Глен Мид

Кровь фюрера

Моим родителям Тому и Кармель

Благодарности

Хотелось бы поблагодарить всех людей из Европы и Южной Америки, которые поспособствовали написанию этой книги. В особенности мне бы хотелось поблагодарить:

В Берлине: сотрудников Берлинского центра документации, посольства США, особенно Дэвида Марвелла и доктора Ричарда Кэмпбелла, которые позволили мне ознакомиться с оригиналами документов; Акселя Виглински, исполнительного директора службы безопасности Рейхстага; доктора Бозе и Ганса Кристофа Бонферта из берлинского Министерства внутренних дел; Берлинское федеральное управление защиты конституции; сотрудников информационного бюро Вермахта.

В Вене: администрацию венского Центрального кладбища.

В Страсбурге: Жана-Поля Шове.

В Парагвае: Карлоса да Роса.

Кроме того, мне хотелось бы выразить благодарность Дженет Донохью и профессору Джиму Джексону из Колледжа Святой Троицы в Дублине.

Многие из тех, кто помогал мне, и из Европы, и из Южной Америки, пожелали остаться неназванными; им выражаю искреннюю признательность.

Хочу поблагодарить моего редактора Джорджа Лукаса из издательства «Ходдер и Стафтон» за его профессионализм и безграничный энтузиазм при работе над этой книгой, а также Била Масси за его проницательные и бесценные советы.

Так мы и плывем вперед, всегда против течения, а оно все сносит и сносит нас обратно в прошлое.

Ф. Скотт Фицжеральд. Великий Гэтсби

Пролог

Было лето, и солнце отражалось в голубой воде, но пляж был пустынным. Молодой доктор, держа мальчика за руку, ждал у ворот коттеджа. Мальчик дрожал от страха, но не плакал.

Когда мальчик увидел, как по узкой песчаной дорожке к воротам подъезжает маленький серый «остин», сердце начало выскакивать у него из груди. На маме было ярко-синее хлопковое платье. Она казалась очень красивой, но когда она вышла из машины и сняла темные очки, мальчик увидел, что ее карие глаза заплаканы.

Когда она подошла, мальчик отпустил руку доктора и бросился к маме. Она обняла его, и он почувствовал запах ее духов, почувствовал, как ее любовь окутывает его, и ему сразу стало лучше. Он вцепился в ее хлопковое платье, а она его поцеловала.

— Все в порядке, Джозеф. Мама приехала. Все в порядке.

Молодой доктор протянул женщине руку.

— Миссис Фолькманн, меня зовут доктор Рис. Могу я с вами поговорить?

Мальчик увидел, как мама оглянулась на маленький белый коттедж, расположенный недалеко от пляжа. Одно окно было открыто, и ярко-зеленые занавески опускались и поднимались под дуновением прохладного морского бриза, но в той комнате, где спал отец, окно было закрыто. В очаровательном крошечном саду было полно цветов, за развевавшимися занавесками можно было разглядеть полированный «стейнвей» и фотографии в серебряных рамках на каминной полке.

Мать посмотрела на доктора.

— Мой муж… Как он?

— Я дал ему снотворное. Он проспит как минимум восемь часов.

Женщина сжала руку мальчика, словно пытаясь подбодрить его, и они пошли к пляжу.

Волны разбивались о влажные скалы, а солнце искрилось на гальке пляжа.

— Боюсь, ему плохо. Именно поэтому я вам и позвонил. Парнишка очень помог мне. — Доктор улыбнулся мальчику. — Он бежал всю дорогу до дома доктора Мансфилда в деревне, чтобы позвать меня. — Доктор потрепал мальчика по голове и взглянул на женщину. — Расскажите мне о вашем муже, миссис Фолькманн. У него всегда были такие проблемы со здоровьем?

— А доктор Мансфилд вам не сказал?

Доктор покачал головой.

— Нет, к сожалению. Он сейчас в отпуске, а я лишь подменяю его. Но если это произойдет снова, мне хотелось бы быть к этому готовым.

Они дошли до пляжа. Большие волны накатывались на скалы и гальку, от шума прибоя гудело в ушах. Доктор присел на песчаный холмик. Мама мальчика села рядом с ним. Порывшись в сумочке, она достала пачку сигарет. Она долго не могла прикурить, и мальчик заметил, какая она бледная и уставшая.

— У него это уже давно. Это приходит и уходит.

— А что провоцирует приступы?

— Газетная статья. Иногда радио- или телепередача. Иногда просто определенная погода или время года. Постепенно это все накапливается и провоцирует приступ.

У доктора был удивленный вид.

— Я не понимаю. А в чем же причина, миссис Фолькманн?

Волны бились о скалы, и мальчик не расслышал слов матери. Ее голос затерялся в шуме прибоя, но мальчик увидел выражение отвращения на лице доктора.

— О Боже… Я даже предположить не мог. Это просто ужасно. — Какое-то время доктор подбирал слова, а потом сказал: — Насколько я понимаю, его осматривали специалисты?

— Доктор, можно рационализировать воспоминания, но нельзя стереть их. Нельзя забрать их у того, кто что-то знает.

— Но вы же справились. А вам было не легче, насколько я понимаю.

Мальчик увидел, что мама качает головой.

— Я справилась, это правда. Но то, что они сделали с моим мужем, это… ужасно.

— Мне очень жаль. К сожалению, я ничем не могу вам помочь, не так ли?

— Не можете. Но спасибо за заботу. — В ее карих глазах промелькнула улыбка, когда она взглянула на мальчика. — Джозеф очень помог. Иметь ребенка… это очень помогло нам обоим.

Внезапно доктор показался ей юным и беспомощным. Волны опять накатились на пляж, окруженный скалами. Повисло долгое молчание. Доктор смущенно посмотрел на маму мальчика, не зная, что сказать.

— Когда я позвонил в театр, менеджер сказал, что вам, наверное, придется отменить сегодняшнее выступление. Должно быть, вам очень трудно. Я имею в виду ситуацию с вашим мужем.

— В общем-то нет. Когда такое происходит, мы с Джозефом справляемся.

— Однажды я видел ваше выступление в Лондоне. Мне очень понравилось, миссис Фолькманн.

— Вы очень добры, благодарю вас. И спасибо за то, что пришли к моему мужу.

Доктор медленно поднялся и отряхнул песок с брюк.

— Ну, я, наверное, уже пойду. Если ему станет хуже, дайте ему две таблетки. — Вытащив упаковку таблеток из кармана, он протянул их женщине. — Тогда он проспит еще восемь часов. Непременно позвоните мне, если вам что-нибудь понадобится. Всего доброго, миссис Фолькманн.

Доктор пожал ей руку и пошел к машине. Мальчик проводил его взглядом. Машина двинулась вниз по песчаной дороге.

Мальчик повернулся к маме и увидел, как она бросила сигарету в волны. Она печально смотрела на море.

— Мам…

— Что, солнышко?

— Что они сделали с папой?

Женщина повернулась к нему, и ее глаза внезапно наполнились слезами. Она притянула его к себе.

— Что-то очень плохое, Джозеф. С твоим папой произошло что-то очень плохое. Поэтому мы всегда должны ему помогать. Поэтому ему так нужна наша любовь.

Она крепко прижала его к груди. Мальчик спросил:

— Эти люди, они и тебе сделали больно, мам?

Мама посмотрела ему в глаза, а потом отвернулась, прижав его к себе еще крепче. Мальчик знал, что она плачет.

— Да, Джозеф. Они и мне сделали больно. — В ее голосе звучала горечь.

Мальчик отстранился от матери и погладил ее по лицу.

— Эти люди, которые сделали больно тебе и папе… Они вас больше не обидят! Я о вас позабочусь, мам.

Он увидел, как мать вытерла слезы и улыбнулась. Когда она заговорила, ее голос звучал так, как в те минуты, когда она говорила с папой во время приступов. Словно своей улыбкой и бодрым настроем она могла отогнать все плохое, что произошло с ней и с папой.

— Конечно, защитишь, солнышко. — Она рассмеялась.

Убрав волосы с его лба, она поцеловала его, вытерла слезы и встала.

— Пойдем, Джозеф. Нам нужно позаботиться о папе.

Маленький мальчик протянул маме руку, и она крепко сжала ее. Они пошли назад, к коттеджу.

ЧАСТЬ 1

Глава 1

АСУНСЬОН, ПАРАГВАЙ. ЮЖНАЯ АМЕРИКА

Когда врачи в частной клинике «Сан-Игнасио» сказали Николасу Царкину, что он умрет, старик мрачно кивнул, дождался ухода врачей, а потом, не говоря ни слова, оделся, сел в свой «мерседес» и проехал три квартала от клиники до угла Кале-Пальмы.

Припарковав машину, он прошел немного назад, к маленькому коммерческому банку на углу, толкнул турникет и сказал менеджеру, что хочет открыть свою ячейку.

Менеджер сразу же приказал старшему клерку спуститься со стариком в подвал: в конце концов, сеньор Царкин был ценным клиентом.

— А потом пускай уходит. Я хочу остаться один, — сказал Царкин в своей обычной резкой манере.

— Конечно, сеньор Царкин. Спасибо, сеньор Царкин. — Менеджер еще раз вежливо поклонился на прощание. — Buenos dias, сеньор Царкин.

Менеджер в синем костюме раздражал Царкина — собственно, как всегда, но этим утром его поклоны, расшаркивания и заискивающая улыбка, приоткрывавшая золотые зубы, особенно выводили старика из себя.

Buenos dias. Доброе утро. Да что в нем такого доброго?

Он только что узнал, что жить ему осталось меньше двух суток, а боль в желудке разъедала его, как кислота. Это было просто нестерпимо. Он чувствовал себя слабым, ужасно слабым, несмотря на обезболивающее. Чему тут улыбаться? Что в этом утре такого доброго?

Это последнее утро в его жизни, и теперь он знает, что ему делать.

Но, по правде говоря, Царкин чувствовал странное облегчение: вскоре весь этот обман закончится. Спускаясь за клерком в прохладу подвала, он видел свое отражение на холодной поверхности стен из нержавеющей стали. Царкину было восемьдесят два, а еще полгода назад ему давали семьдесят. Тогда он был в хорошей форме, правильно питался, не курил и редко пил. Все говорили, что он доживет до ста лет.

Они ошибались.

Отражение на стальной стене говорило о его теперешнем состоянии: худой, истощенный, он уже сейчас походил на труп, а кровотечение в желудке было настолько сильным, что Царкин чувствовал, как из него вытекает жизнь. Но у него было дело — какой бы сильной ни была боль, что бы ни говорили врачи. А когда все это закончится, он сможет упокоиться с миром — навсегда.

Если только не существует Бога и загробной жизни. Тогда ему придется расплачиваться за свои грехи. Но в этом Царкин сильно сомневался. Справедливый Боженька не позволил бы ему прожить столь долгую, наполненную событиями, богатую жизнь после всего, что он сделал. Нет, ты попросту умираешь, тут все очень просто. Тело обратится в прах, и ты исчезнешь навсегда. Не будет ни боли, ни рая, ни ада. Лишь Великое Ничто.

На это он надеялся.

Клерк открыл металлические ворота и проводил его в подвал. Комната была маленькой — шесть на шесть метров, с холодным мраморным полом. Клерк посмотрел на ключ в его руке, провел пальцем по блестящим стальным ячейкам, выстроившимся вдоль одной из стен, нашел ячейку Царкина, вытащил и открыл ее своим ключом, а затем поставил содержимое на деревянный стол в центре комнаты. После этого он удалился.

Царкин знал процедуру: нужно будет нажать на кнопку на столе, когда он захочет выйти отсюда. Он увидел, как клерк закрывает металлические ворота и поднимается по мраморным ступенькам, а потом Царкин остался один. Подвал был холодным и тихим, как морг, и старик невольно вздрогнул. «Вскоре и я буду там, — подумалось ему. — Вскоре эта боль прекратится». Присев к столу, он придвинул к себе маленький металлический ящик, вставил ключ и открыл крышку. Потом он вытащил содержимое — документы — и разложил их на полированном столе.

Здесь было все. Документы на его земли, ключ к его прошлому. Он задумался на мгновение о том, что еще необходимо сделать, о том, как приятно будет насладиться, в последний раз потакая своим слабостям. Однако на самом деле ему уже ничего не хотелось. Боль все делала невыносимым. Кроме того, он уже насладился в этой жизни всем, чем только возможно. Он собрал содержимое ячейки, аккуратно сложил документы в стопочку и положил их в старый большой конверт, в котором раньше держал некоторые из документов. Получился увесистый сверток. Потом Царкин нажал на кнопку вызова клерка.

«Уже скоро, — подумал старик, через минуту услышав шаги клерка, эхом отдающиеся на мраморных ступеньках. — Уже скоро все закончится».

Он услышал, как открываются металлические ворота, и закрыл крышку пустого ящика. Оставив ключ на столе, он пошел к воротам.

Дом стоял на улице Калле-Игуасо, на окраине города. Белый, огромный, окруженный высокими стенами, он был едва виден с дороги. Это был самый престижный район Асунсьона, но Царкин мог себе позволить жить здесь. Открыв при помощи пульта кованые ворота, он проехал по извилистой асфальтовой дорожке и припарковал «мерседес» на покрытой гравием площадке у входа в дом.

Буркнув что-то в ответ на приветствие дворецкого-mestizo[1], который открыл дверь, Царкин прошел в свой обитый деревом кабинет и запер дверь изнутри. В кабинете было тепло. Слишком тепло. Расстегнув две верхних пуговицы на рубашке, Царкин взглянул на пышный ухоженный сад, перечные деревья и пальмы за окном. У него было много недвижимости в Асунсьоне и три фермы в пригородном районе Чако, но этот особняк был его любимым.

Он сел за полированный деревянный стол и выложил содержимое принесенного с собой конверта на блестящую поверхность, а потом принялся рассматривать документы.

Сначала он открыл паспорт. Николас Царкин. Хорошо. Вот только он не был Николасом Царкиным. На самом деле его звали… Боже, он почти забыл свое настоящее имя! А когда он произнес его, оно показалось таким ненастоящим, что он вымученно улыбнулся. Так долго жить во лжи! Он отложил паспорт.

Его разыскивали в полудюжине стран мира. Когда-то под этим старым, почти забытым именем он совершал ужасные вещи. Он вызывал у людей чудовищную боль, заставлял их умирать мучительной смертью. Однако правда была в том, что сам он боль выносить не мог. Он прервал себя: времени на раздумья не было. Сделай это.

Он рассортировал документы. Эти старые потертые документы… На них записано все его прошлое. Он перечитал их вновь. И снова вспомнил все то, что являлось ему в ночных кошмарах: ужас на лицах его жертв, кровь, насилие. Но раскаяния он не чувствовал.

Он смог бы сделать все это снова, без проблем.

Отложив документы в сторону, он вытащил из ящика несколько чистых листов бумаги и конверт и начал писать. Через пятнадцать минут, дописав, он запечатал конверт и сунул его в карман, а потом подошел к камину, сжимая в руках документы, вынутые из ячейки камеры хранения, и сложил их за решеткой. Вытащив спичку из коробка, который всегда лежал на каминной полке, он поджег бумаги. Потом подошел к стенному сейфу, скрытому за картиной в раме, написанной маслом, отодвинул картину и набрал код.

Отобрав нужные документы и удостоверившись, что в сейфе не осталось никакого компромата, он вернулся к камину, глядя, как пламя лижет листы. Он стал подкладывать в огонь документ за документом, и наконец в топке не осталось ничего, кроме черного пепла. Он поворошил кочергой пепел. Огонь сделал свое дело. Не осталось ничего.

Сделав все необходимое, старик вышел из дома. Подъехав к зданию почты, расположенной в нескольких кварталах, он купил марку и отправил конверт экспресс-почтой. Вернувшись домой, он на этот раз поставил машину в гараж и снова поднялся в кабинет.

«Сделай это быстро», — прозвучал голос в его голове.

Раздумывать времени не было. Некогда было подумать и о том, какая ему предстоит боль. Из верхнего ящика полированного стола он вытащил длинноствольный кольт 45-го калибра, проверил, полностью ли он заряжен, а потом поднес дуло ко рту, и его губы сомкнулись на холодном металле.

Он нажал на курок.

Все закончилось через долю секунды. Царкин так и не услышал выстрела, который отбросил его назад, разнеся полчерепа. Пуля пробила ему затылок, и обломки костей и окровавленного мозга разлетелись за его спиной, забрызгав белые стены серым и красным, а свинцовая пуля впилась в дерево под потолком.

Меньше секунды чудовищной боли.

В сущности, едва ли Николас Царкин мог пожелать себе более быстрой и безболезненной смерти.

Глава 2

АСУНСЬОН, ПАРАГВАЙ. СРЕДА, 23 НОЯБРЯ

Руди Эрнандес ждал, пока девушка пройдет регистрацию. Куря сигарету, он с удовольствием рассматривал ее фигуру. В аэропорту было людно, вокруг суетились пассажиры, но Руди не отводил глаз от девушки.

«Эй, вспомни о том, кем она тебе доводится», — сказал он себе. Но он ничего не мог с собой поделать. Он наслаждался видом длинных гладких загорелых ног девушки и идеально круглой попки, обтянутой узкой короткой летней юбкой красного цвета.

Да, выглядела она отлично. Он улыбнулся сам себе. В нем заговорила испанская кровь. Руди нравились женщины. А в особенности ему нравилась Эрика.

Она обернулась и улыбнулась ему. Получив паспорт и билет, она взяла сумочку со стола и пошла к нему, а он погасил сигарету, растерев ее на мраморном полу.

— Все в порядке? — Он улыбнулся.

Эрика кивнула.

— Я улетаю через пятнадцать минут. У нас есть время на кофе?

— Да, конечно.

Он взял ее сумочку, и они прошли в кафе-бар. Они нашли свободный столик и заказали два кофе и два бренди. Официант принес заказ, и Эрика отпила кофе. Руди думал, сказать ли ей, поведать ли о том, что он чувствует?

— Что у тебя на уме, Руди? Твоя статья для газеты?

Руди Эрнандес уже хотел было покачать головой. Он собирался сказать Эрике: нет, не статья, все дело в тебе, в моих чувствах к тебе. Девушка была младше его на пять лет — ей было двадцать пять, и каждый раз, когда он видел ее после долгого отсутствия, она казалась ему еще красивее. Она подстригла свои когда-то длинные светлые волосы, и теперь короткие пряди обрамляли ее милое лицо, подчеркивая высокие скулы. Фигура стала пышнее, бедра и грудь — больше, теперь она выглядела более женственно. Она начала краситься: розовая помада, синяя тушь для ресниц. Это ей шло.

Но Руди просто кивнул.

— Да, статья.

Это была ложь, но мог ли он сказать ей правду? Да, он думал о статье, над которой работал, он рассказал ей о ней, но это было не главное. Главным были Эрика и его желание не отпускать ее.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне быть осторожным, — сказала девушка, посерьезнев. — Обещаешь?

Он спокойно улыбнулся, глядя девушке в глаза.

— Я всегда осторожен, Эрика. Ты же знаешь. Иногда слишком осторожен.

У нее были светлые волосы, и этим она так отличалась от южноамериканских женщин, темнокожих женщин из пригородов, которые всегда обращали на нее внимание. Индианка, продававшая цветы на Калле-Эстелла, попросила разрешения прикоснуться к светлым волосам Эрики, она утверждала, что это принесет ей счастье. «Она так прекрасна! — Пожилая женщина улыбнулась, гладя Эрику по волосам. Она взглянула на Руди. — Она принесет счастье нам обоим. Поверьте».

Он видел, как на нее смотрят латиносы. Знал, о чем они думают, и не винил их. Он сам думал об этом. Ему снова вспомнился тот день, который они провели в горах, в джунглях почти на границе с Бразилией. День, когда они отправились на экскурсию. Как они были близки тогда!

Он заметил озабоченность на ее лице.

— Ты собираешься просить Мендосу помочь тебе со статьей?

Руди пожал плечами.

— Статья? Может быть, речь идет о чем-то большем. Но у меня нет доказательств, Эрика. Нет настоящих доказательств. Только слова Родригеса. И фотографии.

Он не стал повторять то, что уже рассказывал ей. Он не хотел ее пугать. Ему вспомнился вид загорелого тела Родригеса, лежащего на холодном металлическом столе морга городской больницы. Вспомнил, как его стошнило, когда сотрудник морга откинул белую простыню и Руди увидел изувеченную окровавленную плоть. Подавив страх, шевельнувшийся внутри, Руди наклонился к Эрике. Сладкий запах духов возбуждал его.

— Мне надо действовать не спеша, Эрика. Осторожно. Мне остается только надеяться на удачу. — Он протянул руку и погладил ее пальцы. А ему так хотелось сжать ее в объятиях и приласкать! — Но я обещаю тебе, что буду осторожен.

Она улыбнулась ему. Он почувствовал, как его тело реагирует на ее улыбку. Если бы он был с ней в спальне в этот момент, у него, вероятно, хватило бы смелости поцеловать ее, притянуть к себе, заняться с ней любовью. Интересно, как бы она отреагировала, эта хладнокровная белокурая гринго? Согласилась бы она на это, или взглянула бы на него со странным выражением лица и сказала бы: «Руди… не надо так шутить!»?

Он смотрел, как Эрика потягивает бренди, держа бокал обеими руками.

— А что насчет тех людей, которые, по твоим словам, убили Родригеса?

— А что?

— Они не придут за тобой? Они не станут думать, что ты можешь все рассказать полиции?

Эрнандес улыбнулся. Он видел, что она боится, и пытался казаться невозмутимым, пытался подбодрить ее.

— Это невозможно. В первую очередь потому, что люди, убившие Родригеса, не знают меня, никогда меня не видели и не подозревают о моем существовании. Я в этом уверен.

— Но что будет, когда эту статью напечатают?

Эрнандес отпил кофе. Тот был слишком горьким. Скривившись, он отодвинул чашку.

— Если статью напечатают. Я могу сказать в газете, чтобы мое имя не называли. Это не проблема. И у меня есть пара друзей в полиции, они защитят меня в случае необходимости.

Девушка смотрела, как, сунув руку в карман, он вытащил связку ключей и начал вертеть ее в руках.

Руди Эрнандес был красивым мужчиной. Он всегда так спокойно улыбался, словно жизнь была лишь шуткой, игрой. Каштановые волосы и прическа с мальчишеской челкой делали его моложе. Даже хорошо заметный шрам, пересекавший правую щеку, не портил его внешность, наоборот, придавал ему некую экстравагантность. Эрика смотрела, как он играет с ключами, крутя их в пальцах.

Он увидел, что она смотрит на ключи, и улыбнулся ей.

— Я уже говорил тебе вчера вечером: все, что у меня есть на этих людей, — в безопасном месте, туда никто не сунется, так что не беспокойся, Эрика, я буду осторожен.

В ее глазах мелькнула озабоченность. Девушка улыбнулась. Она прикоснулась к его пальцам.

Свободной рукой он положил ключи обратно в карман. Он чувствовал себя так близко к ней, так близко…

— Эрика…

— Да?

Он снова собрался рассказать ей о своих чувствах, как вдруг металлический женский голос зазвучал из динамиков, объявляя начало посадки на ее самолет. Она нежно отпустила его руку и начала собираться.

— Что, Руди?

Он покачал головой, и их глаза встретились. Он встал.

— Ничего. Пойдем, тебе пора на посадку.

Он проводил ее до поста контроля, помог донести сумку. Когда они остановились у таможенного поста, он поставил на ленту транспортера ее багаж и сказал:

— Передавай всем привет.

При этом он заглянул в ее глубокие голубые глаза.

— Передам.

Она собиралась поцеловать его в щеку, но он повернул ее голову и нежно поцеловал в губы. Ее губы были такими нежными, теплыми, он вновь почувствовал запах ее духов, ее тела и хотел удержать ее, но она отстранилась.

— Auf Wiedersehen, Руди.

— Auf Wiedersehen, Эрика. Приятного полета.

Он провожал ее взглядом, пока она шла к выходу. У ворот она остановилась и помахала рукой. Он махал ей в ответ, пока не потерял ее из виду, пока ее не поглотила толпа пассажиров.

Эрнандес сокрушенно покачал головой и вздохнул. Нужно было сказать ей то, что хотел. Нужно было сказать ей, что он любит ее, ведь он действительно любил эту женщину.

Громкоговоритель ожил опять, и снова резкий металлический женский голос заполнил собой терминал.

— Сеньор Руди Эрнандес, подойдите, пожалуйста, к диспетчерской. Сеньор Руди Эрнандес, подойдите, пожалуйста, к диспетчерской.

Девушка из диспетчерской вручила ему записку. Мендоса, телефон редактора, записанный на листке бумаги. Руди нашел телефонную будку и позвонил. Трубку взял сам Мендоса.

— Si?

— Это Руди. Я в аэропорту.

— Buenas tardes, amigo[2]. Хорошо некоторым. А мне вот приходится потеть в жарком офисе, чтобы заработать на хлеб насущный.

Руди ухмыльнулся.

— Мне передали сообщение. Что случилось? — Он порылся в карманах и, найдя сигареты, прикурил.

— Ну что, ты уже закончил с той сексуальной красоткой гринго? — спросил Мендоса.

— Эй, прояви-ка уважение и помни, о ком говоришь, — сказал Руди, улыбнувшись. — Ладно, что там у тебя? Что-то горяченькое?

— Ограбление с применением насилия на Калле-Энрико и пожилой мужчина, покончивший жизнь самоубийством. Что выберешь? Виктор Эстрел займется одним из этих дел, так что мне все равно. Но, учитывая то, что мы друзья, я позволю тебе выбрать.

— Спасибо, — сказал Руди. — Вот только почему ты никогда не предоставляешь мне право выбора, когда нужно выбирать между конкурсом красоты и избирательной кампанией?

Он представил себе, как Мендоса улыбается на другом конце телефонной линии.

— Положение обязывает, амиго. Кроме того, красивые девушки только отвлекают тебя от работы, ты же сам это знаешь. Ладно, что выберешь?

— А что там насчет ограбления с применением насилия?

— Какой-то парнишка ударил туриста-гринго ножом и украл у него кошелек. Парнишку сцапали копы, а гринго в городской больнице. Он ранен в руку.

— А самоубийство?

Последовала пауза.

— Двадцать минут назад мне позвонил наш друг из полицейского участка, Касадо. Неподалеку от округа Тринидад какой-то старик прострелил себе голову.

Руди Эрнандес вытащил сигарету изо рта и потянулся за записной книжкой и ручкой, пытаясь решить, какой сюжет выбрать. После десяти лет работы в газете от его выбора мало что зависело. Он уже сталкивался со всевозможными преступлениями. Сумасшедшие индейцы и метисы в пригородах, всаживающие друг в друга ножи, перепив текилы; коррумпированные политики; дети улиц, крадущие кошельки у туристов на Калле-Пальма. Ему зачастую приходилось лишь переписывать одни и те же фразы. Именно поэтому статья, над которой он работал, была столь важной для него.

— Ты еще там? — В голосе Мендосы послышалось раздражение. — Руди, у меня нет времени.

— Этот старик, что ты о нем знаешь?

— Только имя и адрес… Подожди, у меня где-то тут записано…

Эрнандес затянулся дымом. Какое же дело выбрать? Ограбление с применением насилия или самоубийство? Да какая к черту разница… Надо выбрать то, что случилось ближе к аэропорту.

— Этого старика зовут… Господи Иисусе, ну и имечко… Царкин… Николас Царкин. Дом на Калле-Игуасо. Номер 23.

Эрнандес помолчал. Он чувствовал, как дрожь прошла по его телу.

— Николас Царкин… Ты уверен?

— Конечно я уверен. Так тут написано. Сколько Николасов Царкиных, по-твоему, живет в Асунсьоне?

От всплеска адреналина у Эрнандеса кровь стучала в висках. Он вспоминал это имя, это лицо. Может быть, Мендоса ошибся?

— Так какой, ты говоришь, адрес?

— Калле-Игуасо, 23. А что такое? Ты что-нибудь слышал об этом парне?

— Нет, — солгал Эрнандес. — А как насчет полиции?

Он почувствовал, как пот выступает у него на шее, на ладонях. Вне терминала было 80 градусов[3], а внутри — должно быть, 50. Было достаточно прохладно, но он потел вовсю.

— А что полиция? — спросил Мендоса.

— Они уже там?

— Думаю, да. Но не уверен. — Последовала еще одна пауза. — Итак… Какую историю выбираешь?

Эрнандес помолчал. Это был тот самый адрес. Он был там. Он как-то припарковался на этой улице и следил за домом, потому что Родригес велел ему следить. Он вспомнил день, когда сделал фотографии. Большой дом с белыми стенами, где жил старик. За ним и велел следить Родригес.

А теперь старик был мертв. Старик и Родригес.

В голосе Мендосы звучало еще большее раздражение.

— Господи, Руди, да что с тобой, черт побери, такое? Что ты выбираешь? У меня нет времени.

— Я займусь Царкиным, — сказал Эрнандес. — Потом поговорим.

Глава 3

СТРАСБУРГ, ФРАНЦИЯ. 23 НОЯБРЯ

Для Салли Торнтон это была последняя ночь в Страсбурге, и она знала, что хочет переспать с этим мужчиной.

Когда они вышли из ресторана возле Оперы, шел сильный дождь, и когда Джо Фолькманн поймал такси, чтобы ехать домой, она знала, что останется у него на ночь. Мужчины не приглашают девушку на свидание, чтобы потом отправить ее домой на такси в дождливую ночь. По крайней мере, так не поступали мужчины, которых она знала.

Изумрудно-зеленая блузка облегала ее стройную фигуру и подчеркивала цвет глаз, черные тонкие чулки обрисовывали стройные ноги. Салли знала, что за такую фигуру, как у нее, женщины много готовы отдать. Большие крепкие груди и узкие бедра. Но ее нелегко было затащить в постель, и она не раздаривала ласки направо и налево. К тому же она не искала длительных взаимоотношений, и в сексе для нее главным была привлекательность партнера.

Много парней из центрального офиса DSE заглядывали к ней в кабинет, чтобы поболтать, но по блеску в глазах и выпуклости на брюках она понимала, что их намерения никак не были связаны с работой и не подразумевали уважительного отношения к ней самой. Но Джо Фолькманн был не таким. Может быть, именно поэтому она его и хотела.

Она работала в Разведывательном управлении в течение пяти лет после того, как окончила Оксфорд, и этот год, когда она временно работала в DSE, прошел совсем неплохо, но ей пора было ехать домой. Она собиралась провести недельный отпуск в Лондоне, а потом ее переводили в Нью-Йорк. Когда Фолькманн предложил ей помочь паковать вещи, она знала, что его предложение было искренним.

Он провел вечер в ее квартире в Пети-Франс, помогая упаковывать в деревянные ящики стереосистему «Сони» и разобранную антикварную мебель, которую она приобрела. Когда она предложила угостить его обедом в знак благодарности, он сам пригласил ее в Оперу, а потом и пообедать вместе.

