Джерри Койн

Вера против фактов: Почему наука и религия несовместимы

Переводчик Н. Лисова

Редактор А. Черникова

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Корректор С. Мозалёва

Компьютерная верстка К. Свищёв

Дизайн обложки Ю. Буга

Каллиграфия на обложке Ольга Азюкина / bangbangstudio.ru

© Jerry A. Coyne, 2015

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Брюсу Гранту, моему первому наставнику в науке, а также Малгожате, Анджею и Хили Корашевским за теплый мирской рай, где можно думать и писать

Бог – это гипотеза, и как таковая она нуждается в доказательстве: onus probandi[1] ложится на верующего.

Перси Биши Шелли

Мы уже сравнивали преимущества теологии и науки. Когда миром правили богословы, он был полон хижин и лачуг для многих, дворцов и соборов для единиц. Почти для всех детей человеческих чтение и письмо были неизвестными искусствами. Бедные были одеты в тряпье и шкуры, грызли сухие корки и глодали кости. Но пришла заря дня Науки, и роскошества вековой давности стали обыденностью. Люди, занимающие в жизни далеко не самое высокое положение, могут позволить себе больше удобства и элегантности, чем князья и короли теологических времен. Но превыше всего этого – развитие разума. Сегодня в мозгу среднего человека – механика или химика, биолога или изобретателя – куда больше ценного, чем содержалось 400 лет назад в мозгах всего мира.

Все эти блага не упали с неба. И не получены из рук служителей религии. Они не найдены в соборах или за алтарями – да и искали их не с церковными свечами. Они не увидены закрытыми глазами верующего и не получены в ответ на суеверную мольбу. Они дети свободы, дары разума, наблюдения и опыта – и за все эти блага человек в долгу у человека.

Роберт Грин Ингерсолл

Предисловие

Сотворение этой книги

В науке хорошо то, что она истинна вне зависимости от того, верите вы в нее или нет.

Нил Деграсс Тайсон

В феврале 2013 года я дискутировал с молодым лютеранским богословом по весьма животрепещущему вопросу: «Совместимы ли наука и религия?» Дебаты проходили в Круглой конгрегационалистской церкви Чарльстона – одной из старейших церквей американского Юга. После того как каждый из нас произнес двадцатиминутную речь в защиту своего тезиса (она защищала ответ «да», тогда как я говорил «нет»), нас попросили резюмировать свои взгляды в одном предложении. Не помню, что я тогда сказал, но могу повторить слова девушки-богослова: «Мы всегда должны помнить, что вера – это дар».

Я оказался крепок задним умом и придумал идеальный ответ лишь после того, как нужный момент миновал. Вскоре после окончания дебатов я не только вспомнил, что Gift по-немецки означает «яд», но и сообразил, что последние слова богослова опровергают ее собственный тезис о том, что наука и религия совместимы. Как бы я тогда ни резюмировал свои взгляды на самом деле, нужно было сказать следующее: «Может быть, в религии вера – это дар, но в науке она – яд, ибо вера – неподходящий путь для поиска истины».

Данная книга дает мне шанс это сказать. В ней говорится о том, как по-разному наука и религия рассматривают веру и почему это делает их несовместимыми в исследовании Вселенной. Мой тезис таков: религия и наука во многом конкурируют в описании реальности – они обе делают «экзистенциальные заявления» о том, что реально, – но используют для этой цели разные инструменты. И я утверждаю, что инструментарий науки, основанный на разуме и эмпирических исследованиях, надежен, тогда как инструментарий религии – включая веру, догму и откровение – ненадежен и приводит к неверным, непроверяемым или противоречивым выводам. В самом деле, полагаясь на веру вместо доказательств, религия просто не способна отыскать истину.

Далее, я убежден, – и в этом я отличаюсь от многих «примиренцев», которые рассматривают религию и науку если не как взаимодополняющие или гармоничные, то по крайней мере непротиворечивые сущности, – что религия и наука находятся в состоянии своеобразной войны. Войны за понимание, войны во имя того, нужны ли нам разумные доводы, чтобы принять что-либо за истину.

Хотя в этой книге речь идет о конфликте между религией и наукой, я рассматриваю этот конфликт как одно из сражений более масштабной войны – войны между рациональностью и суеверием. Религия – лишь одна из разновидностей суеверия (а еще вспомните веру в астрологию, паранормальные явления, гомеопатию и духовное целительство), но при этом самая распространенная и вредная. А наука – лишь одна из форм рациональности (другими будут философия и математика), но это высокоразвитая форма, причем единственная, способная описывать и понимать реальность. Все суеверия, претендующие на истину, на самом деле представляют собой своего рода псевдонауки и используют схожие тактики, чтобы обезопасить себя от разоблачений. Как мы увидим, поборники всевозможных псевдонаук вроде гомеопатии или экстрасенсорики часто защищают свои убеждения при помощи тех же аргументов, что и богословы.

Несмотря на то что споры науки и религии – всего лишь одно сражение войны между рациональностью и иррациональностью, по нескольким причинам я сосредоточусь именно на них. Во-первых, в последнее время эти трения стали более распространенными и заметными – скорее всего, из-за нового компонента в критике религии. Наиболее свежий аспект «нового атеизма» – формы неверия, характерной для Сэма Харриса и Ричарда Докинза, – это наблюдение о том, что большинство религий основаны на заявлениях, которые можно рассматривать как научные (во взглядах «старых» атеистов вроде Жан-Поля Сартра и Бертрана Рассела этого компонента не было). То есть Бог и положения многих религий представляют собой гипотезы, которые можно, по крайней мере в принципе, проверить посредством науки и разума. Если религиозные заявления не могут быть подтверждены надежными доказательствами, рассуждают далее новые атеисты, они как недостоверные научные заявления должны быть отвергнуты до появления иных данных. Этот довод подкрепляется новыми достижениями науки в космологии, нейробиологии и эволюционной биологии. Открытия в этих областях подорвали религиозные заявления о том, что такие явления, как происхождение Вселенной и существование у человека морали и совести, не поддаются научному объяснению и доказывают, таким образом, существование Бога. Видя, как сокращаются их владения, верующие стали более настойчиво утверждать, что на самом деле религия – это способ познания природы, дополняющий науку. Но важнейшая причина сосредоточиться именно на религии заключается вовсе не в необходимости задокументировать исторический конфликт. Дело в том, что из всех форм суеверия религия сильнее всего вредит обществу. Мало кому всерьез повредит вера в астрологию, но, как мы увидим в заключительной главе, от веры в конкретного бога или от идеи о том, что вера – это добродетель, пострадали многие.

Я испытываю как личный, так и профессиональный интерес к этой проблеме. Всю свою взрослую жизнь я преподавал и изучал эволюционную биологию – самую шельмуемую и отвергаемую религией область науки. И еще немного о себе. Я воспитан как светский еврей – а это, как известно большинству, лишь чуть-чуть не дотягивает до атеизма. Но моя и без того неопределенная вера в Бога была оставлена почти мгновенно в 17 лет. Слушая альбом The Beatles «Sergeant Pepper», я вдруг осознал, что для религиозных догм, которым меня учили, – и для любых других тоже – попросту не существует доказательств. Таким образом, с самого начала мое неверие опиралось на отсутствие доказательств божественного. По сравнению со многими другими я отверг Бога быстро и безболезненно. Но после этого я совершенно не задумывался о религии, пока не стал профессиональным ученым.

Стать эволюционным биологом – лучший способ с головой погрузиться в конфликт между наукой и религией. Чуть ли не половина американцев полностью отрицает эволюцию и буквально интерпретирует Библию, согласно которой каждый ныне живущий вид (по крайней мере, наш собственный вид) был одномоментно создан из ничего божественной сущностью менее 10 000 лет назад. А большинство оставшихся верит, что Бог направлял эволюцию по тому или иному пути. Эта позиция откровенно отрицает натуралистические представления эволюционных биологов: что эволюция, как и все прочие явления нашей Вселенной, представляет собой следствие законов физики и возникает безо всякого сверхъестественного вмешательства. В общем, лишь каждый пятый американец принимает эволюцию в ее чисто естественном варианте – то есть такой, какой ее видят ученые.

Читая свой первый курс по эволюции в Мэрилендском университете, я слышал ее противников собственными ушами. На площади прямо под окнами аудитории некий проповедник частенько вещал о том, что эволюция – это орудие Сатаны. И многие из моих студентов, честно заучивая материал об эволюции, в то же время ясно давали понять, что не верят ни единому моему слову. Заинтересовавшись тем, что подобное неприятие существует, несмотря на многочисленные свидетельства в пользу эволюции, я начал читать литературу о креационизме[2]. Сразу же стало очевидно, что несогласие с эволюцией идет от религии. Мало того, среди десятков видных креационистов, которых мне приходилось встречать, я знал лишь одного – философа Дэвида Берлински, – чьи взгляды продиктованы не религией.

Наконец, после 25 лет преподавания, когда на каждом шагу приходилось сталкиваться с сопротивлением, я решил обратиться к проблеме креационизма единственным известным мне способом: написать популярную книгу и изложить в ней свидетельства в пользу эволюции. А свидетельств таких горы. В пользу эволюции говорит палеонтологическая летопись, эмбриология, молекулярная биология, география растений и животных, развитие и строение тел животных и т. д. Забавно, но никто до меня не писал ничего подобного. Практичные (пусть даже скептически настроенные) люди, считал я, не смогут не принять научный взгляд на эволюцию, если увидят изложенные черным по белому доказательства.

Я ошибался. Моя книга «Почему эволюция истинна» (Why Evolution Is True) имела успех (она даже ненадолго попала в список бестселлеров New York Times), и я получил немало писем от религиозных читателей с уверениями в том, что «обратил» их в эволюционную веру. Но доля креационистов в Америке нисколько не убавилась. Уже 32 года она колеблется между 40 и 46 %.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять всю бесплодность убеждения американцев в эволюции при помощи объективных доказательств. Вера заставляла их отвергать факты даже тогда, когда те оказывались у них прямо под носом. В предыдущей книге я вспоминал момент, когда до меня это дошло. Группа бизнесменов в фешенебельном пригороде Чикаго, устав от деловых бесед, решила развлечься научной лекцией. Они пригласили меня поговорить об эволюции на своем еженедельном собрании за ланчем. Я прочел им щедро проиллюстрированную лекцию о свидетельствах эволюции, с фотографиями окаменелостей переходных форм, рудиментарных органов и аномалий развития, таких как исчезающие зачатки ног у дельфиньих эмбрионов. Казалось, слушатели оценили мои усилия. Однако после лекции один из присутствующих подошел ко мне, пожал руку и сказал: «Доктор Койн, ваши свидетельства эволюции показались мне очень убедительными – но я все равно в нее не верю».

Я был ошарашен. Как так может быть, что кто-то нашел доказательства убедительными, но по-прежнему не убежден? Ответ, разумеется, таков: религия давным-давно обеспечила этому человеку прививку от подобных доказательств.

Как ученый, воспитанный практически вне религии, я был не в состоянии понять, как что бы то ни было может заставить человека закрыть глаза на достоверные данные и убедительные доказательства. Почему люди не могут быть религиозными и при этом принимать эволюцию? Этот вопрос заставил меня прочесть огромное количество литературы о взаимоотношениях науки и религии. Я убедился в том, что бóльшая ее часть на самом деле представляет то, что я называю «примиренчеством». Она рассматривает две эти области как совместимые и взаимодополняющие или по крайней мере не конфликтующие друг с другом. Но поскольку я копал глубже и начал читать также и теологические труды, то понял, что между наукой и религией существуют неустранимые противоречия. В примиренческой литературе их обычно стараются сгладить или обойти.

Далее я начал понимать, что сама теология или по крайней мере претензии на истинное знание о Вселенной, предъявляемые религией, превращают ее в своего рода науку. Но науку, которая использует слабые доказательства для сильных заявлений о том, что на самом деле истинно. Будучи ученым, я видел глубокие параллели между тем, как теология оправдывает веру, апеллируя к опыту и здравому смыслу, и той тактикой, при помощи которой псевдоученые защищают свои позиции. Одна из таких параллелей – безусловная готовность защищать и оправдывать свои утверждения. А это полностью противоречит научной практике постоянной проверки собственных утверждений на ошибочность. Тем не менее религиозным людям случалось отвечать головой за истинность свидетельств, которые и близко не стояли с данными, которые требуются правительству США для регистрации нового антидепрессанта. В конце концов я понял, что утверждения о совместимости науки и религии слабы и опираются на такие тезисы о природе религии, с которыми на самом деле мало кто из верующих готов согласиться. Также я понял, что религию невозможно совместить с наукой, не разбавив ее настолько сильно, что она перестанет быть религией и превратится в гуманистическую философию.

Таким образом я на практике убедился в том, что другие оппоненты креационизма могли мне сказать сразу: чтобы убедить американцев в истинности эволюции, мало дать им факты. Также необходимо избавить их от веры, то есть от убеждений, которые заменяют потребность в доказательствах простой эмоциональной верностью. Я попытаюсь убедить вас в том, что религия в том виде, в каком ее практикует большинство верующих, серьезно противоречит науке. И этот конфликт губителен как для самой науки, так и для восприятия ее широкой общественностью (ее представлений о том, что может и чего не может рассказать нам наука). Кроме того, я попробую доказать, что утверждение о том, что религия и наука представляют собой взаимно дополняющие «способы познания», дает религии неоправданное доверие. А это доверие в его крайних формах – причина множества человеческих смертей. В конечном итоге оно вполне способно помочь нашему биологическому виду исчезнуть с лица Земли вместе с большей частью живых существ.

Таким образом, наука и религия – конкуренты в деле поиска истины о Вселенной. Причем религия потерпела тут явную неудачу, поскольку ее инструменты распознавания «истины» бесполезны. Эти области несовместимы – как несовместимы рациональность с иррациональностью.

Хотя позвольте мне кое-что пояснить.

Во-первых, некоторые «религии», такие как джайнизм и ориентированные на медитацию варианты буддизма, не делают или почти не делают заявлений о том, что существует во Вселенной. (Вскоре я дам определение религии, из которого будет ясно, что я имею в виду.) Приверженцы некоторых других вер – квакеры или унитарианцы-универсалисты – очень разнородны, причем иные из них неотличимы от агностиков или атеистов, практикующих туманную, но безбожную духовность. Поскольку верования таких людей часто не теистичны (то есть не связаны ни с каким божеством, которое взаимодействовало бы с миром), шансов на конфликт с наукой у них заметно меньше. В этой книге речь идет в основном о теистических верованиях. Они не исчерпывают собой список всех религий, но включают в себя бóльшую их часть и основную массу верующих на Земле.

По нескольким причинам я сосредоточил свое внимание на авраамических верованиях: исламе, христианстве и иудаизме. Именно об этих религиях я больше всего знаю. Кроме того, именно они – особенно христианство – сильнее всего озабочены примирением своих догм с наукой. Хотя по ходу книги я упоминаю и другие верования, в основном ее текст посвящен различным ветвям христианства. Точно так же я буду говорить в основном о науке и религии в США, ибо здесь конфликт между ними заметнее всего. В Старом Свете эта проблема менее актуальна, потому что доля теистов, особенно в северной Европе, намного ниже, чем в Америке. На Ближнем Востоке, с другой стороны, где ислам глубоко и по-настоящему конфликтует с наукой, подобные дискуссии часто рассматриваются как еретические.

Наконец, даже в рамках авраамических религий существуют ответвления, положения которых настолько неопределенны, что попросту неясно, конфликтуют они с наукой или нет. Апофатическое, или «негативное» богословие[3], к примеру, не спешит утверждать что бы то ни было о природе или даже существовании какого-либо бога. Некоторые прогрессивные христиане говорят о Боге скорее как об «основании бытия», нежели как о сущности, обладающей человеческими чувствами и свойствами и ведущей себя определенным образом. Хотя иные богословы утверждают, что именно эти представления о Боге «наиболее сильны», на самом деле они столь лаконичны, что их просто труднее всего обличать и даже просто обсуждать. Любому, кто хоть немного знаком с религией, очевидно, что большинство людей не придерживается подобных смягченных версий религии, а принимает вместо этого полноценного персонализированного бога, который без стеснения вмешивается в людские дела.

Это приводит нас к достаточно распространенному утверждению о том, что критики религии нередко прибегают к логической уловке, известной как «соломенное чучело»[4]. Они, дескать, искажают позицию оппонента и рассматривают всех верующих как буквалистов Писания или фундаменталистов, не обращая при этом внимания на «сильные и сложные» варианты религии, которых придерживаются прогрессивные богословы. Подлинная дискуссия о совместимости веры и науки, как следует из этой позиции, требует, чтобы мы имели дело только со сложными версиями веры. Ибо если мы определяем религию как «представления обычного верующего», то говорить о несовместимости этих взглядов с наукой столь же нелепо, как определять науку как примитивные и часто неверные представления о ней обычного человека.

Однако такая параллель неверна в нескольких отношениях. Во-первых, хотя многие обычные люди придерживаются неверных представлений о науке, они ею не занимаются и не рассматриваются как часть научного сообщества. Напротив, средний верующий не только практикует религию, но и принадлежит к религиозному сообществу, которое пытается распространить свою веру на более широкий круг лиц. Далее, хотя богословы, возможно, больше знают об истории религии или о работах других богословов, чем обычные верующие, у них, те не менее, нет никаких специальных знаний о природе Бога, его намерениях и способах взаимодействия с миром. В понимании положений веры «обычные» верующие намного ближе к богословам, чем люди, интересующиеся наукой, к физикам и биологам, которыми восхищаются. В этой книге я буду рассматривать утверждения как рядовых верующих, так и богословов. Хотя проблема взаимоотношений веры и науки очень важна для обычных верующих, именно богословы при помощи формальных аргументов убеждают последователей религии в том, что их вера вполне совместима с наукой.

Хочу подчеркнуть, что мое утверждение о несовместимости науки и религии не означает, что большинство религиозных людей полностью отвергают науку. Даже эволюционную биологию (а к ней у верующих больше всего претензий) признают многие иудеи, буддисты, христиане и прогрессивные мусульмане. К тому же у большинства верующих не возникает никаких проблем со сверхновыми звездами, фотосинтезом и гравитацией. Конфликт разыгрывается лишь в некоторых конкретных областях науки, а также в области проверки религиозных взглядов в целом. В моих утверждениях о несовместимости речь идет не о восприятии людей, а о том, как по-разному наука и религия подкрепляют свои взгляды на реальность.

Для начала я предъявлю свидетельства того, что конфликт между религией и наукой серьезен и обширен. Среди этих свидетельств – нескончаемый поток книг и официальных заявлений со стороны как ученых, так и богословов, о том, что на самом деле наука и религия вполне совместимы. Но используются при этом разные и порой противоречащие друг другу аргументы. Количество и разнообразие подобных заверений указывает на то, что проблема существует и до сих пор не решена. Дальнейшие свидетельства конфликта включают в себя тот факт, что значительная доля американских и английских ученых – атеисты. Доля неверующих среди ученых примерно в десять раз выше, чем среди населения в целом. Кроме того, в Америке и других странах существуют законы, дающие религии преимущество перед наукой. Пример тому – медицинское обслуживание детей. Наконец, на конфликт между наукой и религией – или, если угодно, между наукой и верой, – указывают вездесущий креационизм и убежденность в пользе религиозного и духовного целительства.

В главе 2 излагаются условия договора: я расскажу что понимаю под наукой и религией и что имею в виду, когда говорю о «несовместимости». Я убежден и попробую доказать, что несовместимость действует на трех уровнях: методологии, результата и философии, и какие именно «истины» раскрываются наукой и какие религией.

Глава 3 рассмотрит примиренчество и проанализирует доводы религиозных людей и научных организаций в пользу гармонизации науки и веры. Два самых распространенных аргумента таковы: существование религиозных ученых и известная идея Стивена Гулда о «непересекающихся магистериях», согласно которой наука имеет дело с царством фактов о Вселенной, тогда как религия занимает независимое царство смысла, морали и духовных ценностей. В конце концов стратегия примиренчества терпит поражение, поскольку не устраняет гигантское неравенство между выявлением «истин» посредством разума и посредством веры. Я опишу три примера проблем, которые возникают, когда успехи науки откровенно противоречат религиозным догмам. Это теистическая (управляемая Богом) эволюция, утверждения о существовании Адама и Евы и представления мормонов о том, откуда взялись американские индейцы.

В главе 4, названной «Вера наносит ответный удар», речь пойдет не только о том, как религия вносит вклад в науку, но и о том, как верующие принижают науку, защищая собственные воззрения. Доводы различны и включают в себя утверждения о том, что наука на самом деле поддерживает идею Бога, давая ответы на вопросы, которые вроде бы находятся за пределами ее поля деятельности. Я называю эти попытки «новой естественной теологией» и считаю их современной версией аргументов XVIII–XIX веков, целью которых было продемонстрировать следы длани Господней в природе. В осовремененной версии эти тезисы говорят о предполагаемой тонкой настройке Вселенной[5]. Законы природы, дескать, не могли допустить появления жизни на Земле, эволюция нашего вида была неизбежна, а человеческая мораль имеет множество нюансов, которые не поддаются научному объяснению (но поддаются религиозному). Кроме того, я рассмотрю идею о «других способах познания»: утверждение о том, что наука – не единственный способ добраться до истины. Я убежден, что на самом деле наука – единственный способ это сделать, если толковать понятие «наука» в широком смысле. Наконец, я рассмотрю обвинения верующих из категории «на себя посмотри»: наука, мол, выросла из религии или страдает теми же проблемами. Здесь тоже возможны варианты: наука на самом деле – продукт христианства; наука задействует непроверяемые аксиомы, а значит, основана на вере; наука несовершенна; наука продвигает «сциентизм», то есть, по ее мнению, ненаучные вопросы неинтересны. И наконец – последний оплот верующих: если, дескать, религии и случалось наносить вред, то наука не менее вредоносна, ведь она дала человечеству евгенику и ядерное оружие.

Почему вообще нас должен интересовать вопрос о совместимости науки и религии? Об этом вы узнаете в последней главе, где будет показано, почему опора на веру, когда под рукой имеются разум и факты, наносит колоссальный вред и становится причиной множества смертей. Среди очевиднейших примеров – религиозное целительство. Находясь под защитой американских законов, оно убило немало людей, включая детей, которые не выбирают, как их будут лечить. Противодействие исследованиям стволовых клеток, отказ от вакцинации и отрицание всемирного потепления также порой опираются на религию. Я утверждаю, что если бы человек должен был подкреплять свое мнение доказательствами и разумом, а не верой, мы бы меньше конфликтовали в вопросах эвтаназии, прав сексуальных меньшинств, контроля рождаемости и сексуальной морали. Наконец, я порассуждаю о том, полезна ли вера в принципе. Бывают ли моменты, когда иметь убеждения, не подкрепленные или почти не подкрепленные фактами, это нормально? Смогут ли наука и религия вести конструктивный диалог о подобных вещах?

Я хорошо понимаю, что критика религии – деликатное дело (классическая запрещенная тема в светской беседе). Она вызывает бурную реакцию даже у тех, кто не относит себя к верующим, но считает веру полезной для общества. Поэтому мне следует не только рассказать о том, что содержится в этой книге, но и объяснить, чего в ней нет.

В основном я говорю о религии, но моя цель не в том, чтобы показать, как дурно она влияет на общество. Сам я в этом убежден и в последней главе подчеркну некоторые проблемы, связанные с верой. Однако глупо отрицать, что именно религия часто становится причиной актов доброты и милосердия. Кроме того, она всегда служила утешением при неизбежных утратах и невзгодах человеческой жизни и побуждала помогать другим. В конечном итоге невозможно точно определить силу хорошего и плохого влияния религии в истории человечества.

Мой основной тезис намного уже и, как мне кажется, более доказуем: к пониманию реальности (в смысле способности использовать известное для того, чтобы предсказать неизвестное) лучше подходить с помощью инструментов науки, ведь методами веры этого просто не достичь. Свидетельство тому – общепризнанные успехи науки в познании всего, от мельчайших частиц до происхождения Вселенной. Сравните это с провальными попытками религии рассказать нам хоть что-то о богах, в том числе существуют ли они в принципе. В то время как научные исследования сходятся на единых результатах, религиозные изыскания расходятся, порождая бесчисленные секты самого разного толка, противоречия между которыми неразрешимы. Пользуясь научными прогнозами, мы научились отправлять космические зонды не только на далекие планеты, но и на кометы. Мы выпускаем препараты против конкретной формы рака у конкретных людей. Мы с высокой вероятностью можем определить, какие вакцины против гриппа будут эффективными в наступающем сезоне. Мы придумываем, как окончательно избавить Землю от таких напастей, как оспа и полиомиелит. Что касается религии, она не в состоянии даже объяснить, существует ли жизнь после смерти (не говоря уже о том, на что та похожа).

Подлинный вред примиренчества состоит в ослаблении разума путем внедрения бесполезных методов поиска истины, особенно связанных с верой. Сэм Харрис отмечает:

Дело не в том, что мы, атеисты, способны доказать, что религия приносит больше вреда, чем пользы (хотя сам я считаю, что это заявление можно обосновать, и, на мой взгляд, чаша весов с каждым днем склоняется в сторону зла). Дело в том, что религия остается единственной формой дискурса, которая побуждает взрослых мужчин и женщин делать вид, что они знают вещи, которых явно не знают (и знать не могут). Если в мире и существовали взгляды, идущие вразрез с наукой, то это они. А правоверных побуждают и дальше удерживать на плечах этот неподъемный груз лжи и самообмана. Побуждают все, кого они встречают на своем пути, – как единоверцы, так и люди другой веры, а теперь с поразительной частотой еще и ученые, которые, по их собственным утверждениям, не имеют веры.

Я утверждаю, что наука – это единственный способ по-настоящему познать Вселенную. Но я вовсе не призываю к созданию общества, полностью управляемого наукой. Большинство людей видят такое общество как мир роботов, в котором нет места эмоциям, отсутствуют искусство и литература, а человек не жаждет быть частью чего-то большего, чем он сам, – а ведь именно эта жажда приводит многих к вере. Такой мир, вне всякого сомнения, был бы однообразным и безрадостным. Скорее я бы сказал, что научный взгляд (в широком смысле) не только помогает нам принимать лучшие решения как для себя, так и для общества в целом, но и оживляет бесчисленные чудеса науки, недоступные тем, кому она ошибочно кажется чем-то далеким и опасным. Что может быть более завораживающим, чем наконец-то понять, откуда мы (и все прочие виды) взялись, – вопрос, который я изучаю всю свою жизнь? А самое главное, никакого обесценивания эмоциональных потребностей человека. Я живу по принципам, которые рекомендую в этой книге, но встретив меня на вечеринке, вы никогда не догадаетесь, что я ученый. Я не менее других эмоционален и люблю живопись. Хорошее кино или книга без труда вызывают у меня слезы, и я всегда стараюсь помогать тем, кому меньше повезло в жизни. Но веры у меня нет. У меня есть все необходимые человеку эмоциональные качества – за исключением уверенности в загробной жизни – без религиозных суеверий.

Тем не менее я не готов обсуждать, чем и как следует заменить религию, когда она исчезнет с лица Земли. (А уверен, что рано или поздно это неизбежно произойдет.) Очевидно, что это зависит от наших эмоциональных потребностей. Тем, кто интересуется возможными решениями этой проблемы, стоит заглянуть в прекрасную книгу Филипа Китчера «Жизнь после веры. Дело для светского гуманизма» (Life After Faith).

Наконец, я не буду обсуждать исторические, эволюционные и психологические истоки религии. Существуют десятки гипотез о том, откуда взялись религиозные верования и почему они так живучи. Некоторые привлекают к делу непосредственную эволюционную адаптацию. Другие говорят о побочных результатах эволюции, таких как склонность во всех событиях видеть осознанную волю. Третьи расписывают, как полезна вера в деле объединения людей или способа ими управлять. Определенные ответы неочевидны и, возможно, никогда не будут получены. Чтобы изучить множество светских теорий о религии, начинать следует с «Почему мы верим» Паскаля Буайе[6] и «Разрушения заклятия» (Breaking the Spell) Дэниела Деннета.

Я буду считать, что достиг цели, если к концу книги вы станете требовать, чтобы люди аргументировали свою веру – не только в религии, но в любой области, где возможны доказательства. Я буду считать, что достиг цели, если люди начнут выбирать для себя систему верований столь же тщательно, как выбирают врача. Я буду считать, что достиг цели, если люди перестанут придавать особый вес суждениям о Вселенной и о человеке всевозможных проповедников, имамов и церковников лишь потому, что все это религиозные деятели. И, самое главное, я буду считать, что достиг цели, если характеристика «верующий человек» будет звучать скорее критикой, нежели похвалой.

Глава 1

Проблема

Ибо мы часто говорили о моей дочери, которая умерла осенью от лихорадки. И я считал, что то была воля Господня, но мисс Энни, она говорила, что все дело в сточных трубах.

Альфред Теннисон

В современном мире не кипят горячие споры о примирении с религией спорта, литературы или бизнеса. На повестке дня стоит вопрос о гармонизации науки и религии. Но почему из всех человеческих занятий, которые можно сравнить с религией, нас так беспокоят ее отношения именно с наукой?

Ответ, на мой взгляд, очевиден. Наука и религия (в отличие, скажем, от бизнеса и религии) конкурируют в деле поиска истин о мире. И наука – единственная область, способная опровергнуть претензии религии на истину в последней инстанции. Более того, она неоднократно это делала (вспомним, к примеру, рассказ Книги Бытия, да и других религий, о сотворении мира, историю Потопа и мифический Исход евреев из Египта). Религия, с другой стороны, не способна опровергнуть истины, установленные наукой. Именно эта конкуренция и способность науки разрушить гегемонию веры – но не наоборот – порождает многочисленные дискуссии о том, как две эти области соотносятся друг с другом и как найти гармонию между ними.

Вообще говоря, можно утверждать, что разногласия между наукой и религией начались в тот самый момент, когда естественные науки стали формальной дисциплиной, то есть в Европе XVI века. Развитие науки, разумеется, началось задолго до этого – в Древней Греции, Китае, Индии и на Ближнем Востоке. Но открытый конфликт с религией стал возможен только тогда, когда религия обрела власть и утвердила догмы, что позволяло управлять обществом. Для этого пришлось подождать расцвета христианства и ислама, а также научных результатов, ставящих религиозные истины под сомнение.

Таким образом, последние 500 лет стали временем противостояния науки и веры. Это не было одним непрерывным конфликтом, скорее, эпизодическими и яркими вспышками человеческой враждебности. Два самых известных случая – выяснение отношений Галилея с церковью и «Обезьяний процесс» Джона Скоупса в 1925 г. Галилея в 1632 г. приговорили к пожизненному домашнему аресту за утверждение о гелиоцентричности Солнечной системы. Что касается «Обезьяньего процесса», в его рамках произошла титаническая битва между Кларенсом Дэрроу и Уильямом Дженнингсом по поводу того, имеет ли школьный учитель право говорить ученикам, что человек возник в ходе эволюции (присяжные постановили, что не имеет). Оба эти инцидента богословы и историки из лагеря примиренцев не считают свидетельствами конфликта между наукой и религией, – в подобных случаях обычно вспоминают о «политике», «власти» или «личной ненависти». Тем не менее религиозные корни этих диспутов очевидны. Но даже если оставить в стороне эти эпизоды, можно вспомнить немало случаев, когда церковь того или иного толка осуждала или даже замедляла развитие науки. Чуть позже я коротко расскажу о двух книгах, в которых можно найти описание подобных ситуаций. (Конечно, иногда церковь и способствовала успехам науки. Так, во времена появления вакцинации против оспы служителей церкви можно было найти по обе стороны баррикад. Одни говорили, что вакцинация – это общественное благо, другие – что это узурпация исключительной власти Господа над жизнью и смертью.)

Но до определенного момента никакие конфликтные эпизоды не порождали общественной дискуссии об отношениях науки и религии. Такая дискуссия стала возможна лишь в XIX веке, и толчком к ее началу послужила, судя по всему, публикация книги Чарльза Дарвина «О происхождении видов» в 1859 г. Эта книга – величайший из когда-либо написанных разрушитель Писания. Она (ненамеренно) расправилась с множеством библейских утверждений и наглядно показала, что наблюдаемые в природе закономерности, которые прежде объяснялись существованием Великого архитектора, вполне можно объяснить естественными процессами – эволюцией и естественным отбором.

Современная дискуссия о столкновениях науки и религии, в которых наука располагает более мощным оружием, началась с двух книг, опубликованных в конце XIX века. Историки науки считают, что именно они запустили в массы «тему конфликта» – идею о том, что религия и наука не просто воюют друг с другом, но воюют непрерывно, что церковные власти при каждой возможности противостоят науке или подавляют ее, а та все время пытается вырваться из прочных объятий веры. Пересмотрев то, что они считали историческими столкновениями между церковью и учеными, авторы обеих книг объявили науку победителем.

Резкий тон этих произведений, необычный для того времени, хорошо выражен в первой из этих книг – «Истории конфликта между религией и наукой» американского энциклопедиста Джона Дрейпера, изданной в 1875 г.:

В конце концов дошло до того, что христианство римского толка и наука рассматриваются адептами той и другой стороны как абсолютно несовместимые. Они не могут сосуществовать. Одно должно покориться другому. Человечество должно сделать выбор – иметь и то и другое невозможно.

Как явствует из цитаты, Дрейпер видел основного врага науки именно в католицизме, а не в религии как таковой. Это объясняется преобладанием католицизма, продуманностью его догм и стремлением внедрять и поддерживать эти догмы при помощи гражданской власти. Кроме того, в конце XVIII века антикатолицизм был очень распространен среди образованных американцев.

Книга «Борьба религии с наукой», изданная в 1896 г., была более объемной, более научной и более сложной как по истории создания, так и по замыслу. Ее автор Эндрю Диксон Уайт тоже был энциклопедистом – историком, дипломатом и просветителем. Он также был первым президентом Корнеллского университета в г. Итаке. Когда Уайт и его благодетель Эзра Корнелл в 1865 г. основали университет, в закон штата Нью-Йорк, определявший его задачу, было включено следующее требование. Члены какой бы то ни было религиозной секты не могли занимать большинство мест в попечительском совете университета. Также говорилось, что «люди любой религиозной принадлежности или без всякой религиозной принадлежности будут равно избираемы на все посты и должности». Настолько светский подход в те времена был почти уникальным.

Уайт, сам будучи верующим, утверждал, что целью такого плюрализма на самом деле было утверждение и продвижение христианства: «Будучи далеки от всякого желания навредить христианству, мы оба [он и квакер Корнелл] надеялись утвердить его. Однако в сектантской природе американских колледжей и университетов мы видели причину скудости дававшегося в них образования». Это была явная попытка организовать американский университет по европейскому образцу, устранив влияние религиозной догмы и подстегнув тем самым свободные исследования.

Этот план провалился. Светские намерения Уайта и Корнелла разозлили многих верующих, и те обвинили Уайта в следовании дарвинизму и атеизму, а также в том, что учебный план нового университета явно отклоняется в сторону естественных наук. К преподаванию допустили даже атеистов! (Некоторые считали, что каждый профессор должен быть пастором.) Попытка Уайта приобщиться к «любезной разумности» потерпела крах, и в конце концов он начал рассматривать борьбу за светский университет (которую выиграл) как одно из сражений в войне науки и теологии:

Тогда-то я и проникся ощущением настоящей проблемы – антагонизма между теологическим и научным взглядом на Вселенную и просвещение.

За этим последовали 30 лет изысканий, вылившиеся в издание весьма основательного двухтомника (намного более проработанного, чем труд Дрейпера). Книга вызвала горячие споры и стала бестселлером. Она издается до сих пор. Несмотря на перечисленные в книге случаи религиозных возражений лингвистическим исследованиям, библейским знаниям, медицинским нововведениям (вроде вакцинации и анестезии), улучшению системы здравоохранения, теории эволюции и даже применению громоотводов, Уайт настаивал, что его целью было показать конфликт не между наукой и религией, но лишь между наукой и «догматической теологией». В конце он выражал надежду – напрасную – на то, что его книга будет способствовать укреплению религии, поскольку убедит ее отказаться от ненужного вмешательства в дела общественных и естественных наук. В этом смысле книга стала предшественником примиренческих доводов Стивена Гулда в его теории «непересекающихся магистерий» науки и религии (об этом тезисе мы поговорим позже).

Что книгам Уайта и Дрейпера удалось, так это создать базу для обсуждения конфликта между наукой и верой. Но это вызвало гнев богословов и историков науки: они поспешили заявить, что «тезис о конфликте» попросту ошибочен. Некоторые историки науки утверждали, что Уайт и Дрейпер проявили себя плохими учеными и продемонстрировали невысокий уровень подготовки (да, они совершили кое-какие ошибки и оставили без внимания некоторые аргументы своих противников, но далеко не в тех масштабах, чтобы это могло обесценить их труд). Кроме того, по мнению историков науки, верное толкование взаимоотношений религии с наукой таково: эти области часто ладили друг с другом. Неприятие теорий Дарвина и Галилея, дескать, было печальным исключением в долгой и мирной истории церковно-научных отношений. Да и эти стычки были вызваны не религией, а политикой или личными дрязгами. В самом деле, многие научные открытия, как считали эти историки науки, были cделаны под влиянием религиозных взглядов. Науку же они представляли как продукт христианства, распространившегося на всю средневековую Европу.

Истина, как это часто бывает, лежит посередине между Дрейпером и Уайтом с одной стороны и их критиками с другой. Хотя невозможно отрицать, что религия сыграла важную роль в противодействии некоторым научным достижениям (теории эволюции, применению анестезии), другие, например, профилактические прививки от оспы, встречали со стороны церкви как противодействие, так и поддержку – и все это с опорой на Библию. С другой стороны, бесполезно говорить, что религия не играла роли в преследованиях Галилея и Джона Скоупса, это будет самообманом и искажением действительности. Тем не менее, поскольку не все религии противостоят науке, а многие верующие легко принимают научные достижения, то бессмысленно говорить, что наука и вера сошлись в вечной битве. Если рассматривать «тезис о конфликте» в этом смысле, то такая гипотеза будет неверна.

Однако моя позиция состоит не в том, что религия и наука всегда были непримиримыми врагами и что первая всегда тормозила вторую. Нет, я вижу в них конкурентов, которые претендуют на одни и те же территории и утверждают, что способны познавать Вселенную. Как я покажу в следующей главе, их несовместимость основана на различиях в методологии и философии, при помощи которых они устанавливают свои истины, и в результатах их изысканий. В своем стремлении опровергнуть утверждения Дрейпера и Уайта критики упустили главную тему обеих книг: неспособность религии установить истины хоть о чем-то – будь то сами боги или более земные вопросы вроде причин болезней.

Итак, что указывает на то, что на фронте науки и религии не все хорошо? С одной стороны, если бы две эти области были признаны совместимыми, то все споры об их согласованности уже бы закончились. На самом же деле они лишь разгораются.

Для начала немного говорящей статистики. База данных WorldCat, основанная в 1971 г., – это крупнейшее в мире собрание опубликованных произведений, в каталогах которого содержится порядка 2 млрд единиц из более чем 70 000 библиотек по всему миру. Если порыться в этом каталоге в поисках книг на английском языке на тему «наука и религия», то выяснится, что их число последние сорок лет стабильно растет: за десятилетие, завершившееся в 1983 г., их вышло 514, а за 1994–2013 гг. таких книг появилось уже 2574. И дело не в том, что книг стало издаваться больше. В этом несложно убедиться, если соотнести это число с количеством книг о религии в целом. Доля книг о религии, в которых речь также идет о науке, подскочила с 1,1 % в первом упомянутом десятилетии до 2,3 % в последнем. Если число книг о религии за это время почти удвоилось, то число книг о религии и науке выросло вчетверо. И хотя не во всех книгах из категории «наука и религия» речь идет о взаимоотношениях этих двух областей, данные подтверждают: интерес к теме растет.

Наряду с этим становится все больше академических курсов и программ, посвященных науке и религии. Как отметили в 1997 г. Эдвард Ларсон и Ларри Уитхем, «согласно одному из докладов, система высшего образования США теперь может похвастать 1000 курсов, посвященных науке и вере, тогда как студенту 1960-х гг. пришлось бы долго искать, чтобы найти хоть один». Исследовательские центры и академические институты, посвященные науке и религии, растут как грибы после дождя. Среди них Фарадеевский институт науки и религии в Кембриджском университете (основан в 2000 г.), Центр науки и религии имени Иэна Рэмси в Оксфордском университете (основан в 1985 г.) и Центр теологии и естественных наук в Беркли, который был основан в 1982 г. и может похвастать тем, что «уже 30 лет наводит мосты между наукой и теологией». Процветают также новые академические журналы, посвященные вопросам науки и религии (такие как «Наука, религия и культура», основанный в 2014 г.). Кроме того, как мы увидим, именитые научные организации начали включать в свои планы программы, связанные с религией, а также делать заявления, призванные заверить широкую публику в том, что их деятельность не противоречит вере.

Для ученого очевиднейшим признаком отсутствия согласованности служит само существование подобных программ и заявлений. Они призваны убедить публику, что, хотя наука и религия на первый взгляд конфликтуют, на самом деле это не так. Но почему ученые пытаются это доказать? Одна из причин заключается в том, что я называю «синдромом хорошего парня»: говоря о религии только хорошее, можно понравиться гораздо большему числу людей, чем ее критикуя. Уверения в том, что твоя наука не лезет в дела религии и ничем ей не мешает, – верный способ угодить и американской публике, и вообще всем.

Далее, есть люди, которым просто не нравятся конфликты, – «люди доброй воли», как называл их палеонтолог Стивен Гулд. Для этой группы примиренчество представляется разумным способом избежать конфликта (аналогичную цель преследует запрет разговаривать о религии и политике за обеденным столом). Человек, который стремится примирить религию и науку, всегда выглядит непредвзятым и разумным, тогда как утверждение об их несовместимости помогает приобретать врагов и ведет к навешиванию на человека ярлыка «воинствующий». Причина понятна: религия занимает в нашем обществе привилегированное место. Нападать на нее нельзя, хотя критиковать веру в сверхъестественное или паранормальное, в экстрасенсорное восприятие или гомеопатию можно. Цель примиренчества – не защита науки, которая и сама способна за себя постоять, а демонстрация того, что религия каким-то образом все же может делать достоверные заявления об окружающем мире.

Но подлинная причина того, что ученые защищают примиренческую позицию, более эгоистична. Американские ученые – или, вернее, их материальная поддержка – в значительной мере зависят от американских граждан, которые в большинстве своем религиозны, и от конгресса США, который тоже религиозен. (Не секрет, что человеку, признающему себя атеистом, практически невозможно попасть в конгресс, и во время избирательной кампании кандидаты вовсю щеголяют своей религиозностью.) Большинство исследователей получает грантовую поддержку от федеральных агентств вроде Национального научного фонда или Национального института здравоохранения, бюджеты которых ежегодно утверждаются конгрессом. Для ученых такие гранты – единственная надежда, ибо исследования – дело дорогое, а отсутствие научных результатов может привести к потере должности, отсутствию продвижений по службе или прибавок к зарплате. Любое заявление о том, что наука каким-то образом конфликтует с религией, способно привести к урезанию бюджета (по крайней мере, ученым так кажется) и поставить таким образом под угрозу их профессиональное благополучие.

Подобные мысли беспокоят всех ученых, но биологам-эволюционистам приходится несколько хуже. Среди наших союзников в борьбе с креационизмом много прогрессивных верующих, которые во всеуслышание заявляют, что теория эволюции не противоречит их вере. В судебных слушаниях по искам против государственных школ, в которых преподают креационизм, нет и не может быть более убедительного свидетеля, чем какой-нибудь верующий, который под присягой покажет, что эволюция вполне созвучна с его собственной религиозностью и что креационизм – не наука. Если бы ученые говорили открыто то, что многие из нас думают, – что религиозные верования в принципе противоречат науке, – то мы непременно настроили бы против себя этих союзников и, как предупреждают многие, затруднили бы принятие теории эволюции людьми, которые и без того пребывают в сомнениях насчет Дарвина. Однако не существует прямых доказательств ни этой точки зрения, ни того, что ученые, критикуя веру, подвергают опасности собственное благополучие.

Тем не менее многие научные ассоциации, существующие в религиозной среде и погруженные в религиозную культуру, предпочитают вести себя осторожно. Они заявляют, что наука вполне может сосуществовать с религией. Один из примеров – программа научного, этического и религиозного диалога Американской ассоциации содействия развитию науки, посвященная «[развитию] общения между научным и религиозным сообществами». «Общение», за которое ратуют крупнейшие научные организации Америки, всегда позитивно. В подобных диалогах никогда не упоминаются какие бы то ни было конфликты между наукой и религией. Точно так же в программе Всемирного научного фестиваля (ежегодной мультимедийной выставки, которая проводится в Нью-Йорке) всегда имеется семинар или лекция на тему совместимости науки и религии. Фрэнсис Коллинз, бывший глава проекта расшифровки человеческого генома и нынешний директор Национального института здравоохранения (а кроме того – возродившийся в вере христианин-евангелист) основал BioLogos. Задача этой организации в том, чтобы помочь евангелистам, настроенным против теории эволюции, принять ее и при этом сохранить веру в Иисуса. К несчастью, пока ее успехи довольно скромны. И неслучайно все три упомянутые программы финансируются за счет грантов Фонда Джона Темплтона – богатой организации, которую основал миллиардер, сделавший состояние на паевых фондах. Джон Темплтон мечтал продемонстрировать всему миру, что наука может доказать существование Бога. Как мы вскоре узнаем, именно Фонд Темплтона и его громадные финансовые возможности лежат в основе многих программ, направленных на продвижение примиренчества.

Как и у организации BioLogos, цель проекта Clergy Letter – убедить верующих в том, что теория эволюции не противоречит их вере. Смысл этого проекта таков: религиозные лидеры и богословы пишут манифесты о том, что теория эволюции – не ересь. Национальный центр научного образования – важнейшая организация США, противодействующая распространению креационизма – ведет программу «Наука и религия», цель которой совпадает с целью Clergy Letter. Но вся эта деятельность порождает вопрос: если наука так легко согласуется с религией, то зачем нам столько публичных заверений в этом?

Тем не менее заверения продолжают звучать. Вот еще два. Первое исходит от Американской ассоциации содействия развитию науки:

Спонсоры многих из этих предложений [ограничить или ликвидировать преподавание теории эволюции в государственных школах] как в национальном, так и в местном масштабе, судя по всему, считают, что эволюция и религия противоречат друг другу. Такие взгляды достойны сожаления. Наука и религия не обязательно несовместимы. Они задают принципиально разные вопросы об окружающем мире. Многие религиозные лидеры подтвердили, что не видят конфликта между теорией эволюции и религией. Мы и подавляющее большинство ученых разделяем эту точку зрения.

Обратите внимание: это заявление хотя и сделано группой ученых, посвящено оно в основном теологии и подразумевает, что «истинным» религиям не обязательно конфликтовать с наукой. Но поскольку многие американцы считают иначе – включая и те 42 % населения, которые принимают «креационизм молодой Земли», – в нем, по существу, говорится, что почти половина американцев неправильно понимают собственную веру. Ясно, что не дело группам ученых определять, что будет, а что не будет «правильной» религией.

А вот декларация Национального центра научного образования:

Эволюционная биология ничего не говорит о существовании или несуществовании Бога. Точно так же ничего не говорят об этом другие научные теории, такие как теория гравитации, строения атома или движения тектонических плит. Как и теория гравитации, теория эволюции совместима и с теизмом, и атеизмом, и с агностицизмом. Можно ли принимать эволюцию как наиболее убедительное объяснение биологического разнообразия и при этом держаться за идею, что через эволюцию проявляется воля Божия? Многие религиозные люди так и делают.

Но многие религиозные люди – возможно, большинство – так не делают. В конце концов, почти половина американцев согласны с утверждением, что «Бог создал человеческие существа почти в современной их форме в какой-то момент в пределах последних 10 000 лет или около того». А если учесть, что почти 20 % американцев – агностики, атеисты либо заявляют, что «ни во что конкретное не верят», можно утверждать, что большинство религиозных американцев отвергают идею эволюции даже в том случае, когда ею управляет Бог.

Ирония всех этих заявлений состоит в том, что значительная доля ученых (в том числе подавляющее большинство успешных) – атеисты. И хотя сами они отвергли Бога (вероятно, потому, что существование сверхъестественных существ противоречит их мировоззрению, основанному на объективных данных), многие из них считают религиозную веру социально полезной, просто сами они в ней не нуждаются. В минуты откровенности некоторые ученые признают, что на самом деле эти примиренческие заявления мотивированы уже упоминавшимися личными и политическими столкновениями.

Аналогичные заявления можно услышать и с другой стороны. В «Катехизисе католической церкви», к примеру, сказано, что вера не может конфликтовать с фактами, поскольку и разум и вера у человека от Бога:

Хотя вера превыше разума, никаких настоящих расхождений между верой и разумом быть не может. Поскольку тот же Бог, который раскрывает тайны и вселяет веру, даровал человеческому сознанию свет разума, Бог не может отрицать сам себя, и истина не может противоречить истине. Следовательно, методичные исследования во всех областях знания, если только они проводятся строго по-научному и не попирают моральные законы, никогда не могут конфликтовать с верой, поскольку и мирское и духовное исходит от одного и того же Бога.

Обратите внимание: вере отдается приоритет перед разумом. Дикое утверждение, наглядно подтверждающее тот самый конфликт, который церковь отрицает. Если две системы существуют бок о бок, какой смысл ставить одну из них выше другой? Мало того. Католическая церковь в основном дружелюбно относится к теории эволюции, но, как мы увидим чуть позже, многие американские католики являются «креационистами молодой Земли», тем самым открыто отвергая позицию своей церкви. Как еще это можно назвать, если не противоречием между верой и разумом?

Приоритет веры над разумом – политика не только католической церкви. Аналогичных взглядов часто придерживаются и приверженцы других религий. Опрос американцев, проведенный в 2006 г. журналом Time и Центром Роупера, дал результаты, которые напугали бы любого ученого. На вопрос о том, как они поступят, если наука покажет, что какие-то из их религиозных убеждений ошибочны, чуть ли не две трети опрошенных – 64 % – сказали, что в этом случае они отвергнут научные данные в пользу своей веры. Лишь 23 % готовы были подумать о том, чтобы изменить свои религиозные убеждения. Поскольку в опросе не пояснялось, какие именно религиозные убеждения вступили бы в противоречие с наукой, можно предположить, что потенциальный конфликт между наукой и религией не ограничивается теорией эволюции. Он затрагивает любое научное открытие, вступающее в противоречие с верой. (Чуть позже мы поговорим о нескольких подобных открытиях, опровергающих утверждение о том, что предками всего человечества были Адам и Ева.) Другой подобный опрос подчеркнул вторичность научных доказательств с точки зрения верующих: среди американцев, отвергающих факт эволюции, основной причиной такого отношения служили религиозные убеждения, а не недостаток научных данных.

Одних этих цифр достаточно, чтобы подвергнуть сомнению заявления религиозных и научных организаций о том, что наука и религия вполне совместимы. Почти две трети американцев готовы принять научный факт, только если он явно не противоречит их вере. А это значит, что никакие достижения науки не влияют на их мировоззрение.

В самом деле, опросы американцев, принадлежащих к разным вероисповеданиям или не принадлежащих ни к одному, показывают, что наличие конфликта между наукой и верой понимается очень многими. К примеру, опрос Исследовательского центра Пью, проведенный в 2009 г., показал следующее. 55 % ответили «да» на вопрос «Часто ли конфликтуют наука и религия?» (Показательно, что лишь 36 % при этом считали, что наука противоречит именно их религиозным убеждениям.) Как и ожидалось, конфликт заметно острее воспринимался теми, кто не принадлежал ни к одной конфессии.

Одна из причин, по которой некоторые конфессии готовы налаживать отношения с наукой, такова. Они теряют приверженцев, особенно молодых, считающих, что христианство недружественно относится к науке. Исследование Barna Group (эта маркетинговая компания изучает религиозные вопросы) выявило, что это одна из шести причин, по которым молодые люди отказываются от христианства:

Причина № 3 – церковь противостоит науке. Молодежь чувствует себя отчужденной от церкви и от веры. Одна из причин этого связана с напряжением, которое они ощущают между христианством и наукой. Самая распространенная точка зрения в этой связи звучит так: «Христиане слишком уверены, что знают ответы на все вопросы» (35 %). Трое из десяти молодых людей из христианской среды чувствуют, что «церкви идут не в ногу с научным миром, в котором мы живем» (29 %). Еще четверть молодых людей считает, что «христианство – это антинаука» (25 %). И почти столько же (23 %) говорят, что «их достали уже споры креационистов с эволюционистами». Более того, это исследование показало, что многим молодым христианам с научным складом ума с трудом удается сохранять верность и религиозным убеждениям, и своему призванию, связанному с наукой.

Если несовместимость науки и религии – всего лишь иллюзия, то иллюзия достаточно мощная, чтобы заставить этих молодых христиан продемонстрировать свое неприятие уходом. Возможно, они и не откажутся от религии, но вот с церковью своей порвут наверняка.

Если некоторые прогрессивные конфессии пытаются справиться с этим конфликтом, попросту принимая науку и изменяя при необходимости свои теологические догмы, то более консервативные оказывают сопротивление. Один из самых показательных примеров подобного имел место в сентябре 2013 г., когда группа родителей при содействии консервативной юридической организации подала в суд на Совет по образованию штата Канзас. Их целью было отменить все государственные образовательные стандарты в области естественных наук начиная с детского сада и до 12-го класса, поскольку эти стандарты якобы прививают учащимся «материалистическое и атеистическое» мировоззрение, которое несовместимо с религией. Когда эта книга уходила в печать, иск был отклонен.

Наконец, если религия и наука так хорошо уживаются друг с другом, то почему многие ученые – неверующие? Разница в религиозности между американскими гражданами и учеными велика, стабильна и подтверждена документально. Более того, чем успешнее ученый, тем выше вероятность того, что он неверующий. Изучая американских ученых в целом, Исследовательский центр Пью показал, что 33 % признают себя верующими в Бога, тогда как 41 % называют себя атеистами (остальные либо не ответили, либо не определились, либо заявили о вере в «универсальный дух» или «высшие силы»). Напротив, вера в Бога среди обычных людей доходит до 83 %, а к атеистам относят себя лишь 4 %. Иными словами, ученые в десять раз чаще бывают атеистами, чем остальные американцы. И такая разница стабильно наблюдается уже более 80 лет проведения подобных опросов.

Если перейти к ученым, работающим в группе «элитарных» исследовательских университетов, разница становится еще более заметной – там чуть более 62 % будут либо атеистами, либо агностиками, и только 23 % верят в Бога. Степень неверия в этой среде более чем в 15 раз превосходит среднюю по стране.

На высшем уровне американской науки находятся члены Национальной академии наук – общественной организации, куда избирают только лучших исследователей. И здесь неверие – это правило: 93 % членов Академии атеисты или агностики и лишь 7 % верят в какого-либо персонифицированного бога. Пропорция почти обратная той, что наблюдается у средних американцев.

Почему же ученые гораздо чаще по сравнению с обычной публикой отвергают религию? Любой ответ на этот вопрос должен объяснить и тот факт, что чем лучше ученый, тем выше для него вероятность атеизма. В голову приходят три объяснения. Одно из них не имеет никакого отношения к науке как таковой: ученые просто более образованны, чем средний американец, а религиозность с уровнем образования снижается.

Хотя все обстоит именно так, мы можем исключить этот ответ как единственное объяснение на основании исследования 2006 г., где рассматривались религиозные убеждения университетских преподавателей. Как и ученые, американские преподаватели более склонны к атеизму или агностике, нежели население в среднем (23 % против 7 % неверующих соответственно). Но при опросе преподавателей разных специальностей стало ясно, что наименее религиозны представители естественных наук. Если среди медиков доля атеистов и агностиков составляет всего лишь 6 %, то среди гуманитариев их 29 %, среди компьютерщиков и инженеров – 33 %, среди специалистов по общественным наукам – 39 %, а среди физиков и биологов вместе взятых – целых 52 %. Когда специализации разделили более точно, список наименее религиозных возглавили биологи и психологи: 61 % и тех и других оказались агностиками или атеистами. Таким образом, среди ученой братии с примерно равным – весьма высоким – уровнем образования специалисты по естественным наукам все равно чаще отвергают Бога. Можно предположить, что атеизм ученых не просто отражает их высокий уровень образования, но и каким-то образом присущ определенным научным дисциплинам.

Это оставляет два возможных объяснения атеизма ученых, причем оба связаны с наукой как таковой. Либо неверующие массово стремятся стать учеными, либо занятие наукой способствует отказу от религии. (Разумеется, правдой может быть и то и другое одновременно.) Примиренцы предпочитают первое объяснение, поскольку второе подразумевает, что наука ведет к атеизму, – точка зрения, с которой прогрессивные верующие никак не могут согласиться. Тем не менее можно привести два набора данных о том, что занятие наукой разъедает веру. Первый свидетельствует о том, что именитые ученые происходят из религиозных семей почти так же часто, как и не-ученые, но первые в итоге становятся гораздо менее религиозными. Но это, возможно, всего лишь означает, что в религиозных семьях вырастают неверующие люди, которые затем массово идут в науку.

Но есть и другие доказательства. Если посмотреть на американских ученых разных возрастов, то выяснится, что старшее поколение заметно менее религиозно. Это вроде бы позволяет предположить, что эрозия веры пропорциональна достижениям ученого, но есть и альтернативное объяснение: «групповой эффект». Может быть, старшее поколение родилось в менее религиозную эпоху и просто сохранило неверие своей юности. Но это представляется маловероятным, поскольку тенденция на самом деле обратная: религиозность американцев за последние 60 лет снизилась. Согласно «групповой гипотезе», старшее поколение должно быть более религиозно, а это не так.

Все это позволяет предположить, что недостаток религиозности – побочный эффект занятий наукой. И это, каким бы отвратительным оно ни казалось многим, на самом деле неудивительно. По крайней мере, у некоторых людей принятое в науке обыкновение требовать доказательств к любому утверждению, а также привычка все подвергать сомнению и задаваться самыми разными вопросами часто переносится и на другие аспекты жизни – включая и религиозную веру.

В главе 3 я попытаюсь доказать, что существование религиозных ученых не должно служить сильным аргументом в пользу совместимости науки и веры. Но не лицемерно ли в таком случае утверждать, что наличие ученых-атеистов доказывает несовместимость науки и веры? Мой ответ таков: религиозные ученые в некоторых отношениях напоминают тех многочисленных курильщиков, которые не болеют раком легких. Точно так же, как эти не страдающие от рака люди не обесценивают статистической взаимосвязи между курением и болезнью, так и существование религиозных ученых не опровергает антагонизма между наукой и верой. Просто верующие ученые умудряются разделить свое сознание надвое и уложить в голове два несовместимых мировоззрения.

В целом трудно избежать вывода, что сглаживание противоречий между наукой и религией представляет проблему и тревожит обе стороны (по большей части, сторону религиозную). Этот вывод основан на малочисленности религиозных ученых; нескончаемом потоке книг, продвигающих примиренчество при помощи противоречивых аргументов; постоянных заверениях научных организаций в том, что верующие могут принимать науку без ущерба для своей веры; и распространенности креационизма во многих странах.

За выходом книг Дрейпера и Уайта последовал период относительного затишья. Почему же вопрос о противоречиях науки и религии так остро встал вновь? Я вижу тому три причины: недавние успехи науки, вновь потеснившие притязания религии, расцвет Фонда Темплтона как крупного спонсора всевозможных примиренческих мероприятий и, наконец, появление Нового атеизма и его явная связь с наукой, в первую очередь с теорией эволюции.

«Происхождение видов» Дарвина стало самым серьезным ударом, который наука когда-либо нанесла религии. Но произошло это в 1859 г. На самом деле конфликт между религией и теорией эволюции всерьез разгорелся лишь в начале XX века, с подъемом в Америке религиозного фундаментализма. Организованное движение к креационизму началось около 1960 г. Чуть позже, после целой серии судебных процессов, запретивших его преподавание в государственных школах, креационизм надел на себя личину науки – сперва в виде нелепого «научного креационизма», утверждавшего, что все научные факты содержатся в Библии. Когда эта позиция потерпела поражение, креационизм обернулся «разумным замыслом», преподавание которого было запрещено судом в 2005 г. Неудача «разумного замысла», который представляет собой разбавленный донельзя креационизм, заставила тех, кто отвергает эволюцию, перейти к активной обороне и заняться поисками других способов борьбы с наукой. Как ни смешно, по мере того как доверие к креационистам падает, их голоса звучат все громче.

Напротив, теория эволюции идет от победы к победе по мере того, как новые данные из палеонтологической летописи, молекулярной биологии и биогеографии продолжают утверждать ее гегемонию как центрального организующего принципа биологии. Креационисты, ожидавшие от теории разумного замысла давно обещанных опровержений эволюции, разочарованы. Как я писал в своей предыдущей книге, «Несмотря на миллион возможностей ошибиться, теория эволюции всегда выходит правой. Это утверждение максимально близко к научной истине». А в настоящее время новая область науки – эволюционная психология, изучающая эволюционные корни человеческого поведения, – постепенно размывает представление об уникальности многих человеческих качеств, таких как мораль, которую прежде приписывали Богу. Как я буду говорить в главе 4, у наших эволюционных родичей мы наблюдаем образцы поведения, очень похожие на рудиментарную мораль. Это позволяет предположить, что многие из наших «нравственных» чувств вполне могли бы развиться в результате эволюции, тогда как остальные базируются на чисто светских соображениях.

Кроме того, недавние успехи нейробиологии, физики, космологии и психологии заменили некоторые сверхъестественные объяснения на натуралистические. Хотя наши познания о мозге по-прежнему отрывочны, мы начинаем понимать, что «сознание», приписывавшееся когда-то Богу, есть продукт распределенной мозговой деятельности, а не какое-то метафизическое «Я», сидящее у нас в голове. Сознанием можно манипулировать, его можно менять при помощи хирургических и химических средств. Становится ясно, что это явление – продукт мозговой деятельности. Понятие «свободы воли» – краеугольный камень многих религиозных течений – кажется чем дальше, тем более сомнительным, ведь ученые не только выясняют, какое влияние на поведение человека имеют гены и окружающая среда, но и демонстрируют, что некоторые «решения» можно предсказать по снимкам мозга за несколько секунд до того, как человек осознает, что принял их. Иными словами, представление о чистой «свободной воле» – идея о том, что в любой ситуации мы можем выбрать другую линию поведения, – блекнет и пропадает. Большинство ученых и философов сегодня придерживаются «детерминистских» взглядов, согласно которым генетическое наследие человека и история воздействия на него окружающей среды становятся единственными факторами, которые определяют принимаемые им решения. Это, разумеется, выбивает всякую опору из-под ног значительной части теологии, включая и доктрину спасения через свободный выбор Спасителя, и аргумент о том, что человеческие злодейства – нежелательный, но неизбежный побочный продукт свободы воли, дарованной нам Господом.

Что касается физики, мы начинаем понимать, как Вселенная могла возникнуть «из ничего». Да и вообще: наша Вселенная может оказаться лишь одной из множества вселенных с различными физическими законами. Такая космология превращает нас из объекта особого внимания Бога в простых везунчиков, вытащивших счастливый лотерейный билет, – в обитателей Вселенной, физические законы которой допускают эволюцию.

Мало-помалу список явлений, которые требуют для своего объяснения привлечения Бога, сокращается практически до нуля. Религия отвечает на это либо прямым отрицанием научных данных (тактика фундаменталистов), либо подгонкой под них своей теологии. Но теологию можно подгонять лишь до некоторого предела. Когда же дело доходит до отрицания неоспоримых с точки зрения религии вещей, вроде божественности Иисуса Христа, теология сдается и превращается в нерелигиозный светский гуманизм.

Это дает нам еще один ключ к причинам подъема примиренчества (по крайней мере, в Америке): уменьшение числа последователей официальных религий. Процент американцев, которые считают себя либо неверующими, либо не принадлежащими ни к одной религии, стремительно растет. Доля атеистов, агностиков и людей духовных, но не религиозных, в 2012 г. составляла 20 %, что на 5 % больше показателя 2005 г. Получается, что люди, не относящие себя ни к одной религии, представляют собой самую быстрорастущую категорию «верующих» в Америке. Эта тенденция хорошо известна и признается церковью. Кроме того, как мы уже видели, она отчасти отражает реакцию молодых людей на очевидный антагонизм религии по отношении к науке.

Как может религия остановить отток прихожан? Для тех, кто хотел бы сохранить удобство веры, но не выглядеть при этом отсталым или необразованным, не остается других вариантов, кроме как искать точки соприкосновения между религией и наукой. Но помимо попытки сохранить приверженцев, у церкви есть и еще одна причина брататься с наукой: прогрессивная теология гордится своей созвучностью времени, а лучшего способа это продемонстрировать, чем привнести в свою веру науку, не существует. Наконец, все, включая и верующих, признают значительное повышение качества жизни за последние несколько столетий и не менее значительные технические достижения, такие как отправку космических зондов к далеким планетам. При этом понятно, что все эти достижения исходят от науки и определяются ее способностью находить истину, а затем использовать полученные результаты не только для расширения знаний, но и для совершенствования техники и улучшения человеческой жизни. Слушая, как религия тоже делает громкие заявления об истине, вы не можете не признать, что она в определенном смысле конкурирует с наукой – и не слишком успешно. В конце концов, какие новые откровения родила религия за последний век? Такая неравноценность результатов могла бы вызвать некоторый когнитивный диссонанс – душевный дискомфорт, от которого можно избавиться, хотя и не полностью, утверждением о том, что между наукой и религией нет никаких противоречий.

В значительной степени недавний всплеск примиренчества питается средствами одной-единственной организации – Фонда Джона Темплтона. Темплтон (1912–2008) был миллиардером и магнатом, сделавшим состояние на паевых фондах. После того как он переехал на Багамы – подальше от налогов, – королева Елизавета II возвела его в рыцари. Сам он принадлежал к пресвитерианской церкви, но был убежден, что другие религии тоже обладают ключами к «духовной» реальности и что наука и религия могут быть союзниками в поиске ответов на «великие вопросы» цели, смысла и ценностей. С этой целью Темплтон завещал свое состояние – в настоящее время капитал составляет $1,5 млрд – фонду своего имени, основанному в 1987 г. Филантропическая миссия фонда отражает стремление Темплтона к примирению науки и религии:

Сэр Джон считал, что непрерывный научный прогресс очень важен не только для обеспечения человечества материальными благами, но и для раскрытия и освещения божественных планов Господа в отношении Вселенной, частью которых являемся и мы.

Главная филантропическая цель фонда – финансирование работы над «философскими вопросами»: в областях, где явно смешиваются наука и религия. В документах фонда говорится:

В эклектичный список сэра Джона вошел целый ряд фундаментальных научных понятий, в том числе сложность, возникновение, эволюция, бесконечность и время. В моральной и духовной сфере его интересы распространялись на такие базовые явления, как альтруизм, творчество, свободная воля, великодушие, благодарность, интеллект, любовь, молитва и цель. Эти разнообразные, многообещающие темы определяют границы обширной повестки дня, которую мы называем философскими вопросами. Сэр Джон был убежден, что со временем серьезное исследование этих проблем должно подвести человечество ближе к истинам, которые выходят за рамки государства, этнической группы, конкретного вероисповедания и обстоятельств.

…Для сэра Джона высшей целью работы над философскими вопросами было выяснение того, что он называл «новой духовной информацией». В это понятие, с его точки зрения, входит прогресс не только нашего восприятия религиозных истин, но и наших представлений о глубочайших свойствах человеческой природы и физического мира. Как сэр Джон написал в уставе фонда, он хотел подтолкнуть авторитетных лидеров всех сортов – от ученых и журналистов до священников и богословов – к большей открытости в восприятии возможного характера подлинной реальности и божественного.

Фонд Темплтона ежегодно распределяет $70 млн в виде грантов и стипендий. Для сравнения скажем, что это впятеро больше, чем Национальный фонд науки США каждый год выделяет на исследования в области эволюционной биологии – одного из направлений работы Фонда Темплтона. Учитывая глубокие карманы Фонда Темплтона и не слишком строгие критерии распределения денег, неудивительно, что, когда заручиться финансовой поддержкой непросто, ученые выстраиваются в очередь за этими грантами.

Понятно, что такая поддержка гарантирует непрерывный поток конференций, книг, монографий и журнальных статей, многие из которых выступают за примирение веры и науки. Рекламу фонда можно найти в New York Times, где известные ученые (многие из которых уже пользуются поддержкой Фонда Темплтона) обсуждают такие вопросы, как «Действительно ли вера в Бога устарела благодаря науке?» или «Есть ли у Вселенной цель?».

Самая знаменитая премия фонда, первоначально называвшаяся «Темплтоновская премия за успехи в религии», сейчас называется просто «Темплтоновская премия» и дается «живущему человеку, внесшему исключительный вклад в утверждение духовного измерения жизни посредством озарения, открытия или практических работ». Премия присуждается одному человеку, который получает £1,1 млн (примерно $1,8 млн); размер премии намеренно установлен так, чтобы сумма превосходила Нобелевскую премию (это около $1,2 млн, которые получают от одного до трех человек). Первоначально премия давалась религиозным деятелям, богословам и философам, включая Билли Грэма, мать Терезу и участника Уотергейтского скандала Чарльза Колсона, но сегодня ее присуждают также ученым, дружески настроенным к религии, таким как биолог-эволюционист Франсиско Айала и космолог Мартин Рис.

Изменение как названия премии, так и характера ее получателей указывает на растущее желание фонда заретушировать свою религиозную сторону и укрепить научный имидж. В конце концов, многие ученые неохотно сотрудничают с откровенно религиозными организациями. И Фонд Темплтона действительно финансирует кое-какие чисто научные исследования. Но его миссия – продвигать примиренчество – остается прежней. К тому же финансируемые им проекты почти всегда имеют теологическую сторону. Фонд Темплтона, к примеру, финансировал Фарадеевский институт науки и религии в Кембридже, где существует, помимо всего прочего, программа для детей под названием «Испытание веры», в которой показывается, как христианство сотрудничает с наукой. Он финансирует и фонд BioLogos, призванный показать христианам-евангелистам, что они могут одновременно принимать и Иисуса Христа, и Дарвина. Фонд Темплтона финансирует программу «Диалог о науке, этике и религии» в Американской ассоциации содействия развитию науки – чуть ли не теологическом подразделении крупной научной организации, созданной для продвижения идеи о том, что взаимоотношения науки и религии совершенно безоблачны.

Ограниченные по времени гранты Фонда Темплтона часто совмещают науку и религию. Так, существует трехлетний проект «Бессмертие» на $5,1 млн, посвященный изучению загробной жизни, ее возможных проявлений в клинической смерти и влияния на поведение людей. Такой комплекс вопросов требует не только участия социологов, но и педантизма со стороны богословов. Фонд Темплтона выделил $5,3 млн на проект под названием «Наука интеллектуального смирения», где упор делается на теологию, а науке уделяется совсем немного внимания. Он дал $1,7 млн на проект «Случайность и божественное провидение», в рамках которого физики, математики и богословы пытаются разобраться, как случайность в природе может сочетаться с существованием любящего Бога. А еще $4,4 млн пошло на исследование «Великие вопросы о свободе воли», в котором участвуют философы, нейробиологи и, разумеется, богословы.

Один из самых крупных грантов Фонда Темплтона – $10,5 млн на пять лет – выделен группе ученых в моей области: они проводят исследование под названием «Основополагающие вопросы эволюционной биологии», возглавляемое Мартином Новаком из Гарвардского университета. Некоторая часть этих денег направлена на решение серьезных научных вопросов, таких как изучение условий, способствующих развитию сотрудничества, но есть в проекте и определенно ненаучные компоненты:

Инициатива «Основополагающие вопросы эволюционной биологии» в Гарвардском университете направлена на получение новых типов знания и понимания в основных областях биологии. ОВЭБ подталкивает исследователей к изучению таких тем, как происхождение творческих способностей, глубокая логика биологической динамики и биологической онтологии, концепции телеологии и конечной цели в контексте эволюции. Такие знания имеют прямое отношение к широкому спектру философских и теологических дискуссий и дебатов.

Понятия конечной цели и «телеологии» (внешней силы, направляющей эволюцию), попросту говоря, не имеют никакого отношения к науке. Подобная смесь научного с метафизическим характерна для подхода Фонда Темплтона. Можно было бы предположить, что ученые с осторожностью отнесутся к участию в проектах, так сильно разбавляющих и даже искажающих науку, но это означало бы недооценить потребность ученых в деньгах на исследования. И Фонду Темплтона такие проекты тоже приносят пользу, поскольку спонсируемые ученые демонстрируются на его сайте как призовые лошади – в качестве свидетельства серьезности намерений фонда и плодотворного диалога между наукой и верой.

Помимо финансирования науки и примиренчества, Фонд Темплтона дает деньги также на чисто религиозные проекты, такие как телешоу «Американское библейское соревнование» (The American Bible Challenge) и премия «Озарение» в $100 000 за «лучшие цельные, духоподъемные и вдохновляющие кинофильмы и телепрограммы». (Однажды эту премию присудили мрачному антисемитскому фильму «Страсти Христовы».) Кроме того, Фонд Темплтона выделил грант в $3 млн Университету Биола (известному прежде как Библейский институт Лос-Анджелеса), евангелическому христианскому учебному заведению в Калифорнии, на основание Центра христианской мысли. Это был крупнейший грант в истории университета.

Имея в виду готовность многих ученых, оставшихся без средств на исследования, встать в ряды подопечных Фонда Темплтона, не стоит недооценивать влияние денег фонда на смешанную научно-религиозную программу. Если где-то идет публичное обсуждение вопросов науки и веры, – по крайней мере, в США, – за этим, скорее всего, стоят деньги этого фонда. Даже Всемирный научный фестиваль, который проводят физик Брайан Грин и его партнер Трейси Дей, частично финансируется Фондом Темплтона. Поэтому после многочисленных лекций и научных демонстраций на фестивале всегда следует семинар по «великим идеям», на котором часто фигурируют лауреаты Темплтоновской премии и проводится обсуждение науки и метафизики.

Наконец, ясно, что в последнее десятилетие именно расцветом примиренчества отчасти объясняется популярность Нового атеизма и его распространение через Интернет и несколько книг-бестселлеров. Среди заметных работ новых атеистов можно назвать «Конец веры»[7] и «Письмо к христианской нации» (Letter to a Christian Nation) Сэма Харриса; «Бог как иллюзия» Ричарда Докинза[8]; «Разрушение заклятия» (Breaking the Spell) Дэниела Деннета; «Бог не любовь. Как религия все отравляет» (God Is Not Great: How Religion Poisons Everything) Кристофера Хитченса и «Бог: неудачная гипотеза. Как наука показывает, что Бога не существует» (God: The Failed Hypothesis; How Science Shows That God Does Not Exist) Виктора Стенджера. Все эти книги появились за короткий промежуток времени – всего за три года – и все стали бестселлерами по версии New York Times. Хотя в них повторяются многие положения «старого атеизма», сформулированные Робертом Ингерсоллом, Бертраном Расселом и Генри Луисом Менкеном. То есть старые аргументы доносятся до представителей нового поколения, но в них есть и новый элемент: явно выраженная связь с наукой. Сегодня более чем когда-либо публичные атеисты выходят из рядов ученых и тех, кто интересуется наукой. Докинз – биолог-эволюционист, Стенджер (недавно скончавшийся) был физиком, Харрис – нейробиолог, Деннет – философ и когнитивист. Единственное исключение в этом списке – Хитченс, журналист, подкованный в области науки и часто имеющий дело с теорией эволюции и космологией.

Тем не менее в этих книгах больше внимания уделяется демонстрации дурного влияния веры и опровержению утверждений религии, нежели исследованию сложных взаимоотношений между наукой и религией. Теперь, когда пыль немного улеглась, пришло время подробно разобраться в том, почему наука и религия несовместимы, и подвергнуть критическому анализу обычные аргументы в пользу их согласованности. Пора также обратиться к новым «естественно-теологическим» аргументам в пользу существования Бога: тонкой настройке физических законов, существованию будто бы врожденных моральных качеств и к другим областям, где религия приравнивает научное невежество к доказательствам бытия Божия. Наконец, нужно определить, есть ли какая-то польза от диалога между учеными и верующими – диалога того сорта, который продвигает Фонд Темплтона при помощи непрерывных финансовых вливаний.

Научный уклон «нового атеизма» и вопрос, которому в основном посвящена эта книга, отражен в следующем утверждении: религиозные положения представляют собой эмпирические гипотезы. Это не особо сильное озарение. В конце концов, совершенно очевидно, что большинство религий не стесняются говорить о том, что истинно в нашей Вселенной, – то есть делают эмпирические заявления. Вот некоторые примеры всего лишь из одной конфессии – тринитарного христианства. Существует Бог, который вмешивается в дела людей. Бог создал людей по своему образу и подобию, но затем двое из них согрешили, отметив всех своих потомков – весь вид Homo sapiens – пятном, которого раньше не было. Божество также произвело на свет сына от девственницы – сына, казнь и Воскресение которого дали нам возможность искупить унаследованные грехи. Далее, существует загробная жизнь, в которой те, кто был праведен в своей земной жизни, попадут в рай, тогда как грешники будут вечно страдать в аду. Только те, кто принимает Иисуса как спасителя, вкусят радости небесные («Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу как только через Меня»). Наконец, когда-нибудь Иисус вернется, возвещая конец света. И молитва работает: Бог выслушивает наши просьбы и иногда удовлетворяет их.

Это не просто утверждения фундаменталистов. Как мы увидим в следующей главе, больше половины американцев воспринимает их буквально. Католичество с его строгим моральным кодексом идет еще дальше. Мастурбация, в которой не признались на исповеди, гомосексуальные связи, супружеская измена прямо называются серьезными грехами, наказанием за которые будут вечные адовы муки. Правда, не каждый католик с этим согласен, но каждый теист – а большинство верующих теисты – верит, что Бог каким-то образом взаимодействует с миром.

И, разумеется, подобные утверждения не уникальны для христианства. У ислама тоже есть свой Бог, свои небеса и ад, у иудаизма – мессия. Его возвращение, которому способствуют дела доброты и смирения, ожидается в ближайшие несколько столетий. Христианская наука рассматривает болезни не как органические нарушения, а как результат неправильных мыслей – эту точку зрения разделяют многие секты христиан-пятидесятников. Некоторые буддисты и многие индуисты верят в переселение душ; буддизм добавляет к этому карму – доктрину вселенского воздания за добрые и дурные поступки. Саентология («теология» которой представляется нелепой просто потому, что была придумана на наших глазах) использует е-метр – устройство, измеряющее электрический ток в кожных покровах, на особых собраниях, цель которых – очистить тело от зловредных духов («тэтанов»), которые будто бы терзают многих из нас. Важное положение саентологии – утверждение о том, что психиатрия и все ее медикаменты – сплошное жульничество, которое не приносит никакой пользы. В меланезийском карго-культе, как и в знаменитом «культе Джона Фрама» считается, что строительство сооружений, напоминающих самолеты и аэропорты, а также поклонение Фраму (кто это такой, неясно, но скорее всего так звали одного из американских солдат, которые во время Второй мировой войны привозили на острова разные полезные вещи) поможет им получить такие же замечательные вещи, как те, что доставались их родичам 70 лет назад. Вряд ли стоит пояснять, что их ожидания никогда не сбываются.

Я мог бы продолжить, но смысл ясен: религии делают множество весьма конкретных утверждений об окружающей действительности – о том, что существует и происходит во Вселенной. Речь в них идет о существовании богов, числе этих богов (политеизм или монотеизм), их характере и поведении (обычно любящем и милосердном, но иногда, как у древних греков или индуистов, боги могут быть вредными или злобными), о том, как они взаимодействуют с миром, существует ли душа и жизнь после смерти, и, самое главное, какого поведения божества ждут от нас – у каждой религии имеется собственный моральный кодекс.

Это эмпирические заявления, и хотя некоторые из них проверить трудно, их, как и любые другие утверждения о Вселенной, следует защищать при помощи объективных данных и разума. Если у нас нет надежных доказательств и серьезных причин верить, то эти заявления следует отбросить, точно так же, как большинство людей отказываются верить в экстрасенсов, астрологию и похищение людей инопланетянами. В конце концов, верования, затрагивающие наши перспективы на вечные времена, заслуживают самого тщательного изучения и проверки. Кристофер Хитченс любил говорить, что «необычайные утверждения требуют необычайных доказательств». Его неизменный вывод звучал так: «То, что бездоказательно утверждается, можно и опровергнуть без всяких доказательств». Философ Л. Р. Амлен, описывая результат приложения науки к существованию Бога, формулирует пять критериев «теории Бога»:

Во-первых, мы предполагаем, что Бог реален и обладает реальными свойствами. Во-вторых, мы создаем теорию о том, что означает реальный Бог и Его свойства. Бог не просто сидит на месте; что он делает? В-третьих, мы делаем эту теорию проверяемой: мы должны иметь возможность проверить, верна она или ошибочна. В-четвертых, мы должны проверить теорию при помощи наблюдений или эксперимента. Наконец, мы убеждаемся в том, что эта теория экономна, то есть если мы исключим из нее Бога, то уже не сможем так много с ее помощью объяснить. Пройдя все эти этапы, мы получаем научную теорию с участием Бога, которую можно проверить на соответствие с реально наблюдаемыми фактами.

Однако построение такого рода теории Бога ставит верующих перед неприятной дилеммой. Века научных исследований показывают, что самые лучшие научные теории, проверяемые при помощи наблюдений, не содержат ничего похожего на персонифицированного Бога. Мы видим лишь Вселенную, где действуют слепые механические законы, включая естественный отбор, и не наблюдается никакого предвидения или конечной цели.

Напротив, верующий мог бы исключить из теории Бога один или несколько критериев, но это повлечет за собой глубокие последствия. Если такой человек признает, что Бог не реален, он с самого начала окажется атеистом. Если он скажет, что Бог ничего не делает, то кого это волнует? Если теорию вообще невозможно проверить, то невозможно и сказать, верна она или ошибочна. Если теорию можно проверить только личным откровением, а не доступными всем наблюдениями, то выходит, что этот человек неоправданно утверждает, что владеет индивидуальным знанием. А если его теория выглядит идентичной той, что не требует существования Бога, то этот человек, опять же, атеист, потому что Бог, от которого ничего не зависит, это вовсе не Бог.

Остается единственный вопрос: пригодится ли кому-нибудь этот анализ? Я знаю немало людей, которые отказались от своей религии после его применения.

Такие рассуждения могут показаться чрезмерно философскими. Кто-то даже скажет, что его вера в Бога опирается не на логику, а на эмоции. На самом же деле здесь всего лишь формализованы критерии, при помощи которых мы определяем, считать ли некую сущность «реальной» или нет.

На протяжении всей книги мы будем встречать не только эмпирические утверждения, так характерные для верующих, но и способы, при помощи которых религии делают разные противоречивые заявления – заявления, которые нередко приводили к возникновению ересей. Подобно ветвящемуся дереву биологической жизни, религии плодятся и размножаются, порождая новые секты, которые находят свое место в генеалогии веры. Если в биологии существуют миллионы видов, то в религии существуют тысячи вариантов веры, тысячи течений. Разнообразие противоречивых положений наталкивает на мысль о том, что нам следует с осторожностью относиться к догматам любой веры. Но мы также рассмотрим способы, при помощи которых верующие, сознавая хрупкость подобных утверждений, пытаются избежать испытания – и даже обсуждения – эмпирических положений своей религии. Отвергнуть призыв к поиску доказательств можно и так: отрицать сам факт того, что вера нуждается в доказательствах. При этом говорится, что на самом деле в религии царит метафорический подход и все ее догматы – лишь иносказания, которые и не должны быть исторически точными. Некоторые, наоборот, утверждают, что религия и не делает никаких конкретных заявлений. К последней категории относятся приверженцы апофатического богословия, согласно которому никто не может сказать ничего определенного о природе Бога (хотя его существование, кажется, никогда не подвергается сомнению, а книг, в которых о нем ничего не говорится, множество), а также те, кто утверждает, что Бог – не человекоподобный дух, а туманное «основание бытия», которое невозможно описать. Наконец, многие верующие хотя и признают, что религия делает экзистенциальные заявления, но утверждают при этом, что эти заявления включают «пути познания», в которых не задействованы ни разум, ни объективные данные. Среди таких путей – личное откровение, авторитет церкви и в первую очередь вера, то есть готовность принимать вещи, которым нет и не может быть серьезных доказательств.

