ему вручили ее после Сталинградской битвы.

— О! — горячо воскликнул английский генерал. — Там было начало победы!..

Английские коллеги восторженно говорили о русском солдате, о героизме нашего народа. Говорили, что гордятся своим великим союзником.

Потом остались только свои товарищи. Впервые после боев за Одер мы собрались вместе. Кто-то сказал, что в Москве намечается парад Победы. По Красной площади пройдут сводные полки фронтов.

Вспоминали пройденный путь. Много хороших искренних слов было сказано в адрес командующего фронтом. Рокоссовский с веселыми глазами стоял в кругу офицеров и генералов, слушал, потом махнул рукой и сказал: «Бросьте, товарищи, все это. Что бы я мог сделать без всех вас…»

— …Я не буду, товарищи, сегодня вам ничего рассказывать. Я только зачитаю вам указ, — говорил высокий пожилой майор.

Он поднялся на скамейку, а кругом, на траве, сидели бойцы 889-го полка, герои боев у Курово и Устово. Возвращаясь в свой штаб, мы с Радецким заглянули в 193-ю и попали на политинформацию. Бойцы слушали указ о том, что за доблесть, проявленную в последнем бою на Одере и при овладении Щецином, награждены орденом Ленина: 44-я гвардейская Барановичская Краснознаменная, ордена Суворова дивизия; 354-я Калинковичская Краснознаменная, ордена Суворова дивизия; 14-я Новгород-Северская Краснознаменная, ордена Суворова армейская инженерно-саперная бригада. Орденом Кутузова награждены: 186-я Брестская Краснознаменная, ордена Суворова дивизия; 69-я Севская дважды Краснознаменная, ордена Суворова дивизия; 147-я Речицко-Рогачевская Краснознаменная, орденов Суворова и Александра Невского армейская артиллерийская бригада. Орденом Красного Знамени награждены: 108-я Бобруйская ордена Ленина дивизия; 120-й ордена Суворова стрелковый полк… Бахметьевцы! Высоко поднялась ваша слава!

Майор читал неторопливо, жестом руки подчеркивая каждое слово. Люди слушали его, замерев. Простое, широкое лицо Радецкого было задумчиво. В этом перечне все свелось в одно. Все подытожилось. Политработник между тем продолжал:

— …Орденом Суворова награждены: 413-я Брестская Краснознаменная, ордена Кутузова дивизия и (наша, товарищи!) 193-я Днепровская Краснознаменная, орденов Ленина и Кутузова дивизия. Орденом Богдана Хмельницкого награждены: 37-я гвардейская Речицкая дважды Краснознаменная, орденов Суворова и Кутузова дивизия; 15-я Сивашекая, Штеттинская дважды Краснознаменная, орденов Ленина, Суворова и Трудового Красного Знамени дивизия…

Такова была славная 65-я на ее последнем боевом походе.

Летом 1945 года мы провели демобилизацию старших возрастов. Распрощались с многими героями, которые более трех с половиной тысяч километров прошли в боях и походах. Незабываемым было расставание. Как сейчас, помню этот нескончаемый строй демобилизованных товарищей. На груди сияют награды Родины. Иду вдоль замерших рядов. Крепкое солдатское рукопожатие. Пожелание подвигов на новых трудовых — рубежах.

Вместо эпилога

— Какая встреча, товарищ командующий! Вы, конечно, меня не помните, а я служил в шестьдесят пятой армии. — Передо мной стоял пожилой человек в штатском костюме. Но по выправке чувствовался солдат. Вокруг — в неистово светлом фойе нового Кремлевского Дворца съездов — группы делегатов XXII съезда партии. Только что делегаты съезда заслушали отчетный доклад Центрального Комитета. Все необычайно воодушевлены. И на лице товарища, подошедшего ко мне в перерыве, отражается волнение и гордость.

— …Простите, но действительно не помню. Столько лет утекло, и каких! Давайте заново знакомиться!

— Малохатко Александр Сидорович…

— Вы у майора Бахметьева служили?.. Впрочем, извините, теперь он генерал-майор… Самый доблестный был у нас ваш полк.

— Прекрасный полк, у меня с ним связаны самые дорогие воспоминания. Помните, как рванули за Десну? А форсирование Днепра…

Мы стояли и разговаривали. На душе было очень хорошо. Подчас единичный факт помогает увидеть большое. Есть закономерность в том, что бывший солдат Великой Отечественной войны теперь является делегатом съезда, принимающего программу построения коммунистического общества.