Она наблюдала за ним в течение всего спектакля, но он, казалось, внимательно слушал музыку, и хотя он часто улыбался ей и весь вечер прошел в романтической атмосфере, Джо не пытался ухаживать за ней и, тем более, запустить руку ей под юбку, чтобы полапать ее. Такая манера поведения была характерна для итальянцев, так что не стоило прогуливаться около их кабинетов на четвертом этаже.

Он не держался холодно или отстраненно, но, насколько она поняла, он не хотел торопить события: этот мужчина бросал ей вызов. Она его хотела и по этой причине.

Квартира в доме на набережной Эрнест была на первом этаже, а балкон выходил на крошечный мощеный дворик. В квартире было две комнаты, и для мужчины они были очень тщательно убраны. В углу стояла система «хай-фай» фирмы «Пионер», на полке она увидела несколько книг в твердой обложке и много кассет и дисков. Музыка была в основном классической: сборники произведений Дворжака и русских композиторов, о которых она никогда не слышала, а также обычная коллекция классики, но были и современные записи — несколько новых альбомов. Фотографии в рамках и книги на полке над ними.

— Что выпьешь, Салли?

Она села на диван и скрестила длинные ноги. Взглянув на него, она улыбнулась сама себе и спросила:

— А скотч у тебя есть?

— Да, конечно.

— Тогда я выпью большую порцию со льдом и кока-колой.

Он кивнул и ушел в кухню, а она посмотрела ему вслед. Он не был красив в общепринятом смысле, но он был очень привлекательным. Высокий, темноволосый, статный, он скорее напоминал француза, чем англичанина. Ему было тридцать семь, но выглядел он моложе. Что-то в нем было, вот только Салли Торнтон не могла определить — что. Возможно, это что-то таилось в его сияющих карих глазах. У него были такие же глаза, как у женщины на одной из фотографий.

Он, похоже, был одним из тех мужчин, которые могут защитить женщину, но, если подумать, все мужчины, с которыми она работала, выглядели именно так: профессиональные офицеры разведки, большеносые специалисты по наркотикам, выдающие себя за полицейских. К тому же она могла сама о себе позаботиться, и помощь ей была не нужна.

Возможно, дело было в том, что он казался человеком, которому девушка может довериться. Он не кичился своей силой и не использовал физические достоинства как аргумент в свою пользу. Его выдавала улыбка. За отстраненностью и внешним видом профессионала скрывался чувствительный и ранимый человек.

Он вернулся в комнату и протянул ей стакан. Ослабив узел галстука и расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке, Джо отпил пива, и она подумала, что он выгладит сейчас более расслабленным, чем когда бы то ни было.

Потягивая пиво, он разглядывал ее. Когда она сидела, скрестив ноги, они смотрелись особенно эффектно — черные туфли на высоких каблуках, узкая юбка немного задрана так, что были видны края чулок. Она знала, на что он смотрит. В системе «хай-фай» был приемник, она щелкнула тумблером, и зазвучал голос Эдит Пиаф, она пела «Je ne regrette rien»[4]. Дождь бил в стекло, а Салли смотрела на Фолькманна.

— Ты будешь скучать по мне, Джо?

— Конечно.

— Тогда почему ты улыбаешься?

— В Нью-Йорке ты будешь нравиться.

— Кому? Людям в посольстве?

— Да, и им тоже. Но я имею в виду американцев в целом. Мужчины так и будут ломиться к тебе в дверь, Салли.

— Ну что ж, спасибо за комплимент. Ты приедешь ко мне в гости?

— Если пригласишь.

Она улыбнулась, покрутила стакан в пальцах и посмотрела на Фолькманна.

— Расскажи мне о себе, Джо.

— Что бы тебе хотелось узнать?

Она пожала плечами.

— Что-нибудь. Я проработала с тобой около года и почти ничего не знаю о тебе. Ты давно уже в DSE?

— Полтора года.

— Нравится работать в Европе?

— Конечно.

— А до этого ты где работал?

— ???

Она вытянула ноги, чтобы ему было лучше видно.

— Ты был женат, Джо?

Он кивнул и глотнул пива.

— Да, был, один раз. Я разведен, но детей у меня нет, Салли.

— А родители? Они еще живы?

Она взглянула на фотографии в деревянных рамках. Там было две фотографии супружеской пары с маленьким мальчиком: одна была сделана в коттедже, другая на пляже. Мальчик был похож на Фолькманна, а мужчина и женщина явно были его родителями. Еще на одной фотографии была изображена уже только женщина. Она была очень красива и сидела за пианино. На полированном инструменте лежал букет цветов, а женщина улыбалась. Салли поняла, от кого Фолькманн унаследовал улыбку, как и глаза.

— Старик умер полгода назад, а мама еще жива.

— На фотографии она? Где делали снимок?

— Это в Альберт-Холле, уже давно. Она была профессиональной пианисткой. Достаточно известной в свое время.

— А ты не хотел пойти по ее стопам?

Он отпил пива.

— Не-a. Таланта не было. — Он посмотрел на нее и сменил тему разговора. — Ты рада, что уезжаешь, Салли?

— Я хочу поехать в Нью-Йорк. О Боже, Джо, нам же действительно нечего скрывать от американцев, а им от нас. Наша организация занимается лишь обменом информацией, но у меня будет хорошая должность, и платят неплохо. С другой стороны, отсылать меня туда — это несколько расточительно. Посол за неделю узнаёт во время обедов больше, чем наши сотрудники за год.

— Пару дней назад мне звонил Дик Уолси. Он говорит, что немцы и французы собираются сворачивать проект.

— Ты имеешь в виду DSE?

Он кивнул.

— А ты ничего не слышала по этому поводу?

Салли Торнтон пожала плечами, играя с пуговицей блузки.

— Я знаю, что они об этом говорили, но ничего конкретного мне не известно. Если это правда, то сойдет на нет и сотрудничество разведывательных служб. — Она помолчала. — Кроме того, тебе не кажется, Джо, что это неоправданная трата денег налогоплательщиков? Судя по происходящему, я склонна верить Уолси.

— Почему?

— Потому что сейчас у всех финансовые трудности. У немцев, у французов, у нас. Когда лихорадит фондовую биржу, все начинают нервничать. А когда нация нервничает, тут уж каждый сам за себя.

— Ты слышала от Фергюсона какие-нибудь новые сплетни?

Салли Торнтон улыбнулась.

— Я с ним почти не разговариваю. Он такой глупый.

Фолькманн рассмеялся.

— А Петерс?

— Петерс говорит мне только, что у меня красивые ноги и что он хочет затащить меня в постель. — Она сделала паузу, заметив, что Фолькманн вновь уставился на ее ноги. — И что ты хороший офицер разведки. — Она взглянула на него. — Ладно, сколько можно говорить о работе? Когда ты летишь?

— В полдень. А ты?

— А я вечером. Скучаешь по Лондону, Джо?

— Иногда, но не очень.

Салли Торнтон откинулась на спинку кресла.

— А я не скучаю. Ни капельки. Это помойная яма, если хочешь знать мое мнение. — Она заметила, что он вновь посмотрел на ее ноги, и спросила: — Можно задать тебе очень личный вопрос, Джо?

— Насколько личный?

— Хочешь со мной переспать?

Когда Фолькманн улыбнулся, она улыбнулась ему в ответ и поставила бокал на стол.

— Но мне нужно будет встать в восемь.

Они сидели на лавочке, а осенние листья были собраны в кучки по всему маленькому парку.

Был ноябрь, и он приехал на выходные из Шотландии, где занимался на курсах по стрельбе. Светило солнышко, небо было бледно-голубым: один из ясных осенних дней, когда воздух такой чистый и вкусный, что приятно дышать. Отец завернулся в старый клетчатый плащ из твида, который всегда казался слишком большим для него. Они сидели на лавочке, и старик смотрел на него водянистыми карими глазами.

— Мама говорит, они отправляют тебя в Берлин.

Он кивнул и, увидев, как изменилось выражение лица отца, сказал:

— Это хорошая должность, папа. И раз в месяц я буду приезжать домой, так что ничего страшного.

— Это опасно?

Он улыбнулся.

— Нет, пап, не опасно. Это своеобразные сборы разведывательных служб. Тебе не о чем беспокоиться. Они не отправят меня на территорию по ту сторону Стены с пистолетом. А все те истории, которые ты читал о Берлине, как правило, лишь выдумки. Знаешь, о таком обычно пишут в книгах. В настоящей жизни все не так.

— Мама сказала, ты туда ездил в прошлом месяце.

— Меня туда посылали в трехдневную командировку, чтобы я увидел, как проходит операция. Я думаю, они пытались понять, действительно ли я хочу получить эту должность.

— А ты хочешь?

Он пожал плечами.

— Ну хоть какое-то разнообразие.

— А Анна?

— Она ко мне приедет через пару месяцев.

— Как там сейчас?

— В Берлине? Он напоминает Нью-Йорк уменьшенных размеров. Хорошие рестораны, ночная жизнь кипит, если это тебя интересует. Американцы, англичане и французы создают странную атмосферу. Все там совсем не так, как раньше.

Он увидел, что старик с отсутствующим видом смотрит на деревья, словно задумавшись о чем-то своем. Он, Джозеф Фолькманн, узнал это выражение лица отца. Старик встал, взглянул на часы, пытаясь справиться с болью, прежде чем она завладеет всем его существом.

— Мама уже, наверное, приготовила обед. Не будем заставлять ее ждать.

— Пап…

Отец посмотрел на него, и Джозеф Фолькманн увидел розовый шрам на виске — след от раны, столь же ужасной, как и душевная боль, которая не проходит никогда.

Джозеф тихонько сказал:

— Все уже в прошлом, пап. В далеком прошлом. Но иногда я думаю, что тебе лучше поговорить об этом. Может быть, тебе станет легче.

Отец покачал головой.

— Поверь мне, Джозеф, разговоры тут не помогут. Я двадцать лет пытался что-то предпринять и понял, что лучше забыть обо всем. — Он посмотрел на сына. — Ты поймешь это, когда повзрослеешь, Джозеф. Нужно хоронить призраков прошлого, если можешь, а не воскрешать их. Пойдем, не будем заставлять маму ждать.

Он посмотрел старику вслед: костлявая сгорбленная фигура в большом тяжелом плаще из твида.

Он встал и пошел за своим отцом.

Глава 4

АСУНСЬОН, ПАРАГВАЙ. 23 НОЯБРЯ

По периметру частные владения окружала высокая стена, но когда Эрнандес подъезжал к холму, он разглядел роскошные лужайки, купающиеся в солнечном свете, а сам дом едва виднелся за пальмами, высаженными вдоль длинной подъездной дороги.

Слово «дом» тут не вполне подходило, правильнее его следовало назвать особняком. Он стоял на холме, возвышаясь над городом, — огромный, двухэтажный, но, однако, не привлекал внимания, так как его стены были выкрашены в серый цвет. Воздух был влажным, а небо безоблачным. Эрнандес потел всю дорогу — и от жары, и от нервного напряжения, сжимавшего желудок. Он увидел, что кованые внешние ворота были открыты, и уже собирался заехать внутрь на своем ржавом старом красном «бьюике», когда увидел, как из-за угла вышел молодой полицейский — policia, — засунув руки за кожаный пояс, на котором болталась кобура с пистолетом.

Полицейский был очень молод, ему было лет двадцать — чистая кожа, плохо сидящая форма. Он сделал шаг вперед и поднял руку, приказывая Эрнандесу остановиться. Эрнандес резко нажал на педаль тормоза и высунулся из окна, протягивая журналистское удостоверение. Он улыбался, стараясь выглядеть дружелюбным.

Молодой полицейский изучал удостоверение с каменным лицом, а Эрнандес сказал:

— Николас Царкин. Старик. Самоубийство. Правильно? Мне нужно написать заметку об этом для газеты «Ла-Тард».

Коп внимательно посмотрел на него.

— Сюда нельзя.

— Это кто сказал?

— Капитан. Капитан Санчес.

— Велларес Санчес?

Полицейский кивнул. На его лице промелькнула неуверенность. Эрнандес посмотрел на копа. Тот нервно положил правую руку на кобуру, но упоминание имени Санчеса явно обескуражило его. Эрнандес решил этим воспользоваться.

— А Велларес сейчас там?

— Si.

— У тебя есть радио? — Эрнандес уже заметил рацию, пристегнутую к ремню парнишки.

Полицейский кивнул.

— Si.

Эрнандес быстро завел машину.

— Ну ладно, вызови Веллареса. Скажи ему, что Руди Эрнандес сейчас подъедет.

— Но капитан сказал…

Эрнандес быстро вырулил на дорожку, игнорируя протесты парня.

— И не забудь имя. Руди Эрнандес.

Красный «бьюик» проехал в открытые ворота. Эрнандес перехватил растерянный взгляд полицейского в зеркале заднего вида. Тот торопливо доставал рацию. Эрнандес улыбнулся и буркнул себе под нос:

— Первый барьер пройден. Остался еще один.

У этого старика, Царкина, было много денег. Очень, очень много, это уж точно.

Ухоженные лужайки тянулись на сотни метров вокруг дома. Эрнандесу наконец удалось рассмотреть задание под красной черепичной крышей. Бросая взгляды налево и направо, Руди ехал по асфальтовой дорожке. За перечными деревьями виднелись гибискусы, усыпанные желтыми и розовыми цветами.

Сад был роскошный. Манго, персики, несколько кокосовых пальм с тяжелыми мягкими листьями, замершими в бездвижном воздухе на фоне горячего полуденного неба. Наверно, садовникам приходилось много работать, чтобы поддерживать это место в таком состоянии. Это был лучший сад из всех, что ему приходилось видеть в Асунсьоне.

«Бьюик» замедлил ход, поднимаясь на холм. Руди вспомнил, как ему хотелось узнать, что находится за белыми стенами, тянущимися вдоль дороги. Что-то подсказывало ему, что в этом доме можно получить больше информации, чем сообщил ему Родригес.

На полдороги мотор «бьюика» начал барахлить, а подвеска — скрипеть.

«Черт!»

Старому американскому «бьюику» пора было на помойку. Ему было двенадцать лет, и он прошел 150000 километров уже со вторым мотором. «Бьюик» служил ему верой и правдой, но Руди нужна была новая машина. Все дело было в дросселе. Он об этом знал; эту треснувшую, перевязанную изолентой штуковину уже давно надо было заменить, но у Руди все не хватало времени. Он немного сбросил газ, и машина перестала пыхтеть, но хватило ее всего лишь метров на двадцать. Руди уже подъезжал к повороту и впервые отчетливо увидел дом: огромный и богатый.

За тридцать метров до того места, где асфальт дорожки переходила в гравий, «бьюик» стал. Мотор не реагировал на усилия Руди, он все давил на педаль газа, но машина двигалась лишь по инерции, а дорога все еще шла в гору. Повернув налево, Руди съехал на траву и ударил по рулю кулаком.

«Черт!»

Эрнандес выключил зажигание и посмотрел на дом. Рядом с сине-белой машиной, припаркованной на посыпанной гравием площадке перед домом, стоял сурового вида коп в форме. Потом Руди увидел, как открылась дверь, ведущая в дом, и из парадного показалась столь знакомая Руди туша — это был толстяк Велларес Санчес. Велларес не стал выходить на солнечный свет. Недобрая улыбка на его лице не предвещала ничего хорошего.

Эрнандес выбрался из машины и помахал ему рукой. Санчес не шелохнулся. Захлопнув дверцу машины, Руди пошел к дому.

Велларес Санчес был старше Эрнандеса, ему было уже за сорок, он страдал от избыточного веса, а из-за своих темных тяжелых век всегда выглядел так, словно ему нужно было хорошенько выспаться. Кожа на его жирных щеках обвисла, а редкие черные волосы торчали на лысеющей голове клочьями. Белая льняная рубашка была вся измята и плохо сидела. Все в нем казалось нелепым, но Эрнандес знал, сколь обманчива его внешность, и за этими тяжелыми сонными веками скрывался взгляд, свидетельствующий об остром как бритва уме.

Человеком он был немногословным. Эрнандес давно его знал и относился к нему по-дружески. Но сейчас Велларес держался холодно и отстраненно. Когда Руди подошел, Велларес пожал его протянутую руку очень слабо, а это был верный знак того, что он раздражен. Кивнув на машину Эрнандеса, он спросил:

— Что с этой кучей хлама?

Санчес вытер покрытый капельками пота лоб носовым платком.

Эрнандес улыбнулся, пытаясь смягчить толстяка.

— Дроссель отказал, и мотор залило. Постоит на солнышке, и все будет в порядке.

— Я же приказал постовому у ворот никого не пропускать! — Санчес был серьезен.

— Ну ты же знаешь меня, Велларес… Я где хочешь найду тему.

Голос толстяка стал еще серьезнее.

— Тут я отдаю приказы.

— Велларес, да ладно тебе… Ты же знаешь, что это мой заработок. Не буду писать — есть будет нечего. — Эрнандес пожал плечами. — Слушай, ну извини. Мендоса хочет, чтобы я написал заметку. Так что уж прости меня.

Санчес посмотрел на стоявшего перед ним Эрнандеса. Тот был высоким мужчиной с каштановыми волосами. Аккуратная челка, чисто выбрит, волосы пора бы уже и подстричь, но в целом — красавчик. Он носил свободную одежду, словно преподаватель из Universidad, и его вполне можно было принять за преподавателя, если бы не кривой шрам на правой щеке. Шрам делал внешность Эрнандеса грубоватой. Он напоминал мужчину, любящего подраться в барах, но Санчес знал, что это не так.

Они были знакомы уже лет десять. Он был хорошим журналистом, этот Эрнандес, ловко жонглировал словами, а в его глазах светилась доброта, хотя Санчес и знал, что глаза этого человека повидали столько же горя и зла, сколько и он сам.

— Ну так что там, Велларес?

Карие глаза Эрнандеса сияли, чувство вины исчезло с его лица, словно его и не было, словно это была лишь шутка. Руди улыбался, но в его глазах было что-то еще. Санчес чувствовал это. Возбуждение? Страх? Санчес достал из кармана пачку сигарет и предложил Эрнандесу. Тот с благодарностью принял это предложение мира. Велларес поднес огонь к обеим сигаретам и посмотрел на молодого человека.

— Ну, рассказывай, что знаешь, — сказал Санчес.

Эрнандес выдохнул дым в горячий душный воздух.

— Какой-то старик по имени Царкин покончил жизнь самоубийством. — Эрнандес взглянул на пышный тропический сад, а потом на дом. — Говорят же, что за деньги счастья не купишь.

— За деньги купишь все что угодно, кроме здоровья, амиго. — Затянувшись, Санчес закашлялся.

— Поэтому старик убил себя? Потому что был болен?

— Может быть. А может быть, и нет.

Эрнандес полез в задний карман вельветовых брюк и, вытащив записную книжку, начал рыться в карманах в поисках ручки.

— Не против, если я буду записывать?

Санчес покачал головой.

— Да нет. Вот только мои судмедэксперты еще не закончили осмотр. Поэтому я и не хотел, чтобы кто-то сюда приезжал.

Эрнандес кивнул.

— И долго им еще возиться?

— Уже нет.

— Ручку мне не займешь?

— Что, по-прежнему у всех просишь ручку взаймы? Теоретически репортеры должны носить ручки с собой.

— Я их все время теряю. Карманы дырявые. — Улыбнувшись, Эрнандес пожал плечами.

Санчес вытащил ручку из кармана и протянул Эрнандесу.

— Десять лет назад в суде все было точно так же. Сколько же ручек ты мне должен на сегодняшний день? У тебя не карманы дырявые, а голова, амиго. — Санчес отвернулся. — Заходи. Когда мои люди закончат работу, можешь тут все осмотреть. — В голосе Санчеса послышался нехарактерный для него энтузиазм. — Ты должен увидеть этот дом. У старика денег куры не клевали. — Он погасил сигарету, растерев ее подошвой.

— А скажи мне… — начал было Эрнандес, заходя за Санчесом внутрь.

Эрнандес удивлялся, осматривая дом, но его изумление было явно несколько наигранным, потому что именно так он и представлял себе жизнь такого богатого человека, как Царкин.

Хрустальная люстра в холле, винтовая лестница, в гостиной серебряные подсвечники и резьбленые дубовые кресла ручной работы, кухня, которая была больше всей квартиры Эрнандеса. Кроме того, в доме было джакузи с золотыми кранами, а за домом — теннисные корты.

Помещение для слуг находилось возле бассейна. Санчес сказал ему, что там жили четверо слуг и три садовника. Они все ушли после того, как люди Санчеса допросили их. Они были глубоко потрясены смертью своего хозяина, а повар, старик-индеец, не мог слова сказать от горя.

Они решили в последнюю очередь осмотреть кабинет на первом этаже. Судмедэксперты уже заканчивали свою работу, когда Велларес и Руди вышли из кухни в холл. Санчес поймал одного из специалистов за руку и отвел его в сторону, чтобы поговорить. Когда они закончили, Санчес подошел к Эрнандесу, рассматривающему картину, написанную маслом. На ней был изображен поджарый ягуар в джунглях. Картина была совсем неплоха, но подписи на ней не было. «Хорошая работа для любителя», — подумал Санчес.

— Ну что? — произнес Эрнандес.

— Самоубийство, — сказал Санчес. — Это однозначно. Ну что ж, проблемой меньше… Скоро уберут тело. Хочешь посмотреть на Царкина?

Эрнандес кивнул, и они с Санчесом подошли к кабинету.

Дверь была открыта. Комната оказалась такой же большой, как и все остальные. Первым, что бросилось в глаза Эрнандесу, была картина в позолоченной раме, отодвинутая в сторону. За ней находился сейф, и его серая металлическая дверца была распахнута. Вдоль трех стен тянулись полки с книгами, окно выходило на гравийную дорожку, а рядом стоял большой полированный стол и дорогое кожаное кресло коричневого цвета, как в кабинетах представителей власти. Эрнандес огляделся, однако тела не увидел. Он снова посмотрел на сейф, но тут Санчес махнул рукой в сторону окна.

— Он там, за столом.

Эрнандес подошел к большому полированному столу и увидел сначала ноги мужчины в брюках, потом лужи застывшей крови на сером ковре, серо-желтые кусочки мозга на стенах и занавесках, а также на полу. Голова мужчины была накрыта окровавленным белым носовым платком. Подавив тошноту, шевельнувшуюся в желудке, Эрнандес наклонился, присматриваясь.

— Эй!

Он обернулся. Рядом стоял Санчес, прикуривая новую сигарету.

— Ты не против, если я взгляну? — спросил его Эрнандес.

— Это, в общем-то, не приятно. Он выстрелил себе в рот.

Эрнандес кивнул и вернулся к трупу. Носовой платок пропитался липкой свернувшейся кровью. Потянув за уголок, он почувствовал, как свернувшаяся кровь, прилипшая к лицу мертвеца, оторвалась от кожи. Эрнандеса чуть не вырвало. Старику разнесло верх головы, там зияла дыра размером с кулак. Вокруг повсюду были разбросаны куски мозга, а на шее и подбородке мужчины образовались широкие полосы засыхающей крови.

Лицо надо ртом было неразличимо. Челюсть свело. Казалось, что старик в последний момент перед выстрелом испугался, еще до того, как пуля прошла через рот, дробя череп. Морщинистая рука старика была судорожно поднята, словно он, как в фарсе, махал ею на прощание.

Эрнандес опустил окровавленный носовой платок на место. Только сейчас он увидел пистолет. Огромный, пугающий, блестящий, он лежал на белом ковре в метре от Эрнандеса.

Санчес спросил:

— С тобой все в порядке?

Эрнандес кивнул.

— Да, я в норме.

— Все кончилось быстро, это не больно. Не самая плохая смерть, амиго.

Эрнандес снова кивнул.

— Что насчет его семьи?

— Его слуга сказал, что он не был женат.

— А чем же он занимался, этот мужчина? — спросил Эрнандес.

Санчес уселся в удобное кожаное кресло у кофейного столика.

— Бизнесмен, отошедший от дел. Очевидно, когда-то у него было несколько фирм в Парагвае. В основном агентства по импорту и экспорту.

— Иммигрант?

— Судя по фамилии Царкин, он не был индейцем, это уж точно.

Эрнандес заносил подробности в записную книжку.

— Сколько лет?

— Около восьмидесяти. Я не знаю точно. — Санчес затянулся и закашлялся от дыма. — Он прожил долгую жизнь. Надеюсь прожить не меньше.

— Ты говорил, что он, возможно, был болен, — сказал Эрнандес.

Санчес стряхнул пепел с сигареты в хрустальную пепельницу.

— Один из его слуг сказал, что в течение последних шести месяцев он часто ложился в больницу. Кроме того, этим утром он был на приеме в частной клинике. Он был очень болен. Слуга сказал, что у него был рак. Он быстро худел и вообще плохо выглядел. — Санчес взглянул на труп. — Н-да, сейчас он выглядит еще хуже.

— А откуда слуга узнал, что у него рак?

— Он видел медицинское заключение, которое старик где-то оставил. Один из моих людей должен связаться с клиникой, где консультировался Царкин. Это «Сан-Игнасио».

Эрнандес опять взглянул на тело, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он отвернулся и сделал пару шагов в направлении открытого стенного сейфа.

— Там что-то есть?

Санчес покачал головой.

— Нет, ничего особенного. — Он указал сигаретой на камин. — Там куча пепла. Похоже, он сжег много бумаг.

Эрнандес подошел к камину. Это была его единственная надежда. Найти что-нибудь, хоть что-нибудь! Но, должно быть, старик хорошо подготовился. Он наверняка сжег все перед смертью.

— Не осталось ни единого клочка бумаги. Ничего, кроме пепла. — Санчес с отсутствующим видом уставился на камин. — Интересно, что старику нужно было сжигать?

— Да, интересно, — эхом откликнулся Эрнандес.

Санчес поднял голову, взглянул на Руди и сразу отвернулся.

— Как бы то ни было, уже все закончилось. Нам тут ничего не накопать.

— Ты раньше слышал что-нибудь о Царкине? — Эрнандес посмотрел на тело, потом занес что-то несущественное в записную книжку, старясь не показать своей заинтересованности.

— Нет, а почему ты спрашиваешь?

— Богатый человек… Я просто подумал, может, ты что-то о нем слышал.

— Нет, никогда. А ты?

Эрнандес повернулся и увидел, что Санчес смотрит на него с интересом.

— Нет, я тоже ничего не слышал.

Эрнандес не знал, поверил ли ему Санчес. Скорее всего нет, но он постарался, чтобы его ответ прозвучал убедительно. Улыбаясь, он добавил:

— Видишь ли, амиго, Асунсьон — весьма загадочное место. Тут очень много никому не известных богачей.

Эрнандес несколько секунд не отводил от него глаз. Взгляд Санчеса из-под тяжелых век выражал сомнение. Эрнандес знал, что он думает о том, сказал ли Руди правду. От Санчеса ничего нельзя было скрыть.

— Да, наверное, это так, — в конце концов сказал толстяк. Он отвел взгляд, с трудом, медленно поднялся. Вытащив из кармана носовой платок, он вытер пот над бровями. — Эта жара убивает меня. Пива хочешь? Холодильник им забит. Там и импортное пиво есть. Немецкое, датское — выбирай что хочешь.

— Да. Хлебнуть пивка было бы неплохо.

Санчес двинулся к двери.

— Вернусь через пять минут. Ничего не трогай.

Эрнандес кивнул. Толстяк-детектив развернулся и вышел.

Эрнандес стоял в центре кабинета, пытаясь сосредоточиться. Он смотрел то на окровавленное тело, то на стенной сейф, то на камин. Почему? Почему старик убил себя? Из-за болезни? Или из-за тех, о ком рассказывал ему Родригес? А может быть, это они его убили, инсценировав самоубийство?

Он подошел к большому, потемневшему от копоти камину и остановился, глядя на каминную решетку. Взяв кочергу с подставки возле камина, он разгреб пепел. Санчес был прав. Ни единого клочка бумаги. Только зола и пепел. Что же это были за документы?

Поставив на место кочергу, Эрнандес быстро подошел к открытому сейфу. Он старался ступать осторожно, прислушиваясь, не возвращается ли Санчес. Руди заглянул в сейф; тот был пуст, как и говорил Санчес. Потом Эрнандес тихо подошел к столу, пытаясь не смотреть на тело старика. Ящики стола и полированная поверхность были в крови. Густая свернувшаяся кровь перемешалась с серо-желтыми кусками мозга. Эрнандеса опять затошнило. Он с трудом сглотнул и отер пот со лба тыльной стороной кисти.

В левой тумбе было три ящика. Сначала он попытался открыть верхний ящик. Тот был не заперт и легко поддался. Внутри лежали ножницы, нож для бумаги из дерева quebraco — такие обычно делали индейцы и продавали на улицах — и несколько листов дорогой бумаги. Он просмотрел листы. Все они были чистыми. Закрыв ящик, он попытался открыть следующий. Тот был пуст, им явно никогда не пользовались. Резкий запах дерева ударил ему в ноздри. Закрыв второй ящик, он осмотрел последний. Еще чистая бумага, скрепки, коробка металлических кнопок. Закрыв ящик, он посмотрел на засыхающую кровь, которая, казалось, была везде, на окоченевшее тело, на руку, поднятую в прощальном жесте. «Прощайте, сеньор Царкин».

Капельки пота упали на стол. Он снова отер лоб, прислушался, не идет ли Санчес, но ничего не было слышно, и единственным звуком в комнате было его тяжелое дыхание.

Старик был осторожен. Очень осторожен. Может быть, он хранил информацию где-нибудь еще? Что-то должно было указать путь, открыть Эрнандесу потайную дверь, чтобы он смог понять, что же произошло. Еще раз проникнуть в дом и в кабинет будет сложно, даже, пожалуй, невозможно. Это был его единственный шанс. Руди подошел к книжным полкам у одной из стен.

Там были книги по истории Парагвая, о войне Чако, биография Лопеса, книги по садоводству, по гражданскому праву, много объемных томов по импортным и экспортным операциям, красивое многотомное издание Васкуалеса об истории Парагвая и его культуре — все тома были в суперобложках. Остальные книги были дорогими изданиями художественных произведений. Эрнандес взял одну из книг с полки. Книга была на испанском, и внутри оказалась девственно чистой. Книгу никто не читал. Поставив на место эту книгу, Руди просмотрел другие тома. То же самое. Никаких отпечатков пальцев, резкий запах бумаги. Старик, очевидно, не любил читать. Все книги были выставлены для глаз посетителей, они были элементом имиджа этого дома. Кроме, разве что, книг по бизнесу.

Когда он поставил на место книгу, зазвонил телефон.

Эрнандес замер. Сердце выскакивало у него из груди. Резкий звук пронизывал тишину кабинета. Телефон прозвонил несколько раз. Эрнандес прислушался, не идет ли Санчес, но не услышал ничего — ничего, кроме телефонного звонка. Подойдя к столу, он поднял трубку.