Мне не кажется ни ошибкой, ни оскорблением для верующих рассматривать Бога и значительную часть религиозных догм как гипотезы. В следующей главе мы увидим, что религии регулярно говорят о том, что есть и чего нет во Вселенной. Принятие верующими подобных утверждений (как и отрицание таких же эмпирических заявлений других религий) в конечном итоге определяется тем, что именно они готовы считать доказательствами. Неужели принимать утверждения верующих всерьез и проверять их разумно и научно – это значит проявлять неуважение? Ведь очень многое в современном обществе, включая законы, политику и мораль, опирается именно на подобные утверждения.

Если в трудах тех, кто считает религию и науку несовместимыми, есть что-то общее, то это общее – следующая идея. В науке вера – порок, а в религии – добродетель. Именно эта несовместимость так расстраивает верующих, когда скептики используют разум для логического анализа догматов их веры, – что бы ни входило в эти догматы (Воскресение, подлинность «Книги Мормона» или компания девственниц, ожидающая мучеников в раю). Рациональный анализ религиозной веры предусматривает всего лишь два вопроса:

Откуда вы это знаете?

Почему вы так уверены, что утверждения вашей религии верны, а всех прочих – ошибочны?

Я давно убежден, что существует немало свидетельств (в том числе и личные впечатления разных людей) следующему: согласие науки с религией – это нечто мнимое. Оно вовсе не таково, каким его описывают. В следующей главе я не стану ограничиваться личными впечатлениями, а дам свое объяснение, почему эти две области абсолютно несовместимы.

Глава 2

Что именно несовместимо?

Откровенно говоря, я всегда удивляюсь, встречая религиозного ученого. Как может какой-нибудь доктор наук днем разносить в пух и прах доклад коллеги о геноме нематод, а затем приходить домой, читать в хронике двухтысячелетней давности, полной внутренних противоречий, о метанобелевском открытии вроде воскресения из мертвых и говорить: «Ага, это звучит убедительно»? Разве хорошему врачу не интересно, как выглядела контрольная группа?

Натали Энжьер

Природу науки я осознал на собственном горьком опыте. После получения диплома по биологии в маленьком колледже на юге я твердо решил получить степень доктора наук по эволюционной генетике в лучшем научно-исследовательском заведении в этой области. Тогда это была лаборатория Ричарда Левонтина в гарвардском Музее сравнительной зоологии. Многие считали Левонтина лучшим в мире эволюционным генетиком. Но вскоре после того, как я попал в лабораторию и начал работать над эволюцией фруктовых мушек, мне показалось, что я совершил ужасную ошибку.

Сдержанного и стеснительного, меня будто швырнули в водоворот негатива. На семинарах слушатели, казалось, были решительно настроены против выступающих и жаждали опровергнуть все сказанное. Иногда они даже не дожидались паузы и грубо выкрикивали критические замечания прямо во время выступления. Когда у меня появлялась, как мне казалось, хорошая идея, и я несмело делился ею с коллегами-аспирантами, ее тут же разделывали как камбалу на блюде. А когда мы все вместе обсуждали научные вопросы за большим прямоугольным столом, атмосфера в зале была жаркой и напряженной. Любая статья (и не важно, опубликованная или нет) внимательно анализировалась на наличие несовершенств – и несовершенства моментально находились. Я стал всерьез опасаться, что моим научным работам успеха не видать. Я даже подумывал о том, чтобы бросить учебу. В конечном итоге, боясь критики в свой адрес, я просто замолчал и стал слушать. Так продолжалось два года.

Я слушал, и в конце концов это многому меня научило. Ибо я усвоил, что повсеместное сомнение и критика не имели своей целью никого оскорбить. Они служили важной частью науки, поскольку использовались как своего рода контроль качества и помогали выявить ошибки и заблуждения исследователя. Как работа над скульптурой, которую Микеланджело видел как отсекание лишнего мрамора и извлечение скрытой в камне статуи, критический анализ научных идей и экспериментов нацелен на устранение ошибок и, следовательно, отыскание ядра истины в любой новой идее. Как только я это понял и нарастил себе достаточно толстую шкуру, способную выдержать неизбежные нападки, я начал получать удовольствие от науки. Ибо если вы способны выдержать критику и сомнения – а не всем это дано, – то занятия наукой радуют как ничто другое: вы получаете шанс первым узнать о Вселенной что-то новое.

В работе над этой книгой я много размышлял о взаимоотношениях науки и религии. До этого я по-настоящему не задумывался о том, что такое «наука», хотя и занимался ею более трех десятков лет. Большинство ученых не получают формального образования в области «научного метода», разве что зазубривают по учебнику неверную формулу «сделать гипотезу – проверить ее – и принять». Буквально и фигурально выражаясь, я учился науке «на ходу», просто наблюдая, как это делают другие. Но освоить что-нибудь и дать этому определение – разные вещи. Мало того, только написав эту книгу, я осознал, что мой взгляд на науку сводился к представлению о методе: это некий процесс (причем, на мой взгляд, единственный), который доказал свою полезность и помогает нам понять, что истинно во Вселенной. Несмотря на то что я никогда намеренно не размышлял над этими вопросами, моя подготовка как ученого привела к тому, что я неосознанно усвоил научные методы.

Что такое наука?

Итак, что такое наука? Прежде чем дать собственное определение, позвольте мне показать, как это слово воспринимают другие люди. Для многих оно обозначает всего лишь деятельность профессиональных ученых. Человек в лабораторном халате, рекламируя с телеэкрана новейший крем от морщин, расхваливает его со словами: «Наука говорит…» Для других это знание, получаемое учеными: факты из области химии, биологии, физики, геологии, которые даются в школах. Эти факты складываются в технологии, то есть в практические приложения научного знания – изобретение антибиотиков, компьютеров, лазеров и т. д.

Однако научное знание часто преходяще: многое (но не все) из того, что мы открываем, со временем устаревает или даже опровергается. Это не слабость науки, а ее сила, ибо наши представления о тех или иных явлениях, естественно, меняются с изменением образа мышления, появлением новых инструментов исследования природы и новыми открытиями. Любые «знания», которые невозможно перепроверить с появлением новых данных и развитием человеческой мысли, не заслуживают называться знаниями. Еще на моей памяти материки считались неподвижными, но сегодня мы знаем, что они движутся – примерно с такой же скоростью, с какой растут наши ногти. Многие также были уверены, что Вселенная статична и неизменна, и только в 1929 г. Эдвин Хаббл доказал, что она расширяется, а в 1964 г. ученые открыли реликтовое излучение, сохранившееся с момента Большого взрыва. И даже в 1949 г., когда я родился и за три года до того, как Уотсон и Крик открыли структуру ДНК, многие были уверены, что генетическую информацию несет в себе белок.

«Известное» иногда меняется, так что на самом деле наука – не фиксированный объем знаний. Остается же то, что я воспринимаю как настоящую «науку»: метод познания того, как на самом деле устроена и работает Вселенная (вещество, тело и поведение человека, космос и т. д.). Наука – это совокупность инструментов, отточенных за сотни лет использования и предназначенных для получения ответов на вопросы о природе. Это набор методов, о которых мы рассказываем, когда нам задают вопрос «Откуда вы это знаете?» после таких заявлений, как «Птицы произошли от динозавров» или «Генетическим материалом служит не белок, а нуклеиновая кислота».

Мои представления о науке как о наборе инструментов совпадают с тем, что имел в виду Майкл Шермер, когда определил науку как совокупность методов, дающих «проверяемые знания, которые можно опровергнуть или подтвердить». Такое определение науки не хуже любого другого, но лучшее обоснование использования методов, о которых идет речь, дал известный оригинал физик Ричард Фейнман:

Основной принцип заключается в том, что вы не должны обманывать сами себя – а самого себя обмануть легче всего. Так что приходится быть очень аккуратным в этом отношении.

Ученые, как и все остальные, могут страдать от предвзятости подтверждения – тенденции человека обращать внимание на те данные, которые подтверждают его убеждения и совпадают с его желаниями, и игнорировать те, которые ему не нравятся. Но мы, как все рациональные люди, должны признать правоту Вольтера, который в 1763 г. отметил: «Тот факт, что мне хочется во что-то верить, никак не доказывает, что это что-то существует». Сомнение и критичность нужны науке именно по той причине, которую подчеркивал Фейнман: чтобы не дать нам поверить в то, во что очень хочется верить. Высказывание Фейнмана о самообмане очень важно. Его взгляды на науку в точности противоположны тому, как религия относится к поиску истины. (Фейнман был атеистом, и я подозреваю, что, говоря это, он думал о религии.) Как мы увидим в дальнейшем, религия перегружена теми самыми фактами предвзятости подтверждения, которые заставляют людей воспринимать собственную веру как истинную, а все остальные как ложные. Иными словами, религия так устроена, что многое в ней помогает людям обманывать себя.

Но я забегаю вперед. Когда я говорю, что наука – это способ нахождения истины, то я имею в виду «истину о Вселенной». Истину того рода, что в словарях определяется как «совпадение с фактом; соответствие реальности; точность, правильность, верность (утверждения или мысли)». А если заглянуть в статью «факт», то обнаружится, что это понятие определяется как «нечто, что произошло в действительности, событие или результат; нечто достоверно известное; следовательно, конкретная истина, известная из реального наблюдения или подлинного свидетельства, в противоположность тому, что только подразумевается, предполагается или выдумано; свершившийся опыт, в отличие от заключений, которые могут быть сделаны на его основе».

Иными словами, истина – это попросту то, что есть: что существует в реальности и может быть проверено независимым мыслящим наблюдателем. ДНК представляет собой двойную спираль, материки движутся, а Земля обращается вокруг Солнца – эти утверждения истинны. Не будет истиной (по крайней мере, согласно словарям) откровение, полученное от Бога. Научные утверждения может проверить любой, у кого есть нужные инструменты, тогда как откровение хотя и отражает, возможно, чье-то переживание, но ничего при этом не говорит о реальности. Все дело в том, что откровение (если только его содержание не носит эмпирического характера) подтвердить невозможно. В этой книге я буду избегать мутных вод эпистемологии и стану использовать слова «истина» и «факт» на равных основаниях, как синонимы. Эти понятия складываются в концепцию знания, определяемого как «усвоение факта или истины сознанием; ясное и уверенное восприятие факта или истины; состояние или условие знания факта или истины».

Как я уже отмечал, широкое или даже всеобщее согласие ученых о том, что истинно в том или ином вопросе, не гарантирует, что таковая истина никогда не изменится. Научная истина никогда не бывает абсолютной, она всегда условна. Нет звоночка, который сигнализировал бы о том, что человек наконец-то достиг абсолютной и неизменной научной истины, и дальше идти незачем. Абсолютная и неизменная истина – для математики и логики, а не для естественных наук, основанных на эмпирических данных. Как объяснял философ Вальтер Кауфман, «Знание отличает не определенность, но доказательность».

А доказательства могут измениться. Несложно найти примеры общепринятых научных «истин», которые позже были опровергнуты. Я уже упоминал некоторые из них, но на самом деле таких случаев, конечно, гораздо больше. Ранние примеры из истории науки – геоцентризм (Земля как центр Вселенной) и греческая концепция «четырех гуморов»: теория о том, что и личность человека, и болезнь возникают из соотношения четырех жизненных соков (черная желчь, желтая желчь, лимфа и кровь). Знаменитый современный случай – демонстрация «N-лучей». Эта новая форма излучения была описана в 1903 г. и наблюдалась множеством людей, однако в конце концов выяснилось, что это неправда, результат предвзятости подтверждения. Атомы когда-то считались неделимыми частицами вещества. Есть даже один случай присуждения Нобелевской премии за неправду – описание паразитического червя-нематоды Spiroptera carcinoma, который якобы вызывал рак. Это открытие в 1926 г. принесло Йоханнесу Фибигеру Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Однако вскоре после этого исследователи обнаружили, что полученный Фибигером результат ошибочен: червь оказался всего лишь раздражителем, который, подобно многим другим факторам, порождал опухоли в уже поврежденных клетках. Но премия осталась за Фибигером, ведь на тот момент его открытие представлялось реальным.

Опровержение некоторых научных истин не раз становилось оружием религиозных критиков, которые часто обвиняют науку в непостоянстве и непоследовательности. Наука может ошибаться! Но это неверно характеризует любую, хоть религиозную, хоть научную попытку познать истину. Научные инструменты и подходы меняются, и разве могут наши представления о природе оставаться неизменными? Разумеется, упрек в непоследовательности может быть обращен и в адрес религии. Не существует никакого способа, посредством которого какая бы то ни было религия могла доказать, что ее положения верны, тогда как положения всех остальных ложны.

Ученые часто говорят, что легко опровергнуть теорию (к примеру, относительно несложно было бы показать ошибочность формулы воды – всем известной H2O), но доказать, что теория верна, невозможно, поскольку в любой момент могут появиться новые данные, которые опровергнут полученное знание. Теория эволюции, к примеру, рассматривается всеми разумными учеными как верная, поскольку подтверждается множеством доказательств из разных научных областей. Тем не менее вполне могут появиться доказательства, которые ее опровергнут. Например, найдутся окаменелости в слоях «не того» периода (останки млекопитающих в слоях возрастом 400 млн лет) или обнаружатся адаптивные приспособления, совершенно бесполезные виду (сумка у валлаби, вмещающая разве что детеныша коалы). Вряд ли нужно говорить, что таких доказательств на самом деле нет. Таким образом, эволюцию можно считать фактом в научном смысле – тем, что Стивен Гулд определил как наблюдение, «подтвержденное до такой степени, что было бы дикостью его не признать». В самом деле, единственные реальные «доказательства», неизменные после любого пересмотра, встречаются только в математике и логике.

Но некоторые заходят в этом слишком далеко и утверждают, что научные истины не только условны, но и постоянно меняются. Утверждается, что наука на самом деле не так уж хороша в извлечении истины, и нам следует ее остерегаться. Тут обычно вспоминают медицинские исследования – полезность ежедневного приема аспирина для предотвращения сердечных заболеваний или необходимость ежегодной маммографии (а выводы при изучении разных популяций меняются с точностью до наоборот). Важно помнить, однако, что большинство научных находок становятся истиной лишь после многократного повторения – как первооткрывателями, так и другими учеными, сомневающимися в результатах своих коллег.

На самом деле многие научные истины настолько близки к абсолюту, насколько это вообще возможно. Вероятность их изменения ничтожно мала. Я поставил бы все свои сбережения на то, что ДНК в моих клетках образует двойную спираль, что в молекуле обычной воды содержится два атома водорода и один атом кислорода, что скорость света в вакууме постоянна (и близка к 300 000 км/с), и что ближайшими родственниками человека являются два вида шимпанзе. В конце концов, вы доверяете свою жизнь науке всякий раз, когда принимаете серьезные лекарства вроде антибиотиков, инсулина или гиполипидемических препаратов. Если рассматривать «доказательство» в обыденном смысле как «подтверждение достаточно убедительное, чтобы вы готовы были бы поставить свой дом», то да, иногда наука занимается доказыванием.

Итак, что входит в инструментарий науки? Меня, как многих из нас, в школе учили, что на свете существует «научный метод» – тот самый, что состоит из гипотезы, эксперимента и подтверждения. Вы формулируете гипотезу (например, такую: ДНК является носителем генетической информации), а затем проверяете ее при помощи лабораторных экспериментов. (Классический пример эксперимента с ДНК образца 1944 г. – введение болезнетворной бактерии в нейтральную, после чего ученые проверили, способна ли трансформированная бактерия одновременно вызывать болезнь и передавать патогенность потомкам.) Если предсказания оправдываются, можно считать, что вы подтвердили гипотезу. Если подтверждения убедительны и многочисленны, то гипотеза в какой-то момент начинает считаться истиной.

Сегодня ученые и философы сходятся во мнении, что единого научного метода не существует. Часто для того, чтобы хотя бы сформулировать гипотезу, необходимо собрать немало фактов. В качестве примера можно привести наблюдения Дарвина, сделанные во время путешествия на «Бигле». Дарвин обратил внимание на то, что на океанических островах – а обычно вулканические острова, поднявшиеся из морских вод, лишены жизни, – много эндемичных, то есть характерных только для данной местности, птиц, насекомых и растений. Примеры тому – многочисленные виды вьюрков на Галапагосских островах и плодовые мушки на Гавайях. Далее, океанические острова, такие как Галапагосы или Гавайи, почти или совсем не имеют собственных видов пресмыкающихся, амфибий и млекопитающих, хотя все они широко распространены на материках и континентальных островах вроде Великобритании, которые когда-то соединялись с большими массивами суши. Именно эти факты помогли Дарвину создать теорию эволюции, поскольку данные наблюдения невозможно объяснить с позиций креационизма (создатель мог поместить животных куда угодно). Скорее они наталкивают нас на мысль, что эндемичные птицы, насекомые и растения произошли путем эволюции от предков, сумевших перебраться на эти океанические острова. Насекомые, семена растений и птицы вполне способны колонизировать отдаленные острова: птицы перелетят сами, семена растений занесет волнами, а насекомых – ветром. Ну а млекопитающие, пресмыкающиеся и амфибии на это не способны. Дарвин сначала собрал все эти данные, а затем увидел в них закономерность, и это помогло ему разработать теорию эволюции.

Иногда для «испытания» гипотезы используется не эксперимент, а скорее наблюдение – причем нередко тех вещей, которые имели место давным-давно. В космологии трудно экспериментировать, но мы совершенно уверены в реальности Большого взрыва, поскольку наблюдаем вещи, предсказанные на основании этой гипотезы, такие как расширение Вселенной и реликтовое излучение – эхо этого знаменательного события. Историческая реконструкция – совершенно законный метод научного исследования, пока мы можем проверить свои идеи наблюдениями. (Это, кстати говоря, делает археологию и другие исторические дисциплины научными.) Креационисты часто критикуют теорию эволюции за то, что ее невозможно наблюдать «в реальном времени» (хотя на самом деле такие случаи бывают), игнорируя при этом огромный объем исторических свидетельств, включающих палеонтологическую летопись, бесполезные остатки древней ДНК в нашем геноме и биогеографические закономерности, о которых я уже говорил. Если бы мы признавали истинными только те вещи и события, которые наблюдаем собственными глазами, нам бы пришлось считать сомнительной всю человеческую историю.

Если, с одной стороны, научные теории способны предсказывать, то, с другой, их можно проверить при помощи того, что я называю ретроспективной оценкой. Речь идет о фактах, которые и раньше были известны, но объяснения не получали, а с появлением новой теории неожиданно обрели смысл. Общая теория относительности Эйнштейна сумела обосновать аномалии орбиты Меркурия, которые невозможно было объяснить с позиций классической ньютоновой механики. У человеческого зародыша примерно через шесть месяцев после зачатия появляется лануго, довольно густой первичный волосяной покров, который, как правило, исчезает к моменту рождения. Этот факт имеет смысл только в рамках теории эволюции: лануго – наследие наших общих с приматами предков. У приматов он появляется на том же этапе, но потом не исчезает. (Самому же плоду, плавающему в теплой жидкости, шерсть попросту не нужна.)

Наконец, часто говорят, что определяющая характеристика науки – количественная: в ней всегда присутствуют числа, расчеты и измерения. Но и это не всегда верно. В «Происхождении видов» Дарвина нет ни одной формулы, а вся теория эволюции хотя иногда и проверяется количественно, может быть подробно изложена без всяких чисел.

Как отмечают некоторые философы, научный метод сводится к представлению о том, что при изучении природы «годится все» – при условии, что «все» ограничено сочетанием разума, логики и эмпирических наблюдений. Однако у науки имеются кое-какие важные черты, отличающие ее от псевдонауки, религии и того, что эвфемически называется «иными способами познания».

Возможность опровергнуть путем экспериментов и наблюдений

Хотя философы науки спорят о важности этой черты, ученые в большинстве своем считают критерий «возможности опровергнуть» основным способом выяснить истину. Это означает, что для того, чтобы теорию или факт можно было cчитать верными, должны существовать способы показать, что они неверны; кроме того, эти способы должны быть испытаны и не дать результата. Я уже упоминал, что теорию эволюции, в принципе, можно опровергнуть: существуют десятки способов показать ее ошибочность, но никто этого до сих пор не сделал. Когда же все попытки опровергнуть некую теорию терпят поражение и она остается наилучшим объяснением наблюдаемых в природе закономерностей (как теория эволюции), то мы считаем эту теорию верной.

Теория, ошибочность которой невозможно показать, хотя в ней есть над чем задуматься ученым, не может быть признана научной истиной. Свою первую теорию я придумал еще ребенком. Она была такова: когда я выхожу из комнаты, все мои плюшевые звери оживают и передвигаются по комнате. Но чтобы объяснить тот факт, что я никогда не видел, как они двигаются или меняют положение в мое отсутствие, я добавил условие: при любой попытке застать их врасплох игрушки мгновенно принимают прежнее положение. В то время эту теорию было невозможно опровергнуть, поскольку видеонянь еще не существовало. Эта история кажется глупой, но на самом деле не слишком отличается от теорий о паранормальных явлениях, приверженцы которых утверждают: присутствие наблюдателей препятствует проявлению феномена. (Подобное можно часто услышать об экстрасенсорном восприятии и других паранормальных «способностях».) Точно так же утверждения о сверхъестественных явлениях, таких как эффективность молитвы, невозможно опровергнуть после заявлений о том, что «Бог не может быть испытан». (Разумеется, если бы испытание прошло успешно, проверка, которой подвергли Бога, никого бы не испугала!) Более научный пример непроверяемости – теория струн. Согласно положениям этой области физики все элементарные частицы могут быть представлены как различные колебания одномерных «струн», а во Вселенной может быть не четыре, а 26 измерений. Теория струн невероятно перспективна, потому что, если она верна, из нее может получиться неуловимая «теория всего», объединяющая все известные типы взаимодействий и частиц. Увы, никто пока не придумал способа ее проверить. При отсутствии испытаний теория остается полезной и даже плодотворной, но поскольку в настоящий момент ее невозможно опровергнуть, ее невозможно и рассматривать как истинную. В конечном итоге теорию, которую невозможно опровергнуть, невозможно и подтвердить.

Сомнения и критичность

Любой ученый, который чего-то стоит, получив интересный результат, задает себе несколько вопросов. Существуют ли альтернативные объяснения тому, что я наблюдал? Нет ли ошибок в моем эксперименте? Могло ли что-нибудь пойти не так? Причина, по которой мы так поступаем, заключается в желании не только обеспечить надежность результата, но и, попросту говоря, защитить свою репутацию. Не существует лучшего стимула для честности, чем сознание того, что ты всякий раз состязаешься с другими учеными, работающими в той же области и часто над той же проблемой. Если ты опростоволосишься, выяснится это очень быстро.

Это, кстати говоря, обличает во лжи многих креационистов, которые не стесняются утверждать, что мы, эволюционисты, просто сговорились поддерживать ложную теорию, хотя сами будто бы прекрасно знаем, что она неверна. Креационисты никогда не уточняют, что заставляет нас упорно продвигать нечто, по их мнению, очевидно ложное, но частенько намекают, что мы вынуждены использовать эволюцию для укрепления атеизма в науке. (Неважно, что многие ученые, включая и биологов-эволюционистов, верят в Бога и вовсе не заинтересованы в продвижении атеизма.) Но главный аргумент против теорий заговора в науке таков: любой, кому удалось бы опровергнуть важную научную парадигму вроде современной теории эволюции, сразу бы стал известен. Слава ждет всякого, кто, подобно Эйнштейну и Дарвину, перевернет общепринятые представления своего времени, – в отличие от тех, кто лишь собирает дополнительные данные в подтверждение теорий, которые и без того широко признаны научным сообществом.

Поразительный пример огромной важности сомнения в науке – это эксперимент 2011 г., по результатам которого якобы выяснилось, что нейтрино движется быстрее скорости света. Обнаружилось это при наблюдении движения нейтрино из Швейцарии в Италию. Результат наблюдения был удивителен, поскольку нарушал все, что нам известно о физике, в первую очередь «закон», согласно которому ничто не может двигаться быстрее света. Несложно догадаться, что первое, о чем подумали физики (и вообще почти все ученые), услышав о результате эксперимента, было: «Что пошло не так?» Несмотря на то что, окажись такое наблюдение верным, эта работа наверняка принесла бы автору Нобелевскую премию, опубликовать ее без повторного проведения эксперимента и дополнительной проверки означало бы рисковать своей репутацией. И, разумеется, первые же проверки выяснили, что нейтрино вели себя как положено, а их аномальная скорость объяснялась лишь ослабленным соединением кабеля и неисправностью часов.

Воспроизведение и контроль качества

В некоторых областях науки, особенно биологических (в первую очередь в тех, что занимаются организмами как биологическими системами, к примеру, в эволюционной биологии и экологии), наблюдения, описанные в одной статье, часто бывают уникальны. Но в большинстве научных областей, включая химию, молекулярную биологию и физику, результаты то и дело повторяются другими исследователями. И результаты будут признаны «верными» только в том случае, если они повторяются достаточно часто. Открытие в 2012 г. бозона Хиггса, за которое Питер Хиггс и Франсуа Энглер годом позже получили Нобелевскую премию, было сочтено достойным такой награды потому, что его подтвердили две совершенно независимые группы исследователей, причем каждая из них пользовалась жестким статистическим анализом.

Всякий достаточно новаторский или неожиданный результат моментально вдохновляет сомневающихся ученых на повторение эксперимента, причем последователи часто настроены опровергнуть полученные коллегами данные. Другие ученые, которых ваши результаты убедили, могут попытаться построить на них собственное исследование, чтобы обнаружить что-то новое и зайти дальше вас. Частью такого исследования станет и проверка ваших результатов. Современная молекулярная генетика зиждется на точности принятой модели ДНК (двойной спирали), схемы ее репликации путем разделения спиралей и построения на каждой нитке новой молекулы, и на представлении о том, что генетический код состоит из триплетов (троек) оснований, причем каждый триплет задает одну составную часть (аминокислоту) какого-то белка. Если бы любая из этих моделей была неверна, это выяснилось бы очень быстро в ходе дальнейшего развития науки. Ну а каждый новый успешный шаг подкрепляет все предыдущие.

У науки, кстати говоря, имеются дополнительные методы, не позволяющие нам обманывать себя при помощи осознанного или неосознанного жульничества с экспериментами или данными. Среди них – статистический анализ, который помогает понять, с какой вероятностью результаты могут объясняться простой случайностью, а не новой теорией; слепое тестирование, при котором исследователь сам не знает, какой именно материал проверяет в данный момент («двойной слепой» метод, при котором ни исследователь, ни пациент не знают, какое именно в данном случае применяется лечение, давно стал стандартом при испытании новых лекарств); и свободный доступ к данным, то есть обязанность ученых передавать экспериментальные данные всякому, кто попросит, чтобы все желающие могли поискать в них нарушения и провести собственный статистический анализ.

Экономность

Научные теории привлекают не больше факторов, чем необходимо для адекватного объяснения какого-либо явления. Это, как все в инструментарии науки, не априорное требование научного метода, а просто способ, разработанный в результате столетий опыта. В данном случае игнорирование всего, что представляется нерелевантным, не позволяет нам отвлекаться на ложные следы. Если можно объяснить распространение оспы вирусной инфекцией, то зачем даже рассматривать другие факторы – к примеру, не ел ли пациент слишком много сахара? Или вообще: не есть ли болезнь божественное наказание за безнравственность?

Один из очевидно неэкономных методов – привлечение к объяснению богов. Опыт учит нас, что сверхъестественные гипотезы никогда не расширяли наше понимание Вселенной, и это породило идею философского натурализма. Смысл его таков: сверхъестественные сущности не только не помогают нам понимать природу, но и вообще, похоже, не существуют.

Жизнь с неопределенностью

Одно из наиболее частых утверждений, которые нам приходится слышать в науке, таково: «Я не знаю». Научные статьи, даже те, в которых говорится о достаточно серьезных открытиях, испещрены заявлениями «Это позволяет предположить…», «Если эти данные верны…», «Этот результат должен быть проверен дальнейшими экспериментами». Конечно, ученые тоже люди, и нам хотелось бы знать ответы на все вопросы, но в конце концов именно наше незнание двигает науку вперед. Это не стыдно признавать, поскольку без незнания не было бы и науки, – ведь ничто не воспламеняло бы нашего любопытства. Но такое отношение предполагает, что ответы на некоторые вопросы мы можем не узнать никогда.

Один из таких вопросов – как возникла жизнь. Мы знаем, что произошло это между 4,5 млрд лет назад, когда сформировалась Земля, и 3,5 млрд лет назад – к этому периоду относятся первые обнаруженные бактериальные окаменелости. И мы практически уверены, что все живые существа произошли от одной-единственной первоначальной формы жизни, поскольку практически все биологические виды пользуются одним и тем же ДНК-кодом. Было бы необычайным совпадением, если бы этот код возник несколько раз. Но поскольку первый самовоспроизводящийся организм был мал, мягкотел и потому не сохранился в окаменелом виде (вероятно, это была молекула, возможно, окруженная мембраной, похожей на клеточную), у нас нет шансов обнаружить его останки.

Не исключено, что теперь мы сможем создать жизнь в лаборатории в условиях, которые, как считается, преобладали на ранней Земле, – кстати, я предсказываю, что это будет сделано не позже, чем через 50 лет, – но это покажет лишь картину того, как могло быть, но никак не того, что было на самом деле. Как и историкам, которым не хватает данных по ключевым событиям (жил ли когда-нибудь на свете настоящий Гомер, написавший «Илиаду» и «Одиссею»?), специалистам по историческим дисциплинам, таким как космология и эволюционная биология, часто приходится мириться с неопределенностью. (Однако неопределенность касается далеко не всего: мы знаем, когда появилась Вселенная и зародилась жизнь на Земле, мы только не знаем наверняка, как это произошло.) Многим тяжело мириться с неопределенностью, и это одна из причин, по которым люди предпочитают религиозные истины, – ведь те преподносятся как абсолютные. Но многие ученые (и я в том числе) разделяют чувства Ричарда Фейнмана, который так объяснил в интервью BBC свое спокойное отношение к незнанию:

Я могу жить с сомнением, неуверенностью, незнанием. Я думаю, гораздо интереснее не знать, чем иметь ответы, которые могут оказаться неверными. У меня есть вероятные ответы и возможное знание, я в разной степени уверен в разных вещах. Но я не могу быть абсолютно уверен ни в чем, и существует множество вещей, о которых я ничего не знаю. Например, имеет ли какой-то смысл спрашивать, зачем мы здесь, и что этот вопрос в принципе означает. Я мог бы подумать об этом немножко, и если я ничего не придумаю, то перейду к другому вопросу. Но я не должен знать ответ. Я не испытываю страха перед незнанием, не боюсь затеряться в загадочной Вселенной без всякой цели, как в реальности, возможно, дело и обстоит. Это меня не пугает.

Фейнман зашел немного далеко, утверждая, что ни в чем не может быть абсолютно уверен. Он наверняка знал, что когда-нибудь умрет (как ни печально, этот день наступил слишком рано) и что он упал бы, шагнув с крыши своего дома. Но он верно говорит, что сомнения свойственны науке и необходимы. Более того, сомнения – одна из привлекательных черт науки. Ученый, у которого нет большой, сочной нерешенной проблемы, – это обделенный ученый. Генри Луис Менкен сравнил ученого-исследователя с «псом, упоенно обнюхивающим бесконечный ряд крысиных нор», и это было сказано как комплимент. Наши вечные сомнения совершенно не похожи на те, что свойственны многим религиозным людям. Правда, некоторые верующие сталкиваются с сомнениями и неуверенностью, но такой образ мыслей не поддерживается, непривычен и неудобен. Как правило, священники и собратья по вере побуждают сомневающегося бороться с неуверенностью и в конечном итоге разрешать сомнения. Но в случае с религией реального пути разрешить их не существует, поскольку нет процедуры, которая позволяла бы проверить, оправданны ли ваши сомнения. Фактически, перед вами стоит выбор: либо вернуться к прежней вере, либо стать неверующим.

Коллективность

Одна из лучших особенностей научного инструментария – его международный характер или, скорее, выход науки за национальные рамки. Хотя ученые есть по всему миру, все мы работаем по единым правилам. К примеру, к открытию бозона Хиггса имеют отношение ученые из 110 стран, причем 20 из них были официальными участниками проекта. Когда я бываю в Турции, России, Австрии или Индии, я могу обсуждать свою работу с коллегами без всякой культурной неловкости и недопонимания. Хотя ученые могут принадлежать к разным верам или не верить в Бога вовсе, нет никакой индуистской, мусульманской или еврейской науки. Существует одна-единственная наука, объединяющая разум всего мира ради общепринятого объема знаний. Напротив, существуют тысячи религий, истины которых различаются кардинальным образом.

Забавно, но первый научный эксперимент, о котором я знаю, описан в Библии. Если взглянуть на Третью книгу Царств (18:21–40), то можно найти описание контролируемого эксперимента, целью которого было выяснить, какой бог реален – Ваал или еврейский бог Яхве. В испытании, предложенном пророком Илией, были задействованы два быка, которых забили, разделали и каждого поместили на отдельный жертвенный костер. Затем почитателям того и другого бога было велено просить свое божество возжечь костер. Воззвание к Ваалу не возымело действия, даже когда поклонявшиеся ему начали наносить себе раны ножами. А вот еврейский бог справился, ибо его жертвенный костер, даже облитый водой, ярко вспыхнул. 1:0 в пользу Яхве, истинность которого была научно доказана. В данном случае за ошибку полагалось суровое наказание: все последователи Ваала были убиты. Но эта история, помимо всего прочего, отменяет смысл распространенной формулы «Бога нельзя испытывать», ведь Бог сам с готовностью принял участие в испытании.

Наряду с методологией, которую я описал как науку, следует учитывать и особенности профессиональной науки: получение грантов на исследования (обычно в ответ на рецензируемые заявки в правительственные организации), публикацию статей в реферируемых научных журналах, получение должности, подпадающей под определение «ученый», и т. д. Но это уже вторично, главное – сам метод, который на самом деле используется множеством людей, в том числе и не принадлежащих к ученому сообществу. Более того, я рассматриваю науку в широком смысле как любое занятие, при котором человек пытается выяснить истину о природе при помощи таких инструментов, как разум, наблюдение и эксперимент. Археологи пользуются наукой для датировки и изучения древних цивилизаций. Лингвисты – для реконструкции исторических отношений между языками. Историки – когда пытаются выяснить, сколько людей погибло в результате холокоста, или опровергнуть утверждения тех, кто холокост отрицает. Историки искусства – для датировки картин и установления их подлинности. Экономисты и социологи пользуются наукой, когда пытаются понять причины социальных явлений, хотя «истина» в этих областях может оказаться весьма туманной. Туземные народы пользуются наукой, когда определяют, какие из местных растений помогают при болезнях. (Использование хинина при лечении малярии, к примеру, медики позаимствовали у перуанского племени кечуа, где готовили одну из ранних версий тоника: смешивали подслащенную воду с горькой корой хинного дерева.) Даже библеисты пользуются наукой для реконструкции места и времени написания Библии. Разумеется, не все из этих областей полностью научны. Значительная часть исторических трудов, к примеру, состоит из непроверяемых рассуждений о причинах тех или иных событий.

Применение научных методов, вообще говоря, не ограничивается академической наукой. Автомеханики пользуются научными методами, определяя причины неисправности в электрической системе: они формулируют и проверяют гипотезы о том, где может скрываться дефект. Сантехники пользуются научными методами и знанием гидравлики, когда ищут протечку. Родство между «профессиональной» наукой и сантехникой увлекательно описал Стивен Джей Гулд. В 1981 г. Гулд некоторое время находился в городке Литл-Рок, где выступал свидетелем на знаменитом процессе «Маклин против штата Арканзас». В ходе процесса федеральный судья рассматривал (и в конце концов отменил) закон штата, требовавший, чтобы в школах изучению теории эволюции и креационизма уделялось равное внимание. Во время этого визита Гулд столкнулся с сантехником:

В прошлом декабре, собираясь уезжать из Литл-Рока, я пошел в свой номер, чтобы собрать вещи, и обнаружил там человека, который сидел задом наперед на моем унитазе и разбирал его с помощью разводного ключа. Сантехник объяснил, что из-за течи в комнате этажом ниже с потолка отвалилась часть штукатурки, и теперь он ищет источник воды. Мой унитаз, расположенный ровно над тем местом, был очевидным кандидатом, но эта гипотеза не оправдалась, поскольку все работало исправно. После этого сантехник продемонстрировал, как профессионал может проследить пути воды в трубах и стенах. Все было очень логично. Вода может идти только отсюда, отсюда или отсюда, и течь либо этим путем, либо тем; в результате она окажется здесь, здесь или здесь. Затем я спросил, что он думает о судебном процессе, проходящем напротив, и он признался в стойком креационизме и сказал, что твердо верит во Всемирный потоп.

Как профессионал этот человек никогда не сомневался, что вода имеет физический источник и механически ограниченный путь движения – и что он способен при помощи имеющихся знаний отыскать причину любого ее появления. Плох был бы тот сантехник (и, кстати говоря, он быстро остался бы без работы), который при каждой протечке подозревал бы, что законы физики не работают. Почему же физическую историю Земли мы должны рассматривать как-то иначе?

Эта история наглядно показывает не только общность научных методов (и «способов познания») в различных областях, но и неравенство науки и религии, воплощенное в образе сантехника, который верил во Всемирный потоп.

Что такое религия?

Дать определение религии – неблагодарная задача, поскольку ни одна формулировка не способна удовлетворить всех. Казалось бы, в определении обязательно должна присутствовать вера в Бога, но у некоторых течений, которые очень похожи на религии (джайнизм, даосизм, конфуцианство и унитарианский универсализм) нет даже этого. Другие «религии», такие как тибетский буддизм, не поклоняются богам, но все же признают сверхъестественные явления вроде кармы и переселения душ.

Чтобы не углубляться в семантические споры, я выберу определение, которое соответствует интуитивным представлениям большинства о религии и наверняка соответствует догмам трех авраамических религий (иудаизма, христианства и ислама), к которым относят себя около 54 % обитателей Земли. Кроме того, именно эта форма религии чаще всего конфликтует с наукой. Определение взято из Оксфордского словаря английского языка:

Религия. Действие или поведение, указывающее на веру в какого-либо бога, богов или аналогичную сверхчеловеческую силу, повиновение этой силе и почитание ее; исполнение религиозных обрядов или ритуалов.

Из этого определения можно извлечь три характеристики религии, в том числе и авраамических религий. Первая из них – теизм: утверждение о том, что Бог как-то взаимодействует с миром. Упоминание о «сверхчеловеческой силе» подразумевает, что сила Божия являет себя в мире. Слова о повиновении и почитании, а также исполнении обрядов подразумевают, что Бог, должно быть, не только наблюдает за тобой, но и оценивает тебя, и его оценка влечет за собой награду или наказание. Это означает, что я рассматриваю скорее теистическую религию, нежели деистическую веру в далекого и ни во что не вмешивающегося Бога. В любом случае, позже мы увидим, что мало кого из приверженцев религии можно назвать строгим деистом. Но хотя деизм и отрицает влияние Бога на судьбу мира, он конфликтует с наукой, поскольку утверждает существование Бога и создание им Вселенной.

Второе свойство религии таково: она включает в себя некую моральную систему. Если сверхъестественная сила способна одобрять или не одобрять некое поведение в зависимости от повиновения или неповиновения воле Божией, это означает, что существуют варианты поведения и мыслей (в том числе и само повиновение), достойные или недостойные Божественного одобрения. Это и определяет рамки морали, основанной на Божественной воле. Даже такие варианты веры, как даосизм и джайнизм, где собственно богов не имеется, можно рассматривать как философии, включающие в себя и моральный кодекс. (Джайны, к примеру, истово стараются не вредить никаким живым существам, включая насекомых. Они даже растения берегут!)

Моральные кодексы подразумевают третье свойство религии: идею о том, что Бог взаимодействует непосредственно с тобой, что у тебя с Богом существуют личные отношения. Уильям Джемс в книге «Многообразие религиозного опыта»[9] видел в идеях морального кодекса и личной связи с Богом ядро всякой религии:

Существует определенное отношение, в котором все религии, судя по всему, едины. Оно состоит из двух частей [причина тревоги и ее разрешение]:

1. Тревога, если свести ее к простейшим понятиям, – это ощущение того, что с нами в нашем естественном состоянии что-то не так.

2. Ее разрешение – это ощущение того, что мы спасаемся от превратностей налаживанием правильных связей с высшими силами.

Наконец, что мы подразумеваем под «сверхъестественной силой»? Далее мы увидим, что «сверхъестественное» – понятие весьма скользкое, ведь сверхъестественные силы могут влиять на обычные естественные процессы, привнося элемент непознаваемого во владения эмпирических исследований. Вновь обращусь к определению, данному в Оксфордском словаре английского языка: «Принадлежащее сфере или системе, которая выходит за рамки природы, как божественные, волшебные или призрачные существа; приписываемое некоей силе, не допускающей научного толкования или выходящей за рамки законов природы, а также проявление этой силы; оккультное, паранормальное». Здесь «не допускающей научного толкования» означает «не принадлежащий материальному миру». Как сверхъестественное существо, Бог часто рассматривается как «бестелесный разум», обладающий, однако, эмоциями, схожими с человеческими.

Начиная с этого момента я сосредоточусь на тех религиях, которые делают эмпирические заявления о существовании и природе некоего божества и о том, как оно взаимодействует с миром. Но что мы подразумеваем под «заявлениями»? Что это, заявления самой церкви (то есть официальная доктрина и догмы), заявления богословов (которые порой различны даже у последователей одной религии) или заявления обычных верующих, которые не обязаны совпадать ни с первыми, ни со вторыми? Мы знаем, к примеру, людей, которые считают себя последователями католицизма и в то же время отвергают доктрины своей церкви по вопросам гомосексуализма и абортов (как, кстати, и теорию эволюции, которая признана Ватиканом, но отвергается многими католиками). В разговоре о заявлениях «религии» я буду использовать догму, мнения богословов и верующих. Каждый раз я постараюсь четко обозначить, о каком именно источнике идет речь. Если исключить из рассмотрения тех утонченных богословов, заявления которых либо непроглядно туманны, либо близки к атеизму, разница невелика, поскольку и верующие, и церковные догматы, и богословы не скупятся на экзистенциальные заявления и продвигают «способы познания», делающие их веру несовместимой с наукой. Но действительно ли религии делают подобные заявления? Не нужно далеко ходить, чтобы обнаружить, что в большинстве своем делают, хотя наиболее искушенные верующие и теологи стараются не выпячивать этот факт.

Ищет ли религия истину?

Представляется очевидным, что раз религия основана на идее существования Бога, то это и есть основное утверждение о реальности, и такая реальность представляет собой базис для веры. Иными словами, существование Бога принимается как факт. Удивительно, но некоторые богословы чуть ли не отрицают это, говоря, что Бога невозможно описать, или что он в принципе непознаваем и недоступен разуму. Таким образом они отрицают любые эмпирические заявления о божестве, за исключением утверждения о его существовании. Религия, говорят они, не имеет никакого или почти никакого отношения к фактам, а имеет дело только с моралью, созданием общества и поиском образа жизни. Вот два примера такого отрицания от верующих – от христианина Фрэнсиса Спаффорда и мусульманина Резы Аслана:

Религия – не философский спор; точно так же это не хитроумная космология и вообще никакая не альтернатива науке. Вообще, это в первую очередь вовсе не система утверждений об окружающем мире. Прежде всего это структура чувств, дом, выстроенный из эмоций. Дело не в том, что ты испытываешь эмоции, потому что подписался под утверждением о том, что Бог существует; напротив, ты поддерживаешь утверждение о существовании Бога потому, что испытываешь эмоции.

Очень жаль, что слово «миф», первоначально не означавшее ничего, кроме рассказов о сверхъестественном, стало рассматриваться как синоним лжи. Но на самом деле мифы всегда правдивы. По природе мифам изначально присущи достоверность и убедительность. Истины, которые они доносят, имеют слабое отношение к историческим фактам. Спрашивать, правда ли Моисей разделил воды Красного моря, Иисус поднял Лазаря из мертвых, а из губ Мухаммеда лилось слово Божие, совершенно бессмысленно. Единственный осмысленный вопрос по отношению к религии и ее мифологии таков: «Что все эти истории на самом деле означают?»

Вне зависимости от того, предшествовали ли эмоции вере (утверждение Уильяма Джемса в «Многообразии религиозного опыта») или вера порождает эмоции, от веры по-прежнему ждут, что она направит ваши эмоции и переплавит их в моральный кодекс, в образ жизни и религиозно обусловленные действия. Спаффорду в конце концов приходится «поддерживать утверждение» о существовании Бога. Аслан сводит Коран и Библию к собранию метафор, на основе которых можно выстроить философию, но вряд ли религию. Можно только догадываться, что сказало бы большинство мусульман об утверждении Аслана – да еще в книге об исламе, – что неважно, был ли на самом деле Мухаммед пророком Господа. В некоторых мусульманских странах такое утверждение, высказанное публично, вполне может стоить человеку жизни.

Казалось бы, нет необходимости документально фиксировать важность эмпирических утверждений о Боге, разве что для тех шумных прогрессивных богословов, которые утверждают, что вера не зависит от заявлений об окружающем мире. Начнем с Библии, которая четко отсылает начало христианства к Воскресению – будто бы историческому событию, которое стало краеугольным камнем буквально всей христианской веры. «Мы проповедуем Христа воскресшего, – как же могут иные из вас говорить, что нет воскресения мертвых! Ведь если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес, а если Христос не воскрес, тщетна наша проповедь и вера ваша тщетна».

Этому вторят и современные религиоведы, включая Ричарда Суинбёрна, одного из самых уважаемых в мире философов религии:

Исповедовать христианство (как и любую другую теистическую религию) имеет смысл только в том случае, если существует Бог. Нет никакого смысла поклоняться несуществующему творцу, просить его сделать что-нибудь на Земле или взять нас на небеса, если он не существует. Нет никакого смысла жить в соответствии с его волей, если у него нет воли. Если кто-то пытается быть рациональным в отправлении христианской (исламской, иудейской) религии, то ему необходимо верить (до некоторой степени) догматам веры.

Микаэль Стенмарк, профессор философии и религии в Уппсальском университете и декан тамошнего факультета теологии, еще более откровенен. (Его книга «Рациональность в науке, религии и повседневной жизни» удостоена Темплтоновской премии в 1996 г. в категории «Выдающиеся книги по теологии и естественным наукам».)

Таким образом, религия содержит также (d) верования об устройстве реальности… Согласно христианской вере наша проблема в том, что, хотя мы созданы по образу и подобию Божию, мы согрешили против Господа. А исцеление в том, что Бог через Иисуса Христа дарует нам прощение и возрождение. Но чтобы исцеление сработало, необходимо, чтобы Бог существовал, чтобы Иисус Христос был сыном Божиим, чтобы мы были созданы по образу и подобию Божию, чтобы Бог был творцом, чтобы Бог хотел простить нас и любил нас. Следовательно, у христианства, а не только у науки, есть эпистемологическая цель, то есть она пытается поведать какие-то новые истины о реальности. Если это так, то религиозная практика, такая как христианство, предназначена для того, чтобы поведать какие-то истины. Истины о том, кто такой Бог, каковы его намерения, что он сделал и ценит, и как мы вписываемся в картину, когда дело доходит до этих намерений, действий и ценностей.

Джон Полкинхорн – английский физик, покинувший Кембридж и ставший англиканским священником, позже стал президентом колледжа Квинс в том же Кембридже и написал несколько десятков книг о взаимоотношениях науки и религии. Полкинхорн тоже был удостоен Темплтоновской премии и подчеркивал необходимость в эмпирических основаниях веры:

Вопрос истины находится в центре внимания [религии] не меньше, чем науки. Религиозная вера способна провести человека по жизни или укрепить его перед лицом смерти, но если на самом деле она не истинна, то не сделает ничего из вышеперечисленного и потому сведется всего лишь к иллюзорному упражнению в придумывании утешительных фантазий.

Иен Барбур, умерший в 2013 г., был американским профессором религии (и еще одним лауреатом Темплтоновской премии). Он специализировался на отношениях науки и религии.

Религиозная традиция есть на самом деле образ жизни, а не набор абстрактных идей. Но образ жизни предполагает определенные представления о природе реальности и не может поддерживаться, если эти представления перестают вызывать доверие.

Наконец, у нас есть совместное заявление Фрэнсиса Коллинза, возродившегося в вере христианина, который руководит Национальным институтом здравоохранения США, и Карла Гиберсона, христианского физика. Когда-то они были, соответственно, президентом и вице-президентом примиренческой организации BioLogos.

Аналогично, религия почти во всех своих проявлениях представляет собой нечто большее, чем просто набор оценочных суждений и моральных директив. Религия часто делает заявления о том, «как в действительности обстоит дело».

Экзистенциальные утверждения: существует ли Бог?

Некоторые религиозные утверждения важнее прочих, но почти у всех теистов есть по крайней мере один-два базовых тезиса, подтверждающие их веру. Важнейший из них, разумеется, включает существование какого-то бога. Бог может быть один в своем роде, а может входить в пантеон сущностей, обладающих разными возможностями, как в политеистических религиях вроде индуизма. Экзистенциальные утверждения о богах представляют собой откровенно эмпирические заявления, которые требуют каких-то доказательств. И хотя они могут быть труднопроверяемыми (в зависимости от того, какому Богу вы поклоняетесь), поборники теизма говорят, что вмешательство Бога в дела Вселенной должно быть обнаруживаемо. В самом крайнем случае такие теисты должны описать, что представлял бы собой мир, если бы возник абсолютно естественным путем и никакого Бога не было.

Многие исследования показывают, что вера в богов универсальна и сильна. К примеру, исследование религиозных убеждений людей в 22 странах, проведенное в 2011 г., выявило, что 45 % всех опрошенных согласились с утверждением «Я определенно верю в Бога или Высшее Существо». Но результаты сильно различались по странам, от 93 % в Индонезии до всего лишь 4 % в Японии. (Кроме Турции и Индонезии «мусульманские страны» в исследовании не фигурировали, как и страны Африки, хотя вера в этих регионах определенно очень сильна.) Европейские страны показали довольно низкий уровень религиозности, в них насчитали от 20 до 30 % «определенно» верующих, а в Великобритании – 25 %. Самая религиозная страна первого мира, Соединенные Штаты, оказалась седьмой по этому параметру: верующими назвались 70 % опрошенных. (Определенно неверующими, кстати говоря, назвались 18 % американцев – примерно вполовину меньше, чем во Франции, Швеции и Бельгии.)

Бог, конечно, может быть представлен в самых разных вариантах по широкому спектру от традиционного бородача в небесах до неизъяснимого «основания бытия» современных богословов. Но три исследования, проведенные в рамках Международной программы социальных исследований с 1991 по 2008 г., сузили этот спектр. При опросах людей в 30 странах их просили уточнить, верят ли они в персонифицированного бога, «который занимается судьбой каждого человеческого существа лично». Здесь имеется в виду больше, чем просто вмешательство Бога в дела мира. Однако результаты исследования напоминают приведенные выше: доля верующих меняется в широких пределах – от 20 до 30 % в большинстве европейских стран до 68 % в США. Но при этом также наблюдается массовое признание (в исследованиях, проходивших на протяжении двух десятилетий) вовлеченного и вмешивающегося во все Бога. Ясно, что в большинстве своем те, кто принимает Бога, будут теистами, а не деистами.

Незадолго до написания этих абзацев один свидетель Иеговы прислал мне по электронной почте статью «Нерассказанная история Творения», в которой о природе Бога говорилось достаточно конкретно:

Бог – это личность, индивидуальность. Он не какая-то там неопределенная сила, бесцельно блуждающая во Вселенной. У него есть мысли, чувства и цели.

Более интеллектуальные верующие посмеялись бы над таким описанием и заявили бы, что Бог вовсе не похож на человека, на личность, и что «верное» описание Бога – это их собственное туманное и безличностное божество. (Откуда им известно, что это так, не указывается.) Но многие весьма уважаемые богословы-«небуквалисты» с этим не согласны и до сих пор наделяют Бога личностными качествами. Список божественных атрибутов из «Национального католического альманаха» читается как словарное определение:

Атрибуты Бога. Хотя Бог един и прост, мы получим более полное представление о нем, если будем говорить о таких его характеристиках: всемогущий, вечный, святой, бессмертный, громадный, неизменный, неисповедимый, неизреченный, бесконечный, разумный, невидимый, справедливый, любящий, милосердный, высочайший, мудрейший, всемогущий, всеведущий, вездесущий, терпеливый, совершенный, предвидящий, самодостаточный, верховный, истинный.

А вот каким видит Бога Ричард Суинбёрн:

Я считаю утверждение «Бог существует» (и аналогичное ему «Существует Бог») логически эквивалентным «Непременно существует личность без тела (то есть дух), неизбежно вечный, совершенно свободный, всемогущий, всезнающий, совершенно добрый и к тому же создатель всего». Я использую слово «Бог» как имя личности, соответствующей этому описанию.

Алвин Плантинга – американский аналог Суинбёрна: уважаемый философ и богослов, одно время президент Американской философской ассоциации. Что он говорит о Боге?

Далее то, что [Дэниел Деннет] называет «антропоморфным» Богом, в точности соответствует тому, во что верят традиционные христиане – Бог-личность, существо того рода, кто способен к познанию, кто имеет цели и задачи, кто может действовать и в самом деле действует на основе известного ему таким образом, чтобы попытаться добиться этих целей.

На каждое теологическое заявление о том, что Бог – это сила или дух, о котором мы мало что можем сказать (помимо того, что он существует), я могу привести несколько заявлений от богословов и верующих, которые клянутся в том, что Бог напоминает могущественную, но бестелесную личность с человеческими эмоциями, побуждениями и любящей натурой. Такой взгляд на божество не слишком отличается от взглядов уже упоминавшихся свидетелей Иеговы или даже от того, как Бог описывается маленьким детям в «Карманном справочнике Брюса и Стэна о том, как нужно говорить с Богом»:

Очень важно понимать, что Бог – не безличная сила. Хотя и невидимый, Бог очень «личный» и обладает всеми характеристиками личности. Он знает, слышит, чувствует и говорит.

Прогрессивные богословы, такие как Карен Армстронг и Дэвид Бентли Харт, считают, что Бог совсем не таков. Они либо попросту отбрасывают всеобщую веру в персонифицированного Бога, либо утверждают (без каких бы то ни было убедительных причин), что она ошибочна. И даже если вы считаете, что неясный Бог – «основание бытия» – наиболее убедителен, вы игнорируете при этом веру тех, кто реализует свои догмы среди людей. Разумеется, можно работать и с «лучшими» аргументами в пользу существования Бога. Правда, они неизменно оказываются настолько расплывчатыми, что их едва ли можно фальсифицировать, а тем более понять. Намного важнее разобраться с теми религиозными представлениями, которых придерживается подавляющее большинство обитателей Земли.

Другие эмпирические утверждения религии

Какие еще истины, помимо существования Бога, ценят и утверждают религии? Я взял один из вариантов Никео-Цареградского Символа веры. Это заявление еженедельно читается во многих христианских церквях и схоже с множеством утверждений других вероисповеданий. Хотя не исключено, что многие христиане произносят эти слова без особой веры, другие определенно воспринимают их как непреложную истину. И буквально каждое слово в этом Символе веры представляет собой утверждение о свойствах Вселенной:

Верую во единого Бога

Отца Вседержителя,

Творца неба и земли,

всего видимого и невидимого.

И во единого Господа Иисуса Христа,

Сына Божия, единородного,

рожденного от Отца прежде всех веков,

Света от Света,

Бога истинного от Бога истинного,

рожденного, не сотворенного,

одного существа со Отцом,

через которого все сотворено;

для нас, людей, и для нашего спасения

сошедшего с небес,

принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы и сделавшегося человеком,

распятого за нас при Понтии Пилате,

страдавшего и погребенного,

воскресшего в третий день

согласно с Писаниями (пророческими),

восшедшего на небеса и сидящего одесную Отца,

и снова грядущего со славою

судить живых и мертвых,

Царству Его не будет конца.

И в Святого Духа, Господа, дающего жизнь,

исходящего от Отца, поклоняемого и прославляемого равночестно с Отцем и Сыном,

говорившего чрез пророков.

И во единую, Святую, Вселенскую и Апостольскую Церковь.

Исповедую единое крещение во оставление грехов.

Ожидаю воскресения мертвых и жизнь будущую. Аминь.

Если говорить коротко, то Символ веры утверждает следующее: существует монотеистический Бог, который тем не менее каким-то образом состоит из трех частей (включая Иисуса и Святой Дух). Этот Бог сотворил Вселенную. Он послал своего сына – рожденного девственницей – как земную жертву ради того, чтобы избавить верующих от греха. Символ веры также утверждает, что сын Божий (тоже Бог) был распят, но воскрес через три дня. И хотя в настоящий момент обитает на небесах, однажды он вернется, поднимая мертвых и провозглашая вечный приговор – либо благодать, либо геенна огненная. Крещение считается необходимым для попадания на небеса. Это все эмпирические утверждения об окружающем мире: они либо соответствуют истине, либо нет, даже если некоторые из них трудно исследовать.

Эти утверждения, разумеется, полностью противоречат положениям других религий. Иудеи, мусульмане, индуисты и сикхи не признают в Иисусе мессии. Мусульмане уверены, что те, кто признает, на веки вечные попадут в ад. Разве выбор между такими разными вариантами веры не требует от человека оценить истинность догмы?

И все же, откуда нам знать, насколько буквально воспринимают произносимые слова те, кто еженедельно читает, скажем, Никео-Цареградский Символ веры? Взгляните на результаты опросов: многие из них показывают, что подобный буквализм широко распространен. Последнее исследование среди американцев – опрос выборки граждан США, проведенный маркетинговой исследовательской компанией Harris Interactive в 2013 г. Этот опрос показывает удивительно большое число людей, которые принимают утверждения о сверхъестественном на веру. Помимо 54 %, которые «абсолютно уверены в существовании Бога» (еще 14 % «просто уверены» в этом), доля тех, кто верит в такие вещи, как божественность Христа, чудеса, существование рая, ада, Сатаны, ангелов и жизнь души после смерти, превышает 56 %. Напротив, только 47 % верит в дарвиновскую теорию эволюции (мы, ученые, предпочитаем использовать слово «принимают», а не «верят», когда говорим о научных теориях). Далее, 39 % американцев воспринимают Бога как мужчину и только 1 % – как женщину (38 % не видят в Боге «ни того ни другого»). Это подтверждает мысль о том, что даже если люди видят в Боге бестелесную личность, то личность эта тем не менее нередко обладает гениталиями. Что же до достоверности Писания, то 33 % принимают Ветхий Завет как «полностью Слово Господне», и 31 % то же самое говорит о Новом Завете. И помните, что эта статистика основана на выборке всех американцев, не только верующих. Бесспорно, буквальное восприятие Писания широко распространено в США. Более того, в некоторых случаях это часто будет мнением большинства.

Читатели из Великобритании, несомненно, думают: «Ну хорошо, это же сверхрелигиозные Соединенные Штаты. Мы-то далеко не такие набожные». И это правда. Но и Великобритания демонстрирует удивительно высокий уровень религиозного буквализма. В 2011 г. Джулиан Баггини, философ-атеист, симпатизирующий тем не менее религии, устал от утверждений «рьяных» атеистов, которые, по его мнению, ошибочно считали, что христианство сильно зависит от фактов. Чтобы собрать данные о содержании религиозных убеждений, Баггини организовал онлайн-опрос в Guardian и собрал сведения о почти 800 христианах, регулярно посещающих церковь. Конечно, это вряд ли можно сравнить с правильным и строгим «научным» опросом, проведенным Harris Interactive или Институтом Гэллапа, – ведь на результаты мог заметно повлиять тот факт, что более религиозные люди отвечали на вопросы с большей готовностью. Тем не менее Баггини был поражен буквализмом тех, кто откликнулся на его приглашение. К примеру, на вопрос о том, почему они посещают церковь, 66 % ответили, что делают это, чтобы «поклониться Богу», и лишь 20 % идут в храм за «чувством общности» (вот и ответ на утверждения о том, что социальные аспекты религии намного перевешивают ее догмы!). Кроме того, очень многие согласились с тем, что события Книги Бытия, такие как история Адама и Евы, на самом деле имели место (29 %), что Иисус действительно творил чудеса, такие как чудо с хлебами и рыбами (76 %), что смерть Иисуса на кресте была необходима для искупления человеческих грехов (75 %), что Иисус реально воскрес (81 %) и что для обретения вечной жизни необходимо признать Иисуса своим Господом и Спасителем (44 %). Пристыженный Баггини отказался от своих прежних взглядов:

Итак, какой можно сделать основной вывод? Что бы ни говорили некоторые о том, что религия – это больше практика, чем вера, больше обычай, нежели догма, больше образное воплощение морали, нежели фактические утверждения логоса, огромное большинство посещающих церковь христиан, судя по всему, воспринимает ортодоксальную доктрину достаточно буквально… Это, мне кажется, достойный ответ тем, кто отмахивается от атеистов, особенно в их «новой» разновидности, из-за того, что те одержимы буквальными представлениями, связанными с религией, и не обращают внимания на этические и практические ее стороны. Результаты исследования говорят о том, что атеисты не напрасно критикуют религию за распространение суеверий и веры в сверхъестественное.

Если говорить об остальном мире, то данных у нас не так много. Тем не менее все исследования (особенно за пределами Европы) показывают высокий уровень религиозного буквализма. Опрос агентств Ипсос и Рейтерс 2011 г. показал, что в существование рая и ада верят 19 % суммарного населения 23 исследованных стран (от 3 % шведов до 62 % индонезийцев). Той же веры придерживаются 41 % американцев и лишь 10 % британцев. Мы видим некоторое несоответствие этих результатов с опросом Harris Interactive, согласно которому доля американцев, которые верят в рай и ад, еще выше. Эта разница, возможно, объясняется тем, что вопросы были сформулированы по-разному. И можно рассудить, что не следует видеть в каких бы то ни было статистических данных точную оценку. Тем не менее ни один опрос не показывает, что большинство верующих воспринимают Священное Писание скорее метафорически, нежели буквально.

Мусульмане особенно благочестивы и склонны к буквализму. Нет ничего удивительного в том, что проведенный Исследовательским центром Пью в 2012 г. опрос 38 000 людей, считающих себя мусульманами, в 38 странах показал, что вера в Аллаха и пророка его Мухаммеда почти универсальна (средняя доля верующих составляет от 86 % в Юго-Восточной Европе до 98–100 % на Ближнем Востоке и в Северной Африке). Но тем, кто не знаком с исламом, могло бы показаться удивительным, что во всех исследованных странах больше половины мусульман утверждают, что Коран «следует читать буквально, слово в слово». Доля таких ответов варьировалась от 54 % в Демократической Республике Конго до 93 % в Камеруне (для Ближнего Востока данных нет). Вера мусульман в ангелов колеблется от минимума в 42 % в Албании до максимума в 99 % в Афганистане (в США – 90 %); при этом в 23 из 38 исследованных стран данный показатель составил более 80 %.

Исследование показывает, что в целом большинство мусульман воспринимает Коран буквально. Они даже более верны Писанию, чем высокорелигиозные американцы. Исламский буквализм – одна из причин того, что при виде любого, даже кажущегося, оскорбления своей веры (к примеру, датских карикатур на пророка Мухаммеда) мусульмане массово поднимаются, что часто вызывает всплеск насилия. Они часто заявляют, что на самом деле верят в то, во что верят, и именно вера, а не разум, становится основной движущей силой преступлений на религиозной почве. Ислам, разумеется, не уникален в этом отношении. Как мы увидим в последней главе, вера может быть одинаково опасна вне зависимости от того, о какой религии идет речь.

Для примиренцев и тех атеистов, кто «верит в веру», очень характерно выгораживать религию, объясняя действия, откровенно ею вызванные, «политикой» или «социальными дисфункциями». (Во многих мусульманских странах, однако, практически отсутствует грань между религией, политикой и общественными нравами.) Это всего лишь расширение утверждения о том, что на самом деле религия не претендует на знание каких-то истин о Вселенной. В дискуссии со Стивеном Пинкером о сциентизме – представлении о том, что наука часто вторгается в те области, где ей нечего делать, – редактор New Republic Леон Уисельтир писал: «Лишь очень небольшая доля верующих любой из авраамических религий, к примеру, когда-либо воспринимала Писание буквально». Но это попросту неправда. Возможно, некоторые христиане действительно видят в Библии в основном аллегорию, но существуют догмы, от которых так просто не откажешься и по которым можно, по существу, диагностировать любую конфессию. Уильям Дембски, южный баптист и видный защитник креационизма, выделил в христианстве следующие «неразменные» догмы: божественное творение, отражение Божественной славы в мире, исключительность человека, сотворенного по образу и подобию Божию, и воскресение Христа. Эти утверждения представляют собой эпистемологические основы веры, и буквально каждый верующий придерживается каких-то из них. (Для христиан последней цитаделью часто служит Воскресение.) Как я часто говорю, некоторые верующие воспринимают буквально чуть ли не все, но практически каждый воспринимает буквально хоть что-нибудь.

Писание: точный рассказ или аллегория?

Это вновь возвращает нас к щекотливому вопросу метафоры и аллегории (аллегория – это всего лишь расширенная метафора: самостоятельная история, которую не следует воспринимать буквально, поскольку она символизирует лежащее в ее основе послание). В теологии частенько можно наблюдать следующую закономерность: по мере того как различные области науки – эволюционная биология, геология, история и археология – опровергают религиозные догмы одну за другой, эти догмы превращаются из буквальных истин в аллегории. Это одно из серьезнейших различий между наукой и религией. Если какое-то научное утверждение опровергается, оно немедленно отправляется в мусорную корзину, где уже скопилось множество отличных идей, которые просто не оправдались. Когда опровергается религиозное утверждение, оно часто превращается в метафору, которая должна преподать верующим некий «урок». Хотя некоторые библейские события трудно рассматривать как аллегории (в качестве примеров можно вспомнить кита, который проглотил Иону, и мучения Иова), теологический ум бесконечно изобретателен и всегда способен отыскать моральное или философское поучение в выдуманной истории. Ад, к примеру, стал метафорой «разлуки с Богом». И теперь, когда мы знаем, что Адам и Ева не могли быть предками всех живущих на Земле людей (см. третью главу), в «первородном грехе», который они передали потомству, некоторые верующие видят метафору человеческого эгоизма, развившегося в процессе эволюции.

Далее, многих прогрессивных верующих оскорбляют утверждения о том, что почти все в Библии следует воспринимать буквально. Один из самых часто употребляемых аргументов против подобного таков: «Библия – не учебник». Видя эту фразу, я автоматически перевожу ее как «В Библии не все правда», ибо в этом и заключается ее смысл. Утверждение о «не учебнике», разумеется, служит верующим оправданием и разрешением выбирать для себя настоящие истины в Писании (или, если речь идет о прогрессивных мусульманах, таких как Реза Аслан, то в Коране).

В самом деле, даже разговор о том, что существует историческая традиция буквального восприятия Писания, может сильно расстроить «современных» верующих, поскольку сейчас принято утверждать, что буквализм – исключительно современное явление. Однажды я написал на своем сайте, что история Адама и Евы не может быть буквальной истиной, поскольку эволюционная генетика показала: размер популяции человека всегда был намного больше одной пары. Тогда писатель Эндрю Салливан раскритиковал меня за предположение о том, что верующие считают первую пару людей историческими личностями:

Нет никаких данных о том, что райский сад всегда рассматривался фигурально? Неужели? Сам-то Койн читал эту штуку? Я презираю всякого, кто, имея мозги (конечно, у кого эти мозги не засорены фундаментализмом), считает, что это все должно толковаться буквально.

Тем не менее многие века христиане (включая и католическую церковь, к которой принадлежит Салливан) воспринимали Адама и Еву как единственных предков человечества. И в этом нет ничего удивительного, ведь библейское описание вполне конкретно и не несет ни малейшего намека на аллегоричность.

Скажем, когда Иисус говорит притчами (вспомним хотя бы доброго самаритянина), всем ясно, что он просто рассказывает историю, чтобы преподать определенный урок. Но книга Бытия толкуется не так. Более того, католики всегда буквально придерживались религиозного моногенизма – представления о том, что все люди биологически происходят от Адама и Евы. Реальность Эдемского сада, грехопадение, Адам и Ева как наши предки – все это без вопросов принимали ранние богословы и отцы церкви, такие как святой Августин, Фома Аквинский и Тертуллиан. Хотя некоторые, взять того же Оригена, высказывались на этот счет туманно. Однако в 1950 г. папа Пий XII подтвердил моногенизм как официальную позицию церкви в своей энциклике Humani Generis. После утверждения о том, что церковь не возражает против исследования и обсуждения эволюции – до тех пор, пока все согласны, что в ходе этого процесса только человек получил от Бога душу, – папа отказался так же широко толковать Адама и Еву:

Когда речь идет о другой гипотезе, которую называют полигенизмом, чада Церкви не обладают подобной свободой. Ибо верные не могут принять учения, защитники которого утверждают, что либо на земле после Адама были истинные люди, не произошедшие от него путем естественного воспроизводства, как от праотца всех людей; либо Адам представляет собой совокупность этих многочисленных праотцев. Мы действительно не видим способа сочетать подобное положение с тем, чему учат источники откровения, и с тем, что предлагают тексты Учительства Церкви о первородном грехе, который имеет свой корень в поистине личном грехе Адама и передается всем через их происхождение, и будет во всяком, как его собственный.

Никакого пространства для увиливаний. Владыка церкви настаивает, что исторический Адам действительно совершил грех, который унаследовали его отпрыски (как будто грех – это ген, который не способен исчезнуть), и эти греховные отпрыски стали прародителями всего человечества.

Исторический акцент на существовании конкретных Адама и Евы и принципиальное значение этой пары в теологии подчеркивает историк Дэвид Ливингстон в книге «Предки Адама»:

Вне зависимости от того, насколько по-разному представлялся Эдемский сад с древнейших времен через Средневековье до недавних дней, и вне зависимости от различий в вычислении даты сотворения Земли, мысль о том, что каждый представитель рода человеческого происходит от библейского Адама, всегда была стандартной доктриной исламской, иудейской и христианской мысли. Хотя бы в этом отношении, если ни в каком другом, катехизис Вестминстерских богословов XVII века может говорить за всех, когда объявляет, что «весь род человеческий» происходит от Адама «путем естественного воспроизводства». Таким образом, самоощущение людей, понимание ими своего места в божественно организованном порядке вещей, сама их идентичность как людей, созданных по образу и подобию Божию, строится на концепции человеческого происхождения, в которой библейский рассказ считается буквальной истиной, а все расовое разнообразие человечества возводится к трем сыновьям Ноя и, в конечном итоге, к Адаму и Еве.

Я остановился на Адаме и Еве по двум причинам. Первая из них – просто желание показать, что, несмотря на утверждения прогрессивных верующих вроде Салливана, невозможно отрицать, что на протяжении веков значительная часть Библии воспринималась буквально, особенно когда – как в случае с первой парой людей – на кону стоит важная церковная доктрина. Я часто слышу утверждения богословов о том, что их предшественники, такие как Фома Аквинский и святой Августин, не были буквалистами и что буквализм появился лишь в XIX или даже XX веке. Но это искажение фактов, и его цель – спасти церковь от неловкого признания в том, что она принимала всерьез истории, которые теперь воспринимаются как откровенные выдумки.

Святого Фому Аквинского, к примеру, часто превозносят за то, что он доказывал: Писание можно истолковать метафорически. Однако такое утверждение неточно и легко опровергается, стоит лишь прочесть труды Аквината. На самом деле он считал, что Писание можно толковать как буквально, так и метафорически. Иными словами, Фома Аквинский увиливал от прямого ответа, но, что важно, подчеркивал: если между метафорической и буквальной интерпретацией Библии возникает конфликт, то предпочтение следует отдать буквализму.

Вот как, к примеру, Фома Аквинский в «Сумме теологии»[10] рассуждает о реальности рая, обиталища Адама и Евы:

Августин говорит: «Три общих мнения преобладают о рае. Одни понимают это место лишь как телесное; другие как место полностью духовное; тогда как третьи, мнение которых, признаюсь, мне приятно, считают, что рай был одновременно телесным и духовным».

Я отвечаю, что, как говорит Августин: «Ничто не мешает нам придерживаться, в надлежащих пределах, духовного рая; до тех пор, пока мы верим в истинность событий, описанных как происшедшие». Ибо все, что Писание говорит нам о рае, объясняется как вопрос истории; и везде, где Писание использует этот метод, мы должны считать историческую истинность рассказа фундаментом любого духовного объяснения, которое мы могли бы предложить.

Фома Аквинский верил не только в рай, но и в одномоментное сотворение биологических видов и предков человечества Адама с Евой, а также в молодую Землю (возрастом менее 6000 лет), буквальное существование Ноя и события Всемирного потопа. Кроме того, Аквинат был одержим ангелами. Он не только был уверен в их реальности, но и посвятил большой раздел «Суммы теологии» («Трактат об ангелах») их существованию, числу, природе, тому, как они двигаются, что знают и чего хотят. Философ Эндрю Бернштейн описывает такой богословский анализ темных и ничем не подтвержденных утверждений как «квинтэссенцию трагедии теологии: приложение мощного человеческого интеллекта, гения, глубокой и строгой логической дедукции – к изучению пустого места».

Блаженный Августин, оставивший много комментариев к Книге Бытия, прямо говорит, что священный текст, хотя и несет в себе духовное послание, основан тем не менее на исторических событиях:

В самом деле, повествование в этих книгах ведется в форме речи о предметах не иносказательных, как в Песни Песней, а исторических, как в книгах Царств и других ей подобных. А так как здесь рассказывается о таких вещах, которые вполне известны из опыта человеческой жизни, то не составляет особого труда понимать их сначала в буквальном смысле, чтобы потом выводить из них и то, что могут они знаменовать в будущем.

Кроме того, Блаженный Августин был буквалистом в отношении многих вещей, которые позже были отвергнуты наукой: молодой Земли, одномоментного акта творения, исторической реальности Адама и Евы, рая, Ноя и его ковчега. По иронии судьбы и он, и Фома Аквинский были сразу же отнесены примиренцами к последователям «небуквальной» теологии, которая полностью совместима с наукой в целом и с теорией эволюции в частности. Утверждать такое могут только те, кто не читал этих богословов или на многое готов ради того, чтобы обелить историю церкви.

Я мог бы продолжать еще долго, но приведу только два примера. Протестант-реформатор Жан Кальвин верил в девственность Марии, существование Адама и Евы и ад. Как и Фома Аквинский, он считал, что еретиков следует казнить. Что же до метафорической интерпретации Корана, о ней не может быть и речи: как мы уже видели, большинство мусульман воспринимают эту книгу как истину.

Гнев Салливана по поводу Адама и Евы побуждает меня привести еще один пример. Если вы захотите истолковать значительную часть Библии как аллегорию, вам придется отринуть всю историю теологии, переписать ее в угоду вашей прогрессивной, ориентированной на науку вере. Кроме того, делая вид, что вы следуете традициям средневековых богословов, вы должны будете объяснить, каким образом умудряетесь вычленить истину из метафор. Что есть аллегория и что есть правда? Как их различить? Это особенно сложно для христиан, поскольку исторические свидетельства существования Иисуса – то есть реального человека, жизнь которого обросла мифами – не слишком прочны. А доказательства того, что Иисус был сыном Божиим, неубедительны, поскольку опираются исключительно на утверждения Библии и интерпретации людей, сделавших записи через несколько десятилетий после событий, описанных в Новом Завете.

Если вера частенько опирается на факты, то при их опровержении мы могли бы ожидать одного из двух: либо люди откажутся от своей веры (или какой-то ее части), либо будут упрямо отрицать факты и доказательства, противоречащие их вере.

Первый вариант встречается нечасто, а вот свидетельств того, что по крайней мере основные догматы веры устойчивы к научным доказательствам, хватает. Как мы уже видели, 64 % американцев сохранили бы свои религиозные воззрения даже в том случае, если бы наука их опровергла, и лишь 23 % подумали бы о том, чтобы сменить свои убеждения. Лишь чуть менее обескураживающие результаты дал онлайн-опрос Джулиана Баггини среди британских христиан, посещающих церковь. 41 % опрошенных либо согласились с утверждением «Если наука противоречит Библии, я поверю Библии, а не науке», либо сказали, что скорее согласны с ним, нежели не согласны.

Теория эволюции: самая серьезная проблема

Наиболее очевидный пример сопротивления религии науке представляет собой, разумеется, отношение верующих к теории эволюции. Хотя это отнюдь не единственная научная теория, которая противоречит Писанию, ее следствия, затрагивающие материализм, человеческую исключительность и мораль, очень тревожат многих верующих. При этом теория эволюции подтверждается массой научных данных – их не меньше, чем имеется в пользу «микробной теории» (теории о том, что инфекционные болезни вызываются микроорганизмами), которую никто не оспаривает.

В самом деле, значительное число верующих отрицают теорию эволюции. В 23 странах, где в 2011 г. агентства Ipsos и Reuters проводили опрос об отношении к эволюции человека, 28 % отвергли теорию эволюции в пользу креационизма, причем в более религиозных странах эта доля была выше. Больше всего людей, отказывающихся признавать эволюцию человека, обнаружилось в Саудовской Аравии и Турции. (Та же закономерность наблюдается в США: в наиболее религиозных штатах гораздо чаще отрицают эволюцию.) Особенно пугающим это выглядит в США – стране, которая считается продвинутой в научном отношении. Тем не менее, когда дело доходит до теории эволюции, многие американцы живут в бронзовом веке. Опрос, проведенный институтом Гэллапа в 2014 г., показал, что не менее 42 % американцев можно назвать библейскими креационистами и сторонниками молодой Земли. Они согласны с утверждением, что люди были созданы в своем современном виде не более 10 000 лет назад. Еще 31 % оказались одновременно теистами и эволюционистами и готовы признать эволюцию с одной оговоркой: она сверхъестественным образом начата и проводится Богом. И лишь 19 % американцев – меньше чем один из пяти – принимают эволюцию в научном духе, то есть как естественный неуправляемый процесс. Эти показатели почти не менялись последние три десятилетия, лишь в самое последнее время доля тех, кто принимает естественную эволюцию, чуть выросла.

Такое отрицание теории эволюции невозможно объяснить тем, что американцы не знакомы с научными данными. Мы живем в век, когда популяризация науки вышла на беспрецедентный уровень, – достаточно вспомнить Ричарда Докинза, Карла Сагана, Дэвида Эттенборо, Нила Деграсса Тайсона и Эдварда Уилсона. Свидетельства эволюции повсюду – стоит пару раз кликнуть мышкой, открыть журнал National Geographic или просто нажать на кнопку телевизионного пульта. И все же американцы отвергают эволюцию точно так же, как три десятилетия назад.

Причина понятна. В 2007 г. на вопрос о том, почему они не признают эволюцию, американцы в качестве основной причины называли веру в Иисуса (19 % респондентов), в Бога (16 %) или религию вообще (16 %). Любая из этих причин была популярнее, чем вариант «недостаточности научных доказательств эволюции» (14 %). Другие исследования показывают, что, хотя религиозные американцы знают о науке чуть меньше, чем неверующие, представления и тех и других о том, что на самом деле утверждает теория эволюции, примерно одинаковы. Тем не менее при любом отношении к науке верующие отрицают факт эволюции намного чаще, чем это делают неверующие. Более того, чем больше религиозный человек знает о науке, тем сильнее он отвергает эволюцию! Причина такого упрямого отрицания фактов, очевидно, не в недостатке образования или невежестве, а в религиозности.

В самом деле, вера бьет факты даже тогда, когда церковные власти их принимают. Католическая церковь, к примеру, принимает некую форму теистической эволюции, в значительной мере естественной, но управляемой Богом, который в какой-то момент вложил душу в вид Homo sapiens. Тем не менее 27 % американских католиков цепляются за библейский креационизм, считая, то человек создан Богом одномоментно и с тех пор остается неизменным. Это значит, что сопротивление эволюции в Америке можно отнести исключительно на счет религии. Бывают религии без креационизма, но не бывает креационизма без религии.

Полезно иногда спрашивать религиозных людей о том, что могло бы заставить их отказаться либо от «необсуждаемых» догм их веры (скажем, от постулата о божественности Иисуса или представления о том, что Коран есть слово Аллаха), либо вообще от веры. Очень часто в ответ слышишь: «Ничто не заставит меня отказаться от моих убеждений». Как мы увидим позже, это одно из многих принципиальных различий между отношением к религиозной «истине» и научной истине. Ученые не только постоянно заняты поиском доказательств, которые опровергли бы их любимые теории, но часто точно знают, как именно это можно сделать. В науке нет «необсуждаемых» догм.

Бывает ли вера без притязаний на истину?

Разумеется, религия озабочена не только притязаниями на истину. Как отметил Фрэнсис Спаффорд, многие верующие (возможно, большинство) религиозны не потому, что церковь убедила их своими аргументами в пользу Писания и существования Бога. Религия действительно часто представляет собой «сооружение из чувств, дом, построенный из эмоций». Вера в Бога в таком случае идет не от доказательств, а от наставлений окружающих или некоего откровения, которое кажется реальным. «Доказательства», нередко состряпанные богословами, которые специализируются на оправдании и закреплении приобретенной в детстве веры, приходят позже. А может быть, и никогда, ибо трудно сказать, какая доля религиозных людей хотя бы раз слышала аргументы в пользу существования Бога. Опрос 2010 г. показал, в частности, что американцы чудовищно невежественны в области доктрин христианства: лишь 42 % католиков смогли назвать Бытие как первую книгу Библии, и только 55 % знали, что хлеб и вино во время Причастия становятся телом и кровью Христовыми, а не просто их символизируют.

Далее, часто говорят, что социальный и эмоциональный аспекты принадлежности к определенной группе, а вовсе не религиозные догмы, по-настоящему побуждают людей вступать в общины. Психолог Джонатан Хайдт, к примеру, видит в религиозной общности основную мотивацию к участию в совместных религиозных действах. Эта идея требует дальнейшей разработки, поскольку некоторые данные ей противоречат. К примеру, опрос британских христиан, проведенный Баггини, показал: доля тех, кто идет в церковь поклоняться Богу, намного выше, чем тех, кто стремится ощутить себя частью общины или получить духовное руководство от чтений и проповедей.

Но даже если религия дает утешение и другие социальные блага, нам необходимо понять, насколько эти блага опираются на веру в то, что утверждения именно твоей религии истинны. Много ли христиан остались бы христианами, если бы наверняка знали, что Христос не был божеством и не воскрес, но, как считают некоторые библеисты вроде Барта Эрмана, просто был пророком на древнем Ближнем Востоке? Многие ли мормоны сохранили бы свою веру, если бы точно знали, что Джозеф Смит сам гравировал золотые листы, будто бы преподнесенные ему ангелом Моронием? Трудно отвечать на подобные вопросы, но мы точно знаем: многие из тех, кто отказался от религии, объясняли это не потерей ощущения единства с общиной, а утратой веры в доктрины церкви.

Стэнфордский антрополог Таня Лурман завершила свою популярную книгу «Когда Бог отвечает» следующим выводом: «Люди приходят к вере не просто потому, что решают после длительного размышления, что учение церкви истинно, а потому, что получают опыт непосредственного общения с Богом. Они чувствуют присутствие Бога. Слышат голос Бога. Их сердца наполняются пламенем радости». Ее тезис таков: умение общаться с Богом нужно осваивать тяжким трудом. Но разве те, кому это удалось, испытали бы такую радость, если бы не верили, что Бог их слышит? Вряд ли особая благодать осеняет тех, кто считает, что беседует сам с собой.