Да, в этом — большая логика жизни и правды. Он в самые тяжелые дни с гранатой и автоматом бил злейшего врага социалистического Отечества. На утлой лодчонке одним из первых перемахнул Днепр. Был ранен на плацдарме. И снова был впереди. И теперь он тоже впереди, ведет людей к трудовым победам. Товарищ Малохатко ныне работает первым секретарем Фастовского райкома партии.

Собралась целая группа делегатов XXII съезда — бывших солдат и командиров 65-й армии. Вот делегат коммунистов Казахстана Сергей Иванович Андреев, агитатор 895-го полка 193-й Днепровской дивизии, а теперь председатель краевого совета профсоюзов. Рядом с ним — высокий товарищ в форме железнодорожника, с открытой улыбкой на худощавом лице — машинист-инструктор депо Ярославль Серафим Александрович Носов. Было время — водил старший сержант свой бронетранспортер в лихие атаки, которыми отличался у нас 53-й особый разведбатальон. Теперь он учит молодежь трудиться и жить по-коммунистически.

— Я уж вижу, что Павел Иванович собрал тут целую делегацию бывшей 65-й, с этими словами к нам присоединился Дмитрий Федорович Алексеев, ныне командующий одним из военных округов. Подошел первый секретарь Астраханского обкома партии Василий Иванович Антонов, бывший комиссар прославленной 14-й инженерно-саперной бригады… Солдаты армии. Солдаты партии.

Еще одна встреча была на съезде — с Петром Михайловичем Бурдюковым. Я привел его к нашим ветеранам и представил:

— Кто помнит прорыв с Курской дуги? Вот тогда товарищ Бурдюков ввел в бой двести пятьдесят первый танковый полк. Узнаете? Смотрите, как вырос за это время. Как дела идут? Как оружие? Довольны?

Бурдюков, пожимая боевым друзьям руки, ответил:

— На оружие не жалуемся. С каждым годом мы все сильнее. Не следует об этом забывать тем, кто грозит нам новой войной. А уж мы постараемся, чтобы грозное оружие всегда было наготове. Между прочим, вы, друзья, большие должники перед армией. Ветераны, живая история, а ничего не пишете. Ждем ваших книг. Они нам вот как нужны. Людей надо воспитывать на героизме и опыте войны. И кому, как не вам, заняться этим — столько видели, столько вынесли… Вот вы, на вел Иванович, написали бы про свою армию, про ее людей.

Что можно было ответить?.. Дописываю последние строки воспоминаний и думаю: если эти страницы помогут новому поколению окунуться в героику прошлого, почувствовать накал событий и увидеть немеркнущие традиции, то буду счастлив. Но эта книга — не история армии. На поприще истории, как и на бранном поле, успеха может достичь лишь коллектив.

Примечания

1

ЦГАСА, ф.197. oп.3, д.593.

2

Генерал Алексей Николаевич Первушин, будучи командующим 44-й общевойсковой армией, высококвалифицированно организовал и осуществил десант своих войск в Феодосию. В боях за Феодосию и расширение плацдарма получил тяжелейшее ранение.

3

Отправка этого батальона была нецелесообразной: ненужное распыление и без того ограниченных сил. Более месяца батальон вынужден был бездействовать в Скадовске, а затем, лишенный связи с командованием, вел ожесточенный бой в полуокружении, в том числе пять героических дней на Тендровской косе. Ошибка была замечена поздно. В разгар борьбы за Перекопские позиции 29 сентября маршал Шапошников запрашивал: «Вернулся ли батальон с Тендры и задействован ли он?» Но только 7 октября остатки этого батальона в количестве 180 человек влились в свою дивизию.

4

51-я армия создавалась на правах фронта с оперативным подчинением ей Черноморского флота.

5

Между прочим, мемуары Манштейна пестрят фамилиями офицеров и генералов с аристократической приставкой «фон». Гитлеровский генерал с нежностью рассказывает о своих именитых сослуживцах, обладавших «страстной любовью к солдатской профессии». Читатель, скажем, узнает о погибшем при варварской оккупации гитлеровцами Польши полковнике фон Дитфурте, вместе с которым и с «принцем Оскаром Прусским» воспитывался Манштейн в кадетском училище и которого затем «супруга кайзера избрала для воспитания младшего сына». Или о раненном пулей польского патриота «брате жены» ротмистре фон Леш, у которого имение в Силезии, а жена — графиня Цедлитц, и т. д. и т. п. Манштейн поэтизирует военную касту, пестованную столетиями, хвалит ее непревзойденные качества, которыми, по его словам, не сумел воспользоваться авантюрный и ограниченный ум Гитлера. Стрельба с дальним прицелом. Но ведь главный факт в том, что всю эту «голубую кровь» мастеров захватнических войн неоднократно били простые люди заводов и полей, таланты которых, в том числе и военный, разбужены и развиты величайшей из революций.