— Si?

— Сеньора Царкина, пожалуйста. — Мужской голос звучал довольно сухо.

Эрнандесу показалось или он действительно слышал, что в трубке звучит музыка, «Болеро» Равеля. Взглянув на тело старика на полу, он задумался на мгновение. Если это родственник, то сообщать плохие новости не его дело.

— Слушаю вас, — сказал Эрнандес уже громче.

— Сеньор Царкин, я вас не узнал.

Эрнандес уже собирался прояснить ситуацию, но не успел.

— Это менеджер гостиницы «Эксельсиор». Я звоню, чтобы подтвердить, что все в порядке. Номер, который вы заказали на вечер пятницы, — это номер 120. Я полностью к вашим услугам и надеюсь, ваши гости будут довольны.

Чувствуя, как пульс ускоряется, Эрнандес автоматически ответил:

— Не сомневаюсь в этом.

Руди резко повернул голову к двери. Ему показалось, что он слышит шаги. Может быть, это возвращался Санчес?

— Однако возникло одно недоразумение, сеньор. — Мужчина стал говорить более официальным тоном. — Несколько наших постоянных клиентов завтра ночью прилетают в Асунсьон. Им нужно несколько номеров, а у нас почти все занято. Вы сказали, что номер понадобится вам только с семи до девяти. — Последовала пауза. — Вы подтверждаете это, сеньор?

— Да. До девяти. — Эрнандес сглотнул. Он слышал, как часто бьется его сердце. Шаги приближались.

— Великолепно, — сказал мужчина. — Спасибо сеньор. Buenas tardes.

— Buenas tardes.

Эрнандес положил трубку и взглянул на тело Николаса Царкина. Однако, не такой уж этот день и buenas. Подняв голову, он увидел, что Санчес стоит в дверном проходе с двумя банками пива в руках.

— Кто это был? — спросил Санчес, входя в комнату.

— Это мне из офиса звонили, — солгал Эрнандес.

Смерив Руди долгим взглядом, Санчес протянул ему банку пива. Тот потянул за кольцо на крышке холодной банки.

Эрнандес отхлебнул ледяного пива — немецкого пива. Эта марка была ему незнакома, но напиток был острым и освежающим. Руди посмотрел на Санчеса.

— Хорошее пиво.

Санчес кивнул и сказал:

— А что они хотели?

— Хотели узнать, закончил ли я здесь.

Санчес поднес банку к губам и глотнул. Жара была ужасной, в открытое окно кабинета не дул даже малейший ветерок. По лицу копа стекали крохотные капельки пота, он отер лоб тыльной стороной кисти.

— Ну и как, ты закончил?

— Думаю, да.

— Ладно, допивай пиво. А потом разберемся с твоей машиной. Вообще-то я как коп должен бы упрятать тебя в тюрьму за то, что ты водишь такую развалюху.

Эрнандес улыбнулся. Допив ледяную жидкость одним глотком, он сунул записную книжку в карман брюк и туда же положил ручку.

— Это моя ручка, амиго, — сказал Санчес.

Улыбнувшись, Эрнандес протянул ему ручку.

— Gracias.

Поставив на пол пустую банку из-под пива, Санчес кивнул в сторону двери.

— Пойдем. Давай отсюда выбираться. А то у меня от всего этого уже мурашки по коже.

Эрнандес еще раз взглянул на труп старика, потом повернулся и последовал за Санчесом.

Эрнандес вернулся в город, проехал по пыльным горячим улицам и припарковал машину на служебной стоянке редакции газеты «Ла Тард». Машина теперь не капризничала, и Руди пообещал себе, что займется ее ремонтом, как только у него появится время.

Поднявшись по лестнице в отдел новостей, он поздоровался с коллегами, сел за свой стол и включил компьютер. Он написал заметку о самоубийстве старика за пятнадцать минут — только голые факты: имя, адрес и некоторые подробности, которые ему удалось выудить у Санчеса. Он все это прекрасно помнил, и ему не понадобилась записная книжка, лежащая на столе.

Было уже почти четыре часа, когда он отдал статью редактору отдела новостей. Ему пора было заканчивать работу. Он пошел к Мендосе, но того не оказалось на месте. Это было даже хорошо: коротышка захотел бы выпить пива, а у Эрнандеса было на уме совсем другое. Вытащив записную книжку, он просмотрел написанное в доме Царкина: пятница, с 7 до 9 вечера, комната № 120, гостиница «Эксельсиор».

Остается два дня. Весь вопрос в том, что же все это значит? Почему Царкин заказал комнату всего на два часа? Это встреча? Наверняка встреча.

Если это действительно так, нужен план. План того, как туда попасть. Попасть в комнату. Чтобы услышать, что там будут говорить.

Убрав на столе, Эрнандес спустился на стоянку и поехал на Калле-Чили в гостиницу «Эксельсиор».

В вестибюле гостиницы было людно, роскошный дворец с великолепными коврами и темной деревянной мебелью считался лучшей гостиницей в городе. Однажды он провел здесь ночь — он понравился хорошенькой журналистке из американской газеты, и она пригласила его к себе в номер. Они здорово провели время, занимаясь любовью и наслаждаясь шампанским. А обслуживающий персонал приносил им еду. К счастью, редакция газеты девушки щедро оплатила их расходы.

Эрнандес поднялся на лифте на второй этаж и без проблем нашел нужный номер. Он изучил расположение соседних номеров и номеров на всем этаже. А потом снова спустился в вестибюль и вышел к парковке. Его красный «бьюик» был припаркован в двадцати метрах от запасного выхода из гостиницы. Он обратил внимание и на эту дверь.

Было все еще жарко, и по пути домой он опустил стекла в машине и закурил, пытаясь что-нибудь придумать, разработать план. Царкин был ключом ко всему. Вот только Царкин был мертв, а именно он был единственной реальной зацепкой.

Зайдя в свою квартиру через двадцать минут, он услышал тихое жужжание кондиционера у окна. Сегодня утром он забыл его выключить. В комнате было прохладно, его разгоряченное тело начало расслабляться.

Окна квартиры выходили на городские кварталы, вид на южную окраину Асунсьона, где протекала река, был отличный. Руди здесь очень нравилось. Его холостяцкая квартирка была компактной, состояла из двух комнат. В гостиной стояла кушетка, где он спал, когда у него жила Эрика. Пройдя в кухню, он налил себе большой стакан скотча, добавил колотого льда, сел у открытого окна и стал наблюдать за лодками, курсирующими по Рио-Парагвай.

Иногда он ненавидел Асунсьон, а иногда любил его.

Он взглянул на фотографию матери и отца, висевшую на стене. И почему мать решила приехать в этот забытый Богом город? И все же здесь был его дом, здесь ему было лучше, чем на родине матери. Он за многое ненавидел этот город, но за многое и любил. Он ненавидел бедность и коррупцию и обожал девушек, солнце и дружелюбных метисов.

Руди быстро допил скотч и поставил стакан на стол. В комнате еще можно было уловить запах духов Эрики.

Он снова взглянул на фотографию. Улыбающийся темноволосый красавец отец и мать — хорошенькая блондинка нордического типа, но ее улыбка была несколько натянутой. Ей надо было больше улыбаться, его матушке. Но, с другой стороны, для этого не было причин. А вот в нем чувствовалась южная кровь. Он часто улыбался.

Он и сейчас улыбался, думая о номере в гостинице «Эксельсиор», и план возник у него в голове так легко и был настолько четким, что он сразу же снял трубку и набрал номер. Руки у него дрожали от возбуждения и страха.

Может быть, старая индианка на Калле-Эстелла была права. Возможно, Эрика действительно принесет ему удачу.

Он надеялся на это.

Потому что если это не так, то вполне возможно, что его ждет смерть.

Глава 5

РИЧМОНД, СЮРРЕЙ, АНГЛИЯ. 24 НОЯБРЯ

В этот по-настоящему зимний день на тихой улице с домиками из красного кирпича в викторианском стиле не было прохожих, а маленький парк напротив был пуст.

Черное такси подъехало к дому № 21, Фолькманн расплатился и вышел. Небо было затянуто тучами, вот-вот должен был пойти снег. Было очень холодно. Он пошел по узкой дорожке к дому. За садом не ухаживали — сорняки разрослись между теперь голыми кустами роз.

Открыв дверь, Фолькманн зашел внутрь и услышал тихую музыку, доносящуюся из комнаты в дальней части дома. Он улыбнулся, узнав «Night and day» Коула Портера. Оставив сумку у двери, он прошел в маленькую гостиную. Открыв дверь, он увидел фотографии в серебряных рамках на каминной полке и безделушки на ореховом серванте, которые старушка собирала больше сорока лет. В кухне была включена плита фирмы «Глинуэд», она согревала все помещение. Вторая дверь в кухне была открыта, и когда он подошел к ней, музыка стала звучать громче.

Она сидела в комнате для отдыха у окна, склонив седую голову над роялем «Стейнвэй». На крышке из черного полированного дерева лежала трость с серебряным набалдашником. Женщина подняла голову, когда он заглянул в комнату, и, улыбнувшись, сняла очки.

— Я уже думала, что ты не приедешь.

Он тепло улыбнулся ей в ответ и, подойдя к ней, поцеловал в щеку.

— Боюсь, у нас всего два дня. Мне нужно вернуться до субботы.

Она коснулась его лица ладонью.

— Ничего страшного. Я все равно рада тебя видеть, Джозеф. Как долетел?

— Вылет самолета отложили на два часа. Давай пойдем в кухню, там теплее.

Он протянул ей трость и помог дойти до двери, поддерживая ее под руку. Женщина хромала.

— Мне удалось достать пару билетов в «Альберт» на сегодняшний вечер. Ты пойдешь?

— Сегодня? Но это же чудесно, Джозеф!

— Пер Каринни. Будет исполнять «Времена года». — Он улыбнулся. — Ну что, как самочувствие?

— Ты приехал, и стало лучше. Пойдем, попьем чаю, и ты расскажешь мне о Страсбурге.

Дом никогда не менялся, всегда оставался таким, как в его воспоминаниях: те же знакомые запахи, те же мир и спокойствие. Они обволакивали его, словно теплым одеялом. И всегда фоном звучала музыка. Было включено радио, негромко исполняли Баха.

Они сидели в кухне и пили чай. Она поставила у его чашки тарелку с печеньем, но он не прикоснулся к нему. У него вновь возникло чувство вины, мысль о том, что он оставляет ее одну в этом огромном старом доме, и ей приходится тут как-то существовать, передвигаться, опираясь на трость с серебряным набалдашником.

В этом году ей исполнялось шестьдесят пять, и каждый раз, проведывая мать, он вспоминал, какой она была раньше. Он взглянул на фотографию на стене над кухонной плитой: там была изображена она и его отец. Снимок сделали тридцать лет назад. Темные волосы обрамляли ее лицо, а она улыбалась в камеру. У нее на коленях сидел он, еще маленький мальчик, — вся семья на фоне коттеджа в Корнуолле.

— Расскажи мне о Страсбурге.

Фолькманн поставил на стол белую фарфоровую чашку.

— Нечего и рассказывать. Нужно еще много работать. Мы потратили около полутора лет, чтобы со всем этим разобраться. Кроме того, нам мешает недоверие. Французы не доверяют англичанам, а англичане французам. — Он улыбнулся. — А итальянцы — так те вообще никому не доверяют. Вот такая совместная деятельность.

— А как Анна? Ты что-нибудь о ней знаешь?

— Она звонит время от времени. Встречается сейчас с каким-то офицером. Он преподает в военном училище.

— Ты с ним знаком?

— Нет. Он на четыре года младше меня.

Он встал и, положив руку ей на плечо, улыбнулся, глядя на ее морщинистое лицо.

— Пойдем. Я хочу, чтобы ты мне сыграла. У нас еще есть время до концерта. А потом я вызову такси, мы выедем в семь.

Когда они ехали в такси к центру города, начал идти снег. Сначала падали только отдельные снежинки, а потом закружила метель. К тому моменту, когда они подъехали к «Альберт-Холлу», на улицах Лондона лежало густое снежное покрывало, и машины превращали его девственную белизну в серую слякоть.

Несколько человек в фойе узнали ее и подошли поздороваться, а после концерта они с ее друзьями отправились поужинать в итальянский ресторан неподалеку. С этими людьми она была знакома раньше, во времена больших концертных туров по Европе. Один из них был итальянским дипломатом, которого Фолькманн никогда раньше не встречал. Мать сказала ему, что познакомилась с этим мужчиной и его женой, когда участвовала в концерте в Равенне.

Ему было уже под шестьдесят. Седовласый красивый мужчина, высокий как для итальянца, с театральными манерами. Фолькманн решил, что тому скорее подошла бы театральная карьера, а не работа на дипломатическом поприще. Этот человек не видел мать Фолькманна более восьми лет, но до сих пор тепло к ней относился.

— Вы лучший исполнитель, чем пианист, игравший для нас сегодня, мадам. Приезжайте к нам в Рим. Я организую ваше выступление.

Конечно, это было преувеличением, но этот разговор ее подбодрил.

Когда они перешли к десерту, разговор за столом зашел о политике.

— Все волнуются. Все так нестабильно. — Итальянский дипломат пожал плечами. — У нас осталась лишь надежда. Наше правительство… Они ратифицировали новый закон о кредитовании жизненно важных отраслей промышленности, которые сейчас испытывают некоторые трудности. Но вот банки, банки говорят, что денег нет. К чему же все это приведет?

Дипломат картинно пожал плечами и занялся своим десертом. «А ведь он так и будет есть в лучших ресторанах, — подумалось Фолькманну, — будет пить лучшие вина, а то, что происходит дома, никоим образом его не коснется». Но эта реплика заставила Фолькманна задуматься о том, что сказала Салли Торнтон.

Когда такси выехало с парковки на улицу, был уже второй час ночи. Снег прекратился, и когда они доехали до парка, женщина попросила водителя остановиться, намереваясь пройти оставшуюся часть пути пешком, — она считала, что физические нагрузки ей необходимы. Фолькманн помог ей выйти из машины и взял ее под руку. Снег был мягким и влажным, и старушка не обращала внимания на протесты сына, она утверждала, что ей уже лучше: вечер пошел ей на пользу.

Деревья в парке были призрачно-белыми. Показался вход в парк. Снег очерчивал ветви деревьев, а промежутки между ними в сумерках светились серым.

Когда они шли к дому, она уже не хромала. Когда-то его отец сказал, что если человек артистической натуры заболевает, то ему нужно прописывать аплодисменты, а не таблетки. Вспомнив об этом, Фолькманн улыбнулся.

Она взглянула на него.

— Правда, Каринни был божествен?

Они дошли до входа в парк, и Фолькманн посмотрел на ее лицо.

— Я слышал, ты играешь лучше.

Она улыбнулась.

— Ты льстец, Джозеф, но ты знаешь, как порадовать старушку.

Она остановилась, чтобы отдышаться, а он наблюдал за ней. Она полюбовалась заснеженными аллеями парка, а потом направилась к дому, миновав открытые ворота. Он шел за ней следом.

— Мне это напоминает… — начала было она.

— Расскажи мне.

— Напоминает детство. И Рождество. Зимой в Будапеште всегда шел снег. — Она взглянула на него, он в сумерках с трудом разглядел черты ее лица. — Но это было так давно. Задолго до того, как я познакомилась с твоим отцом.

— Расскажи мне об этом.

Он все это слышал уже много раз, и ее слова успокаивали его, как литания. Это было золотое время, тогда в Будапеште. Преддверие Рождества. Над замерзшим озером на восьмиугольной площади развевался синий флаг. Лед уже был достаточно прочным, чтобы кататься на коньках, а красные свечи мерцали в окнах хорошо протопленных домов. В них было тепло, как в печи. Чувствовался запах лампад, а в холодный воздух поднимались большие серые клубы дыма. Будапешт много лет назад… Город ее детства.

Но старушка молчала. Фолькманн заметил, что она вытирает слезы, и нежно коснулся ее руки.

— Пойдем, простудишься.

Она оглянулась на холодный белый парк. Фолькманн взял ее под руку, словно пытаясь отогнать грустные мысли. Посмотрев на ее лицо, он вспомнил, какой молодой она была тогда, много лет назад, на пляже в Корнуолле.

Она взглянула на него, и он увидел печаль в ее заплаканных карих глазах.

— Мне его не хватает, Джозеф. Мне так его не хватает!

Нагнувшись, Фолькманн нежно коснулся ее щек ладонями и поцеловал ее в лоб.

— Мне тоже.

Глава 6

АСУНСЬОН. ПЯТНИЦА, 25 НОЯБРЯ

Огромный самолет «Иберия 747» сделал последний разворот и начал спускаться к аэропорту Кампо-Гранде.

Все билеты на этот рейс в парагвайскую столицу были раскуплены, но из всех пассажиров на борту самым уставшим, несомненно, был мужчина средних лет в мятом синем костюме. Этот человек тихо сидел в 23-м ряду.

Перелет из Мюнхена в Мадрид еще можно было выдержать, но вот перелет из Мадрида в Асунсьон вымотал его полностью, обезвоженные мышцы нестерпимо болели.

В последний раз он был в Парагвае три месяца назад. Тогда ему здесь не понравилось, и, похоже, что не понравится и теперь. Москиты. Жара. Темпераментные коренные жители. Правда, на этот раз его визит будет короче, всего сутки, и он был очень рад этому.

Подняв кожаный «дипломат» с пола, мужчина в темно-синем костюме открыл его и начал осторожно перебирать документы, проверяя, все ли в порядке.

Хорошенькая стюардесса, идя по проходу, смотрела, у всех ли пристегнуты ремни. Мужчина поднял голову, глядя на стройные бедра и загорелые ноги девушки. Покачивая бедрами, стюардесса подошла к нему и что-то быстро сказала на испанском, указывая на «дипломат». Мужчина закрыл «дипломат», затолкал его под сиденье и откинулся на спинку кресла.

За окном уже виднелись неопрятные пригороды Асунсьона: плоские крыши желто-белых кирпичных домов и остроконечные крыши лачуг. Он услышал грохот в недрах огромного самолета — шум выпускаемых шасси.

Через пять минут он увидел желтые огни посадочной полосы и услышал шуршание колес по бетону, когда огромный самолет, наконец, совершил посадку.

Взяв чемодан с транспортера, он безо всяких проблем за двадцать минут прошел таможню.

В зоне для встречающих он увидел высокого молодого блондина, который выделялся на фоне толпы ожидающих. Перед собой этот мужчина держал плакатик: «Питер де Беерс». Майер сделал шаг вперед, и молодой человек взял его чемодан. Они пошли к выходу. Неподалеку был припаркован черный «мерседес», заляпанный грязью, и Майер увидел, что внутри сидят трое. На переднем сиденье расположился Шмидт, нерушимый как скала, а на заднем сиденье — еще двое давних знакомых. На обоих были безукоризненные деловые костюмы. Увидев Майера, они оба улыбнулись.

Первому было чуть больше тридцати, на нем был светло-серый костюм, а темные напомаженные волосы блестели. Он был коренастым, и хотя его нельзя было назвать красивым, он обладал особой мужской привлекательностью, его лицо загорело за многие годы, проведенные под жарким солнцем.

Второму было около шестидесяти, но выглядел он моложе — высокий, стройный, очень красивый мужчина. Его серебристо-серые волосы были больше серебристыми, чем серыми. Они были зачесаны назад и оттеняли загорелое лицо. Он походил на опытного дипломата: темно-серый деловой костюм, белая рубашка, красный шелковый галстук, нежно-голубые глаза, излучающие уверенность. Этот мужчина, несомненно, обладал харизмой. Когда Майер подошел ближе, он поднял руку и улыбнулся.

Блондин поставил чемодан Майера в багажник, а Шмидт открыл ему дверцу.

Сев на заднее сиденье, Майер пожал руки пассажирам.

— Ну что, хорошо долетел, Иоганн? — спросил мужчина с серебристыми волосами.

— Ja, danke.

Вытащив носовой платок из кармана, Майер промокнул лоб. Даже в «мерседесе» с кондиционером жара была практически невыносимой. После долгого перелета он чувствовал себя физически истощенным и надеялся, что встреча надолго не затянется. Вернее, он был уверен в этом.

Повернувшись к темноволосому мужчине, он спросил:

— Какие проблемы?

Крюгер посмотрел на него и покачал головой.

— Проблем нет, но у нас плохие новости.

— Вот как? — бросил Майер, чувствуя беспокойство, хотя и не знал, связано ли это с проектом. «Но этого не может быть, — сказал он сам себе. — Все в порядке».

— Мы поговорим об этом по пути, Иоганн, — сказал Крюгер, наклоняясь вперед. Он похлопал водителя по плечу. — В гостиницу, Карл.

Машина тронулась и съехала с обочины. Майер промокнул лоб, молча проклиная жару и думая о том, что же это за плохие новости.

Руди Эрнандес устал. Он не спал до трех утра, обдумывая план и проверяя оборудование, которое Риккардо Торрес доставил ему прошлым вечером.

— Уж постарайся вернуть мне все целехоньким, — сказал Торрес. — Иначе босс даст мне под зад, и мне придется продавать орехи под городским зоопарком, comprende[5]?

— Comprende.

Оборудование было дорогим. Торрес объяснил ему, как с ним обращаться, а потом снова спросил, как и в тот раз, когда Эрнандес позвонил ему впервые:

— Что ты собираешься со всем этим делать, амиго?

Эрнандес загадочно улыбнулся и сказал:

— Тайная операция.

Взглянув на него, Торрес приподнял одну бровь.

— Ну ладно, но если что-то повредишь, ты заплатишь, si? Помни об этом, Руди.

Эрнандес сказал, что постарается. Никаких проблем. Ему просто нужно было оборудование на одну ночь, а потом он вернет его абсолютно невредимым.

На следующее утро он рано отправился на работу в «Ла-Тард», поработал до трех и приехал в свою квартиру. Он уже все организовал, но ему хотелось проверить все еще раз, чтобы не было никаких ошибок, никаких заминок. Эрнандесу захотелось выпить, но он решил все же этого не делать. Ему нужна была светлая голова, чтобы не ставить план под угрозу срыва. Слишком многое было на кону. Он хотел было позвонить Эрике, просто чтобы поздороваться, чтобы услышать ее голос, потому что он нервничал. Он надеялся, что все будет в порядке. Если ему повезет, то план сработает, и все получится так, как он хотел.

Если ему повезет.

«А если план не сработает, — подумал Руди, — то возникнут большие проблемы. И если не удастся быстро выбраться из гостиницы…» Он вспомнил о пожарном выходе на первом этаже в задней части гостиницы. Ему он может понадобиться.

Он встал и, выйдя в кухню, налил себе тепловатой кока-колы, бросил туда несколько кубиков льда и вернулся в гостиную. Сев, он отхлебнул кока-колы, потом закурил сигарету, думая о своем плане, пытаясь все предусмотреть. Он не знал, на что ему рассчитывать. Приходилось рисковать.

Погасив сигарету в пепельнице, он встал, осознавая, что волнуется. Взял из спальни чемодан, в котором уже было все необходимое, а потом вновь вернулся в гостиную.

Положив чемодан на кушетку, он открыл защелки, проверил, не забыл ли чего, а потом занялся оборудованием, которое дал ему Торрес. Оборудование лежало на кофейном столике. Он осторожно уложил каждую часть устройства в одежду, которая уже была в чемодане, удостоверившись, что ничего не перекатывалось, — Торрес говорил ему о том, какое оборудование чувствительное. Закончив с этим, он снова все проверил, закрыл чемодан и поменял комбинацию цифр кода.

Он почувствовал, как по телу прошла дрожь страха. Взглянул на ладони. У него дрожали руки, на ладонях выступили капельки пота. Ему казалось, что руки у него не прекращали дрожать в течение последних сорока восьми часов. Ему было жарко, несмотря на кондиционер. Глубоко вдохнув, он медленно выдохнул.

«Расслабься, амиго. Оставайся спокойным. Иначе ты умрешь еще до того, как все начнется».

Он взглянул на часы. 5:30.

Ему нужно было переодеться, после чего уже пора было выходить.

По вечернему городу в потоке машин медленно двигался большой черный «мерседес». Стеклянная перегородка между водителем и пассажирами была поднята, так что сидящие в салоне могли спокойно поговорить.

Сгустились сумерки, и Майер смотрел сквозь тонированные стекла на огни. Маленькие машины ехали мимо «мерседеса» по дороге с тремя полосами движения. Они подъезжали к городу. Скоро начнется последняя встреча в этой ужасной стране.

За окном медленно проехал старенький желтый пикап, дребезжащая развалюха. За рулем восседал индеец в ковбойской шляпе, а рядом с ним расположилась его толстая жена с плачущим ребенком на коленях. Стекла в машине были опущены, радио изрыгало звуки парагвайской губной гармошки. На заднем сиденье в пикапе, как обезьянки, прыгали пять-шесть неугомонных замызганных темнолицых детей. Один из них нагло скорчил Майеру рожу и показал ему голую задницу.

«Эти грязные идиотские латиносы!» Майер с отвращением отвернулся. И как его люди могут здесь жить? Он взглянул на Крюгера. У Майера больше не было сил терпеть.

— Так что это за новости?

— Царкин. Он застрелился два дня назад.

Майер удивленно поднял брови.

— Так он умер?

Крюгер кивнул.

— Впрочем, ему оставалось всего лишь несколько часов. Рак. Так что он решил покончить со всем побыстрее. Послал перед этим письмо Францу. Написал, что боль стала невыносимой, и попросил прощения за то, что не смог терпеть.

Майер кивнул, смутно припоминая, что Франц что-то говорил ему о болезни Царкина.

— Это большая потеря, — сказал Майер, а потом его поразила мысль, ужасная мысль. — А его бумаги?

Он обеспокоенно взглянул на человека с серебристыми волосами, сидящего напротив.

Тот улыбнулся.

— Нет нужды паниковать, Иоганн. Царкин сжег все свои бумаги. Все. Их ничто не может навести на наш след. Ничто.

— Наши люди все проверили?

На этот раз ответил Крюгер.

— Франц пришел в дом после того, как полицейские ушли. Волноваться абсолютно не о чем. Франц поговорил со слугами. Полиция считает, что это, несомненно, суицид.

— Он проверил кабинет Царкина и его вещи?

— Там были только старые фотоальбомы. Он их забрал.

— А банковская ячейка Царкина?

— Он сам все оттуда взял. Сжег документы перед тем, как спустить курок. — Он взглянул на Майера. — Я уверен, что Франц проверил все тщательнейшим образом.

Майер кивнул и спросил:

— А организация встречи?

— Царкин сказал, что договорился с гостиницей, как обычно. Франц проверил и это, чтобы не было сомнений. Все в порядке. — Крюгер помолчал и, улыбнувшись, сказал: — Он был осторожным человеком, наш старик Николас. Осторожным — как в жизни, так и в смерти.

Крюгер отвернулся к окну, а мужчина с серебристыми волосами откинулся на сиденье.

Майер поступил точно так же, чувствуя облегчение.

Эрнандес приехал в «Эксельсиор» в полшестого и оставил «бьюик» в двадцати метрах от пожарного выхода, ведущего к парковке.

Удостоверившись, что поблизости никого нет, он прошел к двери, коснулся ладонями металла и толкнул дверь. Она запирались на засов изнутри, так что открыть ее снаружи было невозможно. Он уже проверил, легко ли она открывается. Скорее всего, ему не придется ею воспользоваться, но Руди не хотелось рисковать. Ничто не должно было помешать двери открыться, а ему попасть на парковку.

Неподалеку стояло несколько металлических мусорных баков — в двадцати метрах от запасного выхода из кухни, однако они не мешали открыть дверь. Он, удовлетворившись увиденным, вернулся к машине, взял чемодан и оставил дверь машины незапертой.

Потом Эрнандес пошел к входу в гостиницу.

На нем были темные очки и синий деловой костюм, который он не надевал уже много лет. Костюм вышел из моды и был мал ему на размер, но со свежей белой рубашкой и голубым шелковым галстуком Руди смотрелся респектабельно. Переодевшись после душа, он едва узнал себя в зеркале: набриллиантиненные волосы зализаны назад, они казались гуще и темнее, чем обычно.

Войдя в ярко освещенный холл, он направился прямо к стойке администратора. За ней стоял толстый человек в темном костюме и сортировал какие-то документы.

Когда Эрнандес подошел, толстяк поднял голову.

— Да, сеньор?

— У меня на сегодня заказан номер. Меня зовут Феррес.

— Секундочку, сеньор. — Толстяк повернулся к компьютеру и что-то набрал на клавиатуре коротенькими пальцами. — Сеньор Феррес. Номер 104. Второй этаж. — Подняв голову, он вежливо улыбнулся. — Это наш последний свободный номер, вам повезло.

«Надеюсь», — поду мал Эрнандес. Он вчера позвонил в гостиницу, чтобы сделать заказ, и тогда объяснил администратору, что уже останавливался у них и жил на втором этаже, и ему очень понравился вид из окна, поэтому он предпочел бы номер именно на втором этаже. Он долго ждал у телефона, пока клерк проверял, есть ли у них подходящий номер, и вздохнул с облегчением, когда тот сообщил, что есть, но только на двоих. Эрнандес сказал, что заплатит за номер на двоих.

— Сеньор заплатит наличными или кредитной карточкой?

— Наличными, — сказал Эрнандес. — И я хотел бы заплатить сейчас. Я собираюсь уехать завтра рано утром.

— Да, конечно.

— Кроме того, ко мне ненадолго придут друзья. Я хочу, чтобы в номер прямо сейчас отнесли бутылку шампанского и бутерброды.

— Ну конечно, сеньор. Непременно. Я сейчас займусь этим. — Толстенький администратор взял трубку и позвонил кому-то из обслуживающего персонала, сообщив номер Эрнандеса и его заказ. Положив трубку, он еще раз деланно улыбнулся. — Секундочку, сеньор, я выпишу вам счет, а потом попрошу кого-то помочь вам с багажом.

Через три минуты Эрнандес, оплатив счет, вышел из лифта на втором этаже. Посыльный с чемоданом Руди проводил его до номера в конце коридора — через пять дверей от номера Царкина, на противоположной стороне коридора. Ему необходим был номер на том же этаже. Он решил, что раз это был последний свободный номер, это хороший знак. Вечером, позвонив в «Эксельсиор», он пошел в гостиницу, чтобы проверить расположение номеров в коридоре. Этот номер был просто идеальным — он находился не слишком близко и не слишком далеко от номера Царкина.

Эрнандес вошел за посыльным в номер. Мальчик зажег свет, поставил чемодан на подставку и стал ждать чаевые. Эрнандес дал ему на чай, мальчик заулыбался, пожелал ему хорошего вечера и ушел.

Эрнандес подошел к окну и выглянул наружу: везде в домах зажигались окна, над городом сгущалась тьма, и он начал нервничать, думая о своем плане.