Судя по всему, богословы двойственно относятся к эмпирическим утверждениям религии. Обращаясь к членам академического сообщества или прогрессивному духовенству, они намеренно преуменьшают их значение, но если разговор ведется с «настоящими» верующими, не забывают лишний раз напомнить, что вера зиждется на утверждениях о том, что истинно во Вселенной. Элвин Плантинга, к примеру, в одной из своих книг замечает, что буквальная истинность Библии вторична по отношению к ее моральным урокам:

Цель состоит в том, чтобы понять, чему Бог учит нас в каждом сюжете. Не нужно задаваться вопросами, действительно ли то, чему нас учат, истинно, правдоподобно или подкреплено прочными аргументами.

Но всего годом раньше Плантинга утверждал, что Бог не только существует, но и обладает человеческими чертами:

[В христианстве, иудаизме и исламе] теизм – это вера в существование всемогущей, всеведущей, идеально доброй нематериальной личности, которая создала этот мир, создала человеческие существа «по своему образу и подобию». Наши обязанности – поклонение, послушание и верность… Так что Бог, согласно теистическим воззрениям, это личность: существо, обладающее знаниями и привязанностями (симпатиями и антипатиями). Бог руководит нами и способен действовать согласно своим убеждениям ради достижения своих целей.

Можно задать верующим следующий вопрос: «Насколько важно на самом деле, истинны ли те рассказы о Боге, в которые вы верите, – или вам все равно?» Если важно, то вы должны оправдать то, во что верите; если не важно, то вы должны оправдать веру как таковую.

Как мы скоро узнаем, и богословы, и рядовые верующие демонстрируют высокую устойчивость к любым аргументам, цель которых – доказать ложность идеи Бога. Они часто изобретают способы оправдания положений религии перед лицом противоречащих данных. Подобные механизмы защиты позволяют предположить, что людям не все равно, истинны их религиозные воззрения или они просто выдумка, полезная с точки зрения психологии.

Несовместимость

Теперь нам потребуется, конечно, определение несовместимости, ведь всегда можно так истолковать это слово, что вера и факт покажутся вполне совместимыми друг с другом.

Позвольте для начала сказать, что я не подразумеваю под несовместимостью. Я не имею в виду логическую несовместимость: что существование религии априори ни при каких условиях не совместимо с научной практикой. Это очевидно неверно, поскольку в принципе могли бы одновременно существовать и наука, и Бог, которому следует поклоняться. Я не имею в виду и практическую несовместимость: идею о том, что попросту невозможно быть религиозным ученым или, напротив, верующим, положительно относящимся к науке. Это также неверно, поскольку и те и другие существуют в немалом числе. Наконец, я не утверждаю, что религиозные люди настроены против либо науки в целом, либо фактов, которые ею обнаруживаются. Хотя некоторые верующие не особенно согласны с теорией эволюции и космологией, подавляющее их большинство без проблем принимает основы генетики, объяснения причин болезней и методов их лечения, химическое взаимодействие молекул и принципы аэродинамики. В самом деле, буквально каждый современный человек ежедневно доверяет науке.

Снова обращусь к Оксфордскому словарю английского языка. Определение понятия «совместимость» в нем звучит так:

Взаимная терпимость; взаимное принятие или совместное присутствие в одном и том же; созвучность, сообразность, гармоничность, согласованность.

Религию и науку в принципе можно считать «взаимно терпимыми» в том смысле, что некоторые ученые и верующие терпят существование друг друга. Можно даже говорить о том, что они «взаимно принимают» друг друга (так обстоит дело с верующими учеными). Тем не менее я не вижу их «совместного присутствия в одном и том же» или же «созвучности, сообразности, гармоничности, согласованности» этих двух областей.

Я утверждаю, что наука и религия несовместимы потому, что пользуются разными методами получения информации о реальности, по-разному оценивают надежность и достоверность этой информации и в конце концов делают противоположные выводы о Вселенной. Религиозное «знание» конфликтует не только с научными данными, но и со «знанием», на которое претендуют другие религии. Наконец, религиозные методы, в отличие от методов научных, бесполезны для понимания реальности. Именно такую форму несовместимости описала – с некоторым юмором – популяризатор науки Натали Энжьер в цитате, приведенной в начале этой главы.

Можно было бы утверждать, опираясь на словарные определения, что религия и наука на самом деле совместимы, поскольку «сообразны» в одном отношении: царство науки охватывает всю информацию о Вселенной, тогда как царство религии вроде бы ограничивается моралью, смыслом и целью. Иными словами, они совместимы, поскольку дополняют друг друга. Я же в следующей главе попытаюсь доказать, что эта идея, которую провозгласил Стивен Джей Гулд, неверна в двух отношениях. Религия тоже обращается к фактам о Вселенной, и даже если считать, что религия действительно работает лишь над «великими вопросами» о цели и ценности человеческого существования, то следует заметить, что этими же вопросами занимаются и некоторые области науки, такие как светская философия, в которой не используется концепт Бога.

Ясно, что религии, которые не делают экзистенциальных утверждений (даосизм, конфуцианство, пантеизм) нельзя назвать несовместимыми с наукой в указанном смысле. Но теистические религии, подразумевающие вмешательство Бога в жизнь мира, конфликтуют с наукой на трех уровнях: на уровне методологии, результатов и философии.

Говоря о методологии, я утверждаю, что разницу между наукой и религией можно в конечном итоге определить по тому, как их приверженцы отвечают на вопрос: «Как определить, что я был неправ?»

Различие в методах порождает и различие получаемых результатов. Поскольку пути познания реальности у науки и религии очень отличаются, то и результаты их деятельности – «факты» – не должны быть одинаковы. Они до такой степени не одинаковы, что научные факты противоречат религиозным доктринам. Отсюда и несовместимость.

Наконец, первые два фактора несовместимости ведут к третьему: философскому неравенству. Наука выяснила на опыте, что принятие существования Бога и божественного вмешательства в нашу жизнь никак не помогает разобраться в устройстве Вселенной. Это привело к рабочему предположению (его даже можно назвать философией), что сверхъестественных существ следует условно считать несуществующими. Разберем затронутые вопросы по порядку.

Конфликт методов

Различия в методах, при помощи которых наука и религия утверждают свои «истины», очевидны. Наука включает в себя набор тщательнейшим образом настроенных инструментов, разработанных специально для того, чтобы определять, что реально, и избегать предвзятости подтверждения. Наука ценит сомнения и борьбу с традиционными предрассудками, отрицает абсолютные авторитеты и полагается на проверку идей с помощью экспериментов и наблюдений за природой. Обязательное условие научного познания – наличие доказательств, которые может проверить и оценить любой подготовленный и разумный наблюдатель. Кроме того, наука полагается на метод опровержения. Почти каждая научная истина сопровождается примерно таким комментарием: «Результат X показывает, что эта теория неверна».

Религия начинает с «истин», основанных не на наблюдениях, а на откровении, утверждениях авторитетов (часто под авторитетом подразумевается Писание) и догм. Большинство людей впитывают веру в детстве от родителей, учителей или ровесников, поэтому религиозные «истины» во многом зависят от того, кто произвел вас на свет и где вы выросли. Представления, обретенные таким образом, затем дополняются оборонительными сооружениями, которые делают их устойчивыми к опровержению. Хотя некоторые религиозные люди сомневаются в своей вере, сомнение не будет неотъемлемой частью веры и вообще не особенно приветствуется. Если, к примеру, приверженец Южной баптистской конвенции укажет, что у теории эволюции множество доказательств, а у истории творения из Книги Бытия их нет вовсе, его за это не похвалят.

Некоторые утверждения религии непроверяемы в принципе, поскольку подразумевают знание о безвозвратном прошлом. Не существует практически никаких способов показать, что Иисус был сыном Бога, Аллах лично продиктовал Коран Мухаммеду, а души буддистов переселяются в других людей или животных. (Доказательством таких утверждений могли бы, в принципе, стать единодушные свидетельства современников о чудесах, которыми якобы сопровождалось распятие Христа: в полдень на землю опустилась тьма, завеса в храме разорвалась надвое, произошли землетрясения, святые поднялись из своих могил. К сожалению, многочисленные историки того времени ничего не сообщили об этих явлениях.) Наука может указать на отсутствие доказательств подобных утверждений и положить их под сукно до появления оных. Когда ученые чего-то не знают (к примеру, природу загадочной темной материи, заполняющей Вселенную), они не делают вид, что во всем разобрались при помощи «иных способов познания», не имеющих отношения к науке. По поводу темной материи есть весьма интересные данные, но мы не станем утверждать, что знаем о ней все, пока не получим надежных доказательств. Такое отношение в точности противоположно тому, как верующие подходят к своим притязаниям на истину.

В конечном итоге религиозные исследования «истины», в отличие от научных, постоянно полагаются на факты предвзятости подтверждения. Вы начинаете с того, во что с детства приучены верить (или во что вам очень хочется верить), и принимаете только те факты, которые соответствуют вашим убеждениям и подкрепляют их. Это основа общепринятой теологической практики – апологетики, созданной для защиты религии от контраргументов и противоречащих ей данных. К примеру, факт биологической эволюции когда-то рассматривался многими как аргумент против существования Бога. Как мы увидим в дальнейшем, сегодня апологеты церкви решили, что эволюция – это именно то, чего следовало бы ожидать от хорошего Творца, который, разумеется, позволил бы жизни расцветать постепенно и отчасти самостоятельно, вместо того чтобы занудно и нединамично создавать все из ничего. У науки, напротив, нет апологетики, поскольку мы проверяем свои выводы, пытаясь найти против них контраргументы.

Разница в методологии науки и веры включает несколько противоположных подходов.

Вера

Важнейший компонент несовместимости науки и религии – это зависимость религии от веры, которая в Новом Завете определяется как «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». Философ Вальтер Кауфман описал это понятие как «сильную и даже очень сильную уверенность, не основанную на доказательствах, которые способны убедить всякого разумного человека». Поскольку Кауфман был атеистом, мы возьмем более нейтральное, «теологическое» определение веры из Оксфордского словаря английского языка:

Вера – принятие доктрин какой-либо религии, включающее обычно веру в бога или богов и в истинность божественного откровения. Вера (теол.) – духовное восприятие священных истин или божественной реальности, выходящее за пределы человеческих чувств и логических доказательств, рассматриваемое либо как свойство человеческой души, либо как результат озарения.

Обратите внимание: принять религиозные доктрины помогает откровение и «озарение». Это ведет к восприятию «Божественной реальности», выходящему за пределы человеческих чувств и логических доказательств. Очень похоже на определение Кауфмана, но согласитесь: способности постигать истины, лежащие за пределами нормального восприятия и логики, недостаточно для того, чтобы убедить большинство людей.

Богословы очень не любят определение веры как уверенности в чем-либо без доказательств или перед лицом доказательств об обратном, поскольку такая практика представляется неразумной. Но вера действительно неразумна, как любая система, требующая безусловного принятия без надежных доказательств. В религии, в отличие от науки, вера такого рода рассматривается как добродетель.

Если вы сомневаетесь в утверждении моего оппонента-лютеранина о том, что вера есть добродетель (из чего прямо следует, что разум сильно переоценивается), вы можете найти тому массу доказательств в христианских трудах (как библейских, так и экзегетических[11]). Фома Неверующий, которому потребовалось вложить персты в раны Христа, чтобы поверить, всегда рассматривался как заблудшая душа. Как сказал Иисус, «блаженны невидевшие и уверовавшие». Павел и ранние отцы церкви и богословы были неумолимы в своих нападках на разум, которые сконцентрировались в фидеизме. Согласно этой доктрине вера и разум не просто несовместимы, но и взаимно враждебны, а религиозные убеждения должны строиться исключительно на вере. Фидеизм воплощает несовместимость – нет, войну! – между наукой и религией. Он хорошо выражен в следующих двух отрывках (первый взят из Нового Завета, второй – из Тертуллиана). У Кьеркегора, кстати, было подобное мнение.

Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно.

И умер Сын Божий; это вполне достоверно, ибо ни с чем не сообразно. И после погребения воскрес; это несомненно, ибо невозможно.

Может показаться странным верить именно потому, что это абсурдно, но вообще-то в этом есть определенный смысл. Вера требуется именно в тех случаях, когда разумных причин для нее нет. Фидеизм иногда достигает оруэлловских высот, как явствует из слов святого Игнатия де Лойолы:

Чтобы быть во всем правым, необходимо всегда считать, что то, что я вижу белым, черное, если Церковь так решит, при этом веря, что между Христом Господом нашим, Женихом, и Церковью, Его Невестой, есть тот же Дух, который нас наставляет и направляет к спасению душ.

Взгляд на свободомыслие и любопытство как на качества, во всем уступающие вере и религиозному авторитету, главенствует и сегодня. Папа Франциск, которого превозносят за то, что он привнес в Ватикан дух терпимости и современности, в ноябре 2013 г. так раскритиковал в своей проповеди «дух любопытства»:

Дух любопытства – это нездоровый дух: он есть дух разделения, отдаления от Бога, дух многословия. Иисус даже считает нужным сказать нам нечто интересное: дух любопытства, мирской дух, ведет нас к смятению… Царство Божие среди нас: не нужно искать чего-то необыкновенного, чего-то сенсационного, идя на поводу у мирского духа. Дадим Святому Духу вести нас вперед с той премудростью, которая тиха, как дуновение ветра. Это Дух Царства Божия, о котором говорит Иисус. Да будет так.

Странное заявление, если учесть, что у Ватикана есть собственная астрономическая обсерватория с огромным телескопом, в которой работают священники.

Отрицание разума присуще не только католической церкви. Мартин Лютер, к примеру, был знаменит своими многочисленными заявлениями о том, что разум несовместим с христианством. Вот лишь два примера:

Ибо разум есть величайший враг, какой только есть у веры: он никогда не приходит на помощь вещам духовным, но – гораздо чаще – борется против Божественного Слова, обливая презрением все, что исходит от Бога.

Нет на земле среди всех опасностей более опасной вещи, чем богато одаренный и искушенный разум… Разум должен быть обманут, ослеплен и уничтожен.

У верующих есть ответ на обвинения в том, что они различают истину и ложь при помощи одной только веры. Это уловка типа «на себя посмотри», которая звучит примерно так: «Ну, у ученых тоже есть вера: вера в результаты, полученные другими учеными, вера в эмпирический подход и разум, позволяющий получить эти результаты, вера в то, что узнать о Вселенной побольше – это хорошо». Можно сказать то же самое проще: «В этих отношениях наука ничем не лучше религии». Как мы увидим в четвертой главе, это утверждение ложно, поскольку значение понятия «вера» в религиозном и обыденном смысле различно.

Авторитет как арбитр истины

Отношение к авторитетам – важное различие между наукой и верой. Во многих религиях окончательными арбитрами истины будут либо церковные догмы, либо богословы, и хотя паства может слегка отклоняться от церковной доктрины, создать собственную она не вправе. «Богохульство» и «ересь» – термины религии, а не науки. Католик, который отрицает, к примеру, Троицу, никак не изменит интерпретацию Ватикана. Более того, за свои сомнения он может быть отлучен от церкви. Лютеранский богослов, с которым я дискутировал в Чарльстоне, опирался на три символа веры (в том числе и Никео-Цареградский), а также «Формулу Согласия» – сборник трудов Лютера и других. Священники прогрессивной евангелической лютеранской церкви в США, к примеру, при рукоположении должны дать клятву поддерживать и распространять положения своей конфессии, среди которых – и первородный грех, и девственность Марии, и воскресение Христа, и обязательность крещения для обретения жизни вечной, и реальность спасения в небесах, и вечное наказание в аду.

А теперь представьте, что было бы, если бы наука работала так же. При получении степени доктора в области эволюционной биологии мне, к примеру, пришлось бы положить руку на «Происхождение видов» и поклясться в верности Дарвину и его идеям. Смешно, правда? Очевидно ведь, что подобная несгибаемость быстро положила бы конец всякому научному прогрессу. Ни научные тексты, ни сами ученые не считаются непогрешимыми. Я считаю «Происхождение видов» величайшей научной книгой всех времен, но она неверна во многих отношениях и содержит ошибки, связанные как с генетикой, так и с моей областью исследований – как это ни парадоксально, именно с происхождением видов. Если ученым нужно было бы непременно в чем-нибудь клясться, то лучше всего – в стремлении к истине без оглядки на какие бы то ни было авторитеты.

Правда, ученые тоже верят (но не слепо) некоторым авторитетам, но только тем, кто заслужил это достойными внимания предположениями или наблюдениями и экспериментами. Эта этика воплощена в латинском девизе Лондонского королевского общества (элитарнейшего собрания выдающихся ученых, врачей и инженеров Великобритании): Nullius in verba. В приблизительном переводе это означает: «Не верь никому на слово». Это «выражение решимости членов общества оспаривать верховенство авторитета и проверять все утверждения посредством фактов, установленных в ходе экспериментов».

Люди в большинстве своем не осознают, что значительное число религиозных догм, особенно христианских, выведено не из Писания или Откровения, а создано церковными иерархами с целью устранить разногласия среди паствы. Никейский собор, к примеру, был созван императором Константином в 325 г., чтобы упорядочить вопросы божественности Иисуса и существования Троицы. Несмотря на некоторые разногласия, на оба вопроса был дан положительный ответ. Иными словами, религиозные истины были установлены голосованием. Отпущение грехов посредством исповеди было введено в католичестве не ранее IX века; доктрина о непогрешимости папы римского была принята на Первом Ватиканском соборе лишь в 1870 г.; телесное вознесение Марии на небеса – вопрос, о котором спорили не одно столетие, – стал католической догмой лишь после того, как папа Пий XII в 1950 г. объявил его таковой. И только в 2007 г. папа Бенедикт XVI, действуя по совету учрежденной его предшественником комиссии, объявил, что души некрещеных младенцев теперь могут попасть в рай, а не болтаться в чистилище. Учитывая полное отсутствие новой информации по этому вопросу, хочется спросить: неужели кто-то может рассматривать это как разумный способ установления религиозной «истины»?

На самом деле такие изменения, как устранение чистилища с пути младенческих душ, исходят не из новой информации, а из вполне светских течений в обществе, в результате которых церковная догма начинает казаться необоснованной или даже варварской. Идея ада, к примеру, стала морально отталкивающей и трансформировалась из подземных котлов с кипящей смолой до более умеренного «отдаления от Бога».

Многие конфессии не хотят, чтобы их образ в общественном сознании был связан с отвержением науки; точно так же они не хотят слишком сильно отставать от общественной морали. Именно поэтому они часто жонглируют своими религиозными «истинами» с целью соответствия духу времени. Возможно, самым наглядным примером будет политика мормонов в отношении чернокожих в священстве. До 1852 г. афроамериканцам дозволялось быть священниками, но затем президент церкви Бригам Янг запретил им получать священный сан (у мормонов священство не оплачивается) и участвовать в некоторых религиозных церемониях – все потому, что пигментация их кожи якобы свидетельствовала о каиновой печати. Столетием позже эта доктрина попала под сильное давление американского движения за гражданские права, а также вступила в противоречие с желанием церкви вести миссионерскую деятельность в Бразилии – стране, где подобная расовая политика выглядела бы особенно одиозно. В результате в 1978 г., через десять лет после гибели Мартина Лютера Кинга, эта норма была пересмотрена: руководящий орган мормонской церкви объявил, что Бог, услышав их молитвы, послал «откровение» и сделал чернокожих полноправными мормонами.

Верит ли кто-нибудь, кроме самих мормонов, в такую версию событий? Все произошло слишком своевременно, слишком удобно. И почему Бог с самого начала не дал понять, что дискриминация чернокожих мормонов – это неправильно? В этом примере (но это верно и для многих других религиозных доктрин) мы видим, что «истина» возникает не из наблюдений и даже не из откровений, а по тайному сговору.

Несмотря на утверждения креационистов, которые рассматривают теорию эволюции как аналогичный тайный сговор между учеными, в науке подобных заговоров не существует. Химик Питер Эткинс верно заметил: «Теория естественного отбора стала революцией и ступенькой к славе; то же самое можно сказать о теории относительности и квантовой теории. Трепет открытия сам по себе будет отличным стимулом к еще большим усилиям. Все молодые ученые мечтают о революции». Ничего подобного нельзя сказать о богословах (Мартин Лютер – редкое исключение), которые либо втайне вынашивают свои еретические теории, либо осмеливаются лишь на мелкие изменения в интерпретации церковной доктрины.

Возможность опровержения

Я уже говорил, что научная теория хороша, если ее можно опровергнуть. Когда набирается достаточное количество фактических данных, противоречащих теории, человек либо изменяет эту теорию, либо отказывается от нее.

В религии отношение к фактическим данным совершенно иное. С самого начала важно отметить, что религия не отвергает научные доказательства. Если бы можно было отыскать небиблейское подтверждение распятия Христа или некораническое подтверждение существования джиннов – бестелесных злых духов, взаимодействующих с мусульманами, – то религия первой ухватилась бы за эти данные. Если бы молитвы Аллаху (но не христианскому Богу) достоверно работали, если бы человек без глаз или с ампутированной конечностью мог бы излечиться, посетив Лурд, если бы обнаружились археологические доказательства Исхода из Египта, религия обязательно протрубила бы о таких научных подтверждениях с каждого пригорка, в точности как сделали бы в случае успеха христиане, которые до сих пор ищут остатки Ноева ковчега на склонах горы Арарат в Турции. Не один десяток лет креационисты пытаются продемонстрировать всему миру, что наука поддерживает изложенную в Книге Бытия историю творения.

Различие между наукой и религией заключается в том, как ведут себя ее адепты в тех случаях, когда научные данные не подтверждают их убеждений. Иногда они ведут себя рационально и отказываются от таких убеждений – хотя не следует забывать, что 64 % американцев и 41 % британских христиан предпочли бы в подобном случае игнорировать научные подтверждения. Однако определенные базовые доктрины попросту запретны для критики и защищены от попыток опровержения нерушимой теологической крепостью – апологетикой.

Возьмем, к примеру, воскресение Иисуса, единственным доказательством которого будут противоречивые рассказы из Евангелия. Предположим, что нам удалось бы получить доказательства, опровергающие реальность этого события – скажем, нашлись бы древние тексты, в которых Иисус не воскресает. Это не имело бы никакого значения. Несколько авторитетных персон твердо провозгласили, что ничто – ничто вообще – не способно поколебать их веру в этот и другие фундаментальные догматы христианства. Вот видный богослов Уильям Лейн Крейг:

И поэтому, если бы в неких исторически обусловленных обстоятельствах доступные мне доказательства обернулись бы против христианства, не думаю, что они опровергли бы свидетельство Святого Духа. В подобной ситуации мне следовало бы рассматривать это просто как результат сложившихся обстоятельств, в которых я нахожусь, и что если бы я расследовал это с надлежащим усердием достаточное время, то открыл бы достоверно, что эти доказательства – если бы я увидел верную картину – подтверждают ровно то же, о чем говорит мне свидетельство Святого Духа.

Джастин Такер, богослов из Колледжа Клифф, согласен с Крейгом:

Возьмем воскресение Иисуса Христа. Если бы наука каким-то невообразимым образом сказала мне, что воскресение Иисуса Христа категорически невозможно и никак не могло произойти, я не поверил бы и продолжал верить тому, чему учит меня Библия. Потому что если вы убираете воскресение, то нет и христианской веры, она просто не существует.

Эти утверждения звучат, попросту говоря, нерационально. Такер, к примеру, считает воскресение неуязвимым для критики не потому, что оно подкреплено надежными доказательствами, а потому, что его отсутствие подорвало бы фундамент христианской религии. Крейг убежден, что при помощи достаточно искусной акробатики сознания ему удалось бы сохранить веру, несмотря на любые опровержения.

Наконец, прогрессивный католический богослов Джон Хот, активно выступающий за согласие науки с религией, утверждает, что если бы удалось поставить камеру в гроб Господень, запечатлеть момент воскресения не вышло бы. И добавляет: «Если бы меня спросили, можно ли подтвердить факт воскресения при помощи научного эксперимента, я сказал бы, что это слишком важное событие, чтобы подвергать его проверке методом, лишенным всякого религиозного смысла».

Вот хитроумный способ сделать эмпирическое заявление и одновременно оградить его от возможности опровержения! Представьте, что какой-нибудь космолог заявит: Большой взрыв слишком важен, чтобы его проверять.

Подбирая эти высказывания, я не игнорировал другие точки зрения. Но я никогда не слышал, чтобы какой-нибудь христианин публично объявил, что отказался бы от веры в воскресение, если бы наука доказала его невозможность. Разумеется, получить такие доказательства было бы очень трудно, но поскольку единственное свидетельство в пользу воскресения Христова – это Библия, известная своей ненадежностью во многих других вопросах, выступать столь горячо в защиту этого положения не слишком благоразумно.

Ранее я уже цитировал Карла Гиберсона, христианского физика, который утверждал: «Религия часто делает заявления о том, "как в действительности обстоит дело"». Тем не менее Гиберсон считает эти утверждения неопровержимыми и говорит, что они образуют прокрустово ложе, в которое должны быть всунуты любые неудобные факты:

Как человек, верящий в Бога, я заранее убежден в том, что мир не случаен и наше существование каким-то загадочным образом представляет собой «ожидаемый» результат. Никакие данные не способны это опровергнуть. Так что я не смотрю на естественную историю как на источник данных, на основании которых можно определить, имеет ли этот мир цель. Скорее я ожидаю, что факты естественной истории будут совместимы с целью и смыслом, которые я встречал в других местах. И мое понимание науки ни в коем случае не разубеждает меня в этом.

Яснее, пожалуй, и не скажешь о том, как по-разному наука и религия подходят к фактам. Заявляя с самого начала, что ваше сознание закрыто для фактов, задевающих вашу веру, – заявляя, что вы пользуетесь слепой верой для укрепления своих убеждений, – вы признаете, что ведете себя нерационально. Остается лишь надеяться, что физикой Гиберсон занимается не так, как исповедует религию.

Выбираем «истины» по вкусу из Писания или авторитетных трудов

Пожалуй, самая распространенная критика в адрес таких видных атеистов, как Ричард Докинз, заключается в следующем. Они воспринимают всю религию как буквалистскую и их критика в ее адрес – это атака на пугало, представляющее в лучшем случае какую-то небольшую часть верующих. Это неизменно сопровождается утверждением о том, что буквализм в данном случае не слишком оправдан, потому что «Библия – не научная книга». Подобные аргументы исходят от таких ученых, как Франсиско Айала:

Книга Бытия – это книга религиозных откровений и религиозных поучений, а не трактат по астрономии или биологии.

А вот что говорят прогрессивные богословы вроде Лэнгдона Гилки:

Как мы уже видели, религиозные объяснения основываются на опыте особого сорта, на особых прозрениях или откровениях, а не на объективном опыте, которым можно поделиться. Следовательно, религиозные теории и убеждения невозможно опровергнуть при помощи имеющихся или новых фактов.

И даже сам папа:

Как нам следует понимать рассказы Книги Бытия, Библия не должна служить руководством по естественным наукам; она жаждет помочь нам разобраться в подлинной и глубокой правде вещей.

Как я уже отмечал, эти заявления сводятся к тому, что Библия не дает нам фактов. К несчастью, многие верующие убеждены, что дает, включая и те 30 % американцев, которые рассматривают эту книгу как подлинное слово Господне, и по крайней мере некоторую часть из тех 49 %, которые видят в ней труд людей, вдохновленных Богом. И, разумеется, большинство мусульман уверены, что Коран несет в себе буквальную истину, а некоторые даже готовы считать его учебником по физике. Мы еще увидим, что мусульмане-примиренцы часто говорят, что в Коране содержатся истинные заявления, которые ни в чем не противоречат положениям современной физики.

Иногда кажется, что верующие, которые воспринимают Писание буквально, интеллектуально честнее тех, кто при каждом удобном случае вспоминает, что «Библия – не учебник». Вместо того чтобы признать, что наука уже опровергла значительную часть Библии (а следовательно, бросила тень сомнения и на оставшуюся часть), такие люди утверждают, что эта книга представляет собой, по существу, длинное иносказание. После хорошей дозы избранной апологетики слова австралийского креациониста Карла Виланда кажутся глотком свежего воздуха:

Главная цель Библии, разумеется, имеет отношение к спасению души, а не к научному объяснению. Но использовать это для того, чтобы обойти ясный рассказ о происхождении всего в фундаментальной Книге Бытия с интеллектуальной точки зрения незаконно, а то и нечестно… Несмотря на то что цель Библии – не урок истории как таковой, сама история, которой она учит, правдива. Библия утверждает, что Иисус был распят в конкретный момент реальной истории при участии конкретного человека, Понтия Пилата, римского правителя Иудеи. Было бы нелепо утверждать, что не имеет значения, реальны эти события или нет, «потому что Библия не учебник».

Рассказ о том, как Иисус восстал из мертвых, не может быть классифицирован как всего лишь один вид истины. Так, он не может быть христианской или «религиозной» истиной, не будучи в то же время истиной исторической (разве что язык потеряет всякий смысл). И он не может быть исторической истиной, не будучи одновременно истиной научной.

Проблемы с избирательным подходом к Писанию очевидны. Во-первых, мы не можем заглянуть в головы авторов Библии и посмотреть, что они имели в виду, когда писали тот или иной пассаж. Но мы определенно можем сказать: за исключением таких вещей, как притчи Иисуса Христа, которые явно задуманы как рассказы с моралью и не должны опираться на реальные события, в Библии (как и в Коране) нет ни малейшего намека на то, что ее содержание и утверждения о таких вещах, как рай и ад, должны восприниматься как-то иначе, нежели как буквальная истина. Это не значит, что подобные фактические утверждения не должны были нести в себе моральных или духовных наставлений, но это значит, что эти уроки следует отличать от вещей, которые происходили в действительности. В этом смысле Библия, как утверждает Виланд, в самом деле представляет собой научный труд, то есть «книгу, в которой делаются заявления о Вселенной, соответствующие истине». И именно так тысячу с лишним лет Библию воспринимали очень многие, как миряне, так и богословы, и именно так до сих пор воспринимают Коран мусульмане. Если Библия была задумана как чистая аллегория, этот факт на протяжении многих столетий почему-то избегал внимания церкви и богословов.

А если вы предпочитаете метафору, а не факт, откуда вы знаете, какая именно интерпретация будет верной? С небольшой долей воображения – в конце концов, никаких указаний, в каком направлении действовать, просто нет – можно взять почти любую библейскую историю (скажем, про Адама и Еву) и разглядеть в ней несколько противоречащих объяснений. В самом деле, уже сейчас, когда я пишу эту книгу, богословы, расстроенные генетическим опровержением Адама и Евы как наших общих реальных предков, заняты умственной акробатикой, пытаясь подобрать метафорическое объяснение истории, которая опровергается наукой. История Иова не одно столетие ставила ученых в тупик, поскольку ее «смысл» туманен. Тем не менее недостатка в желающих метафорически ее истолковать не наблюдается.

Серьезная проблема для верующих – необходимость найти непротиворечивый метод различения факта и метафоры. Если Адам и Ева – метафоры, то не может ли и Воскресение быть метафорой, означающей, возможно, духовное возрождение? И как тогда нам интерпретировать распоряжение Бога в Ветхом Завете, предписывающее предать смерти тех, кто собирает хворост в субботу, равно как практикующих гомосексуалистов, прелюбодеев и тех, кто злословит родителей? Ведь сегодня подобные рекомендации уже не кажутся разумными – так может, это тоже метафоры, означающие нечто совсем иное? Или же Бог просто передумал?

Способ, при помощи которого верующие отличают факт от метафоры, сводится к использованию науки: все, что наука опровергла, тут же становится метафорой, а все прочее остается фактом. Но это просто подчиняет религиозную догму науке. Следовательно, стратегия примиренцев, которые принимают и науку, и традиционную веру, дает человеку двойные стандарты: можно рационально подходить к причинам свертывания крови – и нерационально к Воскресению; рационально к вопросу о динозаврах – и нерационально к рождению ребенка девственницей. Физики, археологи и историки могут сказать, какие части Писания не соответствуют истине, но кто подтвердит то, что ей соответствует? Хороших критериев не существует.

Превращение научной необходимости в богословскую добродетель

Эта тактика не ограничивается превращением ложных религиозных утверждений в метафоры. Далее метафора оборачивается добродетелью. Иными словами, указывая на ошибки Писания, наука дает нам теологию, которая даже лучше, чем то, что удавалось извлечь из Библии в донаучные времена.

Теория эволюции – первоклассный пример того, как богословская мясорубка превращает эмпирические находки науки, которые противоречат Писанию, но убеждают более рациональных верующих, в религиозные добродетели. Очевидная упорядоченность «творения» растений и животных была одним из центральных вопросов «естественной теологии» – дисциплины, которая пытается вывести доказательства существования Бога и его характеристики из исследования природы. До 1859 г. у изобретательности Бога как автора чудесных механизмов приспособления животных и растений (колючих водосберегающих форм пустынных растений, загадочной расцветки камбалы и хамелеона, аэродинамических кожных складок белок-летяг) просто не было альтернатив. Но все изменилось, когда Дарвин объяснил эти «авторские» черты естественным отбором. Лучшее доказательство существования Бога исчезло.

Что сделали апологетики, когда рассказ Книги Бытия был так сокрушительно повержен? Они превратили его опровержение в добродетель, утверждая, что Богу гораздо лучше было творить путем эволюции, чем, подобно волшебнику, вдувать жизнь в неживые сущности. В конце концов, эволюция, вроде как случайная и непредсказуемая, дает Богу такой вид творчества, который был бы недоступен, если бы организмы создавались из ничего.

Так рассуждают и ученые, и богословы, включая биолога-эволюциониста Франсиско Айалу, который прежде был монахом-доминиканцем:

Мир жизни с эволюцией намного интереснее. Это творческий мир, где возникают новые виды и складываются сложные экосистемы, где развился род человеческий.

Генетик и врач Фрэнсис Коллинз восхищается изобретательностью, с которой Бог воспользовался эволюцией, чтобы произвести на свет наш биологический вид:

Заселяя эту Вселенную живыми существами, которая иначе была бы пуста, Бог выбрал для создания всевозможных микробов, растений и животных элегантный механизм эволюции. Самое замечательное, что Бог выбрал тот же механизм для сотворения особых существ, которые обладают разумом, знанием добра и зла, свободной волей и желанием искать с Ним общности. Он знал, что эти существа в конце концов предпочтут нарушить нравственный закон.

Очевидно, что если любое научное достижение вы оправдываете как полностью соответствующее Божественной воле, то наука никогда не сумеет опровергнуть догматы вашей веры. А утверждения, которые невозможно опровергнуть, невозможно и подтвердить.

Выдумывание ответов на сложные и неразрешимые вопросы

Невозможно долго читать богословские тексты, не изумляясь умственной ловкости их авторов при столкновении с серьезными проблемами. Как ученый, я с сожалением отмечаю, что мы могли бы намного больше знать о природе, если бы вся эта ловкость нашла себе применение не в богословии, а в науке – или в любой области, где изучается нечто реальное.

Возьмем, к примеру, вопрос о том, почему Бог скрыт от своих последователей. Даже если рассматривать Библию как книгу в основном аллегорическую, нельзя не заметить, что присутствие Бога – отраженное в чудесах, воскрешениях и прочем – 2000 лет назад было куда заметнее, чем сегодня. И несмотря на «чудеса» Лурда и Фатимы, самым искушенным верующим приходится как-то решать для себя проблему Deus absconditum, или незримого Бога. Наиболее экономная гипотеза сводится просто к тому, что никаких богов не существует, поэтому и в том, что они никак себя не проявляют, нет ничего удивительного. Но для человека религиозного такое неприемлемо, поэтому необходимо какое-то объяснение. Вот ответ от Джона Полкингхорна и его коллеги, социального философа Николаса Биля:

Присутствие Бога скрыто, потому что, если подумать, голое присутствие божественности ошеломило бы конечные существа, лишая их возможности быть самими собой и свободно принимать Бога.

Но имеет ли на самом деле смысл такое заявление? Вот вас, к примеру, ошеломило бы голое присутствие божественности настолько, что вы отвергли бы Бога? Ведь ничего подобного не произошло, когда он явился Моисею в виде пылающего куста или Иову в виде вихря. Наоборот, можно предположить, что «конечные существа» были бы рады получить какие-то осязаемые доказательства своей веры.

Богослов Джон Хот предлагает другой ответ:

Для религиозного опыта существенно, чтобы высшая реальность была недосягаема. Если бы мы могли дотянуться до нее, она не была бы высшей.

Здесь автор прибегает к сомнительной игре слов и, по существу, к тавтологии, которая ничего не доказывает.

Некоторые прогрессивные верующие хотя и неохотно, но признают, что ощущают неловкость от отсутствия Бога. Как ни удивительно, одним из таких людей стал Джастин Уэлби, нынешний архиепископ Кентерберийский, который публично признался в своих сомнениях по поводу существования Бога. В интервью BBC в Бристольском соборе он сказал: «Недавно во время бега я молился кое о чем и закончил таким обращением к Богу: "Посмотри, это все очень хорошо, но не пора ли тебе что-нибудь предпринять – если ты там есть", хотя, вероятно, архиепископ Кентерберийский не должен заявлять подобное». Но при этом Уэлби поспешил добавить, что его сомнения не распространяются на Иисуса, о чьем существовании можно говорить совершенно уверенно: «Мы знаем об Иисусе. Мы не можем дать ответы на все вопросы на свете, мы не можем объяснить страдания, мы не можем объяснить целую кучу вещей, но мы знаем об Иисусе». От моего понимания ускользает, как можно быть уверенным в божественности Христа и при этом сомневаться в существовании Бога. Это все равно что сказать: «Я не слишком уверен в существовании Санта-Клауса, а вот его олени точно существуют». (В самом деле, англиканцы признают Святую Троицу – «Бог един в трех лицах», – так что Иисус и Бог, согласно их вере, – части одного целого.) Так что прогрессивное религиозное сознание по-разному относится к разным догматам, даже если подтверждаются они одинаково малым числом доказательств.

Если какое-то явление требует доказательств, но их никак не удается обнаружить, в науке вполне оправданным будет вывод о том, что данное явление не существует. Примерами могут служить лохнесское чудовище и снежный человек, а также такие паранормальные явления, как экстрасенсорное восприятие и телекинез. Поиски доказательств подобных вещей до сих пор ничего не дали. То же и с Богом, хотя богословы будут возмущены сравнением Бога со снежным человеком. Философ Делос Маккоун дал более лаконичный ответ на вопрос отсутствия Бога: «Невидимое и несуществующее выглядят очень похоже».

А как насчет бессмертия в загробной жизни? Многие страстно жаждут его, но доказательств раздражающе мало. Учитывая, что никто еще не вернулся из мертвых, а все рассказы о переселении душ или околосмертных визитах в рай либо сомнительны, либо противоречивы, либо допускают простое физиологическое объяснение, как нам увериться в жизни вечной? Один из способов – попросту отвергнуть саму мысль о необходимости доказательств, как это делает Джон Хот:

Во всяком случае, если бы я пытался получить научное доказательство бессмертия, я бы, наверное, капитулировал перед лицом узкого эмпиризма натуралистичных верований. Я же скажу, что любая надежда на личное бессмертие – отличная почва для взращивания доверия к жажде познания… Такая надежда разумна, если создает (а я верю, что она способна на это) климат, побуждающий жажду познания к действию до тех пор, пока не будет достигнута полнота бытия, истины, добры и красоты.

Обратите внимание на небрежный отказ от «узкого эмпиризма» – то есть от настоящих доказательств. Но бессмертие либо существует, либо нет, и очевидно, что ответ на такой важный вопрос должен опираться на что-то большее, чем «любая надежда на личное бессмертие». Как можно утолить «жажду познания» без собственно знаний?

Если апологетика назначена приемлемой системой объяснений, то она обязательно должна разобраться с «трудным вопросом» теологии: естественным злом. Так, зло моральное (кража или убийство) часто оправдывается как неизбежный побочный продукт Божьего дара – свободы воли. Но для таких трагедий, как рак у ребенка или разрушительное землетрясение, из-за которых страдают ничем не заслуживающие этого люди, очевидных объяснений не существует. Мы не будем пытаться перефразировать разнообразные и изобретательные разъяснения богословов о том, как естественное зло сочетается с любящим и всемогущим Богом. Меня они и близко не убеждают (неужели холокост был необходим для сохранения свободы воли немецкого народа?). Однако наука лучше справляется с этой проблемой, ибо такое зло – это именно то, чего можно ожидать в чисто природном мире. Опухоли у детей? Результат случайных мутаций. Цунами и землетрясения? Бесконечное движение земной коры, порождаемое тектоникой плит. Ужасные страдания, неминуемые в процессе эволюции в силу естественного отбора? Неизбежный результат конкуренции генов, управляющих телами живых существ.

Именно страдания как результат естественного отбора – и смерть любимой десятилетней дочери Анны – помогли Дарвину отойти от религии. В письме к американскому ботанику Эйсе Грею, написанному всего через полгода после выхода книги «О происхождении видов», Дарвин размышляет над разрывом между традиционным теизмом и страданиями животных:

В отношении богословского взгляда на этот вопрос. Мне всегда больно говорить об этом. Я в растерянности. У меня не было намерения писать атеистически. Но я признаю, что не могу видеть так ясно, как видят другие (и мне следовало бы этого желать), что доказательства разумного замысла и милосердия всюду вокруг нас. Мне кажется, что в мире для этого слишком много несчастия. Я не в состоянии убедить себя, что благодетельный и всемогущий Бог намеренно создал бы Ihneumonidae [наездников] с конкретным намерением, чтобы они питались внутри тел живых гусениц, или чтобы кошка играла с мышами.

Хотя обычно Дарвин молчал о противоречиях между своими теориями и религией (его жена Эмма была весьма набожна), я вижу в этом письме ощущение того, что его теория заменяет собой любые религиозные объяснения страдания.

Двойные стандарты по отношению к собственным религиозным убеждениям и положениям других религий

Вот некоторые претензии на истину, взятые из теологических положений различных религий:

75 млн лет назад Ксену, диктатор галактической конфедерации, привез миллиарды человекоподобных существ на Землю в гигантском космическом корабле, напоминающем самолет «Дуглас DC-8». Их тела, обездвиженные и сохраненные в антифризе, были сложены штабелями вокруг оснований вулканических гор, а затем уничтожены взрывами водородных бомб в кратерах. Их освободившиеся души, именуемые «тэтанами», были захвачены; их поместили в гигантский кинотеатр и заставили на протяжении примерно месяца смотреть кино, внушающее тэтанам дурные идеи вроде католицизма. После этого тэтаны освободились и поселились в телах тех, кто пережил взрывы. Людей, пораженных тэтанами, можно распознать только при помощи специальных приборов, измеряющих проводимость кожи.

Не особенно правдоподобно, не так ли? А ведь это официальная доктрина церкви саентологии, состряпанная писателем-фантастом Роном Хаббардом. Последователи воспринимают ее как Священное Писание и платят тысячи долларов за приобщение к этим «истинам». Если вы не верите в эту историю, то почему?

А как насчет этой?

В 1827 г. житель Нью-Йорка Джозеф Смит, ведомый ангелом по имени Мороний, откопал в указанном месте золотые листы, покрытые странными буквами. При помощи своей шляпы и «камня пророка» Смит перевел текст на английский. В этом переводе – «Книге Мормона» – утверждается, что Иисус посещал Северную Америку, а индейцы – потомки жителей Ближнего Востока, мигрировавших в Северную Америку.

Если это не кажется вам правдоподобным – в отличие от 15 млн мормонов, – помните, что «Книга Мормона» начинается с данного под присягой свидетельства 11 очевидцев, видевших, по их словам, золотые листы. Это были реальные живые люди, что придает «Книге Мормона» гораздо большую историческую достоверность, чем те, которыми могут похвастать Библия или Коран.

Вот еще:

Болезнь и смерть всего лишь иллюзии – всего лишь результат ошибочного мышления. И даже такие «болезни», как диабет или рак, можно преодолеть посредством правильной веры.

Это доктрина церкви Христианской науки, основанной в 1879 г. Как мы увидим, сотни людей умерли, поскольку доверились этой теологии вместо того, чтобы получить надлежащую медицинскую помощь.

Большинство верующих мира отвергает эти утверждения как откровенную ложь. Однако происходит это только потому, что три перечисленные религии относительно молоды. Все они основаны в последние два столетия, и мы рассматриваем их истоки не как божественные, а как очевидно сфабрикованные людьми (в случае с Джозефом Смитом – сфабрикованные аферистом). Но если посмотреть критическим взглядом на доктрины более старых религий, их догматы покажутся столь же нелепыми. Ислам, к примеру, утверждает, что Мухаммеда посетили два ангела, которые раскрыли ему грудь, вынули сердце и очистили снегом, чтобы сделать его достойным роли пророка Бога. Затем ангел Джабраил приказал ему читать, что Мухаммед и делал на протяжении 23 лет. В результате этого был начитан Коран. А в христианской мифологии фигурируют истории о говорящих змеях, всемирных потопах, девственных рождениях и божественном пророке, который сначала воскрешал мертвых и исцелял слепых, а затем воскрес и сам. Очевидный вопрос таков: почему адепты ислама и христианства относятся к своим религиям менее критично, чем к чужим?

Одна из причин заключается в том, что большинство основных религий существует уже не одну тысячу лет. Нас не было, когда они зарождались, и мы не можем отвергнуть их божественное происхождение так же легко, как это можно сделать с саентологией или мормонизмом. Долгая жизнь придала им ауру достоверности и каким-то таинственным образом сделала их утверждения на первый взгляд менее искусственными.

Но основная причина, по которой люди закрывают глаза на невероятность своих религиозных взглядов, такова. Свою веру они обретают не путем раздумий или рассуждений, а через внушение со стороны родных и друзей. Религия взяла на вооружение развившуюся в процессе эволюции склонность человека легко воспринимать авторитетное мнение старших в юности. Вероятно, это повышало шансы наших предков на выживание, ведь учиться лучше на чужом опыте, чем на своем. И если вы родились в Саудовской Аравии, вы, скорее всего, вырастете мусульманином и воспримете догматы ислама как непререкаемую истину. Если вы родились в штате Юта, у вас будут высокие (около 60 %) шансы стать мормоном, а в Бразилии вы почти наверняка станете католиком. Какую религию вы примете, а какую отвергнете, в очень значительной степени зависит от места рождения. А годы религиозности и жизнь в окружении единоверцев заставляют человека морально вложиться в истинность своей веры. Это делает его более восприимчивым к предвзятости подтверждения и менее склонным к скептицизму в отношении веры.

Однако ничто из перечисленного не дает оснований считать собственную религию истинной, а остальные ложными. Правда, некоторые утверждают, что все религии верны и на самом деле все мы поклоняемся одному Богу. Но это не так. Фундаментальные положения различных религий не просто различны, но противоречат друг другу. Многие христиане уверены, что единственный путь к спасению – принять в качестве спасителя Христа. Но если вы мусульманин, то следование этой доктрине отправит вас прямиком в ад. Коран утверждает, что Иисус был убит, но не распят, а на кресте умер какой-то самозванец. Иудеи вообще не считают Иисуса мессией.

В индуизме, в отличие от монотеистических религий, много богов. Свидетели Иеговы считают, что ровно 144 000 праведников из их числа попадут в рай на небеса, тогда как остальные спасенные будут обитать в земном раю. С другой стороны, лестадианство – консервативное течение в лютеранстве – рассматривает себя как единственную истинную веру: только его последователи (общим числом около 60 000) имеют шанс на спасение, а миллиарды остальных обитателей Земли обречены на вечную муку. Католики верят в преосуществление, то есть в то, что вино и облатка во время литургии (причастия) в самом деле превращаются в тело и кровь Христовы.

Напротив, в некоторых православных и протестантских течениях принято соприсутствие, то есть представление о том, что вино и облатка существуют одновременно и как обычная пища и питье, и как кровь и тело Христа. Как можно, хотя бы в принципе, разобраться в истинности этих утверждений? Мы никогда не узнаем, кто из людей спасется, а любые химические или ДНК-тесты ясно покажут, что хлеб и вино остаются хлебом и вином во время любого обряда литургии. На чем же тогда основаны эти верования? (Не забывайте, что при причастии речь идет вовсе не о метафорической или духовной трансформации, а о реальном физическом превращении.)

Еще более странно, что черные мусульмане уверены: белые люди – это дьявольская раса, которую менее 7000 лет назад создал методом селекции безумный чернокожий ученый по имени Якуб. Да, а еще есть Ксену с его водородными бомбами. Добавьте к этому все противоречащие друг другу религиозные доктрины и столь же противоречивые моральные кодексы (они различаются в том, как следует относиться к женщинам, геям, сексу до или вне брака, преступникам, животным и т. д.). Все они просто не могут быть истинными одновременно.

Сколько всего религий? Бессчетное количество. Хотя «основных» всего около десятка, все они делятся на течения, у каждого из которых свои догматы и обряды. По оценке Теологической семинарии Гордона Конуэлла, в одном только христианстве 44 000 сект!

У различий в догматах между религиозными течениями есть серьезные последствия. На протяжении всей истории человечества результатом этих различий становились бесконечные людские страдания. Мусульмане-сунниты и мусульмане-шииты, регулярно убивающие друг друга, первоначально различались только по тому, кого считали наиболее подходящими кандидатами на роль главы церкви: родственников Мухаммеда или просто тех, кто, невзирая на происхождение, лучше всего подходил по своим личным качествам. «Еретические» христианские секты вроде донатистов или катаров безжалостно искоренялись. И даже сегодня в 16 % из 198 стран мира установлены наказания за святотатство, а в 20 % стран запрещено богоотступничество, то есть отказ от веры. Все это страны с преобладанием мусульманского населения.

Религии, очевидно, несовместимы не только с наукой – они несовместимы друг с другом. И эта несовместимость вовсе не была неизбежной: если догматы веры получены смертными от Бога, то нет никаких очевидных причин, по которым на Земле должно было возникнуть больше одной религии. Существование схизм и конфликтов – дополнительное доказательство того, что религия не просто создана человеком, но далеко не ограничивается социальными вопросами. Убеждения имеют значение.

Но предположим, что существует какая-то «правильная» религия – та, у которой верны и концепция Бога, и религиозные обряды, и моральный кодекс, провозглашаемый Богом. Как ее обнаружить? Поскольку большинство религиозных людей обретает веру по месту рождения, причем практически все конфессии конфликтуют друг с другом, получаем с высокой вероятностью, что положения любой случайно выбранной религии неверны. Как вообще можно утверждать, что именно твоя религия истинна? Как мы уже видели, этот вопрос должен бы иметь для верующих первостепенное значение, ибо от ответа на него зависят важнейшие аспекты морали и то место, где вам суждено провести вечность (если вы верите в загробную жизнь).

Единственное рациональное решение этой проблемы – применить к утверждениям своей религии в точности тот же уровень скепсиса, что вы традиционно применяете к другим религиям, отвергаемым вами. Именно такой рациональный и квазинаучный подход предлагает бывший проповедник Джон Лофтус, в кратком изложении которого это выглядит так:

Весьма вероятно, что любая отдельно взятая религиозная вера будет ложной, и вполне возможно, что ложными могут оказаться все. В лучшем случае существует лишь одна истинная вера. В худшем – они все ложны…

Поэтому я говорю… единственный способ разумно испытать воспринятую с культурой религиозную веру – взглянуть на нее с позиции стороннего наблюдателя с тем же уровнем разумного скептицизма, каким верующие пользуются для проверки других, отвергаемых ими вариантов религиозной веры. Так описывается «тест постороннего для веры».

Поскольку вера имеет значение, мудрость такого подхода возражений не вызывает. Но если применять его честно, результат неизбежен. К примеру, если вы христианин, то вы, вероятно, отвергаете положения ислама, поскольку они вам видятся не только ошибочными, но и лишенными доказательств. Если это так, то вы просто обязаны отказаться от своей веры на тех же основаниях. В конечном итоге противоречия между конфессиями вкупе с разумным сомнением, которое верующие обычно применяют к чужим религиям, означают, что привилегированных конфессий просто не существует, ни одной из них не следует доверять, все религии следует отбросить. Именно этот вывод философ Филипп Китчер называет коренным вызовом секуляризма к религии: это «аргумент от симметрии».

Вся эта мешанина противоречивых и неразрешимых утверждений о реальности резко контрастирует с наукой. Несмотря на то что наука тоже распалась на множество дисциплин, в которых используются разные инструменты, все они разделяют, тем не менее, единую методологию, основанную на сомнении, повторяемости, разуме и наблюдении. Иными словами, хотя науки бывают разные, существует лишь одна форма науки, чьи выводы не зависят от национальности и веры исповедующего ее ученого. Благодаря этому нам не нужен «тест постороннего для науки».

Научная истина прогрессивна и кумулятивна, теологическая «истина» – нет

Прогресс науки очевиден и ощутим для всех, чем бы его ни измеряли, – повышением качества или продолжительности человеческой жизни (с 1800 г. средняя продолжительность жизни удвоилась) или просто дальнейшим проникновением в тайны природы. Уже при моей жизни в мире была ликвидирована оспа и почти исчез полиомиелит, открыт Большой взрыв, выяснена структура ДНК и механизм, при помощи которого она управляет построением тела, разработана технология трансплантации органов, в значительной степени восстановлена эволюционная история жизни на Земле, появились и завоевали мир персональные компьютеры, произошла первая высадка на Луну и первый полет космического челнока, на Марс отправились марсоходы для исследования планеты, обнаружен бозон Хиггса, появились и стали привычными экстракорпоральное оплодотворение, сотовые телефоны и вакцина от вируса папилломы человека. И все это с 1949 г.

Продвинулось ли теологическое знание после 1949 г.? Очевидно, что нет. Более того, я бы сказал, что теологическое знание не развивается последние 5000 лет – более чем в десять раз дольше, чем существует современная наука.

Когда я говорю, что теология не продвинулась вперед, я вовсе не имею в виду, что она не изменилась, поскольку это очевидно не так. Многие религии отказались от концепции ада или переосмыслили ее как «отделение от Бога». Было принято понятие непорочного зачатия. Католическая церковь ликвидировала (в 1966 г.!) свой Index Librorum Prohibitorum – список запрещенных книг, считавшихся опасными для морали, в который входили работы Юма, Мильтона, Локка и Коперника. Разумеется, возможность читать этих авторов, не подвергаясь проклятию, можно рассматривать как прогресс – но не как прогресс теологии. И, конечно, появились совершенно новые области теологии, такие как теология процесса или теология освобождения, и совершенно новые религии, такие как саентология или христианская наука.

Я не говорю, что аспекты церковной доктрины не стали более современными и никак не синхронизировались с реальностью. Прежние взгляды на Адама и Еву и их одномоментное творение, а также на всемирный потоп в значительной степени вышли из моды, поскольку наука ясно показала их ошибочность. Наконец, я не утверждаю, что мораль, продвигаемая некоторыми религиями, не получила развития, ибо это не так: многие конфессии сегодня признают права геев и женщин, и вообще западная религия в целом стала более просвещенной и либеральной. Более того, теология освобождения – это движение, призванное оживить традиционное католичество представлениями о социальной справедливости. Сегодня крайне трудно найти конфессию, которая поддерживает рабство, хотя до Гражданской войны в США это делали многие.

Я имею в виду две вещи. Во-первых, религия, очевидно, никак не приблизилась к пониманию божественного. После древнееврейских мудрецов, Фомы Аквинского и Кьеркегора мы по-прежнему не имеем ни малейшего понятия о том, существует ли Бог; он один или богов много; будет ли тот или иной бог, если он существует, деистическим (то есть практически не вмешивается в дела мира) или теистическим (то есть взаимодействует с миром); какова природа любого из богов (добр он, безразличен или зол?); подвержен ли этот бог, как утверждает теология процесса, влиянию мира, или же он неизменен; какой жизни хочет от нас бог; наконец, существует ли жизнь после смерти, и если да, то какая. Происходит другое: рядом с традиционными появляются новые разделы теологии и новые религии, а кое-что из старого постепенно исчезает. У нас по-прежнему есть иудаизм, но кроме него имеются католицизм, мормонизм и саентология. Древний политеистический индуизм по-прежнему с нами, существуя бок о бок с буддизмом и религией австралийских аборигенов. Фундаменталисты, воспринимающие чуть ли не всю Библию как буквальную истину и рассказ о реальных событиях, сосуществуют с апофатическими богословами, которые утверждают, что о Боге ничего невозможно сказать, но при этом пишут на эту тему книгу за книгой. Таким образом, теология не прогрессивна, и за все время ее существования не достигнуто никакого согласия по поводу богов и их воли. В этом теология, разумеется, сильно контрастирует с наукой, где консенсус достигается в любой области; научные взгляды могут меняться со временем, но эти изменения всегда ведут к более глубокому пониманию Вселенной, расширяют наши возможности и делают наши прогнозы более точными. До 1940 г. не было никакой возможности определить, кто из приматов – наш ближайший родич, как отправлять ракеты на Луну. Мы не знали, как в генетическом материале закодированы строение тела и поведение, не могли определить свое положение на планете с точностью до нескольких метров.

Я также утверждаю, что в той мере, в какой теология или религиозные представления все же меняются в пределах своей религии, это в значительной степени обусловлено либо наукой, либо изменениями светской культуры. Именно физика положила конец большинству мифов о сотворении мира, содержащихся в Книге Бытия, а археология – мифам об Исходе и египетском пленении евреев. Именно развитие светской философии, в частности усиление симпатии к меньшинствам и обездоленным, вызвало перемены в представлениях об аде, привело к внедрению понятий социальной справедливости в практику церквей и признанию прав меньшинств и женщин. Религиозная мораль (по крайней мере, в том виде, в каком ее провозглашают священники, раввины, имамы и богословы) обычно на шаг отстает от морали светской. В настоящий момент мы наблюдаем финал такого процесса: все больше католиков возражают против церковных догм, связанных с абортами, контрацепцией, чисто мужским священством и гомосексуализмом. Можно быть уверенными, что со временем церковь пойдет на какие-то моральные уступки. Конфессии, подобно биологическим видам, должны приспосабливаться – или вымрут при резком изменении окружающей среды.

В моменты откровенности некоторые богословы, например Джон Полкингхорн, неохотно признают, что теология развивается медленнее науки:

Связанность последовательных научных теорий придает научным знаниям кумулятивный характер. Вследствие этого совершенно обычный физик сегодня обладает гораздо более полным представлением о физическом мире, чем когда-либо мог обладать сэр Исаак [Ньютон]… Богослов XX века не имеет никакого априорного преимущества перед богословами IV или XVI веков. Мало того, в те ранние века люди вполне могли иметь доступ к таким духовным переживаниям и прозрениям, которые в наше время сильно ослаблены или вовсе утрачены.

Но даже здесь теология способна превратить необходимость в добродетель. Философ и богослов Джеймс Морленд видит в статичности теологии признак ее способности охватить истину легче и быстрее, чем это делает наука!

Медленный прогресс философии и теологии, возможно, указывает не на то, что они менее рациональны, чем наука, – то есть что они меньше продвинулись по направлению к истине, – но на то, что они более рациональны. Почему? Потому что медленное продвижение вперед может быть результатом того, что они уже исключили соответственно больше ложных вариантов в сферах своих интересов, чем наука в своих. Если это так, значит, они уже ближе науки подошли к полной, завершенной истинной картине мира.

В общем, философия и теология, возможно, не двигаются вперед потому, что они уже рационально достигли некой истины в отношении мира. Это означает, что философ или богослов имеет право быть уверенным в этом результате. Не в смысле прекращения исследований или закрытости для новых аргументов, но в том смысле, что лишь серьезнейшие доказательства подвигнут его отказаться от этого вывода и лишиться возможности использовать его для новых умозаключений.

Классический пример рационализации неудобных фактов! Но если Морленд прав, пусть скажет нам, которая из тысяч религиозных картин мира «истинна», а которые были отброшены как ошибочные.

Методологические конфликты между наукой и религией невозможно разрешить миром, поскольку вера не имеет надежного способа установления истины. Физику, работающему в лаборатории, не более уместно быть верующим и ходить в церковь, чем дипломированному врачу в свободное время практиковать гомеопатию.

Конфликт результатов

Хотя большинство верующих принимают и признают методы науки, они претендуют также на владение дополнительными методами получения истины – верой, откровением и следованием авторитетам. Если бы эти методы были надежны, то результаты религиозных и научных исследований были бы схожи или по крайней мере созвучны.

Но на самом деле это не так. Претензии различных религий на истину в области как естественного, так и сверхъестественного неоднократно опровергались (о сверхъестественном мы поговорим позже). Опровергнутые религиозные утверждения затрагивают биологию, геологию, историю и астрономию; в качестве примеров можно привести следующие: животные и растения были созданы в своей нынешней форме за короткий период времени, Земля молода и однажды была полностью затоплена великим потопом, современные люди – потомки всего двух предков, американские индейцы происходят от переселенцев с Ближнего Востока, а европеоиды представляют собой результат эксперимента чернокожего селекционера. Все эти утверждения неверны, и именно наука, а не вера, показала их ошибочность.

Даже исторические утверждения религии, не говоря уже о всевозможных мифах о сотворении мира, часто сомнительны. К примеру, нет никаких доказательств исхода евреев из Египта или переписи населения всей Римской империи примерно во время рождения Иисуса, как рассказывается в Евангелии от Луки. Как мы уже видели, нет никаких достоверных исторических данных – а такие данные должны быть – о чудесах (таких как землетрясения и воскресение святых), сопровождавших распятие Христа и описанных в Евангелии от Матфея. Как могли тогдашние историки пропустить такие события? Правда, некоторые приведенные в Библии исторические факты точны, – ведь она написана людьми, которые жили в те времена. К примеру, имеются свидетельства о римском прокураторе Иудеи по имени Понтий Пилат, хотя нигде, кроме Писания, не говорится, что он судил Иисуса Христа. Однако библейская археология в целом терпит неудачу за неудачей. Если вы без труда можете отказаться от таких библейских событий, как Исход или перепись цезаря Августа, – событий, информация о которых, как и о Воскресении, исходит только из Писания, – то почему необходимо признавать само Воскресение?

Ведь если проверяемые религиозные истины – «естественные истины» – ошибочны, то почему мы должны принимать на веру еще более тяжко проверяемые «божественные истины»? Почему именно эти утверждения – существование души, рождение Иисуса девственницей, его казнь и Воскресение, наличие загробной жизни, существование демонов, вознесение Мухаммеда на небеса на крылатом коне – случайно верно изложены Богом или теми, кто записывал его слова, если многие другие в их же изложении ошибочны? Если на Библию нельзя полагаться даже в отношении основных исторических фактов, и уж тем более в отношении фактов научных, то как можно говорить о божественном влиянии или авторстве в ее создании? Неужели Бог был не в состоянии сам или через последователей рассказать своим творениям о том, что следует мыть руки после дефекации, а животные и растения не были созданы внезапно, но на протяжении долгого времени развивались из других форм?

Много лет я прошу самых разных людей привести мне один-единственный достоверный факт об окружающем мире, установленный исключительно на основании Писания или откровения и лишь затем подтвержденный наукой или эмпирическими наблюдениями. Такая просьба напоминает моральный вызов, который Кристофер Хитченс часто озвучивал в дебатах: «Назовите мне любое этическое заявление или действие, которое мог бы сделать или совершить верующий, а неверующий не мог бы». Как и Хитченс, я ни разу не получил вразумительного ответа на свой вопрос.

Конфликт философий

Методологические конфликты между наукой и религией в конце концов переросли в конфликт философский: рассматривает ли человек Бога как реалистичную возможность. Важно понимать, что эта философская разница между учеными и верующими изначально вовсе не входила в научную картину мира, а возникла постепенно как побочный продукт развития науки.

Сегодня наука глубоко связана с натурализмом – представлением о том, что вся природа живет в соответствии с законами (или, скорее, закономерностями, поскольку слово «закон» предполагает некоего «законодателя») и что при помощи теоретических и эмпирических исследований эти законы можно познать. (Натурализм связан с материализмом – представлением о том, что кроме вещества и энергии во Вселенной ничего нет. Я предпочитаю использовать термин «натурализм», поскольку всегда существует возможность, что мы найдем во Вселенной что-то вроде «темной материи», которая окажется не веществом и не энергией в нашем нынешнем понимании.) Одно из главных критических замечаний в адрес науки со стороны философов и богословов таково: ученые привержены натурализму (как будто при получении ученой степени мы должны клясться ему в верности). Но эта критика неуместна. Натурализм не всегда был частью науки, поскольку раньше наука полагалась на сверхъестественные объяснения. В период формирования современной науки некоторое время принимались и естественные, и сверхъестественные объяснения, но постепенно наука сбросила с себя оковы божественного. В качестве примера можно вспомнить креационизм. До 1859 г. он был единственным сколько-нибудь достоверным объяснением удивительной приспособляемости живых организмов к своему окружению. Однако привлечение каких бы то ни было принципов, кроме натурализма, никогда не помогало достичь прогресса. Именно идея естественного отбора (в противоположность сверхъестественному) помогла Дарвину верно объяснить биологическую адаптацию и видовое разнообразие.

История о французском математике Пьере-Симоне Лапласе дает нам классический пример тех причин, по которым наука приняла принцип натурализма. Фоном к этому анекдоту служит астрономическая работа Исаака Ньютона. Тот, хотя и был гением, привлекал, тем не менее, Бога в качестве научной гипотезы. Так, он считал, что орбиты планет были бы нестабильны, если бы Бог не подправлял их от случая к случаю. Именно Лаплас позже доказал, что в божественном вмешательстве такого рода нет необходимости, хватит и законов природы. Избыточность религиозного объяснения описывается в истории, которая вполне может оказаться вымышленной, хотя и рассказывается довольно часто. Говорят, что Лаплас преподнес Наполеону экземпляр своего пятитомного труда о Солнечной системе под названием Mécanique Céleste. Наполеон, знавший, что ни в одной из книг Бог не упоминается, решил поддразнить автора. «Месье Лаплас, мне сказали, что вы написали эту большую книгу об устройстве Вселенной и ни разу не упомянули ее Создателя». Лаплас ответил без церемоний: «Эта гипотеза мне не понадобилась». Этот ответ прославил Лапласа, а гипотеза Бога ученым после него так и не понадобилась.

Таким образом, наша опора на натурализм – это не предубеждение, а результат опыта – опыта таких людей, как Дарвин и Лаплас, выяснивших, что двигаться вперед можно только путем естественных, а не сверхъестественных объяснений. Благодаря их успехам, благодаря постоянным неудачам супернатурализма[12] объяснить хоть что-нибудь во Вселенной натурализм сегодня воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Он стал ведущим принципом науки. Его использование во всех научных исследованиях называется методологическим натурализмом или – поскольку применяется для объяснения наблюдений – методологическим эмпиризмом.

Тем не менее некоторые ученые продолжают утверждать (без всяких на то оснований), что натурализм – научная догма. Один из таких ученых – мой консультант по подготовке докторской диссертации Ричард Левонтин. В рецензии на чудесную книгу Карла Сагана «Мир, полный демонов»[13] Левонтин попытался объяснить методы науки:

Дело не в том, что методы и законы науки каким-то образом вынуждают нас принимать материальные объяснения феноменального мира. Напротив, наша априорная приверженность материальным причинам вынуждает нас создавать аппарат исследования и набор концепций так, чтобы они порождали лишь материальные объяснения, какими бы парадоксальными и загадочными они ни казались непосвященным. Более того, такой материализм абсолютен, ибо мы не можем допустить божественное в свои владения.

Эту цитату принялись с удовольствием распространять и креационисты, и богословы, поскольку, на первый взгляд, она наглядно демонстрирует узость кругозора ученых, которые отказываются признавать хотя бы возможность сверхъестественного и нематериального.

Но Левонтин ошибался. Мы в принципе можем допустить божественное в свои владения; дело просто в том, что нам никогда не приходилось с этим божественным сталкиваться. Если бы, к примеру, сверхъестественные явления вроде исцеления посредством молитв, точных религиозных пророчеств и воспоминаний о прошлых жизнях проявлялись регулярно и достоверно, мы, возможно, были бы вынуждены отказаться от приверженности чисто естественным объяснениям. И действительно, иногда мы откладывали натурализм в сторону, чтобы принять некоторые из этих утверждений всерьез и попытаться их изучить. Из примеров можно привести экстрасенсорное восприятие и другие паранормальные явления, для которых нет никаких натуралистических объяснений.

Как ни печально, аргументы о том, что натурализм представляет собой научную догму, берут на вооружение и научные организации, не желающие портить отношения с религиозными людьми. Прогрессивные верующие могут быть полезными союзниками в борьбе с креационизмом, но примиренцы опасаются, что их отпугнет любое утверждение о том, что наука способна справиться со сверхъестественным. Лучше сохранять вежливый тон и делать вид, что наука по определению не может ничего сказать о божественном. Излишнюю заботу о чувствах верующих демонстрировал и Юджин Скотт, бывший директор в остальном достойной уважения антикреационистской организации – Национального центра научного образования:

Во-первых, наука представляет собой ограниченный способ познания, в котором те, кто ему следует, пытаются найти для естественного мира естественные объяснения. Наука по определению не может рассматривать сверхъестественные объяснения: если всемогущее божество существует, то у ученого нет возможности исключить или включить его в план исследования. Это особенно ясно в экспериментальных исследованиях: всемогущее божество невозможно «контролировать» (как сказал один шутник, «невозможно поместить Бога в пробирку, и невозможно держать его снаружи пробирки»). Так что если кто-то пытается объяснить некий аспект природного мира при помощи науки, то он по определению должен действовать так, будто никаких сверхъестественных сил не существует. Мне кажется, такой методологический материализм хорошо понимают эволюционисты.

Обратите внимание: Скотт утверждает, что натурализм есть часть определения науки. Но это неверно, ибо ничто в науке не запрещает нам рассматривать сверхъестественные объяснения. Конечно, если определить «сверхъестественное» как «то, что не может быть исследовано наукой», то утверждение Скотта становится тавтологически верным. В противном случае поверхностно и неверно считать, что Бог запретен, поскольку его невозможно «контролировать» или «поместить в пробирку». Любое исследование духовного исцеления или эффективности молитвы (которое при правильном проведении включает и контрольную группу), по существу, помещает Бога в пробирку. То же можно сказать об исследованиях небожественных сверхъестественных явлений вроде экстрасенсорного восприятия, призраков и внетелесных переживаний. Если предполагается, что нечто существует и оказывает ощутимое влияние на Вселенную, то это нечто попадает в сферу интересов науки. А сверхъестественные существа и явления вполне могут влиять на реальный мир.

Наконец, несовместимость методов науки и религии в конечном итоге порождает настоящую философскую несовместимость. Ученые постоянно полны сомнений и критично настроены, что заставляет их скептично относиться к любым притязаниям на истину (и это совсем не плохо). Если совместить такое отношение с основательностью натурализма, доказанной всей историей науки, и добавить к этому постоянные неудачи в поиске доказательств сверхъестественного, то получится следующая философия: поскольку нет никаких доказательств существования сверхъестественных сущностей или сил, хотя такие доказательства могли бы иметься, есть основания полагать, что этих сущностей и сил не существует. Такая позиция получила название философского натурализма.

Философ Барбара Форрест защищает связь между методологическим и философским натурализмом так:

В совокупности 1) доказанный успех методологического натурализма вместе с 2) большой массой знаний, полученных с его помощью, 3) отсутствием сравнимого метода или эпистемологии для познания сверхъестественного и 4) отсутствием вследствие этого каких бы то ни было убедительных доказательств существования сверхъестественного делают философский натурализм наиболее методологически и эпистемологически оправданной картиной мира.

Здесь-то философский натурализм и выигрывает, поскольку это содержательная картина мира, построенная на суммарных результатах методологического натурализма, – а с ним ничто не сравнится в обеспечении эпистемологической поддержки картины мира. Если знание хорошо ровно настолько, насколько хорош метод, при помощи которого оно получено, – а картина мира хороша ровно настолько, насколько хорош ее эпистемологический фундамент, – то философский натурализм как с методологической, так и с эпистемологической точки зрения более оправдан, чем любая другая картина мира, которую можно было бы совместить с методологическим натурализмом.

Хотя Форрест ошибочно полагает, что наука не способна проверить сверхъестественное, в целом ее аргументы имеют смысл. Если вы всю жизнь безуспешно ищете лохнесское чудовище – наблюдаете за озером при помощи видеокамер, прослушиваете его сонаром и запускаете в глубину подводные аппараты, но все равно ничего не находите, как будет более разумно поступить? Сделать предварительный вывод, что никакого чудовища в озере просто нет, или всплеснуть руками и сказать: «Возможно, что оно там есть! Я по-прежнему не уверен»? Большинство людей предпочтут первый вариант – если, конечно, речь идет не о Боге.

Некоторым ученым удается быть методологическими натуралистами на работе и супернатуралистами в остальное время, но на самом деле примирить привычный скепсис к заявлениям коллег с полной доверчивостью к заявлениям товарищей по вере очень трудно. Скепсис обычно просачивается наружу. Именно этим объясняется тот факт, что многие ученые становятся атеистами, а многие верующие инстинктивно не доверяют науке или даже относятся к ней с пренебрежением. Инфицирование тела веры вирусом научного сомнения объясняет также, на мой взгляд, почему ученые старшего поколения менее религиозны, чем молодые (они дольше смотрят на религию критическим взглядом), и почему успешные ученые тоже менее религиозны (именно критический взгляд и готовность подвергать сомнению авторитеты принесли им успех).

Важно понимать, что философский натурализм, как и атеизм, представляет собой условное мнение. В этой картине мира не говорится: «Я знаю, что Бога нет»; говорится скорее: «До тех пор, пока я не получу доказательств, я не признаю существование богов». Но в такой формулировке философский натурализм – анафема для примиренцев, которые избегают афишировать свои убеждения, даже если они атеисты. И даже ученые, которые придерживаются этой философии, как правило, стараются помалкивать об этом, потому что мы (по крайней мере, в Америке) окружены верующими, часть которых финансируют наши исследования, а другие помогают сражаться с креационизмом и псевдонаукой. Не факт, что атеизм поставил бы под угрозу дружеские отношения с этими людьми, но в Америке, где любой атеист вызывает подозрения, безопаснее держаться в тени.

Самое возмутительное, что может американский ученый сказать о вере, это: «Наука и религия несовместимы, и вы должны выбрать что-то одно». В конце концов, люди часто принимают и то и другое, и мы уже знаем, что, оказавшись перед необходимостью выбора, многие предпочтут сохранить веру. На этом основании примиренцы утверждают, что вынуждать к такому выбору и недостойно, и вредно для науки. Но если вы пытаетесь быть последовательным в том, как следует добывать достоверные знания о Вселенной, если вы уже отвергаете ничем не подтвержденные сведения о гомеопатии или экстрасенсорном восприятии, а также утверждения всех религий, кроме собственной, то в конечном итоге вы должны будете выбрать – и выбрать науку. Это не означает, что вы должны принять на веру неизменный набор научных фактов; это означает лишь, что вы предпочитаете разум и доказательства суеверию и бесплодной мечте.

Глава 3

Почему примиренчество терпит неудачу

Между религией и наукой нет никакой гармонии. Наука только появилась на свет, а религия тут же попыталась удавить ее в колыбели. Теперь наука вступила в возраст юности, а суеверие впало в старческое слабоумие. И эта дрожащая разбитая параличом развалина говорит юному атлету: «Будем друзьями». Это напоминает мне сделку, которую петух хотел заключить с лошадью: «Давай договоримся не наступать друг другу на ноги».

Роберт Грин Ингерсолл

«Когнитивный диссонанс» – хорошо известное явление. Вы испытываете психологический дискомфорт от того, что придерживаетесь одновременно двух противоречащих друг другу представлений или поступаете вразрез со своими убеждениями. Такая дилемма заставляет искать способы разрешить конфликт, который стал причиной психологического дискомфорта. Обычное решение – убедить себя в том, что никакого конфликта на самом деле нет. Люди, считающие себя честными, могут иногда слегка мухлевать с налогами, но затем оправдывают себя, сохраняя самоуважение: «Это ничего, все так делают, и вообще, правительство напрасно тратит кучу денег».

Примиренчество – убежденность в том, что между наукой и религией нет никакого конфликта – это средство против когнитивного диссонанса иного рода. Вы живете в культуре, которая глубоко уважает науку, и при этом по-прежнему цепляетесь за псевдонаучные и религиозные мифы. Многие хотят, чтобы их считали приверженцами науки, но при этом нуждаются в том комфорте, который дает им вера. Такие люди хватаются за любые возможности и способы, которые позволят им ни от чего не отказываться и иметь то и другое одновременно.

Заметнее всего религиозные примиренцы, в первую очередь богословы. Они прогрессивны, дружески настроены по отношению к науке, но в научном познании мира видят угрозу своим убеждениям. Диссонанс особенно силен у религиозных ученых, работа которых прямо противоречит «способу познания» их религии. Однако, как ни удивительно, среди самых известных примиренцев немало атеистов и агностиков. Некоторые из них (я называю их «вероистами») считают религию ложью, но ложью, полезной для общества (так, философ Дэниел Деннет называет свое отношение к религии «верой в веру»).

У примиренчества имеются и политические резоны. Как я уже отмечал, американские научные организации (в том числе образовательные) всячески обхаживают веру ради того, чтобы приобрести религиозных союзников в борьбе с креационизмом и заверить религиозное правительство (главный спонсор исследований) в том, что наука не эквивалентна атеизму. Вдобавок они хотят избежать репутации смутьянов или, того хуже, богоненавистников. Не могу сказать, сколько раз мне приходилось слышать утверждения о том, что публично провозглашенный атеизм вредит признанию теории эволюции. Вот пример от Роджера Стэньярда, основателя и бывшего официального представителя Британского центра научного образования (BCSE). Когда я написал открытое письмо американским научным организациям с критикой их утверждений о том, что объявлять себя неверующими вредно для широкого принятия теории эволюции, Стэньярд оставил на моем сайте следующий комментарий:

У нас идет политическое сражение за то, чтобы не допустить креационистов в государственные школы. Эта битва требует, чтобы наши очень ограниченные ресурсы были жестко сосредоточены на главном вопросе.

Более того, мы проиграем, если сражение будет включать в себя общую атаку на религию, поскольку:

1. Вы потеряете целую кучу союзников.

2. Смысл нашей борьбы сразу затуманивается, и на нее перестанут обращать внимание.

3. Это немедленно приведет к огромному перенапряжению наших сил.

Если вы хотите не допустить креационизм в школы, то наша борьба не должна быть интеллектуальной баталией. Это политика, и чтобы выиграть, нужно играть по политическим правилам. А это значит, что нужно заключать союзы с теми, кто порой кажется вам неприятным, и держаться подальше от многих из тех, с кем вы, может быть, согласны.

Разновидности примиренчества

Существует всего несколько категорий примиренчества, и я опишу их в порядке возрастания степени интеллектуальной строгости.

Логическая совместимость

Этот аргумент используется довольно редко, ибо заключается лишь в том, что не существует никаких логических причин, по которым религия и наука несовместимы. К примеру, вполне могли бы существовать божества, которые никогда не вмешиваются в жизнь Вселенной. Но чистый деизм – редкая разновидность веры. Напротив, вполне могли бы существовать религии, которые меняют свои доктрины всякий раз, когда те вступают в противоречие с новыми научными данными или здравым смыслом. Такие убеждения, хотя и совместимы с наукой, сами по себе встречаются редко. Крайне прогрессивные формы христианства (к примеру, те, что признают персонифицированного Бога, но отрицают чудеса вроде Воскресения), может, и признают науку, но тем не менее нередко пренебрегают разумом и делают ничем не подкрепленные заявления.

Психологическая совместимость

Это самый распространенный – хотя вряд ли самый убедительный – аргумент в пользу примиренчества. Звучит он примерно так: «Многие ученые религиозны, а многие религиозные люди принимают науку, поэтому и то и другое просто должно быть совместимо». Именно это имел в виду Стивен Джей Гулд, когда сказал: «Не может быть – на самых чистых и непосредственных эмпирических основаниях – никакого конфликта между наукой и религией, разве что как минимум половина моих коллег – совершенные тупицы».

Те, кто озвучивает этот аргумент, часто указывают на знаменитых религиозных ученых прошлого, таких как Исаак Ньютон, Роберт Бойль и Джозеф Джон Томсон. Но, как несложно догадаться, во времена младенчества науки все были религиозны, так что это вряд ли можно считать доказательством совместимости. Поскольку все и всюду публично говорили о своей вере, религию можно было считать совместимой с любой человеческой деятельностью.

Более серьезно следует рассматривать современных ученых, которые открыто признают свою религиозность, поскольку сегодня ученые ничего не теряют, признавая себя атеистами. К таким «ученым веры» относятся, в частности, Фрэнсис Коллинз (генетик и христианин), Саймон Конуэй-Моррис (палеонтолог и прихожанин англиканской церкви) и Кеннет Миллер (клеточный биолог и католик). Индийские ученые, прежде чем запустить космический корабль, посещают индуистские храмы и просят благословения у своих божеств. В Америке религиозные ученые нередки: исследование социолога Элен Эклунд показало, что 23 % ученых США так или иначе верят в Бога, хотя в целом среди населения США доля верующих вчетверо выше.

Действительно ли этот класс современных верующих наглядно показывает, что наука совместима с религией? Ну, это был бы очень странный вид совместимости, поскольку под «совместимостью» здесь подразумевается способность человека удерживать в сознании две разных картины мира. Это ничего не говорит о том, будут ли такие взгляды или методы, которыми эти люди пользуются, «созвучными, последовательными, гармоничными и согласованными». Эта форма примиренчества смешивает с совместимостью сосуществование.

Кроме того, если религия и наука совместимы подобным образом, то совместимы и брак с адюльтером. В конце концов, многие состоящие в браке люди изменяют своим супругам и нисколько в том не раскаиваются. Тогда и астрология совместима с физикой, ведь многие интересующиеся наукой люди заглядывают в гороскопы. В самом деле, с учетом того, что некоторые ученые – чаще всего химики или инженеры – верят, что возраст Земли меньше 10 000 лет и что Бог создал все виды живых существ одновременно, мы можем сказать даже, что наука и креационизм совместимы! У всех нас есть знакомые, которые придерживаются несовместимых взглядов, – и неважно, испытывают они от этого какие-то неудобства или нет.

Синкретизм

В словарях синкретизм часто определяют как «попытку скомбинировать различные или противоположные догматы и обряды, особенно в философии или религии». Говоря о науке и религии, синкретисты заявляют, что это две стороны одного и того же: поиска истины. Утверждается, что они гармоничны во многих отношениях, включая восприятие Вселенной и ее законов как религии («пантеизм»). По мнению синкретистов, наука и религия не могут конфликтовать, поскольку и то и другое дано человеку Богом как способ приближения к истине, и научные истины уже содержатся в древних писаниях.

Таким образом, синкретизм делает науку и религию совместимыми, переопределяя что-то одно так, чтобы оно включало в себя и второе. Можно говорить, к примеру, что «Бог» – это просто слово, которым мы называем порядок и гармонию во Вселенной, законы физики и химии, красоту природы и т. д. Это натуралистический пантеизм Спинозы, самым знаменитым из последних защитников которого был Альберт Эйнштейн. О самом Эйнштейне часто (и ошибочно) говорят, что он признавал персонифицированного Бога. Чтобы показать это, приводят такую цитату:

Самое прекрасное и глубокое переживание, выпадающее на долю человека – это ощущение таинственности. Оно лежит в основе религии и всех наиболее глубоких направлений в искусстве и науке. Тот, кто не испытал этого ощущения, кажется мне если не мертвецом, то во всяком случае слепым. Способность воспринимать то непостижимое для нашего разума, что скрыто под непосредственными переживаниями, чья красота и совершенство доходят до нас лишь в виде косвенного слабого отзвука, – это и есть религиозность. В этом смысле я религиозен. Я довольствуюсь тем, что с изумлением строю догадки об этих тайнах и смиренно пытаюсь мысленно создать далеко не полную картину совершенной структуры всего сущего.

Но это, очевидно, гимн не авраамическому Богу, а тайнам и загадкам Вселенной. Эйнштейн не может быть высшим авторитетом в вопросе о гармонии науки и веры, поскольку с возрастом его духовность становилась все более созвучной законам природы и все сильнее расходилась с религиозностью американцев. Уолтер Айзексон в биографии Эйнштейна описывает, как Герберт Гольдштейн, ортодоксальный нью-йоркский раввин, послал знаменитому физику телеграмму с прямым вопросом: «Верите ли вы в Бога?» Эйнштейн ответил: «Я верю в Бога Спинозы, который проявляет себя в законопослушной гармонии всего сущего, но не в Бога, которого заботит судьба и дела человеческие». Иными словами, Эйнштейн был в лучшем случае пантеистом. Причина, по которой примиренцы так цепляются за его взгляды на религию, такова: Эйнштейна часто называют самым умным человеком в истории, и его одобрительный отзыв о религии придает вере особый вес.