6

В архиве имеется донесение Южного фронта в Ставку за подписью тт. Рябышева и Запорожца, проливающее свет на события в районе Каховка — Берислав 31 августа — 2 сентября 1941 года. Оно составлено в крайне повышенном тоне генералу Черевиченко и его начальнику штаба генералу П. И. Водину досталось основательно. Но не ради этого обращаюсь к документу. Важен факт: «Ничем не оправданный отвод с берега у Каховки батальонов 296-й дивизии и несвоевременная замена их батальонами 176-й дивизии дали противнику возможность безнаказанно форсировать Днепр». Грубая ошибка, которой воспользовалось вражеское командование. Но Манштейн описывает это по-своему: «11-я армия в начале сентября форсировала нижнее течение Днепра у Берислава; это был подвиг, в котором особо отличилась Нижнесаксонская 22 пд».

7

Манштейн пишет неправду, будто кавкорпус румынской армии остался за Днепром.

8

Вспомогательный пункт управления.

9

Автомобильный парк народного хозяйства Крыма был почти полностью использован при мобилизационном развертывании войск Одесского военного округа еще до сформирования 51-й армии. Мы могли сформировать не более одного автомобильного батальона.

10

«Разведка сообщила, — говорится в воспоминаниях Манштейна, — что противник отвел от Днепра на Перекоп только три дивизии. Скоро выяснилось, что противник мог использовать для обороны перешейка не три, а шесть дивизий… Однако на данной местности даже упорной обороны трех дивизий было достаточно, чтобы не допустить вторжения в Крым 54 ак или, по крайней мере, значительно измотать его силы в боях за перешеек…» Прошли годы. И вот передо мной лежит разведсводка 22-й немецкой дивизии, документ, который, несомненно, в свое время лежал на столе и у командующего 11-й немецкой армией. В ней точно зафиксировано расположение и количество наших дивизий, оборонявших север Крыма (276-я на Чонгаре, 106-я на Сиваше и 156-я на Перекопе). Таким образом, все рассуждения насчет шести дивизий, с которыми 54-й и 30-й немецкие корпуса сражались на перешейке, есть заведомая ложь. Столь же непристойной ложью являются утверждения немецкого генерала» будто его армия но имела танков, а у нас их были сотни, и что будто мы имели превосходство в воздухе. Приведу данные за 24 сентября: по обороне 156-й стрелковой дивизии было сделано до 800 самолето-вылетов немецкой авиации; нашей авиацией, главным образом самолетами Черноморского флота, — 104 вылета с задачей бомбить тылы и артпозиции немцев в Каирке. Макаровке, Старо-Константиновке.

11

В первом эшелоне у немцев шли Т-4. Сначала их было 12–15 на километр фронта, затем это количество возросло до 20–22.

12

В мемуарах Манштейна говорится, что 54-й армейский корпус со взятием «сильно укрепленного населенного пункта Армянск вышел на оперативный простор». Эти красивые слова рассчитаны на элементарно неосведомленного в военном деле читателя… Недаром мемуарист тотчас уводит к неловкому анекдоту о том, будто «Советы перед своим уходом выпустили со змеином фермы всех ядовитых змей на волю».

13

9-я армия Южного фронта перешла в наступление 26 сентября, нанесла серьезное поражение румынскому горному корпусу и развивала успех в направлении Ниж. Серогозы. Это действительно, хотя и на непродолжительное время, помогло войскам, оборонявшим север Крыма. Против наступающих соединений генерала Черевиченко командование 11-й немецкой армии бросило 49 и горнострелковый корпус и соединение лейб-штандарт «Гитлер». Эти соединения противника на Крымский театр не вернулись. Но Манштейн получил вместо них 42-й армейский корпус, который вместе с 54-м и 30-м армейскими корпусами и мотобригадой Циглера в составе 210 танков принял участие в октябрьском наступлении.

14

Уже шла работа над третьим изданием, когда из Белгорода мне сообщили, что по инициативе ветеранов войны и университета военно-патриотического воспитания при технологическом институте на родине генерала П. В. Черняева, в с. Волкове Шебокинского района, установлена в его честь мемориальная доска.

15

Стрелковые полки 172-й дивизии: 383-й (майор В. В. Шашло), 514-й (подполковник И. Ф. Устинов), 747-й (полковник II. М. Ерофеев).