Сейчас ему уже по-настоящему стало страшно. С трудом сглотнув, он взглянул на часы. Шесть вечера. Кто бы ни собирался остановиться в комнате дальше по коридору, он скоро приедет. В дверь резко постучали. У Эрнандеса сердце ушло в пятки, но он сразу же понял, кто стучал.

Улыбающийся официант в белом костюме втолкнул в комнату тележку с шампанским и бутербродами. Эрнандес смотрел, как мальчик работал, и прислушивался к его болтовне.

Официант суетился, устанавливая тележку в центре комнаты. Эрнандес попросил, чтобы он оставил тележку в номере и не открывал шампанское.

— Конечно, сеньор. — Официант поклонился и сделал вид, что собирается уходить, но не ушел — отработанный приемчик.

Эрнандес вытащил несколько банкнот из кошелька.

— Отличное обслуживание. Как тебя зовут?

— Марио, сеньор. Марио Рикардес.

— Спасибо, Марио. — Эрнандес протянул ему деньги.

Официант поклонился и ушел. Эрнандес взглянул на шампанское и еду. Все это влетело ему в копеечку. Он надеялся, что оно того стоило. Шампанское было французским и очень дорогим, рядом с ведерком с колотым льдом поблескивали шесть аккуратно расставленных бокалов. Бутерброды выглядели изумительно: аккуратные треугольнички из свежего подсушенного хлеба с копченым лососем, анчоусами, разнообразными сырами и мясным ассорти, великолепно сервированные на серебряном подносе. Но Эрнандес не был голоден. Страх в желудке шевелился, как живое существо. Он чувствовал, что начал потеть, но пытался не думать о том, что ему предстояло.

Сев на кровать, он открыл чемодан и, вытащив части оборудования, разложил их на кровати.

Он действовал быстро, и вскоре оборудование было установлено. Через десять минут он уселся на кровать, закурил сигарету, а потом набрал телефон номера 120. Трубку никто не взял.

Кто бы ни собирался пользоваться этой комнатой, он еще не приехал. Если бы кто-то взял трубку, Эрнандес притворился бы, что ошибся номером.

Эрнандес взглянул на часы. 6:10. Погасив сигарету в хрустальной пепельнице, он нервно встал.

Пора было идти в вестибюль.

На этот раз встреча была назначена в другой гостинице, отметил Майер, когда «мерседес» остановился у «Эксельсиора». Они с Винтером и раньше пользовались этой гостиницей, много раз. Но они никогда не делали это одновременно. Отчитывались на встречах они по очереди.

Идею с гостиницей предложил Царкин, и они решили каждый раз менять место, чтобы меньше было шансов, что в номере поставят жучки или их будут подслушивать. Это был значительно лучший вариант, чем дома у Франца или Царкина, где было много любопытных глаз и ушей — слуги и соседи.

Конечно, идеальным местом был дом в Чако, но он находился слишком далеко, а когда начинались дожди, туда невозможно было проехать. Гостиницы все же были лучше, там они меньше бросались в глаза, сливаясь с толпой бесчисленных бизнесменов и туристов.

Шмидт и водитель вышли из «мерседеса» и открыли дверцы машины, потом Крюгер и Шмидт прошли в вестибюль, а Майер и седовласый мужчина последовали за ними.

Они подождали, пока Крюгер подойдет к стойке администратора. Майер осматривал роскошный интерьер. В вестибюле было тихо. В легких кожаных креслах рядом со стойкой администратора сидели две симпатичные девочки в узких мини-юбках. Неподалеку расположился молодой человек в синем костюме с иголочки. Он читал газету. Сутенер? Девчонки выглядели аппетитно, очень аппетитно. Возможно, им с Францем попозже стоит отлучиться. Но, зная Франца, можно было предположить, что он уже все организовал.

Он увидел, что Крюгер закончил свои дела у стойки.

— Какая комната? — спросил по-немецки Майер.

— Сто двадцать, — ответил Крюгер.

Они последовали за Крюгером к лифту.

6:15

Эрнандес купил газету и занял свободное кресло в фойе напротив стойки администратора.

В вестибюле играла тихая музыка, но Эрнандес выбрал идеальный наблюдательный пункт: если напрячь слух, можно было понять все, что говорилось за стойкой.

Неподалеку сидели две роскошного вида девушки в сногсшибательных шмотках: юбки с разрезами, высокие каблуки, идеальный макияж. Эрнандес знал, что это были профессионалки, совершающие привычный рейд по городским гостиницам. Одна из девушек улыбнулась ему. Он проигнорировал ее улыбку — с трудом — и открыл газету, притворяясь, что читает. На самом деле он наблюдал за входом в вестибюль с улицы.

Через десять минут Эрнандес их увидел. Он услышал, что кто-то входит в фойе, и машинально посмотрел на дверь. Четверо мужчин, все в деловых костюмах, у всех европейская внешность. Эрнандеса сразу охватило сомнение: у них не было с собой багажа, и только у двоих были «дипломаты». Конечно, они могли просто возвращаться с деловой встречи в городе, но интуиция подсказывала ему иное.

Один из мужчин явно был телохранителем, настоящий гигант; он неуютно чувствовал себя в светлом льняном костюме. Он шел впереди всей группы, широкоплечий, с аккуратно зачесанными назад светлыми волосами. У него была медленная, неуклюжая походка, и казалось, что он сделан из цельного куска гранита. «На такого человека можно нападать, только если за плечами у тебя армия», — подумалось Эрнандесу.

Второй мужчина был крупного телосложения, с набриолиненными темными волосами. Ему было за тридцать, и со своим «дипломатом» он походил на исполнительного директора компании. Третий мужчина был толстым, низкого роста и средних лет. На нем был синий мятый деловой костюм. Свой «дипломат» он держал под мышкой и выглядел усталым: его мясистое лицо осунулось, словно он долго пил или только что совершил продолжительное путешествие. На их фоне особо выделялся четвертый мужчина. Высокий, стройный, красивый, с зачесанными назад серебристыми волосами.

Брюнет подошел к стойке администратора, а остальные ждали его неподалеку. Эрнандес прислушался, пытаясь расслышать сквозь тихую музыку голоса, но мужчина говорил тихо, очень тихо.

— Si, сеньор, — ответил администратор, а потом произнес еще что-то на испанском.

Музыка внезапно зазвучала громче, почти заглушая голоса. «Черт! Говори громче, амиго! Громче!»

— Для вас все готово, сеньор…

Далее голоса опять стали неразборчивыми. «Вот проклятье!» Эрнандес так и не услышал, какой у них номер. Он хотел встать, подойти ближе, но увидел, что один из мужчин — в мятом синем костюме, тот, который выглядел усталым, — взглянул на сидящих рядом девочек, а потом на Эрнандеса. Тот поерзал в кресле, отвел взгляд, делая вид, что смотрит на часы. Он не хотел, чтобы мужчина разглядел его лицо. Он разворачивал газету, когда услышал тихие голоса. Говорили на немецком, на языке его матери, языке его детства. Они проходили мимо Эрнандеса, направляясь к лифту, и мужчина в синем костюме мягко спросил брюнета:

— Welche Nummer?

— Einhundertzwanzig.

Какой номер? Сто двадцать. Эрнандес почувствовал дрожь возбуждения, а потом чудовищный приступ страха.

«Это они».

Они прошли к лифту. Самый старший из мужчин — тот, у которого были серебристые волосы, — стоял в центре группы. Он что-то сказал, а остальные заулыбались и засмеялись. Но Эрнандес не расслышал сказанного — мужчины стояли слишком далеко от него.

Дверь лифта открылась, и мужчины вошли внутрь. Встав, Эрнандес увидел, что на табло над лифтом зажглась цифра «2».

Он выждал минуту, прежде чем подойти ко второму лифту. Эрнандес нажал кнопку второго этажа, чувствуя, как от страха сжимается желудок.

Когда они вышли на втором этаже, Шмидт повел их к номеру, вставил карточку с кодом в щель замка и вошел первым, почти коснувшись светловолосой головой притолоки. Он зажег свет, проверил номер, задернул шторы. Его огромное мускулистое тело казалось неуклюжим, но двигался он быстро.

Следующим вошел Крюгер, а за ним остальные. Когда Майер закрывал за собой дверь, Крюгер уже взял в руки свой «дипломат». Он вытащил прямоугольный электронный детектор, поднял его на высоту груди и обернулся вокруг своей оси, глядя на маленький красный огонек индикатора на краю прибора, прислушиваясь, не раздастся ли сигнал тревоги, но тот так и не прозвучал. Сигнал тревоги никогда не включался, но лучше было перестраховаться.

Крюгер спрятал прибор в «дипломат» и сказал:

— Все чисто.

Шмидт занял позицию в кресле возле запертой двери — он сел и сложил руки на животе. По обе стороны его широкой груди были заметны выпуклости — Майер знал, что там он прячет кобуру с пистолетом и большой обоюдоострый нож. Этот человек владел всеми видами оружия и вселял страх своим постоянным молчанием. Но благодаря его присутствию на этих встречах Майер всегда чувствовал себя уверенно. Никто не сможет выжить, столкнувшись со Шмидтом. Чтобы понять это, достаточно было взглянуть на эту чудовищную тушу.

Трое мужчин сели за стол в углу комнаты. Слышалось тихое жужжание кондиционера, но в комнате еще было жарко и душно.

Майер отер лоб и, раскрыв «дипломат», вытащил бумаги, а потом аккуратно сложил их на столе перед собой и посмотрел на двоих мужчин, которые молча ждали его доклада.

— Сначала будет отчет о Бранденбурге, я полагаю, — сказал Майер.

Седовласый красавец поднял руку с тонкими холеными пальцами, его светлые глаза блеснули, и он кивнул.

— Если тебя это не затруднит, Иоганн. Я знаю, что ты устал, так что давай перейдем к делу как можно быстрее.

Майер кивнул и снова вытер лоб. Потом взглянул на документы и начал говорить.

Глава 7

АСУНСЬОН

Стоя перед зеркалом в ванной, Эрнандес смотрел на свое покрытое капельками пота лицо. Он снял деловой костюм и темные очки, а белую рубашку оставил, но на этот раз надел черный галстук. Вместо костюма на нем теперь был белый пиджак официанта, черные брюки и черные туфли, которые он купил вчера в маленьком магазинчике на Калле-Пальма. Он еще больше набриолинил волосы, и без очков явно смотрелся по-другому, совершенно по-другому. Руди коснулся шрама на правой щеке. С ним-то ничего нельзя было поделать.

Он знал, что его план не идеален. Идеальных планов почти не бывает, а этот он обдумывал не долго, но другого у него не было. Это все, что он смог придумать.

Если эти люди профессионалы, а Эрнандес предполагал, что они профессионалы, то они позаботятся о проверке номера на прослушивающие устройства. Поэтому он хотел дать им немного времени. Если план сработает, он, конечно, не сможет записать весь их разговор, но они пробудут в номере достаточно долго, так что большую часть разговора он услышит.

Если план сработает.

Он вышел из ванной и взял с письменного стола лист бумаги с гостиничным штемпелем, проверяя, что там написано. «Шампанское и бутерброды. Номер 120».

Подойдя к тележке, он приподнял за край белую свисавшую скатерть и, увидев крошечный микрофон с записывающим устройством, проверил, все ли в порядке.

Удовлетворившись осмотром, он опустил скатерть и занялся другим оборудованием, лежащим на кровати. Это был японский приемник с записывающим устройством, по размеру не больше книги. Он уже проверил микрофон-передатчик, тот работал нормально, как и говорил Торрес.

Приемник работал на батарейках. Эрнандес вставил одну из двух крошечных кассет, которые он купил. Все было готово. На кровати лежала кассета, рассчитанная на два часа записи, — на тот случай, если встреча затянется. Встав, он взглянул на часы. 6:40. Они были там уже пятнадцать минут. Эрнандес надеялся, что этого достаточно.

Он чувствовал, как пот стекает у него по спине, по груди, по шее, по лбу. Он взял белое полотенце официанта — «идеальное прикосновение» — и промокнул лоб, а потом перекинул полотенце через левую руку.

Он был готов.

Эрнандес замер на пару секунд, думая о Родригесе, о чудовищно изувеченном трупе старика, и по его телу прошел спазм холодного страха.

Резко подойдя к двери, он отогнал воспоминания и выглянул в коридор.

Пусто.

Он вытащил тележку, проверил, спрятана ли карточка от номера в кармане брюк, а потом закрыл дверь.

Он прислушался, не идет ли кто по коридору.

Ничего не было слышно.

Ничего.

Эрнандес глубоко вздохнул и быстро выдохнул, а потом стал толкать тележку к комнате с номером 120.

Майеру потребовалось двадцать минут, чтобы прочитать отчет. Он обратил внимание присутствующих на основные моменты, стараясь осветить свои достижения, отметить личный вклад, свой тяжкий труд, подчеркнуть детали, которыми он гордился. После доклада должны были последовать вопросы.

Когда он закончил, то заметил на столе перед собой капельки пота: он сильно потел. Вынув носовой платок из нагрудного кармана, он промокнул лоб, а потом поверхность стола. Он так сосредоточился на деталях доставки, для него настолько важна была эта часть плана, что он практически вошел в транс. Майер понял это, только когда закончил. Лишь тогда он поднял голову.

На красивом лице седовласого мужчины, сидевшего напротив, играла улыбка, он удовлетворенно кивал.

Все услышали тихий стук в дверь и резко повернули головы. Майер увидел, что Шмидт уже вытащил пистолет и прижал его к боку. Стук раздался еще раз, на этот раз громче, и Крюгер, быстро встав из-за стола, подошел к двери. Шмидт спросил на испанском:

— Кто там?

Крюгер отодвинул гиганта в сторону и приложил ухо к двери. Все в комнате услышали ответ:

— Обслуживание номеров, сеньор.

Шмидт отошел от двери, держа пистолет наготове, после того как Крюгер кивнул ему.

Крюгер слегка приоткрыл дверь, крепко удерживая ее плечом. Он увидел официанта с глупой улыбкой на лице.

— Мы ничего не заказывали, — вежливо сказал Крюгер. — Должно быть, вы ошиблись номером.

— Правда, сеньор? М-м-м… Приношу свои извинения…

Официант посмотрел на лист бумаги в руке, потом на номер комнаты, и сказал:

— Нет, сеньор… Номер 120. Шампанское и закуски. В знак признательности от администрации гостиницы.

Крюгер открыл дверь. Он увидел шампанское в серебряном ведерке с колотым льдом, аккуратно разложенные закуски, а потом опять удивленно посмотрел на официанта.

Официант показал ему заказ на гостиничном бланке.

— Видите, сеньор… тут так написано. Комната 120. Шампанское и бутерброды.

Крюгер взял листок бумаги, внимательно его изучил, а потом отдал официанту. Тот пожал плечами.

— Если вы отказываетесь это принять, сеньор, я могу все увезти. Это не проблема. — Он вежливо улыбнулся. — Это новая бесплатная услуга для наших гостей.

Крюгер посмотрел на тележку с едой. Ему хотелось пить, он устал, а в комнате было так жарко! Холодное шампанское и закуски выглядели очень соблазнительно.

— Очень хорошо. Заходите.

Крюгер отошел в сторону, а официант медленно вкатил тележку и расположил ее в центре комнаты, поближе к столу, где сидели остальные мужчины.

Когда он взял бутылку шампанского, чтобы откупорить ее, темноволосый человек сказал:

— Оставьте. Мы сами обо всем позаботимся.

Официант кивнул, на его лице читалась благодарность.

— Как пожелаете, сеньор. Я могу вам еще чем-нибудь помочь, сеньор?

— Нет, спасибо.

Официант поправил льняную скатерть, переставил два стакана, тихонько кашлянул.

Крюгер понял намек, поспешно достал бумажник и вручил официанту банкноту.

— Muchas gracias[6].

Крюгер внимательно к нему присмотрелся и заметил шрам на щеке молодого человека.

— Как тебя зовут?

— Рикардес, сеньор. Марио Рикардес.

— Позаботься о том, чтобы нас больше не беспокоили, Марио.

— Да, сеньор. Конечно, сеньор. Если вам еще что-нибудь понадобится, сразу же звоните администратору.

Крюгер нетерпеливо кивнул. Эрнандес повернулся лицом к двери, спиной к седовласому мужчине, и увидел, что громадина блондин прячет руку за спиной. Когда Эрнандес проходил мимо блондина, стоявшего у открытой двери, у него перехватило дыхание. Он почувствовал, как страх сжал его горло.

Отгоняя страх, Эрнандес обернулся, еще раз окинул взглядом номер, стараясь, чтобы этого не заметили, и улыбнулся.

— Buenas tardes, сеньоры.

Взявшись за дверную ручку, он слегка поклонился, глядя на мужчин у стола: усталый мужчина в синем помятом костюме, седовласый мужчина… Он закрыл за собой дверь, сделал три-четыре шага, а потом глубоко вздохнул. Эрнандес чувствовал капельки пота на спине, на шее, на лбу.

«Господи Иисусе…»

Он быстро пошел в свой номер.

Мужчины снова сели к столу. Майер почувствовал облегчение. Появление официанта дало ему желанную паузу. Горло уже пересохло от разговоров в душной комнате, и он все еще ощущал последствия обезвоживания после долгого перелета. Ледяное шампанское выглядело очень соблазнительно, но с этим придется подождать. Майер облизнул сухие губы. Теперь нужно было ответить на все вопросы.

Седовласый мужчина наклонился вперед, глядя прямо на него.

— Что с кораблем? — деловым тоном спросил он.

— Груз заберут из Генуи, как мы и договаривались. — Майер кивнул.

— А итальянец?

— Его нужно будет устранить, но я хочу удостовериться, что груз не вызовет никаких подозрений. Лучше подождать, пока Бранденбург заработает. А потом мы разберемся с ним, как и с другими.

Седовласый мужчина согласно кивнул, а потом внимательно посмотрел на Майера.

— Те, кто говорит о своей лояльности… Мы должны быть в них уверены.

— У меня есть подтверждение их надежности. К тому же их родословные безупречны.

Крюгер беспокойно заерзал в кресле и посмотрел на Майера.

— А турок?

— Тут я проблем не вижу.

Крюгер спросил:

— А эта девушка… вы абсолютно уверены, что мы можем на нее положиться?

— Она нас не подведет, я вас уверяю. — Майер взглянул на пожилого мужчину. — Изменений в списке имен нет?

Мужчина уверенно помотал головой.

— Их всех нужно убить.

— А ваше путешествие, — продолжал Майер, — все уже организовано?

— Мы уезжаем из Парагвая шестого.

Майер поочередно посмотрел на мужчин.

— Распорядок… может быть, нужно еще раз все проверить?

Оба кивнули.

Майер провел кончиком пальца по краю воротника. Даже с кондиционером жара была невыносимой. Уровень влажности составлял, по меньшей мере, девяносто процентов. Майер страдал от духоты и хотел, чтобы встреча поскорее закончилась. Осталось не более десяти минут, он был в этом уверен. Крюгер захочет еще раз все повторить. Он снова облизнул сухие губы и взглянул на тележку с едой, привезенную официантом, на горлышко бутылки шампанского, выглядывающее из ведерка со льдом. Ему хотелось выпить бокал пенистого прохладного напитка, чтобы утолить жажду. Он повернулся к Крюгеру.

— Тут очень жарко. Пожалуй, я выпью воды.

Крюгер кивнул.

Майер встал и подошел к боковому столику, где стояли графин с водой и несколько стаканов на серебряном подносе. Он налил себе стакан тепловатой воды и выпил ее, глядя на ледяное шампанское на тележке. О Боже, как же ему хотелось шампанского! И закуска выглядела соблазнительно. В самолете он почти не ел. Эта проклятая тележка начала его отвлекать. Майер допил воду и налил себе еще стакан. Ему хотелось убрать тележку подальше, убрать за пределы видимости, его отвлекал и волновал сам вид этой вкуснейшей, соблазнительнейшей еды и прохладного шампанского в ведерке со льдом.

Он наклонился и слегка толкнул тележку, удивился, что она так легко катится. Он увидел, как она быстро покатилась по ковру и ударилась о письменный стол в углу, зацепив по пути лампу, чуть не сбив ее.

Обернувшись, Майер увидел, что Крюгер поднял глаза от своих бумаг. Вернувшись на свое место, Майер подумал, что, если бы встреча закончилась поскорее, было бы просто здорово.

Все было в порядке, пока Эрнандес не услышал треск в наушниках. Он нервничал, сидя на кровати, курил сигарету. Японский приемник лежал перед ним, кассета все еще медленно вращалась. Мужчины говорили на немецком, языке его матери, Эрнандес слышал голоса очень отчетливо, и запись разговоров, ведущихся в номере 120, продолжалась.

В детстве мать говорила с ним как на испанском, так и на немецком, иногда и на гуарани, этой странной, выразительной смеси языков испанцев и индейцев, на которой предпочитали говорить простые парагвайцы. Однако немецкий язык он считал родным, а его отец парагваец ненавидел этот язык, но мать настаивала, чтобы они говорили на нем.

Он понимал, о чем говорили в номере 120, но время от времени ему приходилось задумываться, чтобы связать слова, извлечь из памяти устойчивые выражения. Как бы то ни было, у него будет кассета, он сможет прокрутить ее еще раз, точнее перевести слова. Да, у него теперь была кассета.

И тут он услышал треск в наушниках.

Голоса стали звучать глуше, как бы издалека, а потом исчезли совсем, было слышно только жужжание.

Эрнандес выругался вслух. Он быстро включил звук громче, прижал наушники к ушам. Ничего. Ничего, только тихое жужжание. Торрес сказал, что оборудование исправно, оно хрупкое, но качественное, а микрофон мог уловить жужжание комара в радиусе десяти метров. Ну что ж, может сейчас он и улавливал жужжание комара, но скорее всего микрофон работал вхолостую или был поврежден…

«Или они нашли его».

«Господи Иисусе!» Эрнандес продолжал потеть, не зная, пришло ли время уйти, просто уйти отсюда. Нет, лучше остаться, ведь они не знают, в какой он комнате, не знают, где находится записывающее устройство. А отсюда он всегда мог позвонить в полицию.

Эрнандес потел, кривя лицо и прижимая наушники к ушам. Он слышал тихие голоса мужчин. Он чувствовал, как пот стекает по позвоночнику, пропитывая рубашку. Ткань липла к спине.

«Господи, пожалуйста, пусть они не найдут микрофон!»

Эрнандес просидел на кровати еще минут пятнадцать и выкурил две сигареты, слушая жужжание в наушниках. От этого звука у него начала болеть голова. А потом он вдруг услышал это. Громкий хлопок, словно пистолетный выстрел. Сердце Эрнандеса замерло. От страха у него кровь застыла в жилах. Через несколько секунд в наушниках послышался смех, звон бокалов, тихие голоса.

— Prost!

— Prost.

— Prost.

Целый хор — prost — ваше здоровье!

Эрнандес громко вздохнул, начиная расслабляться, начиная понимать. Шампанское… Они пили шампанское. «Слава Богу, они не нашли микрофон!»

Трое мужчин снова подняли бокалы, на этот раз в тишине. Встреча была завершена. Майер взглянул на седовласого мужчину, который как раз пил шампанское. Он выглядел довольным, очень довольным. Это было очевидно для Майера. Встреча прошла успешно.

Наконец Крюгер поднял бокал и сказал Майеру:

— Теперь нам придется вас покинуть. Нам еще долго ехать на север. Водитель отвезет вас в безопасное место.

Майер кивнул. Седовласый мужчина поставил бокал на тележку и крепко сжал руку Майера двумя руками. Он этого теплого рукопожатия Майер почувствовал гордость, почувствовал, как внутри нарастает удовлетворенность.

Крюгер кивнул здоровяку Шмидту, тот открыл дверь и вышел в коридор, взглянув сначала налево, потом направо. Он обернулся, кивнул остальным. Все чисто.

Майер и Крюгер взяли «дипломаты». Седовласый мужчина вышел за Шмидтом, за ним Майер. Последним выходил Крюгер, он еще раз осмотрел комнату, чтобы удостовериться — они ничего не забыли.

Он закрыл дверь, и Шмидт повел всех к лифту.

Эрнандес сумел расслышать последние слова, произнесенные в номере 120, а потом повисла тишина. «Проклятый Торрес и его проклятое оборудование!»

Но, по крайней мере, у него что-то было на пленке. Знать бы только, о чем говорили мужчины потом.

Он внутренне вздрогнул, вспомнив еще раз одну фразу на немецком. «Sie werden alle umgebracht». Их всех нужно убить. Кого же они собираются убить? Дрожь прошла по телу Эрнандеса, как от электрического тока. Кто же эти люди? Скорее всего, наркодилеры, крупные наркодилеры из Европы. Такие приезжали раз или два в год, чтобы продлить контракты на поставку наркотиков, чтобы обсудить цены. Но во всем этом было что-то странное, что-то непонятное. У Эрнандеса возникло интуитивное ощущение, от которого он не мог отделаться. Двое мужчин говорили на немецком с иммигрантским акцентом, как у испанцев. Только один из них говорил на чистом немецком языке, гортанном баварском диалекте.

Эрнандес смущенно покачал головой.

«Водитель отвезет вас в безопасное место», сказал тот мужчина. Вот только где же это безопасное место? Правда, сейчас это не имело значения, — сейчас он хотел как можно скорее убраться из гостиницы. Но сначала он должен был забрать оборудование Торреса из номера 120. Если у него будет время, он сможет последовать за мужчиной к месту, о котором они говорили. Но он в этом сомневался. Разве что ему удастся сработать очень быстро. Подняв трубку, Эрнандес набрал номер.

— Обслуживание, — послышался голос.

— М-м-м… обслуживание? У моих коллег из номера 120, очевидно, какие-то сложности со связью, они не могут вам дозвониться. Они просят, чтобы тележку с едой забрали из их комнаты. Прямо сейчас.

— Конечно, сеньор. Pronto. Номер 120.

Эрнандес положил трубку, быстро снял пиджак официанта, черные брюки и галстук и поспешно переоделся в свой синий костюм и повязал голубой шелковый галстук. Он решил, что нужды в темных очках больше нет. За две минуты он все сложил в чемодан и приготовился уходить, сжав карточку от двери номера в кармане.

Заметив чистую кассету на кровати, Руди положил ее в карман пиджака. Он был готов. Приоткрыв дверь из номера, он прислушался, ожидая, пока придет официант.

Выйдя из лифта в вестибюль, Крюгер подошел к стойке администратора. Толстячок поднял голову и улыбнулся — улыбка у него была белоснежной.

— Сеньор?

— Комната 120, — сказал Крюгер. — Мы уже уходим. Насколько я понимаю, счет уже оплачен?

Толстячок посмотрел что-то в компьютере.

— Да, именно так, сеньор. Оплачен наличными, когда комнату заказывали. Вас все устраивает?

— Да, спасибо. Хотелось бы выразить благодарность руководству гостиницы. Шампанское и бутерброды были великолепны. Buenas tardes. — Крюгер уже собрался уйти, но заметил странное выражение лица толстенького администратора.

Тот быстро взглянул на экран компьютера, и Крюгер начал что-то подозревать.

Администратор опять поднял голову, и его лицо выражало удивление.

— Шампанское? Бутерброды? У нас этот заказ не отмечен, сеньор.

Крюгер сглотнул.

— Прошу прощения?

Толстячок мягко сказал:

— Этот заказ не отмечен у нас в компьютере. — Он улыбнулся. — Очевидно, это какая-то ошибка.

— К нам в номер принесли бутылку шампанского и бутерброды… Вы хотите сказать, что это было не за счет гостиницы?

Толстячок широко дружелюбно улыбнулся, думая, что Крюгер шутит.

— Нет, сеньор. Конечно же нет. Но я могу проверить, чтобы не было сомнений. Возможно, этот заказ принесли вам в номер по ошибке. Однако я так не думаю.

Крюгер сильно побледнел. Администратор потянулся к телефонной трубке и набрал номер. Он стал что-то быстро говорить в трубку, но Крюгер не прислушивался к разговору. Он начал потеть от волнения. Он был осторожным человеком и никогда не пропускал мельчайших деталей, всегда проверял и перепроверял факты перед тем, как сделать какой-то вывод. Но теперь он был озадачен…

Толстячок положил трубку и взглянул на Крюгера.

— У официантов не отмечен такой заказ для номера 120, сеньор. Это очень странно.

Крюгер чувствовал, как у него вспотели ладони. Он посмотрел на остальных, те стояли и ждали его.

— Официант… по-моему, его звали Рикардес… — поспешно сказал Крюгер.

Толстячок опять улыбнулся.

— Именно с ним я только что говорил.

— Это был высокий молодой человек. На правой щеке шрам.

Администратор почесал в затылке.

— Да нет. Рикардес совсем не высокий. И шрам? Нет, у него нет шрама. Я не понимаю, что происходит, сеньор.

Но Крюгер как раз все понял. Внезапно он осознал, что сделал ужасную оплошность, мысли понеслись бешеным галопом. Рука сама потянулась в карман пиджака. Он достал бумажник, щедро отсчитал несколько банкнот, пытаясь сдерживать страх и холодную ярость. С трудом заставив себя отстраненно улыбнуться, он протянул деньги толстячку за стойкой.

— Очевидно, это недоразумение. Это вам сверх счета. Простите, но, по-моему, я кое-что оставил в номере.

Толстячок улыбнулся.

— Конечно, сеньор. Gracias.

Обернувшись, Крюгер поспешно подошел к Шмидту, седовласому и Майеру. Все они не сводили с Крюгера глаз, чувствуя его обеспокоенность, заметив его застывший взгляд. У Крюгера бешено билось сердце, кровь интенсивно пульсировала в венах — что-то было не так, и это представляло опасность. Побледнев еще больше, он взглянул на троих мужчин.

— По-моему, — сказал Крюгер, и его голос был ледяным, смертельно ледяным, — по-моему, у нас проблемы.

Эрнандес услышал, как мимо двери прошел официант, увидел его белый пиджак и успел бросить взгляд на его лицо. Это был другой официант. Подождав, пока он несколько раз постучит и, не услышав ответа, вытащит пластиковую карточку из кармана и вставит в дверь, Эрнандес вышел из номера, закрыл дверь и быстро пошел по коридору.

Он зашел в номер за официантом, и тот удивленно оглянулся.

— Да, сеньор?

Эрнандес сделал вид, что ощупывает карманы, и улыбнулся.

— Я как раз собирался уходить, но, кажется, забыл очки в ванной. Не могли бы вы мне их принести? Будьте так любезны.

Официант улыбнулся.

— Да, конечно.

Подойдя к двери ванной, он включил свет и зашел внутрь.

Эрнандес нагнулся над тележкой и вытащил микрофон.

В вестибюле Крюгер не терял времени даром. Он действовал четко. В таких делах вся ответственность лежала на нем, и он пользовался своими полномочиями. Схватив Майера за рукав, он быстро и уверенно заговорил, останавливаясь лишь для того, чтобы набрать воздуха в легкие.