Главная проблема с пантеизмом, в котором наука не столько сходится с религией, сколько поглощает ее, такова. Пантеизм оставляет Бога полностью в стороне – по крайней мере того монотеистического Бога, который постоянно интересуется делами Вселенной. Такой Бог неприемлем для большинства религиозных людей. Мы уже знаем, что более 65 % американцев верят в персонифицированного Бога, который взаимодействует с миром, а также в божественность Иисуса Христа, в рай и чудеса. В популярной книге «В поисках Дарвинова Бога» Кеннет Миллер критиковал пантеизм за то, что тот «разбавляет религию до полной бессмысленности». Он добавлял: «Такие "боги" вовсе не есть Бог – это просто ловкое и лицемерное повторение эмпирической науки ради того, чтобы обернуть ее видимостью религии, они не имеют ни религиозного, ни научного значения». Большинство верующих, вероятно, согласились бы с этим.

Есть и еще один синкретический аргумент: приравнять «духовность» к религии, забыв о существовании различных форм духовности, многие из которых не имеют никакого отношения к сверхъестественному. Палеонтолог Филип Джинджерич, известный своими работами по эволюции китов, в интервью журналу National Geographic, данном на раскопках в Египте, поставил религию и духовность в один ряд:

Джинджерич до сих пор удивляется тому, что многие люди видят конфликт между религией и наукой. В мою последнюю ночь в Вади-аль-Хитан мы с ним отошли немного от лагеря под куполом сияющих звезд. «Наверное, я никогда не был особенно набожным, – сказал он, – но я считаю свою работу очень духовной. Представить только, как эти киты плавали здесь, как они жили и умирали, как изменился мир… Чувствуешь, что прикасаешься к чему-то огромному, много больше тебя самого, твоего общества и твоего повседневного существования». Он развел руки, охватывая ими темный горизонт и пустыню с ее ветровыми скульптурами из песчаника и бесчисленными молчаливыми китами. «Здесь хватит места для всей религии, какую душа пожелает».

«Духовность» Джинджерича, которую сам он явно воспринимает как религиозность, на самом деле скорее ближе к тем эмоциям, которые описывал Альберт Эйнштейн. Мало кто из ученых не ощущал ничего подобного в отношении своей работы или всех поразительных открытий, непрерывно падающих в копилку науки. Более того, хотя в общественном сознании стереотипный ученый похож на бесчувственный автомат, лишенный любопытства и не понимающий красоту, все мы в первую очередь люди. Мы любим искусство (я сказал бы даже, что ученые-естественники ценят изящные искусства больше, чем ученые-гуманитарии ценят естественно-научные дисциплины); мы испытываем те же эмоции, что и все остальные (плюс эмоции особого рода: радостное изумление при обнаружении чего-то нового, чего никто и никогда прежде не видел); а иногда мы ощущаем себя незначительной, но неотъемлемой частью той самой огромной Вселенной, которую изучаем.

Если эмоции, такие как благоговение, изумление и томление, считать «духовностью», то можете называть меня духовным. Я часто ощущаю тот самый «трепет в груди», который стойкий атеист Ричард Докинз описывал как собственную форму духовности. Но эмоциональность – не то же самое, что религиозная вера в божественное или сверхъестественное, и такие ученые, как Джинджерич, напрасно их смешивают.

Тем не менее работа в этом направлении продолжает делаться. Элен Эклунд, чьи социологические исследования финансируются Фондом Темплтона, посвящает свои усилия в основном демонстрации того, что ученые более религиозны, чем принято считать. Вместе с Элизабет Лонг они изучали духовность среди ученых и сделали такой вывод: «Наши результаты неожиданно показывают, что большинство ученых в лучших исследовательских университетах считают себя "духовными"». В реальности «большинство» у Эклунд и Лонг составляли всего лишь 26 % ученых – чуть больше четверти! Далее авторы признают: «Наши результаты показывают, что ученые считают религию и духовность качественно разными понятиями», – и добавляют: «В противоположность своим представлениям о духовности, в религии ученые этой группы особенно не любят ощущение веры, которое, как они считают, часто заставляет религиозных людей принимать на веру бездоказательные заявления». Невозможно яснее определить разницу между «религиозным» и «духовным» ученым, но Эклунд все равно использует подобные данные как аргумент в пользу гармонии между наукой и религией.

Другие синкретисты утверждают, что наука не может противоречить религии, поскольку ее цель – понять, как работает Божье творение, и она должна соответствовать религиозной вере. Как сказал об этом папа Иоанн Павел II в 1996 г., «истина не может противоречить истине». Богослов Стивен Поп из Бостонского колледжа объяснил подробнее: «Бог есть источник и разума, и откровения, и истина из одного источника не может противоречить истине из другого. Разночтения в науке и религии можно примирить, поскольку их источниками являются два достоверных, но различных способа постижения того, что истинно».

Но такие утверждения выглядят глупо, когда две обсуждаемые области дают «ответы», которые невозможно примирить – «конфликт результатов», описанный в предыдущей главе. Возможно, самый удачный пример этой вынужденной гармонии – «научный креационизм». Это движение зародилось в Америке в 1960-е гг. и заглохло примерно через 20 лет. После того как американские суды на основании конституции запретили давать библейский креационизм в государственных школах на уроках естественных наук (креационизм рассматривался как форма религии, поэтому преподавание его противоречило принципу отделения религии от государства), креационисты перегруппировались под знаменем «научного креационизма». Они стали утверждать, что научные открытия полностью совместимы с тем, что написано в Библии. При этом они могли говорить, что преподавание библейских идей – это не преподавание религии, а просто наука.

Это тоже ни к чему не привело – ибо подобное примирение иллюзорно. Чтобы согласовать палеонтологическую летопись с историей Всемирного потопа, научный креационизм предложил абсурдную теорию «гидродинамической сортировки», которая гласит: внезапное глобальное наводнение привело бы к возникновению именно тех окаменелостей, что мы и наблюдаем. Беспозвоночные, населяющие дно моря, первыми оказались покрыты осадочными породами, когда вода начала подниматься и взмучиваться. Поэтому они находятся на самом дне геологической летописи, в породах, которые ученые считают древнейшими. За ними последовали рыбы, останки которых оказались выше беспозвоночных; затем, по порядку, расположились земноводные (которые живут ближе к поверхности воды), пресмыкающиеся, далее млекопитающие, которые, будучи умнее и подвижнее, какое-то время уходили от подступающей воды. А люди, самые умные и изобретательные из всех тварей господних, сумели забраться достаточно высоко, прежде чем были захвачены водой, и именно поэтому наши останки обнаруживаются в самых верхних геологических слоях.

Когда-то, будучи молодым доцентом, я читал курс под названием «Эволюция против научного креационизма», и этот опыт был самым забавным из всего, что мне довелось пережить как преподавателю. По понедельникам я читал лекцию как эволюционный биолог, а по средам – как креационист, отрицая при этом все, что сказал в понедельник. (Я тогда был уже хорошо знаком с положениями креационизма и вполне мог говорить соответствующим языком.) Студенты, разумеется, приходили в глубокое замешательство. Но по пятницам мы устраивали дискуссию и разбирались с противоречивыми заявлениями. И именно в тот момент, когда мы добрались до гипотезы «гидродинамической сортировки», студенты поняли, что библейскую «истину» попросту невозможно согласовать с истиной научной. Почему хотя бы некоторые люди, которым, может быть, не повезло оказаться во время потопа прикованными к постели или инвалидному креслу, не оказались погребены в глубоком слое осадочных пород вместе с окаменевшими земноводными? Почему морские млекопитающие, к примеру, киты, не спят рядом с окаменевшими рыбами, а появляются в отложениях позже, вместе с млекопитающими? И почему летающие ящеры утонули настолько раньше современных птиц, если и те и другие легко могли улететь на вершины гор? Такие неловкие моменты возникают, когда пытаешься следовать утверждению «истина не может противоречить истине». Со временем научный креационизм отправился на свалку истории вслед за своим буквалистским предком; суды признали, что это просто фундаментализм, замаскированный под науку.

Но стратегия эта до сих пор жива. Как мы увидим в следующей главе, естественная теология – идея о том, что некоторые научные факты подтверждают существование Бога и, более того, не могут быть объяснены без его привлечения, – жива и неплохо себя чувствует даже среди прогрессивных богословов.

У мусульманских примиренцев, которые, как большинство мусульман, воспринимают Коран буквально, имеется своя форма научного креационизма. Согласно ей священная книга не только научно точна во всех вопросах, но и предсказывает все открытия современной науки. Результаты производят жалкое и забавное впечатление. Турецкий врач Халук Нурбаки, к примеру, собрал 50 стихов из Корана, пытаясь показать, что в них предсказано открытие гравитации, атомного ядра, Большого взрыва и квантовой механики. Он перевел один такой стих как «Пламя, которое возжигаете, поднимается из зеленых деревьев». Нурбаки видит в этих словах божественное указание на то, что растения производят кислород, который сжигается огнем, добавляя при этом: «14 столетий назад неверующие никак не могли понять огромную биологическую тайну, содержащуюся в этом стихе, поскольку теория горения была неизвестна». Это показывает, насколько сильно некоторые люди готовы исказить Писание ради того, чтобы согласовать свою веру с наукой. (Единственное исключение для мусульман – эволюция человека. В то время как принятие эволюции не вызывает сложностей, то в этом вопросе почти все согласны с Кораном: наш вид уникален и создан Аллахом мгновенно из комка глины. И почти во всех мусульманских школах человек исключен из эволюционного процесса.)

Поскольку примиренчество – это в основном западное течение, на английском языке трудно найти работы, в которых науку пытались бы примирить с восточными религиями. Но одно из течений хиндутвы – растущего индусского национального движения – очевидно, делает для «Вед» то, что Нурбаки делает для Корана: загоняет науку в прокрустово ложе священных книг. Как отмечает индийский историк и философ Мира Нанда, это течение мысли «просто берет произвольную теорию физики или биологии, популярную, возможно, у западных ученых в тот или иной период, и утверждает, что идеи индуизма "похожи на это" или "означают то же самое" и "поэтому" совершенно современны и разумны».

А что с буддистами? Эта «религия» объединяет, разумеется, множество сект, часть которых относится скорее к философии, чем к религии, но самое известное заявление буддистского примиренчества принадлежит Тэнцзину Гьямцхо, нынешнему далай-ламе. Гьямцхо, с юности восхищавшийся наукой, даже написал книгу «Вселенная в единственном атоме», в которой попытался согласовать науку и буддизм. В ней содержится утверждение, которое часто цитируют, чтобы показать превосходство факта над верой в буддистском учении: «Если бы научный анализ убедительно продемонстрировал ложность тех или иных положений буддизма, то мы должны были бы принять данные науки и отказаться от этих положений». Тем не менее Гьямцхо признает по крайней мере два сверхъестественных явления – реинкарнацию и закон кармы – и критикует теорию эволюции с креационистских позиций. Далай-лама утверждает, что мутации не случайны, а представление о том, что «выживает наиболее приспособленный» является тавтологией (это не так). Буддизм считается одним из наиболее «небуквальных» верований, но буквализм в отношении некоторых положений делает его, как и все прочие религии, несовместимым с наукой.

Трюк с непересекающимися магистериями

Самая известная – по крайней мере, в последние годы – попытка примирить науку и религию связана с именем палеонтолога Стивена Джея Гулда. В книге «Твердыня вечная. Наука и религия в полноте жизни», написанной в 1999 г., Гулд попытался доказать, что совместимость науки и религии основана на понимании того, что их цели совершенно различны. Наука, утверждал он, ставит перед собой цель узнать как можно больше о мире природы, тогда как религия имеет дело исключительно с вопросами смысла, цели и морали. Таким образом, две эти области образуют «непересекающиеся магистерии», по определению Гулда. По его мнению, такое разделение создает своего рода гармонию: чтобы разобраться с состоянием человека, утверждал он, необходимы и физические, и метафизические исследования. Понятие непересекающихся магистерий взяли на вооружение многие научные организации, всегда готовые продемонстрировать, что они не наступают на ноги религии.

Гулд не первым предложил эту идею. Ее и прежде не раз высказывали и богословы, и философы. Математик Альфред Норт Уайтхед, к примеру, предвосхитил Гулда, написав еще в 1925 г.:

Вспомните, с какими разными, далекими друг от друга аспектами имеют дело наука и религия. Наука сосредоточена на общих условиях, которые, в соответствии с наблюдениями, регулируют физические явления; в то же время религия целиком погружена в размышления о моральных и эстетических ценностях. С одной стороны здесь закон всемирного тяготения, а с другой – размышления о красоте святости. То, что видит одна сторона, другая упускает из виду, и наоборот.

Вклад Гулда заключается не только в том, что он формализовал этот аргумент и расширил его на целую книгу, но и в том, что он предложил это утверждение в качестве принципа здравого интеллектуального поведения. Популярность этой идеи, не новой и не особенно глубокой, объясняется, несомненно, убедительностью литературного стиля Гулда, тоном книги, который лучше всего характеризуется словами «Ребята, давайте жить дружно!», и тем фактом, что аргумент, «наделяющий каждый предмет достоинством и индивидуальностью», был предложен знаменитым и популярным ученым, к тому же открытым атеистом.

К несчастью, попытка Гулда терпит неудачу по двум причинам: она требует гомеопатического разведения религии и превращения ее в гуманистическую философию, лишенную всяких претензий на сверхъестественное; а религию объявляет единственным арбитром в моральных и философских вопросах, имеющих при всем при том длинную светскую историю. Поскольку концепция непересекающихся магистерий – вероятно, самый распространенный аргумент в пользу совместимости науки и веры, следует рассмотреть его подробнее.

Гулд начинает свои рассуждения с наблюдения о том, что и наука и религия иногда выходят за надлежащие рамки: религия, по сути, делает научно проверяемые заявления о природе, а ученые заимствуют у природы этические и социальные принципы. Самый очевидный пример первого – американский креационизм; второго – ранние попытки оправдать расизм и капитализм, аппелируя к теории эволюции. Используя примеры, извлеченные из работ Дарвина, Галилея, кардинала Ньюмана и других ученых и богословов, Гулд показал, что подобные нарушения границ имели место на протяжении всей истории. Концепция непересекающихся магистерий, утверждает он, исключит их повторение в дальнейшем, если мы будем придерживаться следующих принципов:

Наука делает попытки задокументировать фактологический характер окружающего мира и разрабатывает теории, которые увязывают и объясняют эти факты. Религия, с другой стороны, действует в столь же важном, но совершенно ином царстве человеческих целей, смыслов и ценностей – вопросов, которые фактологическое царство науки могло бы осветить, но ни в коем случае не способно решить.

Таким образом, Гулд придает этим магистериям «равную важность» и призывает к содержательному диалогу между религией и наукой – не для того, чтобы объединить их, но для того, чтобы содействовать согласию и взаимопониманию.

Проблема в том, что, хотя принцип непересекающихся магистерий привлекателен как утопический проект, сам Гулд видел в нем нечто большее, чем просто приятную банальность. Он настаивал, что нам следует реализовать его идею посредством структурирования науки и религии таким образом, чтобы они мирно сосуществовали. Так что он видел в непересекающихся магистериях «потенциальную гармонию через различия науки и религии, надлежащим образом осмысленные и ограниченные».

Красный флажок здесь – слова «надлежащим образом». Представить себе «надлежащую» науку несложно – подавляющее большинство ученых считают свое призвание совершенно натуралистичным предприятием. Но что такое «надлежащая» религия? Гулд считал, что это религия, которая никак не пересекается с наукой.

В этом-то все и дело, ибо в реальности религия часто бывает «ненадлежащей» и упорствует в этом. Как мы уже видели, многие религии делают фактологические заявления об окружающем мире и тем самым вторгаются на обозначенную Гулдом территорию науки. Как всегда, самый заметный пример – теория эволюции. Под ненаучными креационистскими историями подписываются не только фундаменталисты, но и многие протестанты, католики, мормоны, свидетели Иеговы, ортодоксальные иудеи, коренные американцы, саентологи, мусульмане и индуисты. Но идеи происхождения человека и других биологических видов – не единственное нарушение концепции непересекающихся магистерий со стороны религии. Христианские ученые предлагают духовную теорию болезней, а некоторые индуисты считают, что врожденное уродство – свидетельство греховности. Большинство авраамических религий признает существование души, отличающей человека от всех прочих видов. Невозможно отрицать, что религии по всему миру часто вторгаются на территорию науки, иногда с трагическими результатами. Сколько человек умерло, в том числе и в последние десятилетия, только потому, что рассматривали инфекцию как чисто духовное недомогание?

Чтобы разобраться с этой проблемой, Гулд, судя по всему, построил «религию» по заявлениям прогрессивных западных богословов, многие из которых агностики во всем, кроме названия. Но религия, разумеется, не ограничивается тем, что говорят о ней ученые люди. Она охватывает верования, которые помогают людям находить смысл в собственной личной реальности, даже если эти верования пересекаются с наукой. Назвавшись арбитром «надлежащей» религии, Гулд просто переопределил понятия, чтобы они соответствовали его утопическим представлениям. Таким образом концепция непересекающихся магистерий испытала еще одну метаморфозу – превращение из достижимой утопии в фактическое описание реальности. То есть для Гулда неприятные столкновения между верой и наукой по определению не затрагивали «настоящей» религии. В результате принцип непересекающихся магистерий превратился в урок тавтологии, позволивший ему попросту игнорировать те религии, которые делают заявления о реальности:

Религию просто нельзя приравнять к буквальному восприятию Книги Бытия, чуда с разжижением крови святого Януария… к буквальному восприятию символов каббалы или историй из желтой прессы. Если эти коллеги хотят сражаться с суеверием, отсутствием рациональности, филистерством, невежеством, догматизмом и множеством других надругательств над человеческим интеллектом (нередко превращаемых средствами политики в опасные орудия убийства и угнетения), то Бог их благослови – но не нужно называть этого врага «религией».

Но как еще мы можем это назвать? Многие религиозные люди были бы оскорблены, если бы узнали, что принцип непересекающихся магистерий требует отказаться от существенных составляющих их веры. Однако Гулд, судя по всему, рекомендовал именно это. К примеру, он отказывал религии в опоре на чудеса, утверждая, что первая заповедь для принципа непересекающихся магистерий должна быть такова: «Не смешивай магистерии, утверждая, что Бог лично инициировал важные события в истории природы своим вмешательством, о котором можно узнать только из откровения и которое недоступно для науки». Но это, конечно, означало бы отказ от главного события христианства – Воскресения, – а также от католических и буквалистских представлений о существовании Адама и Евы.

И как насчет самого очевидного нарушения принципа непересекающихся магистерий – того факта, что многие религии принимают креационизм? Спасая свою концепцию, Гулд признал, что креационизм – это не настоящая религия и даже не ее расширение:

Иными словами, наша борьба с креационизмом носит политический и конкретный, а вовсе не религиозный характер. Она даже не интеллектуальна в каком бы то ни было смысле… Креационисты не представляют собой магистерий религии. Они усердно продвигают вполне определенную теологическую доктрину – сомнительный с интеллектуальной точки зрения взгляд на религию демографического меньшинства, которое жаждет навязать его всему миру.

Как ни печально, этот аргумент ничего не стоит. Всякий, кому случалось биться с креационизмом или его окультуренным родичем – теорией «разумного замысла», – знает, что и то и другое суть чисто религиозные явления, рожденные в ходе конфликта между эволюционной биологией и Писанием. Поскреби креациониста, и как минимум в 99 % случаев получишь поборника религии.

А эволюцию, кстати говоря, не приемлют не только библейские буквалисты. Многие приверженцы более умеренных религий, включая католичество, отрицают эволюцию по той простой причине, что им не нравятся выводы в отношении человеческой морали и уникальности, которые из нее можно сделать. Напомню, что 42 % американцев – креационисты в отношении человека. Но настоящие библейские фундаменталисты встречаются гораздо реже, и 82 % тех же американцев считают, что какую-то форму креационизма следует преподавать в государственных школах – либо отдельно, либо параллельно традиционной теории эволюции. Не будет креационизм и «взглядом на религию демографического меньшинства», по крайней мере в Америке, – ведь мы видели, что 73 % американцев в нарушение принципа непересекающихся магистерий признают прямое воздействие Бога на биологические виды. Вряд ли 73 % можно назвать демографическим меньшинством.

Наконец, обозначение Гулдом религии как заповедника морали, смысла и цели будет и лицемерно, и исторически неверно. С одной стороны, оно игнорирует ведущиеся уже более столетия дебаты об источнике этических верований. Создает ли религия моральные нормы, или она лишь кодифицирует и подкрепляет мораль, которая проистекает из светских источников?

Гулд чувствовал эту проблему, но, опять же, попытался обойти ее, переопределив понятия: вся этика, утверждал он, на самом деле представляет собой замаскированную религию. Попытка их различить, по его словам, это всего лишь «спор о ярлыках». Поэтому Гулд предпочел «воспринимать как религиозный в основе своей (буквально связывающий нас воедино) весь моральный дискурс о принципах, способных сформировать идеал вселенского братства людей». Но серьезное научное обсуждение этики на самом деле началось как вполне светское мероприятие еще в Древней Греции, было продолжено в нерелигиозном ключе Кантом и Миллем, да и в наши дни по-прежнему ведется среди философов-атеистов, таких как Питер Сингер и Энтони Грейлинг. Более того, большинство современных философов – специалистов по этике – атеисты. Исключив претензии религии на эмпирическое знание, но растянув ее на всю область этики и «смысла», Гулд одновременно и урезал, и расширил религию.

Но как насчет другой стороны – нарушений принципа непересекающихся магистерий со стороны ученых? Да, они тоже имеются. Учебники по биологии начала XX века, к примеру, содержат главы о евгенике, которые в наше время производят отталкивающее впечатление. Сегодня, однако, довольно трудно встретить ученых, которые извлекали бы из результатов своей работы моральные уроки и тем более пытались навязать их обществу. Большинство ученых стараются не переступать границ своей магистерии, и преступления, которые Гулд относит на счет подобных нарушений – это и линчевание, и ужасы обеих мировых войн, и бомбардировка Хиросимы, – имеют слабое отношение к самой науке. Дело скорее в том, что технологии попадают в руки людей без разума и морали. (Позже я попытаюсь доказать, что и в этом наука противоположна религии, чьи злодеяния представляют собой побочный продукт моральных кодексов, имеющихся почти у всех религий.) Кроме того, большинство «нарушений» со стороны науки к тому времени, когда Гулд писал свою книгу, были уже в прошлом, в отличие от многих эмпирических заявлений, которые религия продолжает делать по сию пору.

В наши дни ученые избегают «ошибки натурализма» – стремления извлекать моральные уроки из наблюдений за природой. Вследствие этого они с гораздо большей готовностью, чем философы или богословы, приняли идею непересекающихся магистерий. Специалисты по этике, особенно неверующие, справедливо обижены тем, что их труд теперь проходит под рубрикой «религия». Но следует заметить, что верующие расстроены куда сильнее. Из тысяч религиозных течений на нашей планете лишь в нескольких нет приверженцев или догм, которые делали бы эмпирические заявления о Вселенной. Религия, чей бог не взаимодействует с миром, – то есть религия, которая по Гулду считается «надлежащей», – это такая религия, Бог в которой отсутствует. Честные верующие это признают. Один из таких верующих – христианский физик Иан Хатчинсон:

Но религия [по Гулду] уступает место, ибо в ней нет никаких претензий на исторический или научный факт, нет догматического авторитета и сверхъестественного опыта. Такая религия, какой бы привлекательной она ни была для прогрессивного научного ума, ни в коем случае не может быть ни христианством, ни, строго говоря, иудаизмом или исламом.

С этим согласен богослов Джон Хот:

Более внимательный взгляд на статьи Гулда показывает: он мог бы примирить науку и религию только в том случае, если религия будет пониматься таким образом, какой большинство религиозных людей даже представить себе не может. В противоположность почти универсальному религиозному чувству, которое говорит нам, что религия позволяет соприкоснуться с подлинными глубинами реальности, Гулд, по существу, отрицал, что религия в принципе способна дать нам какое-нибудь достоверное знание о том, что есть на самом деле. Это работа одной только науки… Все же Гулд не мог принять идею о том, что религия в любом смысле дает нам истину.

В конечном итоге концепция непересекающихся магистерий – это просто невнятный спор о ярлыках, не способный примирить науку и религию (если, конечно, вы не исповедуете сильно разбавленный деизм). Исайя, проповедуя мир и согласие перед зверями, понял, что примирить непримиримое невозможно без чуда: «И лев будет питаться соломой, как бык».

Наука против сверхъестественного

Трюк с непересекающимися магистериями подразумевает, что наука имеет дело только с вопросами, касающимися естественных явлений, тогда как все сверхъестественное отнесено к владениям религии. Подобное часто утверждают научные организации, которые всеми силами стараются не настраивать верующих против себя. Вот, к примеру, подобное заявление от весьма уважаемой группы ученых – Национальной академии:

Поскольку сверхъестественные сущности не являются частью природы, они не могут быть исследованы наукой. В этом смысле наука и религия разделены и подходят к разным аспектам человеческого знания по-разному. Попытки настроить науку и религию друг против друга порождают враждебность там, где для нее нет никаких оснований.

Национальная ассоциация преподавателей естественных наук сделала похожее заявление:

Наука – это метод проверки естественных объяснений естественных объектов и событий. Научному исследованию подлежат явления, которые можно пронаблюдать или измерить. Кроме того, наука базируется на том наблюдении, что Вселенная действует согласно закономерностям, которые можно открыть и понять при помощи научного исследования. Объяснения, которые не соответствуют эмпирическим данным или непроверяемы, не будут частью науки. Поэтому объяснения естественных явлений, построенные на основе не объективных данных, а мифов, личных мнений, религиозных ценностей, философских аксиом и суеверий, ненаучны. Более того, поскольку наука ограничена объяснением естественных явлений при помощи испытаний, основанных на использовании эмпирических данных, она не может давать религиозные объяснения или объяснять эволюционные причины.

Многие прогрессивные конфессии высказывались подобным образом. Науке, дескать, нечего сказать об их вере, и вроде как это должно обратить креационистов в поборников теории эволюции. Как ни печально, нет никаких данных о том, что эта тактика работает.

Однако проблема в том, что подобные заявления откровенно неверны. На самом деле науке есть что сказать о сверхъестественном. Она вполне способна проверять сверхъестественное и не раз делала это, и до сих пор никаких свидетельств в пользу сверхъестественного обнаружить не удалось.

Но давайте сделаем пару шагов назад, ибо такое заявление требует четкого определения сверхъестественного. Можно просто объявить, что сверхъестественное представляет собой «класс явлений, которые невозможно изучать научными методами». Именно это имел в виду философ науки Роберт Пеннок, когда утверждал, что «[если бы] мы могли применить естественные знания к пониманию сверхъестественных сил, то эти силы по определению не были бы сверхъестественными». Такое определение делает заявления Национальной академии и Национальной ассоциации преподавателей естественных наук верным, но лишь в качестве тавтологии.

Как я уже писал, Оксфордский словарь английского языка определяет сверхъестественное как «принадлежащее сфере или системе, которая выходит за рамки природы, как божественные, волшебные или призрачные существа; приписываемое некоей силе, не допускающей научного толкования или выходящей за рамки законов природы, а также проявление этой силы; оккультное, паранормальное». Иными словами, сверхъестественное включает в себя те явления, которые нарушают известные законы природы. Важно понять, что это определение не делает сверхъестественное недоступным для науки. В самом деле, на протяжении своей истории наука то и дело исследовала «свидетельства» о сверхъестественном и, в принципе, могла бы обнаружить какие-то доказательства. Но ни разу не обнаружила.

Отметим также, что сверхъестественное включает не только божественные явления (которые я охарактеризовал бы как то, что делается существами, обладающими разумом, но лишенными телесного облика), но и явления паранормальные, такие как алхимия, гомеопатия, экстрасенсорика, телекинез, призраки, астрология, буддистская карма и т. п. Все они включают нарушения известных законов природы. Поскольку мы, разумеется, не знаем всех законов природы, то следует считать, что некоторые из сегодняшних «сверхъестественных» с точки зрения науки явлений в дальнейшем потеряют этот статус. Далее я расскажу, что существуют определенные наблюдения, которые могли бы убедить меня в истинности некоторых религий, однако в конечном итоге может выясниться, что эта истинность объясняется недопониманием – к примеру, розыгрышем гигантского масштаба, устроенным инопланетянами. В конце концов, все научные выводы о Вселенной всегда условны. Однако с позиции науки было бы ошибкой полностью исключать возможность любых сверхъестественных явлений, неважно, религиозных или нет.

Почти все религии делают эмпирические заявления о том, как Бог взаимодействует с миром, хотя некоторые из них трудно или даже невозможно проверить. Что бы ни говорил Гулд, это означает, что большинство религий не стесняется переступать границы непересекающихся магистерий. Я уже упоминал некоторые религиозные заявления о реальности, но давайте посмотрим, как наука могла бы проверить, будет ли некое событие сверхъестественным проявлением некого Бога, а также существует ли этот Бог в принципе. Философы Йонатан Фишман и Маартен Баудри привели семь таких тестов с описанием, какой именно результат будет указывать на существование Бога или других сверхъестественных либо паранормальных явлений. (Между ними нет в сущности никакой разницы: и те и другие подразумевают нарушение известных законов природы, хотя первый термин указывает обычно на божественное вмешательство, а второй – на «нерелигиозные» явления вроде экстрасенсорного восприятия и ясновидения.)

1. Ходатайственная молитва способна исцелить больного и вырастить ампутированную конечность.

2. Действенны только католические ходатайственные молитвы.

3. Всякий, кто произнесет имя пророка Мухаммеда всуе, будет немедленно поражен молнией, а те, кто молится Аллаху по пять раз на день, избавлены от болезней и несчастий.

4. Огромные нестыковки, обнаруживаемые в палеонтологической летописи и независимых методиках датировки, указывают на то, что возраст Земли меньше 10 000 лет – и таким образом подтверждают библейский рассказ и бросают тень сомнения на теорию эволюции Дарвина и современные научные представления в области геологии и космологии.

5. Конкретная информация или пророчества, полученные, как утверждается, во время околосмертных переживаний или через божественное откровение, позже подтверждаются – учитывая, что традиционные методы получения подобной информации полностью исключены.

6. Научная демонстрация сверхчувственного восприятия или других паранормальных явлений (к примеру, тот факт, что экстрасенсы регулярно выигрывают в лотерею).

7. Умственные способности у человека сохраняются, несмотря на разрушение мозга, что подтверждает существование души, которая способна пережить телесную смерть.

Строго говоря, уже имеются частные доказательства, опровергающие почти все эти утверждения, и более систематические – против экстрасенсорного восприятия и силы молитвы. Наиболее показательны, пожалуй, исследования по поводу молитвы.

Удивительно, как часто американцы молятся и какую испытывают уверенность в том, что молитва работает. 88 % американцев молятся Богу, 76 % утверждают, что молитва – важная часть их повседневной жизни, и 83 % верят, что существует Бог, который на эти молитвы отвечает. И эти молитвы – не просто медитативные упражнения. Более 50 % христиан, иудеев и мусульман молятся о своем здоровье и благополучии, о хороших отношениях с окружающими, о помощи при душевных и физических болезнях.

В пятой главе описываются чудовищные последствия использования молитвы вместо медицины, но многие американцы молятся в качестве дополнения к врачебной помощи. Более 35 % американцев молятся о своем здоровье, а 24 % просят окружающих делать это за них. Очевидно, все эти люди верят, что молитва может помочь.

Если вы верите, что молитва работает, а не служит лишь способом поболтать с Богом, то это убеждение можно проверить. Более того, подобную проверку впервые провел в 1872 г. генетик и статистик Фрэнсис Гальтон, троюродный брат Чарльза Дарвина. Гальтон рассудил, что среди всех британцев мужского пола, проживших хотя бы 30 лет, чаще всего молятся за правящих особ («Боже, храни короля»). Если бы это было так, следует ожидать, что короли должны жить дольше, чем прочие мужчины, включая аристократию, духовенство, художников, купцов и врачей. (Кроме того, у королей имеются преимущества в виде лучшей пищи и медицинского обслуживания.) Тем не менее вопреки гипотезе Гальтона оказалось, что 97 проверенных монархов имеют наименьшую продолжительность жизни среди всех исследованных классов: 64 года против средних значений между 67 и 70 годами. Но Гальтон, хотя и отверг ходатайственную молитву как пережиток древнего суеверия, предложил компромисс: молитва все же полезна для общения с любыми богами, облегчения стресса и получения силы и стойкости. Очевидно, Гальтон верил в веру.

Можно, разумеется, игнорировать это исследование как легкомысленное упражнение с сиюминутной идеей (Гальтон вообще был склонен к подобным спонтанным статистическим тестам), но имеются и более современные и научно организованные исследования влияния ходатайственной молитвы на исцеление. Три наиболее интересных исследования посвящены влиянию молитвы на восстановление пациентов после госпитализации в связи с сердечными проблемами, после зондирования сердца или ангиопластики, а также эффекта «лечения на расстоянии» пациенток после операции по пластике молочной железы. Все три исследования проводились под надлежащим контролем, то есть за некоторую часть пациентов не молились и никто не знал наверняка, молятся за него или нет. Результаты оказались равно отрицательными: никакого положительного эффекта молитвы не дали. Несколько меньшее по масштабам исследование восстановления после пластики груди также не показало никакого эффекта от молитвы, а комбинация молитвы и других методов дистанционного лечения не произвела никакого эффекта на медицинское и психологическое состояние пациентов с ВИЧ.

Типичный ответ теиста на эти неудачи – либо «Бог не позволяет себя испытывать», либо «Молитва нужна вовсе не для этого: это просто способ общения с Богом». Но можно быть уверенным, что, покажи эти исследования заметный положительный эффект, все причастные к религии принялись бы размахивать его результатами как доказательством существования Бога. Предвзятость подтверждения здесь выражается в том, что положительные результаты принимаются, а отрицательные отбрасываются под разными предлогами, и это важное различие между наукой и религией.

Между паранормальным и сверхъестественным нет никакой существенной разницы. Попытки демонстрации паранормальных явлений также потерпели неудачу – как в медицине, где речь идет о нерелигиозных методах «лечения» (целительное прикосновение, вдыхание цветочных ароматов, использование магнитов), так и в других областях, таких как экстрасенсорное восприятие, телекинез и воспоминания о прошлой жизни. Можно вообразить и множество других способов проверки религиозных утверждений. Помогает ли индейский танец дождя от засухи? Может ли Бог воздействовать на эволюцию путем повышения вероятности адаптивной мутации при изменении внешних условий?

Итак, что могло бы убедить такого скептика, как я, в том, что произошло чудо – явление, нарушившее законы природы? Пожалуй, для этого подошли бы несколько пунктов из списка Фишмана и Баудри, приведенного выше. Поскольку человек, в отличие от саламандры, не способен к регенерации утраченных конечностей, то если бы некий религиозный целитель сумел заново отрастить недостающую конечность, читая над пострадавшим молитвы, то это событие, если оно повторилось бы несколько раз и было подтверждено надежными доказательствами и свидетельствами врачей, я готов был бы считать чудом и, возможно, доказательством существовании Бога. Но от внимания людей не укрылось, что «чудесные» исцеления (к примеру, исчезновение опухоли) всегда относятся к тем явлениям, которые порой происходят и естественным образом, без всяких молитв. Ватикан, которому для причисления человека к лику блаженных требуется чудо, а для причисления к лику святых – два, не слишком придирается к медицинским доказательствам, когда нужно кого-то канонизировать. Скажем, «чудом», обеспечившим канонизацию матери Терезы, было предполагаемое исчезновение рака яичников у индианки Моники Бесра, которая, по ее собственному заявлению, исцелилась, взглянув на портрет монахини. Однако при более подробном рассмотрении оказалось, что опухоль у нее была не раковой, а туберкулезной и, что еще важнее, пациентка получала традиционное лечение в больнице, так что честь исцеления принадлежит ее лечащему врачу (которого, кстати, Ватикан почему-то не опросил).

Более убедительных форм исцеления нигде не встретишь. Анатоль Франс писал в своей книге «Сад Эпикура»:

В августе я был в Лурде и посетил там пещеру, стены которой увешаны бесчисленным количеством костылей – в знак выздоровления их владельцев. Мой спутник шепнул мне на ухо, показывая пальцем на эти больничные трофеи: «Одна деревянная нога сказала бы гораздо больше».

Вот именно. Вопрос «Почему Бог не исцеляет безногих?» – это почти клише атеизма, но разве не разумно спросить, почему на выставке в Лурде нет протезов и стеклянных глаз? Франс дал ответ:

Это замечание продиктовано здравым смыслом; но в философском отношении деревянная нога имеет не больше ценности, чем костыль. Если бы наблюдателю, обладающему подлинно научным складом ума, пришлось констатировать, что у кого-нибудь вдруг восстановилась, в купели или где-нибудь еще, отрезанная нога, он не сказал бы: «Это чудо!» Он сказал бы: «Наблюдение, до сих пор единственное, дает основание предполагать, что при условиях, пока точно не установленных, ткань человеческой ноги имеет свойство восстанавливаться, подобно клешням у омаров и раков или хвосту у ящериц, но только гораздо быстрей».

Здесь Франс отвергает сверхъестественное в пользу природных законов, пока еще не открытых. Подобные исцеления, к примеру, могли бы быть работой космических пришельцев-альтруистов, обладающих развитой технологией регенерации тканей. Но это не имеет значения. Если мы рассматриваем регенерацию конечностей или глаз не как абсолютное доказательство существования Бога, но с научной точки зрения – как условное доказательство, то оно укажет нам в направлении божественного. А если такие чудеса происходят раз за разом, документируются и неразрывно связаны с религиозными обстоятельствами, то аргумент в пользу существования сверхъестественных сил усиливается.

В книге «Многообразие научного опыта. Наука в поисках Бога» (The Varieties of Scientific Experience), название которой недвусмысленно отсылает к классическому исследованию религии Уильяма Джемса, Карл Саган описывает, как древнее Писание могло бы снабдить нас научными доказательствами существования Бога. Оно могло бы, к примеру, дать информацию, не известную людям на момент написания священных текстов. Например, заявления вроде: «Не путешествуй быстрее света» или «Две перевитых нити заключают в себе тайну жизни». Кроме того, Бог мог бы недвусмысленно сообщить о своем существовании, написав десять заповедей большими буквами на Луне. Таким образом, сверхъестественное, если не определять его тавтологически, либо принципиально, либо реально попадает в зону ответственности науки. А если вспомнить все неудачные попытки его обнаружить – отсутствие точных предсказаний в Писании, то, что наука не подтверждает проверяемые религиозные утверждения, а боги не спешат сообщать о своем присутствии так, чтобы никто не усомнился, – то обнаружится большая дыра: отсутствие доказательств там, где им следовало бы быть. Рациональная реакция на такое положение вещей – осторожный отказ признать существование каких бы то ни было сверхъестественных существ или сил.

Доказательство в пользу сверхъестественного, разумеется, не равно доказательству в пользу Бога, тем более положений какой-то конкретной религии. В этой ситуации требуется другая информация. Но некоторые неверующие отрицают возможность любых доказательств в пользу существования богов и утверждают, что концепция Бога так туманна и непоследовательна, что доказательств в ее пользу просто не может быть. Я с этим не согласен и считаю, что большинство ученых могли бы вообразить какие-то наблюдения, которые убедили бы их в существовании Бога. Даже у Дарвина были идеи на этот счет, о чем он упомянул в письме к американскому ботанику Эйсе Грею в 1861 г.:

Вы задали мне трудный вопрос: что могло бы убедить меня в наличии Замысла. Если бы я увидел, как на землю слетает ангел, чтобы учить нас добру, и я был бы убежден, поскольку другие тоже бы его видели, что я не сошел с ума, то в этом случае я должен был бы поверить в замысел. Если бы меня убедили вне всяких сомнений, что жизнь и разум каким-то неизвестным образом определяются другими, не поддающимися точному определению силами, то я должен был бы поверить. Если бы человек был сделан из бронзы и железа и никак не был бы связан ни с каким другим живым организмом, жившим когда-либо, я, возможно, должен был бы поверить. Но это я пишу очень по-детски.

Ну, может быть, не так уж и по-детски. Из письма очевидно, что Дарвин, как хороший ученый, был открыт для доказательств «Замысла», под которым он, понятно, подразумевал Бога.

Меня тоже вполне можно убедить в существовании христианского Бога. Следующий (признаюсь, путаный) сценарий в некоторой степени склонил бы меня к христианству. Представим, что в небесах появляется яркий свет и в мой кампус с неба при поддержке крылатых ангелов спускается существо в белых одеждах и сандалиях в сопровождении группы апостолов с именами, приведенными в Библии. Повсюду слышится громкая небесная музыка и трубный глас. Существо в белых одеждах называет себя Иисусом и направляется к соседней университетской больнице, где мгновенно излечивает множество серьезно больных людей, в том числе с отсутствующими конечностями. Через некоторое время Христос и сопровождающие его лица, поддерживаемые ангелами, поднимаются обратно в небо под звуки музыки и небесного хора. Небеса стремительно темнеют, вспыхивают молнии, гремит гром, – и через мгновение над нами чистое небо.

Если бы все это видели люди, если бы это удалось снять на видео и если бы исцеления были необъяснимыми, но в то же время их факт подтвердили бы несколько врачей, – и наконец, если бы все эти явления и сущности соответствовали христианской теологии, – вот тогда я начал бы серьезно думать об истинности христианства. Очень может быть, мы обошлись бы и без показаний свидетелей. Если, как предлагал Саган, в Новом Завете содержалась бы недвусмысленная информация о ДНК, эволюции, квантовой механике или других научных феноменах – информация, которой просто не могли владеть его авторы, – было бы трудно не принять гипотезу некоторого божественного вдохновения.

Возможно, другие ученые назвали бы меня излишне доверчивым. Мой сценарий с визитом Иисуса в принципе мог бы оказаться гигантским розыгрышем, устроенным инопланетными пришельцами, которые владеют соответствующими технологиями и способны срежиссировать подобное представление. (Забавно, но те, кто выдвигает подобные аргументы, никогда не доводят их до логического конца – до того, что вся жизнь на Земле может оказаться просто матрицеподобной компьютерной симуляцией в руках инопланетян.) В конце концов, третий закон фантаста Артура Кларка гласит: «Любая достаточно продвинутая технология неотличима от магии». Но я считаю, что слово «магия» здесь можно спокойно заменить на «Бог». Именно поэтому мое приятие Бога в любом случае было бы условным – подлежащим пересмотру позже, если появится какое-то естественное объяснение. Чрезвычайные заявления требуют чрезвычайных доказательств, но нельзя утверждать, что такие доказательства невозможны.

А теперь перевернем вопрос: спросите религиозных людей, какие доказательства могли бы заставить их отказаться от своей веры. Некоторые, конечно, дадут вразумительное объяснение, но много чаще вы будете слышать ответ Карла Гиберсона, процитированный в предыдущей главе: никакие данные не способны разрушить его веру в Бога. Он даже привел несколько причин для такой позиции – причин, которые христиане признают не часто:

В чисто практическом аспекте у меня есть очень веские причины верить в Бога. Мои родители – глубоко верующие христиане и были бы страшно огорчены, если бы я отказался от веры. Моя жена и дети верят в Бога, и мы регулярно посещаем церковь все вместе. Большинство моих друзей – верующие люди. У меня любимая работа в христианском колледже, который вынужден был бы отказаться от моих услуг, если бы я отверг веру, на прочном основании которой покоится миссия колледжа. Отказ от веры в Бога разрушил бы мою привычную жизнь.

Эта цитата наглядно демонстрирует то, что мы уже знаем: вера может насаждаться властями или внушаться церковью, но при этом часто поддерживается социальной полезностью. Но если никакие доказательства не способны поколебать вашу веру в теистического Бога, это означает, что вы сознательно отстранились от рационального дискурса. Иными словами, ваша вера уже победила науку.

Как насчет чудес?

В научном анализе чудес, по крайней мере тех из них, что произошли в далеком прошлом, существует две проблемы: с одной стороны, нужно определить, имело ли место указанное событие вообще, а с другой – нарушило ли оно законы природы. Если считать, что эти чудеса намеренно вызваны неким божеством, возникает третья проблема – и даже четвертая, если мы хотим доказать, что данное чудо падает в копилку какой-то конкретной религии, скажем, христианства. Поскольку чудеса по определению невоспроизводимы, нет ничего удивительного в том, что стержневые доктрины многих сегодняшних религий строятся на древних и совершенно уникальных событиях, таких как диктовка Корана Аллахом или Воскресение Христа. Может быть, такие события не нужно оценивать? Мне кажется, это не так. Возьмем для примера Воскресение.

Физик Иан Хатчинсон уверяет, что уникальность чудес делает их неприкосновенными для науки. Если бы люди левитировали иногда, время от времени, то наука могла бы протестировать это явление, но «религиозное учение, основанное на вере в то, что левитация была продемонстрирована один-единственный раз или одним-единственным историческим персонажем, невозможно подвергнуть научной проверке. Наука не в состоянии эмпирически проконтролировать уникальные события».

Но так быть не может, ведь у историков есть способы выяснить, насколько достоверна информация о том или ином уникальном историческом событии. Основой этих методов служит многократное независимое подтверждение событий: совпадение подробностей у разных авторов, наличие надежных документов, рассказы современников. Таким образом мы точно знаем, что Юлий Цезарь был убит группой заговорщиков в римском сенате в 44 г. до н. э., хотя и не можем быть уверены в его последних словах. Как неоднократно указывалось, библейский рассказ о распятии и Воскресении не проходит эту элементарную проверку, поскольку источники, из которых о нем известно, не могут считаться независимыми, ни один из них не написан очевидцем, а все современники, не связанные с Писанием, позабыли об этом упомянуть. Кроме того, рассказы о Воскресении и пустой гробнице – даже в Евангелии и письмах святого Павла – серьезно расходятся в деталях. К тому же, несмотря на все усилия, библейским археологам так и не удалось отыскать пресловутый гроб Господень.

У богословов, конечно, есть свои аргументы в пользу того, что Воскресение истинно. Павлу было видение воскресшего Христа; женщины обнаружили гробницу пустой (как ни странно, некоторые видят в этом «доказательство», потому что никакое выдуманное Воскресение, состряпанное в те сексистские времена, не опиралось бы на свидетельство женщин); и хотя Евангелия и видение Павла не были записаны при жизни Иисуса, произошло это лишь несколькими десятилетиями позже. Но если рассматривать все это как убедительные доказательства, то что сказать о «Книге Мормона»? В ее начале имеются два независимых заявления, подписанные 11 поименованными очевидцами, в которых все они клянутся, что действительно видели золотые листы, которые передал Джозефу Смиту ангел Морони. Трое свидетелей – Оливер Каудри, Дэвид Уитмер и Мартин Харрис – добавляют, что ангел лично положил эти листы перед ними. В отличие от истории об Иисусе, здесь имеются настоящие показания свидетелей! Христиане других сект отвергают эти свидетельства, но почему тогда они принимают на веру новозаветные рассказы об Иисусе, которые не только переданы через вторые руки, но и записаны неизвестно кем? Такое отношение к свидетельствам откровенно непоследовательно.

Классический способ проверки чудес на истинность предложил шотландский философ Дэвид Юм. Предвосхищая сформулированный Саганом принцип «чрезвычайных доказательств», Юм заявил, что чудеса настолько экстраординарны, что для их принятия нам придется считать нарушение законов природы более вероятным, чем любое другое объяснение – включая мошенничество или ошибку. Взвешивая доказательства в пользу чудесных и нечудесных объяснений, следует учитывать также, не получил ли очевидец выгоды от своего свидетельства. Нам известно, что ошибки, мошенничество и предвзятость подтверждения встречаются не так уж редко, поэтому Юм по умолчанию принимал в качестве объяснения именно их. Отталкиваясь от этого принципа, вам, если уж вы отвергаете свидетельские показания 11 мормонов как мошенничество, ошибку или заблуждение, следует усомниться и в истинности Воскресения Иисуса.

Это всего лишь научный принцип экономичности: если у вас есть несколько объяснений одного и того же явления, то обычно (хотя и не всегда) лучше будет то из них, в котором меньше всего предположений. Надо сказать, что в случаях, когда чудеса происходили не слишком давно или достаточно часто, чтобы допускать научное исследование, принцип Юма вполне себя оправдал. Туринская плащаница с изображением полуобнаженного мужчины с ранами на теле несколько столетий считалась погребальной пеленой Христа, образ которого чудесным образом отпечатался на ткани. Хотя католическая церковь так и не признала плащаницу подлинной, несколько пап, включая и Франциска, отзывались о ней так, что создавалось впечатление о ее подлинности. Тем не менее радиоуглеродный анализ показал, что плащаница изготовлена в Средние века, а образ Иисуса на ней был воспроизведен итальянским химиком с использованием материалов, доступных в Европе того времени.

В 2012 г. из ступней статуи Христа в Мумбаи начала сочиться вода. Эту «святую воду», часть которой была выпита, рассматривали как чудо, и сотни католиков стекались поклониться этому месту. К несчастью, индийский скептик Санал Эдамаруку обнаружил, что «чудо» объяснялось сантехническими проблемами: из-за засорившейся канализационной трубы в близлежащем туалете основание статуи впитало зараженную фекалиями воду, которая затем и стала сочиться возле ног Христа. Казалось бы, вопрос решен, но разгневанные верующие обвинили Эдамаруку в нарушении индийских законов об оскорблении религиозных чувств. Чтобы избежать тюремного срока, ему пришлось уехать из страны и стать беженцем от суеверия. В наш век критических исследований и средств массовой информации регулярное разоблачение подобных случаев должно заставить призадуматься всех, кто верит в древние чудеса.

Принцип Юма дает еще одну подсказку – искать альтернативные объяснения – и дает толчок научной мысли. Если можно придумать для «чуда» естественное, небожественное объяснение, следует стать агностиком в отношении этого чуда. Если чудо невозможно проверить, откажитесь от веры в него. Если такие альтернативы существуют, последнее, что следует делать, – это воздвигать на этом чуде фундамент своей религии.

Существует, к примеру, множество альтернативных объяснений истории с Воскресением Иисуса Христа. Одно из них предложил философ Герман Филипс. Представляется вероятным (Иисус сам заявляет это в трех из четырех Евангелий), что его последователи верили: Учитель восстановит царство Божие на земле еще при их жизни. Мало того, апостолам было сказано, что они при жизни получат щедрое вознаграждение и будут, в частности, сидеть на 12 престолах и судить колена Израилевы. Но неожиданно Иисус был распят, и все надежды на грядущую славу канули в небытие. Филипс предполагает, что это породило болезненный когнитивный диссонанс, который в данном случае был разрешен посредством «коллективного мифотворчества». Точно так же делают современные адепты конца света, когда мир не гибнет в предсказанный срок. Они, как правило, сговариваются на какой-то версии, которая позволяет сохранить веру перед лицом опровергающих ее событий (к примеру: «Мы неправильно определили срок»). Филипс предполагает, что в случае с Иисусом непременное возвращение Бога просто превратилось в обещание жизни вечной – обещание, подкрепленное сказкой о том, что и сам их лидер воскрес.

Если вы верите, что проповедник апокалипсиса по имени Иисус действительно существовал и рассказывал своим последователям, что царство Божие приближается, то эта история выглядит довольно разумной. В конце концов, она опирается на хорошо известные психологические особенности: поведение последователей неоправдавшихся культов и попытки разрешить когнитивный диссонанс. Подобно разочарованным адептам конца света, ранние христиане могли просто пересмотреть свою историю. Неужели эта версия менее убедительна, чем идея о том, что Иисус восстал из мертвых? Только если вы заранее убеждены в истинности этого мифа.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Семинар Иисуса – группа из более чем 200 религиозных ученых, которым поручено было оценить историчность слов и деяний Иисуса Христа – сделал следующий вывод. В нашем распоряжении нет никаких достоверных свидетельств ни Воскресения, ни пустой гробницы, ни посмертного появления Христа на людях. Члены семинара высказались довольно сухо: «Тело Иисуса, вероятно, подверглось разложению, как это обычно происходит с трупами». Кроме того, они сочли нужным предостеречь:

Главная опасность, с которой сталкиваются христианские ученые при оценке Писания, – это искушение найти в нем то, что им хотелось бы найти. Вследствие этого даже у критически настроенных ученых высока склонность присочинить при работе с теми преданиями, которые имеют глубокие эмоциональные корни, поскольку их строгая оценка имеет широкие последствия для религиозного сообщества.

Разумеется, более консервативные христиане раскритиковали такой исторический подход и даже заклеймили работу Семинара Иисуса как ересь.

Означает ли в таком случае критерий Юма, что принимать на веру чудеса нельзя в принципе? Я так не думаю, поскольку Юм, на мой взгляд, зашел слишком далеко. Судя по всему, никакие доказательства ни в каком количестве не смогли бы поколебать его убеждение в том, что чудеса – это всего лишь результат обмана, невежества или ошибки. И все же существуют, возможно, какие-то события (хотя представить их себе довольно сложно), для которых божественное нарушение законов природы окажется более вероятным объяснением, чем обман или заблуждение. Ученого, который сказал бы, что чудеса невозможны в принципе, иначе как узколобым не назовешь. Но Юм был прав в одном: чтобы по-настоящему поверить в чудо, нужны доказательства – много документальных доказательств, либо повторяющихся в нескольких надежных источниках, либо подтвержденных независимыми свидетельствами. Ни одно религиозное чудо этим критериям даже близко не соответствует.

Три прецедента

Когда наука опровергает «оспоримые» религиозные верования (то есть неосновные части религиозной доктрины), верующие часто без особых возражений с ними расстаются. Это, к примеру, история об Ионе и ките (ни одна рыба не смогла бы проглотить человека целиком, и ни один человек не сумел бы выжить в ее желудке в течение трех дней) и рассказ о Ноевом ковчеге, который противоречит не только данным геологии, но и здравому смыслу (как могли все биологические виды Земли прожить целый год в ковчеге с одним-единственным окном?).

Не все верования подлежат обсуждению. Для христиан принципиально важна история о том, как грех пришел в этот мир по вине Адама и Евы, а смерть Христа его искупила. Это фундаментальное положение христианства, и для него принципиально важна реальность существования Адама и Евы и их статус генетических предков всего человечества. Без них и без их преступления в Эдемском саду не было бы первородного греха, за который отвечает весь род человеческий, а без греха не было бы необходимости в появлении Иисуса на земле, в его распятии и Воскресении ради искупления наших грехов.

Для других верующих история сотворения мира, изложенная в Книге Бытия, не обязательно будет буквальной истиной, но она должна каким-то образом подтверждать уникальность человека среди всех биологических видов – то, что никак не согласуется с естественной эволюцией. Причастность Бога к созданию облика человека для многих верующих сомнению не подлежит, и обсуждать здесь нечего. В конце концов, Книга Бытия утверждает, что «сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». Этим объясняется, в частности, почему среди тех американцев, которые все же признают эволюцию человека, больше половины верят, что этим процессом управлял Бог, причем его вмешательство, как правило, подталкивало процесс эволюции в направлении именно нашего вида.

Наконец, принципиальное утверждение мормонизма состоит в том, что аборигены Америки – индейцы, включая Морония, предполагаемого создателя тех самых золотых листов, которые позже стали «Книгой Мормона» – происходят от группы людей, перебравшихся в Северную Америку с Ближнего Востока около 600 г. до н. э.

Генетика, эволюционная биология и археология дружно показывают, что это утверждение ложно. Но поскольку оно относится к категории «неоспоримых», его нужно как-то спасать. Это задача примиренцев. Давайте рассмотрим приведенные утверждения и посмотрим, как верующие защищают их от научных доказательств. Мы обнаружим, что их попытки наглядно демонстрируют крах примиренчества: втиснуть факты в прокрустово ложе религиозной догмы никак не удается. Я сосредоточусь именно на этих утверждениях не только потому, что это принципиальные и «неоспоримые» положения религии, но и потому, что они затрагивают мои области исследования: эволюцию и генетику. Наконец, биология в целом и теория эволюции в частности более чем какие-либо другие области науки прямо противоречат Священному Писанию. За исключением, возможно, космологии, о которой мы поговорим в следующей главе, религия вполне способна ужиться с открытиями современной химии, физики и неэволюционных разделов биологии, таких как физиология и биология развития.

Адам и Ева

Главный урок христианства таков: грех был принесен в мир преступлением Адама и Евы – первых людей, и искуплен через распятие и Воскресение Христа. Если человек принимает Христа как своего Спасителя, он тем самым смывает с себя первородный грех. Едва ли можно назвать себя христианином, если не признавать эти положения.

Идея о том, что грех появился в мире в результате проступка Адама и Евы, почерпнута из посланий Павла. Несколько столетий спустя ее возвели в ранг догмы святые Августин и Ириней. Никто из этих авторов не сомневался в том, что первые люди реально существовали. Что может быть яснее, чем заявление Павла: «Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут». Как мы уже знаем, Августин, которого часто превозносят за то, что он рассматривал Книгу Бытия как аллегорию, на самом деле считал Адама и Еву историческими фигурами. Наконец, Катехизис католической церкви тоже подтверждает историчность первой пары: «Рассказ о падении в третьей главе Книги Бытия использует фигуральный язык, но подтверждает древнее событие, произошедшее в начале истории человека. Откровение дает нам определенность веры в том, что вся человеческая история отмечена первоначальным проступком, добровольно совершенным нашими прародителями».

Никакой свободы для интерпретации. И американцы тоже воспринимают эту доктрину буквально: в рамках исследования, проведенного в 2010 г., 60 % опрошенных согласились с утверждением «все люди являются потомками одного мужчины и одной женщины – Адама и Евы».

Однако наука полностью опровергла идею о том, что Адам и Ева существовали в реальности, причем на двух основаниях. Во-первых, наш биологический вид не был сотворен моментально, в результаты одного-единственного акта творения. Мы уверены, что развились в процессе эволюции из общего предка с современными шимпанзе, и предок этот жил около 6 млн лет назад. Черты современного человека – включая и мозг, и генетически предопределенные модели поведения – формировались постепенно. Более того, существовало множество видов протолюдей (известных под общим названием «гоминины»), которые отделились от нас в своем развитии и вымерли прежде, чем предки нашего вида остались в качестве последней ветви. В какие-то периоды на Земле одновременно обитали не менее четырех-пяти видов человекоподобных приматов! Некоторые из них, как неандертальцы, имели собственную культуру, большой мозг и вообще были «современными» людьми во всем, кроме названия. Таким образом, богословам пришлось как-то согласовывать внезапное грехопадение с постепенной эволюцией человека из ранних приматов.

Что еще важнее, эволюционные генетики твердо знают: популяция человека никогда не могла состоять всего из двух особей – и даже восьми, которые будто бы пережили всемирный потоп в Ноевом ковчеге. С появлением масштабного секвенирования человеческого генома мы можем, исходя из наблюдаемого генетического разнообразия нашего вида, приблизительно рассчитать, когда именно возникли разные формы тех или иных генов и сколько форм каждого существовало в заданный момент времени. А еще мы можем проследить путь древних человеческих популяций из Африки в разные уголки мира.

Генетические свидетельства сообщают нам несколько фактов. Во-первых, гены всех современных людей разделились довольно давно – куда раньше, чем 6000–10 000 лет назад, как определено в Писании. К примеру, мы можем проследить все Y-хромосомы современных мужчин до одного-единственного самца, жившего 120 000–340 000 лет назад. Его часто называют «Y-хромосомным Адамом». Но это определение ошибочно, ведь если все Y-хромосомы современных людей берут начало именно от этого индивидуума, то остальной геном достался нам от множества разных предков, живших в разное время от 10 000 до 4 млн лет назад. Наш геном свидетельствует о буквально сотнях «Адамов и Ев», живших в разное время, – это результат того факта, что разные части ДНК при формировании сперматозоидов и яйцеклеток наследовались отдельно, в зависимости от превратностей продолжения рода и случайного деления генов.

Наблюдения о том, что разные части человеческого генома имеют разный возраст (некоторые насчитывают миллионы лет) и получены от разных предков, полностью расправляются с библейской датой появления человека и идеей о том, что вся наша ДНК унаследована от первой пары.

Но есть и еще более убедительные доказательства, поскольку расшифровка ДНК позволяет восстановить численность популяции человека в разные моменты прошлого. И мы знаем, что, когда наши предки покинули Африку (от 100 000 до 60 000 лет назад) и отправились заселять мир, размер мигрирующей группы упал до минимума в 2250 индивидов – и эта цифра занижена. Популяция, оставшаяся в Африке, была больше: ее минимальная численность составляла около 10 000 особей. Следовательно, предков современных людей было не двое, а более 12 000. Это очень сильный научный аргумент против версии с Адамом и Евой.

И это ставит христиан в сложное положение. Если не было Адама с Евой, то откуда взялся первородный грех? А если не было первородного греха, передававшегося по наследству потомкам Адама, то распятие и Воскресение Христа ничего не искупило: получается, что это было решение без проблемы. Иными словами, Иисус умер за метафору.

Эти научные данные мучают многих христианских богословов. Такие консерваторы, как адепт Южной баптистской конвенции Альберт Молер, предсказуемо злятся:

Отрицание историчности Адама и Евы как прародителей всего человечества и единственной первой человеческой пары разрывает связь между Адамом и Христом, столь важную для Нового Завета. Если мы не знаем, как начинается евангельская история, то не можем сказать, что она означает. Не сомневайтесь: ошибочное начало этой истории ведет к неправильному пониманию Евангелия.

Майк Аус, прогрессивный протестантский пастор, покинул церковь, когда понял, что христианская доктрина в отношении Адама и Евы не согласуется с теорией эволюции:

В самом деле, без доктрины первородного греха от христианской программы почти ничего не остается. Если нет никакого первопредка, который передал наследственный грех всему биологическому виду, то нет и Падения, ничего не надо искупать, и смерть Иисуса как жертва ради спасения человечества бессмысленна. Всякое разумное основание христианского плана спасения исчезает.

Тем не менее католическая церковь продолжает настаивать на историчности Адама и Евы и их первородного греха, и ее позиция вряд ли скоро изменится. Папа Пий XII специальной энцикликой от 1950 г. прямо отверг возможность происхождения современных людей от многих предков. Это положение до сих пор остается церковной доктриной:

Ибо верные не могут принять учения, защитники которого утверждают, что либо на земле после Адама были истинные люди, не произошедшие от него путем естественного воспроизводства, как от праотца всех людей; либо что Адам представляет собой совокупность этих многочисленных праотцев. Мы действительно не видим способа сочетать подобное учение с тем, чему учат источники откровения, и с тем, что предлагают тексты Учительства Церкви о первородном грехе, который имеет свой корень в поистине личном грехе Адама и передается всем через их происхождение, и во всяком пребывает как его собственный.

Разумеется, более прогрессивные богословы кинулись затыкать эту брешь и предлагать какие-то решения. Но в конечном итоге они оказываются еще хуже, чем первоначальная проблема. Они настолько очевидно искусственны, что их трудно воспринимать всерьез.

Я не буду описывать предлагаемые решения подробно, но, как правило, они принимают одну из нескольких типичных форм. Первые пытаются спасти представление о двух первопредках человечества предположением о том, что имеются в виду скорее культурные, нежели генетические прародители. Это модель «федерального главенства» (или Homo divinus), распространенная несколькими богословами и религиозными учеными. Биохимик Денис Александер, почетный директор Института науки и религии им. М. Фарадея при Кембриджском университете, объясняет:

Согласно этой модели, Бог в милосердии своем выбрал пару неолитических земледельцев на Ближнем Востоке или, может быть, общину земледельцев, которым решил явить себя каким-то особым способом, призвав их в братство с собой – чтобы они узнали Его как единственного истинного персонифицированного Бога. С этого момента должно было возникнуть сообщество, которое точно знало бы, что они призваны участвовать в священном «предприятии», призваны быть служителями творения Господня, призваны лично знать Бога. Именно поэтому эта первая пара, или сообщество, обозначаются как Homo divinus, человек божественный. Это те, кто знает единого истинного Бога, Адам и Ева в изложении Книги Бытия.

Остальное можете домыслить сами. Кто-то отказался подчиняться приказам Бога, и этот грех, как заразная болезнь, распространился на всех остальных. Похоже, происходило это не «вертикально» (от родителей к детям), а «горизонтально» (как вирус). Но это лишь заменяет одни проблемы другими, поскольку попытка спасти хоть какую-то часть Писания приводит к отрицанию других его частей – без всякого разумного обоснования. Католическая доктрина, к примеру, утверждает не только существование всего лишь двух первопредков, но и вертикальную передачу греха, как если бы он был закреплен в генах. Очевидно, что модель Александера мотивирована не данными, а необходимостью сохранить правдоподобие принципиально важного положения религии. Вообще говоря, называть это «моделью» – оскорбление науки; на самом деле это не поддающаяся проверке выдуманная история.

Еще в одной версии – «модели пересказа» Александера – уже не делается попыток показать Адама и Еву как исторические фигуры. Вместо этого говорится, что эволюционирующий род человеческий в какой-то момент ощутил присутствие Бога, но затем по какой-то причине единогласно отверг и его присутствие, и его закон. Но это опять же оставляет происхождение «греха» (что бы ни означало это слово) без объяснения. Как отмечает сам Александер, эта модель «устраняет из рассказа какой бы то ни было ближневосточный контекст, отделяя всю историю от ее еврейских корней». Как и в модели федерального главенства, здесь Книга Бытия рассматривается как аллегория, но Евангелие при этом – буквальная истина.

Наиболее хитроумная попытка примирить Адама и Еву с данными генетики принадлежит библеисту и христианину-евангелисту Питеру Эннсу. Он убежден, что Библия – это исторический документ, собранный людьми, но вдохновленный Богом, и просто рассматривает Книгу Бытия как метафору создания народа израильтян. Распятие и Воскресение Эннс при этом воспринимает совершенно буквально, равно как и их искупительный эффект.

Что до абсолютной убежденности Павла в том, что Адам и Ева существовали, то Эннс предположил следующее. Павел, дескать, всего лишь искал объяснение в духе Ветхого Завета для упадка человечества после первородного греха. Эннс утверждает: «Можно поверить, что Павел прав теологически и исторически в вопросе греха, смерти и решения, которое Бог находит в Христе. Ему не обязательно верить, что его предположения о происхождении человека точны. Исторический Адам вовсе не нужен для того, чтобы человечеству потребовался Спаситель». Безусловно, такое заявление апеллирует к более прогрессивным взглядам, но в реальности это все то же искусственное примирение, которое наталкивается на серьезные теологические проблемы. Если «грех» – это просто развившаяся у нас тенденция к алчности, агрессии и ксенофобии, то Бог, который то ли предвидел, то ли направлял эволюцию, несет за него ответственность. Это неприятно для теистов, верящих, что грех – это результат нашего свободного выбора.

А взгляды Павла – как и множества знаменитых богословов – рассматриваются как отчасти ошибочные, а отчасти верные. Это вновь поднимает вопрос об избирательности, что становится очевидным, когда Эннс пытается доказать: «…отношение Павла к Адаму… это использование истории древности для разговора об актуальных проблемах современности. И все это не имеет никакого отношения к истинности Евангелия». На самом деле, конечно, имеет, поскольку «истинность Евангелия» (божественность, распятие и Воскресение Иисуса Христа) подтверждается в точности такими же доказательствами, как те, что свидетельствуют об Адаме и Еве. На каком основании мы отвергаем одну историю, но принимаем другую? Даже самая хитроумная попытка спасти христианскую доктрину в обход науки кажется жестом отчаяния, движимым предвзятостью подтверждения.

Мормонизм и происхождение американских индейцев

Основа теологии мормонов такова: предками американских индейцев были евреи четырех колен – нефийцы, ламанийцы, мулекитяне и иаредейцы, – прибывшие в Новый Свет с Ближнего Востока около 2600 лет назад. Через 1000 лет после этого между нефийцами и ламанийцами началась вражда, и единственный уцелевший нефиец Мороний помог написать «Книгу Мормона», после чего спрятал ее в северной части штата Нью-Йорк в виде золотых листов. В 1827 г., приняв вид ангела, Мороний указал Джозефу Смиту место, где спрятана книга. В «Книге Мормона» ясно сказано, что в Северной Америке не было людей, когда там появились ближневосточные племена, поскольку они «поделили эту землю между собой». Поколение за поколением мормонские учения и пророчества утверждают, что Северную Америку населяли исключительно эти переселенцы и их потомки.

Но, как и в случае с Адамом и Евой, генетика и археология показывают, что ближневосточное происхождение американских индейцев – фикция. Данные однозначны: американские индейцы, как все аборигенные народы Нового Света, произошли от обитателей Восточной Азии – Сибири, – мигрировавших через Берингов пролив приблизительно 15 000 (а вовсе не 2600) лет назад. Эта оценка основана на раскопках жилищ, а также на других археологических и лингвистических данных (так, в языках американских индейцев нет и следа от иврита). Но самое главное, генетика с этим согласна: она показывает близкое родство обитателей Восточной Азии и американских индейцев.

Мормонские богословы пытаются с помощью этих уловок примирить свои священные тексты с наукой. Они заявили, к примеру, что переселенцы с Ближнего Востока прибыли в Центральную Америку. Однако в это сложно поверить, поскольку центральноамериканские индейцы также находятся в близком родстве с жителями Восточной Азии. Некоторые апологеты мормонизма утверждают, что ДНК ближневосточных предков была утеряна в результате смешивания с индейцами, уже обитавшими на тот момент в Северной Америке. Но в «Книге Мормона» не упомянуты коренные жители континента. В конечном итоге церковь просто отказалась от всяких попыток что-либо доказать и заявила, что «исследования ДНК не могут служить решающими доказательствами в вопросе о подтверждении или опровержении исторической подлинности "Книги Мормона"». Поступить иначе означало бы признать, что «Книга Мормона» неверна по крайней мере в одном важном вопросе. Но, разумеется, если бы мы нашли у североамериканских индейцев заметную долю ближневосточной ДНК, церковь радостно воспользовалась бы этим как аргументом в пользу своих догматов. Таковы двойные стандарты использования доказательств: то, что подтверждает ваше мнение, принимается, а все прочее отвергается. Это и отличает науку от религии.

Теистическая эволюция

С 1982 г. Институт Гэллапа 12 раз опрашивал американцев на тему эволюции человека. Респондентам нужно быть сказать, какое из трех приведенных утверждений больше всего соответствует их взглядам. Первое звучит следующим образом: «Человеческие существа развились за миллионы лет из менее продвинутых форм жизни, но Бог никак не участвовал в этом процессе». Именно так ученые рассматривают эволюцию – как чисто естественный процесс (хотя мы не используем таких определений, как «продвинутые», поскольку все существующие на настоящий момент виды имеют родословную одинаковой длины, восходящую к первому биологическому виду). Второй вариант – это чистейший библейский креационизм молодой Земли: «Бог создал человеческие существа практически в современном их виде одномоментно не ранее чем 10 000 лет назад». Третий вариант: «Человеческие существа развились за миллионы лет из менее продвинутых форм жизни, при этом Бог направлял этот процесс». (Примерно 6 % респондентов отвергают все три варианта ответа.)

Последний вариант – эволюцию, направляемую Богом – называют «теистической эволюцией». Несмотря на то что около 40 % американцев выбрали чистый креационизм, от двух третей до трех четвертей тех, кто все же признает эволюцию человека, предпочитают вариант божественного руководства полностью натуралистическому варианту. Такая теория теистической эволюции подмешивает религию в науку.

Теистическая эволюции – это не просто убеждение наиболее лояльных к науке американцев. Помимо всего прочего, она признана католической церковью, про которую часто говорят, что она поддерживает «дарвиновскую» эволюцию. Правда, Дарвин – как и современные ученые – никогда не видел места для Бога в своей теории. Тем не менее эволюция человека, утверждает церковь, проходила с прямым вмешательством Бога, который в какой-то момент дал нашим предкам нечто уникальное в животном мире – душу. Папа Пий XII ясно заявил об этом в своей энциклике «Род человеческий» (Humani Generis):

Церковь не запрещает, чтобы при нынешнем состоянии человеческих наук и священного богословия предметом поисков и обсуждений со стороны ученых, искушенных как в том, так и в другом, было учение об эволюции в той его части, где исследуется, было ли человеческое тело извлечено из уже существующей и живой материи – ибо католическая вера обязывает нас придерживаться того, что души непосредственно созданы Богом.

Конечно, никаких эмпирических доказательств существования души или ее уникального присутствия в человеке нет. Это излишнее религиозное дополнение к научной теории.

Итак, людей религиозных беспокоит не столько эволюция вообще, сколько эволюция человека. Никого, похоже, не волнует, что белки и папоротники появились в результате совершенно естественного, никем не направляемого процесса. Однако христиане и иудеи считают Homo sapiens «созданными» по образу и подобию Божьему. И хотя споры о смысле этого утверждения идут не одну тысячу лет, оно, очевидно, выделяет нас среди остальных живых существ.

Естественная эволюция для подобных мировоззрений – как удар в солнечное сплетение. Для эволюционного биолога наш род – это всего лишь еще одна веточка среди миллионов других на великом древе жизни. Разумеется, у человека есть особые черты, такие как культура и большой мозг, но при этом нет того, что делает «особыми» другие биологические виды (мы не владеем фотосинтезом, не можем летать сами по себе, не залегаем в спячку). Да и в большом мозге – источнике нашего здравого смысла, интеллекта и культуры – нет ничего, что не вписывалось бы в теорию естественного отбора, действующего среди социальных приматов.

Обратите внимание, я сказал: «естественный отбор». Дарвин, несомненно, использовал этот термин не только для того, чтобы отличить это понятие от искусственного отбора, которым занимаются селекционеры, но и чтобы подчеркнуть: данный процесс, который был для него самым смелым открытием, происходил совершенно естественным образом.

Эволюционная биология не только сбрасывает нас с трона и лишает статуса венца творения, но и смущает иным образом. Она подразумевает следующее: поскольку биологические виды меняются в результате того, что разные случайные мутации имеют разные шансы на продолжение рода, никакой нужды в Создателе нет. А поскольку сама жизнь, вероятно, возникла в результате аналогичного процесса «химического отбора» среди сложных молекул, то и особой разницы между происхождением жизни и ее эволюцией тоже нет. И дело не только в этом. Естественный отбор и вымирание видов представляются жестокими и расточительными способами «сотворения» мира и обеспечивают дополнительную головную боль богословам, которые вынуждены объяснять, почему любящий и милосердный Бог творит подобным образом.

Удары не прекращаются. Теория эволюции опровергает принципиально важные положения и Библии и Корана – в части рассказа о сотворении мира, – но миллионы людей не в силах от них отказаться. Наконец – и это, возможно, самое важное, – из теории эволюции следует, что человеческая мораль не вложена в нас Богом, а возникла каким-то образом в результате естественных процессов: биологической эволюции с естественным отбором в области поведения, а также культурной эволюции, в которой задействована наша способность думать, предвидеть и оценивать последствия своих поступков.

В таком случае неудивительно, что теистическая эволюция сосредоточена исключительно на эволюции нашего собственного вида. В 1925 г. Джон Скоупс был осужден в рамках знаменитого «обезьяньего процесса» в городе Дейтон. И не за преподавание эволюции вообще, а за преподавание именно эволюции человека, ибо только последнее было нарушением Акта Батлера, принятого в штате Теннесси. В мусульманских странах (и даже на Западе) в исламских школах можно преподавать эволюцию, но почти всегда с оговоркой о том, что сам человек был создан Аллахом.

Исключительность человека отстаивал даже Альфред Рассел Уоллес, одновременно с Дарвином открывший эволюцию путем естественного отбора. Заметив, что мозг современного человека способен делать гораздо больше, чем могло бы потребоваться при естественном отборе (музыка, игра в шахматы, решение сложных математических задач), Уоллес пришел к выводу, что «в большом и хорошо развитом мозге [современный человек] имеет орган совершенно непропорциональный своим реальным потребностям – орган, кажется, заранее подготовленный для использования в ходе развития цивилизации». Поскольку эволюция не в силах наделить ни одно живое существо чертами, которые станут полезны ему только в будущем, Уоллес заключил, что человеческий мозг не мог развиться путем естественного отбора. В завершение он написал, что «мозг доисторического человека и дикаря, как мне представляется, доказывает существование некой силы, отличной от той, что направляла развитие низших животных через бесконечно изменчивые формы существования». Здесь Уоллес называет единственную природную сущность – человеческий мозг – исключением из чисто естественных законов. Сам он не был религиозен в традиционном смысле этого слова, так что такой взгляд, вероятно, связан с погружением в мистицизм и спиритуализм, которыми Уоллес увлекся несколькими годами ранее.

Теистическая эволюция и признание исключительности человека – это взгляды не только обычных верующих. Такое мнение сегодня высказывают и некоторые расположенные к науке богословы. Два современных богослова – сначала Джон Хот, затем Алвин Плантинга – утверждали, что естественная эволюция неприятна и не соответствует христианству:

Религии способны ужиться с всевозможными научными идеями, пока эти идеи не противоречат положению вещей, которое имеет смысл. Религии способны пережить известия о том, что Земля – не центр Вселенной, что человек произошел от обезьяноподобных предков и даже что Вселенная существует уже 15 млрд лет. Но никакая религия не способна проникнуться убеждением в том, что у Вселенной и жизни нет никаких причин.

Что, однако, несовместимо с христианской верой, так это заявление о том, что эволюцию и дарвинизм никто не направляет. На мой взгляд, это также означает, что они незапланированы и ненамеренны. Что несовместимо с христианской верой, так это то, что никакая единоличная действующая сила, даже Бог, не вела, не планировала, не задумывала, не направляла, не организовывала и не формировала весь этот процесс. Тем не менее именно это утверждают множество современных ученых и философов, пишущих на эту тему.

Как биолог-эволюционист, я ответил бы на это, что все данные указывают на неуправляемую эволюцию. И этот вывод, даже если он нам не нравится, лучший из всех, что мы можем сделать. В конце концов, нам приходится мириться с множеством вещей, которые нам не нравятся, включая то, что мы смертны.

Почему теистическую эволюцию стоит считать неудачей примиренчества? Прежде чем я перейду к объяснениям, следует кое-что понять. «Теистическая эволюция» – это семантический зонтик, прикрывающий разные и иногда противоречивые взгляды, которые предполагают разную степень божественного вмешательства. Минимальное вмешательство – это вариант деизма под маркой «пусть идет, как идет», где считается, что эволюция просто развивается по физическим законам, установленным Богом. (Защитники этой точки зрения придерживаются разных мнений о том, потребовало ли происхождение жизни непосредственного вмешательства Господа.) После того как процесс запущен, Бог не вмешивается.

Более телеологическая интерпретация рассматривает эволюцию как по своей природе прогрессивную. Богослов и бывший физик Иан Барбур сформулировал это так: «Мир молекул, очевидно, имеет естественную тенденцию двигаться к последовательной сложности, жизни и разуму». Процесс, ведущий эволюцию именно в этом направлении, часто не указывается, но в целом каким-то образом направляется Богом.

Точка зрения Барбура широко распространена и подразумевает, что человек – встроенная черта эволюции, цель, которую представлял себе Бог, когда запускал процесс. Иными словами, человек с большим мозгом, или подобные ему человекоподобные существа, были запланированным результатом эволюции, а их возникновение – неизбежным. Некоторые также рассматривают эволюцию человека как неизбежную, но утверждают, что божественного вмешательства для этого не требовалось, – просто существовала свободная экологическая ниша для животного, обладающего сознанием и разумом, способного познать божественное и поклоняться ему. И со временем один из продуктов бесконечно ветвящейся эволюции непременно должен был заполнить эту нишу.

Есть и такие, кто считает, что Богу время от времени приходится вмешиваться в эволюцию, направляя ее различными способами, о которых мы еще поговорим. Божественные вмешательства представляются необходимыми для того, чтобы обеспечить как первоначальное появление жизни, так и развитие ее со временем до человека, поскольку такие вопросы попросту нельзя оставить на откуп природе. Эта позиция незаметно перетекает в теорию разумного замысла – современный вариант креационизма, который, принимая эволюцию в ограниченных масштабах в пределах вида, настаивает при этом, что банальная дарвиновская эволюция просто не в состоянии объяснить некоторые черты «неснижаемой сложности», такие как система свертывания крови у позвоночных или сложные жгутикообразные хвосты (жгутики), при помощи которых двигаются некоторые бактерии.

Если аргументы в пользу разумного замысла наука отвергла, то варианты теистической эволюции появляются постоянно, как головы Лернейской гидры, потому что верующие упорны. И все они подходят опасно близко к креационизму разумного замысла. Один из вариантов – настойчивые утверждения католической церкви о том, что Бог вмешался в жизнь нашего рода по крайней мере однажды, – когда вдохнул в человека душу. Это утверждение остается церковной догмой и подтверждено знаменитым посланием папы Иоанна Павла II Папской академии наук (1996 г.):

В случае с человеком мы видим перед собой другой онтологический порядок – можно сказать, онтологический скачок. Но предлагая здесь такой большой онтологический разрыв, разве мы не нарушаем физическую непрерывность, которая, по-видимому, является основным направлением исследований эволюции в области физики и химии?.. Но любое метафизическое знание, самоосмысление, нравственное сознание, свободу, эстетический и религиозный опыт, – их необходимо анализировать путем философской рефлексии, тогда как теология стремится прояснить конечную цель замыслов Создателя.

Трудно увидеть в этом «онтологическом разрыве» – наделении человека метафизической душой – что-то кроме креационизма. Правда, здесь может подразумеваться однократное вмешательство, но все равно наука сливается с религией, ослабляя заявление о том, что католичество совместимо с теорией эволюции. Позиция католической церкви по отношению к теории эволюции отличается от библейского креационизма только степенью божественного вмешательства.

Наконец, некоторые сторонники теистической эволюции придерживаются модели «постоянной доработки»: Бог часто вмешивается в ход эволюции, подталкивая ее в нужном направлении. Это может выражаться в сохранении слабого вымирающего вида, в создании новых мутаций, в перестановке генов или изменении условий среды. Такое вмешательство отличается двумя особенностями: оно нераспознаваемо, что делает невозможным его научное исследование, и неизменно направлено на эволюцию человека. Кеннет Миллер предположил, что так могло бы произойти, если бы Бог просто играл с движущимися электронами:

К счастью, говоря научным языком, если Бог существует, то он оставил себе немало материала для работы. Взять хотя бы один пример: неопределенная природа квантовых событий позволила бы умному и проницательному Богу влиять на события способами глубокими, но при этом невидимыми для нас. Эти события могли бы включать появление мутаций, активацию некоторых нейронов в мозгу и даже выживание отдельных клеток и организмов под влиянием случайных процессов радиоактивного распада.

Забавно, что Миллер, предложивший наиболее неотразимые и убедительные аргументы против теории разумного замысла, заканчивает утверждением о том, что Бог направляет эволюцию при помощи квантовой механики. Этот путь приводит его не куда-нибудь, а на задворки креационизма. И зачем Богу хотеть действовать «умно и проницательно» (то есть тайно)? Почему это лучше, чем просто создать человека? Единственное преимущество теории Миллера таково: вмешательство Бога при этом (весьма кстати) распознать невозможно.

Теистической эволюции не удается примирить науку с религией, поскольку она засоряет теорию эволюции креационизмом, вводя вмешательство Бога, которое либо научно опровержимо, либо нераспознаваемо – а значит, излишне. Вот почему теистическая эволюция, радостно принятая американской публикой, была решительно отвергнута учеными. Представьте, что было бы, если бы аналоги теистической эволюции появились в других областях знания. Скажем, «теистическая химия» утверждала бы, что Бог незаметно создает связи между молекулами, а «теистическая теория гравитации» – что притяжение между объектами поддерживается «основанием бытия». Никто, даже верующие, не принял бы это всерьез. Единственная причина, по которой теистическая эволюция получила поддержку, такова: она политически выгодна (ученые не возражают, потому что она дает религиозным людям место в эволюционном лагере) и отчасти нивелирует обиды верующих на естественную эволюцию. Верующие не предлагают ввести понятия теистической химии или физики лишь потому, что эти области науки не противоречат Писанию. Только в биологии есть теории, способные опровергнуть представления об исключительности человека, закрепленные в священных текстах.