16

Приведу данные о вторых эшелонах ударных групп. 5-я танковая армия П. Л. Романенко имела 1-й и 26-й танковые корпуса (130 и 178 танков), кроме того, действовало 68 танков непосредственной поддержки пехоты. В прорыв вводился также 8-й кавкорпус. 21-я армия И. М. Чистякова располагала 4-м танковым корпусом (143 танка) и 3-м гвардейским кавкорпусом. 24-я армия И. В. Галанина получила, как уже говорилось выше, 16-й танковый корпус (105 танков). С юга наносила удар 57-я армия Ф. И. Толбухина и 51-я армия Н. И. Труфанова, имевшие во втором эшелоне соответственно 13-й мехкорпус (117 танков) и 4-й мехкорпус (197 танков). Соотношение танковых сил с противником на направлениях главных ударов было у Юго-Западного фронта 2:1, а у ударной группы Сталинградского фронта 3:1 в нашу пользу.

17

Как было впоследствии установлено, немецкое командование намеревалось отвести в район переправ, на западный берег Дона, всю 29-ю мотодивизию. Наше наступление помешало осуществлению этих планов.

18

Группировка врага перед фронтом 65-й армии, по нашим данным, состояла из семи дивизий (13-я, 15-я пехотные и 1-я кавалерийская дивизии румын, 376, 44, 387-я пехотные и 14-я танковая дивизии немцев), насчитывала более 40 тысяч солдат и офицеров (из них было убито 7800, взято в плен 500) и 680 орудий (нами захвачено 315 орудий разного калибра). Данные о танках приводились выше.

19

8 декабря 1942 года полковнику Ф. А. Прохорову за умелое командование дивизией в боях присвоено звание генерал-майора. После Сталинградской битвы наши боевые дороги разошлись, но дружба осталась. Мы долго переписывались. 8 июня 1962 года после тяжелой болезни Федор Александрович умер в Киеве. Вечная ему память! Теперь службу в армии продолжает его сын — подполковник В. Ф. Прохоров.

20

Даже 20 января 1943 года, когда никаких надежд на помощь извне не осталось, Паулюс в приказе писал: «Будем и в дальнейшем твердо надеяться на наше близкое избавление, которое находится уже на пути к вам» — и стращал солдат ужасами большевистских расстрелов и страданиями сибирского плена. Гибелью десятков тысяч солдат расплатились 6 я и 4-я армии немцев за эти коварные строчки.

21

30 декабря приказом Ставки в состав Донского фронта были переданы 62, 64 и 57-я армии, и на Военный совет нашего фронта было возложено руководство всей операцией по ликвидации окруженных у Волги армий противника.

22

Танковый полк в составе 21 танка — подарок фронту от советских полярников, построивших машины на собранные ими деньги. Один из танков был назван именем И. Д. Папанина, инициатора этого патриотического начинания.

23

Приведу для сравнения данные о частях усиления в ударных группах Других армий Донского фронта: 64-я армия имела 13 полков РВГК, 57-я — пять, 21-я — три, 24-я — два, 66-я — тоже два и 62-я — четыре артполка усиления.

24

В составе Центрального фронта были 65, 21, 70-я армии и 2-я танковая армия.

25

Обе эти армии были переданы Центральному фронту из состава Брянского фронта. Первой командовал П. Л. Романенко, второй — Н. П. Пухов.

26

Только А. Г. Фроленков со своей 193-й дивизией вынужден был оставаться далеко в тылу, ликвидируя обойденные наступающими частями очаги сопротивления.

27

Расстановка войск перед январским наступлением: 3-й Белорусский фронт развернулся на линии Юрбург — Августов; 2 и Белорусский — Августов — низовья Царева под Варшавой; 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты — от Варшавы до Ясло.

28

Названия населенных пунктов бывшей Восточной Пруссии и западных земель Польши по возможности приводятся в новой транскрипции.

29

31 января танковые армии 1-го Белорусского вышли к Одеру севернее Кюстрина и форсировали реку.

30

Генерал А. Г. Фроленков, долгое время водивший в бой эту прославленную дивизию 65-й армии, был назначен командиром корпуса, действовавшего в составе 19-й армии.

31

Генерал-полковник Мантейфель — командующий 3-й немецкой танковой армией.

Content

Павел Иванович Батов
В ПОХОДАХ И БОЯХ

Перекоп

Перед великой битвой

Между Доном и Волгой

Операция «Кольцо»

С Курской дуги на запад

Ты широк, Днiпро!

В болотах Полесья

Операция «Багратион»

К границам Польши

Наревский плацдарм

На берегу Балтики

Форсирование Одера

Вместо эпилога

Примечания