— Бери шефа и иди в машину. Скажи Карлу, чтобы он отвез вас к Францу. Сидите там и ждите от меня известий. Скажи Иоганну, чтобы он сидел во втором «мерседесе» и ждал у выхода из гостиницы. Пусть Вернер идет на задний двор гостиницы. Если там есть пожарный выход, пусть за ним наблюдает. Дай Ротману и Вернеру описание официанта, который заходил в нашу комнату. Это высокий брюнет, молодой, около тридцати. На правой щеке шрам. Если они его увидят, он мне нужен. Живой или мертвый. Так им и скажи, Майер: живой или мертвый.

Крюгер увидел, что седовласый с мрачным видом смотрит на него. В его голосе зазвучала нехарактерная для него ярость.

— Я хочу, чтобы вы нашли его, Ганс. — Его голос дрогнул. — Я хочу, чтобы вы нашли его, чего бы вам это ни стоило.

Крюгер кивнул. Седовласый мужчина и Майер быстро пошли к выходу. Крюгер подал знак Шмидту, и они оба поспешно двинулись к лифту.

— Простите, сеньор, я не могу найти ваших очков. Вы уверены, что оставили их в ванной?

Официант вышел из ванной, а Эрнандес выпрямился, улыбаясь. В руке он держал очки, а микрофон уже спрятал в карман.

— Как глупо. Должно быть, я их обронил… Вот они. Но спасибо за помощь.

Официант улыбнулся.

— Ничего страшного, сеньор.

Эрнандес пропустил официанта с тележкой.

— Я только проверю, не забыл ли я еще что-нибудь.

— Конечно, сеньор. — Официант ушел, закрыв за собой дверь.

Эрнандес быстро осмотрел номер. Эти люди были профессионалами. Они наверняка позаботились о том, чтобы здесь ничего не осталось. Однако на всякий случай Эрнандес все проверил. Ничего не найдя, он вышел из номера и закрыл дверь.

Он прошел по коридору и зашел в свой номер. Через минуту он вышел с чемоданом. Закрыв дверь, он увидел, как открывается дверь лифта.

Оттуда вышли двое мужчин, и Эрнандес замер на месте. За долю секунды они узнали друг друга, и за долю секунды Эрнандес почувствовал, как его сердце остановилось. Двое мужчин, словно в чем-то сомневаясь, уставились на него. Это были брюнет и громадина блондин-охранник из номера 120. И тут Эрнандес увидел, как блондин сунул руку в карман пиджака и схватился за рукоятку пистолета.

«Господи Иисусе!»

Развернувшись, Эрнандес побежал по коридору к пожарному выходу.

— Halt! — послышался крик на немецком, а затем топот ног.

Добежав до аварийного выхода, Эрнандес толкнул дверь и помчался вниз по пожарной лестнице. Тяжелый чемодан бился о стены, замедляя бег, и Эрнандес проклинал все на свете. Он все время слышал топот ног за собой на лестнице.

— Alto! Alto! — теперь кричали уже по-испански, но Эрнандес не останавливался, игнорируя крики, пытаясь добежать до машины.

Он перепрыгивал через две-три ступеньки за раз, проклиная тяжесть чемодана. Быстро сбежав по лестнице, он через десять секунд добежал до пожарного выхода. Легкие горели огнем, у него перехватывало дыхание. Толкнув дверь аварийного выхода, он бросился в темноту, не зная, что его там ждет.

«Господи Иисусе!»

Он слышал, как мужчины бежали за ним по лестнице. Если их не остановить, он не успеет добежать до машины. В панике оглянувшись, он увидел несколько металлических мусорных баков неподалеку. Выбросив свободную руку, он схватил одну из металлических крышек. На ходу повернувшись, он бросил крышку на пол и пнул ее, загоняя крышку между металлической дверью и цементным полом, тем самым блокируя дверь, а потом помчался к машине не оглядываясь.

Добежав до «бьюика», он услышал дикий стук кулаков в дверь и вопли отчаянной злости.

— Sind Sie da, Werner? WERNER![7]

Кулаки стучали по металлу, как адские барабаны, но крышка выдержала. Забросив чемодан в машину, Эрнандес плюхнулся на сиденье, слыша отчаянный вопль за дверью:

— WERNER! SCHNELL!

Эрнандес дрожащей рукой вставил в замок зажигания ключ и повернул его.

Мотор крякнул и замолк.

Эрнандесу показалось, что кровь застыла в его жилах.

«Нет! Пожалуйста! Только не сейчас! Заводись! Ну пожалуйста, заводись!»

Он снова повернул ключ, нажимая на педаль газа. Все его тело горело огнем, пот лился ручьями. Он обернулся как раз в тот момент, когда услышал оглушительный треск, скрежет металла по бетону — крышка мусорного бака поддалась, звук эхом облетел всю парковку, словно раскат грома, и из аварийных дверей выскочили двое.

«Господи Иисусе!»

Внезапно «бьюик» завелся. Эрнандес еще сильнее нажал на газ, и машина резко рванула с места. Выехав с парковки, он увидел, как кто-то бежит к нему из темноты.

Мужчина. До него было метров тридцать. Эрнандес увидел, как тот сунул руку в карман, вытаскивая что-то.

Вернер… Наверное, это Вернер…

Эрнандес вжал педаль газа в самый пол. «Бьюик» рванул вперед, и Руди включил фары, а затем аварийный сигнал. Увидел, что мужчина от неожиданности закрыл лицо руками, зажав в правой руке пистолет. Все это происходило в течение секунды. Мужчина отскочил влево, чтобы его не сбили, и ударился о бампер стоявшей там машины. В свете фар Эрнандес успел заметить выражение страха на его лице.

Выехав между двумя припаркованными машинами, Эрнандес на большой скорости помчался к Калле-Чили.

Через две минуты Крюгер и его люди добежали до центрального входа в гостиницу, где их ждал второй «мерседес». Водитель уже заводил мотор.

— Что происходит? — спросил он.

Крюгер вел себя как одержимый. Распахнув дверь, он вышвырнул водителя из машины, сел на его место и, вытащив из бардачка мобильный телефон, поспешно набрал номер.

Дожидаясь соединения, Крюгер матерился и потел. Он услышал щелчок в трубке — на том конце линии ответили.

— Si?

— Это чистая линия? — Крюгер говорил быстро, сердце выскакивало из груди, дыхание перехватывало.

— Минуточку. — Последовала длинная пауза. — Говори.

— Это Крюгер. Я в гостинице. У нас проблемы. Я думаю, кто-то подслушал наш разговор о Бранденбурге.

В трубке повисло долгое молчание.

— О Боже…

Глава 8

АСУНСЬОН

Было темно, за столиком у бассейна возле большого дома в богатом пригороде Асунсьона сидел мужчина с двумя девушками. Они потягивали через соломинки напитки, которые принес слуга. Бассейн подсвечивался снизу, и от этого гладкая поверхность воды была бирюзового цвета.

Франц Либер смотрел на двух красоток, сидящих напротив.

Обе они были наполовину латиносами, очень молодые — не старше четырнадцати — и очень привлекательные, и казались близнецами. Они были сладострастными, какими могут быть только девочки-подростки; бронзовые шелковые тела округлялись как раз в нужных местах. На запястьях и шеях звенела дешевая бижутерия, а короткие узкие летние платья открывали для обозрения большую часть их загорелых ног. У обоих были аппетитные крепкие груди и роскошные бедра.

Либер улыбнулся и сказал:

— Скоро приедут мои друзья. А пока расслабьтесь и наслаждайтесь.

Девушки улыбались. Одна из них нагнулась, чтобы взять рюмку с водкой, намеренно выставляя Либеру напоказ свои округлые груди. «Ей только четырнадцать, — подумал Либер, — а она уже знает, что можно использовать свое тело как оружие». Да, он сегодня хорошо развлечется с этими двумя.

Та из девчонок, что была, очевидно, поумнее, спросила:

— Мадам Роза говорит, что вы очень щедры к девочкам, si?

Либер ухмыльнулся.

— Я всегда очень щедр к девушкам, которые доставляют мне удовольствие.

Девочка рассмеялась и сказала:

— Тогда я доставлю вам очень много удовольствия.

Они с подружкой переглянулись и обе захихикали, как школьницы.

Либер плотоядно улыбнулся. Ему было под пятьдесят, густые седые волосы зачесаны со лба, жестокое суровое лицо покрыто уродливыми красными пятнами — последствия подросткового кожного заболевания. Он был крупным мужчиной с широкой костью. Не менее велики были и его аппетиты — и в еде, и в выпивке, что было видно по его огромному животу, и в особенности велики были его аппетиты в отношении женщин. Сегодня они с Гансом неплохо развлекутся и поиграют во всякие игры с этими девчонками. Подобные развлечения Либер предлагал некоторым своим гостям — бодрящее пикантное завершение встречи. Либер взглянул на часы. Скоро приедет Ганс. Они выпьют освежающих напитков с девочками, а потом поднимутся в спальню. Но пока Ганса нет, можно немножко поразвлечься самому…

Он улыбнулся девочке, которая все время молчала. Она была очень свеженькой. «Скорее всего, она недавно этим занимается», — подумал Либер.

— Как тебя зовут?

— Мария.

— Иди сюда, Мария.

Девушка взглянула на подружку. Та кивнула, и Мария медленно поднялась, обошла столик и стала перед Либером. Такую крошку хотелось съесть, она выглядела оч-чень аппетитно…

Либер положил свою большую ладонь на бедро девушки над коленом и помассировал мягкую плоть. Потом он улыбнулся, предвкушая удовольствие.

— Подними платье, Мария.

Девушка повиновалась. Она подтянула узкое черное платье так, что стали видны крошечные белые трусики и круглые бедра. Либер разглядел темные волоски, выбивавшиеся из-под узкой полоски тонкого хлопка, различил очертания ее промежности. Он медленно провел рукой по бронзовому бедру девушки, скользнул рукой ей под трусики, лаская круглую гладкую попку.

И тут зазвонил мобильный телефон на столике у бассейна.

«Scheisse!»[8]

Не отпуская попку девчонки, Либер свободной рукой потянулся к телефону.

— Si?

Услышав голос на том конце линии, он почувствовал, что собеседник взволнован. Отпустив нежную девичью плоть, он закрыл телефонную трубку рукой и взглянул сначала на одну девчонку, потом на другую.

— Мне нужно поговорить, — резко сказал он. — Идите внутрь и ждите. — Он указал на открытую стеклянную дверь за своей спиной, там была видна освещенная комната с роскошной мебелью.

Девочки замялись.

— Быстро! — рявкнул Либер.

От звука его голоса девочки подскочили и быстро пошли к двери, перешептываясь. Подождав, пока они зайдут внутрь, так, что ничего не могли уже слышать, он нажал на кнопку скремблера[9], присоединенного к мобильному телефону.

— Продолжай, — сказал Либер.

Он слушал голос Крюгера, полный отчаяния, и когда тот закончил, Либер смог сказать только одно:

— О Боже…

Вся одежда Эрнандеса была пропитана потом.

Время от времени он поглядывал в зеркало заднего вида. Он ехал к центру города, не зная, что делать, куда ехать. Он знал только то, что ему нужно спрятаться, найти безопасное место.

Он свернул на Калле-Чили, проехал мимо подсвеченного розовым здания Пантеона на Плаца-де-Герос.

Машин было мало, и Эрнандес без проблем сворачивал на перекрестках. Сердце стучало от страха, и он все время оглядывался, не возникнет ли за его спиной свет фар преследующих его машин. Но все было спокойно. Никто его не преследовал. Пока не преследовал.

Красный «бьюик» — это проблема. Такую машину легко было найти, а в том, что те мужчины видели его автомобиль, он не сомневался. Пока он ехал, мысли метались в его голове. Он понял, что нужно где-то спрятать машину, где-то неподалеку. Он снова свернул — направо, потом налево, на ярко освещенную Плаца-Конститусьон. Он не прекращал смотреть в зеркало заднего вида, но уже знал, что у него есть фора, и чувствовал некоторое облегчение. За площадью он свернул вниз, к реке. Улицы становились уже и темнее. Эрнандес интуитивно знал, куда ему нужно ехать.

Перед ним простирался перенаселенный прибрежный район — пригород Ла-Чакарита, мрачное темное местечко, застроенное лачугами на изгибах реки. Он уже чувствовал запах реки, омерзительный запах серы, ила и грязи. Уровень воды здесь был низким, и знакомая вонь гниющей рыбы вползла в машину через окна. Доехав до набережной, он свернул направо, проехал еще триста метров и остановился у ветхого домика с облупившейся белой краской.

Выйдя из машины, Эрнандес вытащил чемодан. Ла-Чакарита был беднейшим из всех бедных районов, сюда старались не заходить даже полицейские. Закрыв дверцу машины со стороны водителя и проверив все остальные, он подошел к дому и тихо постучал в дверь.

Его тело все еще горело огнем, и он по-прежнему тяжело дышал. Осмотрев улицу, он увидел во дворе одного из соседних домов группу пожилых мужчин, которые сидели, болтая, на каменных ступеньках старого обветшавшего здания. Они пили мате через металлические бомбильи и играли в карты. Мужчины посмотрели на него, но, судя по всему, особого значения появлению Эрнандеса не придали. Эрнандес оглянулся на реку: было полнолуние, на посеребренной поверхности реки темнели камелоты — водяные растения переплетались между собой, напоминая злокачественные опухоли на серебристой воде.

Эрнандес услышал шуршание за дверью и повернулся.

Послышался тихий девичий голос:

— Кто там?

— Это Руди.

Он услышал, как отодвигается металлический засов, и через мгновение дверь открылась. В тускло освещенном коридоре стояла молодая девушка. На ней было простое белое платье, в котором она напоминала ангела. Карие глаза с нежностью смотрели на гостя. На красивом смуглом лице девушки было то выражение невинности, которое всегда вызывало у Эрнандеса нежнейшие чувства.

— Ну что, как моя девочка? — Эрнандес улыбнулся.

Девушка тоже улыбнулась — от смущения. Ее длинные каштановые волосы разметались по плечам. Она взглянула на чемодан. Внезапно на ее лице отразился страх.

— Ты что, уезжаешь, Руди?

Эрнандес покачал головой и поспешно сказал:

— Нет, Грациелла. Но мне нужно где-то переночевать.

Она не спросила почему, а просто кивнула и, впустив его внутрь, закрыла дверь. Взяв Эрнандеса за руку, она повела его в маленькую комнату слева. У облезшей стены стояла узкая старая деревянная кровать, над кроватью на стене мерцал крошечный красный огонек лампадки, освещая изображение Мадонны. Комната была бедной, но безупречно чистой.

— Ты спать в моей комнате, Руди? — Девушка заглянула ему в глаза.

У нее было красивое тело, и такое предложение, несомненно, соблазнительно прозвучало бы для любого мужчины, но Эрнандес отрицательно покачал головой.

— Я буду спать на полу в кухне, Грациелла. — Он ласково улыбнулся ей и взял ее лицо в ладони. — Давай будь умницей и приготовь мне мате. Приготовишь мате для Руди?

Девушка кивнула и улыбнулась ему в ответ. Он опустил руки, а она молча перехватила его руку и повела в кухню.

За пять минут Франц Либер успел сделать все необходимые телефонные звонки. Закончив, он вздохнул и посмотрел на бирюзовую воду в бассейне. Поверхность была гладкой как стекло. А вот внутри у Либера нарастала ярость. Ярость, разжигаемая страхом.

«Господи…»

Именно сейчас, когда все идет так хорошо, когда все сходится! И тут какой-то сволочной недоносок приходит и все портит. Этот кретин — труп, как только они найдут его, кем бы он ни был. В этом Либер был уверен. Здесь ему негде спрятаться. Откуда стало известно о встрече? Забыв о выпивке, Либер сосредоточился, пытаясь найти слабое звено, пытаясь определить, когда был сделан прокол. Но проколов не было, в особенности в Южной Америке, в особенности в Парагвае. Только не тут, не на его территории. О встрече знали лишь самые высокопоставленные люди, им всем можно было доверять. В этом Либер был уверен. Как же так вышло?

Он тяжело вздохнул. Последствия провала могли быть настолько ужасными, что об этом даже страшно было думать. Годы подготовки псу под хвост, впрочем, деньги тоже. Миллионы. Либер скривился. Он затратил на это очень много времени и средств, а теперь все могло рухнуть.

Этого козла надо найти, во что бы то ни стало. Либер уже связался с необходимыми людьми. Его будут искать. По меньшей мере сорок человек прочесывали город, дежурили в аэропорту, на железнодорожном и автовокзале, их посты были на всех основных выездах из города. Либер надеялся, что у него не слишком много форы. Описание, данное Крюгером в телефонном разговоре, было очень нечетким — высокий, молодой, около тридцати, темные волосы, хорошо заметный шрам на правой щеке. Но вот машина этого человека, большая старая американская машина, — это было уже что-то! Зацепка. Таких авто в Асунсьоне мало.

Либер в ярости вскочил с кресла. Его рубашка была пропитана потом. Скоро приедет «мерседес». Надо избавиться от девчонок.

— Норберто!

Через мгновение показался слуга-латинос. Он подошел к Либеру.

— Si, сеньор?

Либер указал на дом.

— Возьми машину из гаража и забрось девчонок к Розе. — Достав бумажник, Либер протянул слуге пачку банкнот. — Вот, отдашь им. Скажи, что сегодня они мне не понадобятся.

— Si, сеньор. — Слуга был очень доволен, что ему поручили это дело.

— Давай скорее. Pronto!

Слуга побежал к стеклянной двери и вошел в дом. Либер увидел, что он выводит девушек через боковую дверь, и через пару минут услышал, как отъехала машина. Войдя в дом, Либер прошел в свой кабинет, прихватив с собой телефон. Окна выходили на подъездную дорогу. Он щедро плеснул себе чистого скотча и выпил полстакана одним глотком. Он как раз подошел к окну, когда зазвонил телефон, зажатый в руке. Это был Крюгер.

Либер подключил скремблер и сказал:

— Я послал на его поиски сорок человек. Ими командует Стиннес.

— Аэропорт, вокзал?

— Все отслеживается. Включая основные выезды из города. У наших людей есть описание машины и мужчины.

— Остальные скоро подъедут. Нам нужна эта schwein[10] чего бы нам это не стоило. — Последовала пауза, после чего Крюгер с волнением сказал: — Ты же знаешь, какими могут быть последствия всего этого для нас, если мы его не найдем…

Либер сглотнул.

— Не волнуйся. Мы его найдем. Свяжись со Стиннесом, он ждет твоего звонка.

Либер положил телефон на подоконник. Он увидел фары машины, подъезжающей к дому. Прибыл «мерседес».

Либер взглянул на свои руки. Они дрожали.

Глава 9

АСУНСЬОН. СУББОТА, 26 НОЯБРЯ, 03:02

На изодранном матрасе у старой закопченной плиты спала девушка.

Ей было семнадцать лет, и Эрнандес любил ее так же сильно, как и всех своих женщин, вот только ее он любил по-особому — ему хотелось ее защищать. У Грациеллы Кампос было тело женщины и разум ребенка. Такой ум скорее соответствовал телу десятилетней девочки. В этом районе ее могли растоптать, использовать, изнасиловать, ее, этот нежный цветок!

Когда он встретил ее, мужчины уже выстраивались в очередь за право попользоваться ее телом за пригоршню гуарани[11]. Эрнандес как раз писал статью о проблемах сирот в бедных кварталах, когда одна женщина рассказала ему о ситуации с Грациеллой, и спросила, не может ли Эрнандес чем-то помочь.

Когда шесть месяцев назад он впервые увидел эту девушку, его поразили ее невероятная красота и невинность. Дедушка, бывший ее опекуном, умер, и она осталась без гроша. Эрнандесу стало жаль ее. Он предложил оплачивать ей квартиру в другом районе города, он не хотел, чтобы столь невинное создание жило в этом жутковатом районе среди отбросов. Но эта маленькая девочка с телом женщины отказалась, она боялась оказаться вне своего привычного мира. Этот бедный квартал был ее домом, ее прибежищем, несмотря на то что жить здесь было небезопасно.

Так Эрнандес стал ее опекуном — каждую неделю он давал ей денег, сколько мог, нашел ей работу у доброго священника, следящего за алтарем в соборе неподалеку от Плаца. Он договорился со старушкой, чтобы та каждый день приходила к девушке и помогала ей выполнять домашнюю работу, с которой Грациелла не справлялась.

Мужчины больше ее не беспокоили. Один приятель Эрнандеса, грубоватый, но честный парень, который работал паромщиком, стал ее ангелом-хранителем. Ему пришлось разбить в кровь лица нескольким мужикам, которые неуважительно отнеслись к его подопечной.

Дом, в котором жила Грациелла, состоял из трех крошечных комнат. Сейчас они находились в самой большой из них — эта комната использовалась как кухня, и девушка гордилась ее незатейливым убранством: здесь было огромное количество глиняных горшков с цветами. Цветы были везде, девушке они нравились, и когда Эрнандес шел к ней, он всегда приносил какой-нибудь гостинец: новое растение, конфеты или дешевую бижутерию, чтобы порадовать девушку, увидеть благодарность в ее невинных карих глазах. Но сегодня все было иначе.

Было уже около трех ночи, а Эрнандес сидел за шатким стареньким кухонным столом. Спать не хотелось. Девушка отказалась идти спать в спальню — она хотела быть рядом со своим защитником. Эрнандес не чувствовал усталости — слишком много мыслей крутилось в его голове. Девушка, гордясь собой, приготовила ужин, она подала гостю кукурузные лепешки и мате, а потом заснула на старом матрасе на полу.

На столе находился магнитофон, и Эрнандес слушал запись, надев наушники. Он столько раз уже прослушал эту кассету за последние семь часов, что выучил записанное на ней наизусть, — так актеры учат роль. Каждое слово отложилось в его памяти, он запомнил даже изменения интонации. Девушка была заинтригована. Увидев Эрнандеса с магнитофоном, она улыбнулась и спросила:

— Музыка, Руди?

Улыбнувшись в ответ, Эрнандес покачал головой.

— Нет, это кое-что поважнее музыки, Грациелла.

Девушка промолчала и снова занялась приготовлением ужина. Объяснять ей было бессмысленно, она все равно не поняла бы его.

Он закурил сигарету и еще раз посмотрел на кассету. Записано там было мало, меньше, чем он надеялся, но это уже было кое-что, кое-что, с чего можно было начать. Но вот что?

Отмотав пленку назад, он нажал кнопку «play».

— Что с кораблем?

— Груз заберут из Генуи, как мы и договаривались.

— А итальянец?

— Его нужно будет устранить, но я хочу удостовериться, что груз не вызовет никаких подозрений. Лучше подождать, пока Бранденбург заработает. А потом мы разберемся с ним, как и с другими.

Последовала пауза.

— Те, кто говорит о своей лояльности… Мы должны быть в них уверены.

— У меня есть подтверждение их надежности. К тому же их родословные безупречны.

— А турок?

— Тут я проблем не вижу.

— А эта девушка… вы абсолютно уверены, что мы можем на нее положиться?

— Она нас не подведет, я вас уверяю. — Еще пауза. — Изменений в списке имен нет?

— Их всех нужно убить.

— А ваше путешествие, все уже организовано?

— Мы уезжаем из Парагвая шестого.

— Распорядок… может быть, нужно еще раз все проверить?

Он нажал на кнопку «пауза» и вздохнул.

О каком же корабле они говорили? Что они транспортируют? Кокаин? И кто эти люди? Покупатели из Франкфурта? Возможно, они приехали в Южную Америку, чтобы заключить контракты. А может быть, они… Эрнандес чувствовал, что здесь что-то не так. Что-то было во всем этом необычное, что-то смущало его. Он все время видел перед собой вестибюль гостиницы «Эксельсиор» и комнату, где они проводили собрание. Пожилой мужчина, тот, у которого были серебристые волосы, был каким-то странным, но Эрнандес не мог понять, что именно его смущало.

Он почувствовал, как спина покрывается гусиной кожей, и еще раз прослушал последнюю часть разговора.

— Теперь нам придется вас покинуть. Нам еще долго ехать на север. Водитель отвезет вас в безопасное место.

Немного подождав, он нажал на кнопку «стоп».

Он решил, что нужно позвонить Санчесу, рассказать ему все, что он знает, и попросить у него совета. Но ведь эти люди наверняка уже изменили свои планы! Эрнандес покачал головой. Если разобраться, то он рисковал слишком многим непонятно ради чего. Голоса на пленке, обсуждающие что-то, чего он не понимал…

Он взглянул на часы: 03:10. Санчес не появится на работе до восьми, а может, и до девяти утра. Эрнандес тихо выругался. Он хотел, чтобы Санчес прослушал эту пленку, возможно, он смог бы помочь расшифровать ее.

Взглянув на ангельское лицо спящей девушки, Руди почувствовал угрызения совести. Эти люди не найдут его в Ла-Чакарита, в этом он был уверен, но какой бы малой ни была такая вероятность, он не хотел подвергать девушку опасности.

Если за ним охотились, то у него не было права впутывать сюда Грациеллу. Он поспит несколько часов и уедет, затеряется в плотном утреннем потоке машин на Плаца, тогда ехать по городу к своей квартире будет безопаснее.

Вздохнув, Эрнандес посмотрел на магнитофон и нажал на кнопку выброса кассеты. Она выскочила наружу. Он покрутил ее в пальцах. Возможно, лучше спрятать ее в безопасном месте, пока он не поговорит с Санчесом, ведь тогда его не в чем будет обвинить, если его найдут. Правда, в том, что его найдут, он сомневался. Родригес ничего им не сказал, в этом Эрнандес был уверен.

Неиспользованная кассета лежала на столе, там, где он ее и оставил.

Эрнандес встал. Девушка заворочалась во сне и перевернулась на другой бок, но не проснулась. Машину он оставит здесь, так будет безопаснее. До станции, где в камере хранения у него была ячейка, идти было недалеко. Можно пройти переулками и вернуться сюда через двадцать минут, уже без пленки. Тихо выйдя в коридор, он отодвинул задвижку на двери и снял запасной комплект ключей с гвоздя у двери, где девушка всегда их оставляла.

Он устал.

Он колесил по улицам Асунсьона всю ночь, и сейчас уже было больше трех утра. Тому, кто найдет машину или водителя, полагалась премия в размере годового оклада, и мысль об этих деньгах удерживала его на ногах. Описание мужчины, которого он искал, было крайне расплывчатым, ему нужна была фотография. Но вот машина — это уже кое-что. Машину найти легче, чем человека, а старый красный «бьюик» не спутаешь ни с каким другим авто. Но пока ему не везло. Другим тоже. Он встречался с ними, прочесывая город. «Господи Иисусе… В поисках задействованы все… все знакомые… что же происходит?»

Неподалеку от Плаца Конститусьон у кофейного киоска он повстречал Модела и Кайндела. Они тоже ничего не знали. Только то, что по приказу Франца Либера нужно найти водителя или машину. Деньги были веским подтверждением того, что это чрезвычайно важно.

Он потер покрасневшие глаза и свернул к Плаца. Перед ним простирались темные кварталы Ла-Чакарита. Никто не станет заезжать сюда, если не хочет рисковать жизнью или подхватить какую-нибудь заразу у дешевой шлюхи. Даже воры здесь были чрезвычайно шустрыми. В Асунсьоне даже ходила шутка: едешь по Ла-Чакарита — дай знать, что не надел наручные часы.

Он ухмыльнулся. «Да ну его на х…» У него был мобильный телефон, чтобы в случае чего позвать на помощь, пистолет 45-го калибра в бардачке и нож под сиденьем. Пусть какой-нибудь латинос только попробует приблизиться, он проделает в этом ублюдке дырку размером с кулак.

Свернув с ярко освещенной Плаца, он медленно поехал под гору, в темноту Ла-Чакарита…

Эрнандес дошел до старого вокзала за десять минут. Он шел по узким переулкам, но не испытывал страха — здесь его знали многие. На улицах никого не было, и он шел медленно. За пятьдесят метров до входа на станцию он замер. На улице напротив входа в мерцающем свете фонаря виднелись две припаркованные машины — темный «мерседес» и белый «форд». Рядом с «мерседесом» стояли двое мужчин. Они курили и разговаривали. Эрнандес нервно сглотнул. В обычной ситуации такая картина его бы не смутила, но теперь он осознал, что в этом было что-то странное. В ближайшие четыре часа не прибудет ни один поезд. Зачем таким людям торчать на станции в столь ранний час? Оба мужчины были европейцами и носили деловые костюмы. Как те мужчины в гостинице. Так одеваются бизнесмены. Эрнандес отступил в тень. Сердце выскакивало у него из груди.

Он взглянул на вход, присмотрелся к мужчинам, со скучающим видом стоящим под портиком. Один из них, блондин в кожаном пиджаке и рубашке со свободным воротом, был молод, а второй был дородным мужчиной средних лет в неприметном костюме. Если присмотреться, то они не очень походили на бизнесменов, но Эрнандес был уверен в том, что они ждут здесь именно его. Контролируют станцию на тот случай, если он решит уехать из города.

«Черт!»

Эрнандес запаниковал. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как пот стекает по его телу под рубашкой. То, что он сделал в гостинице, должно быть, не на шутку встревожило этих людей.

«Расслабься. Все будет в порядке».

Но что, если на станции был еще кто-то? Как же ему добраться до ячейки?

Он постоял еще несколько минут в тени, продолжая потеть, и тут ему в голову пришла неплохая мысль. Он улыбнулся. Возможно, выход был. Быстро развернувшись, он пошел в другую сторону.

Через пару минут Эрнандес дошел до заднего входа на станцию. Деревянные ворота служили пожарным выходом, и сквозь небольшую решетку на двери можно было заглянуть внутрь. Этим входом пользовались работники железной дороги.

Миновав ворота, Эрнандес оказался в маленьком дворике и увидел станционного смотрителя в форме. Тот сидел в крошечной застекленной будке и читал журнал. Мужчина взглянул на него, а потом стал читать дальше. Люди из близлежащего квартала постоянно срезали так путь.

Через минуту Эрнандес был уже на платформе. Старенький дизель стоял в тупике, во влажном воздухе ощущался запах смазки и масла. Эрнандес оказался в безлюдном месте, откуда ему хорошо была видна платформа возле входа на станцию, который находился в шестидесяти метрах от него.

На платформе спали индейцы и крестьяне. Старик, продававший воду и фисташки, спал в своем киоске, опустив голову на руки.

Женщины в цветных шалях прижимали младенцев к груди: вместе с детьми и мужьями они дожидались утренних поездов, следующих в глубинку. Но мужчин в деловых костюмах тут не было — дородных мужчин, таких, как в гостинице. До ячеек камеры хранения было недалеко — они находились за разрушенными арендованными лотками, в тридцати метрах от Эрнандеса.