Но теистическая эволюция изобилует и научными проблемами. Главная из них такова: несмотря на заявления о том, что мутации в нашей ДНК смещены в определенном направлении (то есть «неслучайны»), не существует никаких доказательств того, что полезные мутации возникают чаще, если они «нужны» организму. Мутации можно было бы, к примеру, считать неслучайными, если бы млекопитающие при миграции в более холодные места испытывали относительно больше мутаций, отвечающих за более длинный мех. Но доказательств тому нет. Насколько нам известно, мутационный процесс «безразличен» (этот термин мне нравится больше, чем «случайный»): ошибки возникают в ДНК организма независимо от того, будут ли они полезны для выживания особи и продолжения ее рода. Можно было бы спасти теорию теистической эволюции, сказав, что мутации, инициированные Богом, нераспознаваемо редки – по существу, каждая такая мутация будет чудом. Но эту гипотезу невозможно проверить. Что нам удалось показать в экспериментах с микроорганизмами, так это то, что никакая внешняя сила не производит мутации образом, полезным для адаптации.

Далее, в эволюции не видно признаков телеологического руководства или направленности, о которой говорят сторонники теистической эволюции. Биологи-эволюционисты давным-давно отказались от представления о неизбежности эволюционного движения к большей сложности, движения, высшей точкой которого стал род человеческий. Если рассмотреть все биологические виды в совокупности, то выяснится, что средняя сложность организмов за 3,5 млрд лет эволюции, безусловно, выросла, но лишь потому, что начиналась жизнь с простых реплицируемых молекул, а единственный путь развития из этой точки – усложнение.

Вопреки здравому смыслу, естественный отбор далеко не всегда поддерживает сложность. К примеру, если вы паразит, то естественный отбор может сделать вас менее сложным, поскольку вы живете в основном за счет других видов. Ленточные черви-паразиты развились из свободноживущих форм, потеряв в ходе эволюции пищеварительную и нервную системы, а также значительную часть репродуктивного аппарата. При этом ленточные глисты великолепно адаптированы к паразитическому образу жизни: они заняты почти исключительно откладыванием яиц, а большая часть метаболизма происходит за счет хозяина.

Интеллект тоже не всегда окупается. Несколько лет назад у меня был скунс, симпатичный, но явно не очень умный. Иногда он вообще не замечал ничего, кроме еды. Ветеринар, которому я рассказал об этом, поставил меня на место резким ответом: «Глуп? Вот уж нет! Он идеально приспособился к тому, чтобы быть скунсом!» Интеллект обходится недешево: нужно вырастить и носить с собой лишнюю мозговую ткань, нужно обладать высоким метаболизмом, чтобы ее обслуживать. Если затраты превосходят генетическую выгоду, мозг просто не будет расти. Умному скунсу, возможно, будет трудней приспосабливаться. Есть много примеров, когда организмы теряли какие-то черты и становились проще, потому что это поддерживалось естественным отбором. Существа, переселившиеся в пещеры, часто обходятся без глаз, поскольку обладание бесполезным органом не дает никаких преимуществ. Помимо того, что этот орган весьма уязвим, он может оттягивать ресурсы от других полезных частей тела. Не забывайте, что главная ценность естественного отбора – репродуктивный результат, а иногда эволюционное исчезновение свойств, не приносящих никакой пользы, только способствует размножению.

Наконец, неизвестен ни один естественный или сверхъестественный процесс, который бы подталкивал эволюцию в определенном направлении. Более того, иногда естественный отбор способствует вымиранию вида, – когда дает ему приспосабливаться к исчезающим условиям. Я подозреваю, что этот путь в процессе глобального потепления ждет белого медведя.

Думая о «направлении» эволюции, следует помнить, что существует всего два значимых эволюционных механизма – естественный отбор и генетический дрейф. Дрейф – это просто случайные изменения доли тех или иных генов в популяции, вызванные превратностями процесса продолжения рода. Это генетический эквивалент бросания монетки. Если различные формы генов (обусловливающие, скажем, цвет глаз: голубые или карие) никак не влияют на число отпрысков, то соотношение этих генов в популяции будет просто колебаться случайным образом. Это процесс ненаправленный по определению, он не влияет на приспособляемость.

Второй механизм – это, разумеется, естественный отбор. Он не случаен и действительно способствует адаптации. Отбор производит изменения свойств, которые дают организму репродуктивное преимущество в нынешних условиях среды. Несмотря на то что этот процесс может иногда быть направленным, как в эволюционной «гонке вооружений», когда хищники и жертвы параллельно развивают более эффективные средства нападения и защиты соответственно, направленность эта возникает не благодаря вмешательству Бога, а из-за условий среды, где у совершенствования есть один-единственный путь. Когда климат становится холоднее – а интервалы между пиками крупных ледников составляют приблизительно 100 000 лет, – организмам ничего не остается, как только приспособиться к низким температурам или вымереть. Когда становится теплее, направление эволюционного развития меняется на противоположное. Чтобы теистическая эволюция стала по-настоящему цельной непротиворечивой теорией, ее сторонникам нужно немало сделать. Недостаточно просто говорить о ней как о теоретической возможности. Необходимо объяснить, какие механизмы делают эволюцию направленной, а также показать, где и как Бог вмешался в этот процесс.

Важное утверждение многих сторонников теистической эволюции (неважно, привлекают они к эволюции Бога или нет) состоит в том, что эволюционное появление человека на Земле было неизбежно. Но этот аргумент тоже не выдерживает никакой критики.

Была ли эволюция человека неизбежной?

Если наука может привести правдоподобные аргументы в пользу того, что естественная эволюция человека – или других существ с аналогичными умственными способностями – была неизбежна, это льет воду на мельницу теистической эволюции. В этом случае уже не обязательно говорить о возникновении нашего биологического вида в результате сверхъестественного вмешательства, – ведь человек или кто-то ему подобный непременно должен был появиться через достаточное эволюционное время. Тогда в результате чисто материалистического процесса появилось бы ровно то, что необходимо теистам: сложное разумное существо, способное познать Бога и поклоняться Ему. (Назовем такое существо «гуманоидом».) Биология остается натуралистической, но при этом выдает теистам желаемое. Поэтому важно понять, насколько серьезно наука поддерживает утверждение о неизбежности появления человека. В самом деле, если мы не можем показать неизбежность эволюции гуманоида, то попытка примирить теорию эволюции и христианство обречена на провал, потому что, если бы мы были конечной целью Божьего творения, наше появление было бы гарантировано либо Богом, либо природой.

Как может наука проверить, действительно ли естественная эволюция обязательно привела бы к возникновению вида, подобного нашему? Один из способов – считать, что в мире изначально существовала вполне пригодная, но пустующая экологическая ниша, и что эволюция со временем обязательно нашла бы способ ее заполнить. Но ученые совершенно не уверены, что ниши существуют до появления организмов, которые их заполняют. В конце концов, некоторые организмы создают для себя экологические ниши сами – за счет особенностей поведения, появившихся в ходе эволюции. Так что ниши эволюционируют вместе со своим видом. Классический пример – бобр. Получив в ходе эволюции способность валить деревья и строить с их помощью запруду, бобр создал для себя собственное обиталище и источник пищи – пруд с притопленной хаткой. До бобров такой ниши не существовало; предки этих животных создали ее самостоятельно, повлияв, таким образом, на дальнейшую эволюцию своего вида.

История жизни причудлива и извилиста, поэтому невозможно предсказать, какие существа возникнут в ходе эволюции. Кто мог предсказать, к примеру, что две группы птиц, одна в Новом Свете, а другая в Африке и Азии (колибри и нектарницы соответственно), независимо друг от друга приобретут способность зависать перед цветами и пить нектар при помощи длинных клювов и языков? И даже если мы отыщем что-нибудь похожее на пустые ниши, мы все равно не можем сказать, есть ли у тех или иных организмов нужные физиологические особенности или происходят ли в них нужные мутации, чтобы развить адаптивный образ жизни. К примеру, не существует травоядных змей, хотя имеется немало видов змей и живут они нередко среди травы и листьев. Можем ли мы с уверенностью утверждать, что эволюция, если подождать достаточно долго, неизбежно приведет к возникновению травоядных змей?

И все же во многих случаях живым существам приходится приспосабливаться к относительно неизменным внешним условиям, так что можно говорить о некоторых аспектах экологической ниши, или образа жизни, к которым животные и растения должны адаптироваться. Так, подвижные морские организмы непременно должны приобрести способность плавать и добывать в воде кислород. Самое убедительное доказательство существования таких пустых ниш – конвергентная эволюция, феномен, который часто используют как аргумент в пользу неизбежности появления человеческого вида.

Идея проста: биологические виды часто приспосабливаются к сходным внешним условиям, развивая схожие черты (схождение признаков). Ихтиозавры (древние морские рептилии), дельфины и рыбы эволюционировали в воде независимо друг от друга. Все они путем естественного отбора приобрели поразительно сходные обтекаемые формы. Сложные «камероподобные» глаза развились независимо как у позвоночных, так и у головоногих моллюсков. Арктические животные – белые медведи, полярные зайцы и совы – как правило, белые (либо становятся таковыми зимой), поскольку белый цвет на фоне снега и льда скрывает их от хищников или добычи. Подобная маскировка тоже развилась независимо.

Самый, возможно, поразительный пример конвергенции – сходство между некоторыми видами сумчатых млекопитающих Австралии и неродственных им плацентарных млекопитающих, живущих в совершенно других местах. Сумчатый летающий поссум выглядит и ведет себя в точности так же, как белка-летяга Нового Света. Сумчатые кроты с крохотными глазками и мощными роющими лапами – точные копии плацентарных кротов. Сумчатый тасманийский волк, окончательно истребленный в 1936 г., выглядел и охотился так же, как плацентарный волк.

Такое схождение признаков сообщает нам об эволюции нечто очень важное. Хотя бы некоторые экологические «ниши», то есть пригодные для обитания среды, действительно должны существовать заранее, именно они вызывают сходные эволюционные изменения в неродственных видах. То есть начиная с разных предков и работая с разными мутациями, естественный отбор может сформировать неродственных животных подобным образом – лишь бы изменения повышали шансы животного на выживание и продолжение рода. В море существовали ниши (вероятно, с обилием питательной морской добычи) для млекопитающих и рептилий, в результате чего дельфины и ихтиозавры приобрели обтекаемые формы. Животным в Арктике выжить легче, если зимой они будут белыми. И ниши для небольших всеядных млекопитающих, способных планировать с дерева на дерево, вероятно, тоже существовали.

Сходимость признаков – одна из самых впечатляющих функций эволюции, и при этом она встречается часто: сотни случаев, подтвержденных документально, приведены в книге палеонтолога Саймона Конуэя-Морриса «Решение жизни. Неизбежный человек в одинокой Вселенной». Но подзаголовок дает нам ключ к основному тезису этой книги: Саймон Конуэй-Моррис – набожный христианин, который считает, что эволюция неизбежно породила бы гуманоидов:

Вопреки распространенному мнению, эволюция нас не принижает. Я утверждаю, что что-то похожее на нас – эволюционная неизбежность, и существование человека подтверждает наше единство с остальным Творением.

Ему вторит Кеннет Миллер:

Но по мере того, как жизнь будет заново осваивать адаптационное пространство, можем ли мы быть уверены, что наша ниша останется незанятой? Я бы сказал, что мы можем быть почти уверены, что она будет непременно занята. Со временем эволюция породит разумное, сознающее себя, мыслящее существо, наделенное нервной системой, достаточно емкой, чтобы решать те же вопросы, что решали и мы, и способное открыть тот самый процесс, что породил и его, – процесс эволюции… Все, что мы знаем об эволюции, говорит о том, что рано или поздно такое существо обязательно займет эту нишу.

Однако мое собственное представление об эволюции иное. Мне представляется, что правильный ответ на вопрос «Неизбежна ли эволюция гуманоидов?» должен звучать так: «Мы этого не знаем, но вряд ли». На самом деле есть серьезные основания полагать, что эволюция гуманоидов не только не является неизбежной, но и априори маловероятна. Причина вот в чем: хотя сходимость в эволюции встречается нередко, существует не меньше примеров неудачной сходимости. Эти неудачи не производят особого впечатления просто потому, что речь идет о видах, которых нет. Возьмите ту же Австралию. Хотя между плацентарными млекопитающими и австралийскими сумчатыми наблюдается немало случаев конвергенции, есть много млекопитающих, которые развились в других местах, но не имеют аналогов среди сумчатых. Не существует, к примеру, сумчатой летучей мыши (то есть летающего сумчатого млекопитающего), жирафа или слона (крупных сумчатых млекопитающих с длинной шеей или носом, способных доставать ими листья с деревьев). Красноречивее всего то, что Австралия не произвела на свет никакого аналога приматов или любых других существ с интеллектом подобного уровня. Более того, в Австралии множество незаполненных ниш – и, следовательно, множество не случившегося сходства, включая и пресловутую «гуманоидную» нишу. Если развитый интеллект – такой предсказуемый результат эволюции, то почему он не развился в Австралии? Почему он возник только однажды – в Африке?

Это поднимает еще один вопрос. Мы узнаем конвергентную эволюцию по тому, что неродственные виды развивают у себя схожие свойства. Иными словами, у двух или более видов появляются одни те же признаки. Но сложный, сознающий себя разум – одиночка: он развился лишь раз, у предков человека. (Осьминоги и дельфины тоже умны, но им нечем раздумывать о собственном происхождении.) Напротив, глаза возникали независимо 40 раз, да и белая окраска арктических животных – не единичное явление.

Да, аргумент, связанный с конвергентной эволюцией, подтверждает мнение о том, что некоторые эволюционные пути более вероятны, чем другие, но сам этот аргумент основан на существовании сходных черт, развившихся независимо в более чем одной группе. Следовательно, его нельзя использовать для поддержки утверждения о том, что свойство, развившееся лишь единожды (то есть наш сложный разум) было неизбежно. Хобот слона, замысловатый и сложный результат адаптации вида (в нем, между прочим, более 40 000 мышц), тоже одинок в истории эволюции. То же самое можно сказать и о перьях. Тем не менее вы не услышите, как ученые доказывают, что эволюция должна неизбежно заполнить нишу «длинного дыхательного органа» или «оперенных животных». Конуэй-Моррис, Миллер и другие провозглашают неизбежность появления гуманоидов по одной-единственной причине: этого требует их религия.

Самым знаменитым сторонником теории об отсутствии неизбежности эволюции был Стивен Джей Гулд. В книге «Удивительная жизнь: Бёрджес-Шейл и природа истории» (Wonderful Life: The Burgess Shale and the Nature of History) Гулд писал, что единственный настоящий способ проверить, неизбежна ли эволюция того или иного вида (к примеру, человека), таков. Нужно начать эволюцию заново, снова и снова проигрывая «запись жизни», чтобы проверить, всегда ли в результате появится человек. Разумеется, это невозможно, поскольку мы располагаем лишь одной реализацией эволюционного процесса.

Но есть и другие способы определить, повторяема ли в этом смысле эволюция. Один из них – понять, как работает этот процесс. Вкупе с некоторым знанием физики это позволяет предположить, что «запись жизни» каждый раз проигрывалась бы по-новому, даже если бы начиналась с идентичных условий.

Как и многие другие биологи, Гулд считает, что эволюция – процесс условный, то есть зависящий от самых разных факторов. То, как естественный отбор формирует виды, зависит от непредсказуемых изменений климата, случайных физических событий (падений метеоритов или извержений вулканов), возникновения редких и случайных мутаций, а также от того, каким видам посчастливится уцелеть при массовых вымираниях. Если бы, к примеру, 65 млн лет назад на Землю не упал большой метеорит, из-за которого вымерли динозавры, а млекопитающие, над которыми динозавры прежде доминировали, стали развиваться, – не исключено, что и сегодня все млекопитающие были бы мелкими ночными насекомоядными, жующими сверчков во тьме. А людей бы и вовсе не было. Исходя из этой условности, Гулд заключил, что эволюция человека – «крайне маловероятное эволюционное событие» и «космическая случайность».

Но действительно ли эволюция «условна»? Это зависит от того, что подразумевается под этим понятием. Эволюция определенно непредсказуема, поскольку мы не знаем точно, как изменится в будущем окружающая среда и какие возникнут мутации. Но «непредсказуема» – совсем не то же самое, что «не предопределена». Ученые в большинстве своем – физические детерминисты, которые считают, что поведение материи как минимум на макроуровне (те параметры, которые человек способен воспринимать) абсолютно точно определяется законами Вселенной. К примеру, мы не всегда точно предсказываем погоду, но только потому, что не знаем всех факторов, влияющих на климат, включая температуру и ветер в каждой точке Земли. Возможно, если бы мы обладали полными знаниями о подобных вещах, – а сегодня в их число входит также поведение человека, способствующее глобальному потеплению, – мы могли бы точно предсказывать погоду на годы вперед (сегодня, располагая даже самыми сложными инструментами, мы едва можем делать это на ближайшие сутки). Аналогично тот факт, что астероид врезался в Землю около 65 млн лет назад в районе полуострова Юкатан, был, безусловно, предопределен задолго до этого.

Речь идет о том, что даже если эволюция «условна», это не значит, что «ее ход не предопределен», а значит лишь, что «мы знаем недостаточно, чтобы ее прогнозировать». И очень может быть, что ход эволюции определяется законами физики. Из этого (по крайней мере, в принципе) может следовать, что эти законы при равных начальных условиях всегда дадут идентичный результат – включая и появление человека.

Не есть одна закавыка, причем немаловажная. Речь идет о законах квантовой механики, согласно которым на микроскопическом уровне частиц вроде электронов или космических лучей (в основном это быстрые нейтроны) события не предопределены, но характеризуются фундаментальной и непредсказуемой неопределенностью. Если вы возьмете, к примеру, кусок радиоактивного урана и понаблюдаете, в какой момент каждый атом распадается, а потом решите повторить всю процедуру с тем же куском, то вы увидите следующее. Во второй раз распадутся другие атомы, и при этом невозможно предсказать, какие именно. (Совокупность атомов, однако, подчиняется статистическим законам, так что «период полураспада» радиоактивного элемента – время, за которое распадается половина всех атомов – будет неизменным.) Таким образом, хотя большая группа атомов распадается с постоянной скоростью, невозможно предсказать, какие именно атомы в этой группе распадутся раньше, а какие – позже. Такие статистические закономерности и индивидуальные неопределенности характерны для явлений квантовой механики, включая и радиоактивный распад.

Таким образом, вопрос о том, неизбежно ли возникновение людей, сводится к следующему: будет ли эволюция повторяемой и детерминистской? Ну а это можно свести к вопросу о том, сказывается ли на эволюции истинная неопределенность квантовой механики. Скорее всего, сказывается – в двух весьма существенных отношениях. Первое – вопрос о том, возникла бы Земля, если бы Большой взрыв повторился при тех же начальных условиях. Ответ – почти наверняка нет. Повторение истории Вселенной привело бы, вероятно, в целом к картине, очень похожей на сегодняшнюю (к примеру, с тем же числом звезд и галактик), но Солнце и Земля вряд ли возникли бы в их нынешнем виде. Но если мы не можем гарантировать появление нашей Солнечной системы после нового Большого взрыва, то обо всем остальном говорить бессмысленно. Нет никакой гарантии, что жизнь, какой мы ее знаем, вообще появилась бы. Можно, конечно, говорить, что жизнь все же зародилась бы на некоторых планетах во Вселенной, но она совсем не обязательно была бы гуманоидной – «по образу и подобию Божию».

Но у эволюции есть еще одна составная часть, также подверженная случайностям квантовой неопределенности: мутации. Это молекулярные изменения в ДНК, многие из которых представляют собой ошибки, возникающие при репликации. Изменяя генетический код, мутации порождают новые формы генов, которые питают процесс эволюции. А некоторые мутагенные факторы, такие как рентгеновское излучение, космические лучи и даже просто ошибки при разделении двойной спирали ДНК, возможно, вызваны непредсказуемыми событиями квантового уровня.

Все это означает, что если бы жизнь началась заново, даже на нашей примитивной Земле, то мутации, двигающие эволюцию, были бы другими. А значит, другим будет и конечный результат, то есть все обитающие сегодня на Земле биологические виды. Представьте себе: всего несколько других мутаций в самом начале истории жизни – и все последующее могло бы выглядеть совершенно иначе, чем мы видим сейчас.

Суть в том, что если мутации обладают принципиальной неопределенностью, то повторный прогон эволюции, скорее всего, дал бы нам совершенно другие виды, чем мы наблюдаем сегодня. И мы абсолютно не можем быть уверены, что среди них был бы человек. Единственный способ обойти этот вывод – отказаться от естественной эволюции и привлечь какого-нибудь бога, который наблюдал бы за процессом и подправлял по ходу дела, чтобы гарантировать появление человека.

Подводя итоги, можно сказать: если пустить заново процесс хоть космической, хоть биологической эволюции, то попросту невозможно рационально и логически обосновать неизбежность появления гуманоидов – зато можно неплохо обосновать его необязательность. Любой другой ответ связан либо с самообманом, либо с ненаучными утверждениями, основанными на теологии (к примеру, с управляемыми Богом мутациями).

В конечном итоге теистическая эволюция – вовсе не полезный компромисс между наукой и религией. В области предсказаний, которые можно проверить, она опровергнута, а в области непроверяемых заявлений на нее можно не обращать внимания.

Теологические проблемы, связанные с теистической эволюцией

Представляет ли теория эволюции дополнительные проблемы для теологии? Да, и немалые. Нет, к примеру, никакого очевидного объяснения тому, что всемогущий и любящий Бог, направлявший эволюцию, завел ее в такое невообразимое количество тупиков. В конце концов, 99 % всех видов, когда-либо обитавших на Земле, вымерли, не оставив потомков. Жестокость естественного отбора, связанного с бесконечными напрасными утратами и постоянной болью, также требует объяснения. Разве любящему и всемогущему Богу не следовало бы просто создать все существующие виды с нуля, как описано в Книге Бытия?

Как мы видели в предыдущей главе, обычная реакция на такие вопросы – превратить неприятные факты эволюции в добродетели, как это делает католический богослов Джон Хот:

Идея о том, что за эволюцию жизни отвечают второстепенные причины [естественный отбор], а не прямое божественное вмешательство, даже усиливает, а не принижает доктрину божественного творческого начала. Разве Богу не делает честь, что мир – не просто пассивная глина в его руках, но изначально активный и самоподдерживающийся процесс, который развивается и самостоятельно порождает новую жизнь? Если Бог может творить вещи, которые делают себя сами, то разве это не лучше, чем божество-волшебник, который дергает за все ниточки, как полагают теологические «окказионалисты»?

Но ведь можно легко сформулировать и противоположный аргумент: что создание с нуля «лучше», поскольку позволяет избежать страданий, потерь и вымирания, присущих эволюции. Как можно взвесить ценность творческого начала в сравнении со страданием существ, способных чувствовать, включая и нескольких близких родственников современного человека, таких как вымершие неандертальцы?

Теистическая эволюция тоже пригодится для оправдания Бога. Ее можно использовать, как это делает богослов Франсиско Айала, чтобы снять с Бога груз обвинений, связанных с «естественным злом»:

Теория эволюции дала нам решение к оставшемуся компоненту проблемы зла. Как наводнения и засухи были необходимым следствием структуры физического мира, так хищники и паразиты, расстройства и болезни были следствием эволюции жизни. Они возникли не в результате плохого или злобного замысла: свойства организмов не были спланированы Творцом.

Здесь явственно попахивает предвзятостью, ведь наверняка Бог, будь он по-настоящему всемогущ, мог придумать мир, в физической структуре которого не было бы наводнений, засух и эволюционного страдания. И, разумеется, если адаптивными мутациями, которые привели к возникновению человека, мы обязаны Богу, то непонятно, почему его не обвиняют в неудачных мутациях, которые вызывают рак, генетические заболевания и рождение детей-калек. Если мутации придуманы Богом, нет никаких причин тому, чтобы подавляющее их большинство было вредными – хотя именно этого следует ожидать, если этот процесс исключительно естественен и в его рамках происходят случайные ошибки. Неудивительно, что у богословов, к примеру, у Алвина Плантинги, есть ответ и на это:

Но в любом мире, где есть искупление, будет и грех, и зло, и проистекающие из них страдание и боль. Более того, если лечение должно быть пропорционально болезни, в таком мире окажется очень много греха и очень много страданий и боли. Далее, в нем вполне могут найтись грех и страдание не только со стороны человеческих существ, но и, возможно, со стороны других существ тоже. В самом деле, некоторые из этих других существ, возможно, намного могущественнее людей, а иным из них – Сатане и его приспешникам, к примеру – может быть позволено играть какую-то роль в эволюции жизни на Земле, направляя ее в сторону хищничества, потерь и боли. (Кое-кто, возможно, пренебрежительно фыркнет в ответ на такое предположение; однако это ничего не изменит.)

Поразительно слышать подобное от уважаемого философа. Мы наблюдаем здесь не только предвзятость в отношении Бога, который заставляет животных искупать грехи людей, но и призвание другого источника зла – Сатаны. Нас просят поверить, к примеру, что генетически обусловленная лицевая опухоль, уничтожающая популяцию тасманийского дьявола, может быть вызвана сатанинскими манипуляциями в его хромосомах. Получается, что невинное сумчатое ужасно пострадало за грех примата. На мой взгляд, пренебрежительное фырканье – это правильная реакция на подобные фантазии (по крайней мере, до тех пор, пока Плантинга не предоставит нам доказательства существования Сатаны).

Людям религиозным не имеет смысла говорить, что эти ответы исключительно умозрительны потому, что мы не знаем, как Бог проявляет себя в эволюции. Если признать такое незнание, следует признать и то, что мы совершенно не представляем, имеет ли вообще Бог какое-то отношение к эволюции. Забавно, что те, кто претендует на точное знание природы Бога и его свершений, замолкают, как только речь заходит о его методах.

Главная проблема теистической эволюции, как и всех прочих попыток приспособить теологию к новым фактам, такова. Это просто метафизическое расширение физической теории, дополнение, нужда в котором обусловлена не данными, а эмоциональными потребностями верующих. Философ Энтони Грейлинг называет это «произвольной избыточностью»: космологические бирюльки, от которых отказался Лаплас, когда сказал Наполеону, что не нуждается в гипотезе Бога. И правда, подобные излишества можно найти только в эволюционной биологии – и иногда в космологии, – поскольку остальные науки не вступают в противоречие с верованиями людей. Если рассматривать науку шире, включив в нее медицину, то можно увидеть еще один пример произвольной избыточности, когда болезнь рассматривается как результат грешных мыслей или духовной ошибки. В последней главе мы увидим, что такая точка зрения заставила многих людей отказаться от научно обоснованной медицины и в результате пострадать.

Наконец, теистическая эволюция допускает обычную ошибку примиренчества: путает логическую возможность с вероятностью. Да, логически возможно, что Бог либо начал эволюционный процесс, создал первый организм, а затем отошел в сторону, чтобы наблюдать за происходящим, либо вмешивался в этот процесс время от времени, создавая новые организмы и мутации. Но судя по имеющейся у нас информации, это маловероятно. Процесс эволюции демонстрирует все признаки естественности, материалистичности, неуправляемости и отсутствия божественной поддержки. Для ученого теистическая эволюция лишена смысла, поскольку требует, чтобы одной частью мозга («эволюционной») вы принимали только то, что можно проверить и подтвердить доказательствами и здравым смыслом, а другой («теистической») – полагались на веру и принимали вещи либо ненужные, либо ничем не подтвержденные. Это нечестивый союз между наукой и религией, это теология, которая рядится в лабораторный халат. Мы поговорим о вреде этого провального брака в последней главе. Среди его последствий и непонимание публикой науки (многие считают, к примеру, что «теистическая эволюция» научна), и вера в то, что религия может дать ответы, ускользающие в настоящее время от науки (к примеру, почему законы природы допускают существование жизни?), и идея о существовании «иных способов познания», включая откровение, посредством которых можно познать истины о Вселенной. Это не просто академические вопросы, поскольку вполне реальные следствия из них могут быть весьма серьезными (и вредными): они влияют на мораль, медицину, политику, экологию и общее благополучие человека как биологического вида.

Глава 4

Вера наносит ответный удар

Работая пастором, я частенько приукрашивал столкновение между научным мировоззрением и позицией религии. Я говорил, что научные озарения не угрожают вере, потому что наука и религия представляют собой «разные способы познания» и не конфликтуют друг с другом, поскольку пытаются ответить на разные вопросы. Наука сосредоточена на том, «как» возник мир, а религия имеет дело с вопросом о том, «почему» мы здесь. Я был совершенно не прав. Не существует никаких разных способов познания. Есть только знание и незнание, и выбирать в этом мире приходится между ними.

Майк Аус

Неудача примиренчества заставила верующих сцепиться с наукой не только в соглашательском ключе. В одном из вариантов религия сама накинула на себя мантию науки и заявила, что некоторые наблюдаемые данные о природе лучше всего объясняются – или это объяснение вообще единственное – существованием Бога. Я называю эту стратегию «новой естественной теологией», поскольку она берет начало от более ранних усилий разглядеть в природе руку Господа. Еще один аргумент, связанный, впрочем, с первым, таков. Религия, подобно физике, философии и литературе, – это просто иной «способ познания» о Вселенной, который при помощи собственных уникальных методов вырабатывает достоверные истины. Некоторые даже утверждают, что именно религии мы обязаны существованием науки (в первую очередь физики), поскольку она якобы возникла как отрасль веры, обычно христианской.

Если ничего другого не остается, верующие находят способы очернить науку. Говорят, что наука – ненадежный метод познания мира (в конце концов, ее «истины» нередко пересматриваются), что она может быть использована во зло (читай: атомные бомбы и нацистская евгеника), а кроме того, она продвигает «сциентизм», то есть утверждает главенство естественных наук, вынуждая такие области, как история, литература и искусство, обретать наукообразность – или терять всякий смысл.

Есть еще два признака того, что примиренцы зашли в тупик. Во-первых, они настойчиво напоминают о том, что «наука не в состоянии доказать, что Бога нет» («невозможно доказать отрицание»). Во-вторых, они утверждают, что наука столь же недостоверна, как и религия, поскольку и то и другое зиждется в конечном итоге на вере. Как указывает психолог Николас Хамфри, очернение науки часто производит большее впечатление на верующих, нежели теологические аргументы в стиле «Бог пробелов»[14], поскольку «всегда найдется множество необычайных фактов, способных в принципе поставить под сомнение традиционное мировоззрение [науку], но существует относительно немного фактов, которые поддерживали бы конкретную альтернативу [религию]. Поэтому проект подавления науки всегда имеет больше шансов на успех, чем проект поддержки нового типа паранауки».

Эти идеи встречаются хотя и нередко, но разбросаны по весьма обширной литературе, и некоторые из них (об «ином способе познания») нечасто обсуждаются критически. В этой главе я постараюсь разобрать наиболее распространенные варианты критики науки. И это не просто буря в научном стакане воды. Клевета в адрес какой-то области знания и попытка поставить неопределенные «способы познания» в привилегированное положение наносят науке – а в конечном итоге и обществу – серьезный вред.

Новая естественная теология

Никто не выводит существование Бога из простого, из известного, из понятного, но только из сложного, неизвестного и непостижимого. Наше невежество и есть Бог; то, что мы знаем, – это наука.

Роберт Грин Ингерсолл

Если религию можно рассматривать как веру без доказательств (их недостаточно, чтобы убедить наиболее разумных людей), это не означает, что религиозные люди полностью отказываются от доказательств. Если доказательства поддерживают имеющееся мнение, они принимаются. Более того, верующие готовы их искать, и не только через откровение. Эту жажду доказательств только подчеркивают бесконечные поиски гроба Господня и Ноева ковчега.

Но ответы на некоторые сложные вопросы до сих пор наукой не получены. В качестве примеров можно вспомнить происхождение жизни и биологические основы сознания. Мало того, не исключено, что эти вопросы настолько сложны, что решить их не удастся никогда. Подобные лакуны открывают возможности для теологии: она спешит предложить Бога в качестве решения. Разумеется, речь идет о знаменитых аргументах типа «Бог пробелов», и хотя проблемы с привлечением Бога в качестве решения любой упрямой загадки очевидны (в науке известно немало случаев заполнения пробелов и устранения богов), сверхъестественные решения появляются всякий раз, когда наука сталкивается с по-настоящему сложной проблемой. Вообще, подобные аргументы можно рассматривать как неуклюжую попытку примиренчества, то есть как использование религии для выполнения научной задачи. В то же время они представляют собой и форму апологетики: если Бог – это лучшее объяснение какого-то естественного феномена, значит, он существует.

Естественная теология представляет попытку разгадать методы Бога или отыскать доказательства его существования путем непосредственного наблюдения природы, а не через откровения Писания («теология откровения»). Она действует (по крайней мере, должна) аналогично науке: ее цель – показать, что некоторые загадки природы проще объяснить вмешательством Бога, чем естественными причинами. Философ Герман Филипс определяет естественную теологию как «попытку доказать истину какого-то конкретного религиозного учения на таких основаниях, которые могут принять неверующие, то есть не прибегая к откровению». Естественная теология популярна, поскольку, предлагая Бога в качестве единственного разумного решения некой научной проблемы, она импонирует и доброжелательно настроенным к науке верующим, и богословам. И те и другие понимают, что божественные решения укрепляют веру собратьев по религии и обращают сомневающихся.

Естественная теология используется уже не одно столетие. Особенно популярна она была на Западе после возникновения науки, но до того, как религия начала сдавать свои позиции, то есть между XVII и XIX веками. При этом она, кстати говоря, входила в инструментарий науки. Как мы уже знаем, Исаак Ньютон ссылался на Бога, говоря о стабилизации планетарных орбит. В то время при отсутствии других естественных объяснений это звучало убедительно.

Самым известным аргументом в пользу естественной теологии были рассуждения священника и философа Уильяма Пейли, который в книге «Естественная теология» (1802 г., второе название «Доказательства существования и признаки Божества») утверждал, что «устройство» животных и растений может служить убедительным доказательством существования благожелательного Бога. Самый знаменитый его пример был связан с «камероподобным» глазом человека – органом настолько сложным и состоящим из такого количества взаимосвязанных частей, что его возникновение просто невозможно было объяснить естественными процессами. Пейли писал: «Если говорить об анализе инструмента, тот факт, что глаз создан для зрения, столь же очевиден, как факт, что телескоп создан для помощи зрению». Даже молодому Дарвину этот аргумент поначалу показался убедительным, хотя позже он его отверг, доказав, что создать такой сложный орган мог естественный отбор.

Надо сказать, что критика ранней естественной теологии несколько несправедлива. В то время ее можно было рассматривать как науку, поскольку она ставила перед собой цель познания природы при помощи самых лучших обоснований из тех, что имелись в распоряжении ученых. Среди множества явлений, имевших, согласно тогдашним взглядам, божественное происхождение, были душевные болезни, молнии, происхождение Вселенной, магнетизм и, разумеется, эволюция. Научный характер естественной теологии проявлялся и в том, что по крайней мере некоторые ее версии не останавливались на рациональных объяснениях постфактум, а пытались предсказывать и делать проверяемые заявления. Креационизм, к примеру, имеет свое мнение о возрасте Земли, об отсутствии переходных форм между «разновидностями» живых существ и т. д. В 1859 г. он был достойным соперником теории эволюции. Именно поэтому Дарвин в «Происхождении видов» так тщательно показывал, что его новая теория лучше объясняет существующие данные, чем это делает креационизм.

К середине XIX века теология наконец-то утратила статус научной дисциплины. В основном это стало результатом деятельности Дарвина, которому удалось опровергнуть лучший аргумент в пользу существования Бога, а также успехов физики и медицины в замене религиозных объяснений естественными. Упадку теологии способствовала и философия – Юм и Кант привели убедительные аргументы против веры в чудеса, разумного замысла и логических построений в пользу существования Бога.

Тем не менее в последнее время мы наблюдаем возвращение теологии, отчасти объясняемое подъемом теории разумного замысла, согласно которой в теории эволюции имеются лакуны, которые невозможно заполнить без привлечения создателя. Хотя сторонники этой теории утверждают, что создатель – это не обязательно иудео-христианский Бог (им мог быть даже инопланетянин, говорят они), это чистое лицемерие. Христианские корни теории разумного замысла, да и отдельные заявления ее сторонников, показывают, что ее назначение – заменить «болезнь» натурализма чисто христианской метафизикой. Разумный замысел – это просто креационизм, тщательно замаскированный под что-то более научное в бесплодной попытке обойти решения судов США, запрещающие проповедовать религию в государственных школах.

Критика аргументов типа «Бог пробелов» восходит еще к Древней Греции, как можно видеть из знаменитого заявления врача Гиппократа из Коса:

Люди считают эпилепсию божественной болезнью, потому что не понимают ее. Но если бы они называли божественным все, чего не понимают, то божественному не было бы конца.

На теологические опасности такой тактики указал Дитрих Бонхёффер, писавший из нацистской тюрьмы незадолго до того, как был казнен за участие в заговоре против Гитлера:

Как неразумно использовать Бога для латания дыр в наших знаниях! Если на самом деле границы знания постепенно отодвигаются все дальше и дальше (а так и должно быть), то и Бог отодвигается вместе с ними, так что ему постоянно приходится отступать. Мы должны найти Бога в том, что нам известно, а не в том, что нам неведомо.

Эта проблема общеизвестна, как видно из красноречивой цитаты Ингерсолла в начале этого раздела. Тем не менее верующие продолжают привлекать Бога к объяснению нерешенных научных загадок. Вероятно, это объясняется желанием получить не просто ответы, но такие ответы, которые поддержали бы их веру. Этим может объясняться и недобросовестность некоторых религиозных ученых. Так, Фрэнсис Коллинз – один из самых известных американских ученых – решительно выступает против теории разумного замысла и не однажды предостерегал от использования аргументов типа «Бог пробелов»:

Следует быть очень осторожным, вводя утверждение о вмешательстве Бога в той или иной сфере, где научных знаний на настоящий момент недостаточно. От затмений в древнейшие времена и движения планет в Средние века до происхождения жизни сегодня концепция «Бога пробелов» слишком часто оказывала медвежью услугу религии и, как следствие, самому Богу (если такое возможно). Вера, помещающая Бога туда, где нам не хватает знаний о природе, окажется перед лицом кризиса, когда благодаря прогрессу науки пробел удастся заполнить.

Вот именно. Тем не менее в той же книге Коллинз нарушает собственное предписание и утверждает, что Бог – лучшее объяснение не только тонкой настройки физических констант Вселенной, но и моральных качеств, присущих большинству людей.

Умиротворяющее ощущение, что у вас есть квазинаучные доказательства существования конкретного Бога, попросту слишком притягательно и вынуждает даже прогрессивных верующих демонстрировать ту двойственность, что мы видим у Коллинза. Вот список некоторых явлений, которые сторонники новой естественной теологии раз за разом приводят в качестве свидетельств в пользу существования Бога:

• Тонкая настройка физических констант, позволяющая существовать Вселенной (и человеку как виду).

• Существование физических законов как таковых.

• Появление жизни из неживой материи.

• Неизбежность эволюции человека.

• Инстинктивная человеческая мораль («моральный закон», описанный Коллинзом).

• Существование сознания.

• Надежность наших чувств в распознавании истины.

• Тот факт, что Вселенная постижима для человека.

• Поразительная эффективность математики при описании Вселенной.

Видя подобные «научные» аргументы в пользу существования Бога, не забудьте задать себе три вопроса. Во-первых, что более вероятно: что эти вопросы представляются нам загадками только потому, что мы отказываемся привлечь Бога в качестве ответа, или что наука просто не успела еще найти для них естественное объяснение? Иными словами, убедительно ли религиозное объяснение настолько, что остается только сказать ученым, что им больше не нужно трудиться над исследованием эволюции, механизмов сознания и происхождения жизни, ибо естественного объяснения у этих явлений просто не может быть? Учитывая замечательную способность науки решать проблемы, которые когда-то представлялись нерешаемыми, и число научных явлений, о которых никто даже не слышал всего сто лет назад, куда разумнее признаться в неведении, чем привлекать божественное.

Во-вторых, если привлечение Бога нравится вам больше, чем признание научного неведения, спросите себя: делает ли религиозное объяснение что-нибудь помимо рационализации этого неведения? То есть позволяет ли гипотеза Бога делать независимые и новые предсказания или прояснить что-нибудь из того, что прежде казалось загадочным, – как свойственно по-настоящему научным гипотезам? Или религиозные объяснения просто заполняют пробелы и никуда не ведут? Как я объяснял в книге «Почему эволюция истинна», гипотеза Дарвина об изменении и разнообразии жизни была принята не только потому, что соответствует имеющимся данным, но и потому, что дает проверяемые и подтвержденные предсказания (к примеру, где в геологической летописи нам попадутся формы, промежуточные между пресмыкающимися и млекопитающими), а также объясняет вещи, которые когда-то ставили биологов в тупик (почему человеческий эмбрион к шести месяцам приобретает волосяной покров, но еще до рождения его сбрасывает). Теория разумного замысла ничего такого не предсказывает и не проясняет. И разве привлечение Бога к объяснению тонкой настройки физических параметров объясняет во Вселенной хоть что-нибудь? Если нет, то эта область естественной теологии на самом деле не наука, а одностороннее освещение вопроса.

Наконец, даже если вы приписываете феномены, не имеющие научного объяснения, Богу, задайте себе вопрос: будет ли данное объяснение доказательством существования именно вашего Бога – того самого, на чьи заветы опираются ваши религия и мораль? Если нам удастся найти свидетельства, скажем, сверхъестественного происхождения морали, то какому Богу мы должны будем ее приписать: христианскому, Аллаху, Брахме или любому другому из тысяч, которым поклоняются на Земле? Я ни разу не видел, чтобы сторонники естественной теологии искали ответ на этот вопрос.

Мы уже обсуждали один из вопросов, представленных в приведенном списке: «неизбежность» появления человека в процессе эволюции. При внимательном рассмотрении она уже не кажется такой неизбежной. Что касается происхождения жизни, то наука добилась невероятного прогресса в понимании того, как это могло произойти, начиная с инертной материи. Я готов поспорить, что в ближайшие 50 лет мы сумеем создать в лаборатории условия, напоминающие условия на примитивной Земле, при которых возникла жизнь. Это не будет означать, разумеется, что все и на самом деле происходило именно так, ведь мы вряд ли узнаем, как все было. Но сам факт такого достижения опровергнет религиозное утверждение о том, что естественное происхождение жизни без участия Бога невозможно. Разумеется, религиозный ответ не остановил усилия химиков и биологов, направленные на поиск естественного решения.

Обычному человеку сознание представляется научно необъяснимым, поскольку трудно вообразить, как ощущение «самости» – и наши субъективные представления о красоте, удовольствии или боли – имеет в своей основе массу нейронов в мозгу. Но в категорию «сознание» попадает как минимум четыре феномена: интеллект, осознание себя, способность получения информации (быть в сознании или «без сознания») и личное ощущение субъективности. Только последнее – так называемая трудная проблема сознания – пока представляется загадочным, поскольку трудно представить себе, как мозг, который можно изучать объективно, порождает субъективные чувства. В трех первых вопросах нейробиология уже достигла существенных успехов (искусственное вмешательство в работу мозга – как механическое, так и химическое, и системы сканирования мозговой деятельности помогают сложить единую неврологическую картину того, что требуется для этих явлений). А сейчас нейробиология уже стучится в двери «трудной проблемы». В конечном итоге нам, возможно, не удается решить эту проблему по одной простой причине: мы пытаемся при помощи ограниченных когнитивных возможностей осуществить исследовательский проект, который даже не способны сформулировать. Это не означает, что заниматься этим не нужно; это означает лишь, что самой упрямой проблемой науки будет не происхождение жизни или законов природы, а эволюция и механизмы работы нашего мозга и сознание, которое этот мозг порождает. Это результат забавной рекурсии: мы вынуждены использовать орган, который развился по другим причинам, для изучения того, как этот орган заставляет нас чувствовать.

«Проблемы» законов природы и эффективности математики связаны между собой, но только первая из них нуждается в каких-то объяснениях. Важно с самого начала понять, что само понятие «законы физики» тенденциозно, поскольку слово «закон» предполагает наличие законодателя и подразумевает существование бога-творца. На самом же деле законы физики – это всего лишь наблюдаемые закономерности, действующие в нашей Вселенной, и я использую слово «закон» только в этом смысле.

Вообще говоря, эти законы – условие нашего существования, поскольку без них никогда бы не появился не только человек, но и живые организмы вообще. Я имею в виду все без исключения биологические виды. Если бы законы физики и химии непредсказуемо менялись, человеческие мозг и тело не работали бы, поскольку не было бы ни стабильной физиологии, ни генетической наследственности, ни возможности надежно собирать и обрабатывать информацию об окружающем мире. Представьте, к примеру, что произошло бы, если бы химические импульсы в наших нервах путешествовали с разной, причем непредсказуемой, скоростью. Прежде чем человек успел бы выдернуть руку из огня или заметить хищника, он бы уже обжегся или оказался съеденным. Если бы мы не могли сохранять уровень кислотности крови в весьма узком диапазоне (это одна из функций почек), мы бы умерли. И эволюция не работала бы, поскольку для этого необходимо, чтобы окружающая среда была относительно стабильна на протяжении нескольких поколений. Если бы такого постоянства не существовало, ни один вид долго бы не протянул.

Отсюда, как в физике в отношении проблемы тонкой настройки, о которой мы еще поговорим, мы можем вывести антропный принцип биологии: стабильные законы природы должны существовать, или жизнь никогда не развилась бы до такой степени, чтобы мы с вами могли обсуждать эти законы. Естественная теология здесь, как и в физике, пытается выйти на первый план. Она заявляет, что законы «тонко настроены» Богом именно затем, чтобы сделать возможным существование человечества.

Но если стабильные законы существуют, то полезность математики объясняется автоматически. Ведь математика – это просто способ обрабатывать, описывать и кратко излагать закономерности. Как и следовало ожидать, не существует законов физики – то есть природных закономерностей, – которые не поддавались бы математическому описанию и анализу. Более того, физики регулярно придумывают новые типы математики для описания физических задач, как это сделал Ньютон с математическим анализом и Гейзенберг с матричной механикой. Трудно представить себе закономерность, с которой не справится математика. Таким образом, «непонятная эффективность математики в естественных науках», как озаглавил физик Юджин Вигнер одну из своих научных статей, просто отражает закономерности, воплощенные в физических законах. Эффективность математики – это свидетельство не в пользу существования Бога, а в пользу стабильности физических законов.

Одна из долгосрочных целей физики такова: выводить фундаментальные законы природы из менее фундаментальных, то есть объединять несопоставимые на первый взгляд явления в рамках одной теории, что очевидным образом уменьшает число частных теорий. Так, классическая ньютонова физика сегодня рассматривается как особый случай квантовой механики, а термодинамика – как особый случай статистической механики. Попытки найти теорию всего, объединяющую в своих рамках все четыре фундаментальных физических взаимодействия, привели к немалым успехам: на данный момент только гравитация продолжает уклоняться от объединения с сильным и слабым ядерным, а также электромагнитным взаимодействием. Скорее всего, такое объединение будет продолжаться на множестве разных уровней, но очень вероятно, что в конце концов мы получим набор принципов, которые дальше уменьшать уже невозможно. В этот момент нам придется просто сказать: «Вот это, насколько нам известно, не поддающиеся сокращению законы нашей Вселенной». Но добавит ли что-нибудь к нашим знаниям дополнительная фраза «и эти законы сотворены Богом»? Она ничего не добавляет, лишь задает еще один вопрос без ответа: откуда же взялся Бог?

Но существование законов природы, даже если мы не в состоянии понять их неизменность, ставит перед нами отдельный вопрос. Даже если эти законы необходимы для нашего существования, почему все же они таковы, что позволяют это самое существование? Для многих верующих ответ звучит так: «Потому что Бог намеренно сделал их совместимыми с человеческой жизнью, чтобы мы, совершенно особые его создания, появились в результате эволюции».

Это приводит нас к самому распространенному – и для человека несведущего самому убедительному – утверждению естественной теологии: о тонкой настройке физических законов. После его обсуждения я разберу и остальные аргументы естественной теологии в пользу существования Бога: «моральный закон» и нашу способность иметь убеждения, которые являются истиной.

Доказательство Бога от тонкой настройки

Доказательство Бога, основанное на тонкой настройке и известное также как «антропный принцип», состоит в следующем: многие физические константы таковы, что при их изменении, даже совсем небольшом, существование нашей Вселенной или эволюция и существование человека (предполагается, что человек – цель творчества Бога) были бы невозможны. Поскольку в реальности мы существуем, то можно сказать, что величины этих констант слишком невероятны, чтобы их можно было объяснить с точки зрения науки. Это позволяет предположить, что они были отрегулированы Богом специально для того, чтобы сделать жизнь на Земле возможной.

Не менее 69 % американцев поддерживают этот аргумент в том или ином виде. Они согласны с тем, что «Бог создал фундаментальные законы физики и химии в точности так, чтобы жизнь, особенно человеческая, была возможна». Даже ученые склонны прислушиваться к подобным аргументам. Кеннет Миллер отвергает аргументы в пользу «Бога пробелов», но идет на попятный, когда речь заходит о физике:

Говоря без обиняков, иногда кажется, что детали физической Вселенной отобраны таким образом, чтобы сделать жизнь возможной… Если прежде мы считали, что нам досталась типичная космическая сдача, набор карт произвольного достоинства, определенных случайным образом в пыли и хаосе Большого взрыва, то теперь нам потребуется серьезное объяснение.

«Серьезное объяснение», конечно, включает гипотезу о существовании Бога.

Однако для начала следует задаться вопросом, действительно ли физические константы укладываются в узкий диапазон, допускающий существование жизни и человека. Ответ – да, но только для некоторых из них. К константам, которые при небольшом изменении сделали бы жизнь – такую, какой мы ее знаем, – невозможной (кстати, здесь следовало бы обсудить смысл выражения «жизнь такая, какой мы ее знаем»), относятся: массы некоторых элементарных частиц (протонов и нейтронов), величины физических взаимодействий (сильного и электромагнитного взаимодействия, а также гравитации) и постоянная тонкой структуры (существенная для образования углерода). Если бы, к примеру, гравитация была слишком велика, планеты не могли бы существовать достаточно долго, чтобы на них развилась жизнь. Да и живые организмы были бы невозможны, поскольку сила тяжести их попросту раздавила бы. Масса протона составляет 99,86 % от массы нейтрона, и если бы она была хоть чуть-чуть меньше, звезды (в том числе и Солнце) не существовали бы, поскольку невозможен был бы питающий их ядерный синтез.

Наблюдение о том, что некоторые константы обязательно должны быть близки к их реальному значению, чтобы жизнь была в принципе возможна, называется слабым антропным принципом. Это заявление, кажется, несложно отвергнуть в качестве доказательства Бога. Если бы константы не были такими, какие они есть, нас бы не было, и мы не смогли бы их измерить. Разумеется, они должны быть совместимы с человеческой жизнью.

Но теисты утверждают не только это, они выдвигают так называемый сильный антропный принцип. Это та же самая слабая версия с дополнительным объяснением: константы, дескать, оказываются в узком диапазоне величин потому, что их поместил туда Бог. Далее говорится, что эти величины весьма маловероятны в диапазоне всех возможных значений физических констант, и поскольку их попадание туда в настоящий момент не поддается научному объяснению, то такое невероятное совпадение – свидетельство в пользу существования Бога. Это, конечно, все тот же аргумент из серии «Бог пробелов». Зиждется он на том, что мы не в состоянии сказать, чем определяются физические константы. Но поскольку принцип этот звучит авторитетно и затрагивает мудреные вопросы физики, недоступные среднему человеку, теисты часто его используют. Фактически это самое эффективное оружие в арсенале новой естественной теологии.

Но можем ли мы сказать наверняка, что наука никогда не сумеет объяснить эти физические константы? Разумеется, не можем. Мы не понимаем, почему они именно таковы, но потихоньку продвигаемся вперед, и данный концептуальный пробел, в котором, как говорят, может скрываться Бог, сокращается.

Даже о степени тонкой настройки невозможно говорить уверенно, потому что мы не знаем точно, насколько можно изменить те или иные константы, не сделав при этом жизнь невозможной.

Несомненно, массы протонов и нейтронов должны быть относительно близки к их нынешним значениям, но другим физическим константам нет нужды сохранять очень уж высокую точность. Космологическая константа и энтропия ранней Вселенной, к примеру, могли бы быть значительно выше, и это никак не помешало бы нашему существованию. Просто галактик во Вселенной было бы меньше, но их фундаментальные свойства остались бы прежними. Звезды по-прежнему существовали бы, как и пригодные для жизни планеты. В конце концов, Богу нужна была всего одна солнечная система, чтобы разместить на ней существ, которые будут ему поклоняться, так зачем создавать лишние миллиарды необитаемых планет?

Кроме того, мы не знаем, насколько маловероятны существующие константы. При таком заявлении принципиально важно допущение о том, что все значения констант равновероятны и могут изменяться независимо. Предполагается также, что в природе не существует глубоких и неизвестных нам принципов, которые каким-то образом вынуждают физические константы приобретать именно те значения, которые мы наблюдаем. Учитывая наше полное невежество в том, какая доля «пространства физических констант» может быть совместима с жизнью, мы попросту ничего не можем сказать о том, насколько невероятна на самом деле жизнь.

Доказательство существования Бога с использованием довода о тонкой настройке становится еще слабее оттого, что содержит оговорку «жизнь такая, какой мы ее знаем», то есть углеродная. Но существа, достаточно разумные, чтобы воспринимать Бога и поклоняться ему, не обязаны быть именно такими, каких мы знаем и любим: наше воображение ограничено тем, что нам известно. В принципе, могла бы быть жизнь, основанная, к примеру, на кремнии вместо углерода, жизнь, способная существовать при более высокой или более низкой гравитации, жизнь, возникшая мгновенно, а не в результате долгой эволюции. В конце концов, Бог авраамических религий всемогущ и потому мог тонко настроить жизнь на любую созданную им вселенную, вместо того чтобы настраивать вселенную на жизнь.

В самом деле, почему жизнь вообще должна основываться на материи? Для многих людей Бог – это человекоподобный дух, обладающий чувствами и неким сознанием. Неужели он не мог создать расу подобных себе нематериальных, но разумных существ – бестелесных созданий, лишенных всемогущества? В конце концов, любое существо, способное задавать физические константы, могло бы создать любую форму жизни, а про Бога уже сказано, что он создал души, то есть, по существу, бестелесные разумы. Почему же не ограничиться душами, зачем населять Землю материальными существами? Проблема в том, что мы просто не знаем, какие возможны формы гуманоидной жизни – здесь под «гуманоидной жизнью» я подразумеваю «сознающие себя разумные существа, созданные по образу и подобию Бога». Теисты тоже не в состоянии объяснить, зачем душам тела.

Но главное – существуют и другие объяснения пресловутой тонкой настройки, в которых не фигурирует Бог. Простейшее из них таково: если мы населяем единственную Вселенную, то нам просто повезло, что она обладает такими физическими константами, которые позволяют и поддерживают жизнь – такую, какой мы ее знаем. Иными словами, в бридже космологии нам выпала почти идеальная сдача – по крайней мере для углеродной гуманоидной жизни.

Шансы на такой расклад, однако, многократно возрастают, если наша Вселенная не единственная. В этом случае ситуация аналогична миллиарду вариантов раздачи разом. Концепция множественных вселенных естественным образом следует из нескольких популярных в настоящее время физических теорий, включая теорию струн и идею космической инфляции (очень быстрого расширения Вселенной сразу после Большого взрыва). Если эти теории верны, то независимых вселенных действительно может быть много. Более того, физические константы в них могут различаться. Если это так, то вполне вероятно, что в некоторых вселенных физические константы окажутся подходящими для развития знакомой нам жизни, – и нам, представьте себе, повезло появиться в одной из них. Если вариантов раздачи очень много, то и идеальный, или близкий к нему, вариант вполне вероятен.

Важно понимать, что теория множественных вселенных (лучшее на данный момент решение проблемы тонкой настройки) это вовсе не «пас на удачу», придуманный физиками только ради того, чтобы не привлекать Бога, как утверждают некоторые теисты. Скорее, это естественное следствие из достаточно обоснованных теорий. Пока неясно, сумеем ли мы доказать, что вселенных много, – ведь они могут оказаться невидимыми из нашей собственной Вселенной. Тем не менее физики ищут способы убедиться в их существовании. Уже имеются свидетельства в пользу по крайней мере одного из их предварительных условий – космологического расширения Вселенной. И даже если проверить теорию множественных вселенных трудно, то альтернативная ей «теория Бога» вовсе непроверяема, поскольку не делает никаких предсказаний.

Однако уже имеются наблюдения, которые, по мнению некоторых физиков, явно свидетельствуют против теории Бога как космического настройщика. Одно из них, как я уже говорил, – это избыточные размеры Вселенной и огромное число в ней мест, где жизнь (по крайней мере, «такая, какой мы ее знаем») не существует и не может существовать. Считая, что жизнь возможна только на планетах, но не на звездах, прикинем число планет. По консервативным оценкам, в нашей галактике существует примерно 100–200 млрд планет, а в наблюдаемой части Вселенной – около 1024 планет (это триллион триллионов, или 1 000 000 000 000 000 000 000 000). Большинство этих планет непригодны для жизни. Если цель божественного творения – человек, то зачем такие излишества?

Далее, избыточно количество не только миров, но и частиц. Насколько мы знаем, среди 12 известных типов элементарных частиц, из которых состоит материя (шесть кварков и шесть лептонов), только четыре типа частиц – верхние и нижние кварки, электрон и нейтрино – необходимы для существования физических объектов, включая планеты и людей. Оставшиеся восемь типов распались сразу же после Большого взрыва. Как и загадочная темная материя, они не имеют очевидного теистического объяснения.

Избыточное число планет и частиц – это подтвержденные предсказания естественных физических теорий. Их существование не следует из гипотезы Бога. Если тонкая настройка – это доказательство существования Бога, а естественная теология – форма науки, то теологам следовало бы объяснить, почему существует так много частиц, ненужных для жизни. А еще – какие физические константы принципиально важны для жизни и насколько точно они настроены. Неспособность сделать это доказывает, что сильный антропный принцип – всего лишь теологическая надстройка, поскольку привлечение Бога ничего не добавляет к нашим представлениям об окружающем мире.

Некоторые другие соображения также противоречат теистическому объяснению тонкой настройки. Человечество вымрет, когда Солнце, расширяясь в конце своего жизненного цикла, испарит нашу планету меньше чем через 5 млрд лет – при условии, что мы сами ее раньше не уничтожим путем ядерной войны или глобального потепления. Возможно, человечество спасется, массово мигрировав на другие планеты, но это не решает проблемы, поскольку Вселенная тоже погибнет, когда в результате роста энтропии ее температура упадет до абсолютного нуля. Теистам, однако, не стоит об этом беспокоиться, поскольку некоторые из них предсказывают неминуемое наступление конца света.

Вот еще одно свидетельство против гипотезы Бога: почти вся наша Вселенная негостеприимна для любой известной нам формы жизни. Поместите человека в случайное место во Вселенной или даже на случайную планету, и шансы на то, что он будет мертв уже через секунду, почти стопроцентны. Вряд ли можно сказать, что экстремальные температуры, излучение и отсутствие кислорода свидетельствуют о тонкой настройке Вселенной под наше существование. Более того, значительная часть поверхности Земли тоже не годится для человека: океаны (70 % поверхности планеты), пустыни, ледяные шапки и т. д. И это мир, придуманный и созданный специально для человека? Разумнее предположить, что человек в процессе эволюции адаптировался к имеющемуся миру, нежели считать, что этот мир создан специально для людей. Добавьте к этому огромное число хищников, болезней и паразитов, с которыми сталкивались наши предки и которые донимают нас до сих пор, и можно с полным основанием заключить, что Бог дал нам не особо комфортабельный дом. В самом деле, похоже, что эволюция позволила нам еле-еле продержаться в мире, готовом нас уничтожить.

Теистические объяснения должны учитывать, что человек сильно задержался со своим появлением, ведь Вселенной потребовалось 10 000 лет физической эволюции, прежде чем на нашей планете зародилась жизнь. Если Бог всемогущ и хотел создать именно человека, то почему он просто не сотворил Вселенную, человека и нужные нам виды сразу, как в Книге Бытия? И это не надуманный вопрос, сторонники религии должны на него ответить. В конце концов, если вы утверждаете, что понимаете характер и намерения Бога, разве вы можете отговариваться неведением в таких важных вопросах, как этот? Герман Филипс считает, что отсутствие удовлетворительного ответа на этот вопрос подрывает всю естественную теологию:

Какие у Бога могут быть причины для того, чтобы предпочесть долгий эволюционный путь в истории Вселенной и жизни, если он хотел создать именно род человеческий? Теистам не следует отвечать на этот вопрос традиционной банальностью о том, что пути Господни неисповедимы. Это уничтожит всякую предсказательную силу теизма и разрушит тем самым перспективы естественной теологии. Напротив, им следовало бы предложить убедительные причины, по которым Бог пошел долгим эволюционным путем, притом что главной его целью, как считается, было создание человека.

Разумеется, теисты могут ответить на это (и отвечают), что эволюция просто более изобретательна и способна к «самореализации», чем сотворение мира из ничего. Но это не объясняет, почему эволюции потребовалось так много времени, чтобы хотя бы начать движение. Аналогично, на наблюдения физика Шона Кэрролла о том, что не все свойства Вселенной подстроены под человека, теолог Уильям Лейн Крейг просто заявил, что у Бога, возможно, есть художественные таланты, о которых ранее никто не подозревал:

Но почему мы представляем себе Бога похожим на какого-то инженера? Может быть, он своего рода космический художник, которому хочется расцветить свой холст экстравагантными формами, которому нравится создавать эту сказочную Вселенную и придумывать фантастические детали для наблюдателей. Более того, откуда нам знать, что где-то в космосе не существует внеземной жизни, которая нуждается именно в такой тонкой настройке параметров? Или, может быть, Бог спроектировал Вселенную с такой избыточностью для того, чтобы оставить откровение о себе в природе, в точности так, как говорится в Послании к римлянам? Чтобы когда-нибудь физики, исследующие Вселенную, нашли «отпечатки пальцев» разумного Создателя, проявившего невероятный ум и невероятную точность при сотворении Вселенной.

Такие фантастические истории – последнее прибежище теолога, и опровергнуть их легче легкого, ведь доказательства («отпечатки пальцев» Бога) отсутствуют. Но подобная предвзятость делает естественную теологию неопровергаемой и потому недостойной серьезного рассмотрения. Да и возлюбленному Крейгом авраамическому Богу это не приносит никакой пользы. Даже если человек убежден, что Вселенная тонко настроена при участии какого-то божества, то почему это не может быть Аллах, Брахма или Кетцалькоатль? Как любил говорить о подобных проблемах Кристофер Хитченс, вся работа еще впереди.

Мы по-прежнему не понимаем, почему законы физики таковы, но ученых никогда не удовлетворит ответ «Потому что так захотел Бог». Может быть, ответ никогда не будет найден, но разница между ученым-натуралистом и последователем естественной теологии состоит в том, что ученые не считают, что добыли истину, если всего лишь придумали гипотезу, которую невозможно проверить. И до тех пор, пока не удастся найти проверяемый ответ, ученые будут просто говорить: «Мы не знаем».

Доказательство Бога от морали

Дарвин в книге «Происхождение человека и половой отбор» (1871), где он впервые применил свою теорию эволюции путем естественного отбора к человеку, не оставил без внимания и мораль. В третьей главе он делает предположение, что человеческая мораль, возможно, представляет собой социальные инстинкты, появившиеся у наших предков и получившие дальнейшее развитие за счет большого мозга:

Следующее предположение представляется мне в значительной степени вероятным: вообще любое животное, наделенное явными социальными инстинктами, неизбежно обрело бы моральное чувство или совесть, как только его интеллектуальные возможности развились бы в той же, или почти в той же степени, что и у человека.

Столетием позже биолог Эдвард Уилсон разозлил очень многих, заявив о полном главенстве биологии над этикой:

Ученым и гуманистам следовало бы вместе рассмотреть возможность того, что пришло время на время изъять этику из рук философов и отдать ее во владения биологии.

Это заявление Уилсона в его новаторской книге «Социобиология. Новый синтез» стало началом приложения теории эволюции к поведению человека, приведшего к рождению новой научной дисциплины – эволюционной психологии. В последние 40 лет психологи, философы и биологи начали разбираться в культурных и эволюционных корнях морали.

Сегодня этот процесс только начинается, поскольку он подразумевает кропотливые исследования в области поведения животных, нейробиологии и психологического тестирования как приматов, так и людей, однако первые результаты уже есть. При этом натуралистическое изучение морали беспокоит теистов сильнее, чем любое другое научное направление. Многие из них могут принять Большой взрыв и даже эволюцию, но если и есть какая-то область поведения человека, которую религия всегда оставляет за собой, так это мораль. Поэтому перед лицом научного прогресса религия продолжает утверждать, что как источник, так и природа человеческих нравственных суждений неразрывно связаны с Богом. «Моральный инстинкт» – это один из тех пробелов, которые, по мнению теистов, невозможно заполнить при помощи науки, но легко объяснить с привлечением Бога.

Если вы видите тонущего человека и сами умеете плавать, то первый ваш импульс – прыгнуть в воду и спасти утопающего. Если вы слышите, как кто-то вроде Берни Мейдоффа[15] обманывает людей, в результате чего те лишаются всех своих накоплений, вы злитесь и чувствуете, что его следует наказать. Если на вашего ребенка и его приятелей напала собака, вы броситесь спасать в первую очередь свое дитя.

Существует множество подобных вариантов мгновенной инстинктивной реакции и возникающих при этом чувств, и все они отражают ваши представления о добре и зле, о правильных и неправильных поступках. Существует так называемая моральная интуиция, которую психолог Джонатан Хайдт определил как «внезапное появление в сознании некой моральной оценки, включая оценку эмоциональной значимости (плохо – хорошо, нравится – не нравится), без всякого осознания процесса поиска, оценки доказательств или перехода к выводам».

Многие религиозные люди считают, что эти инстинктивные оценки наука не объясняет. Генетик Фрэнсис Коллинз публично объявил о невозможности светского решения. Он рассматривает врожденную мораль как доказательство существования Бога:

Но человек уникален в нескольких отношениях, которые не поддаются эволюционному объяснению и указывают на нашу духовную природу. В их число входит и существование морального закона (представления о добре и зле), и поиск Бога, характерный для всех человеческих культур в истории… Одна только последовательность ДНК, даже в сопровождении обширных данных о биологических функциях, никогда не объяснит некоторые особые человеческие характеристики, такие как моральный закон и всеобщее богоискательство.

Помимо инстинктивной природы морали, в качестве доказательств Бога рассматриваются и некоторые ее проявления, в первую очередь альтруизм и самопожертвование. Считается, что они тоже не поддаются объяснению с привлечением естественного отбора или любой другой светской гипотезы, опирающейся на культуру. Коллинз отмечает: «Бескорыстный альтруизм… откровенно говоря, представляет собой скандал для упрощенческих рассуждений. Его невозможно обосновать желанием отдельных эгоистичных генов сохраниться в потомстве».

Писатель Дэймон Линкер делает тот же вывод из случая с Томасом Вандер-Вудом – американцем, двадцатилетний сын которого упал в сточную канаву. Вандер-Вуд прыгнул вслед и спас сына, но сам утонул. Кроме того, как эгоизм может объяснить поведение солдат, которые спасают товарищей, закрывая гранату своим телом, или пожарных, которые ежедневно рискуют жизнью? Линкер пишет: «Существуют конкретные ситуации в человеческой жизни, которые атеизм в любой форме просто не в состоянии объяснить или обосновать. Одна из таких ситуаций – жертвование собой без сомнений и чувства, которые оно в нас пробуждает». Линкер видит в человеческом альтруизме дар не просто Бога, но христианского Бога, который и сам пожертвовал собой, послав Иисуса на смерть.

Конечно, атеизм, представляющий собой всего лишь отсутствие веры в богов, не обязан объяснять альтруизм и этику. Эта задача по справедливости принадлежит философии, науке и психологии. И эти области знания уже предложили немало нерелигиозных объяснений «морального закона» и альтруизма, которые включают в себя эволюцию, разум и образование.

Но прежде чем перейти к этим объяснениям, мы должны разобраться с их предметом. Действительно ли человек обладает врожденным моральным чутьем и это чутье одинаково у всех народов и культур? Если это так, то что отражает такое единообразие: генетические особенности, обучение или комбинацию того и другого? Или же все эти объяснения и правда недостаточны и указывают на Бога? (Под «врожденными» я понимаю «являющиеся частью натуры человека», а не «входящие в генетический код».) И как можно объяснить не только сами моральные действия, но и причину, по которой мы их одобряем? Если мы сумеем правдоподобно ответить на эти вопросы, не привлекая божественного вмешательства, то стандартное объяснение о «Боге пробелов» не будет ни необходимым, ни достаточным.

Разумеется, сама идея морали, а также наша склонность оценивать поступки как нравственные и безнравственные кажется почти универсальной. В книге «Чистый лист» (The Blank Slate) Стивен Пинкер на основании работ антрополога Дональда Брауна составил список «универсальных человеческих ценностей»: вариантов поведения, верований, правил и других аспектов общественной жизни, наблюдаемых во всех исследованных культурах. В этот список вошли «различение добра и зла», «моральные чувства» и представление о запретах, или «табу». Из этого списка явствует только, что универсальным представляется наличие моральных чувств само по себе, а вовсе не наличие каких-то конкретных чувств, которые Коллинз и Линкер рассматривают как врожденные. Но список Брауна и Пинкера содержит и некоторые из этих качеств: эмпатия; различение своих и чужих; выделение родичей среди остальных соплеменников; запрет на убийство, насилие и другие формы жестокости; принцип взаимодействия; идея справедливости.

В списке, однако, отсутствуют некоторые варианты поведения, которые мы ощущаем как врожденные. Обратите внимание, к примеру, что в нем не упомянуты ни альтруизм, ни одобрение альтруизма. Но более поздние работы показывают почти универсальность других моральных чувств. Изучение 60 традиционных обществ, таких как хопи, догоны и цельтали, выявило, что из семи перечисленных ключевых моральных ценностей (обязательства перед родней, лояльность группе, взаимодействие, храбрость, уважение, справедливость и признание прав собственности) бóльшую часть признавали почти все общества. Кроме того, каждая из этих ценностей нашлась в каждом из шести культурных регионов.

Существуют также моральные инстинкты, которые представляются почти универсальными, но могут быть выявлены только с привлечением «нравственных предположений»: гипотетических ситуаций, которые на самом деле не возникают, но порождают мгновенные и, судя по всему, инстинктивные моральные суждения. Возможно, самой известной из таких гипотетических ситуаций будет «проблема вагонетки» в работах Джудит Джарвис Томпсон: человека спрашивают, переключит ли он стрелку, чтобы направить тяжелую вагонетку на другой путь и спасти пять человек, которые там находятся, если на другом пути тоже находится человек. Большинство людей видят в переключении стрелки моральный акт. Напротив, они с явным неодобрением отзываются о другом, вроде бы похожем действии: бросить под вагонетку находящегося рядом толстяка, чтобы остановить ее таким образом (предполагается, что вы сами слишком легки, чтобы ее остановить). Тем не менее в обоих случаях достигается одна и та же цель: ради спасения пятерых в жертву приносится один. Исследования показывают, что существует множество подобных ситуаций, в которых оценки людей совпадают независимо от их национальности, пола, этнической группы и религии. Все это сводится к идее о том, что чувство моральности распространено очень широко и что некоторые нравственные суждения действительно кажутся врожденными, если под «врожденностью» понимать, что они «ощущаются и исполняются автоматически». Но это ничего не говорит об источнике врожденности и тем более о том, что этот источник – Бог. Дело в том, что существуют два естественных объяснения: эволюция и обучение.

Кстати говоря, говоря об «универсальности», я имею в виду «почти универсальность», поскольку существуют, очевидно, люди, у которых отсутствует эмпатия, которые обманывают окружающих и не испытывают чувства стыда. И конечно, бывали случаи, когда значительная часть какого-то общества принимала участие в массовых аморальных действиях: это и нацистская Германия, и части Соединенных Штатов до Гражданской войны, где практиковалось рабство. Люди западной культуры считают уродование гениталий или убийство «за честь семьи» безнравственными, но многие жители Ближнего Востока не видят во всем этом ничего плохого, зато считают аморальными западные традиции просвещения женщин и предоставления им права одеваться так, как хочется. Более того, значительная доля вещей, которые мы сегодня рассматриваем как безусловно безнравственные (поражение в правах гомосексуалистов, женщин и членов иных этнических групп, использование детского труда, издевательство над людьми и животными в качестве развлечения), когда-то была частью западного общества. В книге «Лучшее в нас» (The Better Angels of Our Nature) Стивен Пинкер убедительно доказывает, что со времен Средневековья большинство обществ стало куда менее жестокими, в основном благодаря изменениям в том, что в них считается моральным, а что аморальным. Так что если мораль и будет врожденной, на нее тем не менее можно влиять. И одного этого факта достаточно, чтобы опровергнуть утверждение о том, что мораль исходит от Бога, – если, конечно, нравственное чувство божества тоже не меняется со временем.

Стремительное изменение многих аспектов морали даже за последние 100 лет позволяет предположить, что ее «врожденностью» мы обязаны не эволюции, а обучению. Дело в том, что эволюционные перемены просто не происходят так быстро, чтобы объяснять ими социальные перемены (к примеру, понимание того, что женщины – не низшая половина рода человеческого, а пленников и заключенных не стоит пытать). Объяснение этих перемен должно основываться на разуме и обучении, на понимании того, что нет никаких рациональных оснований присваивать себе моральные привилегии по сравнению с представителями других групп.

Тем не менее некоторые варианты нашего нравственного поведения (если не чувства) почти наверняка появились в процессе эволюции. Свидетельством тому служат параллели между поведением человека и его ближайших родичей. Приматолог Франс де Вааль с коллегами описали множество таких сходств между приматами и людьми. Шимпанзе, к примеру, пытаются спасать своих сородичей, если те падают в ров, окружающий их клетки, а капуцины демонстрируют некоторое представление о «справедливости»: получив кусочек огурца за то же действие, за какое обезьяна в соседней клетке получает более вкусную виноградину, они устраивают настоящую истерику. В самом деле, даже крысы, как показали ученые, обладают рудиментарной эмпатией и стремятся освободить запертых или расстроенных собратьев, открыв их клетку, – и не рассчитывая при этом на вознаграждение. Забавно, но крысы не проявляют никакого стремления помогать другим разновидностям крыс, с которыми не знакомы, – включая, если сами они выращены в чужой группе, свою собственную. Такую же дискриминацию чужих по сравнению со своими можно наблюдать у людей и других приматов.

И все же эти параллели не доказывают, что мы имеем общие гены моральных чувств с нашими родичами, – гены, которые все мы, по идее, должны были бы унаследовать от общих предков. Так, в экспериментах капуцины демонстрируют более просоциальное поведение (то есть готовность помочь), чем шимпанзе, хотя генетически шимпанзе гораздо ближе к человеку. Орангутаны тоже стоят ближе к человеку, чем капуцины, но если люди и капуцины негативно воспринимают несправедливое обращение, то у орангутанов ничего подобного не наблюдается. (Более того, даже собаки и вороны более нетерпимо относятся к несправедливости, чем орангутаны!) Если наложить существующую у животных «мораль» на известное фамильное древо млекопитающих, выяснится, что варианты поведения, которые можно считать «моральными», появились в ходе эволюции независимо в нескольких разных ветвях. В этом есть смысл, ведь даже близкородственные виды иногда имеют очень разные социальные системы (один из примеров – бонобо и шимпанзе), а в разных социальных системах отбор идет по разным критериям. Орангутаны, к примеру, ведут гораздо более одинокую жизнь, чем шимпанзе, поэтому у них естественный отбор по вариантам поведения, обеспечивающим гармонию в группе, не должен играть существенной роли.

Эволюционная конвергенция «предморальных» вариантов поведения у неродственных ветвей позволяет предположить, что какой-то вариант нравственного поведения независимо развился в процессе эволюции и у наших предков, – ведь бóльшую часть своей эволюционной истории мы жили небольшими группами, в которых должен был работать отбор по таким критериям. Эта же независимая эволюция может служить аргументом против гипотезы Бога, – если, конечно, вы не думаете, что Бог заодно вложил мораль в крыс, обезьян, собак и ворон.

Существует еще один способ определить, какая доля человеческой морали – если такая доля существует – содержится в наших генах. Если все мы обладаем врожденной моралью, то у детей, выросших без нравственного воспитания, она разовьется автоматически. Подобные эксперименты, разумеется, неэтичны, но некоторые умозаключения мы можем сделать из наблюдений за поведением младенцев, которых еще почти не наставляли в моральных вопросах. И эти дети действительно демонстрируют некоторую толику эмпатии, но только по отношению к знакомым людям, в первую очередь к родителям. У них также имеются некоторые представления о честности и справедливости, но опять же в основном по отношению к членам своей группы. По отношению ко всем остальным младенцы эгоистичны. Работа детского психолога Пола Блума и других показали, что младенцы недоброжелательны и не терпят даже равенства с незнакомцами. К примеру, они выбирают вариант, при котором получают одно печенье, когда другой ребенок не получает ничего, взамен альтернативного варианта, при котором оба малыша получают по два печенья. Иными словами, малыши готовы пожертвовать собственным благом только ради того, чтобы козырнуть своим превосходством в получении сладостей. Блум делает вывод, что малыши обладают ограниченной врожденной эмпатией, но в них нет ни сочувствия, ни альтруизма; эти черты им прививают родители и сверстники:

Нет никаких свидетельств в пользу точки зрения, согласно которой необыкновенная нравственная доброта будет частью нашей природы. Нет, я не сомневаюсь, что многие взрослые здесь и сейчас способны на любовь к ближнему… Если свести воедино эти данные о взрослых и наблюдения за младенцами и маленькими детьми, вывод ясен: у нас высокая мораль, но это продукт культуры, а не биологии. В самом деле, нравственная жизнь человеческого младенца и шимпанзе не слишком различаются между собой; мы создания Чарльза Дарвина, а не Клайва Стейплза Льюиса.

Не случайно среди культурных универсальных ценностей, перечисленных Пинкером, фигурирует и социализация детей взрослыми.

А как же альтруизм? Это скользкий вопрос, поскольку понятие «альтруизм» имеет как обычное, так и строгое биологическое определение. В обычном понимании это просто «помощь кому-либо без ожидания немедленного вознаграждения». Сюда входят, к примеру, благотворительность, помощь пожилому человеку при переходе улицы, забота о собственных детях или, в самом крайнем случае, пожертвование собственной жизни ради другого человека: спасение утопающего, добровольное участие в тушении пожара, падение на гранату и т. п. Вопрос в том, действительно ли какие-то из этих вариантов поведения (или все они) бросают вызов объяснениям с точки зрения культуры, биологии или того и другого сразу.

Ответ – нет. Хотя мы не знаем наверняка, в каком соотношении смешиваются культура и биология, определяя наши «моральные» чувства и действия, мы по крайней мере вполне можем правдоподобно и без привлечения религии объяснить все формы альтруизма, от самых необременительных до полного самопожертвования.

С одной стороны, некоторые действия, хотя и кажутся поначалу чистым альтруизмом, на самом деле повышают статус человека, которых их совершает. Репутация человека великодушного всегда полезна, этим всегда можно щегольнуть на публике (притом совершенно законно). Вот почему большинство богатых меценатов настаивают, чтобы в художественных галереях, музеях и других заведениях, которые они основывают и финансируют, на видном месте находились их имена.

К тому же иногда альтруизм – это часть стратегии «ты – мне, я – тебе», и человек, совершая доброе дело, рассчитывает получить за него однажды благодарность. От взаимного груминга у приматов до помощи приятелю при поломке машины – наши действия могут показаться альтруистическими, но отношения не протянут долго, если одна из сторон будет только получать, ничего не давая взамен. Более того, опираясь на эволюционную теорию игр, можно показать, что такой «взаимный альтруизм» легко может развиваться, особенно в небольших стабильных группах, где все знают и помнят друг друга. И не случайно значительная часть человеческой эволюции протекала именно в таких условиях.

Итак, для не слишком экстремальных форм альтруизма у нас есть и культурное, и эволюционное объяснение. Возможно, альтруизм возник как взаимный феномен, полезный для членов небольших групп (это объясняет, в частности, почему младенцы выказывают предпочтение тем людям, которых узнают). Кроме того, это помогает укрепить репутацию (это объясняет, почему мы обычно не скрываем собственного великодушия). Более того, многие аспекты сотрудничества и альтруизма – это именно то, чего следовало бы ожидать, если бы рудименты этих качеств появились в ходе эволюции. Альтруизм по отношению к окружающим чаще всего становится взаимным в тех случаях, когда о нем знают многие, но остается безответным, когда человек не отвечает добром на добро и «едет зайцем». Вообще, человек обладает чувствительнейшей антенной для определения взаимодействия. Он предпочитает сотрудничать с более великодушными людьми и делает это более активно, если это улучшает его репутацию. Согласитесь, это признаки не чистого, Богом данного альтруизма, а скорее формы сотрудничества, которая должна была развиться в небольших группах предков человека. Три других «культурных универсальных ценности», свидетельствующие о том же, – это забота о том, как ты выглядишь в глазах других (и надежда, что хорошо), стыд в случае нарушения правил и узнавание других людей по лицам.

А вокруг этого эволюционного ядра вполне мог сформироваться, уже на уровне культуры, альтруизм без взаимности: анонимные благотворительные пожертвования, помощь постороннему человеку, если ему вдруг стало плохо, или просто готовность пропустить кого-то вперед в транспортном потоке. Как объясняет в работе «Расширяющийся круг» (The Expanding Circle) Питер Сингер, улучшения в системах связи и сообщения между популяциями принуждают нас шире использовать свой модуль «вежливости к знакомым», – ведь круг знакомых сильно расширился, и теперь мы понимаем, что люди везде примерно одинаковые. (Мы узнали, что взаимодействие работает и за пределами группы, поскольку сегодня обмениваемся вещами и услугами с людьми по всему миру.) И едва ли можно требовать, чтобы другие относились к тебе морально, если ты сам этого не делаешь по отношению к ним, ибо не существует способа убедить других людей в том, что при прочих равных ты заслуживаешь лучшего отношения, чем они. Таким образом, из эволюционного корня может вырасти дерево альтруизма, оплодотворенное культурой.

Объяснить альтруизм по отношению к родным несложно: еще в 1960-х гг. эволюционисты поняли, как это работает. Помощь родным – это зачастую не «истинный» альтруизм, поскольку ты получаешь из этого выгоду: возможность передачи своих генов. Варианты поведения, предусматривающие помощь родственнику, подхватываются естественным отбором, возможно, потому, что способствуют сохранению копий твоих генов, носителями которых будут твои родственники. Если ожидаемая генетическая польза – с учетом степени родства – превышает генетическую стоимость «альтруизма», такое поведение будет закрепляться. Иными словами, эволюция подтолкнула бы тебя пожертвовать жизнью (даже если смерть неизбежна), если бы за счет этого ты мог спасти двух и более своих детей, у каждого из которых половина генов – твоя. А уж если есть шанс выжить (и не лишиться возможности продолжения рода в будущем), то, по идее, можно рискнуть жизнью даже ради спасения одного ребенка.

Такой «родственный отбор» объясняет, почему родители больше заботятся о собственных детях, чем о детях других людей. Вот почему мы больше заботимся о детях, братьях и сестрах, чем о тетушках, дядюшках, кузенах и кузинах (чем дальше родственник, тем меньше у него с нами общих генов). И это хорошее объяснение того, почему Томас Вандер-Вуд бросился спасать своего сына. Он не знал, что погибнет, но испытал импульс спасти свое дитя – импульс, встроенный в нас естественным отбором. (Дэймон Линкер утверждает, что, поскольку сын Вандер-Вуда страдал синдромом Дауна и, вероятно, не должен был оставить потомства, подобный альтруизм не принес бы никакой генетической пользы. Однако это глубокое непонимание того, как работает эволюция. Эволюционный сигнал к помощи – вид твоего ребенка в опасности, а не генетический расчет на тему того, оставит этот ребенок потомство или нет. Этого наши предки знать никак не могли.)