Он снова оглядел спящих, но не заметил ничего необычного. Никто из них не напоминал людей, которых можно было встретить в гостинице. Все же ему следовало быть осторожным. Немного помедлив, чтобы снова осмотреться, Эрнандес увидел вокзального охранника, крепко спящего на соседней деревянной лавке. Скрестив руки на груди, тот громко храпел. Подойдя к нему, Эрнандес посмотрел по сторонам, взял его форменный пиджак и, накинув его на плечи, пошел к ячейкам.

Дойдя до своей ячейки, он вставил в нее ключ.

— Сеньор…

Услышав голос за своей спиной, Эрнандес замер. Страх сдавил ему горло. Он медленно обернулся и увидел пожилого мужчину.

— Por favor[12], сеньор.

Лицо мужчины было темно-красным, его покрывали глубокие морщины, образовавшиеся из-за постоянного пребывания на солнце и тяжкого труда, в руке у него был старый потрепанный чемодан. Незажженная сигарета прилипла к губе. Улыбнувшись Эрнандесу, старик указал на сигарету.

Эрнандесу потребовалось немного времени, чтобы осознать, чего от него хотят. Ощущая, как дрожат его руки, он порылся в карманах, протянул старику дешевую пластиковую зажигалку и сказал:

— Оставьте себе. У меня есть другая.

— Muchas gracias, сеньор.

Развернувшись, мужчина поплелся прочь. Эрнандес с облегчением выдохнул. Он был как на иголках, от страха дрожал всем телом, чувствуя, как капельки пота стекают по вискам. Быстро открыв металлическую дверцу, он положил кассету на конверт с фотографиями и быстро запер дверцу. Сунув ключи в карман, он подошел к спящему охраннику и, положив пиджак на место, направился к заднему выходу.

Он решил проехать вниз, к реке, а потом назад, намереваясь прочесать темные узкие улицы. Остановившись у самой воды, он сморщил нос — воняло серой и гнилой рыбой. Он раздумывал: свернуть ему налево или направо? «Направо», — решил он. Дверцу он не открывал, а пистолет лежал на сиденье рядом с ним. Он проехал почти триста метров, поглядывая то на воду, то на узкие проходы между обветшалыми домами, и вдруг увидел что-то красное. Он машинально притормозил. Старый красный «бьюик» — его задний бампер не спутаешь ни с каким другим. Машина была припаркована перед домом с белыми облезлыми стенами. У него сжалось сердце, а рука автоматически сомкнулась на рукоятке пистолета. Свернув на обочину, он улыбнулся и, взяв мобильный телефон, быстро набрал номер.

В трубке что-то щелкнуло, и чей-то голос произнес:

— Si?

— Это Дортмунд, — сказал он, — мне кажется, я нашел машину.

Эрнандес неторопливо шел вдоль реки.

В столь ранний час район Ла-Чакарита представлял собой безлюдное царство теней. Теперь кассета была в надежном месте. Он расскажет об этом Санчесу, расскажет ему все, что знает. Хочется надеяться, что Санчес сможет помочь. «Оставить кассету в камере хранения — это мудрое решение», — подумалось ему. Если его поймают, он сможет потянуть время или даже договориться, если до этого дойдет. Если кассета будет у него, когда его схватят, ему точно не жить. То, что записано на пленке, все эти загадочные фразы… должно быть, это очень важно. Присутствие мужчин на станции подтверждало эту мысль. Чтобы расшифровать разговор, потребуется время. Может быть, Санчес ему поможет.

Нервы у него были напряжены до предела, и спать совсем не хотелось. Остановившись у кромки воды, он прикурил сигарету, продолжая раздумывать над последними событиями. Он знал: что-то происходит, что-то действительно значимое, то, из-за чего могут убить. Он вспомнил лица людей, когда они вышли из лифта на втором этаже гостиницы. Он был уверен, что они хотели его убить. Он все расскажет Санчесу. Заниматься этим в одиночку слишком опасно. Эти люди обладали большой властью, иначе как бы они смогли отправить столько человек на его поиски? Если перекрыт железнодорожный вокзал, то перекрыт и аэропорт, и основные дороги. Эрнандес вздрогнул. Сейчас он мог надеяться только на Санчеса.

Толстяк захочет узнать, почему он сразу не пришел к нему, почему скрыл важную информацию в тот день в доме Царкина. Но Эрнандес подумает, как с этим быть, позже. Руди взглянул на часы при зыбком свете луны. Его не было почти полчаса. Пора возвращаться к Грациелле и попытаться уснуть. Он щелчком отбросил горящую сигарету, посмотрел, как она падает в серебристую воду, а потом развернулся и пошел к дому.

В пяти метрах от двери Эрнандес увидел, что она открыта.

Он замер на месте.

Эрнандес запер за собой дверь, в этом он был уверен. Или не запер? У него в голове все перемешалось. А вдруг не запер? «О Боже, любой же мог войти и…»

Эрнандес услышал щелчок и обернулся, чувствуя, как кровь отливает от головы. Он увидел, что к нему бегут двое мужчин с пистолетами, но не успел разглядеть их лица, потому что чья-то огромная рука зажала ему рот, душа крик, другая рука схватила его за волосы, запрокидывая голову, и его втолкнули в дом. Дверь распахнулась, и они оказались в кухне. Крошечная комната была ярко освещена, там толпилось много мужчин.

«Господи Иисусе…»

Эрнандес почувствовал резкий удар в бок, но рука, зажимавшая его рот, приглушила крик. Затем на него обрушился град ударов. Его молотили по лицу, по телу, пока у него не подкосились ноги. На губах чувствовался солоноватый вкус крови. Сильные руки прижали его к стене, он ощутил два резких удара по почкам.

Двое огромных мужчин держали Грациеллу. Ее хрупкое тело болталось между ними, как тряпичная кукла, рот был заткнут белой тряпкой, по прекрасному лицу текла кровь, а в невинных глазах застыл ужас. На кухонном столе лежало записывающее оборудование. Рядом с ним стояли двое мужчин, двое мужчин, которых он видел в гостинице: брюнет, открывший ему дверь, и седовласый красавец лет шестидесяти. Оба смотрели на Эрнандес с презрением.

Брюнет быстро подошел к нему и заглянул ему в глаза. Рука, зажимавшая Эрнандесу рот, сдвинулась, и брюнет ударил Эрнандеса кулаком в лицо. Послышался резкий хруст ломающихся костей, и Руди запрокинул голову от боли. Переносица была раздроблена, но он не смог закричать — чья-то рука опять зажала ему рот, и на него вновь посыпались удары. Кто-то схватил его за волосы и поднял его голову так, чтобы Эрнандес смотрел прямо в лицо молодому брюнету.

У того были стальные холодные глаза, а голос тихий, пугающий, но говорил он торопливо.

— Ты будешь отвечать на все мои вопросы. Солжешь — и девчонка умрет. Скажешь правду — и она будет жить. Понял?

Брюнет кивком указал на Грациеллу. Мужчины, державшие ее за руки, запрокинули ей голову, дернув за волосы, пока она не закатила глаза от боли. Эрнандес слышал ее приглушенные кляпом стоны. Один из мужчин содрал с нее платье, обнажив небольшие смуглые груди. Другой вытащил большой нож и приставил кончик лезвия к левому соску девушки.

— Ты понял? — повторил брюнет.

Эрнандеса тошнило. Он быстро закивал.

Брюнет смотрел ему прямо в глаза.

— Откуда ты знал, что мы будем в гостинице? Отвечай быстро.

Руку со рта Эрнандеса убрали.

— Я был в доме Царкина в тот день, когда он покончил жизнь самоубийством… Я готовил статью для газеты «Ла-Тард»… Зазвонил телефон… Звонили из гостиницы «Эксельсиор»… Я взял трубку… — сбивчиво говорил Эрнандес — у него перехватывало дыхание.

Лицо брюнета посветлело, и в глазах отразилось понимание. Он начал рыться в карманах Эрнандеса, вытащил бумажник и просмотрел содержимое. Достав журналистское удостоверение, он изучил фотографию, а потом передал документ седовласому, который стоял рядом, наблюдая, — он тут был главным. Седовласый молча кивнул, требуя, чтобы Эрнандес продолжал.

Эрнандес говорил обрывками фраз, высоким стаккато, срывающимся от страха. Он рассказал о Родригесе, потом о том, что знал об этих людях. Об оборудовании. О своем плане. Брюнет побледнел. Он обернулся к пожилому мужчине, чье лицо, казалось, побледнело еще больше, а глаза с яростью вперились в Эрнандеса. Брюнет указал на столик и резко произнес:

— Кассета. Мы ее проверили — она чистая.

Было понятно, что он требует объяснений.

Эрнандес набрал в грудь воздуха. Все тело горело огнем от боли, побои были жестокими.

— Отвечай! — крикнул брюнет.

— Микрофон… с ним возникли проблемы… — начал быстро говорить Эрнандес, но брюнет внезапно оборвал его, махнув рукой, словно он уже все знал.

На его лице появилась садистская улыбка, и кулак врезался Эрнандесу в челюсть. Эрнандесу хотелось закричать: «Нет! Настоящая кассета в надежном месте, я могу вас туда отвести! Мы можем договориться!» Но брюнет быстро заговорил:

— Родригес… то, что он рассказал тебе… кому еще он об этом сообщил?

Эрнандес попытался покачать головой, но чья-то рука крепко удерживала его голову.

— Он никому ничего не сообщил… Только мне…

— Ты уверен? Мне нужна правда.

— Да…

— А ты… ты кому-нибудь рассказал? Хоть слово… хоть полслова? — В голосе мужчины зазвучало беспокойство, он сильнее сжал горло Эрнандеса.

— Нет, никому.

Последовала пауза.

— Скажи мне… почему ты вышел из дома?

— Подышать воздухом… Я… Я не мог заснуть…

— Куда ты пошел?

— Я… прогулялся вдоль реки.

Брюнет внимательно всмотрелся в лицо Эрнандеса, пытаясь понять, говорит ли он правду.

— Тот груз на корабле, о котором сказал тебе Родригес… Как ты думаешь, что это? Говори правду. От этого зависит жизнь девчонки.

Эрнандес с трудом разлепил веки, отекшие от ударов.

— Белый порошок. Вы торгуете кокаином. — Ему уже было все равно. Руди знал, что он труп, что бы он ни сказал, он знал, что убьют и Грациеллу, и надеялся, что они сделают это быстро и безболезненно…

Брюнет отпустил его.

— Прошу вас… Девушка… Она ни о чем не знает… Она еще ребенок… — взмолился Эрнандес.

Он увидел улыбку на лице брюнета, тот рассмеялся, словно что-то его позабавило, и повернулся к седовласому. Тот кивнул.

Брюнет злобно взглянул на Эрнандеса.

— Ах ты гребаный тупой латинос!

Он обернулся и щелкнул пальцами. Все произошло очень быстро. Мужчина, стоявший с ножом у груди Грациеллы, замахнулся. Сверкнуло лезвие. Эрнандес закричал, но ему опять зажали рот. Он в ужасе смотрел, как опускается нож, вспарывая нежное тело девушки. Нож прошелся от ложбинки между ее грудей до пупка. Эрнандес увидел, как зафонтанировала кровь, как закатились глаза умирающей девушки, как ее окровавленное тело внезапно обмякло в руках мордоворотов. Эрнандес почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

И тут внезапно перед ним появился громадина-блондин, которого он видел в гостинице.

Эрнандес увидел, как сверкнуло еще одно лезвие — громила достал из-под плаща зазубренный нож. Эрнандес все пытался закричать, но рука на его горле сдержала крик. Его прижали к стене.

Все начало Происходить как в замедленной съемке. Онемев от ужаса, Эрнандес увидел, как зазубренное лезвие вошло в его грудь. Он почувствовал нарастающую боль, когда нож ударил по его телу, словно молот, почувствовал поток горячей крови, когда лезвие вспороло ему живот. Сквозь сгущающийся туман боли, завладевавшей его телом, он смутно осознал, что брюнет отпустил его горло, и Эрнандес сполз по стене в темную лужу собственной крови, которая все увеличивалась.

И тут на него холодной черной волной опустилась тьма, смывая жуткую боль. Он еще слышал тихие, невероятно тихие звуки шагов уходивших людей, затихающие звуки, все звуки, даже свой последний вздох.

Пока вокруг не стало ничего — ничего, только тьма.

ЧАСТЬ 2

Глава 10

СТРАСБУРГ, ФРАНЦИЯ. ЧЕТВЕРГ, 1 ДЕКАБРЯ

В углу ресторана горел камин, стены были выкрашены в теплые коричневатые тона, что создавало уютную атмосферу.

Они сидели у окна, и Фолькманну, насколько хватало взгляда, были видны шпиль старого собора, возносившийся в вечернее небо, и мозаика красных и коричневых черепичных крыш средневекового центра старого Страсбурга. Холодный ветер дул по площади Гуттенберга, и потоки дождя стекали по оконному стеклу.

Обычно по Фергюсону можно было сверять часы, но они уже сделали заказ, прошло полчаса с тех пор, как они пришли в ресторан, а Фергюсон все не появлялся.

Глава британского отделения DSE ненавидел немецкую еду, и поэтому при еженедельных неформальных встречах Фергюсон всегда приглашал его вместе с коллегами во французский ресторан. На этот раз он выбрал для встречи известный ресторан, хозяином которого был француз из Лилля. Еда тут была великолепной, хотя обслуживали посетителей не очень быстро. Однако в этот день, казалось, и с этим дела обстояли неплохо — у каждого столика крутились официанты. Фолькманн снова посмотрел в окно, на бронзовую статую Иоганна Гуттенберга. На площади почти не было пешеходов, несмотря на приближение Рождества. В витрине соседнего магазина толстенький краснолицый продавец стоял на стуле, пытаясь закрепить серебристые гирлянды.

Напротив, попивая бордо, сидел Том Петерс. Он был правой рукой Фергюсона, вторым человеком в отделе. Петерс был коренастым уэльсцем средних лет, невысокого роста. Его седеющие светлые волосы были зачесаны наверх, что делало еще более заметным его красное лицо.

Глядя на Фолькманна, он сказал:

— В газете «Ле Монд» на прошлой неделе была напечатана статья. Какой-то писака пообещал, что через пару месяцев вновь настанут тяжелые дни, как во времена Великой депрессии. — Петерс кивнул в сторону толстенького продавца в витрине магазина напротив. — Надеюсь, бедняга не зря этим занимается.

Улыбнувшись, Фолькманн отпил красного ароматного вина, заказанного Петерсом.

— А Фергюсон сказал, о чем он хочет поговорить?

Они сидели в отдаленном углу ресторана. Столики тут стояли на невысоком помосте, вдали от других посетителей. Петерс глотнул вина, скривился и с рассерженным видом посмотрел в окно.

— Это как-то связано с этими долбаными фрицами, приятель.

Фолькманн был уверен: что-то происходит. Крула не было в немецком отделе, и он не появлялся в своем кабинете уже несколько дней. Даже в французском и итальянском отделах сотрудники, казалось, только тем и занимались, что попивали кофе. Работа кипела только в его отделе — в английском. Да еще в датском. Сотрудники этих отделов напряженно работали, словно ничего не случилось, — они были закоренелыми бюрократами.

Через пару минут пришел Фергюсон — высокий костлявый мужчина с постным лицом. Он был одет, как английский эсквайр, — пиджак из донегольского твида, клетчатая рубашка и шерстяной галстук крупной вязки. Фергюсону было уже под шестьдесят. Сев за стол, он извинился.

— Как я вижу, вы начали без меня. — Фергюсон взглянул на открытую бутылку вина, улыбнулся и взял бокал. — Вы уже заказали? Тогда, думаю, и я сделаю заказ.

Фергюсон заказал филе камбалы с лимонным соусом, брокколи в масле и отварной картофель. Отпив вина, он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно на голубей, кружащих вокруг памятника Гуттенбергу, словно серые лохмотья. Потом он повернулся к Фолькманну и Петерсу и тихо сказал:

— Я задержался из-за встречи с Холльрихом. Прошлую неделю он провел в Бонне.

— Это как-то связано с нами? — спросил Петерс.

— В Берлине и Бонне, — начал пояснять Фергюсон, — говорят о проблемах с финансированием и об урезании бюджета. Учитывая сложившиеся обстоятельства, этот повод настолько же хорош, как и все остальные. Возможно, они захотят сократить финансирование спецслужб. Сконцентрироваться на своих проблемах.

— Они так и сделают, правда? — спросил Петерс.

Фергюсон взболтал ароматное густое вино в бокале и сделал пару глотков. Слегка скривившись, он посмотрел на Петерса и Фолькманна.

— Холльрих говорит, что все дело в деньгах. Что большие шишки в Бонне плачутся по поводу необходимости урезать финансирование.

— Черт побери! Но это не требует много денег. Вы говорили об этом Холльриху, сэр? — спросил Петерс.

Официант принес заказ, и они помолчали, дожидаясь, пока официант отойдет. Затем Фергюсон ответил:

— Все не так просто, Том. — Фергюсон осторожно отделил кусочек рыбы и тщательно его прожевал, прежде чем проглотить. — Холльрих говорит, что у канцлера сейчас большие проблемы из-за правительства, которое не поддерживает большинство. Кроме того, у них много внутренних проблем. Сейчас почти каждый день в Бонне и Берлине проходят демонстрации. Везде одно и то же. Я мог бы назвать вам цифры, но, несомненно, вы сами читаете газеты. — Фергюсон съел еще один кусочек рыбы и посмотрел поочередно на Фолькманна и Петерса. — Я знаю, что это увеличит нагрузку на остальных, но что поделаешь. Я хотел предупредить вас обоих о происходящем. Хочу, чтобы вы знали о возможном исходе событий, но продолжали работать, словно ничего не случилось. В понедельник я снова встречаюсь с Холльрихом. Естественно, я подчеркнул, насколько важно продолжать сотрудничество с DSE. Я попросил его передать это своему начальству.

— А что насчет французов? — спросил Фолькманн.

— Я встречаюсь с главой их службы безопасности в среду. До него дошли слухи по поводу немцев, так что он хочет обсудить это. Я думаю, что улажу это.

— Что-нибудь еще? — спросил Фолькманн.

Помедлив, Фергюсон посмотрел на площадь и лишь затем повернулся к собеседникам.

— Действительно, есть еще Кое-что. Было бы просто здорово, если бы вы этим занялись. Услуга Паули Графу из немецкого отдела с моей стороны. — Фергюсон помолчал. — Сейчас наступили трудные времена, и мне не хотелось бы добавлять вам работы, однако всплыло кое-что интересное, чем, как я думаю, нам следует заняться.

— А к чему это имеет отношение?

— Я не уверен, но, скорее всего, к наркотикам. Граф говорит, что Холльриха это не заинтересовало. Тот сказал, что у них нет ни времени, ни свободных рук.

— Так в чем же дело? — спросил Фолькманн.

— Одна давняя приятельница Графа, девушка из Франкфурта, недавно была в Южной Америке, так она говорит, что у нее есть информация, которая может нас заинтересовать.

— Нас? — уточнил Петерс.

— Я имею в виду DSE, — ответил Фергюсон.

— А почему Паули Граф не может заняться этим сам? — спросил Фолькманн.

— Как я уже сказал, немцы не очень заинтересованы в этом сейчас. Графу здорово влетело от Холльриха, и завтра его переводят в Берлин. Помимо сокращения штата, Граф считает, что его отдел не заинтересовался этим делом и потому, что как-то все слишком размыто, кроме того, были использованы незаконные каналы информации. Он говорит, что, по мнению девушки, эти сведения очень важны, но она не хочет иметь дело с Bundespolizei[13].

— У нее есть на это причины?

Фергюсон пожал плечами.

— Я об этом ничего не знаю. Девушка сказала только, что хочет поговорить с кем-то из нашего руководства и что это весьма важно. У нее якобы есть информация о контрабанде в Европу, но она не намерена с нами сотрудничать. Она просто хочет лично поговорить с кем-то из DSE.

— И кто должен этим заняться? — спросил Петерс.

— Я надеялся, что этим займется Джозеф, — сказал Фергюсон, глядя на Фолькманна. — Вы знаете язык и разбираетесь в этих вопросах. У вас много опыта. Возможно, это и пустышка, но проверить не помешает.

— Еще что-нибудь?

Лицо Фергюсона выражало легкое раздражение.

— Нет, я уже сказал вам все, что знал.

Фолькманн опять взглянул на толстяка продавца — тот уже закончил оформлять витрину и теперь с тоской смотрел на улицу.

— Еще вопросы? — спросил Фергюсон.

Фолькманн взглянул на него.

— А что это за девушка?

— Ее зовут Эрика Кранц. Двадцать пять лет. Профессия — журналист. — Фергюсон достал из внутреннего кармана листок бумаги и протянул его Фолькманну. — Я записал ее адрес и номер телефона. Думаю, вам стоит нанести ей визит и понять, в чем тут дело.

— И с чего мне начать?

— Завтра поедете во Франкфурт, но перед этим позвоните ей.

— Кому отчитываться о проделанной работе?

— Мне. Если меня не будет, свяжитесь с Петерсом, и он мне все передаст. Я уже запросил информацию о девушке у Коллера из немецкого отделения. Сегодня ко мне поступят эти данные, и я передам их вам. По крайней мере, вы будете подготовлены.

— А что насчет немцев? — спросил Фолькманн.

Фергюсон улыбнулся.

— Я уверен, что они сочтут это рутинным делом. Как бы то ни было, они не очень-то заинтересовались им. Если это никоим образом не касается английского отделения, мы передадим расследование им. Но это будет возможно в том случае, если Холльрих и его команда станут сотрудничать с нами. Сейчас самое главное, чтобы все продолжало функционировать, вне зависимости от того, будут немцы задействованы в операции или нет.

Фолькманн опять посмотрел в окно. Толстенький продавец стоял перед своим магазином на противоположном конце площади, заложив руки за спину, — проверял свою работу. Покупателей по-прежнему не было.

Повернувшись, Фолькманн перехватил пристальные взгляды Фергюсона и Петерса. Фергюсон отвел глаза и тоже посмотрел на толстяка перед магазином. Глава британского отделения DSE нахмурился, намазал толстым слоем масло на хрустящую белую булочку и налил себе еще бокал вина.

— Мне кажется, я недавно где-то читал, что во времена Великой депрессии все происходило точно так же. Все продолжали заниматься бизнесом, гоняясь за копейками, которые еще были в обороте. Ужас. Но, слава Богу, мы можем доверить эти проблемы нашим некомпетентным экономистам и политиканам.

Фергюсон улыбнулся. Посмотрев на Фолькманна, Петерс поднял брови, а Фолькманн, улыбнувшись, отпил вина и промолчал.

Оранжерейный парк с экзотическими птицами, миниатюрными озерами и водопадами, живописными садами и павильоном, сооруженными по приказу Наполеона для императрицы Жозефины, находился неподалеку от штаб-квартиры DSE.

В отличие от огромного здания Интерпола в Лионе, неприметные современные офисы штаб-квартиры DSE в Страсбурге мало кому известны. Расположенный неподалеку от здания парламента на авеню де ль Юроп шестиэтажный дом стал штаб-квартирой международной организации, объединяющей все двенадцать европейских разведывательных служб и специализированных полицейских подразделений. Эти службы совместными усилиями проводили операции на территории стран Европейского Сообщества. Полное название этой организации — Direction de Sécurité Européenne[14], но чаще употребляется аббревиатура DSE. Хотя основной задачей Интерпола является поимка международных преступников, полномочия этой организации все же ограничены. Ее сотрудники, набранные из полицейских спецподразделений, вынуждены ограничиваться только предоставлением информационных услуг в трех четко обозначенных областях: они занимаются преступниками, которые действуют более чем в одной стране; преступниками, которые не перемещаются в другие страны, но чья преступная деятельность распространяется на эти страны; преступниками, которые совершают преступления в одной стране, а находят убежище в другой. Но так как в разных странах имеются определенные различия в уголовном и административном законодательстве, сотрудники Интерпола не уполномочены арестовывать преступников, хотя огромное количество подобных примеров можно найти в книгах и фильмах — там агенты Интерпола свободно перемещаются из одной страны в другую и арестовывают кого угодно и где угодно. Таким образом, задачи этой организации ограничиваются предоставлением информации о преступной деятельности, и выполняются такие задачи весьма эффективно.

Перед DSE стоят сходные задачи. Занимается эта организация, в основном, четырьмя видами преступной и террористической деятельности, и только тогда, когда эта деятельность угрожает европейской безопасности. В отличие от Интерпола, на работу в DSE попадают сотрудники не только полицейских спецподразделений из стран Европы, но и из разведуправлений этих стран. Сотрудники DSE также имеют право арестовать подозреваемого, хотя это право строго ограничено требованиями инструкций и действует только в пределах территорий стран — членов Европейского Сообщества.

Что же касается четырех видов преступлений, то первый из них имеет отношение к террористическим организациям — как к тем, что базируются в Европе, так и к неевропейским, которые, однако, могут использовать Европу в качестве плацдарма или цели. Второй вид преступлений связан с контрабандой во всех ее вариантах, а особое внимание уделяется контрабанде наркотиков, драгоценных металлов и драгоценностей. Третий вид — шпионаж, представляющий угрозу национальной безопасности каждой страны и безопасности Европейского Сообщества в целом, в том числе и промышленный шпионаж. Четвертый вид — подделка документов и денежных знаков.

Каждое государство Европейского Сообщества имеет в составе DSE свое подразделение, куда входят представители разведслужб и полицейских спецподразделений соответствующей страны. Каждое подразделение состоит не более чем из двенадцати старших офицеров и административного персонала и при выполнении определенных задач поддерживает связи с соответствующими национальными организациями. Хотя основной raison d’être[15] DSE состоит в том, чтобы сплоченная объединенная организация боролась со всеми четырьмя видами преступлений, на базе DSE также создается общая компьютерная база данных по всем направлениям деятельности.

Кабинет Джозефа Фолькманна в английском отделении DSE находился на третьем этаже, рядом с подразделением датчан. За окнами простиралась небольшая площадь, обрамленная теперь голыми вишневыми деревьями. Площадь эту называли просто Плац, и этим холодным декабрьским вечером она была совершенно пуста. В два часа пополудни Фолькманн вернулся после ланча и сразу принялся за работу — начал печатать отчеты и формировать документы. Отчеты касались повседневной работы: наркотики, контрабанда, терроризм. Основываясь на данных отчетов разведуправлений, можно было принимать определенные решения или же сдавать эти отчеты в архив.

Он закончил через два часа. Снаружи уже сгустились сумерки, в административных зданиях, окружавших площадь, начали зажигаться огни.

Взяв лист бумаги, который дал ему Фергюсон, Фолькманн набрал номер девушки из Франкфурта. Эрика Кранц взяла трубку, и он объяснил ей, что является сотрудником DSE и что Паули Граф попросил кого-нибудь поговорить с ней.

— Вы не могли бы объяснить мне, в чем проблема, фрау Кранц?

Голос девушки звучал напряженно, и Фолькманну показалось, что она чего-то боится.

— Я предпочла бы не обсуждать это по телефону, герр Фолькманн. Но это очень важно. Мы не могли бы встретиться?

— Я мог бы приехать во Франкфурт завтра утром. Паули Граф дал мне ваш адрес. Или вы хотели бы встретиться где-нибудь в другом месте?

Последовала пауза, а потом девушка сказала:

— Будет очень хорошо, если вы приедете, герр Фолькманн. Моя квартира — на верхнем этаже. В полдень вас устроит?

— Да, вполне. Всего доброго, фрау Кранц.

В пять Фолькманн убрал папки со стола и, спустившись на парковку, сел в машину и поехал к себе. Квартира у него по страсбургским меркам была достаточно скромной — компактное двухкомнатное жилище в одном из старых домов на набережной Эрнест. Окна квартиры выходили на маленький мощеный дворик, и только окно спальни выходило на Рейн и немецкую границу, которая находилась в пяти километрах от Страсбурга.

После десяти приехал Колер из немецкого отдела. Он был явно чем-то раздражен. Фолькманн предложил ему выпить, но Колер отказался. Он был недоволен тем, что ему пришлось везти документы домой к Фолькманну.

— А зачем вам информация об этой девушке?

— Да так, обычная проверка.

Колер не стал уточнять.

— Вот документы. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы все предоставленные вам копии были возвращены.

Когда Колер ушел, Фолькманн принял горячую ванну и налил себе большой стакан скотча. Выкупавшись, он улегся на кровать и стал читать досье на Эрику Кранц.

Информация была крайне интересной. И странной. Очень странной. Дойдя до одного пункта, он невольно вздрогнул. «С чем же это все связано?» — подумал он и, встав, подошел к окну.

Дождь уже прекратился, тучи развеялись. За окном было темно. Он видел огни Германии, мерцавшие сквозь зимнюю ночь по ту сторону Рейна. Он бывал по ту сторону границы только в случае крайней необходимости. Фергюсон знал, что он не любит работать с немцами. За редким исключением он избегал общения с ними даже тогда, когда работал в Берлине, наименее немецком из всех городов Германии.

Он завел будильник на семь, медленно разделся, выключил свет и лег спать. То, что содержало досье на девушку, не давало ему покоя, и Фолькманн долго метался на кровати, но в конце концов уснул.

Глава 11

ФРАНКФУРТ, ГЕРМАНИЯ. ПЯТНИЦА, 2 ДЕКАБРЯ

Фолькманн легко нашел дом, где жила Эрика, — он находился за довоенными зданиями из красного кирпича, недалеко от Эйзернер Штег, на южном берегу реки. Это было современное четырехэтажное здание под серой крышей, с мансардой. Когда он вышел из лифта, девушка уже стояла в проеме двери.

Она была высокого роста, с красивой фигурой, смуглой кожей и светло-голубыми глазами. Длинные ноги были обтянуты синими джинсами, заправленными в высокие кожаные коричневые ботинки. Черный свободный свитер оттенял светлые волосы, собранные в хвост, — эта прическа подчеркивала ее высокие скулы. На лице почти не было косметики, было заметно, что она напряжена. Представившись, Фолькманн показал ей свое удостоверение, и они зашли внутрь. В комнате негромко звучала музыка — концерт Мендельсона для скрипки. Подойдя к мини «хай-фай» на полке у окна, девушка сделал звук тише.

— Я как раз собиралась приготовить кофе. Будете кофе, герр Фолькманн?

— Да, спасибо.

— Прошу вас, располагайтесь поудобнее.

Девушка прошла в кухню, и Фолькманн посмотрел ей вслед. В досье было указано, Что ей двадцать пять лет, но она выглядела старше. Она, безусловно, была красива. Очень красива. Такая девушка могла бы быть и фотомоделью, и главой одного из Франкфуртских коммерческих банков.

Квартира была идеально чистой, большой и просторной, обставленной в современном стиле. Тут было много растений в горшках и книжных полок. Кожаная мебель была светлой. На белых стенах в рамочках висели цветные вырезки из обложек журналов, а возле системы «хай-фай» лежало несколько десятков дисков и кассет. В основном это была классика — Фолькманн даже успел заметить сборник с операми Пуччини, а также джаз. Полки были забиты книгами, а на диване Фолькманн увидел открытую книгу. Подняв ее, он небрежно взглянул на обложку. Это был поэтический сборник Эдны Сент-Винсент Милле. Положив книгу на место, он посмотрел в окно.

Окна выходили на Майн, большие баржи плыли по течению и против течения по серой реке. У окна стоял сосновый стол с компьютером.

Вернувшись с подносом, на котором стояли две чашки кофе, кувшинчик с молоком и сахарница, Эрика села напротив Фолькманна на кожаный диван и скрестила длинные ноги. Подняв книгу, она взглянула на страницу и только потом подняла глаза на Фолькманна. Ее лицо было бледным и осунувшимся, и только теперь Фолькманн понял, что ее глаза покраснели от плача.

Отложив книгу в сторону, она тихо сказала:

— Вы знакомы с творчеством Милле, герр Фолькманн?

Улыбнувшись, он покачал головой.

— Боюсь, что нет. Возможно, лучше вы расскажете мне о том, что, собственно говоря, происходит, фрау Кранц?

— Вы немец, герр Фолькманн?

— Нет, я из Англии. Сотрудники немецкого подразделения DSE не очень заинтересовались Вашим делом. Паули Графа перевели в Берлин, и он неофициально передал нам ваше дело. — Он посмотрел на девушку. — Если это имеет для вас значение, я могу еще раз попросить заняться этим делом людей из вашего подразделения.

Она покачала головой.

— Нет, я всего лишь высказала предположение. В вашей речи чувствуется акцент. — Она поставила чашку себе на колени. — Возможно, мне следует начать с начала?

— Да, прошу вас.

Девушка заправила прядь светлых волос за ушко, посмотрела в окно, а потом медленно повернулась к Фолькманну.

— До начала прошлой недели я провела семь дней отпуска в Асунсьоне, это в Парагвае. Я гостила у своего двоюродного брата, Руди Эрнандеса. — Девушка прикусила губу и помолчала. — Я вскоре заметила, что его что-то беспокоит. Когда я спросила его, что происходит, он рассказал мне, что пишет какую-то статью. Статью, о которой никто ничего не знал в редакции газеты, где он работал журналистом.

Девушка опять помолчала, и Фолькманн спросил:

— Что за статья?

— Один знакомый Руди, пилот из Асунсьона, человек по имени Родригес, рассказал ему, что какие-то люди перевозят контрабандные грузы из Южной Америки в Европу. За неделю до того, как я приехала в Парагвай, этот пилот, Родригес, позвонил Руди и попросил его встретиться с ним. Он сказал Руди, что хочет попросить его об услуге. Руди должен был написать статью, но не публиковать ее, а спрятать в безопасном месте, возможно, отдать на хранение адвокату. Если бы Родригеса убили, Руди должен был опубликовать эту статью. — Девушка опять помолчала. — Родригес работал на этих контрабандистов — они нанимали его и арендовали его самолет для транспортировки грузов. Родригес занимался контрабандой и привык работать с этими людьми. Однако он был уверен, что нанявшие его люди теперь следят за ним и хотят его убить.

— Вы знаете, что это были за грузы?

Девушка покачала головой.

— Родригес сказал Руди, что это, возможно, были наркотики, но он не был уверен. Он лишь сказал, что перебросил несколько партий товара из Монтевидео в Уругвай, это происходило в течение года. Товар был упакован в деревянные ящики и опечатан. Родригес сказал, что эти люди очень много ему заплатили. Кроме того, он назвал Руди имя одного из этих людей. Имя человека, который нанял его выполнять эту работу. Вот только мне Руди это имя не назвал.

— Почему?

— Мне кажется, он боялся за мою жизнь. Наверно, он думал, что чем меньше я знаю об этих людях, тем лучше. Они опасны. Очень опасны.

Фолькманн кивнул.

— Продолжайте, фрау Кранц.

Вздохнув, девушка прикусила губу.

— Через два дня после того, как Родригес переправил последнюю партию товара, он заметил, что за ним следят. Тогда он испугался и связался с Руди. Родригес рассказал ему, что впутался в какое-то серьезное дело, очень серьезное, и что эти люди собираются его убить. Итак, Руди согласился написать статью. По-моему, он считал, что из этого получится сенсация и что Родригес разрешит ему опубликовать статью в любом случае. Через три дня тело Родригеса нашли на улице в Асунсьоне. Его сбила машина. Свидетелей не было, машина не остановилась. Руди был уверен, что Родригеса убили люди, на которых тот работал. Именно это Руди и беспокоило.

— Почему он решил, что именно эти люди совершили убийство?

— Из-за способа убийства. Кроме того, Родригес сказал Руди, что люди, на которых он работал, были очень скрытными. Их скрытность граничила с безумием. Руди сказал, что они убили Родригеса из-за того, что не хотели, чтобы кто-то знал о происходящем.

Помолчав, Фолькманн поставил чашку на стол.

— А Эрнандес рассказал обо всем этом полиции Асунсьона?

— Нет. Руди сначала хотел найти веские доказательства. Он хотел узнать имена людей, замешанных в этом деле, и хотел точно выяснить, что это был за груз, а также удостовериться в том, что действия этих людей действительно незаконны.

Посмотрев на девушку, Фолькманн отвернулся к окну. Небо было серым. Он обернулся и сказал:

— Фрау Кранц, я не понимаю, какое отношение все это может иметь к DSE? У вас нет доказательств.

Девушка помолчала.

— Нет, но Паули Граф сказал мне, что организация, в которой он работает, занимается различными преступлениями…

— Да, но Южная Америка — это не наша территория.

— Однако кое-что может вас заинтересовать.

— Рассказывайте.

— Прежде чем я улетела из Асунсьона, Руди попросил меня помочь. Ему нужна была определенная информация. Четыре дня назад я позвонила Руди, чтобы рассказать о том, что я узнала. Но у него никто не брал трубку. Тогда я позвонила ему на работу. Репортер из газеты сказал мне… — Голос девушки сорвался, она склонила голову.

Звучала музыка Мендельсона — приглушенно, едва слышно. Музыка заполняла тишину.

— Что он вам сказал?

— Он сказал мне, что Руди мертв. Полиция обнаружила его тело в одном доме в Асунсьоне. В доме молоденькой девушки. Их обоих убили.

Девушка вытащила носовой платок из рукава свитера и вытерла слезы.

— Как все эти убийства касаются DSE? — спросил Фолькманн.

Она пристально посмотрела на него.

— Перед тем как Родригес был убит, они с Руди поехали к одному большому дому в пригороде Асунсьона. К дому человека, который его нанял. Они наблюдали за домом с некоторого расстояния. Руди хотел сделать фотографии для статьи. В фотоаппарате у него были специальные линзы. Из дома вышли двое. Они прогуливались перед домом, и Родригес указал на человека, который его нанял. Но Руди заинтересовал не этот человек, а его спутник. Видите ли, Руди узнал его. Он его раньше видел. В Европе, а не в Южной Америке.

— Я не понимаю.

— Руди столкнулся с этим человеком пять лет назад на вечеринке в Гейдельбергском университете, где я училась. Его звали Дитер Винтер.

— Продолжайте.

— Руди в то время гостил у моих родителей, и я взяла его с собой на вечеринку. Винтер и Руди повздорили, и дело чуть не дошло до драки. Руди очень хорошо его запомнил. Он сказал, что тогда впервые в жизни ему захотелось кого-то ударить. Руди показал мне одну из фотографий, которые он сделал, когда наблюдал за теми двумя мужчинами возле дома в Асунсьоне. На фотографии были запечатлены старик и молодой мужчина, который вполне мог быть Дитером Винтером, но я не была уверена. Он учился со мной в университете, но я его почти не помнила. Поэтому Руди попросил меня выяснить о нем все, что смогу, когда я вернусь домой, и прислать ему фотографию Винтера, если мне удастся ее сделать, чтобы удостовериться в том, что это действительно он. Когда я вернулась во Франкфурт, я начала копать в этом направлении и выяснила, что недавно о нем писали многие газеты тут, в Германии. Полиция обнаружила его тело в парке в Берлине за несколько дней до моего приезда. Его застрелили.

Девушка протянула руку к большому конверту, лежавшему на кофейном столике. Вытащив из конверта газетную вырезку, она передала ее Фолькманну. Статья была совсем небольшой, в ней сообщалось о том, что в парке, неподалеку от станции метро У-Бан-Цо в Берлине, был обнаружен труп. В этого человека выпустили пять пуль с близкого расстояния. Свидетелей не было. Убитого опознали как Дитера Винтера. Полиция просила всех, кто что-либо знает, обращаться к ним.

Фолькманн протянул девушке вырезку.

— А этот Винтер… почему странно то, что он оказался в Парагвае?

Девушка пожала плечами.

— Руди просто показалось странным, что он встретил Винтера так далеко от Германии. А еще его удивило, что Винтер как-то связан с людьми, убившими этого пилота, Родригеса.

— Вы кому-нибудь еще рассказывали об этом?

— Только Паули Графу. Но я знаю, что Паули — всего лишь маленький винтик в огромной машине. Я хотела поговорить с человеком, обладающим реальной властью.

— Почему вы не обратились в полицию?

— Мне кажется, Паули считает, что это дело может заинтересовать вашу организацию. Кроме того, наша федеральная полиция интересуется только тем, что происходит на территории Германии. А ваши люди, по словам Паули, работают не только в Европе.

Фолькманн отпил кофе.

— Чего конкретно вы от меня хотите, фрау Кранц?

Девушка посмотрела Фолькманну прямо в глаза.

— Я хочу узнать, почему убили Руди и кто убийца. Я собираюсь поехать в Парагвай и буду там в начале следующей недели. Руди, конечно, хотел бы, чтобы кто-нибудь продолжил его расследование. Я свободная журналистка, это моя профессия. Кроме того, я заинтересована в этом лично.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Девушка запнулась, словно удивившись непониманию Фолькманна, и сказала:

— У вас есть контакты с полицией и спецслужбами других стран. Может быть, вы смогли бы дать мне рекомендательное письмо или посоветовать, с кем я могла бы поговорить в Парагвае, да и просто как мне действовать.

— Я дам вам такой совет — предоставьте заниматься всем этим парагвайской полиции. Используйте обычные каналы и не впутывайте сюда Паули Графа. — Фолькманн заглянул девушке в глаза. — Расскажите федеральной полиции все то, что вы рассказали мне. Они передадут это своим людям в DSE, если сочтут необходимым.

В голосе девушки зазвучало раздражение.

— Именно это мне посоветовал сделать Паули Граф. Но это требует времени, а я послезавтра уезжаю в Асунсьон. — Она не отводила от Фолькманна взгляда. — Я была бы рада любой помощи, герр Фолькманн, хотя я благодарна вам за совет. Я уверена, что так все будет сделать намного проще. Кроме того, как я уже говорила, федеральная полиция не занимается преступлениями, совершенными в другой стране. А вот ваши люди… Паули Граф сказал мне, что их полномочия намного шире. Однако, возможно, я ошибаюсь.

— Кажется, Паули Граф слишком много вам рассказал.

— В общем-то нет. Он мой друг. Я знакома с ним с тех пор, как начала работать журналистом в газете «Франкфуртер Цайтунг». Он рассказал мне достаточно для того, чтобы я поняла — скорее всего, мне может помочь только ваша организация. Но, как я уже говорила, возможно, я ошибаюсь.

Музыка Мендельсона звучала то громче, то тише, а девушка продолжала пристально смотреть на Фолькманна. Внезапно Фолькманну показалось, что она по-детски беззащитна, он заметил боль в ее взгляде.

— Честно говоря, я не уверен, что DSE имеет такие полномочия.

— Да, я понимаю, герр Фолькманн. Спасибо, что вы меня выслушали.

Фолькманн встал.

— Когда вы вылетаете в Асунсьон?

— В это воскресенье. Из Франкфурта-на-Майне.

— Я поговорю со своими сотрудниками. Ничего вам не обещаю, но если смогу чем-то помочь, то позвоню вам до вашего отъезда.

— Спасибо, герр Фолькманн.

— Всего доброго, фрау Кранц.

Девушка проводила Фолькманна и подождала, пока он зайдет в лифт, а потом, закрыв за собой дверь, подошла к окну. В этот день погода явно не благоприятствовала судоходству: огромные баржи швыряло из стороны в сторону. Она увидела, как Фолькманн перешел на другую сторону улицы, направляясь к своей машине, а плащ бил его по ногам при порывах ветра. В этом мужчине было что-то странное — так ей показалось. Он был совсем не похож на Руди, который всегда улыбался, но все же у него были такие же добрые карие глаза. Однако она чувствовала, что он относится к ней явно неприязненно. Чрезмерно формально, холодно. А еще она заметила, что он напряжен, это выдавали его глаза и складки у рта.

Увидев, что он уехал, она отбросила эти навязчивые мысли и пошла мыть чашки из-под кофе.

Фолькманн вернулся в Страсбург после четырех. Ни Фергюсона, ни Петерса не было, и Фолькманн написал отчет, оставив копию у секретарши Фергюсона вместе с копией документов, содержащих информацию об этой девушке.

Секретарша сказала ему, что Фергюсон уехал в Париж и вернется поздно вечером. Фолькманн отослал факс в штаб-квартиру федеральной полиции в Берлине с запросом по поводу Дитера Винтера, предоставив всю информацию об этом человеке, которая была ему известна, и затребовал его фотографию, если это было возможно.

Он снова перечитал досье на Эрику. Родилась в Буэнос-Айресе. Ее родители родились в Германии. У нее есть старшая сестра, которая вышла замуж за француза и сейчас живет в Ренне. Ее отец умер в Южной Америке, когда ей было три года, и в том же году она вернулась в Германию с матерью и сестрой. Выпускница Гейдельбергского университета, специальность — журналистика. Эрика Кранц пока училась в университете, сотрудничала с несколькими мелкими политическими партиями, но сейчас у нее не было никаких явных политических предпочтений, по крайней мере, об этом ничего не было известно. Не замужем. Поступков, порочащих ее, не совершала. Убеждения неизвестны. Свободная журналистка, имеет контракты со многими ведущими женскими журналами, популярными в Германии. Работает на дому.

На отношение Фолькманна к девушке во время разговора повлияла информация, содержащаяся в документах, которая касалась ее отца. Сейчас это уже было историей, далеким прошлым, и Фолькманн пытался избавиться от этих мыслей, но у него ничего не выходило. Во время Второй мировой войны Манфред Кранц был майором Лейбштандарта дивизии СС. Он разыскивался в связи с военными преступлениями, совершенными в двух оккупированных Германией странах. Во время отступления немцев в Южной Франции, в маленькой деревушке под названием Роншан были казнены двадцать человек. Ответственность за это лежала на командире отряда Манфреде Кранце. Кроме того, он обвинялся в казни двухсот военнопленных в СССР во время наступления немцев на Киев. Этот преступник так и не предстал пред судом, поскольку власти Аргентины отказали в его экстрадиции. Через два часа Фолькманн вышел из своего кабинета. Он был дома около шести, а в десять позвонил Фергюсон.

— Я прочитал ваш отчет. Несколько расплывчато, но это меня заинтересовало.

— Ответ на запрос, посланный мною в федеральную полицию, еще не поступил?

— Поступил этим вечером вместе с копией фотографии.

— А что они сообщили о Винтере?

— Окончил Гейдельбергский университет пять лет назад. Специальность — история. В студенческие годы состоял в нескольких праворадикальных организациях, но арестован не был. После окончания университета не работал. Федеральная полиция понятия не имеет, почему его убили. Это произошло в районе, где процветает мелкая торговля наркотиками. Полиция попробовала поработать в этом направлении, но из этого ничего не вышло.

— Винтер был как-то связан с наркотиками?

— Нет, но, учитывая, в каком месте его застрелили, федеральная полиция при расследовании исходила из этой версии.

— Что-то еще?

— Меня заинтересовало оружие, из которого его застрелили. Это пистолет системы вальтер калибра 9 мм, но южноамериканские патроны. Федеральная полиция считает, что из этого же оружия застрелили немецкого предпринимателя по имени Пибер. Это произошло в Ганновере год назад. При этом был ранен английский коллега Пибера по имени Хардроув. Через несколько дней после ранения он умер.

— И что вы думаете по этому поводу, сэр?

— Бог его знает. Это может оказаться чем угодно. Я лично думаю, что вам следует поехать С этой девушкой в Асунсьон. Возможно, тот журналист занимался чем-то, что может нас заинтересовать. Может быть, полученная в результате информация поможет пролить свет на убийства в Ганновере и Берлине.

— Вы считаете это необходимым?

— Учитывая то, что девушка рассказала о грузах… Да, я считаю, что это необходимо. Мы всегда сможем списать расходы на немецкое отделение, если это имеет отношение к их ведомству. И кроме того, Хардроув был, в конце концов, гражданином Великобритании.

— А что мне сказать девушке?

— Что мы проводим расследование. И что нас интересует смерть Винтера. Завтра утром сразу же поговорите с Петерсом насчет билетов. Насколько я понимаю, девушка возражать не будет?

— Думаю, нет.

— Вот и хорошо. Я свяжусь с нашими сотрудниками в Асунсьоне и перешлю им копию вашего отчета с показаниями девушки — естественно, переведенный вариант. Спокойной ночи, Джозеф.

Фолькманн услышал щелчок в телефонной трубке и отключился. Почти раздетый, он сел на кровать, собираясь выключить бра. Он посмотрел во тьму за окном и закурил сигарету, вспоминая встречу с девушкой; он думал о том, что Винтера видели в Парагвае и застрелили в Берлине, думал об убийствах в Асунсьоне, о которых говорила девушка. Как они связаны? И связаны ли они вообще? Ответов не было — пока не было, и быть не могло. Возникали только дополнительные вопросы — это как камень, который бросили в пруд, и от него расходятся круги по воде.

По Рейну шли суда, и Фолькманн видел их огни — серебристобелые точки во тьме за окном. Там, во тьме, в Шварцвальде, сгущались тени. Фолькманн подумал о телефонном разговоре с Фергюсоном.

Он положил копию досье на девушку вместе с отчетом на стол. Пункт на последней странице мозолил глаза, но Фергюсон не упомянул о нем в разговоре, Это же было задолго до рождения девушки. Фергюсона это не должно было волновать, в отличие от Фолькманна, и он вздрогнул, вспомнив этот последний пункт в документе.

СЕВЕРО-ВОСТОК ЧАКО, ПАРАГВАЙ. ВОСКРЕСЕНЬЕ, 4 ДЕКАБРЯ

Уже давно сгустились сумерки, а высокий седовласый мужчина все сидел в плетеном кресле на веранде. На нем была свежая белая рубашка с открытым воротом, светлый льняной пиджак и такие же светлые хлопковые брюки без единой морщинки. Снаружи, словно стеной отгораживая деревянную веранду, лил дождь. Яркая полная луна показывалась и тут же исчезала за тяжелыми дождевыми тучами. На веранде горел свет, и вокруг абажура вилась мошкара. Серебристые волосы мужчины блестели в свете лампы, а загорелое красивое лицо казалось вырезанным из дерева.

Слуга принес на серебряном подносе холодный чай с лимоном и льдом. Мальчик-слуга положил в чашку две ложки сахара, а седовласый мужчина посмотрел туда, где начинались джунгли. За потоками дождя виднелась темная масса буйного зеленого леса, толстые стволы бамбука и издающие сильный аромат манговые деревья.

Он неотрывно смотрел сквозь дождь на переплетенные ядовито-зеленые растения в саду, едва различимые за стеной ливня.

Вскоре дождь закончится. Темные тучи над джунглями, не пролившись дождем, скоро разойдутся, утром опять будет сиять солнце, а от кустов и деревьев подниматься пар, и солнце снова заставит испарения собраться в тучи.

«Это природный цикл», — пояснил когда-то ему учитель. Тогда он был еще совсем ребенком и впервые обратил внимание на этот феномен природы. Вспомнив слова учителя, мужчина улыбнулся.

За завесой дождя стало темнее. Он услышал звук шагов по деревянному полу в коридоре, и через минуту увидел Крюгера с сигаретой в руке. На Крюгере был серый свитер, из-под закатанных рукавов виднелся густой волосяной покров на мускулистых руках. Темные волосы надо лбом были зачесаны назад. Крюгер сел в плетеное кресло, стоявшее напротив седовласого мужчины. Тот повернулся к слуге и, улыбнувшись, сказал:

— Эмилио, оставь нас наедине, пожалуйста.

Говорил он тихо и вежливо, и коричневое лицо мальчика расплылось в улыбке.

— Si, сеньор.

Когда мальчик ушел, мужчина поднес чашку со сладким чаем с лимоном ко рту и, глотнув освежающей жидкости, взглянул на Крюгера. Казалось, плетеное кресло вот-вот сломается под его массивным телом. По столу ползло насекомое, и Крюгер смахнул его на пол.

— Вы связывались с Францем по радио?

Крюгер кивнул.

— Волноваться не о чем.

— Ты уверен в этом, Ганс?

— Журналист работал один. Это не вызывает сомнений.

— А кассета?

Крюгер затянулся и выпустил клубы дыма.

— Кассета была чистой. Я попросил Франца тщательно проверить и ее, и оборудование. Микрофоны не работали. Очевидно, можно было фиксировать звук только с очень близкого расстояния, и то запись получилась бы некачественной. Но он ничего не записал.

— Точно?

— Совершенно точно. Технарь Франца — человек очень надежный. Он утверждает, что это оборудование — высокочувствительное. Если с ним не обращаться должным образом, то оно легко ломается. Франц от оборудования избавился.

Седовласый мужчина вздохнул с облегчением. Сжав чашку в тонких пальцах с маникюром, он стал пить чай с лимоном, глядя на джунгли сквозь густую пелену дождя.

— А что насчет нашего путешествия? Все в порядке?

— Вертолет ждем в девять. Когда прилетим в Мехико, Конрад отвезет нас к Гальдеру.

Немного подумав, седовласый сказал:

— Я все-таки хочу, чтобы вы еще раз проверили все, что хоть каким-то образом было связано с этим журналистом, Ганс. Но только аккуратно. Передай Францу. И чтобы проблем больше не было. Пилот и журналист — это были две наши последние проблемы. То, что случилось в гостинице, не должно повториться.

Хотя голос мужчины звучал мягко, это был приказ.

Крюгер молча кивнул. Он хотел сказать, что проблем больше не будет, что люди Франца об этом позаботились и все проверили. Но пожилой мужчина опять заговорил, и Крюгер стал с уважением его слушать.

— Прежде чем мы уедем, я хочу, чтобы все было уничтожено. Все в этом доме, что мы не берем с собой, нужно сжечь. Нужно, чтобы здесь ничего не осталось. Ничего. Словно нас здесь и не было. Словно мы вообще никогда не существовали. Я хочу, чтобы именно вы этим занялись, Ганс.

Крюгер почтительно склонил голову.

— Это все, Ганс. Спасибо.

Крюгер встал и молча ушел. Его шаги по деревянному полу отдавались эхом.

Седовласый мужчина остался сидеть в кресле, глядя, как Крюгер пересек веранду и вошел в дом.

Оставшись один, он снова посмотрел сквозь дождь на джунгли.

Помедлив, он вытащил из внутреннего кармана льняного пиджака бумажник и стал рассматривать копию фотографии. Сероватый оттиск фото молодой блондинки и брюнета.

Через минуту вошли слуги — Эмилио нес серебряный поднос, а за ним следовал Лопес. Подойдя, они стали рядом с ним, и седовласый мужчина приветливо им улыбнулся. На их лицах читалось обожание.

Мальчики увидели фотографию в его руках и оба улыбнулись. Мужчина по очереди потрепал их по головам и, указав на фотографию, спросил на испанском:

— Ну что, хотите еще раз услышать эту историю?

Мальчики радостно закивали головами, снизу вверх глядя в его нежные голубые глаза.

Седовласый мужчина осторожно положил фотографию в бумажник и начал рассказывать.

Глава 12

АСУНСЬОН. ПОНЕДЕЛЬНИК, 5 ДЕКАБРЯ

Детектив, встретивший Джозефа Фолькманна и Эрику Кранц, был одет в мятый белый пиджак — на размер больше, чем требовалось. Детектив был коренастым мужчиной и страдал от лишнего веса, его полное лицо было бледным и отекшим, взгляд темных глаз выражал усталость. Он хорошо говорил по-английски, и когда шевелил своими жирными губами, во рту поблескивали несколько золотых зубов. Он представился: капитан Велларес Санчес, затем он проводил их к машине, и они направились к центру города.

Еще когда Фолькманн и Эрика вышли из самолета, на них накатила мерцающая волна невероятной жары. Сухой воздух обжигал легкие, не было ни малейшего дуновения ветерка. В Асунсьоне стояло лето, цвели деревья и кустарники. Вдоль дороги были посажены эвкалипты и пальмы, и пальмовые листья безвольно свисали из-за палящего зноя.

Фолькманн сидел рядом с девушкой на заднем сиденье машины. Стекла были опущены, но жара все же была невыносимой. Толстый детектив вел машину, постоянно промакивая лицо носовым платком. Он почти ничего не говорил, лишь спросил у своих пассажиров, хорошо ли они долетели.

Они ехали по городу, встретившему их буйством цветов и звуков. Здесь было смешано старое и новое: здания XIX века соседствовали с адобами — домами, построенными из необожженного кирпича; хижины из дерева и жести стояли рядом с современными многоэтажными домами. По главным улицам, громко скрипя, проезжали старые желтые троллейбусы, а на людных перекрестках сидели на солнце индианки, выставив перед собой корзинки с фруктами, цветами и напитками.

Кабинет детектива находился на Калле-Чили, на третьем этаже Comisaria Céntrico — Центрального полицейского управления. Это было жаркое душное помещение с обшарпанными серыми стенами и старой мебелью. В одном углу стоял старый поцарапанный шкаф, под потолком вращался вентилятор. На стене у двери висела ламинированная карта Южной Америки, вся в пятнах от никотина.

Молодой полицейский принес им крепкий ароматный парагвайский чай.

— Это мате, — пояснил Санчес. — Вы уже бывали в Парагвае, сеньор Фолькманн?

— Нет.

— Этот напиток, конечно, на любителя, но в жаркий день его приятно пить, не хуже пива.

Санчес снял пиджак и ослабил узел галстука. Подождав, пока молодой полицейский уйдет, он открыл ящик стола и вытащил две папки; одна из них содержала отчет, который Seguridad[16] получила от сотрудников Фолькманна. Отчет, конечно, был переведен на испанский. Санчес прочитал этот отчет вчера утром за кофе и уже направил двоих людей из своего отдела проверить эту информацию.

Он улыбнулся девушке, невольно залюбовавшись ее красотой, вспоминая, что о ней говорил Эрнандес. Яркая. Длинноногая. Сексуальная. Такая, как девушки с глянцевых обложек американских журналов со всякими сплетнями. Фигурка, незамедлительно вызывающая адекватную реакцию у мужчин.

Выбросив эти мысли из головы, он открыл папки и посмотрел на гринго. Фолькманн мог быть копом, но Санчес знал, что это не так. Он был кем-то на уровень выше, чем коп. Вчера вечером ему звонили из Seguridad. Они выслали ему копию отчета из Европы и попросили о сотрудничестве. Еще они попросили его показать гринго все необходимые документы и уточнили, нужен ли ему переводчик.

От переводчика Санчес отказался: он прилично говорил по-английски, и это была для него неплохая возможность попрактиковаться в языке. Он уже не в первый раз задумался над тем, почему эти двое прибыли вместе, и над тем, что же на самом деле стало причиной смерти Родригеса, Эрнандеса и той юной девушки, учитывая данные, содержащиеся в отчете.

Он поднял голову. Ему не нужно было перечитывать отчеты, он помнил все детали и непрерывно обдумывал это дело, ища зацепки. На его столе лежала фотокопия карты Асунсьона, на которой красным были отмечены места, где обнаружили тела. Он повернул карту, чтобы показать ее своим гостям, и, указав на улицу, где находился дом убитой девушки, откашлялся и медленно начал пояснять:

— Тут мы обнаружили тела утром двадцать шестого, в доме в районе Ла-Чакарита, рядом с рекой Парагвай, неподалеку от Центрального железнодорожного вокзала. Машина Руди была припаркована возле дома, а ключи от машины мы нашли рядом в траве, словно кто-то их выбросил.

Детектив помолчал, и Фолькманн спросил:

— А кому принадлежит дом?

— Там жила девушка, которая была найдена убитой вместе с Руди Эрнандесом. Ее звали Грациелла Кампос. Ей было семнадцать, но в умственном отношении она была на уровне ребенка, ну, вы понимаете, о чем я. Все родственники девушки умерли. Она снимала этот дом.

Санчес увидел, что его гостья наклонилась вперед, заметил боль в ее голубых глазах.

— А эта девушка… она знала Руди?

— Si. Я выяснил, что он давал ей деньги на еду, аренду дома и одежду. Он просто помогал ей, понимаете? А не платил за что-то. Они были просто друзьями.

Санчес помолчал, раздумывая, достаточно ли хорошо он говорит по-английски и понимают ли его гости. Лицо Эрики Кранц побледнело, но не от жары, а от мучительной боли. Она кивнула, а за ней и Фолькманн тоже кивнул.

Санчес понизил голос.

— И девушку, и Руди убили ножом. Один старик пьяница, который иногда спит в посадке недалеко от дома девушки, обнаружил тела. Девушка обычно угощала его горячим чаем по утрам. Когда она не ответила на его стук, он взялся за дверную ручку. Дверь была открыта. Обнаружив тела, он сообщил об этом местному священнику, а тот вызвал полицию.

— Они были мертвы уже давно? — спросил Фолькманн.

— Да нет. Часа четыре или пять.

Санчес вытащил несколько фотографий, сделанных полицейскими, стараясь, чтобы девушка их не увидела, и передал их Фолькманну, а потом посмотрел на Эрику Кранц.

— Простите, но я предпочел бы, чтобы вы их не видели. Они ужасны.

На лице девушки отразилась мука, и она отвернулась. Когда они вышли из машины на станции, Санчес тихо спросил Фолькманна, можно ли говорить обо всем при девушке, и тот ответил «да». Но фотографии — это совсем другое дело. Не для глаз девушки.

Всего было пять фотографий, сделанных судмедэкспертом. Снимки были яркие и оттого казались еще ужаснее. Фолькманн внимательно их изучил. На двух фотографиях он увидел труп Эрнандеса, еще на двух — труп девушки, и еще был снимок двух тел, лежавших рядом, лицами вверх. Смуглое лицо мертвой девушки вызывало жалость. Глаза девушки были закрыты, словно она спала. Ее страшная рана ужаснула Фолькманна. Ножом ей вспороли живот от груди до пупка, так что были видны внутренности. Ее простая белая рубашка была разодрана сверху до талии и залита кровью.

Фолькманн взглянул на фотографию трупа Руди Эрнандеса, стараясь сделать каменное лицо, — ради девушки. Мужчину постигла та же участь: его туловище было вспорото от груди до паха, внутренности вывалились на окровавленный пол.