Сложнее всего для эволюционного объяснения случаи, которые я называю истинным биологическим альтруизмом. Это ситуации, в которых человек приносит громадные жертвы, вплоть до того, что идет на верную смерть (биологически говоря, теряет всех своих будущих отпрысков), чтобы помочь другим людям, не состоящим с ним в родстве. Подобные жертвы снижают ожидаемое число отпрысков. К таким действиям относится падение на гранату, работа добровольных пожарных, которым даже не платят за то, что они рискуют жизнью ради других, и альтруизм таких людей, как Ленни Скутник, который в 1982 г. нырнул в ледяную воду, чтобы спасти тонущую пассажирку самолета, потерпевшего крушение на реке Потомак. Подобные ситуации невозможно объяснить одной эволюцией, потому что варианты поведения, способные снизить репродуктивный потенциал и не ведущие к спасению родственников, по идее должны устраняться из популяции. Как можно объяснить эти акты чистого самопожертвования?

Есть несколько вариантов. Один из них – это просто «расширяющийся круг»: ощущение врожденной эмпатии мы распространяем и на бедствия чужих людей. Во многих случаях (скажем, у пожарных и у Скутника) альтруист не знает наверняка, что погибнет, поскольку иначе не было бы смысла пытаться кого-то спасать. В других случаях (скажем, с гранатой) все так и так погибли бы, так что акт самопожертвования, может быть, просто вырастает из развившейся в процессе эволюции тенденции помогать тем, с кем ты близко знаком. Не случайно солдаты, которым часто приходится рисковать жизнью за товарищей, называют друг друга братьями.

Нередки и неадаптивные импульсивные чувства, получившие развитие в процессе эволюции по другим причинам. Животные, имеющие собственных детенышей, нередко готовы «усыновить» представителей другого вида. Я только что посмотрел видео, на котором деревенская кошка кормит вместе со своими собственными котятами целый выводок утят. Этот видеоролик широко разошелся по Интернету, поскольку выглядит это умилительно, но в нем есть и биологический урок: когда в организме бурлят материнские гормоны, можно выкармливать животных, даже не принадлежащих к твоему биологическому виду, не говоря уже о прямом родстве. Это происходит потому, что вариант «усыновления» не слишком часто встречается в природе, и естественный отбор закрепил выкармливание всех младенцев, которые окажутся поблизости – ведь это почти наверняка твои собственные малыши.

Такие случаи встречаются и в дикой природе. Кукушки – «гнездовые паразиты», они подкладывают яйца птицам других видов. Позже кукушата убивают хозяйских птенцов, и приемные родители продолжают кормить чужих детей, не состоящих в ними в родстве, пока те не вырастут. Для кукушки эта несимпатичная практика очевидно адаптивна: поскольку ей не нужно кормить своих птенцов (всегда находятся невольные няньки), она может откладывать яйца десятками, а заботиться о ее птенцах будут другие. Но для птиц-воспитателей ситуация неадаптивна: от выкармливания птиц чужого вида они не получают никакой пользы, более того, теряют всех собственных птенцов. Кукушка просто использует материнский инстинкт хозяйки гнезда в своих интересах, а та не выработала в процессе эволюции никакой стратегии, которая позволила бы избежать подмены, и не научилась распознавать чужих отпрысков. Если подобное происходит у людей – а так бывает, когда люди усыновляют неродственников, – это следовало бы рассматривать как крайний случай биологического альтруизма. Тем не менее никто не утверждает, что «альтруизм» кукушкиных нянек или кошки, выкармливающей утят, невозможно объяснить с научной точки зрения, и потому он представляет собой доказательство в пользу существования Бога.

В конце концов, существуют вполне убедительные светские объяснения альтруизма. В то время как некоторые моральные чувства наверняка появились у наших предков в результате эволюции, отточены и расширены они были уже через культуру: через обучение и коммуникацию. Генетические доказательства тому исходят из сравнительного исследования других видов, а также человеческих младенцев. Культурные доказательства, с другой стороны, основаны на том, сколько моральных чувств усвоено, какие различия в этих чувствах можно найти в разных обществах (хотя при кросс-культурном усыновлении малыши легко усваивают нормы принявшего их общества) и как они изменились за последние несколько столетий. Во многих отношениях мораль похожа на языки: рождаемся мы со способностью воспринять и то и другое, но конкретные нравственные нормы, которые мы усваиваем, как и конкретный язык, на котором учимся говорить, определяются культурой, в которой мы воспитываемся.

Таким образом, хотя мораль и кажется «врожденной», по крайней мере у взрослых ее несложно объяснить как результат генетического наследия, модифицированного воздействием культуры. Учитывая, что этот «моральный закон», как говорит Фрэнсис Коллинз, не ставит в тупик науку и психологию, нет никакой необходимости привлекать к его формированию божественное вмешательство.

Но у гипотезы участия Бога в создании морали и альтруизма есть свои проблемы. Так, она не в состоянии сказать точно, какие нравственные суждения вложены в человека Богом, а какие (если они вообще есть) объясняются светскими причинами. Она не объясняет, почему рабство, пытки и пренебрежительное отношение к женщинам и чужакам не так давно считались нормальными, а сегодня рассматриваются как безнравственные. Ведь если гипотеза верна, то данная Богом мораль должна оставаться постоянной во времени и пространстве. И наоборот, если мораль отражает пластичную общественную надстройку на эволюционной базе, она должна меняться вместе с обществом. Так и происходит.

Доказательство Бога от истинной веры и разума

Более хитроумный аргумент в пользу естественной теологии связан с нашей способностью придерживаться убеждений, которые оказываются истинными, от «Лучше держаться подальше от этого льва» до «Завтра утром взойдет солнце». Некоторые теологи утверждают, что эту способность можно интерпретировать только как дар Божий, и такой аргумент имеет некоторый вес в естественной теологии. Для биолога-эволюциониста, однако, «доказательство от истинной веры» представляется настолько очевидно ложным, что невольно начинаешь удивляться его популярности. Возможно, дело отчасти в том, что теологи, приводя этот аргумент, либо не понимают, либо не принимают тот факт, что и культура, и эволюция вполне в состоянии дать нам способность различать истину. Однако этот аргумент продвигает и весьма уважаемый религиозный философ Алвин Плантинга, у которого он облекается в ученый язык, формальную логику и теорию вероятностей и становится весьма убедительным. Но не нужно хорошо знать высшую математику или теорию эволюции, чтобы разглядеть проблемы этого аргумента.

В чем, собственно, он заключается? Если говорить коротко, Плантинга утверждает, что человек никогда не приобрел бы истинные представления о чем бы то ни было без вмешательства Бога. Естественный отбор, говорит он, продвигал только способность наших предков к передаче генов при помощи различных стратегий выживания и размножения. Ему нет дела до того, истинны ли наши представления, какими бы они ни были. Рассматривая, к примеру, когнитивные способности, Плантинга пишет:

Эволюция закрепляет (в лучшем случае) то, что наше поведение в разумной степени соответствует обстоятельствам, в которых обнаруживали себя наши предки; поэтому она не гарантирует нам по большей части верные или правдоподобные представления. Наши представления могут оказаться по большей части верными или правдоподобными… но нет никаких причин считать, что они действительно окажутся таковыми: естественный отбор интересует не истина, а соответствующее поведение.

Важнейшей «истиной», которой, по мнению Плантинги, обладает человек, будет, конечно же, существование христианского Бога и Иисуса Христа, а также спасение, которое можно заслужить только путем поклонения этому Господу. Но Плантинга также утверждает, что без Бога мы не могли бы воспринимать научные истины, в том числе в области биологии и физики:

Бог создал и нас и наш мир таким образом, что существует определенное сродство, или соответствие, между миром и нашими когнитивными способностями. В Средние века говорили об этом так: adequatio intellectus ad rem («соответствие разума реальности»). Основная идея здесь просто в том, что существует соответствие между нашими когнитивными способностями и реальностью, которая рассматривается как все сущее, соответствие, позволяющее нам знать что-то, и даже очень много, о мире – а также о самих себе и о Боге.

В другом месте он пишет: «Способность к познанию Бога есть часть нашего первоначального когнитивного оснащения, часть фундаментального гносеологического установления, с которым мы созданы».

Плантинга утверждает, что естественный процесс эволюции не в состоянии сформировать мозг, способный воспринять истинность эволюции, не говоря уже о любых других идеях. Поэтому он видит здесь дилемму: «Я буду доказывать, что натурализм несовместим с эволюцией в том смысле, что невозможно рационально принять и то и другое одновременно». Сам Плантинга уходит от вопроса о том, принимает ли эволюцию он лично. Похоже, ему симпатична теория разумного замысла.

Итак, здесь мы имеем утверждение, что принципиально важную часть человеческого познания невозможно объяснить естественной эволюцией. Плантинга утверждает, что настоящий наш детектор истины – sensus divinitatis («чувство божественного»), вложенное в человека – и только в человека – Богом как часть нашего сотворения по его образу и подобию. (Эта идея исходит еще от Жана Кальвина, которого Плантинга очень уважает.) Это, очевидно, все тот же аргумент «Бога пробелов», который, по мнению Плантинги, согласовывает науку с религией:

Между наукой и теистической религией существует поверхностный конфликт, но глубинное согласие, а между наукой и натурализмом – поверхностное согласие, но глубинный конфликт.

Я не буду подробно разбирать очевидное возражение, что даже если бы в нас действительно присутствовало такое божественное чувство – sensus, – то почему мы должны приписывать его именно христианскому Богу, как предлагает Плантинга, а не какому-нибудь другому. Плантинга рассматривает христианство как «базовую веру» – нечто столь же очевидное, как убежденность в том, что вы сегодня завтракали. На самом же деле нет никаких причин считать, что другие божества не могли дать нам какое-то то sensus divinitatis; более того, твердая вера мусульман в Аллаха говорит им о том, что вся история с христианским sensus ничего не стоит.

Но оставим эту теологическую почву и зададим себе два вопроса. Действительно ли человек обладает последовательно точными представлениями о мире? И, независимо от этого, можно ли в принципе истинность каких бы то ни было представлений объяснить эволюцией и нейробиологией?

Ответ на первый вопрос – да: мы, как правило, воспринимаем окружающий мир верно, да и других людей нередко оцениваем довольно точно. Но, что существенно, одновременно с этим мы склонны к всевозможным ложным представлениям. Некоторые из них перечисляет Стивен Пинкер:

Особи нашего вида обычно верят, помимо всего прочего, что объекты в естественном состоянии находятся в покое, если их не толкнуть, что если отпустить веревку, на которой раскручивается шарик, то он улетит по спирали, что умная молодая активистка скорее станет кассиром-феминисткой, нежели просто кассиром, что сами они выше среднего по всем желаемым показателям, что они видели убийство Кеннеди по телевизору в прямом эфире, что удача или неудача определяется намерениями богов или духов, которых можно подкупить, и что молотый рог носорога представляет собой эффективное средство от эректильной дисфункции. Идея о том, что наш мозг сконструирован для истины, не слишком хорошо согласуется с подобными фактами.

И особенно мы склонны к самообману. Психологические исследования подтверждают, что многие из нас считают себя умнее, красивее и симпатичнее в глазах окружающих, чем мы есть на самом деле (множество примеров тому можно найти в книге Роберта Триверса «Обмани себя»[16]). Такая настойчивость в завышении самооценки тоже может иметь эволюционную основу, поскольку помогает нам вести дела с другими людьми. Никто не может быть более убедительным, чем лжец, который верит в собственную ложь, поэтому раздутое самомнение, возможно, давало нашим предкам рычаги воздействия на окружающих – и репродуктивное преимущество.

А теперь добавьте к искаженному представлению о себе распространенность ошибок, таких как отрицание изменений климата, вера в НЛО, в похищение людей инопланетянами, в астрологию, в экстрасенсорное восприятие и т. д. (я бы добавил для верующих «все религии за возможным исключением "истинной" – вашей»), и убедитесь, что наш вид подвержен влиянию всевозможных ложных представлений. Даже оптические иллюзии способны ввести нас в заблуждение (вспомним хотя бы поразительный оптический обман Теда Адельсона с тенью на шахматной доске, где светлая клетка в затененной части шахматной доски воспринимается как гораздо более светлая, чем такая же клетка вне тени – хотя обе они совершенно одинаковы). Вероятно, это тоже побочный результат естественного отбора, который, похоже, снабдил нашу зрительную систему способом распознавать и компенсировать эффекты затенения в окраске объектов.

Популяризатор науки и скептик Майкл Шермер немало писал о том, почему люди верят в неправду. Среди множества причин можно назвать и предвзятость подтверждения (мы предпочитаем верить тому, что нам нравится), непонимание того, как работают вероятностные процессы, сопротивление переменам и подверженность внушению. Многие из этих тенденций могли быть полезны в мире, где жили наши предки, – в мире, которого больше нет. В конце концов, наши предки не сталкивались с частично затененными шахматными досками и не знали теорию вероятности.

Подводя итог, скажем, что наш мозг – это достаточно надежный, но едва ли идеальный орган для распознавания истины. И многие из его недостатков, присутствующие у людей любой веры, можно вполне правдоподобно объяснить как результат естественного отбора. А говорят, что Бог снабдил нас надежным инструментом для распознавания истины. Вообще, если бы собственный sensus divinitatis Плантинги работал как следует, он не принял бы на веру научно опровергнутую теорию разумного замысла!

Конечно, у Плантинги найдется ответ на вопрос о том, почему на свете так много атеистов, индуистов, иудеев, мусульман и приверженцев дохристианских религий, таких как ацтеки и древние египтяне, которые почему-то не сформировали истинное представление о христианском Боге и веру в него. Ответ сводится к тому, что у таких людей божественное чувство испорчено изначально или было испорчено вследствие греха. Любопытно, но Плантинга утверждает, что недостатки такого чувства не обязательно должны объясняться вашими собственными грехами:

Если бы не грех и его последствия, присутствие и слава Божии были бы столь же очевидны и неопровержимы для нас, как существование в мире других сознаний, физических объектов и прошлого. Однако sensus divinitatis, как любой другой когнитивный процесс, может отказать; в результате греха он поврежден… И не стоит говорить, что повреждение sensus divinitatis у того или иного человека объясняется его греховностью. Оно подобно болезням и уродствам: возникает в конечном итоге из-за греха, но не обязательно из-за греха тех людей, которых поражает.

Перед вами непроверяемое объяснение недоказуемого тезиса. Но нет нужды путаться в подобных аргументах. Обратимся лучше к реальной ситуации: человек хорошо различает одни истины и плохо – другие. Некоторые из наших представлений рациональны и подтверждены доказательствами, тогда как другие – нет. Можно ли объяснить это только естественными причинами и процессами, включая эволюцию?

Да, можно. Первое, что необходимо понять: люди не рождаются с готовым набором представлений о мире; мы рождаемся с мозгом, подготовленным природой для формирования убеждений при получении информации из окружающего мира. Некоторые из этих убеждений усваиваются от родителей и сверстников, другие – из эмпирических наблюдений. Легко представить, что за миллионы лет жизни небольшими группами охотников и собирателей мы, как многие позвоночные, выработали у себя тенденцию впитывать все, чему учат нас родители (это одна из причин того, что религия так упорно сохраняет свое влияние). Шансы на выживание сильно повышаются, если вы умеете использовать опыт взрослых и вам не приходится все узнавать самостоятельно. К примеру, мы могли научиться избегать крупных млекопитающих, которые выглядят как кошки, но не тех, что похожи на антилоп: те, кто достаточно рано не усвоил этой премудрости, не смогли стать нашими предками. Другие вещи, к примеру, кому из сверстников можно доверять, а кого стоит избегать, каждому, вероятно, приходилось решать самому. Некоторые иные разумные тенденции – не представления, а скорее адаптивные варианты поведения, – мы могли получить непосредственно в результате естественного отбора. Тенденция во всем предпочитать родственников и настороженность по отношению к чужакам тоже, очевидно, дают адаптивные преимущества и должны в определенном возрасте обретать статус «представлений» («Я считаю, что нам следует опасаться людей, которых мы не знаем»).

Взгляд на мир связан с нашим восприятием, а эволюция, вообще говоря, сформировала наши чувства так, чтобы они оценивали мир адекватно, – ведь за неверное представление об окружающем можно жестоко поплатиться. Это верно в отношении не только внешнего мира, но и характеров окружающих нас людей. Без точного восприятия действительности мы не могли бы добывать себе пищу, уходить от хищников и других опасностей и создавать гармоничные социальные группы. А вслед за точным восприятием идут и «точные представления», то есть представления, основанные на объективных данных. Естественный отбор не формирует истинных представлений, он создает сенсорный и нервный аппараты, которые обычно обеспечивают формирование истинных представлений.

Но мы ведь уже убедились, что не все наши представления о мире верны. Дело в том, что хотя естественный отбор снабдил нас достаточно качественным аппаратом распознавания истины, этот аппарат тоже можно обмануть, как происходит в иллюзии с шахматной доской и тенью. И религия вполне могла оказаться одной из этих ложных идей, использующих эволюцию в своих интересах. Антрополог Паскаль Буайе, к примеру, предполагает, что религия началась с врожденной и вполне адаптивной склонности наших предков приписывать любые загадочные события разумным действующим силам. Если слышишь шуршание в камышах, лучше предположить, что оно исходит от какого-то другого животного, а не от случайного порыва ветра, – больше будет шансов уцелеть (или добыть пищу). Подобные представления о разумных силах в природе легко переходят на явления вроде молний и землетрясений. Поскольку естественных объяснений для таких явлений у наших предков не было, вместо них могли родиться фантастические предположения о сверхъестественных человекоподобных существах или духах. Изучение развития ребенка подсказывает, что религиозные верования не являются врожденными – в нас нет «генов Бога». Скорее, как предполагает Буайе и другие ученые, сформировавшийся в процессе эволюции когнитивный аппарат дает нам предрасположенность к принятию положений религии, таких как существование Бога, загробной жизни и души; эти догмы и усваиваются.

Неудивительно, что дети в северной Индии приобретают веру во многих богов, тогда как дети в Алабаме – в божественность Иисуса Христа. Это наблюдение прямо противоречит убеждению Плантинги, что sensus divinitatis даровано нам христианским Богом. Скорее, религия представляет собой то, что Стивен Джей Гулд и Элизабет Вэрба назвали «экзаптацией»: это черта, которая иногда полезна, но сама по себе не была объектом естественного отбора, а просто стала дополнением к свойствам, сформировавшимся по другим причинам.

В целом нет оснований считать, что наука не в состоянии объяснить, почему наши представления о мире часто оказываются верными. Кроме того, у нее есть правдоподобные объяснения и для неверных представлений – объяснения куда более правдоподобные, чем предположение Плантинги, что неспособность распознать истину указывает на повреждение sensus divinitatis в результате греха.

С этим связан еще один аргумент в пользу Бога. Состоит он в том, что по своим возможностям человеческий мозг намного превосходит все, что могло потребоваться нашим африканским предкам. Мы научились строить небоскребы, летать на Луну, готовить сложные блюда, составлять (и решать) судоку. Но ведь все эти способности не приносили никакой пользы на протяжении почти всего периода эволюции нашего мозга. Чем же можно их объяснить? Некоторые теологи уверены, что только вмешательством Бога.

Мы уже знаем, что первым эту проблему поднял биолог Альфред Рассел Уоллес. Неустанный и самоотверженный адепт теории эволюции путем естественного отбора (свою книгу на эту тему он назвал «Дарвинизм»), Уоллес все же не понимал, как отбор мог сформировать такие разнообразные способности человеческого мозга. Вот его доводы, в которых слышен патернализм, характерный для англичан XIX века:

Мы видим, таким образом, что, сравнивая дикаря как с лучшими представителями человечества, так и с окружающими его зверями, мы в любом случае приходим к выводу, что он в виде крупного и хорошо развитого мозга имеет орган, совершенно не соответствующий его реальным потребностям, – орган, приготовленный, кажется, на будущее и предназначенный для полного использования только при развитии в рамках цивилизации. Судя по всему, что мы видим вокруг, мозга чуть большего, чем мозг гориллы, было бы вполне достаточно для умственного развития нашего дикаря; поэтому мы должны признать, что большой мозг, которым он в действительности обладает, никак не мог сформироваться исключительно под действием тех законов эволюции, которые по сути своей приводят к возникновению той степени организации, которая в точности соответствует потребностям каждого вида и никогда не выходит за их пределы… что таким образом не могут быть сделаны приготовления на будущее… что одна часть тела ни в коем случае не может увеличиться в размерах или усложниться без строгой взаимосвязи с насущными нуждами целого.

Короче говоря, мозг, кажется, опровергает идею о том, что естественный отбор не в состоянии подготовить организм к среде, с которой тот никогда не сталкивался. В результате Уоллес заключил, что эволюцией можно объяснить все, за исключением одного-единственного органа одного-единственного биологического вида.

Скоро мы убедимся, что наука давно справилась с этим образцом телеологии Уоллеса, но идея об излишней сложности человеческого мозга никуда не делась. Ее же, кстати говоря, продвигает Плантинга. Он утверждает, что, поскольку эволюция не в состоянии объяснить нашу способность к сложной математике и физике, то эти качества также исходят от Бога:

Эти способности далеко превосходят все, что требуется сейчас для репродуктивной формы, и еще дальше – все, что требовалось для репродуктивной формы в далеком прошлом на равнинах Серенгети. Такого рода способности и интересы в плейстоцене принесли бы крайне мало адаптивной пользы. Более того, в силу фактора занудности они были бы настоящей обузой. Какая доисторическая дама заинтересовалась бы мужчиной, который, вместо того чтобы бегать за добычей, думал бы о том, может ли множество равняться по модулю своему булеану?

Этот пассаж, написанный через 140 лет после Уоллеса, странно напоминает его высказывания.

Но за время, разделяющее Уоллеса и Плантингу, мы многое узнали об эволюции, и сегодня наш переусложненный мозг не представляет загадки для науки. Разумеется, утверждение о том, что человеческий мозг не был сформирован эволюцией для будущих нужд, верно. Это и правда невозможно в рамках натуралистической теории, и Плантинга тоже прав, когда говорит, что математика никак не повысила бы репродуктивную форму наших дописьменных предков. Но как только мозг достиг определенной степени сложности – а он должен быть достаточно сложным, чтобы овладеть языком и навыками жизни в группах охотников-собирателей, – он стал выполнять новые задачи, и эта способность никак не связана с эволюцией. Точно так же компьютер, созданный для выполнения определенных задач, может, когда его структура становится достаточно сложной, делать вещи, о которых его создатель даже не задумывался.

Чтобы вы не думали, что это всего лишь предвзятое суждение с моей стороны, имейте в виду, что подобные явления наблюдаются у многих животных. Вороны, к примеру, могут пользоваться разумом для решения сложных головоломок, придуманных людьми (конечно, успех должен вознаграждаться чем-нибудь вкусненьким). Попугаи умеют имитировать человеческую речь и даже оперные арии, а лирохвост – визг бензопилы и автомобильную сигнализацию. Эти таланты – побочный результат навыков, приобретенных для жизни в дикой природе. Вообще, видам часто приходится решать новые проблемы, никогда не встречавшиеся им прежде. Взять хотя бы знаменитых британских лазоревок, которые в 1920-е гг. научились открывать молочные бутылки, которые принято было оставлять на крыльце, и выпивать сверху сливки. Шимпанзе научились колоть орехи камнями, ловить термитов, опуская в гнезда пожеванные травинки, и набирать питьевую воду, делая для этого из пережеванных листьев губки.

Ни один из описанных вариантов поведения не может быть непосредственным результатом естественного отбора; все они – побочный эффект развития других свойств мозга и тела, закрепившихся, вероятно, в его результате. Если считать человеческий мозг переусложненным, то из этого следует, что мозг других животных, включая и наших ближайших родичей, также переусложнен. И это проблема не для биологии, а для теистов, которые утверждают, что исключительно человеческий мозг был намеренно переусложнен Богом, – вероятно, для того, чтобы познать этого Бога и поклоняться ему.

Прежде чем мы оставим эту тему, стоит отметить, что наука – лучший способ подправить наши ложные представления: о том, что раскрученный мяч улетит по спирали, а солнце буквально встает и садится. Тщательная перепроверка и сомнение, пронизывающие науку, а также сложные инструменты, изобретенные для дополнения наших органов чувств, – все это средства, придуманные специально для проверки наших представлений о мире и определения, какие из них истинные, а какие – ложные.

Действительно ли наука – единственный «способ познания»?

Всякое знание, не являющееся непосредственно продуктом наблюдения или прямым следствием или результатом выводов, полученных из наблюдений, не имеет никакого значения и вполне призрачно.

Жан-Батист Ламарк

Одна из самых распространенных претензий примиренцев и критиков «сциентизма» – излишне высокой, как утверждается, оценки роли естественных наук, о которой мы поговорим чуть позже, – заключается в том, что наука не обладает монополией на поиск и познание истины. Фрэнсис Коллинз в книге «Язык Бога. Ученый представляет доказательства в пользу веры» утверждает, что «наука – не единственный путь познания». В следующем предложении он дает собственный альтернативный вариант: «Духовное мировоззрение дает нам другой способ отыскания истины».

Но эти «иные способы познания», как их обычно называют, включают в себя не только духовность и религию. Среди других кандидатов на эту роль – гуманитарные и социальные науки, искусство, музыка, литература, философия и математика. Весь спектр «иных способов» превозносится не только адептами гуманитарных наук, защищающими свои владения, но и теистами, которые хотят использовать свои «способы познания» – веру, догму, откровение, Писание и авторитет – для подкрепления собственных утверждений о божественном.

Я попытаюсь доказать, что там, где эти дисциплины способны выдавать реальные знания, они делают это лишь в той степени, в какой их методы включают то, что я бы определил как «науку в широком понимании»: ту же комбинацию сомнения, здравого смысла и эмпирических экспериментов, которой пользуются и адепты естественных наук. Экономика, история и социология, к примеру, точно способны вырабатывать знания. Но религия не относится к этой категории, поскольку ее «способы познания» ничего не сообщают нам наверняка.

Чтобы оценить любые из этих претензий, нужно сначала определить понятия «истина» и «знание», что может оказаться непростым делом, поскольку эти концепции исторически запутаны в философских противоречиях. Еще раз обратимся к Оксфордскому словарю английского языка, определения которого соответствуют общеупотребительной лексике. «Истина» – это «соответствие факту; согласие с реальностью; точность, правильность, достоверность (заявления или мысли)». Поскольку мы обсуждаем факты о Вселенной, я использую слово «факты» в смысле «научных фактов» Стивена Джея Гулда: те, что «подтверждены в такой степени, что было бы неправильно отказать им в условном признании». Обратите внимание: оба эти определения подразумевают использование независимого подтверждения – необходимого ингредиента для определения, соответствует ли что-то реальности, – и общего согласия, при котором любой разумный человек, знакомый с методом исследования, признает его результаты. Мормоны подтверждают достоверность своих догматов откровением и авторитетом, однако все остальные, включая и адептов других религий, не признают истинности этих утверждений. Дело в том, что не существует общепризнанных наблюдений, которые подтверждали бы догмы мормонов. А значит, они не могут считаться истиной (научной или любой другой). Наконец, «знание» – это просто общественное признание фактов; как говорит об этом словарь, «постижение факта или истины сознанием; ясное и определенное восприятие факта или истины; состояние или условие знания факта или истины». Истина может существовать, не будучи признанной, но по мере постижения она становится знанием. Аналогично, знание не будет знанием, пока не опирается на факты, так что «частное знание», полученное через откровение или догадку, не есть настоящее знание, поскольку не подкреплено принципиально важными ингредиентами – проверкой и общим согласием.

По этим критериям, наука определенно находит истину и выдает знание, поскольку включает в себя не только создание теорий о Вселенной, но и требования их проверяемости и повторяемости, которые приводят к общему согласию – или опровержению. Общее согласие не обязательно должно быть абсолютным: очень мало кто из ученых отрицает истинность эволюции. Кроме того, до сих пор существуют люди, которые верят, что Земля плоская. Но отрицание шарообразности Земли основано на фанатизме, который по определению глух к любым доказательствам. Я бы, пожалуй, не стал называть таких людей странными, но определенно считаю их поведение нерациональным.

Как я уже отмечал, концептуальные инструменты науки (но не звание ученого) доступны каждому. Наука, на мой взгляд, – это метод, а не профессия. Наука, понимаемая в этом широком смысле, включает в себя все действия, включая и действия сантехников и электриков, которые связаны с выдвижением и проверкой гипотез. В самом деле, мы занимаемся именно этим, когда ремонтируем машину или пытаемся найти потерянную вещь (мы при этом возвращаемся по своим следам, а не ищем где попало и не молимся о подсказке). Любая дисциплина, изучающая Вселенную с использованием методов науки в их широком понимании, способна в принципе отыскать истину и выработать знание. Если этого не происходит, никакое знание невозможно.

В законные «способы познания», таким образом, определенно входят история, археология, лингвистика, психология, социология и экономика. Все они, в большей или меньшей степени, пользуются научными методами. Историки, к примеру, проверяют существование Юлия Цезаря не только по его собственным произведениям, но и по трудам других авторов, в том числе его современников, которые дают непротиворечивую информацию, а также по монетам и статуям, изготовленным в то время. Отрицание холокоста, основанное в основном на самообмане, опровергнуто как в судах, так и учеными, вооруженными эмпирическими данными. Это рассказы выживших и местных жителей, показания охранников и лагерных чиновников (и, опять же, непротиворечивость всех этих данных); это фотографии газовых камер и процесса «селекции» в концентрационных лагерях; это остатки самих лагерей и официальные документы нацистов; это популяционные исследования, говорящие о серьезной убыли численности европейских евреев за время Второй мировой войны. Данные о плановом уничтожении евреев, цыган, гомосексуалистов и других категорий людей настолько серьезны, что отрицание холокоста можно классифицировать как «извращение» по определению Гулда.

Социальные науки несколько менее научны, поскольку до недавнего времени эти области знания были менее подвержены влиянию строгой науки. Анализ и выводы там, как правило, до сих пор намного менее строги, чем, скажем, в химии или биологии. Тем не менее социологи, опираясь на лабораторные исследования и наблюдения, могут делать проверяемые предсказания. Одно из подтвержденных предсказаний (мы могли бы процитировать Маркса в качестве источника) состоит в том, что увеличение материального неравенства делает общество более религиозным. Психологи часто ставят эксперименты, научные во всех отношениях: они контролируемы и воспроизводимы, а их результаты анализируются статистически. А экономика, которую часто называют темной наукой, становится менее темной, когда ставит эксперименты и исследует алчность и великодушие людей, как это происходит в поведенческой экономике – области исследований, представляющей собой сплав психологии и экономики. Поскольку микроэкономические теории проверять сложно – общества практически не воспроизводятся, – эта область будет, пожалуй, наименее научной из всех социальных наук. Тем не менее микроэкономика тоже вырабатывает знание, включая форму кривых спроса и предложения, снижение маржинальной полезности товара по мере его накопления (чем больше у вас пончиков, тем меньше вам нужен еще один), и относительно слабое воздействие повышения размера пособий по безработице на уровень безработицы.

А что с математикой и философией? С ними все немного иначе. Это, безусловно, полезные инструменты, которыми пользуются как естественные науки, так и здравый смысл, но сами по себе они не создают новых знаний о Вселенной. (Я не принадлежу к тем, кто считает, что математические истины существуют где-то там, во Вселенной, независимо от человеческого познания.)

Физик Шон Кэрролл говорит, что любое научное утверждение обязано обладать двумя качествами. Во-первых, должен быть представим мир, в котором это утверждение ложно, а во-вторых, оно должно (по крайней мере, в принципе) быть проверяемым при помощи эксперимента или наблюдения. С математикой не так. Теорема Пифагора должна быть верна во всех мирах, обладающих подходящей геометрией, но ее не проверяют, а демонстрируют. Именно поэтому математики говорят о доказательстве теоремы, тогда как физики говорят не о доказательстве, а об экспериментальных данных. Тем не менее было бы неправильно утверждать, что теорема Пифагора, значение числа π как отношения двух параметров окружности или теорема Ферма не являются знанием. Это и в самом деле знание (или «истина») – знание не о Вселенной, но о логических следствиях из серии предположений.

Философия тоже может создавать подобное знание – представление о следствиях, которые логически вытекают из определенных предположений. Хотя Ричард Фейнман пренебрежительно отозвался о ценности философии для науки в целом и физики в частности («Философия науки имеет примерно такую же ценность для ученых, как орнитология для птиц»), он был неправ в двух отношениях. Философия науки полезна для ученых, а орнитология полезна для птиц (многие орнитологи занимаются охраной природы). Философия, к примеру, определяет жесткие рамки для размышлений о таких вопросах, как сознание, эволюция и эволюционная психология; для поиска ошибок в таких псевдонауках, как креационизм; и для популяризации науки. Одна из величайших ценностей философии – ее способность находить серьезные логические ошибки. Хороший пример – диалог Платона «Евтифрон», который наглядно демонстрирует, что, вопреки утверждениям теистов, мораль большинства людей основана не на поучениях Бога, а на светских размышлениях. Это тоже представляется своего рода знанием.

Но будет ли сама по себе мораль способом познания? То есть существуют ли объективные нравственные «истины», которые можно и нужно открывать? Мне кажется, нет, потому что в конечном итоге мораль должна опираться на предпочтения: что-то представляется нам «правильным» или «неправильным», так как оно либо встроено в нас эволюцией, либо соответствует (или не соответствует) нашим представлениям о том, как людям следует вести себя в собственных интересах и в интересах общества. Некоторые нравственные предпочтения почти универсальны («убить невинного аморально»), но, как и моральные положения разных религий, нередко отличны в разных культурах. И когда такое происходит, приходится объяснять, почему одни поступки нравственны, а другие – нет. Подобные объяснения неизменно субъективны. Религиозные люди утверждают, что различают «хорошо» и «плохо» на основании откровения или Священного Писания, но в случае Ветхого Завета это означает одобрение некоторых практик (рабства, умерщвления за супружескую измену и работу по субботам), которые мы сегодня считаем однозначно безнравственными. Ветхозаветный Бог, кроме того, одобряет геноцид, ведь по его воле были полностью истреблены – мужчины, женщины и дети – хетты, амореи, хананеи, ферезеи, евеи, иевусеи и амалекитяне. Эти одобренные Богом деяния большинство верующих просто тихо не замечают.

Секуляристы вроде меня часто будут и консеквенциалистами. Они утверждают: нравственно то, что способствует возникновению предпочитаемой вами ситуации (гармонизации общества, благополучию и процветанию других людей и т. д.). А эти предпочтения могут (и должны) основываться на достоверной информации, полученной путем наблюдений и исследований, то есть науки. К примеру, если вы считаете, что пытки – это нехорошо, поскольку они не помогают получить от пленника полезные показания, способные спасти других людей, то это мнение можно проверить. Но даже если окажется, что при помощи пыток полезную информацию добыть можно, это не решит вопрос. Люди по-разному оценивают и взвешивают варианты: спасение жизней против причинения боли невинным людям или же против негативного действия, которое узаконение пыток оказывает на идеальный образ общества и доверие к нему. По какой единой шкале можно объективно измерить боль пытаемого, возможное спасение жизней как результат этой боли и брутализацию общества, которой, возможно, будет сопровождаться легализация пыток? Существует ли на свете «объективный» ответ на вопрос об аморальности абортов на поздних сроках беременности, особенно если тот, кто выступает против них, имеет религиозные мотивы?

Не упрощают вопросы морали и утверждения о том, что основана она на эволюции и вполне светском здравом смысле. В конце концов, некоторые принципы поведения абсолютно необходимы для того, чтобы люди сосуществовали в гармонии, – и неважно, установлены эти принципы естественным отбором или усвоены во взаимодействии с окружающими. Стоит добавить, что некоторые люди действительно уверены, что моральные истины могут быть выведены научным путем. Сэм Харрис, к примеру, утверждает: нравственно то, что повышает благополучие, а благополучие можно измерить. Однако большинство философов считают, что «долженствование» не происходит от «существования». Я на их стороне. А если объективных нравственных истин не существует, то мораль – это не способ познания, а просто руководство по рациональному поведению.

Это приводит нас в царство субъективного опыта, в первую очередь художественного. Будут ли живопись, кинематограф, литература и музыка способами познания? (Имейте в виду, что утвердительный ответ автоматически не помещает религию в ту же категорию.) Любопытно, что помимо верующих и ученых, которые отвечают уверенным «да», мало кто готов принять это утверждение, и в обществе почти не обсуждается вопрос о том, какое знание может – если, конечно, может – передавать нам искусство.

Ясно, что произведение искусства кое-что рассказывает о характере художника, его жизненном опыте и об отношениях людей в обществе, которое изображает или в котором существует художник. Очевидно также, что искусство вызывает эмоции или, выражаясь более нравоучительно, преподает нам уроки жизни. Так, два моих любимых произведения художественной литературы – роман «Великий Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда и рассказ «Мертвые» Джеймса Джойса – изображают бесплодность стремления к богатству, славе и подлинным отношениям с окружающими. «Последний киносеанс», мой любимый американский фильм, показывает жителей маленького городка, которые, несмотря на все усилия, не могут установить друг с другом прочные связи. А мой любимый иностранный фильм – «Жить» Акиры Куросавы – показывает, как скучную и бесполезную жизнь можно искупить одним простым добрым поступком.

Такие работы трогают и даже меняют нас, но передают ли они истину или знание? В незабываемой финальной сцене «Жить» умирающий от рака чиновник Кандзи Ватанабэ сидит на качелях на детской площадке, которую он сам и построил, и счастливо поет, пока вокруг падает снег. После бессмысленной жизни, потраченной на перекладывание бумажек, он сделал наконец-то что-то настоящее, подарил радость детям, которых никогда не увидит. Эта картина искупления всегда вызывает у меня слезы. И Куросава, конечно, рассчитывал добиться именно такого эффекта. Но мы можем не согласиться с автором фильма в том, что мы в аналогичной ситуации ощутили бы искупление. Я могу поставить себя на место Ватанабэ, но не уверен, что, учитывая мой темперамент, сумел бы почувствовать то же самое – что строительством детской площадки можно компенсировать серую прозаичную жизнь.

Часто говорят, что искусство и литература объединяют нас, подтверждая нашу принадлежность к роду человеческому. Но будет ли это утверждение истиной о Вселенной? Люди в чем-то похожи (все мы горюем о смерти близкого человека), а в чем-то различаются (лишь некоторые из нас крайне амбициозны); искусство, указывающее на эти сходства и различия, просто укрепляет выводы, которые мы делаем эмпирически – из опыта. Возможно, оно делает это художественно – и вызывает глубокие чувства, но это не новое знание. Во многих случаях книги и фильмы погружают нас в новые ситуации и заставляют представить, каково было бы оказаться на месте другого человека. Но действительно ли мы чувствовали бы то же, что Ватанабэ, если бы сидели на качелях в самом конце своей жизни? Откуда нам знать? Разбуженное воображение – не то же самое, что верное знание.

Существуют и исключения. До изобретения фотографии только скульптуры и картины показывали, как выглядят те или иные вещи. Мы знаем, к примеру, как выглядели Габсбурги с их выпяченной нижней губой. Говорят, что чудесную повесть Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича» использовали в медицинских школах, чтобы будущие врачи ощутили, каково это – умирать. Доктора до сих пор рекомендуют ее для обучения эмпатии:

Сегодня, через сто с лишним лет после первого издания, «Смерть Ивана Ильича» остается уместной в медицинском образовании. Она напоминает, что какими бы знающими мы ни были, поставить себя на место пациента трудно. Она напоминает, что те же силы, которые отдалили Ивана Ильича от тех, кто о нем заботился, и сегодня продолжают разделять пациентов и врачей… Медицинское образование должно ставить своей целью сохранить у врача способность представить себе страдания пациента; нам нужно не столько «учить» эмпатии, сколько сохранить врожденную эмпатию, с которой студент к нам приходит. Изучение медицины, сосредоточенное на болезнях и системах органов, может лишить человека тех качеств, которые привели его в медицину. «Смерть Ивана Ильича» – это пробный камень, средство вспомнить о призвании, и напоминание о том, насколько мощным может быть полное присутствие рядом с больным, это вечное терапевтическое средство.

Но об эмпатии говорилось уже не раз: это «напоминание», а не открытие. В конце концов, рассказ Толстого не передает никакого нового знания о смерти, а лишь сообщает в форме художественного произведения (хотя и прекрасно) знание, по-видимому, полученное в результате эмпирического наблюдения. Без сомнения, Толстой мог полностью ошибаться в отношении ощущений умирающего человека, и многие люди наверняка не разделяют последних эмоций Ивана Ильича. Повесть трогает нас потому, что, если нам довелось пережить смерть близкого, мы видим в ней общую правду. Тем не менее для врачей и студентов-медиков, которым недостает эмпатии к смертельно больным пациентам, эта история может стать средством, которое поможет им понять, что чувствуют умирающие, – точно так же, как философия помогает физикам более глубоко проникнуться квантовой механикой.

В очерке об интеллектуальной ценности искусства философ Мэтью Кьеран доказывает, что любая истина, которую можно найти в произведениях живописи и литературы, исходит из наблюдения реального мира:

Рассмотрим гипотетические озарения того сорта, что мы получаем из произведений искусства. «Ужасы войны» Гойи (1810–1820), возможно, и передают ужасы войны, а «Гордость и предубеждение» Остен – опасности заботы о собственных интересах, но неужели мы узнаем об этих вещах из названных произведений? Идеи о том, что война ужасна, а гордость ведет к падению, общеизвестны и банальны. Если мы убеждены в верности основной мысли подобных работ, то нельзя сказать, что мы что-то из них узнали. А если нет, то, как могли мы узнать из рассказов о выдуманных мирах то, что не связано с истиной о реальном мире?.. Для любой претензии на истину, переданной через искусство, нам следует подобрать подходящий способ исследования, чтобы проверить, обоснованна ли она. К примеру, мы ничего не можем узнать у Остен о характере – это вопрос психологии.

Я неоднократно просил профессоров литературы и критиков привести мне примеры истин, впервые раскрытых в литературе, а не подтвержденных ею, и не получил ни одного убедительного ответа. Мне кажется, той же неопределенности можно ожидать от музыки, живописи и других видов искусства, если оставить в стороне их способность (как в случае с фотографией и живописью) сообщать нам, как выглядел тот или иной предмет. Искусство может подтолкнуть нас к поиску истины, но в конечном итоге эта истина должна основываться на здравом смысле и наблюдении.

Обратите внимание и на то, что разные произведения искусства передают разные – а иногда и диаметрально противоположные – истины, напоминающие собой «истины» разных религий. Если Писание и бесчисленные религиозные романы утверждают идею любящего всемогущего Бога, то «Кандид» Вольтера высмеивает ее. «Герника» Пикассо и рисунки Гойи говорят об ужасах войны, а бесчисленные романтические картины восхваляют доблесть и славу. Каждый Piss Christ Андерса Серрано – распятие, погруженное в банку с мочой художника, – компенсирует благоговейный «Изенгеймский алтарь» Грюневальда – изображение Распятия Христа, которое я считаю одной из самых волнующих картин. Безусловно, подхалимские кинокартины Лени Рифеншталь о Гитлере и нацизме относятся к категории «искусство» (и «пропаганда» тоже), но истины, которые мы извлекаем из них сегодня, отличаются от того, что пытался сказать режиссер. «Знание», которое мы получаем из таких работ, – это в лучшем случае знание о том, что хотел сказать автор.

Наконец, очевидно, что люди разных культур, разного воспитания и жизненного опыта откликаются на искусство по-разному, извлекая из него разное (и, вероятно, несопоставимое) «знание». Разве эскимос извлек бы из «Моби Дика» те же уроки, что и сегодняшний средний американец (я не говорю о точном описании китобойного промысла, источником которого были проведенные Мелвиллом исследования)? Разве мы сегодня находим в «Беовульфе» то же «знание», что видел 1000 лет назад средний англосакс? «Истины», которые читатель находит в литературе, определяются его воспитанием и культурой, и это отличает их от научных истин.

Разумеется, я не утверждаю, что искусство бесполезно. Вовсе нет. Я получаю огромное удовольствие от книг и картин. Но я ценю их за эмоциональный резонанс, за изображение иных точек зрения – и за чистую эстетику. Несмотря на все это, я утверждаю, что искусство не в состоянии установить истину или получить знание о Вселенной просто потому, что у него нет для этого нужных инструментов. И если искусство передает знание, то исходит это знание из эмпирических наблюдений, а не получается посредством художественного откровения, которое, как и откровение религиозных верующих, больше говорит нам о самом художнике, нежели о реальности вне его разума. Может быть, лучше всего рассматривать искусство как способ не познания, но чувствования, способ обеспечить нам доступ к великолепной красоте, личной самореализации и, как в случае с буддистской медитацией, чувству солидарности и единства с другими людьми и Вселенной в целом. Искусство усиливает и расширяет наш субъективный опыт, и это хорошо. Кроме того, оно стимулирует наши эмоции и любопытство и потому может быть инструментом, подталкивающим нас к поиску реального, проверенного знания.

Подобные субъективные впечатления, полученные в повседневной жизни, нередко служат сторонникам иных способов познания последним аргументом. Классическая версия, которую я часто слышу от верующих, звучит так: «Я знаю, что моя жена меня любит», – вроде бы это претензия на знание, лежащее вне владений науки. Говорят, что это утверждение, как и религиозные «истины», основано на вере. Конечно, когда-нибудь наука, вполне возможно, научится измерять любовь через активность нейронов или уровень гормонов, а также через сопоставление этих величин с заявленными эмоциями, но пока этот день не наступил, нам приходится ограничиваться другим научным методом: наблюдать за поведением. Один из комментариев на моем сайте звучал так:

Нам известны способы, при помощи которых человек выражает романтический интерес или любовь, и когда нам хочется узнать, нравимся ли мы другому, любит ли он нас, мы судим об этом по его поведению.

Что делают девочки-подростки, когда сплетничают друг с другом, обсуждая, как тот или иной мальчик ведет себя с девочкой, которая им интересуется? Они разбирают малейшие признаки, все подробности его поведения, свидетельствующие о его романтическом интересе… или его отсутствии. Моя жена часто болтает с подругами-одиночками. «Он перезвонил тебе на следующий день? Он сказал тебе, что собирается туда поехать? Он тебя пригласил?» и т. д. – сплошной анализ доступных наблюдений на предмет подтверждения романтических чувств.

Почему мы считаем, что у парня – назовем его Биллом – не все дома, если он появляется на телестудии с цветами и предложением руки и сердца хорошенькой телеведущей, которая видит его впервые в жизни?

Что, если, скажем, Сьюзен только что подошла на улице к парню, которого никогда не встречала, в уверенности, что тот ее любит и должен немедленно на ней жениться?

Что отличает эти истории, что делает их героев чокнутыми, а их действия нерациональными в отличие от обычных историй любовных отношений? Все дело в том, что Билл и Сьюзен действуют при полном отсутствии каких бы то ни было свидетельств в пользу мнения о том, что эти люди их любят. Так что, вопреки утверждениям апологетов религии, теория любви, «основанной на вере», представляется нерациональной, ложной и не имеющей никакого отношения к тому, как нормальные люди приходят к выводу о том, что кто-то их любит.

«Я голоден», – говорит мне приятель, и это заявление тоже рассматривается как ненаучное знание. В самом деле, любое испытываемое вами чувство, любое понятие или откровение можно рассматривать как субъективную истину или субъективное знание. Это означает всего лишь, что вы действительно так чувствуете. Но это не означает, что гносеологическое содержание ваших ощущений истинно. Это уже требует независимого подтверждения от других людей. Нередко тот, кто говорит о голоде, на самом деле ест очень мало, и существует даже поговорка: «Брюхо сыто, да глаза голодны».

И это вновь возвращает нас к религии. В определенном смысле вышесказанное было отступлением, поскольку до сих пор обходило главный вопрос: способность религии находить истину. Причина, по которой верующие ратуют за «иные способы познания» заключается в том, что им очень хочется показать: наука не обладает монополией на поиск истины, а значит, религия тоже может втиснуться в этот ряд (где-нибудь между археологией и историей). Но мы уже убедились, что в той мере, в какой археология, экономика, социология и история вырабатывают знание, делается это всегда с использованием методов науки в широком понимании, ведь знание – это проверяемые, достоверные и признанные результаты эмпирических исследований.

Но даже при самом широком понимании науки невозможно растянуть ее настолько, чтобы включить в нее и религию. Даже в самое гибкое представление о науке не входят методы, которые вроде бы позволяют религии получать знание: непроверяемые авторитеты древних книг, вера, субъективные переживания и личное откровение. Как утверждал Уильям Джемс, именно субъективный и богооткровенный аспект религии дает ей особое влияние: ощущение уверенности в том, что религиозные утверждения истинны. Но если человек получает религиозный опыт, то «истинно» только то, что он это пережил, а не то, что содержание этого переживания имеет какое-то отношение к реальности. Чтобы это определить, требуется способ проверки содержания откровений, то есть нужна наука. В конце концов, если некоторые христиане признают существование Иисуса Христа потому, что ведут с ним мысленные диалоги, то индуисты мысленно беседуют с Шивой, а мусульмане – с Аллахом. Ни одно из откровений ни в одном из священных писаний мира ни разу не сообщило нам, что в молекуле бензола шесть атомов углерода соединены в кольцо или что возраст Земли составляет 4,5 млрд лет. Именно эта асимметрия знания заставляет приверженцев религии, несмотря на ее претензии на истину, хвататься за иллюзорное утверждение о том, что религия и наука представляют собой непересекающиеся магистерии.

Выдумка о сциентизме

Утверждения об иных способах познания часто сочетаются с обвинениями в сциентизме[17]: говорится, что наука и те, кто ей занимается, превышают, так сказать, свои полномочия. Сциентизм рассматривается как непрошенное вторжение науки в разные области – философию, гуманитарные науки, этику и даже теологию. Вот примеры того, что Стивен Джей Гулд в речи в защиту непересекающихся магистерий назвал нарушением границ со стороны науки. Как смеет, говорят критики, наука рассказывать нам хоть что-то о морали и эстетике?

Если взглянуть на примеры того, что относят к сциентизму, легко увидеть, что они очень разные и часто никак друг с другом не связаны. Физик Иан Хатчинсон видит в них попытку применить научные методы в дисциплинах, где они бесполезны, и ответить на «великие вопросы», вроде как зарезервированные за теологией:

Это не просто неверное применение методик, таких как количественный анализ, к вопросам, где числам делать нечего; не просто смешивание материальной и социальной сторон человеческой жизни; не просто претензия исследователей-социологов на использование целей и процедур естественных наук к человеческому обществу. Сциентизм – все это и еще многое, куда более глубокое. Это отчаянная надежда, и жажда, и в конечном итоге иллюзорная вера в то, что некий стандартизованный набор процедур, именуемый наукой, может обеспечить нас безукоризненным источником морального авторитета, сверхчеловеческой основой для ответов на такие вопросы, как «что такое жизнь, и когда, и почему?».

Философ Сьюзен Хаак, с другой стороны, рассматривает сциентизм как отказ науки от признания собственных ограничений вместе с проблемами, которые это порождает:

Что я имела в виду под сциентизмом, это… какой-то чрезмерный энтузиазм и некритически почтительное отношение к науке, неспособность видеть или неготовность признать ее не-идеальность, ограничения и связанные с этим потенциальные опасности.

Наконец, врач и специалист по биоэтике Леон Касс описывает сциентизм как попытку заместить религию – и все остальное – наукой. Эта стратегия, утверждает он, может подорвать саму структуру западного общества:

Но под весомыми этическими вопросами, которые поднимают новые биотехнологии (впрочем, это тема для отдельной лекции), лежит более глубокий философский вызов, который угрожает нашим представлениям о том, кто мы и каковы. Научные идеи и открытия, касающиеся живой природы и человека, совершенно приемлемые и безобидные сами по себе, привлекаются как оружие в битве против традиционных религиозных и моральных учений – и даже против наших представлений о себе как о существах, обладающих свободой и достоинством. Среди нас распространилась квазирелигиозная вера – назовем ее бездушным сциентизмом, – которая состоит в том, что новая биология, устранив все загадки, даст полное описание человеческой жизни, объяснив чисто научным образом человеческую мысль, любовь, творческое начало, моральные суждения и даже веру в Бога… Не ошибитесь. Ставки в этом споре высоки: на кону нравственное и духовное здоровье нации, дальнейшая жизнеспособность науки и наше представление о себе как о человеческих существах и детях Запада.

Общее между этими столь разными понятиями сциентизма одно: все они имеют неодобрительную окраску. Более того, статья «сциентизм» в «Оксфордском спутнике философии» начинается так:

«Сциентизм» – бранное выражение. Поэтому не существует, по всей видимости, единственного простого описания взглядов тех, кого обвиняют в склонности к нему.

А завершается эта статья так:

Успешное обвинение в сциентизме обычно опирается на ограничивающую концепцию науки и оптимистическую концепцию искусства в том виде, в котором его практикуют до сих пор. Никто не исповедует сциентизм; он обнаруживается только в работах других.

Но зловещие предостережения Касса все же преувеличены. Опасности сциентизма, как его ни определяй, практически не существует. Чтобы разобраться в этих предполагаемых опасностях, сгруппируем определения в несколько отдельных категорий. Понятие «сциентизм» обычно означает одно или более из следующих четырех утверждений. Во-первых, естественные науки – единственный источник достоверных сведений о Вселенной, то есть единственный надежный «способ познания». В качестве альтернативы сциентизм может означать, что гуманитарные науки тоже следует включить в эту категорию. То есть такие области, как история, археология, политика, мораль, живопись и музыка, следует рассматривать исключительно через призму науки и везде, где это возможно, применять научные методы. Сциентизм может также относиться к идее о том, что вопросы, на которые не может ответить наука, вообще не стоят рассмотрения или обсуждения. В эту категорию попадают вопросы морали, образа жизни, красоты, эмоций и, разумеется, религии. Самое изобличительное определение сциентизма – идея о том, что ученые надменны, лишены скромности и не любят признавать, что порой ошибаются.

Что касается первого утверждения, я бы сказал, что наука, широко рассматриваемая как приверженность рациональности, эмпирическим наблюдениям, проверяемости и возможности опровергнуть, в самом деле будет единственным способом получения объективного (в противоположность субъективному) знания о Вселенной. Я бы сказал также, что дисциплины, которые обычно не относят к естественным наукам (такие как экономика и социология), также могут вырабатывать знание, если пользуются научным методом. Наконец, математика и философия вырабатывают более ограниченный род знания: логический результат некоторого набора аксиом или принципов. Поэтому в первом смысле я, как и большинство моих коллег, действительно виновен в сциентизме. Но в этом смысле сциентизм – это добродетель, при которой прочность убеждений пропорциональна качеству и количеству свидетельств в их пользу.

Некоторые члены академического сообщества, такие как Эдвард Уилсон и Алекс Розенберг, действительно утверждают, что со временем все области исследования, включая и гуманитарные дисциплины, не просто объединятся с наукой, но будут ей поглощены. Философ Джулиан Баггини доказывает бессмысленность такого поглощения: «К примеру, история, возможно, в конечном итоге определяется не чем иным, как движением атомов, но невозможно осмыслить битву при Гастингсе, исследуя взаимодействия фермионов и бозонов».

Это обвинение несправедливо. Ни от одного ученого я никогда не слышал, что знание физики элементарных частиц помогает разобраться в истории. (Разумеется, многим из нас кажется, что, если бы мы владели недоступным идеальным знанием о каждой частице во Вселенной, мы могли бы, в принципе, объяснить любые макроскопические события.) Куда более распространенное утверждение таково: многие гуманитарные области, включая политику, социологию и литературоведение, можно было бы улучшить знаниями из эволюционной биологии и нейробиологии. И в самом деле, стоит ли в этом сомневаться? Неужели ни в одной из этих областей нет места эмпирическим исследованиям – неужели нельзя узнать ничего нового о человеческой психологии, если рассматривать ее как в том числе продукт естественного отбора?

В самом деле, археология, история и социология – даже библейские науки – все больше информации получают из современных естественных наук. Активно защищая эту тенденцию, Стивен Пинкер описывает многие другие области, которым более строгий, научно-ориентированный подход пошел на пользу. Так, сегодня эволюционная психология стала полноправной областью психологии, статьи в лингвистических журналах чаще опираются на строгие методологические исследования, а наука о данных обещает извлечь новую информацию из экономики, политики и истории. Естественно, некоторые попытки приложения науки в этих областях окажутся плохо мотивированными или дурно выполненными, но это не проблема науки как таковой, а лишь результат неверного ее применения. Вероятно, ученые-гуманитарии не хуже естественников способны распознать плохо спроектированный эксперимент, некорректный анализ данных или необоснованные выводы. И я уверен, что почти все ученые согласны с Пинкером в том, что наша надежда помочь коллегам-гуманитариям – это «не империалистическое желание оккупировать гуманитарные владения; естественные науки обещают обогатить и разнообразить инструментарий гуманитарных наук, а не стереть их с лица земли».

Что до утверждения о том, что только естественно-научные вопросы заслуживают обсуждения, то я встречал сотни ученых, и никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них говорил что-нибудь подобное. Ученые, как все люди, могут зазнаваться и говорить только о своей работе, но то же можно сказать о писателях, художниках и историках! Тем не менее наука способна внести свой вклад в исследование гораздо более широкого круга вопросов, чем нам кажется, включая те, что связаны с историей, политикой, источником художественного вдохновения и вопросами морали. В конце концов, если вы поддерживаете смертную казнь, потому что считаете ее сдерживающим фактором или уверены, что некоторых преступников невозможно перевоспитать, то эти точки зрения можно подтвердить – или опровергнуть – эмпирическими наблюдениями.

По мере того как мы все больше узнаем о себе посредством изучения эволюции, психологии и нейробиологии, для научного исследования открывается все больше областей гуманитарного знания. Иан Хатчинсон упускает из виду важный момент, когда заявляет, что красота и эмоциональность недоступны науке (разумеется, обвинения в сциентизме часто исходят от верующих):

Представьте себе красоту заката, справедливость судебного приговора, сострадание медсестры, драматизм театральной постановки, глубину стихотворения, ужас войны, эмоциональное воздействие симфонии, значительность истории, любовь женщины. Что из перечисленного может быть сведено к четкости научного описания?.. Наука этим не занимается. Она просто не способна работать с подобными вопросами.

Не так быстро. Я убежден, что когда-нибудь исследования в области неврологии, генетики и теории познания помогут нам разобраться, почему одни произведения искусства нас трогают, а другие – нет, почему одни люди сострадательны, а другие – не особенно, почему закаты и водопады кажутся нам красивыми, а пустоши – отталкивают. Часто можно слышать, что любовь – это «химия», но это не просто метафора, ведь известно, что сильные эмоции, которыми сопровождается любовь, – порой граничащие с безумием – поддаются научному анализу. Не исключено, что когда-нибудь мы сумеем измерить интенсивность (и даже наличие) любви при помощи нейробиологии и биохимии. Возможно, до этого момента пройдет не один десяток лет, но я уверен не только в том, что такой день наступит, но и в том, что это не помешает поэтам и композиторам сочинять оды любви.

Помимо морали, существует множество других вопросов, достойных обсуждения, которые в конечном итоге решаются предпочтением. Как уравновесить работу и игру? Какой живописец лучше – Тёрнер или Ван Гог? В какой журнал послать свежую статью? Я постоянно обсуждаю с коллегами-учеными подобные вопросы. Представление о том, что мы пренебрегаем ими, не стоит ломаного гроша; даже зная заранее, что объективных ответов на них не существует, мы все же можем почерпнуть кое-что из обсуждения.

На самом деле сциентизм – просто чепуха, солянка из самых разных обвинений, которые в большинстве своем или неточны, или излишне раздуты. Как правило, статьи с критикой сциентизма не только не убеждают читателя в том, что он опасен, но даже не приводят убедительных его примеров. Получается, как пишет Дэниел Деннет, что сциентизм – это «совершенно неопределенное понятие. Он означает просто науку, которая тебе не нравится». А почему она кому-то не нравится? Некоторые гуманитарии опасаются (мне кажется, неоправданно), что естественные науки заслонят их дисциплины, сделают их старомодными, а религиозные верующие действуют под ложным впечатлением о том, что разрушение естественных наук каким-то образом возвысит религию.

Учитывая разнообразие значений и отсутствие всякой конкретности, от использования слова «сциентизм» следовало бы отказаться. А если уж оставлять его, то я бы предложил уравнять условия игры и ввести термин «религионизм», который я определил бы как «склонность религии выходить за очерченные для нее рамки и делать необоснованные заявления о Вселенной или претендовать на незаслуженный авторитет». Религионизм включал бы священнослужителей, претендующих на роль моральных авторитетов, утверждения о том, что научные явления доказывают существование Бога, и ни на чем не основанные заявления о природе Бога и характере его взаимодействия с миром. Недостатка в примерах не будет: в их число попадут верующие, которые объясняют природные катастрофы грехом гомосексуализма, утверждают, что Бог против использования презервативов, а теория эволюции – это заговор ученых, и настаивают, что человеческая мораль и тонкая настройка Вселенной доказывают существование Бога.

Ответы на критику, которую обрушивают на науку верующие и примиренцы, заняли бы несколько томов. Здесь я коротко разберу лишь несколько самых распространенных утверждений.

Наука не может доказать, что Бога не существует

Когда атеист спорит с верующим, разговор нередко заканчивается тем, что верующий раздраженно объявляет: «Ну, во всяком случае, вы не можете доказать обратного». Он имеет в виду примерно следующее: «Какие бы аргументы против существования Бога вы ни приводили, наука не может продемонстрировать мне – или кому угодно, – что его нет. Поскольку, как всем известно, наука не в состоянии доказать несуществование чего бы то ни было». Это философское заявление я слышу довольно часто. Как ни удивительно, я слышал его и от писательницы и атеистки Сьюзен Джекоби:

Конечно, атеист не может доказать, что Бога нет, поскольку невозможно доказать отсутствие. Атеист, в сущности, говорит, что, исходя из того, что я вижу вокруг, я не думаю, что он существует. Каждый рациональный факт, который я вижу или знаю об окружающем мире, говорит, что Бога нет, но что касается доказательства его несуществования, никто не в состоянии этого сделать. Так скажет и атеист, и агностик.

Верующие, такие как биолог и католик Кеннет Миллер, говорят то же самое:

Вопрос Бога – это вопрос, в отношении которого позиции разумных людей могут различаться. Но я определенно считаю, что со стороны наших научных знаний и представлений было бы преувеличением утверждать, что наука в целом или эволюционная биология в частности каким-то образом доказывают, что Бога нет.

Альтернативная форма такого аргумента сводится к следующему утверждению: «отсутствие доказательств [в пользу существования Бога] – это не доказательство отсутствия [Бога]».

Ну конечно, если под доказательством вы подразумеваете «абсолютное неопровержимое доказательство» (или, в данном случае, «абсолютное опровержение»), то Джекоби и Миллер правы. Наше представление о реальности – научная «истина» – всегда условно, и исключить существование какого-то божества с абсолютной определенностью попросту невозможно.

Но можно «опровергнуть» существование Бога иначе, при помощи двух предположений. Во-первых, Бог, о котором идет речь, должен быть теистическим, то есть обладать определенными конкретными качествами и взаимодействовать с миром. Если вы выступаете за существование деистического Бога, который ничего не делает, или туманного Бога типа «основания бытия», не обладающего никакими конкретными свойствами, тогда, конечно, невозможно получить доказательства ни за, ни против его существования. Но это означает также, что нет никаких причин принимать такого Бога всерьез, ибо бездоказательное утверждение можно и отбросить бездоказательно.

Во-вторых, мы должны рассматривать доказательство не как полновесный научный аргумент, а как «доказательство, убедительное настолько, что на него можно поставить все свои сбережения». В этом смысле мы, безусловно, можем доказать, что Бога нет. Кстати говоря, именно в этом смысле мы можем «доказать», что Земля вращается вокруг своей оси, что в нормальной молекуле воды один атом кислорода и два атома водорода, и что мы появились в результате эволюции из других существ, очень не похожих на современного человека.

Вооружившись идеей о теистическом Боге и таким представлением о доказательстве, мы можем опровергнуть существование Бога следующим образом. Если утверждается, что некий объект существует и из его существования что-то следует, то отсутствие таких следствий есть доказательство против существования этого объекта. Иными словами, отсутствие доказательств – если таковые должны быть – на самом деле будет доказательством отсутствия.

Знаменитый пример подобного спора – глава «Дракон у меня в гараже» из книги Карла Сагана «Мир, полный демонов». Некто утверждает, что в его гараже сидит огнедышащий дракон. За вопросом скептика о доказательствах следует ряд отговорок: дракон незрим, поэтому увидеть его нельзя; он парит в воздухе, поэтому невозможно заметить его следы на рассыпанной муке; пламя, которое он изрыгает, не горячее, поэтому почувствовать его дыхание невозможно. В конечном итоге, говорит Саган, рациональный курс – отвергать существование дракона до тех пор, пока не появится какое-нибудь реальное доказательство. Саган утверждает: глупо говорить, что «невозможно доказать отсутствие», если доказательство просто обязано быть. В конце главы он замечает:

Опять же, единственный разумный подход – предварительно отвергнуть гипотезу дракона, оставаться открытым к будущим физическим данным и гадать, по какой такой причине множество вроде бы здравых людей разделяют это странное заблуждение.

Это явно нацелено как на псевдонауку, так и на религию, ибо Саган был более решительным противником веры, чем кажется большинству людей.

На самом деле мы можем доказать множество отрицательных утверждений. Можете ли вы доказать, что у меня нет второго сердца? Конечно, можете: достаточно провести томографическое исследование. Можете ли вы доказать, что у меня нет брата? Фактически, да: достаточно проверить записи регистрации, поспрашивать людей или понаблюдать за мной. Можете ли вы доказать, что «Улисса» написал не я? Разумеется: меня и на свете не было, когда роман был опубликован. Можете ли вы доказать, что в моем саду не живут лепреконы? Ну, не абсолютно, но если вы никогда ни одного не видели и не замечали никаких результатов их деятельности, то вы можете условно заключить, что лепреконов нет. То же самое можно сказать и обо всех остальных фантастических свойствах и существах, которых, как мы твердо уверены, не существует.

Многие существующие, по утверждениям верующих, боги должны были оставить заметные следы в окружающем мире. Авраамический Бог, в частности, считается всемилостивым, всемогущим и всезнающим. Некоторые также верят, что он дарует жизнь после смерти, в которой нам уготовано либо вечное блаженство, либо вечные мучения, что он отвечает на молитвы и что у него был божественный сын, который принес нам спасение. Если эти утверждения правдивы, должны быть свидетельства в их пользу. Но таких свидетельств нет. Мы не видим чудес или чудесных исцелений в сегодняшнем мире, и тем более не наблюдаем чудесных признаков Бога, который вроде бы хочет, чтобы мы его признавали. Научные эксперименты по исследованию молитвы показывают, что она не работает. Древние писания не отражают знаний об окружающем мире сверх тех, что были доступны любому нормальному человеку, жившему в то время, когда составлялись эти тексты. К тому же наука опровергла многие утверждения Писания, претендовавшие на истинность. Наконец, не надо забывать мучительную проблему зла: почему любящий и всемогущий Бог посылает в мир «естественное зло» – позволяет тысячам невинных людей гибнуть от рака и природных катастроф вроде цунами и землетрясений?

Резюмируя вышесказанное, мы видим, что религия похожа на невидимого дракона Сагана. Отсутствие доказательств существования Бога слишком очевидно, а предвзятое отношение к этому вопросу слишком неубедительно, чтобы считать Бога чем-то большим, нежели логической возможностью. Будет разумно заключить (условно, но при этом уверенно), что отсутствие доказательств в пользу существования Бога в самом деле доказывает его отсутствие.

Наука основана на вере

Я часто слышу, что наука, как и религия, на самом деле основана на вере. Этот аргумент слегка отдает отчаянием, это как ответ «На себя посмотри» от обложенных со всех сторон верующих. Но, помимо всего прочего, такой ответ вырастает из постмодернистского представления о том, что даже в науке истина – это заменимая ценность, а различные и несравнимые утверждения обладают равным весом. Как мы еще увидим, аргумент против науки «основана на вере» носит чисто семантический характер и опирается на два разных варианта использования слова «вера»: религиозный и бытовой.

Удивительно, что утверждение о науке, основанной на вере, часто исходит от самих ученых. Вот, к примеру, высказывания трех религиозных ученых, которые заявляют, что принятие законов природы – это своего рода вера. Первое принадлежит физику Карлу Гиберсону и врачу и генетику Фрэнсису Коллинзу:

Наконец мы отмечаем, что для ответа на научные вопросы о том, как что-то происходит, требуется определенный уровень веры. Ответы на научные вопросы опираются на положения о том, что законы Вселенной постоянны или, если недавние предположения подтвердятся, меняются лишь самым тончайшим образом. Это требует веры в упорядоченность природы. С верой в изначального Творца или без таковой, мы должны верить, что этот вселенский порядок реален, надежен и доступен ограниченным возможностям нашего разума.

Нечто похожее утверждает и физик Пол Дэвис:

Ясно, что и религия, и наука основаны на вере – а именно на вере в существование чего-то за пределами нашей Вселенной. Это может быть неведомый Бог или неведомый набор физических законов, а может быть еще и огромный ансамбль невидимых вселенных. По этой причине ни монотеистическая религия, ни ортодоксальная наука не в состоянии дать полное объяснение физического существования… Но до тех пор, пока наука не предложит проверяемую теорию законов Вселенной, ее претензии на свободу от веры откровенно надуманны.

Иногда под верой в науку подразумевается не просто вера в физические законы, но слепое преклонение перед авторитетом: бездумное принятие выводов ученых в других областях знания или, если сами вы не ученый, выводов ученых вообще. Такой аргумент был опубликован не где-нибудь, а на страницах Nature – одного из престижнейших мировых научных журналов. Дэниел Заревиц, директор экспертной группы по науке и политике, рассматривает веру в существование бозона Хиггса – частицы, поле которой придает массу всем остальным частицам, – как «акт веры», аналогичный суевериям индуизма:

Если вы находите идею о космической патоке, которая придает массу невидимым элементарным частицам, более убедительной, чем идею о море молока, которое придает бессмертие индуистским богам, то это, конечно, не потому, что один из этих образов по природе своей более достоверен и более «научен», чем другой. Оба они звучат немного нелепо. Но люди, воспитанные с мыслью о том, что физики заслуживают большего доверия, нежели священники, предпочтут патоку молоку. Для тех, кто не в состоянии разобраться в соответствующей математике, вера в бозон Хиггса – это акт веры, а не здравого смысла.

Профессор-политолог Ратгерского университета утверждает, что «вера» часто приписывается тем из нас, кто полагается на западную медицину и ее авторитеты – врачей и медиков-исследователей:

Я не биолог и микробов в глаза не видел. Но я верю в них. Точно так же я принимаю на веру, когда врач говорит мне, что некое лекарство при определенном заболевании подействует определенным образом.

Наконец, богослов Джон Хот утверждает, что вера ученых не имеет никакого философского основания: невозможно использовать саму науку, чтобы показать, что она – наилучший (или даже единственный) способ открывать истины о Вселенной:

Существует более глубокий взгляд на мир – это своего рода догма, – что наука есть единственный надежный путь к истине. Но это само по себе неверное утверждение. На самом деле это глубокая и безоглядная вера, потому что невозможно поставить серию научных экспериментов, которые доказали бы, что наука есть единственный надежный проводник к истине. Это символ веры.

Давайте начнем с последнего высказывания – того, что принадлежит философам (аргумент называется «джастификационизм»). Меня, как профессионального ученого, всегда поражала подобная критика. Звучит хитро; более того, технически это верно: наука не в состоянии доказать одним только разумом, что она представляет собой вернейший путь к истине. Как можно доказать с позиции одной только философии и логики, что научное исследование, а не, скажем, откровение, есть наилучший путь к определению последовательности оснований новооткрытого гена? Не существует априорного философского обоснования использования именно науки для познания Вселенной.

Но такое обоснование и не нужно. Мой ответ на упрек в «отсутствии обоснования» состоит в том, что превосходство науки в поиске объективной истины исходит не из философских рассуждений, а из опыта. Наука дает предсказания, которые работают. Все, что мы знаем о биологии, космосе, физике и химии, пришло к нам посредством науки – не откровения, не искусства или какого-то еще «способа познания». А практическим применениям науки, реализованным через инженерное дело и медицину, несть числа. Многие читатели постарше, как и я, уже умерли бы, если бы не существовало антибиотиков, поскольку до открытия этих лекарств в XX веке инфекции на протяжении всего периода эволюции нашего вида были основной причиной смертности. Наука полностью ликвидировала оспу и чуму крупного рогатого скота (и его диких родичей), проделала большой путь в борьбе с малярией и полиомиелитом, стала причиной Зеленой революции[18] и спасла миллионы жизней посредством улучшения посевных культур и сельскохозяйственных технологий. Всякий раз, когда вы пользуетесь GPS-устройством, компьютером или сотовым телефоном, вы пожинаете плоды науки. Более того, многие из нас регулярно вверяют науке жизнь: любая хирургическая операция, любой авиаперелет, любая прививка ребенку. Если у вас обнаружили диабет, вы пойдете к врачу или к духовному целителю? (Я здесь апеллирую к нашему солипсизму, подчеркивая, насколько наука повысила уровень жизни человека, но большинство ученых заняты не столько помощью человечеству, сколько удовлетворением собственного любопытства. В конце концов, наш большой мозг, поддерживаемый пищей, по-прежнему жаждет ответов. Каков возраст Вселенной? Откуда взялись на Земле биологические виды? Только наука дает ответы на эти вопросы.)

В конце концов, хотя использование эмпирических результатов для обоснования использования эмпирического инструментария, который мы называем «наукой», и попахивает замкнутым кругом, я лично буду обращать внимание на этот аргумент только тогда, когда кто-нибудь предложит более удачный способ познания природы. Научные результаты сами по себе обосновывают полезность науки, поскольку, что ни говори, а это единственный и лучший способ, созданный человечеством для познания Вселенной. И, кстати говоря, если вы хотите использовать аргумент с замкнутым кругом против науки, я с тем же успехом могу применить его и к религии. Точно так же нельзя опираться на Библию при обосновании божественной истинности Библии, и нельзя использовать философию – или любой религиозный метод «поиска истины» – чтобы показать, что откровение – надежный путь к истине.

Что же до утверждения, что наука – тоже своего рода «вера», поскольку опирается на непроверяемые утверждения, зависит от авторитетов и т. д., то здесь происходит смешение, сознательное или неосознанное, того, что слово «вера» означает в религии, и того, что это же слово означает в повседневной жизни. Вот два примера каждого из употреблений:

«Я верю, что, поскольку я признаю Иисуса Христа своим личным спасителем, на небесах я соединюсь с моей покойной женой».

«Я верю, что если стану мучеником во имя Аллаха, то в раю меня будет ждать 72 девственницы».

«Я верю, что завтра будет новый день».

«Я верю, что пенициллин излечит меня от инфекции мочевыводящих путей».

Обратите внимание на разницу. Первые два утверждения представляют религиозную форму веры – ту, что Вальтер Кауфман определил как «сильную, обычно прочную, уверенность, не основанную на доказательствах, достаточных, чтобы обеспечить согласие любого разумного человека». Не существует доказательств двух первых утверждений, помимо откровения, авторитета и священных книг. В них проявляется уверенность, не подкрепленная доказательствами, и большинство верующих мира отвергли бы их.

Напротив, два последних утверждения опираются на эмпирические данные – прочные доказательства. В этих случаях слово «вера» означает не «уверенность без особых доказательств», а «уверенность на базе доказательств» или «утверждение, основанное на демонстрации». Вы «верите», что солнце встанет поутру, потому что так происходило всегда, и нет никаких свидетельств того, что Земля прекратила вращение или Солнце погасло. Вы верите своему врачу, потому что он успешно лечил вас раньше и имеет хорошую репутацию. В конце концов, разве вы обратитесь к врачу, который не вылезает из суда по обвинениям в преступной небрежности или неоднократно вас подводил? Если бы вы «верили» в своего врача в религиозном смысле, вы считали бы, что он не может поступить неправильно, какие бы бредовые вещи он вам ни выписывал. Если бы он прописал вам жабью кровь от псориаза, вы бы с радостью ее выпили. Но вера, которую мы на самом деле испытываем к врачу, условна и основана на доказательствах – это подобно вере в результаты научных исследований. После энергичного, но бесполезного лечения жабьей кровью вы, вероятно, сменили бы врача.

Смешение понятия веры как «уверенности без доказательств» с ее повседневным употреблением как «уверенности, основанной на опыте» – просто несложный трюк, используемый для защиты религии. На самом деле вы почти никогда не услышите, чтобы ученый в своем профессиональном качестве использовал бытовое понятие вроде «я верю в эволюцию» или «я верю в электроны». Мало того, что подобный язык нам чужд, мы к тому же хорошо понимаем, что подобные слова могут быть неверно истолкованы верующими.

А что с уважением, которое общество и другие ученые питают к научным авторитетам? Разве не напоминает оно религиозную веру? На самом деле нет. Когда Ричард Докинз говорит об эволюции, а Кэролин Порко об исследовании космоса, ученые из других областей науки принимают их слова, а люди с готовностью глотают их популярные книги. Но и такой прием основан на опыте – возможно, не прямом, если речь идет о публике, но тем не менее на понимании, что опыт Докинза в теории эволюции и Порко в планетологии не раз был проверен и признан очень придирчивыми учеными.

Нам известно также, что самокорректирующая природа науки и традиция больше уважать достижения, чем авторитеты (часто можно услышать: «Ты хорош ровно настолько, насколько хороша твоя последняя статья»), гарантируют, что некомпетентный или криворукий ученый не добьется уважения – по крайней мере устойчивого. Мало кто из неспециалистов понимает теории относительности Эйнштейна, но все знают, что эти теории прошли проверку профессионалов. Именно поэтому публика стала почитать Эйнштейна как великого физика. Когда Дэниел Заревиц утверждает, что «уверенность в существовании бозона Хиггса это акт веры, а не разума» и сравнивает ее с индуистским молочным морем, он совершенно не прав. Существуют достоверные данные о бозоне Хиггса – данные, подтвержденные двумя независимыми группами исследователей с использованием гигантского ускорителя частиц и строгого статистического анализа. При этом нет и не будет никаких данных о существовании индуистского молочного моря.

Напротив, насколько разумно верить, что папа римский на самом деле непогрешим, когда говорит с кафедры, или что его взгляды на Бога ближе к истине, чем взгляды обычного священника? Раввин может заработать себе репутацию за великую доброту или мудрость, но не за то, что продемонстрирует более точное знание божественного, чем его коллеги. О чем он может знать больше, так это о том, что другие раввины говорили. Как сказал однажды мой друг Дэн Баркер (проповедник-пятидесятник, ставший атеистом), «Теология – это предмет без объекта. Богословы не изучают Бога – они изучают сказанное другими богословами». Утверждения священника, раввина, имама или богослова о Боге не более достоверны, чем высказывания любого другого человека. Несмотря на тысячелетия богословских трудов, мы знаем о божественном не больше, чем 1000 лет назад. Да, существуют религиозные авторитеты, но они не эквивалентны авторитетам научным. Религиозные авторитеты – это те, кто больше других знает о других религиозных авторитетах. Напротив, научные авторитеты – это те, кто лучше других способен понимать суть природных явлений или создавать о них правдоподобные теории.

Как мы уже видели, ученые не придают особого значения авторитетам и книгам, если те не представляют новых теорий, анализов или данных. Напротив, многие религии требуют от верующих и служителей клясться в приверженности неизменным доктринам, таким как Никейский символ веры, а у многих христианских колледжей есть свои «символы веры», которые должны ежегодно утверждаться руководством и сотрудниками. Ричард Докинз в статье в журнале Humanist подчеркивает и эти различия, и ошибочность утверждения о том, что наука – тоже религия:

Есть очень, очень важная разница между сильными (и даже страстными) чувствами по поводу того, о чем мы думали и что исследовали на основании объективных данных, и сильными чувствами по поводу того, что было внутренне раскрыто нам (или кому-то другому, а затем освящено традицией). Существует огромная разница между верой, которую ты готов защищать с фактами и логикой в руках, и верой, которая не подкреплена ничем, кроме традиции, авторитета и откровения.

Таким образом, у ученых нет веры – в религиозном смысле – в авторитеты, книги и ничем не подтвержденные утверждения. Есть ли у нас вера хоть во что-нибудь? Кроме того, объектами научной веры называют физические законы и здравый смысл. Занятия наукой, дескать, требуют веры не только в «упорядоченность природы» и «неведомый набор физических законов», но и в ценность здравого смысла в определении истины.

Оба утверждения неверны.

Упорядоченность природы – ее законы – это не предположение и даже не аксиома, а наблюдение. Логически можно допустить, что скорость света в вакууме способна изменяться от точки к точке, и хотя в этом случае нам пришлось бы в чем-то менять наши теории, это не было бы катастрофой. Другие законы природы, такие как относительные массы нейронов и протонов, вероятно, не могут быть нарушены, по крайней мере в нашем уголке Вселенной, потому что от этих закономерностей зависит существование наших тел. Как я уже отмечал, и эволюция живых организмов, и поддержание жизни нашего тела зависят от закономерностей биохимических процессов, обеспечивающих жизнедеятельность организма. Получается, что законы природы – это закономерности (допущения, если угодно), основанные на опыте. Примерно таком же опыте, как тот, что убеждает нас в неизбежности завтрашнего рассвета. В конце концов, Аристотель верил (в религиозном смысле), что более тяжелые объекты падают быстрее легких, но только эксперименты – как ни печально, не те, что связаны с Галилеем и Пизанской башней, – показали, что на самом деле при отсутствии сопротивления воздуха все объекты падают с одинаковой скоростью.

Далее, примиренцы обвиняют ученых в том, что те «верят в разум». Но здравый смысл – это не постулат априори, а инструмент, который, как было неоднократно показано, работает. Мы не верим в разум, мы его используем. И делаем это потому, что он дает результат и позволяет приблизиться к пониманию. Опыт заставил нас ввести дополнительные инструменты, такие как двойные слепые исследования и независимое рецензирование статей, представленных к публикации; научный разум придумал антибиотики, компьютеры и способ построить «дерево жизни» при помощи секвенирования ДНК разных видов. В самом деле, даже для обсуждения того, следует ли нам использовать разум, требуется разум! Разум – это просто способ оправдать наши убеждения, и если вы им не пользуетесь при оправдании хоть религиозных, хоть научных взглядов, то вы не заслуживаете ничьего внимания.

Еще одна стандартная претензия – аргумент о том, что наука похожа на религию и что у нас есть свой бог: истина, открытая методами науки. Разве наука, как уверяют некоторые, не основана на вере в то, что поиски истины – это хорошо? Едва ли. Представление о том, что знание лучше, чем незнание, это не квазирелигиозная вера, а предпочтение: мы предпочитаем знать истину, потому что, приняв ложное утверждение, не получаем никаких полезных сведений о Вселенной. Невозможно вылечить болезнь, если вы, подобно последователям христианской науки, считаете, что она вызвана порочными мыслями. Обвинение, что наука в оценке знаний основана на вере, забавно, поскольку почему-то не применяется к другим областям. Никому не приходит в голову утверждать, к примеру, что сантехническое дело или автомеханика подобны религии, потому что опираются на неоправданную веру в то, что трубы и автомобили должны содержаться в порядке.

Религия положила начало науке

Даже если вы не можете наглядно продемонстрировать согласованность науки с религией, вы всегда можете утверждать, что наука – это продукт религии, что давным-давно современная наука выросла из религиозных представлений и институтов. Имея в виду, что наука в том виде, в каком она существует сегодня, совершенно свободна от богов, это странный аргумент. Но это способ обеспечить религии, даже если она несовместима с современной наукой, некоторые заслуги перед ней. А учитывая засилье западных теистов среди тех, кто выдвигает этот аргумент, неудивительно, что заслуги эти приписываются именно христианству, а не иудаизму или исламу.

Этот аргумент существует в нескольких формах. Самая распространенная из них такова: наука пришла из естественной теологии, которая, в свою очередь, родилась из христианского желания понять творение Божие. Самую подробную версию этого аргумента можно найти у социолога Родни Старка:

Подъем науки не был продолжением классического знания. Наука возникла как естественная ветвь христианской доктрины: природа существует, потому что была создана Богом. Чтобы любить и чтить Господа, необходимо было в полном объеме оценить чудеса его работы. Поскольку Бог совершенен, его творение функционирует в согласии с непреложными принципами. Богом данные силы разума и наблюдения при полном их использовании, по идее, должны давать возможность открывать эти принципы.

Почти столь же распространено утверждение о том, что сама концепция физического закона исходит от христианства. Вот как об этом говорит Пол Дэвис:

Само понятие физического закона изначально имеет теологический характер, что вызывает у многих ученых недовольную гримасу. Исаак Ньютон первым извлек идею абсолютных, универсальных, совершенных и неизменных законов из христианской доктрины, согласно которой Бог сотворил мир и организовал его разумным образом. По представлениям христиан, Бог поддерживает естественный порядок, находясь вне Вселенной, а физики представляют свои законы как обитающие в абстрактном трансцендентном царстве совершенных математических отношений.

Как мы увидим, эти утверждения вызывают споры, но даже если они ошибочны, теисты всегда могут немного отступить и сказать: этика, лежащая в основе современной науки, берет начало из христианской морали. Как утверждает Иан Хатчинсон, «этическая и нравственная приемлемость научных практик диктуется в значительной мере религиозными представлениями и догмами».

Чтобы обратиться к аргументу «христианство породило науку», следует знать, что до христианской Европы наука возникла и в других местах, самые известные из которых – древняя Греция, исламский Ближний Восток и Древний Китай. Но поскольку современная наука – преимущественно европейское изобретение, дух которого исходит от Древних Греции и Рима, предлагаются самые разные объяснения причин, по которым в других местах наука практически заглохла. Часто говорят, к примеру, что исламская наука исчезла после XII века потому, что кораническая доктрина объявила свободные исследования вредными. Но объяснения таких крупномасштабных социальных перемен – штука скользкая, она допускает разные (порой противоречивые) интерпретации. Некоторые апологеты христианства, такие как математик Альфред Норт Уайтхед, доказывают, что средневековому христианству была присуща вера в «естественный порядок» и «общие принципы» (то есть физические законы):

Мое объяснение [того, что наука развивалась в Европе, но не в других местах] таково: вера в возможность науки, возникшая прежде появления современной научной теории, есть неосознанная производная средневековой теологии.

Однако можно еще более убедительно утверждать, что идея о том, что Вселенную можно понять разумом, была унаследована от Древней Греции.

Еще одна стратегия – заявлять, как это делает Иан Хатчинсон, что многие знаменитые ученые были религиозны, а их работы мотивировались верой:

Любой список гигантов физической науки включал бы Коперника, Галилея, Бойля, Паскаля, Ньютона, Фарадея, Максвелла, которые все без исключения, несмотря на разницу в масштабах и взглядах, а также на противодействие, которое иные из них испытывали со стороны церковных властей, были глубоко преданы Иисусу Христу.

Это соотносится с заявлением о том, что наука и религия совместимы, потому что многие ученые религиозны и сегодня.

Какие выводы мы можем сделать из этих утверждений? Было бы нахальством доказывать, что религия, или христианство в частности, не внесли никакого вклада в науку или всегда сдерживали ее развитие. Некоторых ученых, таких как Ньютон и адепты естественной теологии XIX века, судя по всему, действительно мотивировала вера, в результате чего они добивались значимых научных результатов. Иные средневековые богословы утверждали, что Бог дал нам разум, чтобы помочь познать мир. Монастыри часто служили единственными хранилищами научного знания более ранних мыслителей. Кроме того, в Средние века церкви помогали создавать и поддерживать европейские университеты, а некоторые из них поощряли и донаучные исследования.

В целом, однако, утверждение о том, что «религия родила науку», не выдерживает критики. Но сначала мы должны признать, что, даже если бы этот тезис был верен, он ничего не говорит о пользе религиозных догм или заслугах религии в поиске истины. Даже институты, основанные на лжи, могут иногда достичь зрелости, отбросив детские игрушки. Алхимия была предшественницей химии – Роберт Бойль, внесший огромный вклад в химию, активно занимался и алхимией, – но мы давно уже отказались от мысли превращать свинец в золото. Химические достижения Бойля не повышают рейтинг алхимии.

И если христианство было необходимо для появления науки, то почему мы наблюдаем такой расцвет науки в древних Греции и Риме, в Китае и исламских государствах? Многие древние греки и римляне придерживались рационалистических взглядов и считали научное исследование способом понять мир. Вспомните о достижениях Аристотеля, Птолемея, Пифагора, Демокрита, Архимеда, Плиния Старшего, Теофраста, Галена и Евклида. Как утверждает историк Ричард Кэрриер, если какая-то религия и привела к рождению науки, так это язычество. Кроме того, нет почти никаких данных о том, что греческая и римская наука представляла собой что-то иное, нежели светское занятие, вызванное чистым любопытством.

Историки Ричард Кэрриер, Тоби Хафф, Чарльз Фримен и Эндрю Бернштейн отмечают, что хотя около 500 г. в Европе воцарилось христианство, наука там вошла в силу гораздо позже. На их взгляд (который, разумеется, можно оспаривать), авторитаризм церкви подавлял свободомыслие того рода, который на самом деле породил современную европейскую науку. Такие ереси, как арианство (представление о том, что Бог – это не Троица, а единое существо) и манихейство (вера в то, что Бог милосерден, но не всемогущ) жестоко подавлялись. Более того, даже само понятие «ересь» откровенно антинаучно. Если для рождения науки было необходимо христианство, то откуда эта тысячелетняя задержка? Почему, если христианство в Средние века поощряло научные изыскания, в Европе на протяжении 1000 лет не было никакого экономического роста? Разбирая выступление Родни Старка в защиту христианства как необходимого условия рождения науки, Эндрю Бернштейн доказывал, что научное затишье в Средние века отражало отказ многих мыслителей от рассмотрения эмпирических вопросов и переход на апологетику:

В Средние века великие умы, способные преобразовать мир, не изучали его. Так что бóльшую часть тысячелетия человеческие существа вопили в муке – они погибали от голода, их съедали проказа и чума, они массово умирали, не дожив до 30, – а мыслители, которые могли бы обеспечить им земное спасение, оставляли их ради несусветных фантазий. Опять же, эти фундаментальные философские положения сильно противоречат аргументам Старка, но он их просто игнорирует.

Представление о том, христианство было ключевым фактором рождения науки, не объясняет и того, почему наука не возникла в Византийской империи, которая была христианской, процветающей и изобиловала богатыми библиотеками, содержавшими научные труды древних греков и римлян.

В конце концов, мы не знаем, почему современная наука возникла в Европе между XIII и XVI веками и удержалась там, хотя в Китае и исламских государствах зачахла. Помимо христианства, между Западом и другими областями были и иные различия, которые могли способствовать развитию европейской науки, включая изобретение печатного пресса, более высокую мобильность европейцев, значительную плотность населения, способствовавшую интеллектуальным связям, и критическое отношение к авторитетам (включая и религиозные), – иными словами, все то, что породило эпоху Просвещения. Расцвет современной науки в Европе – сложный процесс, который, как уникальное историческое явление, не поддается исчерпывающему объяснению. Христианство могло быть одним из факторов, но переиграть события и проверить, зародилась бы в Европе наука без религии (и если да, то когда именно), невозможно.

Но мы можем хотя бы показать, что в некоторых отношениях христианство тормозило свободные исследования. Многие богословы, начиная с Фомы Аквинского, защищали убийство еретиков, что вряд ли способствовало развитию свободной мысли. Мартин Лютер знаменит своими нападками на разум. Католическая церковь не только преследовала Галилея и Джордано Бруно за ересь, отчасти связанную с наукой, и сожгла Бруно живьем, но и осудила в 1277 г. Парижский университет за преподавание 219 философских, теологических и научных «ошибок». И какой вывод мы можем сделать из печально известного церковного списка запрещенных книг Index Librorum Prohibitorum, на протяжении 400 лет защищавшего паству от теологически неверных мыслей? В число этих мыслей, судя по всему, входила и наука, поскольку в списке можно найти труды Кеплера, Фрэнсиса Бэкона, Эразма Дарвина (деда Чарльза, у которого была собственная теория эволюции), Коперника и Галилея. Зачем институту, поощрявшему науку, объявлять грехом чтение книг, написанных учеными? И зачем институту, одобрявшему свободные исследования, запрещать философские книги Паскаля, Хоббса, Спинозы и Юма?

Наконец, как насчет знаменитых ученых, которые были религиозны? Не спешите относить их научные достижения на счет христианства. Ньютон, к примеру, был приверженцем арианства и отрицал Троицу, божественность Иисуса и бессмертие души. Утверждение о том, что существование ученых-христиан доказывает, что христианство вызвало к жизни науку, неубедительно. В Средние века и в эпоху Возрождения почти каждый в Европе был христианином (по крайней мере, называл себя таковым) просто потому, что это была всеобщая вера, отрицание которой со стороны сколько-нибудь заметного человека грозило ему гибелью. Если христианство в XII–XVI веках породило науку, то можно приписать религии вообще все достижения человечества в этот период.

Что касается вклада религии в современную науку, то это утверждение можно смело отвергнуть. Как нам известно, ученые в большинстве своем гораздо менее религиозны, чем обычные люди, а наиболее успешные – чаще всего атеисты. Это означает, что современные научные исследования почти никогда не бывают мотивированы религией. Мне неизвестны какие бы то ни было научные достижения, сделанные, по заявлению авторов, по божественному вдохновению. Большинство крупных научных достижений нашего времени – развитие теории эволюции, теории относительности, физики элементарных частиц, космологии, химии и современной молекулярной биологии – принадлежат неверующим. (Хотя креационизм разумного замысла имеет религиозные корни, именно эти корни дискредитировали его как научную дисциплину, поскольку доказательств заявленного вмешательства телеологического Творца в эволюцию попросту не существует.)

Джеймс Уотсон однажды сказал мне, что в поиске структуры ДНК и его и Фрэнсиса Крика серьезно мотивировал натурализм: они хотели показать, что «секрет жизни» – самокопирующаяся молекула, которая служит «рецептом» для всех живых организмов, – основана только на химии, без всякой необходимости божественного вмешательства. Если мы собираемся приписать религии заслугу в рождении науки, то из тех же соображений мы должны приписать неверию заслугу в большинстве научных открытий последнего столетия, движущей силой которых была яростная приверженность натурализму. Каждая крупица истины, вырванная у природы за последние 400 лет, была получена при полном игнорировании Бога, ибо даже религиозные ученые оставляют свою веру у дверей лаборатории.

Что же до позитивного влияния религии на мораль науки, то это слабо доказуемое утверждение. Было бы трудно доказать, что этика, пропитывающая современную науку, – гуманное отношение к лабораторным животным, честность в работе с данными, признание за каждым участником исследования его вклада – исходит из религиозных убеждений, а не из вполне светского здравого смысла. А религиозная мораль явно тормозит современную науку, запрещая исследования стволовых клеток, помогая эпидемии СПИДа заявлениями католиков о том, что презервативы не защищают от вируса (кроме того, пропаганда против контрацепции способствует росту населения), а также сдерживая вакцинацию с помощью отказа от нее по религиозным соображениям мусульман и индуистов.

Религия, несомненно, внесла свой вклад в работу некоторых ученых и, быть может, даже сыграла некоторую роль в развитии науки, по крайней мере через спонсирование университетов, в давние времена вскармливавших ученых. Но сравнение благотворной роли религии с ее же репрессивной ролью в науке – задача для историков, которые много спорили, но так и не сумели прийти к консенсусу.

Наука творит зло

Защитники религии часто пытаются уравновесить бесспорную пользу науки утверждением о том, что она ответственна и за многие мировые беды. Биолог Кеннет Миллер высказывает типичные аргументы:

Наука – это революционная деятельность. Она меняет наш взгляд на природу и часто выводит на первый план глубоко огорчительные истины, угрожающие нарушить status quo. В результате те, кто чувствует угрозу со стороны научных предприятий, снова и снова пытаются ограничить, отвергнуть или блокировать деятельность науки. Иногда они имеют серьезный повод бояться плодов ничем не ограниченной науки. Конечно, научное рвение довело Джордано Бруно до костра за «ересь» в 1600 г. Однако из относительно недавних событий следует помнить, что именно наука, а не религия дала нам евгенику, атомную бомбу и исследования сифилиса в Таскиги[19].

Аналогичные соображения озвучивает писатель Джеффри Смолл, принадлежащий к епископальной церкви:

Критики религии любят указывать, сколько войн было начато и сколько страданий причинено ее именем. Но только наука дала нам средства убивать друг друга так, как невозможно было даже представить. Биологи разработали вирусное и бактериальное оружие; химики придумали порох и другие, более разрушительные взрывчатые вещества; физики обеспечили нам возможность полностью уничтожить человечество ядерным оружием. Научные достижения в области механики и химии сделали наши предприятия более производительными, чем когда-либо прежде, принеся человечеству комфорт и процветание. Эти же достижения загрязнили окружающую среду до такой степени, что планета теперь в опасности.

Подобные заявления имеют единственную цель: показать, что, хотя религия и совершала когда-то зло, наука тоже этим грешит. Аргументы в стиле «На себя посмотри!». Журналист Ник Коэн так сказал о том, что атеизм, дескать, похож на религию: «Это не то обвинение, которым я разбрасывался бы, если бы хотел защитить веру. Когда говорят о десятках политических и культурных движений – от монетаризма до марксизма, – что, мол, их последователи относятся к своему учению „как к религии“, это никогда не будет комплиментом. Имеется в виду, что адептов этих течений отличает бездумное повиновение высшему авторитету и упрямая приверженность догме».

Обратите внимание, эти обвинения направлены не на ученых, а на «науку» – как если бы сама дисциплина, а не ее последователи, была ответственна за преступные действия. Но наука – всего лишь метод исследования мира, набор инструментов, позволяющих понять, что находится там, снаружи. Непреодолимая сила, породившая ядерное оружие, порох и евгенику, это не наука, а люди: ученые, решившие использовать научные открытия определенным способом; инженеры, превратившие эти открытия в оружие; те, кто принимает решение использовать технологии в опасных или аморальных целях. Да, физики своими работами по ядерному синтезу сделали возможными атомные бомбы, сброшенные на Японию, но приказ, согласно которому в Америке начался Манхэттенский проект, подписал Франклин Рузвельт, да и руководил этим проектом не ученый, а солдат – генерал Лесли Гровс. На самом деле решение Рузвельта отчасти было следствием письма Альберта Эйнштейна. Ученый призывал США накапливать урановую руду, поскольку он опасался (и справедливо), что Германия пытается разработать атомную бомбу. Решение сбросить бомбы на Японию было принято президентом Гарри Трумэном. Иными словами, между наукой и ее разрушительными последствиями всегда есть цепочка людей, принимающих тактические и этические решения.

Научные открытия нравственно нейтральны, а вот то, как они используются, иногда представляет проблему. Если вы испытываете искушение сказать подобное о религии, то я возражу, что между наукой и верой имеется существенная разница, и в случае использования веры во зло религия сама становится соучастницей.

Когда я встречаю обвинения в адрес науки за причиненный ею вред, я думаю примерно следующее: «Мастера делают для нас лопаты, молотки, зубила и ножи. Но иногда эти инструменты используются для убийств, поэтому следует помнить, что их изготовление приносит нам несчастья, хотя и ценно само по себе». Но (как и в случае с наукой) хотя инструменты порой и используются во зло, приносимая ими польза существенно выше. Возлагать вину на область деятельности, а не на дурных людей, – это все равно что обвинять архитектуру в том, что она дала нацистам средства для постройки газовых камер. А когда науку обвиняют в перенаселенности Земли и загрязнении окружающей среды, то кого на самом деле стоит обвинять – научные учреждения и методологию или алчных и недальновидных людей? Неужели в евгенике нужно обвинять Дарвина и Менделя, а не расистов и ксенофобов, извративших их труды? В конце концов, решение не в том, чтобы остановить науку, а в том, чтобы исправить взгляд на мир, который позволяет применять ее в подлых и социально опасных целях. Ясно, что, пока науку делают люди, она не будет гарантирована от того, что какие-то злодеи используют ее во зло. И какие-то плохие последствия от нее тоже будут всегда.

Но, с другой стороны, как насчет религии? Если можно осудить науку за причиненное ею зло, то разве нельзя осудить религию на тех же основаниях? Разве нельзя сказать, что пороки религии – такие вещи, как инквизиция или теракты радикальных мусульман – исходят не из догмы или Писания, а из неверного толкования последних несовершенными людьми? Мой ответ таков: наука отличается от религии в одном очень важном отношении. В отличие от науки, вера сама по себе способна испортить нормальных людей и привести их прямиком к дурному поведению.

У большинства религий (в том числе у всех авраамических) есть три черты, нехарактерные для науки. Важнейшая из них – связь с моральным кодексом, определяющим и направляющим людей. И надлежащие поступки, по идее, должны отражать волю Бога. Вторая – широко распространенная вера в вечное вознаграждение и наказание; представление о том, что после смерти не только твоя судьба, но и судьбы всех остальных будут определяться исполнением или неисполнением предписаний твоей религии. А третья черта – понятие об абсолютной истине, о том, что природа твоего Бога и его желания неизменны. Хотя некоторые верующие считают, что их способность проникнуть в природу Бога ограниченна, и не признают рая и ада, в целом религиозные догмы намного менее условны, чем заявления науки.

Такое сочетание определенности, моральности и универсального наказания вредно. Именно оно вынуждает многих верующих не только принимать невежественные взгляды (ущемление в правах женщин и геев, отрицание контроля над рождаемостью, вторжение в частную сексуальную жизнь людей), но и навязывать эти взгляды другим, в том числе собственным детям и обществу в целом, а иногда даже убивать несогласных. Именно эту отравляющую смесь, о которой мы поговорим в следующей главе, имел в виду физик Стивен Вайнберг: «С религией или без нее хорошие люди могут вести себя хорошо, а дурные – творить зло; но чтобы хорошие люди творили зло – здесь не обойтись без религии». Он, конечно же, не подразумевал, что религия делает всех хороших людей дурными, – лишь некоторых из них, тех, кто слишком полагается на свою веру и рвение. Без религии, к примеру, сложно представить вечную враждебность суннитов и шиитов. Эти мусульмане часто родом из совершенно одинаковой национальной и этнической среды и при этом убивают друг друга в споре о том, кого по праву можно назвать наследниками Мухаммеда. Вечное преследование евреев – чисто религиозный вопрос, в основе которого лежит их обвинение в убийстве Христа.

Ничего подобного нельзя сказать о науке, ибо в ней нет никаких предписаний (кроме «ищи истину» и «не мошенничай»), как нет и обещаний вечного блаженства. Физики не убивают друг друга, если расходятся во мнениях на теорию струн или на то, кто первым высказал идею эволюции.

На самом деле Вайнберг не вполне прав. Для того чтобы хорошие люди творили зло, нужна не только религия (и даже вообще не она), а лишь один из ее ключевых элементов: уверенность без доказательств. Иными словами, вера. И найти ее можно не только в религии, но в любой авторитарной идеологии, которая ставит догму выше истины и отрицательно относится к несогласным. Именно так обстояло дело при тоталитарных режимах маоистского Китая и сталинской России, в эксцессах которых часто (и ошибочно) обвиняют атеизм. Именно в таких обществах, где подавляется свободное исследование, происходит институционализация пагубной науки.

Один из самых известных примеров такого идеологизированного отношения к науке – лысенковщина: в Советском Союзе с 1935-го по конец 1960-х гг. господствовала извращенная форма генетики. В то время в СССР был настоящий культ личности, сосредоточенный на Сталине и приближенном к нему «эксперте» по сельскому хозяйству, посредственном агрономе Трофиме Денисовиче Лысенко. Войдя в доверие к Сталину и наобещав ему повышение урожайности за счет выдерживания семян при чрезвычайно низкой температуре и высокой влажности, Лысенко стал настоящим диктатором советской сельскохозяйственной науки и генетики. Его методы были основаны на ненаучном и неверном утверждении, что внешняя среда влияет на наследственность растения, – утверждении, которое противоречит всему, что мы знаем о генетике. Западная генетика и растениеводство были отброшены как упадочнические, а знаменитые генетики с подачи Лысенко были уничтожены или попали в ГУЛАГ. Другие ученые, надеясь избежать наказания, просто подгоняли свои результаты под идеи Лысенко.

Лысенковщина завершилась крахом. Урожайность не повысилась, а чистка, проведенная среди генетиков, отбросила советскую биологию назад на несколько десятилетий. И что, в этом можно обвинить науку? Едва ли, ведь причиной краха стал отказ от настоящей науки в пользу чего-то похожего на креационизм: эмпирические заявления, основанные на благих пожеланиях и поддержанные верностью почти религиозному богу (Сталину) и его провозглашенному сыну (Лысенко). Причиной краха стала вера, содержавшаяся в этих методах, а также подавление нормальной критики и обычной для науки разноголосицы мнений. Как сказал Ричард Фейнман в отчете о кольцевых уплотнителях, вызвавших катастрофу космического челнока «Челленджер», «чтобы техника работала успешно, на первом месте должна стоять реальность, а не связи с общественностью, ибо природу не обманешь».

Но Вайнберг попал в точку, когда утверждал (вместе с философом Карлом Поппером), что проблемы, приписываемые науке, на самом деле поразили все человечество: это алчность, иррациональность и безнравственность:

Разумеется, наука внесла свой вклад в скорби этого мира, но, как правило, тем, что предоставляла нам средства убивать друг друга, а не мотив к этому. Там, где авторитет науки использовался для оправдания ужасов, на самом деле происходило ее извращение, как в расизме или «евгенике» нацистов. Как сказал Карл Поппер, «с другой стороны, совершенно очевидно, что отсутствие рациональности, а не рационализм, несет ответственность за всю национальную враждебность и агрессию, как до, так и после крестовых походов, но я не знаю ни одной войны, которая велась бы во имя „научной“ цели и вдохновлялась учеными».

Наука нередко ошибается, а ее результаты ненадежны

Это еще один аргумент из категории «На себя посмотри» от обеспокоенных верующих. Если религия может быть неправа, говорят они, то и наука способна ошибаться. Если религиозные истины вызывают сомнения, то и научные истины ненадежны. В конце концов, разве научные «знания» не опровергаются раз за разом? Писатель Джеффри Смолл выразил такое мнение в статье под названием «Общее между наукой и религией»:

Кроме того, мы должны быть осторожны и не преувеличивать непогрешимость научного метода. Научное знание имеет свои ограничения. Наука – это не истина; это лишь приближение к ней… Еще одно ограничение научного метода – то, что все научные теории полагаются на человеческое понимание, интерпретацию и оценку. История науки показывает, что дорога к замене одной научной теории на другую весьма ухабиста.

Этот аргумент не уникален для защитников религии и примиренцев: это суть постмодернистов и всевозможных псевдоученых, включая защитников креационизма и нетрадиционной медицины, отрицателей глобального потепления и противников вакцинации, упирающих на ее предполагаемую опасность. В Техасе, к примеру, тема «Наука ошибается» присутствует в программе по биологии местной «привилегированной школы»:

Можно упомянуть и многие другие исторические ляпы науки. Нам следует помнить, что ученые – тоже люди. Предположение о том, что они – совершенно объективны, не ошибаются, беспристрастны, что они «холодные машины» в белых халатах, конечно, абсурдно. Ученые, как и все остальные, подвержены предрассудкам и предубеждениям. Следует также помнить, что лишь оттого, что большинство людей верит в определенную сущность, эта определенная сущность не становится истиной.

«Определенная сущность» – это, разумеется, эволюция.

Ответ прост. Конечно, наука может ошибаться и многократно делала это раньше, – но это и правильно. Естественно, ученые – всего лишь люди. Порой они не хотят расставаться с полюбившимися теориями или делают ошибки. Это в комбинации с ограниченным пониманием, доступным нам в любой заданный момент времени, гарантирует, что многие научные «истины» рано или поздно будут развенчаны. Некоторые научные результаты просто неверны, как в случае со свехсветовыми нейтрино, холодным термоядерным синтезом, бактериями с мышьяком в составе ДНК и представлением о неподвижных континентах. Другие просто заменили полезные парадигмы вроде ньютоновой механики более широкими концепциями, такими как квантовая механика. Кроме того, помимо простых ошибок существует еще и мошенничество. Самый знаменитый пример – пилтдаунский человек – мистификация с участием черепа, похожего на человеческий. Череп, найденный будто бы в гравийном карьере в Восточном Эссексе, который археолог-любитель Чарльз Доусон продемонстрировал ученым в 1912 г., поразил их тем, что выглядел как современный человеческий череп с обезьяньими зубами. Многие увидели в нем недостающее звено, переходную форму между примитивным и современным человеком и доказательство нашей эволюции. Потребовалось 40 лет, чтобы распознать подделку, изготовленную из средневекового человеческого черепа, челюсти орангутана и зубов шимпанзе. (Кто был автором подделки, по-прежнему остается загадкой. Среди подозреваемых – писатель Артур Конан Дойл, а также монах-иезуит и палеонтолог Пьер Тейяр де Шарден.) Пилтдаунский человек до сих пор регулярно упоминается в креационистской литературе как пример того, что эволюционной биологии и ее специалистам доверять нельзя.

Но обратите внимание: все эти розыгрыши и неверные результаты разоблачили сами ученые. Пилтдаунскую подделку раскрыли подозрительные антропологи и палеонтологи, так что никакого сговора (как намекают креационисты) ради подкрепления эволюционной «лжи» поддельными окаменелостями не было. И конечно, сегодня у нас имеется целый набор настоящих останков, свидетельствующих об эволюции человека. «Мышьячная» ДНК, сверхсветовые нейтрино и холодный термоядерный синтез тоже были быстро опровергнуты другими учеными, которые пытались воспроизвести полученный результат.

В этом-то все и дело! Наука в сравнении с «иными способами познания» имеет одно громадное преимущество: методы корректирования. Они включают в себя не только уже знакомое критическое отношение, но и целый арсенал эмпирических средств для проверки и воспроизведения результатов других ученых. В конце концов, известность достается тем, кто способен произвести впечатление на коллег (а мы не менее амбициозны, чем остальные люди), а один из способов этого – опровергнуть результаты, привлекшие к себе общее внимание. Конечно, некоторым не хочется расставаться с прославившими их теориями, и в иных областях парадигмы сдвигаются с большим трудом (один из примеров – идея неподвижных континентов), поскольку ученые консервативны – и не без оснований. Но амбиции и любопытство в конечном итоге приводят к тому, что хорошая наука вытесняет дурную.

Хотя с годами новые научные исследования, возможно, изменят некоторые наши выводы, многие из них останутся неизменны. Вряд ли вдруг выяснится, что континенты не дрейфуют, ведь мы можем в реальности наблюдать и измерять движение материков при помощи спутников. Мало кто из ученых сомневается, что даже через несколько сотен лет ДНК будет носителем генетического материала у многоклеточных существ, что точность скорости света в вакууме останется в пределах 1 % от зарегистрированной на сегодняшний день, и что в молекуле метана по-прежнему будет один атом углерода и четыре атома водорода. Эти вещи можно считать доказанными (в бытовом смысле). На самом деле мы видим, что те самые люди, которые утверждают, что наука ошибается и ее результаты ненадежны, каждый день вверяют этой самой науке жизнь. Зачем им это делать?

Но никакая критика науки не делает религию хотя бы чуточку достовернее. Если науке и случалось ошибаться, то в целом она была права настолько, что в результате ей удалось улучшить наше понимание устройства Вселенной. В результате благополучие человеческого вида неизмеримо выросло, а знаний о природе стало больше. Даже небольшое научное достижение порой спасает миллионы жизней. Про Зеленую революцию знают все, но вот относительно недавняя инновация – золотой рис, генетически модифицированная культура, в которой содержится много бета-каротина. Этот продукт питателен, абсолютно безопасен, распространяется бесплатно по фермерским хозяйствам и, что самое главное, мог бы спасти жизни почти 3 млн детей, которые ежегодно умирают от авитаминоза. Но сбитые с толку люди, с большим подозрением относящиеся к любым ГМО, не допустили широкого распространения новой культуры.

А вот заявления религии о Вселенной никогда не были верными – по крайней мере верными в том смысле, с которым согласились бы все разумные люди. Нет надежного метода показать, что Троица существует, Бог милостив и всемогущ, после смерти мы встретимся с умершими родственниками, а Брахма сотворил Вселенную из золотого яйца. Религиозные догмы невозможно опровергнуть, но невозможно и доказать, даже условно.

Хотя эта глава, возможно, отдает академическими дебатами с их упором на аргументы и контраргументы, нападение и защиту, на самом деле на кону стоит намного больше, чем просто интеллектуальная победа. Ибо смешение науки с верой или признание того и другого равноправными способами поиска истины вредит не только интеллектуальному дискурсу, но и живым людям. В следующей главе описывается ущерб от подобного примиренчества.

Глава 5

Почему это важно?

Однажды хирург зашел к бедному калеке и милостиво предложил оказать ему любую помощь, какая будет в его силах. Хирург cтал очень учено рассуждать о природе и происхождении болезни; о лечебных свойствах некоторых лекарств; о пользе физических упражнений, свежего воздуха и света и о различных способах, посредством которых можно восстановить здоровье и силу. Эти замечания были так полны здравого смысла, обнаруживали так много глубины и точного знания, что калека, сильно встревожившись, воскликнул: «Не надо, умоляю вас, забирать мои костыли. Они моя единственная поддержка, и без них я буду воистину несчастен!» «Я не собираюсь, – сказал хирург, – забирать ваши костыли. Я собираюсь исцелить вас, и тогда вы сами их выбросите».

Роберт Грин Ингерсолл

Даже если вы согласны, что наука и религия несовместимы, какой в этом вред? В конце концов, большинство конфессий не выступает против науки как таковой, и многие религиозные ученые спокойно забывают о Боге, когда заняты работой, даже если в воскресенье, идя в церковь, меняют свое отношение.

Вред, как я неоднократно повторял, исходит не от существования религии как таковой, а от того, что религия полагается на веру и превозносит ее – и под верой я подразумеваю убеждение без опоры на доказательства. А вера в том виде, в каком она присутствует в религии (и в большинстве других областей жизни), представляет опасность как для науки, так и для общества. Вера искажает восприятие науки обществом: утверждает, к примеру, что наука, как и религия, основана на вере; уверяет, что откровение или рекомендации древних книг – такой же надежный проводник на пути к истине о Вселенной, как и научные инструменты и методы; считает, что адекватное объяснение может быть основано на том, что нравится лично вам, а не том, что подтверждено эмпирическими исследованиями.

Религиозные ученые подрывают основы собственной профессии, разбавляя строгую науку утверждениями о сверхъестественном – утверждениями научными в широком понимании. Несмотря на заявление Стивена Джея Гулда о том, что «правильная» религия воздерживается от заявлений о естественном мире (мы уже узнали, что для теистических религий нет четкой границы между «естественным» и «сверхъестественным» мирами), религия регулярно становится неправильной и делает заявления о реальности. И ученые и богословы показали, что Гулд был неправ, когда утверждал, что авраамические религии, по словам Иана Хатчинсона, «свободны от любых утверждений об исторических или научных фактах, доктринальных авторитетах и сверхъестественном опыте».

Исторические факты – это, конечно, тоже научные факты, но этого мало: новая естественная теология делает и чисто научные заявления. Возможно, самое вредное из них – это аргументы из категории «Бог пробелов»: заполнение лакун в наших представлениях о природе объяснениями с привлечением Господа. Мало того, что подобные объяснения легко разрушаются успехами науки (и это происходит регулярно), они еще дают людям ложное впечатление, что некоторые вопросы о Вселенной просто не поддаются научному объяснению, поскольку лежат вне компетенции науки.

Фрэнсис Коллинз говорит, что альтруизм и внутреннее моральное чувство невозможно объяснить с научных позиций, а значит, они даны нам Богом. Тем самым он делает заявление одновременно о природе и о науке: он утверждает, что мораль никогда не будет объяснена натуралистически. Богословы заявляют, что и сознание и способность наших чувств определять истину никогда не получат научного объяснения. Тем самым они не только вводят общественность в заблуждение, но и тормозят науку, поскольку подразумевают: ученым следует просто отказаться от исследования этих феноменов. По мнению религиозных биологов, эволюция человека, или человекоподобных видов, была неизбежна. Тем самым они делают заявление внешне научное, но опирающееся на самом деле на религиозное представление о человеке как особом виде и одухотворенном создании Божием. Эволюционисты-теисты утверждают, что Бог проявляет себя в незаметном движении электронов или в какой-нибудь хитрой мутации, которая приводит к возникновению нужного ему вида. Они говорят вещи, которые не имеют научной основы, а как бы подоткнуты сверху в научную пачку и призваны удовлетворять эмоциональные нужды. А когда мы слышим, что законы физики и тонкая настройка физических констант Вселенной не имеют другого объяснения, кроме божественного, я точно знаю, что большинство ученых с этим не согласятся.

Но слышит ли публика их возражения, понимает ли их контраргументы? Обычный человек, по крайней мере в США, с гораздо большей вероятностью решит, что да, наука в самом деле достигла пределов своих возможностей, а за этими пределами лежат владения Бога. Это искажение науки. Как мы узнали, на самом деле у науки есть условные объяснения для морали, альтруизма, сознания, конкретности физических законов во Вселенной, – и того факта, что многие наши представления, основанные на здравом смысле, верны. Эти объяснения могут оказаться ошибочными, но как мы можем это узнать без дальнейших научных исследований? К несчастью, аргументы из категории «Бог пробелов» не способствуют дальнейшим исследованиям, поскольку их сторонники считают, что наука никогда не объяснит эти моменты.

Я как ученый расстроен постоянными вторжениями религии в вопросы реальности. И еще больше расстраиваюсь, когда такое вторжение порождает ничем не подкрепленные утверждения об эволюции. Как мы видели, религия не имеет ни права, ни основания для заявлений о том, что входит, а что не входит в компетенцию науки. Разумеется, у науки хватает сложнейших задач, и некоторые из них никогда не будут решены (почему скорость света в вакууме постоянна?). Конечный ответ будет: «Просто потому, что это так». Мы можем подойти к пределу объяснительной способности по нескольким причинам: потому что доказательства от нас ускользают (многие древние виды, к примеру, просто не попали в окаменелости) или потому что наш мозг не настроен на их разгадку. Но подумайте, сколько вопросов религия уже объявляла неразрешимыми (и принимала за доказательство существования Бога) и сколько из них в конечном итоге было решено. Эволюция, инфекционные и душевные болезни, молния, стабильные орбиты планет – список можно продолжать. Религиозные люди часто призывают ученых к «скромности», не обращая внимания на бревно в собственном глазу, – на то, что многие вопросы вроде морали они считают неразрешимыми для науки. Утверждение о том, что наши неудачи почему-то свидетельствуют в пользу существования какого-то бога, говорит лишь о самонадеянности и незнании истории. А вера в то, что этот бог – бог именно вашей религии, свидетельствует о крайнем эгоизме. Если пресловутые «иные способы познания» вашей религии дают конкретные ответы, то сообщите нам не только о том, что это за ответы, но и о том, как они должны убедить неверующих или приверженцев других религий в вашей правоте. И пусть эти «иные способы познания» что-нибудь предскажут, как это делает наука.

Вред, который я до сих пор подчеркивал, имеет отношение к восприятию науки широкой публикой. Научная практика сама по себе от примиренчества особенно не страдает – за одним исключением. Речь идет о тех случаях, когда наука меняет траекторию движения под влиянием организаций вроде Фонда Темплтона. Тем самым фонд добивается собственных целей: прилежно изучает гармонию науки, веры и духовности. Не все финансирование фонда уходит на подобного рода исследования, но об этом можно говорить, поскольку проводится куда больше работ по «духовным» вопросам вроде околосмертных переживаний, чем если бы темы выбирали сами ученые (как принято во многих государственных организациях). «Основные области финансирования» Фонда Темплтона в науках о жизни таковы:

Фонд поддерживает проекты, исследующие эволюцию и фундаментальную природу жизни, особенно в том, где человеческая жизнь и сознание соотносятся с вопросами смысла и цели. Приглашаются проекты из различных дисциплинарных областей, включая биологические науки, нейробиологию, археологию и палеонтологию.

«Смысл и цель» – это человеческие концепты, продукты разумного сознания. Кроме того, «цель» подразумевает предвидение и мысли о будущем, характерные для такого сознания (не важно, человеческого или божественного). Это телеологические идеи, которые сами по себе не будут частью науки, за исключением работ по поведению человека. Здесь мы видим тонкое подталкивание научных исследований в сторону религиозных вопросов, ответов на которые попросту не существует.

Аналогичное искажение мы видим в финансировании фондом наук о человеке:

Фонд поддерживает проекты, в которых инструменты антропологии, социологии, политологии и психологии применяются к различным нравственным и духовным концепциям, которые назвал сэр Джон Темплтон. К таким концепциям относятся альтруизм, творческое начало, свободная воля, великодушие, благодарность, интеллект, любовь, молитва и цель.

Очевидно, что исследования в этих областях мотивируются любопытством в отношении не естественного, а сверхъестественного.

Жестокое обращение с детьми:

вера вместо лекарств

Но самое страшное происходит, когда вера не только воспринимается как законный путь к эмпирической истине, но и сопровождается другими качествами религии. Это убежденность в том, что ты обладаешь абсолютной истиной в отношении божественных аспектов Вселенной, приверженцы других религий неправы, а Бог дал тебе кодекс поведения и обеспечил его выполнение системой вечных наград и наказаний. Это может привести к миссионерству: попыткам навязать свою ничем не обоснованную веру другим. Религии более прогрессивные избегают миссионерства (вы хотя бы раз видели на своем пороге пару унитариев с проповедью?), но зачастую действуют куда более антинаучно. Если религия в принципе вредна (а я в этом уверен), то любая религия, чьи убеждения основаны на вере, вносит свою долю в этот общий вред.

И вреднее всего подобное навязывание религиозных убеждений в тех сектах, которые отрицают медицинскую помощь, веря в силу молитвы и исцеление верой. И в это вовлечены дети. Лишенные благ современной научной медицины, они нередко умирают долгой и мучительной смертью. Их истории – ужасающее свидетельство как несовместимости науки и веры, так и того, что эта несовместимость характерна не только для библейских буквалистов, но и для членов более сложных и менее обособленных конфессий. И все мы, даже неверующие, виновны в этих смертях (по крайней мере, в США), потому что допускаем законы, позволяющие отказывать детям в медицинской помощи на религиозных основаниях. В основе всего этого – привилегированность веры, зеленый свет для религиозных взглядов, противоречащих науке.

Христианская наука – это не просто оксюморон, а распространенное религиозное учение, имеющее в США более 1000 приходов и несколько сотен тысяч членов по всему миру (подлинное число их держится в секрете). Ее члены – не фундаменталисты, во всем следующие Библии, но зачастую образованные и влиятельные члены общества. Последователи Христианской науки верят, что болезнь и травма – лишь иллюзии, вызванные неподобающими мыслями, и многие из них отвергают современную медицину. Взамен они полагаются на своих «специалистов», которых обучают всего две недели – и вовсе не медицине. У этой церкви есть санатории и лечебницы, где пациентам прописывают молитвы вместо лекарств. Любопытно, что приверженцам христианской науки дозволяется лечить переломы и посещать стоматологов и окулистов – очевидно, больные зубы и плохое зрение выпадают из представления о телесных недугах как об иллюзиях. Многие из них также дополняют «христианское целительство» современной медициной, хотя это и против правил. Но когда детей лечат исключительно молитвами, результаты ужасают: дети либо слишком малы, чтобы что-то понимать, либо воспитаны с верой в чудо исцеления. Один из самых вопиющих случаев такого рода связан с девочкой по имени Эшли Элизабет Кинг.

Эшли была единственным ребенком Катерины и Джона Кингов, состоятельных прихожан церкви Христианской науки в Финиксе (Джон был застройщиком). В 1987 г. у двенадцатилетней Эшли на ноге появилась шишка. Родители не стали обращаться за медицинской помощью, и шишка продолжала расти. Когда она стала слишком большой и болезненной, чтобы девочка могла ходить в школу, родители забрали Эшли и отказались от положенного домашнего обучения.

Шишка Эшли – опухоль – продолжала расти, а Кинги продолжали ее игнорировать. В мае 1988 г. сотрудник полиции, вызванный соседями, которые несколько месяцев не видели ребенка, сумел попасть в дом Кингов. Там он увидел, что проблема серьезна. Эшли пыталась прикрыть опухоль подушкой, но полицейский сразу понял, что девочка умирает. По решению суда девочку передали службе защиты детей, которая поместила Эшли в детскую больницу Финикса. Однако к тому моменту, когда девочка получила реальную медицинскую помощь, время было давно упущено. Опухоль оказалась остеобластической саркомой – раком кости – и дала метастазы в легкие. Сердце было опасно увеличено – ведь оно все время пыталось прокачать кровь к растущей опухоли; из-за боли девочка не могла двигаться, ее гениталии и ягодицы были в пролежнях. Опухоль выросла до 35 см в поперечнике – больше баскетбольного мяча, – а зловоние от гниющей плоти ребенка распространилось на целый этаж больницы. Врачи рекомендовали ампутировать ногу – не для того, чтобы спасти жизнь девочки, поскольку она была уже в предсмертном состоянии, но чтобы облегчить боль и дать ей немного больше времени. Один из врачей сказал, что Эшли в это время испытывала «один из худших видов боли, известных человечеству».

Кинги отказались от ампутации и 12 мая перевели свою дочь в санаторий Христианской науки, где не было никакой медицинской помощи, даже обезболивающих. Зато было 71 обращение к «специалистам» конфессии за помощью в форме молитвы. Когда девочка кричала от боли, ей говорили, что она мешает другим пациентам. Эшли умерла 5 июня 1988 г., став жертвой заблуждений своих родителей. На последовавшем за событиями судебном процессе прокурор сказал, что ее опухоль на момент смерти была «размером примерно с два арбуза». Врачи считали, что при своевременной диагностике шансы девочки на спасение составили бы 50–60 %.

Аризона – один из немногих штатов, которые не освобождают родителей от судебного преследования за жестокое обращение с ребенком, если они отказывают ему в медицинской помощи по религиозным соображениям. (Если вы сделаете это из каких-то других соображений, преследование вам грозит всюду.) Кингов судили за жестокое обращение после того, как было снято обвинение в причинении смерти по неосторожности. Они не стали оспаривать обвинение и были осуждены за преступную неосторожность. За это правонарушение их, по существу, мягко пожурили: приговорили к трем годам условно без надзора и к 100–150 часам общественных работ.

Как во многих других подобных случаях, родители Эшли проявили удивительно мало эмоций и раскаяния в содеянном. На пресс-конференции после смерти Эшли ее мать сравнила страх дочери перед больницей с ужасом, который испытывала Анна Франк перед отправкой в Аушвиц. И еще Катерина Кинг сказала: «Я знаю, что была хорошей матерью, и никакой судья, никакие присяжные не убедят меня в обратном». Напротив, прокурор округа, выступавший на стороне обвинения, сказал: «Ни один человек, называющий себя христианином, не позволил бы даже собаке умереть таким образом». Но ведь Эшли умерла в муках именно потому, что Кинги были членами одной из христианских сект – причем такой, где есть жесткие предписания в отношении медицины и целительства. Будь они атеистами, у девочки были бы неплохие шансы выжить.

Я читал о десятках подобных случаев, и у всех у них есть два общих момента: во-первых, родителей никогда всерьез не наказывают, а во-вторых, сами родители не особенно сожалеют о содеянном. И то и другое, как мне кажется, объясняется верой. В большинстве штатов отсутствуют юридические основания для привлечения к суду таких родителей, как у Эшли. А там, где это возможно, присяжные не спешат признавать подобных людей виновными, а судьи не спешат их наказывать. Но это только в тех случаях, когда жестокое обращение с детьми объясняется религиозными убеждениями. Отсутствие эмоций у родителей я тоже объясняю религией: они верят, что боль, страдания и смерть их детей гораздо менее важны, чем возможное нарушение положений религии. Они убеждены, что поступили так, как требует от них Бог и церковь, и потому не имеют нормальных для человека чувств вины и стыда.

У Христианской науки есть куча похожих историй про смерть детей после их «лечения», но и многие другие, более маргинальные секты тоже отрицают медицинскую помощь и признают только молитву. Эта догма неизменно основывается на цитатах из Библии, к примеру, из Послания Иакова (5:13–15):

Злостраждет ли кто из вас, пусть молится. Весел ли кто, пусть поет псалмы. Болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господне. И молитва веры исцелит болящего, и восставит его Господь; и если он соделал грехи, простится ему.

С тех времен, когда были написаны эти слова, медицина прошла громадный, невероятный путь, но наши дети продолжают страдать и умирать на основании древних текстов – и из-за давления среды, общества единоверцев. Многие секты, которые вместо медицины полагаются на молитвы, третируют или изгоняют своих членов, которых поймали на том, что они обратились к врачу.

Свидетели Иеговы, которых в мире насчитывается почти 8 млн, обычно отказываются от переливания крови, цитируя Библию (к примеру, Книгу Бытия 9:4: «Только плоти с душею ее, с кровью ее, не ешьте», или книгу Левит 17:10: «Если кто из дома Израилева и из пришельцев, которые живут между вами, будет есть какую-нибудь кровь, то обращу лице Мое на душу того, кто будет есть кровь, и истреблю ее из народа ее»). Немало взрослых и детей умерло от метафорического истолкования слов «есть кровь», хотя переливание некоторых компонентов крови, таких как гемоглобин, в настоящее время разрешено. Умерших детей, которых внушенные родителями понятия заставляли отказываться от переливания крови, свидетели Иеговы считают мучениками: в церковном журнале «Пробудись!» (Awake!) за май 1994 г. фотографии 25 таких детей помещены под леденящим душу заголовком: «Они ставили Бога на первое место».

Эти совершенно ненужные смерти продолжаются. В 1998 г. Сет Эссер и Рита Суэн в статье, опубликованной в медицинском журнале «Педиатрия» (Pediatrics), попытались подсчитать потери. Целью было определить, сколько детей умерло из-за пренебрежения медицинской помощью по религиозным соображениям за 20 лет после 1975 г. и сколько из них можно было спасти. К этому числу они добавили гибель плодов и младенцев во время и вскоре после родов, которые проходили без врачей и акушерок по религиозным соображениям. Конечно, определить задним числом, можно ли было спасти жизнь пациента медицинским вмешательством, трудно, но во многих случаях, включая детский диабет, перитонит и роды при тазовом предлежании, медицинское вмешательство почти всегда приводит к успеху.

Результаты поражают и печалят одновременно. Из 172 детей, умерших за эти два десятилетия после отказа от медицинской помощи по религиозным соображениям, 140 (81 % от общего числа) имели заболевания, излечимые с вероятностью более 90 %. Еще 18 (10 %) могли рассчитывать на излечение с вероятностью более 50 %, но менее 90 %. Только троим детям (жертвам автомобильной аварии, серьезного порока сердца и анэнцефалии) медицина помочь бы не смогла. Вот три примера из душераздирающего списка, составленного Эссером и Суэн:

Двухлетняя девочка подавилась бананом. Ее родители неистово обзванивали единоверцев и просили молиться за нее в течение часа, на протяжении которого девочка еще подавала признаки жизни.

Девочка-подросток обратилась к учителям с просьбой помочь ей получить медицинскую помощь по поводу обмороков (родители ей в этом отказали). Девочка сбежала из дома, но правоохранительные органы вернули ее отцу. Она умерла через три дня от разрыва аппендикса.

Один отец получил медицинское образование и прошел год резидентуры, прежде чем приобщился к церкви, осуждавшей медицину. После четырех дней высокой температуры у его пятимесячного сына периодически останавливалось дыхание. Позже отец сказал коронеру, что с каждым таким эпизодом он «отгонял духа смерти» и малыш «вскидывался и вновь начинал дышать». Младенец умер на следующий день от бактериального менингита.

При отказе от присутствия врача или акушерки при родах бывали случаи смерти и плода, и матери. Могло ли что-нибудь кроме веры – или полного медицинского невежества – вызвать описанную ниже жуткую сцену?

В одном случае женщина 23 лет поступила в пункт неотложной помощи после 56 часов активных схваток, причем головка ребенка 16 часов торчала из ее влагалища. Мертвый плод, удаленный экстренным кесаревым сечением, находился в продвинутой стадии разложения. Мать умерла через несколько часов после этого от сепсиса из-за блокирования содержимого матки. Патологоанатом, проводивший вскрытие, отметил, что труп младенца источал настолько неприятный запах, что невозможно представить, чтобы кто-то, присутствовавший при родах, мог этого не заметить.

Среди верующих в описанных авторами случаях были не только приверженцы Христианской науки (16 % всех смертей), но еще 22 христианских конфессии из 34 штатов.

Эти смерти невозможно оправдать ничем, ведь их жертвы – дети, которые не могут говорить за себя (как минимум не могут говорить взвешенно и ответственно) и сами решать, нужна ли им медицинская помощь. Они полностью зависят от своих родителей. Поскольку нанесение вреда ребенку путем отказа от медицинской помощи по нерелигиозным мотивам с точки зрения закона представляет собой жестокое обращение с ребенком, трудно обосновать позицию, согласно которой то же самое, но по религиозным мотивам, не считается жестоким обращением. В этом свете заявление Иисуса в Евангелии от Матфея (19:14) – «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» – приобретает ужасный второй смысл.

И виноваты здесь не только родители. Религиозные исключения вписаны в закон федеральным правительством и правительствами штатов, то есть людьми, которые представляют всех американцев. 36 из 50 штатов имеют религиозные исключения в наказаниях за жестокое обращение с детьми и невыполнение обязанностей в их отношении; в 15 штатах такие исключения предусмотрены и для правонарушений, в 17 – для тяжких уголовных преступлений, и в пяти (Айдахо, Айова, Огайо, Западная Вирджиния и Арканзас) исключения предусмотрены для причинения смерти по неосторожности, убийств и тяжких убийств. В целом, 43 из 50 штатов предоставляют некоторый гражданский или уголовный иммунитет родителям, которые калечат своих детей, лишая их медицинской помощи по религиозным соображениям.

Удивительно, но этих исключений требовало от штатов правительство США в 1974 г. как условия для получения штатами федеральной помощи по защите детей. До этого момента такие исключения были только в 11 штатах, а после их стало 44. (Это требование было снято в 1983 г., но было уже поздно: большинство штатов ввело у себя религиозные исключения, и они все еще в силе.) Правительство или, скорее, налогоплательщики, продолжает поддерживать религиозную жестокость по отношению к детям, субсидируя целителей Христианской науки и их лечебницы через систему медицинской страховки и налоговые льготы – несмотря на их полную неспособность обеспечить хоть какую-то медицинскую помощь. Еще одна форма налоговой поддержки предусматривает разрешение федеральным чиновникам, некоторым чиновникам штата и военнослужащим выбирать программы медицинского страхования, включающие помощь в виде услуг целителей и лечебниц Христианской науки.

Путаница в законах, по которым в некоторых штатах родители могут избежать обвинения в жестоком обращении или небрежности, но быть обвиненными в убийстве по неосторожности, привела к массовой путанице и в судах. В результате, когда родителей признают виновными в медицинской небрежности по отношению к своим детям из религиозных соображений, в суде обвинение может попросту рассыпаться из-за противоречий в законах. Или, если дело все-таки доходит до приговора, из-за религиозных симпатий к родителям их приговаривают к пустяковому наказанию, обычно условному сроку или небольшому штрафу. В тюрьму такие родители попадают очень редко. Неуместная симпатия к вере исключает строгие приговоры, которые могли бы удержать других родителей от попыток исцелить своих детей верой.

Не только в американском здравоохранении для религий делаются исключения. Вы вправе (исключительно по религиозным мотивам) отказаться от того, чтобы ваших новорожденных детей проверяли на метаболические заболевания или закапывали им в глаза профилактические капли. Вы можете отказаться от проверки крови ваших детей на свинец. В Орегоне и Пенсильвании действуют религиозные освобождения от велосипедных шлемов. В Калифорнии школьные учителя могут по религиозным мотивам отказаться от проверки на туберкулез, в результате чего их ученики подвергаются опасности.

Религиозное освобождение от прививок законно в 48 из 50 штатов США (кроме Миссисипи и Западной Вирджинии), что ставит под угрозу не только здоровье самих детей, но и общество в целом, поскольку даже привитые дети не всегда приобретают полноценный иммунитет. Для посещения государственных школ и многих колледжей (к примеру того, где преподаю я) студенты обязаны предъявить документ о вакцинации от гепатита, кори, свинки, дифтерии и столбняка. Исключения возможны только по медицинским показаниям (например, пониженный иммунитет) – и религиозным соображениям.

Кстати, христиане – не единственные верующие, выступающие против вакцинации. Исламское духовенство в Афганистане, Пакистане и Нигерии призывает прихожан противиться вакцинации от полиомиелита, объявляя ее заговором с целью стерилизации мусульман. Эти попытки могут помешать полной ликвидации полиомиелита у людей как вида, как в свое время было сделано с оспой. Доктор Маджид Катме, официальный представитель и бывший глава Исламской медицинской ассоциации Великобритании (Guardian характеризует его как уважаемого члена британского мусульманского сообщества), выступил против любой вакцинации детей. Он утверждает, что «вопрос вакцинации – в первую очередь исламский вопрос, и решать его нужно на основе исламского этоса, который исходит из совершенства естественной иммунной защиты человека, наделенной благодаря великой милости Пророка способностью избегать большинства инфекций». Последствия этого, разумеется, катастрофичны.

Случаи гибели взрослых из-за религиозного «целительства» почти не отслеживаются, но можно получить представление о проблеме, изучив статистику гибели женщин при родах среди членов общины «Ассамблея веры» (Faith Assembly) – религиозной группы в штате Индиана, отвергающей медицинскую помощь. Смертность плодов на поздних сроках беременности и новорожденных в первые недели жизни там втрое выше, чем по штату в целом, а материнская смертность при родах выше в 92 раза!

Разумеется, никто не думает о судебном преследовании взрослых, предпочитающих духовное целительство, а не современную медицину. Считается, что они имеют право принимать в отношении себя сколь угодно глупые решения. Но их выбор может быть вовсе не таким свободным, как нам кажется. Ведь многие родители, лишающие медицинской помощи своих детей, когда-то, будучи детьми, сами были в подобном положении. Они воспитаны в соответствующей вере и впитали ее догматы. Конечно, Кингов следовало бы наказать суровее, чем это было сделано, – во-первых, для того, чтобы не дать им в дальнейшем поступать точно так же, а во-вторых, чтобы отвратить остальных от подобных действий. Трудно, однако, утверждать, что родители, сами воспитанные в подобной вере, могут совершенно свободно отвергнуть то, что было внушено им, когда они были юными и доверчивыми.

Я так долго рассуждал о медицинских исключениях потому, что они ясно показывают конфликт между наукой и верой, а также ужасающий вред, к которому это приводит. Лекарства могут исцелять, а вера на это не способна. Но эта вера не обязательно должна быть религиозной. В 2013 г. канадке Тамаре Софи Ловетт было предъявлено обвинение в преступной небрежности за то, что она лечила своего семилетнего сына Райана от серьезной стрептококковой инфекции гомеопатическими средствами и травами. Хотя такая инфекция, как правило, легко излечивается дозой пенициллина, у Райана не было такой возможности, и он умер. Его убила не религиозная вера, а вера в нетрадиционную медицину. Один из детективов, расследовавших смерть мальчика, сказал: «У нас нет прямой информации о том, что в этом деле сыграли роль религиозные убеждения, но система убеждений там, безусловно, была, и гомеопатия в ней фигурировала». Вера есть вера, и в данном случае она тоже конфликтовала с наукой.

Хотя конфликт между креационизмом и эволюционизмом снижает научную грамотность американцев, никто все же не умирает от того, что не изучает эволюцию в школе. Другое дело – целительство, основанное на вере. Даже один ребенок, убитый во имя веры, – это слишком много. Сколько еще смертей понадобится, чтобы мы поняли: при таком излишне уважительном отношении к религии эти смерти будут продолжаться вечно? Дело Кингов и другие подобные случаи – хорошая иллюстрация к утверждению Стивена Вайнберга: «Чтобы хорошие люди творили зло – здесь не обходится без религии» (или по крайней мере без веры).

Многие родители, сделавшие своих детей калеками или убившие их отказом от медицинской помощи, вовсе не фанатики Библии, и даже не библейские фундаменталисты. Многих из них, как приверженцев Христианской науки, можно отнести к религиозным «умеренным» – группе, которая, по уверениям примиренцев, относительно безобидна или даже полезна в качестве союзников в борьбе против креационизма.

Однако верующие американцы даже из прогрессивных конфессий причастны к смерти этих детей. И не только они: в детских смертях повинны и законодатели, составляющие положения о религиозных исключениях и налоговых льготах, и простые люди, поддерживающие эти законы (даже если они не одобряют методы исцеления верой), и прокуроры с судьями, которые не спешат преследовать по подобным делам родителей в судебном порядке или выносят легкие приговоры. Печально, но истинным виновникам – конфессиям, пропагандирующим исцеление верой, – всегда удается уйти от наказания. На любого американского политика, который выступает против религиозных исключений, навешивается ярлык антирелигиозности, и подобное политическое давление препятствует отмене этих несправедливых и вредных законов.

Но почему же все это продолжается? Вера благоволит другой вере, конечно, а есть ведь еще «вера в веру» – представление о том, что религии, вне зависимости от конкретных догм, следует поощрять как социальное благо. Религиозное лобби (вспомните последователей Христианской науки) всегда яро выступает за законы о религиозных освобождениях при отказе в медицинской помощи, и это усиливает давление. Кроме того, многие американцы используют молитву как дополнение к традиционным медицинским средствам. От 35 до 62 % взрослых обращаются к молитве по соображениям здоровья. Если вы думаете, что молитва дополняет традиционную медицину, вам будет несложно принять позицию некоторых сект, уверяющих, что молитва способна ее даже заменить. А некоторые «обычные» религии придерживаются мнения, опасно близкого к доктрине исцеления верой. В Ватикане, к примеру, есть официальный экзорцист Габриель Аморт, который утверждает, что провел обряд изгнания демонов 70 000 раз. Недавно католическая церковь официально признала Международную ассоциацию экзорцистов, в которую входят 250 священников из 30 стран. Многие ли католики осведомлены, что их церковь официально признает одержимость демонами и имеет специальные процедуры для таких случаев? И кто знает, сколько психически больных людей было подвергнуто пугающей процедуре, которая в лучшем случае бесполезна, но потенциально опасна, особенно когда экзорцисты неверно понимают и потому игнорируют реальную причину душевной болезни?

Даже ученые дают добро целительству, основанному на вере. В 1992 г. конгресс основал Бюро альтернативной медицины, которое через семь лет стало Национальным центром дополнительной и альтернативной медицины (NCCAM), все так же связанным с престижным учреждением Национального института здравоохранения США. С 1992 по 2012 г. правительство спустило на деятельность NCCAM 2 млрд долларов. Несмотря на громадные расходы, центр не произвел ни одного доказательства ценности нетрадиционной медицины – а в нее входят акупунктура, рейки и различные формы духовного целительства. (Сторонники научной медицины шутят: «Как называется нетрадиционная медицина, которая работает? Просто медицина».) NCCAM финансирует исследования действия «дистанционного целительства» – в том числе и молитвой – на ВИЧ и глиобластому (рак мозга); клизмы с кофе как паллиативного средства при раке, а также матрасов с магнитными вставками как средства против артрита. Ни одно из этих исследований не дало положительных результатов, и многие даже не были опубликованы.

Хотя нетрадиционная медицина часто носит светский характер, в ней много сходства с религией, поскольку и той и другой присущи многие черты псевдонауки. Религиозные люди, занимающиеся нетрадиционной медициной, склонны игнорировать свидетельства ее бесполезности или отрицать их со ссылкой на особые обстоятельства. Они принимают на веру неопровергаемые утверждения («Это невозможно показать при двойном контрольном испытании» звучит как «Нельзя испытывать Бога»). Они принимают сомнительные данные как «доказательства» и утверждают, что научный метод неприменим к их догмам. Они отрицают воспроизведение и проверку независимыми учеными и скептиками, а также отказываются рассматривать альтернативные гипотезы. Но самое главное – и религия, и исцеление верой, и нетрадиционная медицина демонстрируют характерную черту веры: их цель – не найти истину, а подтвердить уже сложившиеся верования, эмоции и убеждения. Растущую популярность интегративной медицины – смеси традиционной медицины и более холистических методов терапии – можно рассматривать как форму примирения между наукой и духовностью.

В предыдущей главе я пытался доказать, что, в отличие от науки, религия имеет встроенный план действий, поскольку если ваши убеждения неразрывно связаны и с моральным кодексом, и с обещанием вечного блаженства или вечных же мук, то вы, вероятно, почувствуете, что должны привить те же убеждения не только вашим детям, но и остальным людям. Христианин и социолог в области религии Родни Старк сравнивает долг распространения своих убеждений с долгом распространения спасительной вакцины:

Представьте, что в некой общине изобретают вакцину против смертельной болезни, косившей прежде ее членов и продолжающей косить людей в соседних общинах, где причину болезни ошибочно объясняют неправильным питанием. Как бы вы оценили действия первой общины, если бы она утаила свою вакцину на том основании, что было бы этноцентрично пытаться объяснять людям другой культуры, что их медицинские представления неверны, и убеждать их принять эффективный метод лечения? Если человек уверен, что ему повезло и он владеет истинной религией, а, следовательно, имеет возможность получить самую ценную из всех возможных наград, то разве не должен он распространять это благословение среди тех, кому повезло меньше?.. Только единый истинный Бог может побудить к великим свершениям по изначально религиозным мотивам, и главное среди таких свершений – желание и даже долг распространять знание о едином истинном Боге: долг миссионерства заложен в дуалистический монотеизм.

Противодействие исследованиям и вакцинации

Религиозное миссионерство не всегда заключается в том, чтобы ходить по домам и доносить до людей благую весть. Нередко оно осуществляется в более тонкой форме: в попытках навязать другим собственные моральные убеждения через политическое лоббирование или принятие новых законов. Когда подобные политические действия основываются на религиозных убеждениях, противоречащих науке, как в случае с религиозными исключениями в области здравоохранения, это означает, что страдают и наука и общество. Такое бывало (и до сих пор случается) и в нескольких других областях, где наука сталкивается с верой на публичной арене.

Одна из таких областей – исследования в области эмбриональных стволовых клеток (ЭСК). Стволовые клетки недифференцированы изначально и способны развиться в любую ткань организма. Это обеспечивает им огромный потенциал в лечении различных заболеваний, при выращивании тканей и органов и терапии таких прежде неустранимых медицинских проблем, как синдром Альцгеймера, болезнь Паркинсона и травмы спинного мозга. Обычно ЭСК получают из зародышей на ранней стадии развития (менее недели), замороженных как избыточный продукт при экстракорпоральном оплодотворении, когда в лаборатории выращивают сразу много эмбрионов. После размораживания их подсаживают в матку женщины (вероятность оплодотворения 50 %). Дополнительные эмбрионы нужны на случай, если первая попытка окажется неудачной.

В цилиндрах с жидким азотом хранятся сотни тысяч таких замороженных эмбрионов, которые никогда не будут использованы. Это просто излишки. Но хотя их клетки обладают огромным потенциалом и способны помочь живым людям, как детям, так и взрослым, их использование много лет было ограничено из-за веры. Многие религии считают, что оплодотворенная яйцеклетка – уже личность, а уничтожение эмбриона на ранней стадии развития – уже убийство. Из-за такого противодействия президент Билл Клинтон, вопреки рекомендации совета экспертов из Национального института здравоохранения, запретил в 1995 г. федеральное финансирование любых исследований, в ходе которых предполагается использование замороженных человеческих зародышей. Еще через шесть лет президент Джордж Буш ограничил распространение тех немногих линий зародышевых стволовых клеток, которые были одобрены для исследований, и ограничил их число до 21. В 2006 г. Буш впервые воспользовался президентским вето, чтобы отменить принятый конгрессом закон, разрешающий федеральное финансирование исследований стволовых клеток. Буш – возродившийся христианин – объяснил свои действия откровенно религиозными причинами и сказал, что этот закон «поддерживает лишение невинной человеческой жизни в надежде отыскать какую-то медицинскую пользу для других», и добавил, что «этот закон переходит моральные границы, которые нашему добропорядочному обществу следует уважать».

Ситуация немного улучшилась после того, как президент Обама расширил федеральное финансирование линий ЭСК и увеличил число поддерживаемых линий с 21 до 64. Использование плюрипотентных стволовых клеток, взятых у взрослых людей, а также частные источники финансирования помогли заполнить пробел. Но число линий по-прежнему ограничено – вне всякого сомнения, по моральным соображениям, – и в некоторых штатах, таких как Луизиана, Северная и Южная Дакоты, до сих пор запрещены все исследования ЭСК. Очевидно, что без религиозного противодействия оппозиции исследование стволовых клеток уже ушло бы на несколько лет вперед. То есть почти наверняка люди, которые могли бы жить, продолжат умирать.

Одна из самых диких форм религиозного противодействия науке связана с вакцинацией против вируса папилломы человека (ВПЧ) – основной причины рака шейки матки, анального канала, вульвы, влагалища и глотки, а также заражения аногенитальными бородавками. Этот вирус распространяется при сексуальном контакте. От него можно почти наверняка защититься при помощи серии из трех безопасных инъекций, которые рекомендуют девочкам и мальчикам 11–12 лет в Центрах по контролю и профилактике заболеваний США. Рак шейки матки смертелен: в год от него умирает около 4000 американок и почти 200 000 женщин во всем мире. Большинство этих смертей можно было бы предотвратить при помощи вакцинации детей.

В США религиозные и правые политические организации (членство в которых в значительной мере пересекается) часто одобрительно высказываются о наличии у населения возможности сделать прививку от ВПЧ, но резко выступают против попыток сделать вакцинацию обязательной. (Удивительно, но в 2007 г. губернатор Техаса Рик Перри, религиозный и консервативный республиканец, подписал распоряжение об обязательной вакцинации для девочек, но законодатели штата отменили это решение. Перри, вероятно под давлением верующих, позже признал: «Если бы мне пришлось делать это сегодня, я поступил бы иначе».)

Вирус ВПЧ распространяется исключительно через половой контакт, но, учитывая серьезные последствия вроде рака шейки матки и доказанную безопасность и эффективность вакцинации, нет никаких причин не сделать эту прививку обязательной, как прививки от кори и дифтерита. То есть нет никаких причин, кроме одной: устранив один из отрицательных побочных результатов секса, вакцинация якобы поощрит беспорядочные половые связи (как до брака, так и в браке). Многие христиане выступают против секса вне брака. Несмотря на то что исследования не показывают заметного повышения сексуальной активности после вакцинации от ВПЧ, религиозные люди по-прежнему выступают против нее. К примеру, консервативная американская религиозная организация Focus on the Family в меморандуме с изложением своей позиции по поводу вакцинации рекомендовала от нее воздерживаться:

Серьезность ВПЧ и других заболеваний, передаваемых половым путем, подчеркивает значение Господнего замысла в отношении сексуальности и важности ее для человеческого благополучия. Таким образом, Focus on the Family подтверждает: превыше любой возможной медицинской помощи – воздержание до брака как лучшее и первейшее средство предотвращения ВПЧ и других ЗППП.

Католическая церковь считает секс вне брака греховным, поэтому неудивительно, что именно она – крупнейший противник обязательной вакцинации от ВПЧ, и не только в США. Хотя канадское правительство обеспечивает детей бесплатной вакцинацией, католический епископ Калгари Фред Генри публично высказался против одобрения ее школьными советами католических школ Канады (финансируемых государством), потому что это «подорвало бы усилия школ по воспитанию детей в духе воздержания и целомудрия согласно учению католической церкви». Давление католической церкви заставило правительство Тринидада и Тобаго отказаться от вакцинации против ВПЧ. Церковь зашла так далеко, что, несмотря на все научные данные, поставила под сомнение безопасность вакцины.

Достоверно установлено, что обеты воздержания и соответствующее образование почти бесполезны в снижении числа подростковых беременностей и предотвращении заболеваний, распространяющихся половым путем. Но даже если бы подобные программы были отчасти эффективными, тем, для кого они не работают, все равно грозила бы опасность заражения. Стоимость трех инъекций намного меньше, чем стоимость лечения рака, вызванного ВПЧ. Учитывая сексуальную активность молодежи и риски, возникающие при сексе с зараженным партнером, можно сказать, что профилактика ВПЧ – более серьезная проблема здравоохранения, чем профилактика кори, вакцинация против которой одобряется большинством религий. А если вспомнить о принятом в США преувеличенном уважении к вере, очевидно, что даже если бы вакцинация против ВПЧ стала обязательной для школьников, то все равно были бы освобождения, причем не из-за потенциальной опасности вакцины, ведь она якобы поощряет секс (что неправда), а по религиозным соображениям. Родители, которые отказываются прививать своих сыновей и дочерей от ВПЧ, принимают сознательное решение подвергнуть их жизнь риску при любом добрачном сексе. Они при этом уподобляются последователям Христианской науки, свидетелям Иеговы и целителям верой, которые мучают своих детей во имя веры, и католическим больницам, в которых скорее позволят матери и ребенку умереть, чем предложат аборт.

Кроме того, религия затрудняет борьбу с болезнями, приписывая эпидемии вмешательству Бога и утверждая, что для исцеления необходимо не лечиться, а исправить аморальное поведение. (Это тоже очень напоминает Христианскую науку.)

Мы в Америке регулярно слышим, что землетрясения, торнадо и засухи – это признаки Божьего гнева на, скажем, гомосексуальное поведение или аборты. В то время, когда я пишу эти слова, в Африке свирепствует вирус Эбола и невозможно сказать, удастся его обуздать или эпидемия будет разрастаться. Но местные религиозные лидеры, включая и Либерийский совет церквей, не помогают справиться с ситуацией. Они обвинили в эпидемии коррупцию и аморальность, включая гомосексуализм. В результате президент Либерии Элен Джонсон-Серлиф призвала народ посвятить три дня молитве и посту, чтобы попросить Бога о милосердии. Это только подогрело подозрения либерийцев в отношении западной медицины и вызвало волну отказов от медицинской помощи и вмешательства правительственных чиновников. Мы видим возвращение в Средневековье, когда черная смерть, свирепствовавшая в Европе, рассматривалась как наказание Господне за грехи. Разница в том, что сегодня у нас есть медицинские средства, чтобы справиться с Эболой, и наука эпидемиология, способная разработать наилучшую стратегию для борьбы с ней.

Противодействие эвтаназии

Какой еще вред проистекает от моральных претензий веры – претензий, попирающих и науку и здравый смысл? Один из примеров – противодействие эвтаназии. Трудно представить себе, что в мире без религии были бы какие-то проблемы с регулируемой системой помощи смертельно больным в уходе из жизни. В конце концов, большинство из нас считает милосердным усыпить собаку или кошку, если животное ужасно страдает без всякой надежды на облегчение. Без религии никто не сказал бы, что заставлять животное страдать нравственно, потому что только Бог имеет право решать, жить ему или умереть. И все же именно такую позицию многие религии занимают в отношении людей, ибо человек исключителен – это особое создание Божие, наделенное, в отличие от всех прочих, душой.

Если вам приходилось усыплять своего любимца, вы знаете, что процесс этот проходит гуманно и безболезненно. Наука в наши дни может и человеку помочь умереть безболезненно: большая доза пентобарбитала работает эффективно и используется в европейских странах, где разрешена эвтаназия (к примеру, в Швейцарии). Кто запретит смертельно больному пациенту, страдающему от рака или нейродегенеративного заболевания, выбрать для себя этот путь, а не страдать месяцами?

Многие религии так и делают. Хотя светское общество мало-помалу признает, что эвтаназия в крайних случаях не только милосердна, но и нравственна, некоторые религии, в первую очередь католичество, возражают. Они утверждают, что только Бог имеет право определять, когда вам умереть. (Как во многих противоречивых вопросах, многие прогрессивные католики не согласны с политикой своей церкви.) В официальной декларации об эвтаназии церковь подтвердила, что эвтаназия греховна в двух отношениях. Во-первых, сам больной совершает грех самоубийства – грех, за который, в зависимости от настроения Бога, человека может отправлен в ад:

Поэтому намеренное причинение себе смерти, или самоубийство, столь же дурно, как убийство; такое действие со стороны человека должно рассматриваться как отказ от всевластия Бога и его милосердного плана.

Хотя почти каждый скажет, что гуманно – и даже нравственно – избавить от мук смертельно больное животное, такое же решение в отношении человека рассматривается как убийство. Это немыслимое отождествление эвтаназии с убийством имеет под собой религиозную основу, ведь церковь видит в невыносимом страдании добро:

Согласно христианскому учению страдание, особенно страдание в последние мгновения жизни, занимает особое место в Божьем плане спасения. Фактически это приобщение к страстям Христовым и единение с искупительной жертвой, которую Он принес согласно воле Отца.

Существует ли еще хоть один институт, помимо религии, который рассматривает предсмертные муки как благодать?

Мало того, церковь заявляет, что всякий, кто без раскаяния поторопит смерть смертельно больного человека, тоже обречен на вечное проклятие. В церковном документе 1995 г. папа Иоанн Павел II провозгласил:

Я подтверждаю, что эвтаназия есть серьезное нарушение закона Божьего как нравственно недопустимое умышленное убийство человека. Эта доктрина основана на естественном законе и на писаном слове Божием, передана традицией Церкви и преподана в обычном и вселенском Учении. Эвтаназия содержит зло, в зависимости от обстоятельств характерное для самоубийства или убийства.

(«Естественный закон» здесь, разумеется, не имеет ничего общего с научными законами природы и ссылается только на мораль, будто бы дарованную католикам Богом и воспринятую разумом.)

Очевидно, католическая церковь с ее культом страдания лидирует в этом вопросе, но за ней следуют и другие религии. Англиканская церковь в Канаде и Великобритании выступает против эвтаназии; то же делают баптисты и другие христиане-евангелисты Америки. Протестанты, буддисты и иудеи разделились, тогда как мусульмане, отталкиваясь от отрицательного будто бы отношения Мухаммеда к самоубийству, решительно против. Они считают виновным и того, кто решил уйти из жизни, и того, кто ему в этом помогает. В большинстве стран эти религиозные воззрения представляют закон, и те, кто не может себе позволить поехать в одну из немногих стран, где эвтаназия разрешена, обречены на мучительную смерть. (В США только пять штатов – Орегон, Вашингтон, Монтана, Нью-Мексико и Вермонт – разрешают врачам оказывать пациентам помощь в уходе из жизни.) Многие нерелигиозные люди тоже не согласны с эвтаназией, но организованная религия бросила все свои силы на борьбу, цель которой – лишить людей такого выбора.

Отрицание глобального потепления

Способность человека игнорировать неудобную правду, которая противоречит вере (неважно, религиозной или нерелигиозной), поразительна. Опрос, проведенный агентством Associated Press совместно с социологическим институтом GfK в 2014 г., показал, что не менее 51 % американцев либо «не слишком уверены», либо «вовсе не уверены» в том, с чем согласна космология, – что Вселенная возникла 13,8 млрд лет назад в результате Большого взрыва. 42 % показали аналогичное отсутствие уверенности в том, что жизнь на Земле (включая и человека) развилась путем естественного отбора; 36 % не уверены в том бесспорном факте, что возраст Земли равен 4,5 млрд лет, а 37 % – в том, что температура на Земле повышается из-за парниковых газов, появившихся в результате деятельности человека. При соотнесении результатов опроса с данными о религиозных убеждениях опрошенных выяснилось (и это совершенно неудивительно), что признание научных данных об эволюции, Большом взрыве, возрасте Земли и антропогенном глобальном потеплении намного ниже среди тех, кто более уверен в существовании Бога и чаще посещает церковь. Учитывая такую корреляцию с религиозными убеждениями и широкую доступность данных о возрасте Вселенной и Земли, об эволюции и антропогенном глобальном потеплении, трудно поверить, что подобное невежество – результат недостаточного ознакомления с научными фактами.

Мало того, что невежество неприятно, оно становится просто вредным, когда сочетается с политическими и социальными действиями. Именно так происходит в ситуации с глобальным потеплением. Но если сомнения в эволюции и возрасте Вселенной обычно основаны на противоречиях между научным и религиозным взглядами на природу, то в случае с изменением климата непонятно, как неверие в изменение климата связано с религией. Как мы увидим, такая связь есть, и основана она на вере в божественное руководство планетой и обещание Бога сохранить Землю в неприкосновенности до своего возвращения.

Если отрицание эволюции не представляет для планеты никакой угрозы, то со скептицизмом в отношении глобального потепления все наоборот. Почти все климатологи единогласны в том, что на Земле становится теплее вследствие техногенных выбросов парниковых газов, таких как углекислый газ и метан. Если не сократить эти выбросы, результат губителен не только для человека (прибрежные области будут затоплены, а засухи снизят запасы продовольствия), но и для других видов, место обитания которых изменится или исчезнет. Например, мы совершенно точно увидим, как исчезнут белые медведи.

На кону стоит ни много ни мало будущее нашей планеты, и противодействие тех, кто отрицает глобальное потепление, попросту опасно. Оно обычно принимает одну из двух форм, и обе имеют отношение к псевдонауке. Одна из них опирается на вымышленные «научные» истины, поддерживающие чьи-то политические позиции, а вторая – на религиозные убеждения. И та и другая опираются на веру и необходимость придерживаться взглядов, соответствующих позиции твоей группы, будь она религиозной или политической.

И точно так же, как в случае мотивированных религией противников эволюции, которые не меньше осведомлены о науке, чем те, кто признает эволюцию, отрицающие глобальное потепление тоже знают о соответствующих научных данных не меньше, чем те, кто признает глобальное потепление. И все же скептики игнорируют эти научные данные, потому что они противоречат взглядам их сообщества – обычно политических консерваторов. Дэн Кахан, профессор юриспруденции и психологии Йельского университета, выяснил при анализе полученных данных следующее:

Когда людям демонстрируют свидетельства, относящиеся к представлениям ученых о культурно обсуждаемом и политически значимом факте (становится ли на Земле теплее? Безопасно ли хранить ядерные отходы под землей? Повышает ли разрешение открыто носить огнестрельное оружие риск преступления – или снижает его?), они избирательно верят этим данным или игнорируют их в зависимости от того, согласуются ли те с позицией их группы. В результате у них формируется двойственное восприятие научных данных, даже если они пользуются одними и теми же источниками информации.

Из этих исследований следует, что дезинформация – не решающая причина расхождения общественного мнения по поводу изменений климата. Люди в этих исследованиях дезинформируют себя сами, корректируя вес, который они придают тем или иным данным, в соответствии с уже имеющимися убеждениями.

Единственная разница между этим случаем и примером с эволюцией такова: в первом случае сообщества носят политический характер, а во втором – религиозный.

Роль религии, кстати говоря, заключается еще и в утверждениях о том, что Бог велел нам править Землею. Некоторые из нас интерпретируют это повеление как разрешение делать с планетой все, что захочется. Такая позиция часто сочетается с утверждением, что Бог позаботится о том, чтобы Земля оправилась от любых человеческих вмешательств. Так, к примеру, Рик Санторум, республиканец и бывший сенатор, заявил на митинге в Колорадо, что изменение климата – это утка, а затем разыграл религиозную карту:

Мы попали на Землю как создания Божии, чтобы владеть Землей, разумно ею пользоваться и разумно управлять, но для нашей пользы, а не для пользы Земли… Мы – разумные существа и знаем, как управляться с разными вещами, и если мы можем посредством науки и открытий быть лучшими управляющими этой среды, то не должны позволять превратностям природы разрушать то, что создано с нашей помощью.

Джон Шимкус, конгрессмен от штата Иллинойс, зашел еще дальше и процитировал в 2009 г. перед подкомитетом конгресса по энергии и окружающей среде Книгу Бытия:

«Не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал: впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся» [Быт. 8:21–22]. Я верю, что таково непогрешимое слово Господне, и что так все и будет с его творением… Земля прекратит существование только тогда, когда Господь объявит, что пора этому случиться. Человек не уничтожит Землю. Земля не будет уничтожена потопом. Я ценю, что здесь присутствуют люди веры и мы можем вступить в теологический дискурс по этому поводу. Но я верю, что слово Господне непогрешимо, неизменно, совершенно.

Невероятно, но избранное должностное лицо пытается повлиять на политику правительства, выворачивая наизнанку цитату божества бронзового века! И Шимкус не одинок. 36 % американцев (и 65 % белых протестантов-евангелистов) видят во все более серьезных природных катастрофах доказательства прихода библейских последних времен, которые, разумеется, являются частью божественного плана. Чуть больше американцев (38 %) согласны с тем, что «Бог дал человеческим существам право использовать животных, растения и все ресурсы планеты на пользу человеку».

Самое откровенное отрицание того, что Земля находится в опасности, обнаруживается в «Евангелической декларации о глобальном потеплении», выпущенной Корнуоллским альянсом наблюдения за Творением (Cornwall Alliance for the Stewardship of Creation) – консервативной христианской экспертной группой. Вот ее часть:

Во что мы верим

Мы верим, что Земля и ее экосистемы, созданные разумным замыслом и бесконечным могуществом Бога и поддерживаемые Его верным провидением, – сильны, устойчивы, саморегулируются и исправляются, отлично приспособлены для процветания человека и демонстрируют Его славу. Климатическая система Земли не исключение. Текущее глобальное потепление – один из множества естественных циклов потепления и охлаждения в геологической истории…

Что мы отрицаем

Мы отрицаем, что Земля и ее экосистема – это хрупкие и нестабильные продукты случая, и в первую очередь, что климатическая система Земли уязвима и в ней возможны катастрофы из-за малейших изменений химии атмосферы. Недавнее потепление не будет ни аномально сильным, ни аномально быстрым. Нет никаких убедительных научных доказательств того, что жизнедеятельность человека является главной причиной глобального потепления.

Это заявление подписано сотнями священников, теологов, врачей, ученых, экономистов и преподавателей, включая даже видных метеорологов, таких как Джозеф Д'Алео и Нил Фрэнк, бывший директор Национального центра США по слежению за ураганами. Документ содержит призывы к дальнейшему использованию ископаемых видов топлива и страшные предсказания того, как от снижения вредных выбросов пострадают «бедные».

Чтобы показать, как религия (или просто склонность принимать желаемое за действительное) способна повлиять на суждения ученого, в другой части декларации делается совершенно недоказуемое заявление: «Мы отрицаем, что углекислый газ, играющий важную роль в росте всех растений, загрязняет атмосферу». Да, растения потребляют углекислый газ в процессе фотосинтеза, но он же выделяется в гигантских количествах при сгорании ископаемых видов топлива. Вода тоже играет принципиальную роль в росте растений, но леса могут погибнуть от затопления, а города от подъема уровня океана. На самом деле углекислый газ – основной парниковый газ, и именно он вызывает глобальное потепление (кроме него в процессе участвуют метан и оксид азота), и отрицание этого факта – не просто сознательное проявление невежества, а прямой путь к катастрофе.

Можно, конечно, утверждать, что религия обычно служит лишь прикрытием для истинных мотивов алчности (или подозрительности по отношению к науке), но нет причин считать всех верующих неискренними. Общая религиозная точка зрения, которая заключается в том, что Бог спасет Землю или что загрязнение окружающей среды не имеет значения, поскольку конец света близок, конечно, влияет на отношение людей к глобальному потеплению.

Поскольку консервативные американцы, как правило, религиозны (особенно если вовлечены в политику), нередко трудно отделить взгляды на климат, основанные на религии, от тех, что опираются на светское отрицание науки. Отсюда, опять же, видно, как псевдонаука сходится с религией. И даже те скептики, которые отрицают глобальное потепление не из-за религиозных взглядов, постоянно делают откровенно ложные заявления, подобные высказываниям тех, кто верит в похищения людей инопланетянами или отрицает холокост. Климатические скептики заявляют, к примеру, что ученые из комиссии по изменениям климата Национальной академии наук США, в докладе которой глобальное потепление объясняется сжиганием ископаемого топлива, получают материальную выгоду от своих действий (что неправда). Еще говорится, что специалисты по изменениям климата основывают свои выводы «не на реальных научных фактах»; что «настоящие» данные не показывают тенденции к глобальному потеплению, которое есть не что иное, как «величайшая утка, произведенная научным сообществом… в отношении которой нет научного согласия»; и что тревога по поводу изменений климата – это «массовое международное мошенничество в науке». Удивительно, но все эти высказывания исходят от республиканцев – членов комитета палаты представителей конгресса США по науке, космосу и технологиям, органа, определяющего политику США по таким вопросам. Не менее 72 % членов комитета откровенно отрицают климатические изменения или голосовали против законопроектов, направленных на смягчение глобального потепления.

В конечном итоге все эти взгляды и их политические последствия проистекают из того, что человек верит в то, во что ему хочется верить, невзирая на все научные данные. Я не видел тому более наглядного свидетельства, чем высказывания человека, который наверняка знает очень много: отца Гая Консольманьо, иезуита и астронома, хранителя коллекции метеоритов Ватиканской обсерватории. Заметив, как удивляет людей тот факт, что у Ватикана вообще есть обсерватория, Консольманьо объяснил, что ее цель – «показать людям, что церковь не только буквально поддерживает науку… но что мы поддерживаем, принимаем и продвигаем использование и сердца нашего, и разума для понимания принципов устройства Вселенной». Едва ли нужно напоминать, что сердце – орган не для размышлений, и что мы никогда не поймем «принципы устройства Вселенной», если будем опираться на эмоции и веру, а не на разум. Так, сердце подсказывает отцу Консольманьо, что если инопланетяне существуют, то у них, как и у нас, есть душа.

Бывает ли вера полезна?

Интересно представить себе, как выглядел бы наш мир без эмпирических убеждений, основанных на вере – и не только религиозной. На что он был бы похож?

Мир без веры потерял бы не хорошие свои черты – искусство и литературу, чувство товарищества, побуждающее нас помогать другим, моральные импульсы (как мы увидим, Европа сейчас в значительной мере атеистична, но едва ли ее можно назвать рассадником пороков), – а, наоборот, дурные. Что касается мирской жизни, мы лишились бы гомеопатии и других нерелигиозных форм нетрадиционной медицины, а противодействие глобальному потеплению и вакцинации стало бы слабее. В спорах о допустимости абортов, всеобщем медицинском обслуживании и политике стороны больше опирались бы на факты – хотя, конечно, личные предпочтения по-прежнему имели бы значение.

Что касается религии, мы лишились бы вредных догматов веры, основанных на факте несомненности морали, данной Богом. При отсутствии религии многие бесполезные аспекты общественного устройства потеряли бы практически всякую поддержку. Католичество считается одной из самых неэкстремистских религий, но если бы его положения не опирались на Писание, вот чего стало бы меньше: противодействия абортам, разводам, эвтаназии и исследованиям стволовых клеток; веры в греховность гомосексуальности; вмешательства в сексуальную жизнь взрослых людей, вступающих в связь по обоюдному согласию; принижения женщин (по крайней мере, в церкви) и представления о том, что женщина – это средство производства на свет новых католиков; противодействия контролю над рождаемостью и вакцинации против ВПЧ; заболеваемости СПИДом; запугивания детей чувством вины и муками вечного проклятия.

И это лишь одна религия. Догматы ислама еще более вредны, поскольку из-за тесной связи с политикой верования превращаются в законы, а часто и в законы шариата. Шариат опирается на Коран, а также на хадисы и Сунну – приписываемые Мухаммеду высказывания, наставления и взгляды. Таким образом, власть закона исходит от статуса Мухаммеда как проводника воли Аллаха – эмпирическое утверждение, бесспорное для большинства мусульман.

Интерпретация законов шариата и степень, в которой они применяются в гражданских и уголовных вопросах, варьируется между мусульманскими государствами. Некоторые, как Саудовская Аравия, Иран, Йемен и Судан, применяют их полностью, превращаясь таким образом в теократии. Многие другие страны, включая Египет, Ливию, Алжир, Индию, Пакистан и, как ни удивительно, Израиль, применяют их только по отношению к подданным-мусульманам и только в ограниченных вопросах, таких как брак или наследование имущества. Вот что означают законы шариата на практике: подчиненное положение женщин (включая разрешение выдавать замуж девочек), дискриминационные в отношении женщин законы о наследовании и разводе (в шариатском суде свидетельство женщины весит вполовину меньше, чем свидетельство мужчины, а для обвинения в насилии женщина должна представить четверых свидетелей). Законы шариата предусматривают телесные наказания, такие как порка или ампутация руки за кражу, и предписывают смертную казнь за гомосексуализм и отступничество от веры. Среди 13 стран, где предусмотрена смертная казнь за отказ от государственной религии или принятие атеизма, неисламских государств нет. Можно ли сомневаться, что если бы ислама не было, вместе с ним не было бы и значительной части этих неразумных законов? (Как можно приговорить к смерти за отступничество, если никакой веры нет?) Так же обстоит дело и с другими религиями, многие из которых используют свое писание для оправдания сексизма и ненависти к меньшинствам, а также для регулирования вопросов питания, стиля одежды и сексуальной жизни своих адептов.

Наконец, в мире было бы значительно меньше факторов, которые угрожают его разделить. Мусульманин против христианина и иудея, индуист против мусульманина, буддист против индуиста, католик против протестанта, суннит против шиита – вся ненависть, основанная исключительно на вере, исчезла бы. Конечно, вражда и ксенофобия никуда бы не делись. Вероятно, причина и того и другого кроется в эволюции. Но можно ли утверждать, что ненависть, основанную на религии, в конечном счете заменила бы какая-нибудь другая, как будто в мире непременно должен поддерживаться определенный уровень вражды? В конце концов, и сунниты и шииты – мусульмане, у них общие культурные корни. Они убивают друг друга только за веру.

И нет никаких причин, по которым мир без веры, в первую очередь религиозной, был бы запрограммированным обществом сталинского типа, похожим на улей. Мы это знаем, потому что, как мы скоро убедимся, нерелигиозные по большей части общества Европы очень неплохи. Они куда больше пригодны для жизни и, возможно, нравственнее, чем те – включая и западные религиозные конфессии вроде общин амишей, – которые, по сути, представляют собой теократии.

Я считаю, что от чистой веры любого сорта, будь то вера в Бога, гомеопатию или экстрасенсорное восприятие, следует отказаться. Но во всем ли? Не будет ли вера благом в определенных обстоятельствах? То есть стоит ли в каких-то ситуациях (важных для жизни или благополучия) действовать без учета имеющейся информации или вопреки ей? Бывают ли ситуации, в которых стоит выдавать желаемое за действительное и руководствоваться откровениями или бездоказательными догмами?

Мой ответ: такие ситуации бывают, но редко (с некоторыми оговорками). Под «верой» я подразумеваю, как всегда, уверенность без проверяемых доказательств. И, разумеется, ответ на вопрос «хорошо ли это?» достаточно сложен, так как следует различать, что хорошо для верующего и что хорошо для остальных или для общества в целом.

Обычный пример полезной веры – сценарий «умирающая бабушка». Представьте, что ваша бабушка находится на смертном одре, и ее глубоко утешает мысль о том, что скоро она будет на небесах и соединится с покойным мужем и предками. Вы совершенно в это не верите, но ничего ей не говорите. Что в этом плохого?

Ничего. Если эта вера облегчает бабушке последние минуты жизни, было бы жестоко разрушать ее, поскольку цена такого вмешательства высока, а пользы в нем ноль. К несчастью, этот сценарий часто используется для критики атеистов, которые, как считается, в нетерпении бьют копытом, спеша разрушить иллюзии бедной женщины и ее надежды на жизнь вечную. Но я не знаю ни одного неверующего, который бы так поступил или сказал, что в том, чтобы позволить умирающему сохранить свою веру, есть что-то дурное. Более того, как рез теисты пытаются обратить человека в свою веру хотя бы на смертном одре и сообщают смертельно больным людям, что им предстоит гореть в аду, если они не примут Иисуса. Ныне покойный Кристофер Хитченс, как видный атеист, подвергался особенно активным нападкам такого рода.

Но хотя такого рода вера в конце жизни может быть благотворной, это не означает, что общество в целом становится от нее лучше. Как мы уже видели, есть серьезные аргументы против этого. Помимо вреда от попадания на удочку религиозной морали, люди многое теряют. Большинство людей живут долго, и у многих из них жизнь была бы совсем другой, если бы они не верили, что после смерти им предстоят вечные муки или вечное блаженство.

Что до веры (необязательно религиозной) в то, что ты одолеешь серьезную болезнь, то в этом вреда немного – за одним исключением. Хотя такой оптимизм может уберечь человека от депрессии (хотя, судя по всему, с лечением он не особенно помогает), он имеет неприятный побочный эффект: заставляет человека откладывать приготовления к возможному исходу (нужно ведь помириться со старыми врагами, попрощаться с любимыми, привести в порядок дела и т. д.). Религия дает утешение, но часто это происходит за счет практичности.

Этот размен между утешением и практичностью важен при рассмотрении одного из самых распространенных аргументов о ценности веры, который приводят и атеисты и верующие. Даже если у нас нет или почти нет доказательств божественного, говорят сторонники этой точки зрения, людям все же полезно верить в Бога. Этот аргумент бывает двух видов (в зависимости от того, о какой части населения идет речь). Если мы рассматриваем общество в целом, то вера объединяет нас в солидарности, взаимном уважении и морали. Если же речь идет об угнетенных, социально отчужденных и бедных, то религиозная вера дает таким людям надежду и силы жить дальше – иногда только потому, что они верят: в загробной жизни все будет по-другому, правильно. И даже если надежда обманчива, а смерть окончательна, они никогда об этом не узнают, но жизнь их будет менее мучительна.

Обе эти позиции представляют то, что Дэниел Деннет называет «верой в веру»: утверждение, что вера не обязательно должна быть истинной, чтобы быть полезной. Я слышал этот аргумент от многих атеистов, причем в их устах он звучит очень снисходительно: «Мы достаточно умны, чтобы расстаться с богами, но маленьким людям нужны боги. В конце концов, они не воспринимают разумные аргументы и не могут реализовать себя без веры». Но даже в устах верующих первый аргумент (что религия – это социальная необходимость и всегда будет с нами) сомнителен. Чтобы его разрушить, достаточно всего двух слов: Северная Европа.

Когда-то глубоко религиозная (Спиноза в конце концов был изгнан из амстердамской еврейской общины за ересь), в последние несколько столетий Северная Европа стала преимущественно атеистичной. Доля тех, кто согласен с утверждением «Я не верю, что существует дух, Бог или жизненная сила любого рода», в Германии, Дании, Франции и Швеции колеблется от 25 до 40 % населения. Уровень нетеистической духовности («Я верю, что существует какой-то дух или жизненная сила, но не Бог») еще выше: от 25 до 47 %. Если сложить эти две группы, получится, что нетеистов большинство: 71 % в Дании, 73 % в Норвегии, 79 % в Швеции, 67 % во Франции, 52 % в Германии и 58 % в Великобритании. Для сравнения: в США нетеисты составляют всего 18 % населения, в то время как 80 % верят в Бога.

При этом ничто не говорит о том, что Северная Европа социально ущербна. Более того, во многих отношениях можно утверждать, что в этих странах общество функционирует лучше, чем в религиозных Соединенных Штатах. Социологи измеряют благополучие стран при помощи индексов социальной дисфункции, где учитывается уровень разводов и убийств, количество заключенных, подростковая смертность, потребление алкоголя, бедность, неравенство доходов и т. д. И по этой шкале благополучие Скандинавии и Северной Европы оценивается куда выше, чем благополучие США, которые среди 17 экономически развитых стран заняли прочное последнее место. (Четырьмя самыми «успешными» странами оказались Норвегия, Дания, Швеция и Нидерланды.) Я тоже проанализировал ситуацию и выявил отрицательную связь между общественным благополучием и религиозностью: наиболее успешны наименее религиозные общества. Сама по себе такая корреляция ничего не значит, но при этом никак не скажешь, что религия необходима для гармоничного общества. Кроме того, Северная Европа отнюдь не кажется рассадником безнравственности, несмотря на все утверждения о том, что религия служит источником морали и поддерживает ее.

Хотя доверие европейцев к религии за последние несколько веков очевидно ослабло, социальная гармония в этих странах не пострадала. Конечно, опыт Европы нельзя примерять на глобальном уровне, да и секуляризация в США шла гораздо медленнее. И все же не стоит делать вывод, что вера неизбежна и необходима в хорошо организованном обществе.

Второй аргумент в пользу веры заключается в том, что она дает утешение и надежду обездоленным. И это, без сомнения, правда. Когда ситуация такова, что надежды уже не остается, человек находит утешение в мыслях, что Бог и Иисус заботятся о нем (даже если не особенно помогают), а в следующем мире все будет как надо. Я подозреваю, что именно поэтому европейские страны с мощной системой социальной защиты – включая медицинскую помощь за счет государства, отпуска для матерей и отцов по уходу за ребенком, специальные учреждения для ухода за больными и пожилыми – наименее религиозны. Когда государство о тебе заботится, не нужно искать помощи свыше.

Данные свидетельствуют, что когда человек считает себя менее благополучным, чем окружающие, или оказывается в неприятной ситуации или среде и чувствует, что теряет контроль над своей жизнью, то он либо становится более религиозным, либо отчаяннее цепляется за свою веру. Хорошим показателем как религиозности, так и ощущения благополучия будет неравномерность доходов: даже если ты относительно благополучен в сравнении с остальным миром, ты все же чувствуешь себя бедным, если твои соотечественники богаче тебя. Наполеон Бонапарт, очевидно, сознавал паллиативное воздействие религии на такое неравенство и ее пользу в управлении страной: «Я вижу в религии не столько загадку воплощения, сколько загадку социального порядка. Она вкладывает в мысль о рае идею равенства, и это спасает богатых от уничтожения бедными».

В США имущественное неравенство по статистике сильнее прочих факторов коррелирует с уровнем религиозности: чем сильнее неравенство, тем выше уровень религиозности. Более того, оба эти фактора колеблются согласованно, причем религиозность повышается только после того, как усиливается неравенство, и снижается только после того, как оно уменьшается. Эта временнáя задержка позволяет предположить, что именно неравенство питает веру, а не наоборот.

Мы видим, что религиозные убеждения – это ответ на неопределенности и тяготы жизни на этой планете. Ответ на трудности, но не способ их преодоления. Я не марксист, но кое в чем Маркс прав: у многих религия снижает потребность в решении как личных, так и общественных проблем. И это – главная проблема религии как социального паллиатива. Маркса часто критикуют за очернение религии, приводя известную цитату: «Религия – это опиум для народа». Но это высказывание, если рассматривать его в контексте, далеко не так однозначно – это призыв к социальным переменам, которые сделали бы религию не необходимой.

Религиозное убожество есть в одно и то же время выражение действительного убожества и протест против этого действительного убожества. Религия – это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому, как она – дух бездуховных порядков. Религия – это опиум для народа.

Упразднение религии как иллюзорного счастья народа есть требование его действительного счастья. Требование отказа от иллюзий о своем положении есть требование отказа от такого положения, которое нуждается в иллюзиях. Критика религии есть, следовательно, в зародыше критика той юдоли плача, священным ореолом которого является религия.

Возможен ли диалог

между наукой и религией?

Люди часто призывают к диалогу между наукой и религией, при котором богословы, священники и раввины должны сесть рядом с учеными и разрешить все противоречия. При этом под «диалогом» подразумевается не просто разговор, но такой обмен мнениями, который рассеет всякое недопонимание и принесет пользу и науке и религии. На самом деле подобные совещания проходят регулярно, в том числе в Ватикане. Их мотивация выражена в знаменитой цитате из Альберта Энштейна: «Наука без религии хрома, религия без науки слепа». Но эта цитата вырвана из контекста, учитывая который, становится ясно, что говоря о религии, Эйнштейн подразумевал лишь глубокое благоговение перед загадками Вселенной. Эйнштейн неоднократно отрицал существование личностного, теистического Бога и рассматривал авраамические религии как ложные институты, придуманные человеком. Он был в лучшем случае пантеистом и рассматривал саму природу как «божественное». Он считал, что наука оказалась бы в тупике без глубокого, всеобъемлющего любопытства и изумления – тех черт, которые Эйнштейн считал «религиозными». Взгляды Эйнштейна, которые часто перевирают, не могут служить утешением ни для большинства верующих-теистов, ни для тех, кто уверен, что диалог науки и веры будет полезен обеим сторонам.

Но возможен ли конструктивный диалог? Мой ответ таков: все полезное проистекает из монолога, в котором наука говорит, а религия слушает. Более того, монолог этот будет конструктивным только для слушающего. Ученые, конечно, могут узнать кое-что о природе религии из разговоров с верующими, но то же самое способен узнать каждый, кто захочет поближе с ней познакомиться. Напротив, религии нечего сказать науке такого, что помогло бы ей делать свое дело. В самом деле, для развития науки потребовалось избавиться от малейших остатков религии, будь то сами убеждения или религиозные методы поиска «истины». Нам не нужны эти гипотезы.

С другой стороны, религия может получить от науки пользу в нескольких отношениях – если рассматривать «науку» в широком смысле слова, а «религию» не только как веру, но и как институт. Во-первых, наука может рассказать нам об эволюционных, культурных и психологических основах религиозной веры. Существует множество теорий о том, почему люди создали религию, включая страх смерти, мечту о могущественном покровителе, желание некоторых властвовать над остальными и естественную склонность человека объяснять природные явления чьей-то сознательной волей. Мне кажется, что мы никогда не поймем до конца, почему и как это началось, – ведь религия зародилась в далеком и невозвратном прошлом. Тем не менее уже в наше время мы были свидетелями зарождения новых религий – в качестве примеров можно вспомнить хотя бы Христианскую науку и саентологию. Это дает нам возможность изучать психологическую привлекательность религии или даже понять нейрологические основы веры.

Далее, библиоведение, которое при надлежащем подходе есть просто историческая наука в приложении к литературе, может пролить значительный свет на происхождение Писания – свет, который может помочь верующим разобраться в своих священных книгах. Так, ученые почти уверены, что два рассказа о сотворении мира в первой и второй главах Книги Бытия, противоречащие друг другу в части происхождения Земли и живых существ, созданы на основе разных мифов о сотворении мира, возникших с интервалом в несколько столетий.

Наконец, реальным вкладом науки в религиозные верования можно было бы считать эмпирическую демонстрацию того, что некоторые религиозные представления неверны. Среди множества опровергнутых наукой библейских утверждений – и история творения, и рассказ об Адаме и Еве как о прародителях человечества, и Исход евреев из Египта, и перепись Августа, которая, согласно евангелию от Луки, привела Иосифа и беременную Марию в Вифлеем. Поскольку прогрессивные и дружески настроенные к науке религии вроде бы не хотят иметь у себя фактически ошибочных догм, они вынуждены обращать то, что прежде воспринималось буквально, в метафоры, а затем в теологические добродетели. Можно, конечно, рассматривать эти научные исправления как «улучшение» веры, но только при устранении фактически неверных частей.

Конечно, всем, включая и ученых, полезно побольше узнать о религии, поскольку это одна из движущих сил человечества. Она направляет ход истории (как на современном Ближнем Востоке), глубоко влияет на общество (политика современных США совершенно необъяснима без понимания американской сверхрелигиозности), вносит свой вклад в искусство, музыку и литературу. «Макбет» полон отсылок к Библии. Без представлений о христианстве «Дева Мария в скалах» Леонардо да Винчи – это просто изображение мужчины, женщины и двух маленьких детей. Но историческое и художественное значение религии – не тема для диалога науки и религии, подлинная цель которого – защитить религию от науки, внедрить религию в науку или продемонстрировать, что обе эти области представляют собой законные и дополняющие друг друга способы поиска истины.

Я всегда говорил, что религия по отношению к науке – то же, что суеверие по отношению к здравому смыслу. Именно поэтому они несовместимы. Я утверждаю также, что эта несовместимость зиждется на двух основаниях. Во-первых, религия в некоторых отношениях похожа на науку, поскольку большинство религий делает смелые заявления о том, что существует во Вселенной, и обещает дать тому доказательства. (Я не устаю подчеркивать, что религия не ограничивается претензиями на истину!) И ценность религии для верующих, вне зависимости от того, какое поведение она мотивирует, сильно зависит от признания хотя бы некоторых из этих утверждений. Если бы мусульмане знали, что Мухаммед, как Джозеф Смит, сам придумывал слова, которые позже стали догмой; если бы христиане знали, что Иисус не воскрес и вообще был не сыном Божьим, а просто одним из множества проповедников апокалипсиса той эпохи; если бы теисты знали, что нет никаких достоверных признаков вмешательства Бога в дела Вселенной – то толпы верующих мгновенно растаяли бы, как снег под весенним солнцем. Конечно, некоторые образованные верующие и богословы считают, что религия не зависит от фактов, но они в явном меньшинстве. Их «религия» – это скорее философия, и она практически не вредит ни науке, ни обществу.

На сцене появляется отсутствие рациональности, когда претензии религии на истину основаны не на разуме или каких-то систематических исследованиях, а на вере – уверенности в вещах, для которых нет убедительных доказательств, но которые рассматриваются как истинные просто потому, что люди хотят, чтобы они были истинными, или им внушили, что они истинны. То есть, как сказал отец Консольманьо, они думают сердцем, а не головой. Размышления сердцем не приводят к истине; об этом свидетельствуют тысячи лет религиозных конфликтов и распрей по поводу конфликтующих «истин», основанных исключительно на вере. В Средние века богословие называли царицей наук, но, конечно, в те времена слово «наука» применялась ко всем без исключения областям исследований. В наши дни, когда появилась настоящая наука, мы понимаем, что теология – изучение Бога, его природы и свойств – так же бесполезна в познании реальности, как в 1795 г., когда Томас Пейн сказал про нее следующее:

Изучение теологии, как это принято в христианских церквях, это изучение пустоты. Теология ни на чем не основана. Она не опирается ни на какие принципы, не следует никаким авторитетам, не имеет никаких данных, не может ничего продемонстрировать и не признает никаких выводов. Никакая вещь не может изучаться как наука без того, чтобы мы владели принципами, на которых она основана; а поскольку в отношении христианской теологии это не так, следовательно, это изучение пустоты.

Второй столп несовместимости таков: претензии религии на научность, если в них разобраться, превращают ее в псевдонауку. То есть когда возникают неизбежные конфликты между мышлением при помощи сердца и при помощи мозга, религия прибегает к стандартным псевдонаучным приемам, которыми пользуются отрицатели холокоста, фанаты НЛО и защитники экстрасенсорного восприятия. Огромное количество верующих не хочет, чтобы их веру скептически изучали; при этом они не пытаются честно исследовать другие религии и понять, почему ее адепты считают свою веру истинной, а все остальные – ложными. Наконец, религия, как истинная псевдонаука, защищает свои утверждения, превращая их в непроницаемые крепости, неуязвимые для опровержения. А то, что невозможно опровергнуть, невозможно и признать истиной.

В конце концов, почему бы не выяснить, как наш мир на самом деле устроен, вместо того чтобы выдумывать про него истории или принимать на веру мифы многовековой давности? А если мы не знаем ответов, то почему просто это не признать, как регулярно это делают ученые, и не продолжить поиски, пользуясь объективными данными и разумом? Не пора ли последовать совету апостола Павла, обращенному к коринфянам: повзрослеть и отложить детские игрушки? Любое почтение по отношению к вере укрепляет те религии, которые причиняют реальный вред нашему биологическому виду и планете.

Пора прекратить рассматривать веру как добродетель и использовать выражение «человек веры» как комплимент. В конце концов, мы не называем того, кто верит в астрологию, гомеопатию, экстрасенсорное восприятие, визиты инопланетян и даже саентологию, «человеком веры», хотя эти слова будут самой точной его характеристикой. Иронию ситуации, когда вера безо всяких оснований превозносится до небес, выразил Бертран Расселл, самый откровенный атеист своего времени, в первом же предложении своего сборника «Скептические эссе».

Я хочу представить благосклонному вниманию читателя доктрину, которая может, боюсь, показаться весьма парадоксальной и провокационной. Доктрина, о которой идет речь, такова: нежелательно верить в какое-то утверждение, если нет никаких оснований полагать его истинным.

Или, как утверждает современный последователь Расселла Сэм Харрис: «Делать вид, что уверен, когда на самом деле не уверен, – более того, делать вид, что уверен в утверждениях, доказательства которых невозможно даже представить себе – это одновременно интеллектуальное и нравственное падение».

Наконец, хотя сам я ученый и глубоко восхищен чудесами, привнесенными наукой в нашу жизнь за короткие пять веков, я считаю, что религия не только несовместима с наукой, но и препятствует ее развитию. Я не предлагаю создать роботизированный мир, в котором правит наука. Мир, в котором мне хотелось бы жить, это мир, где сила убеждений человека пропорциональна силе доказательств. Это мир, где можно не спешить с ответом, если его не знаешь, и где сомнение в утверждениях других не воспринимается как оскорбление.

Кроме того, мир без веры не будет лишен искусства. Искусство не опирается на веру, поэтому литература и музыка останутся с нами. К тому же мы сохраним справедливость, закон и сострадание, возможно, даже в большей степени, чем сегодня, поскольку наши суждения не будут искажены приверженностью к неподтвержденным богоданным запретам.

Но может быть, конец веры означал бы также конец морали или всех тех социальных благ, которые связаны с религией? Нет, ибо опыт Европы говорит нам, что это не обязательно. Светская мораль и нерелигиозные формы общественной жизни вполне способны заполнить пробелы, которые возникнут с исчезновением религии. В самом деле, светская мораль, не искаженная стремлением следовать будто бы божественным законам, сильнее морали религиозной. И веру в Бога не обязательно заменять другой верой: европейцы не стали верить в духов и паранормальные явления. Они просто отказались от любых суеверий и, похоже, не нуждаются в «атеистических церквях», возникающих в США и Великобритании.

Я хочу закончить эту книгу двумя историями про веру и науку. В первой речь пойдет о Роберте Парке, профессоре физики из Мэрилендского университета. 3 сентября 2000 г. во время обычной утренней пробежки в лесу с Парком произошел несчастный случай. На него упал большой дуб, росший рядом с тропинкой. Парку раздробило руку и бедро, причем осколок кости проткнул кожу на ноге и вышел наружу. Он упал без сознания и был придавлен к земле. К счастью, неизвестный иммигрант из Сальвадора наткнулся на Парка, позвонил по сотовому телефону и вызвал помощь. Без телефона сальвадорца – продукта научных технологий – Парк, находившийся в этот момент в полумиле от начала тропы, наверняка умер бы. Кроме сальвадорца, на месте оказались два священника, но все, что они могли предложить пострадавшему, – это обряд отпевания.

Но даже и после прибытия помощи Парк все же умер бы, если бы не современная медицина, в первую очередь антибиотики, которые впервые появились на рынке в середине 1940-х гг. Из-за большой открытой раны, через которую почвенные бактерии проникли в организм, пострадавшему потребовались не только несколько операций и металлический стержень для закрепления бедренной кости, но и катетер, через который в вену подавался новый мощный антибиотик. На борьбу с инфекцией у врачей ушел почти год.

Для выздоровления Парка потребовалось сочетание событий, ни одно из которых не произошло бы, если бы не наука. Позже он сказал: «Меня поместили в самую современную больницу в столице страны, где искусные хирурги-ортопеды собрали меня по частям, пользуясь самым современным медицинским диагностическим оборудованием. Они постоянно консультировались с различными специалистами. Психологи следили за моим эмоциональным состоянием; гематологи проводили анализы крови, выискивая признаки инфекции; профессиональные сиделки следили за мной круглые сутки; опытные терапевты руководили моей реабилитацией».

В общем, какими бы добрыми намерениями ни руководствовались верующие (а те два священника позже стали друзьями Парка и много раз гуляли вместе с ним по той самой тропе), их вера в подобных ситуациях в лучшем случае бесполезна. Вряд ли стоит сомневаться в том, что большинство людей, оказавшись под упавшим дубом, предпочли бы медицинскую помощь молитве. Парк, кстати говоря, был атеистом, и, если бы находился в сознании, мог испугаться невнятного бормотания священников. Но даже будь он католиком, нет никаких оснований считать, что отпевание принесло бы ему какую-то пользу. Ведь мы не можем быть уверены в том, что, даже если Бог существует, именно католицизм, а не, скажем, ислам – единственная истинная религия. Вера никак не способна это определить. В конце концов, слова священников были столь же бессмысленным и бесполезным суеверием, как мои детские представления о том, что наступать на трещины в асфальте – плохая примета. Многие назвали бы выздоровление Парка чудом, но никакого чуда не произошло: это был результат десятилетий научных исследований во многих областях, а также усердие опытных врачей, медсестер и реабилитологов. Никаких молитв и сверхъестественных вмешательств не потребовалось.

Для многих переход от религии к неверию, от веры к рациональности подобен пробуждению. Хотя это может принести чувство свободы и самоопределения, иногда его катализатором служит трагедия, и порой в результате приходят сожаления о жизни, напрасно растраченной на служение суевериям. Так было в случае с Рассом Бриггсом.

Бриггс был членом Церкви последователей Христа в Орегоне – конфессии, отвергающей медицинскую помощь. Он и его жена потеряли двух сыновей вскоре после рождения, с интервалом меньше года. Один родился преждевременно, но его легко можно было спасти, если бы младенец попал в руки опытного акушера. После этих смертей Бриггс в 1981 г. оставил церковь. Позже он попытался вернуться, но ему не позволили. Родственники и другие прихожане отвергли его, а один из них даже публично назвал Бриггса «лжецом и блудником». Мучимый чувством вины, он продолжал ходить на могилы сыновей. Вот как он описал свою боль: «Я стоял там, двадцатилетний ребенок, рыдал, мучился и пытался понять, почему умер мой ребенок. Если бы там был инкубатор или современная медицина, я знаю, он бы справился. Я мог спасти их, но позволил им умереть». Это был храбрый поступок, ведь Бриггс полностью признал свою ответственность за содеянное, не стал оправдываться или прикрывать свои поступки «волей Божьей». Он один из немногих, кто отбросил суеверия и признал реальность происшедшего.

Позже Бриггс принял традиционную медицину и стал отцом двух здоровых дочерей. Пусть те, кто считает веру добродетелью (позиция, позволяющая избегать юридической ответственности за жестокое обращение с детьми), подумают над словами Бриггса: «Только когда у тебя уже нет веры, до тебя внезапно доходит: как же я мог сотворить такое?»

Благодарности

Поскольку эта книга лишь косвенно связана с моей повседневной работой в области эволюционной генетики, весьма кстати были помощь и ободрение друзей и коллег. В их числе Дэн Баркер, Эндрю Берри, Рассел Блэкфорд, Пол Блум, Питер Богосян, Маартен Баудри, Сара Броснан, Шон Кэрролл, Мэтью Кобб, Грэм Куп, Мартин Коркоран, Ричард Докинз, Дэн Дэннет, Майкл Фишер, Йонатан Фишман, Файе Флам, Кэролайн Фрейзер, Карл Гиберсон, Энтони Грейлинг, Миранда Хейл, Лари Хеймлин, Сэм Харрис, Уилл Хаусман, Алекс Ликерман, Джон Лофтус, Эрик Макдональд, Энн Магурран, Пегги Мейсон, Грег Майер, Стив Пинкер, Лесли Рисслер, Джейсон Розенхаус, Аллен Сандерсон, Майкл Шермер, Грания Спингис, ныне покойный Виктор Стенджер, Сью Стрэндберг и Эд Суоминен. Хью Доминик Стайлс оказал неоценимую помощь в поиске многих малоизвестных цитат. Не все эти люди, разумеется, согласятся со всем, что я написал, и я прошу прощения у тех, чьи имена были по недосмотру пропущены. Многие идеи и темы, рассмотренные в книге, были развиты в постах на моем сайте whyevolutionistrue.com, и я благодарен десяткам читателей, комментарии которых подтолкнули меня к размышленям. Наконец, огромную пользу принесли мне советы и помощь моего литературного агента Джона Брокмана и великолепные редакторские навыки Венди Вульф из Penguin Random House.

Некоторые части третьей главы представляют собой выдержки из моих статей в New Republic и Times Literary Supplement, а части четвертой главы, где речь идет о религиозной критике науки, написаны на основе отрывков, опубликованных ранее на моем сайте и в Slate.

Примечания

Эпиграфы

«Бог – это гипотеза». Shelly 1915 [1813], p. 5.

«Мы уже сравнивали». Ingersoll 1900a, pp. 133–34.

Предисловие

«В науке хорошо то». См. видео «The good thing about science … Neil deGrasse Tyson», https://www.youtube.com/watch?v=yRxx8pen6JY.

Доля креационистов. Gallup 2014.

«Дело не в том, что мы, атеисты». Harris 2007.

Глава 1. Проблема

«Ибо мы часто говорили о моей дочери». Теnnyson, «The Village Wife,» http://telelib.com/authors/T/TennysonAlfred/verse/ballads/villagewife.html.

«В конце концов дошло до того…». Draper 1875, p. 363.

Люди любой религиозной принадлежности. Cornell University 1892.

«Будучи далеки от всякого желания навредить христианству». A. D. White 1932, p. vi.

«Тогда-то я и проникся ощущением настоящей проблемы». Там же, p.viii.

И хотя не во всех книгах из категории «наука и религия». Исследование Worldcat от 20 января 2014 г. В период с 1974 по 1983 г. WorldCat публикует список из 48 577 книг на тему «религия», которые вышли на английском языке. Из них 514 (или 1,06 %) были из категории «наука и религия». В следующей декаде (1984–1993) пропорции остались такими же: 0,96 % (606 из 63 120 книг). Но за последние два десятилетия соотношение увеличилось почти в два раза: 1,40 % с 1994 по 2003 г. (1274 книги из 90 906) и 2,33 % в период с 2004 по 2013 (2574 из 110 259).

«Согласно одному из докладов». Larson and Witham 1997, p. 89.

«Наводит мосты между наукой и теологией». Центр теологии и естественных наук, http://www.ctns.org/.

Программа научного, этического и религиозного диалога. https://www.aaas.org/DoSER.

Фонда Джона Темплтона. Bains 2011.

Проекта Clergy Letter. http://www.theclergyletterproject.org/.

«Спонсоры многих из этих предложений». American Association for the Advancement of Science 2006.

Но поскольку многие американцы считают иначе. Статистические данные по «креационизму молодой Земли», Gallup 2014.

«Эволюционная биология ничего не говорит». Hess 2009.

Почти 20 % американцев. Принятие эволюции американцами (Gallup 2014); соотношение неверующих (Pew Research 2012a).

«Хотя вера превыше разума». United States Catholic Conference 1994, Section 159.

Как мы увидим чуть позже. Masci 2009.

На вопрос о том, как они поступят. Опрос Time/Roper цитируется по Masci 2007.

Другой подобный опрос. Gallup 2007.

Опрос Исследовательского центра Пью, проведенный в 2009 г. 68 % тех, кто не принадлежит ни к одной церкви, признают наличие конфликта между наукой и религией (Pew Research 2009a).

Причина № 3. Вarna Research 2011.

Один из самых показательных примеров. Citizens for Objective Public Education 2013.

Изучая американских ученых. Larson and Witham 1997; Pew Research 2009b.

Если перейти к ученым. Ecklund 2010.

На высшем уровне. Larson and Witham 1997.

Cреди ученой братии. Gross and Simmons 2007, 2009.

Первый свидетельствует о том, что именитые ученые. Ecklund and Scheitle 2007.

Но есть и другие доказательства. Упадок религиозной веры в Америке (Grant 2008, 2014). Старшее поколение менее религиозно (Pew Research 2009b; Gallup 2011). Ученые в возрасте от 18 до 34 лет, к примеру, более склонны верить в Бога (42 %), по сравнению с учеными старше 65 лет (28 %). В то же время ученые, которые отрицают и Бога, и «высшую силу», чаще встречаются в старшей возрастной группе (48 %), чем в молодой (32 %).

«Несмотря на миллион возможностей». Coyne 2009a, p. 223.

Получается, что люди, не относящие себя ни к одной религии. Pew Research 2012a.

«Сэр Джон считал». John Templeton Foundation, «Philanthropic Vision,» https://www.templeton.org/sir-john-templeton/philanthropic-vision.

«В эклектичный список сэра Джона». John Templeton Foundation, «Science and the Big Questions,» https://www.templeton.org/what-we-fund/core-funding-areas/science-and-the-big-questions.

Рекламу фонда можно найти. John Templeton Foundation, «Big Questions Essay Series,» https://www.templeton.org/signature-programs/big-questions-essay-series.

Самая знаменитая премия фонда. Bains 2011; John Templeton Foundation, «About the Prize,» http://www.templetonprize.org/abouttheprize.html.

«Основополагающие вопросы эволюционной биологии». John Templeton Foundation, «Foundational Questions in Evolutionary Biology (FQEB),» https://www.templeton.org/what-we-fund/grants/foundational-questions-in-evolutionary-biology-fqeb.

Премия «Озарение» в 100 000 долларов. Epiphany Prizes, http://www.epiphanyprizes.com.

Всемирный научный фестиваль. John Templeton Foundation, «The World Science Festival: Big Ideas Series,» https://www.templeton.org/what-we-fund/grants/the-world-science-festival-big-ideas-series.

«Я есмь путь». Евангелие от Иоанна, 14:6.

«Необычайные утверждения требуют». Hitchens 2003.

«Во-первых, мы предполагаем». Hamelin 2014.

Глава 2. Что именно несовместимо?

«Откровенно говоря». Angier 2004, pp. 132–33.

«Проверяемые знания». Shermer 2013, p 208.

«Основной принцип заключается в том, что вы не должны обманывать сами себя». Feynman and Leighton 1985, p. 343.

«Тот факт, что мне хочется во что-то верить». Voltaire and Arouet 1763, p. 10.

«Знание отличает». Kaufmann 1958, p. 78.

«Подтвержденное до такой степени». Gould 1983, p. 255.

Но некоторые заходят в этом слишком далеко. Lehrer 2010; Flam 2014; lohnson 2014.

«Я могу жить с сомнением». Richard Feynman, BBC Horizon interview, 1981, https://www.youtube.com/watch?v=I1tKEvN3DF0.

«Псом, упоенно обнюхивающим». Mencken 1922, p. 270.

К открытию бозона Хиггса имеют отношение ученые. Tunggal 2013.

«В прошлом декабре, собираясь уезжать из Литл-Рока». Gould 1982, p 17.

Около 54 % обитателей Земли. http://www.adherents.com/Religions_By_Adherents.html.

«Существует определенное отношение». James 1928, p. 508.

Мы знаем, к примеру, людей, которые считают себя последователями католицизма. Отрицание эволюции американскими католиками см. Masci 2009.

«Религия – не философский спор». Spufford 2012, pp. 34–35.

«Очень жаль, что слово "миф"». Aslan 2005, p. xviii.

«Мы проповедуем Христа воскресшего». Первое Послание к Коринфянам, 15:12–14.

«Исповедовать христианство». Swinburne 2012, p. 120.

«Таким образом, религия содержит». Stenmark 2012, p. 65.

«Вопрос истины». Polkinghorne 2011, p. 2.

«Религиозная традиция». Barbour 2000, pp. 36–37.

«Аналогично, религия почти во всех своих проявлениях». Giberson and Collins 2011, p. 86.

Исследование религиозных убеждений… проведенное в 2011 г. Ipsos/Reuters 2011.

Но три исследования. Smith 2012.

«Нерассказанная история Творения». Awake! March 2014, p. 4, https://www.jw.org/en/publications/magazines/g201403/untold-story-of-creation.

«Атрибуты Бога». Franciscan Clerics of Holy Name College 1943, pp. 147–48.

«Я считаю утверждение». Swinburne 2004, p. 7.

«Далее то, что [Дэниел Деннет] называет». Plantinga 2011, p. 11.

«Очень важно понимать». Bickel and Jantz 1996, p. 40.

Прогрессивные богословы, такие как Карен Армстронг и Дэвид Бентли Харт. Armstrong 2009; Hart 2013.

Последнее исследование. Harris Interactive 2013.

Чтобы собрать данные о содержании. Результаты двух опросов и цитата по Baggini 2011.

Опрос агентств Ипсос и Рейтерс 2011 г. Ipsos/Reuters 2011.

Мусульмане особенно благочестивы. Pew Research 2012b.

«Лишь очень небольшая доля верующих». Wieseltier 2013.

В христианстве следующие «неразменные» догмы. Dembski 2012.

«Нет никаких данных». Sullivan 2011 (в ответ на Coyne 2011).

«Когда речь идет о другой гипотезе». Pius XII 1950, para. 37.

«Вне зависимости от того, насколько по-разному». Livingstone 2011, p 5.

«Августин говорит: Три общих мнения преобладают». Aquinas, Summa Theologica, Question 102, Article 1, http://newadvent.org/summa/1102.htm#article1.

«Квинтэссенцию трагедии теологии». Bernstein 2006, p. 26.

«В самом деле, повествование». Augustine 2002, pp. 346–47.

Онлайн-опрос Джулиана Баггини. Baggini 2011.

При этом теория эволюции подтверждается. Coyne 2009a.

В самом деле, значительное число. Ipsos/Reuters 2011, Coyne 2012, Gallup 2014.

В 2007 г. на вопрос о том. Gallup 2007.

Причина такого упрямого отрицания фактов. Kahan 2014.

Тем не менее 27 %. John Paul II 1996, Masci 2009.

Опрос 2010 г. Pew Research 2010.

Психолог Джонатан Хайдт. Haidt 2013.

Много ли христиан. Об историчности Христа см. Ehrman 2013.

«Люди приходят к вере». Luhrmann 2012, p. 223.

«Цель состоит в том, чтобы понять». Plantinga 2011, p. 154.

«[В христианстве, иудаизме и исламе]». Plantinga 2010.

«Осуществление ожидаемого». Послание к Евреям, 11:1.

«Сильную и даже очень сильную уверенность». Kaufmann 1961, p. 2.

«Блаженны невидевшие». Евангелие от Иоанна, 20:29.

«Душевный человек не принимает». Первое Послание к Коринфянам, 2:14.

«И умер Сын Божий». Evans 1956.

«Чтобы быть во всем правым». Fordham University, «Medieval Sourcebook: St. Ignatius Loyola: Spiritual Exercises,» Thirteenth Rule, http://sourcebooks.fordham.edu/halsall/source/loyola-spirex.asp.

«Дух любопытства». Elise Harris, «Pope Francis: Kingdom of God 'Comes by Wisdom,'» Aleteia.org, November 14, 2013, http://aleteia.org/2013/11/14/pope-francis-kingdom-of-god-comes-by-wisdom/.

«Ибо разум есть величайший враг». Luther 1857, p. 164.

«Нет на земле среди всех опасностей». Лютер цитируется по Kaufmann 1961, p. 75.

Лютеранский богослов, с которым я дискутировал. Символы веры евангелической лютеранской церкви в США, http://elca.org/faith/elca-teaching.

«Выражение решимости». Royal Society, «History», https://royalsociety.org/about-us/history/.

«Теория естественного отбора стала революцией». Atkins 1995, p. 98.

«И поэтому, если бы в неких исторически обусловленных обстоятельствах». William Lane Craig, «Dealing with Doubt,» https://www.youtube.com/watch?v=S-fDyPU3wlQ.

«Возьмем воскресение Иисуса Христа». Baggini 2012a, pp. 516–17.

«Если бы меня спросили». Джон Хот в интервью со Стивом Паульсеном, http://asylum.za.org/Viewtopic.php?t=1860&sid=e5bccce6ea47858d464185b968a14142; cм. также Paulson 2010, pp. 83–98.

«Как человек, верящий в Бога». Giberson 2009, p. 213.

«Книга Бытия – это книга религиозных откровений». Ayala 2007, p. 175.

«Как мы уже видели». Gilkey 1985, pp. 113–14.

«Как нам следует понимать рассказы книги Бытия». Pope Benedict, 2013, http://en.radiovaticana.va/storico/2013/02/06/audience_god,_creation_and_free_will/en1–662454.

К несчастью, многие верующие. Jones 2011.

«Главная цель Библии». Wieland 2000, p. 4.

«Мир жизни с эволюцией». Ayala 2012, p. 291.

«Заселяя эту Вселенную живыми существами, которая иначе была бы пуста». Collins 2006, pp. 200–201.

«Присутствие Бога скрыто». Polkinghorne and Beale 2009, p. 11.

«Для религиозного опыта существенно». Haught 2003, p. 86.

«Недавно во время бега я молился». Weaver 2014.

«Невидимое и несуществующее». McKown 1993, p. 39.

Учитывая, что никто еще не вернулся. Критику недавних двух случаев «посещения рая» см. Dittrich 2013 и T. A. McMahon, «Is Heaven for Real' for Real? An Exercise in Discernment,» The Berean Call (религиозный сайт https://www.thebereancall.org/content/heaven-real-real-exercise-discernment).

«Во всяком случае, если бы я пытался». Haught 2006, pp. 203–4.

«В отношении богословского взгляда». Письмо Дарвина Эйсе Грею от 22 мая 1860 г. Darwin Correspondence Project, letter 2814, http://www.darwinproject.ac.uk/entry-2814.

Если вы родились в штате Юта. Newport 2014a.

Коран утверждает. Quran, Surat An-Nisã 4:157.

Сколько всего религий? По данным Теологической семинарии Гордона Конуэлла, http://www.gordonconwell.edu/resources/documents/StatusOfGlobalMission.pdf.

И даже сегодня. Pew Research 2011.

«Вполне вероятно». Loftus 2013, pp. 16–17.

«Аргумент от симметрии». Kitcher 2014, chapter 1.

Прогресс науки. Увеличение продолжительности жизни из Finch 2010.

«Связанность последовательных научных теорий». Polkinghorne 1994, pp. 7–8.

«Медленный прогресс философии и теологии». Moreland 1989, pp. 238–39.

«Назовите мне любое этическое заявление». Hitchens 2007b, p. xv.

«Дело не в том, что методы и законы науки». Lewontin 1997, p. 31.

«Во-первых, наука представляет собой ограниченный способ познания». Scott 1996, p. 518.

«В совокупности, 1) доказанный успех». Forrest 2000, p. 21.

Глава 3. Почему примиренчество терпит неудачу

«Между религией и наукой нет никакой гармонии». R. G. Ingersoll, The Truth Seeker, September 5. 1885, http://www.gutenberg.org/files/38808/old/orig38808-h/main.htm.

«Когнитивный диссонанс» – хорошо известное явление. Tavris and Aronson 2007, chapter 1.

Некоторые из них (я называю их вероистами.). «Вера в веру» в книге Dennett 2006, chapter 8.

«У нас идет политическое сражение». Мой пост https://whyevolutionistrue.wordpress.com/2011/04/21/another-tom-johnson-did-dawkins-call-religious-people-nazis/; ответ Стэньярда https://whyevolutionistrue.wordpress.com/2011/04/21/another-tom-johnson-did-dawkins-call-religious-people-nazis/#comment-94522.

«Минимум половина моих коллег – совершенные тупицы». Gould 1987, p. 70.

Индийские ученые. Ram 2013.

В Америке религиозные ученые. Ecklund 2010.

«Самое прекрасное и глубокое переживание». Albert Einstein. "My Credo, " 1932, Albert Einstein in the World Wide Web, http://www.einstein-website.de/z_biography/credo.html.

«Я верю в Бога Спинозы». Цитата по Isaacson 2007, pp. 388–89.

«Разбавляет религию до полной бессмысленности». Miller 1999, p. 221.

«Джинджерич до сих пор удивляется». Tom Mueller, «Whale Evolution,» National Geographic, August 2010, http://ngm.nationalgeographic.com/2010/08/whale-evolution/mueller-text.

«Трепет в груди». Докинз описывал свою духовность в интервью на «Аль-Джазира», цитата по Mooney 2010.

«Наши результаты неожиданно показывают». Ecklund and Long 2011, pp. 255, 261–62.

«Истина не может противоречить истине». Address of Pope John Paul 11 to the Pontifical Academy of Sciences, October 22,1996, http://www.newadvent.org/library/docs_jp02tc.htm.

«Бог есть источник и разума, и откровения». Pope 2004, p. 189.

«Пламя, которое возжигаете, поднимается из зеленых деревьев». Nurbaki 2007, p. 133. Перевод стиха Корана 36:80.

«Просто берет произвольную теорию». Nanda 2004.

«Если бы научный анализ убедительно продемонстрировал». Dalai Lama 2005, p 3.

«Вспомните, с какими разными, далекими друг от друга аспектами». Whitehead 1925, p. 265.

«Наделяющий каждый предмет достоинством и индивидуальностью». Gould 1999, p. 51.

«Наука делает попытки задокументировать». Там же, p. 4.

«Потенциальную гармонию». Там же, p 43.

«Религию просто нельзя приравнять». Там же, pp. 209–10.

«Не смешивай магистерии». Там же, pp. 84–85.

«Иными словами». Там же, pp. 128, 148–49.

Напомню, что 42 % американцев. Gallup 2014, Newport 2014b.

«Спор о ярлыках». Gould 1999, p. 62.

«Но религия». Hutchinson 2011, p. 207.

«Более внимательный взгляд на статьи Гулда». Haught 2003, pp. 6–7.

«Поскольку сверхъестественные сущности не являются частью природы». National Academies 2008, p. 1.

«Наука – это метод». National Science Teachers Association 2013.

«[Если бы] мы могли применить естественные знания». Pennock 1999, p. 290.

«1. Ходатайственная молитва способна исцелить больного». Fishman and Boudry 2013, p. 929.

Удивительно, как часто американцы молятся. Gallup and Lindsay 1999, p. 46; Jones 2010; Luhrmann 2012; U. S. News and Beliefnet Prayer Survey: http://www.beliefnet.com/faiths/faith-tools/meditation/2004/12/u-s-news-beliefnet-prayer-survey-results.aspx.

Более 35 % американцев молятся о своем здоровье, а 24 %. Barnes et al. 2004; McCaffrey et al. 2004.

Более того, подобную проверку. Galton 1872.

Более современные и научно организованные исследования. Avilеs et al. 2001; Krucoff et al. 2005; Astin et al. 2006; Benson et al. 2006; Schlitz et al. 2012.

Между паранормальным и сверхъестественным. Offit 2012.

Скажем, «чудом», обеспечившим канонизацию. Rohde 2003.

«В августе я был в Лурде». France 1894, p. 203.

Вопрос «Почему Бог не исцеляет безногих?». См. «Why Won't God Heal Amputees?» http://whywontgodhealamputees.com/.

«Это замечание продиктовано здравым смыслом». France 1894, p. 204.

В книге «Многообразие научного опыта. Наука в поисках Бога». Sagan 2006, chapter 6.

«Вы задали мне трудный вопрос». Письмо Дарвина Эйсе Грею от 17 сентября 1861. Darwin Correspondence Project, letter 3256, http://www.darwinproject.ac.uk/entry-3256.

«Любая достаточно продвинутая технология». Clarke 1973, p. 21.

«В чисто практическом аспекте». Giberson 2009, pp. 155–56.

«Религиозное учение, основанное на вере». Hutchinson 2011, p. 222.

Классический способ проверки чудес на истинность. Hume 1975 [1748].

Туринская плащаница. Philip Pullella, «Italian Scientist Reproduces Shroud of Turin,» Reuters, October 5, 2009, http://www.reuters.com/article/us-italy-shroud-idUSTRE5943HL20091005; Inés San Martin, «Pope Francis to Venerate Famed Shroud of Turin,» Crux, November 5, 2014: https://cruxnow.com/church/2014/11/05/pope-francis-to-venerate-famed-shroud-of-turin-in-2015/.

В 2012 г. из ступней статуи Христа. J. White 2012.

Одно из них предложил философ Герман Филипс. Philipse 2012, chapter 10.

«Тело Иисуса, вероятно, подверглось разложению». Funk and the Jesus Seminar 1998, p. 36.

Разумеется, более консервативные христиане. Branch 1995.

«Сотворил Бог человека по образу Своему». Книга Бытия 1:27.

«Ибо, как смерть через человека». Первое Послание к Коринфянам 15:21–22; см. также Послание к Римлянам 5:12–21.

Как мы уже знаем, Августин. Augustine. City of God, Book XIV, http://www.newadvent.org/fathers/120114.htm.

«Рассказ о падении в третьей главе Книги Бытия». United States Catholic Conference 1994. Section 2, chapter 1, paragraph 7.

И американцы тоже. Bishop et al. 2010.

Генетические свидетельства. Данные по Y-хромосомам из Francalacci et al. 2013; Poznik et al. 2013; Mendez et al. 2013. Другие данные по геномам см. Garrigan and Hamer 2006.

Но есть и еще более убедительные доказательства. Henn, Cavalli-Sforza, and Feldman 2012; Li and Durbin 2011; Sheehan, Harris, and Song 2013.

«Отрицание историчности Адама и Евы». Mohler 2011.

«В самом деле, без доктрины первородного греха». Aus 2012.

«Ибо верные не могут принять». Pius XII 1950; см. также United States Catholic Conference 1994, Section 390.

«Согласно этой модели». Alexander 2010–11.

Наиболее хитроумная попытка. Enns 2012.

«Можно поверить, что Павел прав». Там же, p. 143.

«…отношение Павла к Адаму…». Там же, p. 102.

«Поделили эту землю между собой». Book of Mormon, 2 Nephi 1:5–9; см. также Ether 13:2.

Но, как и в случае с Адамом и Евой. Генетические данные по коренным американцам см. N. A. Rosenberg et al. 2002: Murphy 2002.

«Исследования ДНК не могут служить». Church of Jesus Christ of Latter-day Saints, «Book of Mormon and DNA Studies,» 2014, https://www.lds.org/topics/book-of-mormon-and-dna-studies.

С 1982 г. Институт Гэллапа 12 раз. Gallup 2014; Newport 2014b.

«Церковь не запрещает». Pius XII 1950, Section 36.

А поскольку сама жизнь. Pross 2012.

«В большом и хорошо развитом мозге». Wallace 1870, p. 343.

«Религии способны ужиться с всевозможными». Haught 2003, p. 185.

«Что, однако, несовместимо с христианской верой». Dennett and Plantinga 2010, pp. 4–5.

«Мир молекул». Barbour 2000, p 164.

Если аргументы в пользу разумного замысла. См. Pennock 1999; Miller 1999, 2008; Coyne 2005; Orr 2005.

«В случае с человеком мы видим перед собой». John Paul II 1996.

«К счастью, говоря научным языком». Miller 1999, p. 241.

Что нам удалось показать. Sniegowski 1995.

«Вопреки распространенному мнению». Conway Morris 2003, p. xv.

«Но по мере того, как жизнь будет заново осваивать». Miller 2008, pp 152–53.

«Крайне маловероятное эволюционное событие» и «космическая случайность». Gould 1989, pp. 44, 291.

«Идея о том, что за эволюцию жизни отвечают второстепенные причины». Haught 2003, p. 57.

«Теория эволюции дала нам». Ayala 2007, pp. 4–5.

«Но в любом мире, где есть искупление». Plantinga 2011, p. 59.

«Произвольной избыточностью». Grayling 2013.

Глава 4. Вера наносит ответный удар

«Работая пастором». Aus 2012.

«Всегда найдется множество необычайных фактов». Humphrey 1996, p. 71.

«Никто не выводит существование Бога». Ingersoll 1879, p. 56.

«Попытку доказать истину». Philipse 2012, p. 14.

«Если говорить об анализе инструмента». Paley 1809, p. 18.

«Люди считают эпилепсию божественной болезнью». Цитата по Sagan 1996, p. 8.

«Как неразумно использовать Бога для латания дыр». Bonhoeffer 1967, p. 311.

«Следует быть очень осторожным». Collins 2006, pp. 92–93.

Что касается происхождения жизни. Hazen 2005; Pross 2012; Keller, Turchyn, and Ralser 2014.

Нейробиология уже достигла. Baars, Banks, and Newman 2003; Pinker 2007, Dehaene and Changeux 2011.

«Непонятная эффективность математики в естественных науках». Wigner 1960.

Не менее 69 % американцев. Bishop et al 2010.

«Говоря без обиняков». Miller 1999, pp 228, 232.

Считая, что жизнь возможна только на планетах. Siegel 2013.

«Какие у Бога могут быть причины». Philipse 2012. p 276.

«Но почему мы представляем себе Бога». Craig 2012, responding to Carroll 2012.

«Следующее предположение». Darwin 1871, pp 71–72.

«Ученым и гуманистам». Wilson 1975, p 562.

«Внезапное появление в сознании». Haidt 2001, p. 818.

«Но человек уникален». Collins 2006, pp. 27, 140.

«Бескорыстный альтруизм… откровенно говоря, представляет собой скандал для упрощенческих рассуждений». Там же, p. 200.

«Существуют конкретные ситуации в человеческой жизни». Linker 2014.

Изучение 60 традиционных обществ. Curry, Mullins, and Whitehouse (готовится к изданию).

Существуют также моральные инстинкты. Thompson 1976; Hauser 2006.

Приматолог Франс де Вааль. de Waal 2006, 2013; de Waal, Machedo, and Ober 2009.

Капуцины демонстрируют некоторое представление о «справедливости». См. видео https://www.youtube.com/watch?v=-KSryJXDpZo.

В самом деле, даже крысы. Bartal, Decety, and Mason 2011; Bartal et al. 2014.

Если наложить существующую у животных «мораль». Brosnan 2011, 2013.

Работа детского психолога Пола Блума. Bloom 2013.

«Нет никаких свидетельств». Bloom 2014.

Более того, многие аспекты. Price 2012.

Объяснить альтруизм по отношению к родным. См. Dawkins 1976.

Я только что посмотрел видео. См. https://www.youtube.com/watch?v=570khFoaE4s.

«Эволюция закрепляет». Plantinga 2011, p. 316.

«Бог создал и нас и наш мир». Там же, p. 269.

«Способность к познанию Бога». Plantinga 2000, p. 180.

«Я буду доказывать». Dennett and Plantinga 2010, p. 17.

«Между наукой и теистической религией существует поверхностный конфликт». Plantinga 2011, p. ix.

«Особи нашего вида обычно верят». Pinker 2005, p. 18.

Оптический обман Теда Адельсона с тенью на шахматной доске. См. http://michaelbach.de/ot/lum-adelsonCheckShadow/index.html.

Популяризатор науки и скептик Майкл Шермер. Shermer 2002, 2013.

«Если бы не грех и его последствия». Plantinga 2000, p. 214.

Антрополог Паскаль Буайе. Boyer 2002; о развитии религиозных верований с течением времени см. Banerjee and Bloom 2013.

Скорее, религия представляет собой. Gould and Vrba 1982.

«Мы видим, таким образом, что, сравнивая». Wallace 1870, p. 343.

«Эти способности далеко превосходят». Plantinga 2011, p. 286.

«Всякое знание, не являющееся непосредственно продуктом наблюдения». Lamarck 1820, p. 84.

«Наука – не единственный путь познания». Collins 2006, p. 229.

«Подтверждены в такой степени». Gould 1983, p. 255.

Тем не менее микроэкономика тоже вырабатывает. Chetty 2013.

Физик Шон Кэрролл. Carroll 2013.

«Философия науки». См., например http://evolvingthoughts.net/2010/06/evolution-quotes-feyman-on-religion-and-science/.

Философия, к примеру. См. Dennett 1991, 1995; Kitcher 1982, 1985; Pennock 1999.

Ветхозаветный Бог. См. Второзаконие 20:17–18, Первая книга Царств 15:3.

Сэм Харрис, к примеру. Harris 2011.

«Сегодня, через сто с лишним лет после первого издания». Charlton and Verghese 2010, pp. 94–95.

«Рассмотрим гипотетические озарения». Kieran 2009, pp. 194–95.

«Нам известны способы, при помощи которых человек выражает». Комментарий от «Vaal», May 8, 2012. https://whyevolutionistrue.wordpress.com/2012/05/08/quote-of-the-day-mike-aus/#comment-216549.

«Это не просто неверное применение методик». Hutchinson 2011, p. 175.

«Что я имела в виду под сциентизмом». Haack 2012, p. 76.

«Но под весомыми этическими вопросами». Kass 2007, цитата по Pinker 2013, p. 30.

«"Сциентизм" – бранное выражение». Noordhof 1995.

Некоторые члены академического сообщества. Wilson 1998; A. Rosenberg 2012.

«К примеру, история». Baggini 2012b.

«Не империалистическое желание». Pinker 2011, см. критический ответ Wieseltier 2013.

«Представьте себе красоту заката». Hutchinson 2011, p. 54.

«Совершенно неопределенное понятие». Paulson 2010, p 171.

«Конечно, атеист не может доказать». Jacoby 2013.

«Вопрос Бога». Kenneth Miller, интервью Today Programme, BBC, April 29, 2009, http://news.bbc.co.uk/today/hi/today/newsid_8023000/8023996.stm.

«Опять же, единственный разумный подход». Sagan 1996, p. 173.

«Наконец мы отмечаем». Giberson and Collins 2011, p. 109.

«Ясно, что и религия, и наука». Davies 2007.

«Если вы находите идею». Sarewitz 2012.

«Я не биолог». Redlawsk 2013.

«Существует более глубокий взгляд на мир». Haught 2007.

Многие читатели постарше. Finch 2010.

«Есть очень, очень важная разница». Dawkins 1997.

Разве наука, как уверяют некоторые. Cortical Rider 2012.

«Подъем науки». Stark 2005, pp. 22–23.

«Само понятие физического закона». Davies 2007.

«Этическая и нравственная приемлемость». Hutchinson 2011, p. 224.

«Мое объяснение… таково». Whitehead 1925, p. 19.

«Любой список гигантов физической науки». Hutchinson 2003, p. 75.

Как утверждает историк Ричард Кэрриер. Carrier 2010.

Историки Ричард Кэрриер, Тоби Хафф, Чарльз Фримен и Эндрю Бернштейн. Freeman 2003; Huff 2003; Bernstein 2006.

«В Средние века великие умы». Bernstein 2006, p. 26.

«Наука – это революционная деятельность». Miller 2012.

«Критики религии». Small 2011.

«Это не то обвинение, которым я разбрасывался бы». Cohen 2014.

Все равно что обвинять архитектуру. Pinker 2013.

«С религией или без нее». Weinberg 1999, p 48.

«Чтобы техника работала успешно». Feynman 1986.

Но Вайнберг попал в точку. Weinberg 1999, p. 207; цитата Поппера из Popper 1957, p. 244.

«Кроме того, мы должны быть осторожны». Small 2011.

«Можно упомянуть и многие другие исторические ляпы науки». Заявление Texas Charter School, Scaramanga 2013.

Недавняя инновация – золотой рис. Golden Rice Project, http://goldenrice.org/Content3-Why/why1_vad.php.

Глава 5. Почему это важно?

«Однажды хирург». Ingersoll 1900b, p. 87.

«Свободны от любых утверждений». Hutchinson 2011, p. 207.

«Фонд поддерживает проекты». Две цитаты приводятся с сайта John Templeton Foundation, «Overview of Core Funding Areas,» https://www.templeton.org/sites/default/files/overview-cfa_0.pdf.

Один из самых вопиющих случаев. Случай Кингов из книги J. W. Brown 1988; Swan and Swan 1988; Whiting 1989a, 1989b; Fraser 1999; Peters 2007; and Massachusetts Citizens for Children, http://www.masskids.org/index.php?option=com_content&id=161&Itemid=1652010.

Умерших детей. См. статью на http://www.cftf.com/comments/kidsdied.html.

В 1998 г. Сет Эссер и Рита Суэн. Asser and Swan 1998.

И виноваты здесь не только родители. Lee, Rosenthal, and Scheffler 2013; CHILD2011; National District Attorneys Association 2013; Massachusetts Citizens for Children, DBRE [death by religious exemption], http://www.masskids.org/index.php/federal-legislation-regarding-state-religious-exemption-laws.

Исламское духовенство в Афганистане, Пакистане и Нигерии. Whitaker 2007; Katme 2011.

Уважаемого члена британского мусульманского сообщества. A. M. Katme, «Islam, Vaccines, and Health,» International Medical Council on Vaccination, http://www.vaccinationcouncil.org/2011/01/20/islam-vaccines-and-health-2/.

«Вопрос вакцинации». Brian Whitaker, «Is There a Doctor in the Mosque?» Guardian, https://www.theguardian.com/commentisfree/2007/may/11/doctorinthemosque.

Статистику гибели женщин при родах. Kaunitz et al. 1984.

«У нас нет прямой информации». Gerson 2013; CBC News, «Calgary Strep Victim's Mother 'Will Be Held Accountable,' Say Police,» November 23, 2013, http://www.cbc.ca/news/canada/calgary/calgary-strep-victim-s-mother-will-be-held-accountable-say-police-1.2437558.

От 35 до 62 %. Barnes et al. 2004; McCaffrey et al. 2004.

В Ватикане, к примеру. Bentson 2010; Keneally 2014.

NCCAM финансирует исследования. Mielczarek and Engler 2012; Offit 2012.

Хотя нетрадиционная медицина часто носит светский характер. См. характеристики псевдонауки Shermer 2013.

«Представьте, что в некой общине изобретают вакцину». Stark 2001, p. 35.

Из-за этого противодействия. Babington 2006; Nature Cell Biology 2010.

Одна из самых диких форм. Информацию о ВПЧ и вакцинации см. Centers for Disease Control and Prevention, «HPV Vaccine – Questions & Answers,» www.cdc.gov/vaccines/vpd-vac/hpv/vac-faqs.htm, и «Fact Sheet: Human Papillomavirus (HPV) Vaccines,» http://www.cancer.gov/cancertopics/factsheet/prevention/HPV-vaccine.

Удивительно, но в 2007 г. губернатор Техаса Рик Перри. Eggen 2011.

Несмотря на то что исследования не показывают заметного повышения. Bednarczyk 2012.

«Серьезность ВПЧ и других заболеваний, передаваемых половым путем». Focus on the Family, «Position Statement: HPV Vaccine,» http://media.focusonthefamily.com/topicinfo/position-statement-human_papillomavirus_vaccine.pdf; см. также Cole 2007.

Хотя канадское правительство. Craine 2012.

Давление католической церкви. Boodram 2013.

Не помогают справиться с ситуацией. McCoy 2014; заявление президента Серлифа из Front Page Africa, «Liberians Urged to Observe Three Days Fast and Prayer over Ebola,» August 6, 2014, http://www.frontpageafricaonline.com/index.php/news/2589-liberians-urged-to-observe-three-days-fast-and-prayer-over-ebola.

«Поэтому намеренное причинение себе смерти». Declaration on Euthanasia, 1980, Sacred Congregation for the Doctrine of the Faith, http://www.vatican.va/roman_curia/congregations/cfaith/documents/rc_con_cfaith_doc_19800505_euthanasia_en.html.

«Согласно христианскому учению». Там же.

«Я подтверждаю, что эвтаназия есть серьезное нарушение». Иоанн Павел II 1995.

Опрос, проведенный агентством Associated Press совместно с социологическим институтом Gf K. AP-GfK poll March 2014, http://ap-gfkpoll.com/main/wp-content/uploads/2014/04/AP-GfK-March-2014-Poll-Topline-Final_SCIENCE.pdf; см. также Borenstein and Agiesta 2014.

«Когда людям демонстрируют свидетельства». Kahan 2014, p. 17.

«Мы попали на Землю как создания Божии». Цитата Санторума по Hooper 2012.

«Не буду больше проклинать землю». John Shimkus о глобальном потеплении, https://www.youtube.com/watch?feature=player_embedded&v=_7h08RDYA5E.

36 % американцев. Статистические данные из исследования Public Relations Research Institute, «Americans More Likely to Attribute Increasingly Severe Weather to Climate Change, Not End Times,» December 13, 2012, http://www.prri.org/research/prri-rns-december-2012-survey/.

«Во что мы верим». Cornwall Alliance for the Stewardship of Creation 2009.

Поскольку консервативные американцы. Malka et al. 2012; Hirsh, Walberg, and Peterson 2013.

Получают материальную выгоду от своих действий. Mervis 2011.

«Величайшая утка». Guest blogger 2009.

«Массовое международное мошенничество в науке». Piltz 2009.

«Показать людям». Цитата Консольманьо по Harris Interactive 2013.

Так, сердце подсказывает отцу Консольманьо. Iaccino 2014.

Доля тех, кто согласен с утверждением. Религиозная вера в Европе (European Commission 2010); в Америке (Newport 2011).

И по этой шкале. Paul 2009; см. также Zuckerman 2010 (анализ благополучия Скандинавии).

Я тоже проанализировал ситуацию. Coyne 2012.

«Я вижу в религии не столько загадку». Napoleon l916; цитата по Au сonseil d'etat (March 4, 1806).

В США. Norris and Inglehart 2004; Rees 2009; Delamontagne 2010; Solt, Habel, and Grant 2011.

«Религиозное убожество есть в одно и то же время». Marx 2005, p. 175.

«Наука без религии хрома». Einstein 1954, p. 46.

Взгляды Эйнштейна, которые часто перевирают. Institute on Religion in an Age of Science (http://www.iras.org/), the International Society for Science and Religion (http://www.issr.org.uk/conferences/), the Pontifical Academy of Science (http://www.casinapioiv.va/content/accademia/en/events.html).

Существует множество теорий. См. Boyer 2002, Dennett 2006.

«Изучение теологии». Paine 1848, part 2, p. 78.

«Я хочу представить». Russell 1928, p 1.

«Делать вид, что уверен». Harris 2005.

В первую очередь. Park 2008, p. 165; телефонное интервью Койна и Парка, 14 октября 2014 г.

Так было в случае. Van Biema 1998; Stauth 2013 (цитата Бриггса – с. 88–89); «Taking Faith Healing Too Far,» ABC 20/20, January 6, 1999, http://www.skeptictank.org/hs/fhkiler1.htm.

Литература

[20]

Alexander, D. D. 2010–11. "How Does a BioLogos Model Need to Address the Theological Issues Associated with an Adam Who Was Not the Sole Genetic Progenitor of Humankind?" biologos.org/uploads/projects/alexander_white_paper.pdf.

American Association for the Advancement of Science. 2006. "Statement on the Teaching of Evolution." http://archives.aaas.org/docs/resolutions.php?doc_id=443.

Angier, N. 2004. "My God Problem." American Scholar 73:131–34.

Armstrong, K. 2009. The Case for God. New York: Knopf.

Asian, R. 2005. No God but God: The Origins, Evolution, and Future of Islam. New York: Random House.

Asser, S. M., and R. Swan. 1998. "Child Fatalities from Religion-Motivated Medical Neglect." Pediatrics 101:625–29.

Astin, J. A., et al. 2006. "The Efficacy of Distant Healing for Human Immunodeficiency Virus – Results of a Randomized Trial." Alternative Theories in Health Medicine 12:36–41.

Atkins, P. 1995. "Science as Truth." History of the Human Sciences 8:97–102.

Augustine. 2002. Works of St. Augustine. Vol. 13, On Genesis. Edited by J. E. Rotelle, translation and notes by E. Hill. Hyde Park, NY: New City Press.

Aus, M. 2012. "Conversion on Mount Improbable: How Evolution Challenges Christian Dogma." http://old.richarddawkins.net/articles/645853-conversion-on-mount-improbable-how-evolution-challenges-christian-dogma.

Aviles, J. M., et al. 2001. "Intercessory Prayer and Cardiovascular Disease Progression in a Coronary Care Unit Population: A Randomized Controlled Trial." Mayo Clinic Proceedings 76:1192–98.

Ayala, F. J. 2007. Darwin's Gift to Science and Religion. Washington, DC: Joseph Henry Press.

______. 2012. "Darwin and Intelligent Design." In The Blackwell Companion to Science and Christianity, edited by J. B. Stump and A. G. Padgett, pp. 283–94. Oxford: Wiley-Blackwell.

Baars, B. [" W. P. Banks, and J. B. Newman, eds. 2003. Essential Sources in the Scientific Study of Consciousness. Cambridge, MA: Bradford Books/MIT Press.

Babington, C. 2006. "Stem Cell Bill Gets Bush's First Veto." Washington Post, July 20. http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2006/07/19/AR2006071900524.html.

Baggini, J. 2011. "The Myth That Religion Is More About Practice Than Belief." Guardian, «Comment Is Free,» December 9. http://www.guardian.co.uk/commentisfree/2011/dec/09/myth-religion-practice-belief. Summary at http://julianbaggini.blogspot.com /2011/12/churchgoers-survey.html.

______. 2012a. "How Science Lost Its Soul and Religion Handed It Back." In The Blackwell Companion to Science and Christianity, edited by J. B. Stump and A. G. Padgett, pp. 510–19. Oxford: Wiley-Blackwell.

______. 2012b. "Atheists, Please Read My Heathen Manifesto." Guardian, «Comment Is Free,» March 25. http://www.theguardian.com/commentisfree/2012/mar/25/atheists-please-read-heathen-manifesto.

Bains, S. 2011. "Questioning the Integrity of the John Templeton Foundation." Evolutionary Psychology 9:92–115.

Banerjee, K., and P. Bloom. 2013. "Would Tarzan Believe in God?: Conditions for the Emergence of Religious Belief." Trends in Cognitive Sciences 17:7–8.

Barbour, I. G. 2000. When Science Meets Religion: Enemies, Strangers, or Partners? San Francisco: HarperOne.

Barna Research. 2011. "Six Reasons Why Young Christians Leave the Church." Barna Group. https://www.barna.org/teens-next-gen-articles/528-six-reasons-young-christians-leave-church.

Barnes, P. M., et al. 2004. "Complementary and Alternative Medicine Use Among Adults: United States, 2002." Advance Data, no. 343:1–19. Bartal, I. B. – A., J. Decety, and P. Mason. 2011. «Empathy and Pro-social Behavior in Rats.» Science 334:1427–30.

Bartal, I. B. – A., et al. 2014. "Pro-social Behavior in Rats Is Modulated by Social Experience." elife 3:10.7554/eL//e.01385.

Bednarczyk, R. A" et al. 2012. "Sexual Activity-Related Outcomes After Human Papillomavirus Vaccination of 11– to 12-Year Olds." Pediatrics 130:798–805.

Benson, H., et al. 2006. "Study of the Therapeutic Effects of Intercessory Prayer (STEP) in Cardiac Bypass Patients: A Multicenter Randomized Trial of Uncertainty and Certainty of Receiving Intercessory Prayer." American Heart Journal 151:934–42.

Bentson, C. 2010. "Pope's Exorcist Says the Devil Is in the Vatican." ABC News, March 11. http://abcnews.go.com/Travel/chief-exorcist-rev-gabriele-amorth-devil-vatican/story?id=10073040.

Bernstein, A. A. 2006. "The Tragedy of Theology: How Religion Caused and Extended the Dark Ages." Objective Standard 1:11–37. Bickel, В., and S. Jantz. 1996. Bruce and Stan's Pocket Guide to Talking with God. Eugene, OR: Harvest House.

Bishop, G. F., et al. 2010. "Americans' Scientific Knowledge and Beliefs About Human Evolution in the Year of Darwin." Reports of the National Center for Science Education 30:16–18.

Bloom, P. 2013. Just Babies: The Origin of Good and Evil. New York: Crown.

______. 2014. "Did God Make These Babies Moral? Intelligent Design's Oldest Attack on Evolution Is as Popular as Ever." New Republic, January 13. http://www.newrepublic.com/article/116200/moral-design-latest-form-intelligent-design-its-wrong.

Bonhoeffer, D. 1967. Letters and Papers from Prison. Edited by E. Bethge. New York: Macmillan.

Boodram, K. 2013. '"Denial of HPV Vaccines Will Cost More Lives.'" Trinidad Express Newspapers, February 1. http://www.trinidadexpress.com/news/_Denial_of_HPV_vaccines_will_cost_more_lives_-189463051.html.

Borenstein, S., and J. Agiesta. 2014. "Poll: Big Bang a Question for Most Americans." The Big Story, April 21. http://bigstory.ap.org/article/poll-big-bang-big-question-most-americans.

Boyer, P. 2002. Religion Explained: The Evolutionary Origins of Religious Thought. New York: Basic Books.

Branch, C. 1995. "The Jesus Seminar: The Slippery Slope on the Road to Heresy." Watchman Fellowship 12. http://www.watchman.org/articles/other-religious-topics/the-jesus-seminar-the-slippery-slope-to-heresy/.

Brosnan, S. F. 2011. "A Hypothesis of the Co-evolution of Cooperation and Responses to Inequity." Frontiers in Neuroscience 5:43.

______. 2013. "Justice– and Fairness-Related Behaviors in Nonhuman Primates." Proceedings of the National Academy of Sciences 110:10416–23.

Brown, D. 1991. Human Universals. New York: McGraw-Hill.

Brown, J. W. 1988. "'I'm in So Much Pain.' Transcripts Describe Young Christian Scientist's Agonizing Death." Phoenix Gazette, October 21, pp. Al, A4.

Carrier, R. 2010. "Christianity Was Not Responsible for Modern Science." In The Christian Delusion, edited by J. W. Loftus, pp. 396–419. Amherst, NY: Prometheus Books.

Carroll, S. 2012. "Does the Universe Need God?" In The Blackwell Companion to Science and Christianity, edited by J. B. Stump and A. G. Padgett, pp. 185–97. Oxford: Wiley-Blackwell.

______. 2013. "Science, Morality, Possible Worlds, Scientism, and Ways of Knowing." http://www.preposterousuniverse.com/blog/2013/03/07/science-morality-possible-worlds-scientism-and-ways-of-knowing/.

Charlton, В., and A. Verghese. 2010. "Caring for Ivan Ilyich." Journal of General Internal Medicine 25:93–95.

Сноски

1

Бремя доказывания (лат.).

2

Креационизм (от лат. creatio, род. п. creationis – творение) – теологическая и мировоззренческая концепция, согласно которой основные формы органического мира (жизнь), человечество, планета Земля, а также мир в целом рассматриваются как непосредственно созданные Творцом или Богом. – Здесь и далее прим. ред.

3

Апофатическое богословие (др.-греч. «отрицательный») – богословский метод, заключающийся в выражении сущности Божественного путем последовательного отрицания всех возможных его определений как несоизмеримых ему, познании Бога через понимание того, чем Он не является. В противоположность положительным определениям утверждаются отрицательные: начиная, например, с «безгрешный», «бесконечный», «бессмертный» и заканчивая «ничто».

4

«Соломенное чучело» – логическая уловка, заключающаяся в создании фиктивной точки зрения и ее опровержении. Один из участников спора искажает какой-либо тезис своего оппонента, подменяя его похожим, но более слабым или абсурдным. А затем опровергает этот искаженный аргумент, создавая при этом видимость того, что был опровергнут первоначальный тезис.

5

Тонкая настройка Вселенной – концепция в теоретической физике, согласно которой в основе Вселенной и ряда ее составляющих лежат не произвольные, а строго определенные значения фундаментальных констант, входящих в физические законы. В состав минимального списка этих фундаментальных мировых констант обычно включают скорость света, гравитационную постоянную, постоянную Планка, массы электрона и протона, а также заряд электрона.

6

Буайе П. Почему мы верим: Природа религиозного мышления. – М.: Альпина нон-фикшн, 2017.

7

Харрис С. Конец веры. Религия, террор и будущее разума. – М.: Эксмо, 2011.

8

Докинз Р. Бог как иллюзия. – М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2015.

9

Джемс У. Многообразие религиозного опыта. – М.: КомКнига, 2014.

10

Аквинский Ф. Сумма теологии. В 4-х т. – М.: Либроком, 2013–2014.

11

Экзегетика, экзегеза (др.-греч. от «истолкование, изложение») – раздел богословия, в котором истолковываются библейские тексты; учение об истолковании текстов, преимущественно древних, первоначальный смысл которых затемнен вследствие их давности или недостаточной сохранности источников.

12

Супернатурализм – направление мысли, которое допускает наличие сверхприродной и даже сверхразумной действительности. Эта действительность должна познаваться или посредством особой функции духа (веры, предчувствия, духовной интуиции, экстаза), или при помощи превосходящего наше понимание источника познания – откровения.

13

Саган К. Мир, полный демонов. Наука – как свеча во тьме. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

14

Согласно этой точке зрения, распространенной в христианстве, пробелы в научных знаниях принимаются как очевидность, или доказательство, существования Бога.

15

Бернард Мейдофф – американский бизнесмен, бывший председатель совета директоров фондовой биржи NASDAQ. В 2008 г. был обвинен в создании крупнейшей в истории финансовой пирамиды. За свою аферу был приговорен к 150 годам тюремного заключения.

16

Триверс Р. Обмани себя. Как самообман помогает нам выжить. – СПб.: Питер, 2012.

17

Сциентизм – общее название идейной позиции, представляющей научное знание наивысшей культурной ценностью и основополагающим фактором взаимодействия человека с миром. Сциентизм сам по себе не является стройной системой взглядов, а скорее может рассматриваться как определенная ориентация различных систем. Кроме того, в английском языке слово «сциентизм» имеет отчетливую негативную коннотацию.

18

Зеленая революция – комплекс изменений в сельском хозяйстве развивающихся стран, имевших место в 1940–1970-х гг. и приведших к значительному увеличению мировой сельскохозяйственной продукции. Включал в себя активное выведение более продуктивных сортов растений, расширение ирригации, применения удобрений, пестицидов, современной техники.

19

Печально известный медицинский эксперимент, длившийся в 1932–1972 гг. в городе Таскиги штата Алабама. Исследование проводилось под эгидой Службы общественного здравоохранения США и имело целью исследовать все стадии заболевания сифилисом на 600 испольщиках из числа бедного афроамериканского населения (причем 201 из них не был заражен сифилисом до начала эксперимента).

20

Список литературы публикуется в сокращении. С полным списком источников можно ознакомиться по ссылке http://www.alpina.ru/vera/.

Content

Джерри Койн
Вера против фактов: Почему наука и религия несовместимы

Предисловие Сотворение этой книги

Глава 1 Проблема

Глава 2 Что именно несовместимо?

Что такое наука?

Возможность опровергнуть путем экспериментов и наблюдений

Сомнения и критичность

Воспроизведение и контроль качества

Экономность

Жизнь с неопределенностью

Коллективность

Что такое религия?

Ищет ли религия истину?

Экзистенциальные утверждения: существует ли Бог?

Другие эмпирические утверждения религии

Писание: точный рассказ или аллегория?

Теория эволюции: самая серьезная проблема

Бывает ли вера без притязаний на истину?

Несовместимость

Конфликт методов

Вера

Авторитет как арбитр истины

Возможность опровержения

Выбираем «истины» по вкусу из Писания или авторитетных трудов

Превращение научной необходимости в богословскую добродетель

Выдумывание ответов на сложные и неразрешимые вопросы

Двойные стандарты по отношению к собственным религиозным убеждениям и положениям других религий

Научная истина прогрессивна и кумулятивна, теологическая «истина» – нет

Конфликт результатов

Конфликт философий

Глава 3 Почему примиренчество терпит неудачу

Разновидности примиренчества

Логическая совместимость

Психологическая совместимость

Синкретизм

Трюк с непересекающимися магистериями

Наука против сверхъестественного

Как насчет чудес?

Три прецедента

Адам и Ева

Мормонизм и происхождение американских индейцев

Теистическая эволюция

Была ли эволюция человека неизбежной?

Теологические проблемы, связанные с теистической эволюцией

Глава 4 Вера наносит ответный удар

Новая естественная теология

Доказательство Бога от тонкой настройки

Доказательство Бога от морали

Доказательство Бога от истинной веры и разума

Действительно ли наука – единственный «способ познания»?

Выдумка о сциентизме

Наука не может доказать, что Бога не существует

Наука основана на вере

Религия положила начало науке

Наука творит зло

Наука нередко ошибается, а ее результаты ненадежны

Глава 5 Почему это важно?

Жестокое обращение с детьми: вера вместо лекарств

Противодействие исследованиям и вакцинации

Противодействие эвтаназии

Отрицание глобального потепления

Бывает ли вера полезна?

Возможен ли диалог между наукой и религией?

Благодарности

Примечания

Литература

Сноски