Нахмурившись, Фолькманн протянул фотографии Санчесу, который поспешно спрятал их в папку. Он взглянул на девушку — та мужественно сдерживала слезы, но ее лицо было искажено от боли.

— Сеньор Санчес, а судмедэксперты что-нибудь обнаружили? — спросил Фолькманн.

Санчес непонимающе взглянул на него. Девушка вдруг подняла голову и быстро перевела слово на испанский. Санчес вспомнил это слово — forense — и улыбнулся девушке коротко и печально, пытаясь показать ей, что он разделяет ее горе.

— Вы очень хорошо говорите по-испански, сеньорита, — сказал Санчес.

— Я родилась в Буэнос-Айресе, — тихо пояснила девушка.

Санчес кивнул. Эрнандес ему об этом говорил. Он снова посмотрел на Фолькманна.

— Судмедэксперты считают, что жертв убили разными ножами. Оба ножа были охотничьими. Тот нож, которым убили Руди, имел очень длинное лезвие — возможно, это нож Боуи[17]. Кроме этого они не обнаружили ничего особенного. Отпечатки пальцев не найдены, только нечеткие отпечатки обуви, но судмедэксперты считают, что выудить из этого ничего не удастся. На телах и лицах обоих — следы побоев, так что в убийстве участвовали несколько человек. Кем бы они ни были, они позаботились о том, чтобы там ничего не осталось. Ни следов, ни зацепок, которые могли бы на что-нибудь натолкнуть наших судмедэкспертов. Нож — это не пуля. Отследить такое оружие куда сложнее. Мои люди обыскали местность вокруг дома, да и прилегающий район. Они ничего не нашли. Ни выброшенных ножей, ни окровавленной одежды. Ничего.

Санчес увидел, как девушка вздрогнула, и подумал, что не стоит выражаться столь откровенно. Подняв чашку с горячим мате, он отпил зеленой ароматной жидкости и поставил чашку на стол. Его гости к своему мате и не прикоснулись. «Надо было заказать для них кока-колы, — подумалось ему, — у мате резкий вкус, и он слишком горячий».

Помолчав, он вытащил пачку сигарет из кармана и предложил закурить Фолькманну и девушке. Они оба отказались, и он прикурил сигарету и ослабил галстук. Девушка слегка наклонилась вперед и спросила тихо, но в ее голосе чувствовалось напряжение:

— А по соседству с домом, где нашли тела… Никто ничего не видел? Не слышал? Свидетелей не было? Наверняка ведь кто-то что-то слышал!

Выдохнув дым, Санчес покачал головой.

— Старик, о котором я говорил, ничего не видел и не слышал — той ночью он перебрал маисовой водки. Я говорил со многими в баррио в Ла-Чакарита. Тот же результат. Никто ничего не видел и не слышал. А они бы нам все сказали, поверьте мне. Смерть девушки всех шокировала. Несколько пожилых мужчин видели, как Руди приехал около 19.30, вечером, накануне своей смерти, а как он выходил оттуда, они не видели. Мужчина, который спал у реки, рассказал, что когда он проснулся, ему показалось, будто какая-то машина проехала вдоль реки. Это было рано утром, когда еще было темно. В котором часу это произошло, он не знает. Он сказал, что не слышал ничего необычного. — Санчес немного помолчал. — Однако есть кое-что любопытное. Возможно, это важно.

Санчес опять помедлил, посмотрел на своих гостей, и продолжил:

— На следующий день после убийства Руди и девушки газета «Ла-Тард» опубликовала статью об их смерти. Фотография Руди была на первой странице. Ночной охранник вокзала на Плаца Уругвай пришел в полицию и сказал, что видел мужчину, похожего на Руди, который заходил на станцию с заднего двора рано утром в день убийства — часа в три утра. Но он не уверен, что это был Руди. Он тогда очень устал, так как дежурил двенадцать часов подряд. — Санчес пожал плечами. — Может быть, Руди был на станции, а может быть, и нет. Возможно, он собирался уехать из Асунсьона и забрать с собой девушку, если считал, что здесь оставаться опасно. Но билетные кассы были еще закрыты. А возможно и такое, что, если это действительно был Руди, ему хотелось подумать, и он пошел прогуляться и подышать свежим воздухом. — Санчес взглянул на Фолькманна. — Конечно, отчет, присланный вашими людьми, все меняет, если учитывать, что Руди действительно писал статью. Кроме того, есть еще два важных пункта. — Толстяк-детектив погасил сигарету в треснувшей стеклянной пепельнице на столе. — Во-первых, у Руди не обнаружили его журналистского удостоверения. И бумажника. Однако у него оставалось еще достаточно денег в кармане брюк. Немного. Но достаточно. Да и золотое кольцо и часы у него не забрали.

Фолькманн отхлебнул горьковатого мате и посмотрел на детектива.

— Вы хотите сказать, что те, кто убил Эрнандеса и девушку, не собирались их ограбить.

— Si. Думаю, мы можем отбросить версию обычного неудавшегося ограбления. К тому же девушку не изнасиловали. Нужно отмести все лишние мотивы. Итак, я считаю, что, с учетом данных вашего отчета, Руди и девушку, вероятно, убили по другим причинам. Грабитель забрал бы все деньги, золотое кольцо и часы, если ему не помешали. Эту версию я отбрасываю. Никто ничего не слышал, и тела обнаружили только в семь утра. Кроме того, следует учитывать то, как были совершены убийства. Это не обычные убийства. Чтобы убить человека вот так, настолько жестоко, вспоров ему живот ножом, нужно быть немного безумным. Понимаете, о чем я? Поэтому я не думаю, что мотивом было ограбление. Их просто собирались убить. Кроме того, есть еще одна зацепка. Руди занял у одного своего знакомого оборудование. Этого человека зовут Торрес, он работает техником в компании, производящей электронные устройства. Когда Руди не вернул ему оборудование, тот пришел в редакцию газеты, и там ему сказали о том, что Руди убит. Тогда он пришел к нам.

Девушка подалась еще немного вперед, а Фолькманн спросил:

— А что это за оборудование?

Затянувшись, Санчес медленно выпустил дым.

— Это специальное электронное оборудование, которое позволяет прослушивать и записывать речь на большом расстоянии. Оборудование было японским и очень дорогим — крошечный микрофон-передатчик и высокочастотный приемник. Вы наверняка слышали о таком оборудовании, сеньор. Руди взял его за два дня до убийства. Мы допросили Торреса. Он сообщил нам, что спрашивал у Руди, зачем тому оборудование. Тот сказал — для trabajo clandestino… тайной операции.

Санчес взглянул на девушку, чтобы удостовериться, правильно ли он выразился. Судя по всему, она его поняла. Он посмотрел на Фолькманна, и гринго спросил:

— Руди больше ничего не сказал Торресу?

— Ничего. Он не сказал ему ни куда он идет, ни зачем ему оборудование. Сказал только, что вернет его в целости и сохранности через день. Оборудование мы не нашли. Его не было ни в доме девушки, ни в машине Руди, ни в его квартире. Возможно, оно осталось там, где Руди им пользовался, если он им вообще пользовался. А может быть, оно сейчас у тех, кто убил его и девушку. Или же они его уничтожили. — Санчес, помолчав, посмотрел на Фолькманна и мягко сказал: — Я думаю, что Руди использовал оборудование за сутки до того, как его убили. — Санчес постучал пальцем по папке, лежащей на столе. — Это отчет, который прислали ваши сотрудники… Ну, насчет людей, на которых работал Родригес, занимаясь контрабандой… Возможно, Руди считал, что сможет записать их разговор, получить больше информации, чтобы закончить статью. Но эти люди… они нашли его. И убили. И девушку тоже. Может быть, она как-то помогала Руди или просто была свидетелем происшедшего. Но это только моя… моя teoría… мое предположение. Но что-то тут не сходится, вы понимаете?

Кивнув, Фолькманн спросил:

— А что вы можете рассказать о Родригесе?

— Норберто Родригес был контрабандистом. Его тело было обнаружено в городе две недели назад. Наши судмедэксперты утверждают, что его сбила машина. Машина уехала, не остановившись. Свидетелей не было. Мы думали, что это несчастный случай, о котором не сообщили — может быть, это был пьяный водитель. Или какой-нибудь преступник. Наши информаторы знают, о чем сплетничают в любом притоне. Однако про Родригеса они ничего не выяснили. Судя по вашему отчету, вполне вероятна и другая причина его смерти. Эти люди, на которых он работал… возможно, они убили его.

— А чем занимался Родригес?

— Он был не самым оголтелым преступником, занимался контрабандой — переправлял товар от поставщиков продавцам, совершая перелеты на стареньком самолете ДС-4. В основном он перевозил грузы в порты Мотевидео в Уругвае или Порто-Аллегре в Бразилии. Впоследствии грузы переправлялись в Европу и Америку.

— Речь идет о наркотиках?

Санчес кивнул.

— Да, конечно о наркотиках. А еще о том, на чем тоже можно неплохо заработать. Золото. Драгоценности. Леопардовые шкуры. Родригес был одним из лучших. По крайней мере, так говорят. Он был очень, очень хорош. — Санчес позволил себе улыбнуться. — Он был настолько хорош, что мы его так и не поймали.

Фолькманн ослабил узел галстука. Жара в маленькой комнатке становилась невыносимой, даже несмотря на вентилятор. Отхлебнув ароматного мате, он поставил чашку на стол — вкус был очень резкий.

— А вы говорили с друзьями Родригеса, его знакомыми, или теми, кто, возможно, работал вместе с ним?

— Настоящих друзей у Родригеса не было. Он почти всегда работал один. А что касается тех, кто его нанимал, то он никому ничего не рассказывал. В таком деле каждое лишнее слово — верная смерть. — Санчес помолчал. — Однако есть один человек, с которым он иногда работал. Его зовут Сантандер, он тоже контрабандист. Мы пытаемся найти его, но пока безуспешно. — Санчес пожал плечами. — А даже если мы и найдем Сантандера, он, возможно, ничего и не знает. Родригес никогда не любил рассказывать что-либо о людях, с которыми он работал.

— А вы говорили с коллегами Руди из газеты и с его друзьями? — спросила Эрика. — Может быть, он посвятил кого-нибудь из них в свои дела?

Санчес помотал головой.

— Они ничего не знают о статье, которую писал Руди. Мы проверили стол Руди и сейф в редакции газеты «Ла-Тард». И его квартиру. Там не было ничего, что могло бы иметь отношение к этой статье. И фотографий, о которых вы говорили, тоже не было. Там не было ничего, что могло бы нам помочь.

— Руди сказал, что хранил все самое важное в надежном месте.

Санчес быстро взглянул на Фолькманна, перевел взгляд на Эрику и кивнул.

— Si, сеньорита. Я читал об этом в полученном отчете. Вчера я связался со всеми банками в Асунсьоне. В одном из банков у Руди Эрнандеса был счет. А вот банковской ячейки у него не было. Ни в одном банке. Сейчас мы проверяем банки под Асунсьоном — на всякий случай. Но это займет какое-то время. — Он внимательно посмотрел на девушку. — Я прочитал отчет, присланный сотрудниками сеньора Фолькманна, но мне бы тоже хотелось задать вам несколько вопросов. Руди что-нибудь рассказывал о доказательствах, которыми он располагал?

— Нет.

— Он не намекал, где находится это безопасное место?

Эрика Кранц покачала головой.

— Он сказал только, что у него мало доказательств. И что материалы хранятся в безопасном месте. Вот и все. В безопасном месте.

— Тот пожилой мужчина на фотографии, которую показывал вам Руди… Вы не могли бы его описать?

Девушка закусила губу, задумавшись.

— Фотографировали с большого расстояния, и снимок получился не очень четкий. Он старый, лет семидесяти. И очень худой. Вот и все, что я помню.

Детектив кивнул.

— Я распоряжусь, чтобы фотографию Руди показали всем банковским служащим, с которыми говорили мои сотрудники, — на тот случай, если Руди использовал чужое имя. Руди больше ничего не говорил? Хоть чего-нибудь, за что можно было бы зацепиться?

— Нет, я в этом уверена.

Санчес постучал пальцем по папке с переводом отчета Фолькманна. Зацепка там была: Эрнандес и Родригес следили за мужчинами у какого-то дома, то, что Родригес сказал Эрнандесу. Это наводило на определенные мысли. Хоть какой-то след! Он снова посмотрел на девушку.

— А этот дом… — начал Санчес, — Руди не говорил вам, где он находится в Асунсьоне?

— Нет. Мне очень жаль, но я не знаю.

— А что насчет того места, где снимали? Вы ничего не помните?

— Это был сад, а может быть и парк. Я не уверена.

— На заднем плане ничего не было?

Эрика покачала головой.

— Ничего примечательного. Деревья, возможно, и свободное пространство. Но я не уверена.

Санчес снова кивнул, взглянул на часы и погасил сигарету. Повисло долгое молчание. Все вопросы были заданы. Говорить было больше не о чем. Не о чем — до того момента, когда вернутся его сотрудники, да и то в том случае, если им повезет. Жара в маленькой комнатке стояла нестерпимая. Санчес уже собрался было положить папки в ящик стола, считая встречу завершенной. Однако, помедлив, снова посмотрел на девушку.

— Родители Руди, они ведь умерли, si?

Эрика Кранц кивнула.

— Его имущество… — Санчес посуровел. — Вещи Руди…

Он снова помолчал, и девушка кивнула. Она его поняла. Санчес вытащил брелок с ключами из конверта, находившегося в папке, и передал их ей.

— Это ключи от квартиры Руди, — пояснил Санчес. — На тот случай, если вы что-нибудь захотите оттуда взять. Что-то личное, может быть, фотографии. Копию ключей я оставил у себя.

Эрика взяла ключи.

— Спасибо.

С трудом подняв свое массивное тело из кресла, Санчес надел пиджак.

— А теперь, сеньор, сеньорита, я отвезу вас в гостиницу. — Глядя на девушку, он мягко сказал: — Могу я поговорить с сеньором Фолькманном наедине? Нам нужно обсудить кое-какие профессиональные тонкости.

Кивнув, Эрика Кранц вышла в вестибюль. Подождав, пока за ней закроется дверь, Санчес повернулся к Фолькманну.

— Служба безопасности моей страны, seguridad… У них есть досье на некоторых граждан. Руди Эрнандес был журналистом. А журналисты — это, мягко говоря, случай особый. Из-за их работы… ну, вы понимаете, о чем я?

Фолькманн кивнул, и Санчес, подойдя к столу, вытащил из ящика папку и передал ее Фолькманну.

— Вот копия досье. Тут не очень много. Эрнандес не доставлял спецслужбам особых проблем. Тут нет ничего интересного, но, возможно, эта информация поможет вам лучше понять, что за человек был Руди.

Фолькманн взял папку.

— Вы просили меня проверить человека по имени Винтер. Мои сотрудники сейчас работают с иммиграционной службой. Я сообщу вам, как только они что-то накопают, — сказал Санчес, натягивая плащ. — Тот отчет, который прислали ваши люди… Вам нечего больше добавить?

Фолькманн покачал головой.

— Вы получили фотографию Винтера?

— Si. Она у меня здесь.

Санчес вытащил фотографию из папки на столе. Это был увеличенный снимок молодого блондина с заостренными чертами лица и тонкими губами. Внимательно изучив фотографию, Санчес поднял голову.

— Мне кажется, это очень сложное дело, сеньор Фолькманн. Странное. Очень странное. А Руди… он был хорошим человеком. Хочу сказать вам, что сделаю все от меня зависящее.

— Вы были друзьями?

— Si. Много лет.

— Тела до сих пор в морге?

— Нет. Их похоронили три дня назад. Если бы я знал, что девушка приедет, я бы отложил похороны. Но судмедэксперты завершили свою работу. А полицейский морг переполнен. Завтра я схожу с девушкой на кладбище. Возможно, она захочет помолиться. Кроме того, я договорился с нашим художником — может, он с помощью девушки составит фоторобот старика, о котором говорил Руди.

— Я ей все передам. Спасибо.

— Кроме того, я схожу с вами в дом, где были обнаружены трупы. Мы также можем поговорить с Мендозой, редактором газеты, где работал Руди, и Торресом, который дал Руди оборудование.

Детектив вытер пот со лба.

— А теперь я отвезу вас в гостиницу. Вам заказали номер?

— Да. В гостинице «Эксельсиор», — ответил Фолькманн.

— Хорошая гостиница, — сказал Санчес.

Глава 13

АСУНСЬОН

Зарегистрировавшись в гостинице «Эксельсиор» и пообедав, Фолькманн заказал такси, чтобы поехать осмотреть квартиру Руди Эрнандеса.

Когда они приехали туда, было около восьми. На улице уже стемнело. Фолькманн нашел пульт кондиционера и включил его — жара в маленькой квартирке стояла невероятная.

Это была типичная квартира холостяка: спальня, кухня, гостиная и крошечная ванная. На письменном столе возле окна стояла старая портативная печатная машинка. Над столом — захламленная книжная полка, а на столе в рамке — изображение старой дрезины, приводимой в движение паровым двигателем. Кроме того, там была и большая фотография в рамке — снимок разобранного участка Берлинской стены неподалеку от Бранденбургских ворот, а вокруг толпы восторженных людей размахивали федеральными флагами. Еще на одном снимке была запечатлена разрушенная резиденция кайзера. Также Фолькманн увидел несколько резных изделий индейцев. С потолка над письменным столом на крюке свисал электровентилятор.

На одной из книжных полок стояло с полдюжины фотографий в серебряных рамках. «Должно быть, это семья Эрнандеса», — подумал Фолькманн. Он обратил внимание на снимок блондинки и типичного испанца. Мужчина широко улыбался, а лицо женщины было серьезным. Еще был снимок Эрики в баварской таверне. Выглядела она намного моложе, чем сейчас. На фотографии у нее были длинные волосы, и она смеялась прямо в камеру, зажав в руке кружку с пивом и обнимая молодого улыбающегося красавчика.

Фолькманн посмотрел на девушку. Она явно очень устала. Долгий перелет, разница во времени в семь часов между Франкфуртом и Асунсьоном давали о себе знать. Она, должно быть, думала о своем последнем посещении этой квартиры. Он увидел, что девушка взяла с полки фотографию и молча стала рассматривать ее.

— Это Руди? — спросил Фолькманн.

Она подняла голову, и он заметил, что тушь на глазах у нее размазалась.

— Да.

Девушка поставила фотографию на место и молча села на диван, а Фолькманн стал осматривать квартиру. Полицейские поработали неаккуратно. В спальне ящики комода были выдвинуты, было заметно, что в одежде рылись. В кухне остались распахнутыми настежь дверцы серванта. Там стояла пустая бутылка из-под скотча, нетронутая четвертинка водки и еще несколько бутылок с менее крепкими напитками.

Когда Фолькманн вернулся в комнату, девушка молча стояла у окна. За стеклом мерцали огни города — отсюда открывался роскошный вид на Рио-Парагвай, в сгущающейся тьме по реке плыли в разных направлениях паромы.

Фолькманн подошел ближе, девушка обернулась, и он увидел, что она плачет. Через мгновение она уже уткнулась лицом ему в грудь, а ее тело сотрясалось от рыданий. Он обнял ее и так стоял, пока она немного не успокоилась. Наконец она медленно отстранилась от него.

— Простите. Я… я никак не могу отогнать от себя воспоминания. О том, как я ночевала в этой квартире в последний раз. И о том, что рассказал сегодня детектив… как умер Руди.

— Сегодня был тяжелый день. Может быть, выпьем?

Девушка кивнула. Фолькманн отправился в кухню.

Водка и безалкогольные напитки стояли на кофейном столике, а между ними находилась мисочка со льдом. На лбу Эрики Кранц выступили мелкие капельки пота. Она сняла туфли, и Фолькманн не мог отвести глаз от ее длинных гладких ног, от ее идеальной фигуры. Тело девушки возбуждало его, и он разглядывал ее большие тугие груди, изгибы бедер, такую же загорелую до черноты кожу, как и у некоторых южноамериканских девушек. Он постарался выбросить эти мысли из головы.

— Расскажите мне о Руди.

— А что бы вам хотелось узнать?

— Все, что вы сочтете возможным мне рассказать.

Лицо девушки опять болезненно исказилось.

— Он был хорошим и добрым человеком и к тому же отличным журналистом. Он любил жизнь. У Руди всегда было отличное настроение — независимо от того, как обстояли дела. — Девушка пожала плечами. — Я действительно не знаю, что еще вам рассказать.

В папке, которую дал Фолькманну Санчес, собственно, мало что было: два листа тонкой бумаги с текстом на английском языке, специально переведенном для этого случая. Подробности личной жизни, политические предпочтения, возраст, семья. Но Фолькманну хотелось выслушать мнение девушки, узнать что-то еще. Тайны. Что-то личное. Нечто такое, что все мужчины держат при себе и чем иногда делятся с женщиной. Какую-нибудь зацепку, зацепочку, что-то, что могло бы пролить свет на это преступление.

Вытащив из кармана пачку сигарет, он предложил девушке закурить и поднес огонь сначала ей, а потом прикурил свою сигарету.

— Расскажите мне о родных Руди.

— Вы имеете в виду его семью?

— Да, его семью.

Девушка взглянула на стакан, а потом посмотрела Фолькманну в глаза.

— Наши с Руди мамы были сестрами. После войны, когда они еще были детьми, мои дедушка и бабушка привезли их в Аргентину. Через много лет мама Руди познакомилась с парагвайцем. Он учился в университете в Буэнос-Айресе, а после того, как он окончил университет, они поженились и переехали в Асунсьон, где Руди и родился. Он был их единственным ребенком.

Девушка повертела стакан в руках и посмотрела на фотографии на полке.

— Руди был очень похож на отца. Всегда смеялся над жизнью. Мать Руди была очень серьезной. Мне кажется, она была несчастлива.

Фолькманн посмотрел на фотографию хорошенькой блондинки. Хорошенькой, но неулыбчивой.

— Почему?

Эрика Кранц заправила прядь волос за ухо и посмотрела на Фолькманна.

— Однажды моя мама рассказала мне одну историю. Во время войны, когда они еще были детьми, они с сестрой жили в Гамбурге. В одну из ночей город бомбили. Это была одна из самых жутких воздушных атак. Люди сидели в бомбоубежищах и молились. Всем было страшно. Когда неподалеку упала бомба, закачались стены и погас свет. Люди начали паниковать. Мама Руди была тогда еще ребенком, и она очень испугалась. Она в панике выбежала из бомбоубежища, но через секунду увидела на улице настолько ужасную картину, что она навсегда осталась в ее памяти. Пылающие здания, трупы — настоящий ад. То была кошмарная ночь. Ее друзья детства и родственники… многие из них погибли. После этого она стала очень замкнутой. Она была чувствительным ребенком, и та ночь произвела на нее жуткое впечатление. Руди говорил, что всю свою жизнь она вновь и вновь проживала ту ужасную ночь. Она всегда была очень грустной.

— А родители Руди… как они умерли?

— Мой дядя часто брал с собой семью, отправляясь в экспедиции. Самолет, на котором они летели, разбился в районе Южной Амазонки. Руди тоже был пассажиром этого самолета, но он выжил. Его нашли через четыре дня в состоянии шока, он истекал кровью. На его лице так и остались шрамы. Он долго не мог оправиться от этой травмы. Он стал чаще приезжать к нам в Германию, ведь мы были его единственными родственниками. Но он говорил, что не может там жить, хоть и хорошо владел немецким языком. Мне кажется, Руди считал немцев слишком строгими людьми, слишком серьезными. Его народом были парагвайцы. — Девушка взглянула на свой пустой стакан. — А можно мне еще выпить?

Фолькманн налил им еще и бросил в стаканы кубики льда.

— А почему ваша семья вернулась в Германию?

Фолькманн внимательно смотрел на девушку. Та сделала глоток, сжимая стакан обеими руками.

— Моя мама познакомилась с отцом в Буэнос-Айресе и вышла за него замуж. Он был бизнесменом, немецким эмигрантом. Отец был намного старше ее. Но он умер, когда мне было всего три года, так что я его не помню. Дедушка и бабушка тоже умерли, после чего, как мне кажется, мама стала чувствовать себя как-то неуютно. Она продала бизнес отца и решила вернуться в Германию. У нее там остались родственники, и она считала, что мне лучше учиться там. После того как я окончила университет, она снова вышла замуж и переехала в Гамбург, и мы стали с ней меньше общаться. Как, собственно, и с другими родственниками. Но мы с Руди всегда переписывались. Он был для меня старшим братом.

Девушка отвернулась, ее глаза опять наполнились слезами. Отпив из стакана, Фолькманн посмотрел на девушку. Ему хотелось протянуть руку, коснуться ее, утешить, но он не знал, как она отреагирует на это.

— Дитер Винтер, молодой человек, которого Руди якобы видел у того дома… Руди не сказал, о чем они говорили при встрече в Гейдельберге?

Эрика Кранц нахмурилась.

— Я задала Руди тот же вопрос. Он сказал, что вначале они просто обменялись любезностями. Винтер был очень пьян, он пренебрежительно высказался по поводу происхождения Руди, имея в виду, что он был только наполовину немцем и родом из Южной Америки. Именно поэтому Руди показалось странным, что он встретил Винтера в Асунсьоне. На вечеринке Винтер спросил у Руди, сумел ли он адаптироваться в немецкой общине Парагвая. Руди сказал, что с немцами ему скучно и что он предпочитает приветливых испанцев. Очевидно, Винтеру не понравилось это замечание, он воспринял его как личное оскорбление и стал вести себя очень агрессивно.

— Именно поэтому он так не понравился Руди?

Девушка пожала плечами.

— Руди он показался надутым болтуном. К тому же Винтер сказал ему, что, если уж Руди так не нравятся немцы, пусть уезжает к себе. Так должны поступать все немецкие иммигранты, сказал Винтер. Еще один полукровка Германии не нужен.

Она поставила стакан на стол.

— Все дело в этом слове. Я уверена, что вам известно… оно оскорбительно. Так называют человека, который является немцем только наполовину. Лишь наполовину ариец.

Фолькманн кивнул.

Жара в маленькой квартирке усиливалась, несмотря на кондиционер. Поднявшись, Фолькманн поставил пустой стакан на стол и посмотрел на девушку.

— Санчес сказал, что заедет завтра утром, чтобы отвезти вас на кладбище, где похоронен Руди.

— А вы поедете с нами?

— Как вам будет угодно.

Девушка кивнула.

— Да, если это вас не затруднит. Спасибо, герр Фолькманн.

— Называйте меня Джо. — Он указал на телефон. — Вы не могли бы вызвать такси? Пора возвращаться в гостиницу.

Эрика Кранц кивнула.

Фолькманн собрал посуду с кофейного столика и пошел в кухню.

Они вернулись в «Эксельсиор» после восьми. В одном из залов гостиницы проходила предрождественская вечеринка. В холле стояли мужчины в смокингах и смуглые красивые женщины в вечерних платьях. Собравшись вокруг рождественской елки с зажженными гирляндами, они пили шампанское.

Эрика резко выделялась на фоне этой толпы. Она выглядела усталой, под глазами у нее размазалась тушь. Когда такси проезжало мимо здания редакции газеты «Ла-Тард», девушка внезапно начала плакать. В тускло освещенном салоне такси Фолькманн потянулся к ней и сжал ее руку, она прислонилась к его плечу, и он вдохнул запах ее духов. Ее светлые волосы касались его щеки, а девушка смотрела в окно машины и вытирала слезы, не выпуская его руки, пока они не подъехали к гостинице.

Поднявшись на лифте на шестой этаж, Фолькманн открыл дверь в двухкомнатный номер.

— Если вы не сможете уснуть или захотите поговорить, я в соседней комнате.

— Спасибо, Джо. Вы очень добры ко мне. Простите меня за слезы. Сегодня был очень тяжелый день.

Подождав, пока девушка закроет дверь в свою комнату, Фолькманн направился к себе. Кондиционер был включен, но в комнате было жарко и душно. Медленно раздевшись, он, абсолютно голый, лег на кровать.

В комнате было темно.

Все еще чувствуя запах ее духов, он закрыл глаза и уснул.

Через час в комнате Фолькманна зазвонил телефон. Включив бра, Фолькманн поднял трубку и услышал знакомый голос. Еще не до конца проснувшись, Фолькманн пытался разобрать английские слова, произносимые с сильным акцентом.

— Это Санчес, сеньор Фолькманн. Я вас разбудил? Прошу прощения… разница во времени… Я вспомнил об этом, только когда вы уже взяли трубку.

— Что-то случилось?

— Да нет, в общем-то ничего. Просто подвернулась кое-какая информация. О том человеке, который вас интересует… ну, о том немце.

— О Винтере.

— Si. О нем. И еще кое-что. Сантандер, тот человек, о котором я вам говорил. Который работал с Родригесом. Сегодня вечером его в Сан-Игнасио задержала полиция. Это недалеко от границы с Аргентиной. Этой ночью его привезут в Асунсьон. Было бы замечательно, если бы вы приехали ко мне в офис.

— Я сейчас вызову такси, — сказал Фолькманн.

— Да нет, вам лучше пока отдохнуть. Моим людям необходимо сначала проверить кое-какую информацию. Мне нужно немного времени. Я пришлю за вами машину к гостинице в полночь. Если хотите, берите с собой девушку.

— В полночь, — повторил Фолькманн.

— Si. Спокойного сна, друг мой, — сказал Санчес и положил трубку.

Глава 14

СЕВЕРО-ВОСТОК ЧАКО, ПАРАГВАЙ

Крюгер стоял на веранде и курил сигарету, наблюдая за тем, как работают его люди. Уже темнело, и тучи закрывали луну. Между ними, словно крошечные светящиеся булавочные головки, кое-где проглядывали звезды южного полушария, а внизу темнели джунгли.

Потоки света от генераторов заливали все имение, захватывая часть джунглей, возле которых стоял огромный грузовик и маленький пикап. От света ярко-зеленые листья тропических растений, посаженных возле гравийной дорожки, сияли, как отполированные.

Дождь уже давно прекратился, но воздух все еще был влажным. Крюгер расстегнул ворот своей синей хлопковой рубашки. На груди и под мышками проступили темные пятна пота.

Шмидт наблюдал, как трое его людей переносят в грузовик тяжелые ящики, и сам помогал им, перенося по два ящика за раз из гаража в грузовик.

Крюгер наблюдал за ним. Шмидтом следовало управлять, указывать ему нужное направление. Скажи ему убить — и он убьет. Скажи уйти — и он молча уйдет. Гора мышц и полное отсутствие мозгов. Но он очень полезен. Очень.

Крюгер провел рукой по черным волосам и взглянул на часы, а потом на гараж. Через открытую дверь лился свет. Гараж был заполнен деревянными и металлическими ящиками и картонными коробками. Нужно было еще много чего сделать. Все документы перевозились в Мехико отдельно, в стальных огнеупорных ящиках. Все шло по плану. До утра дом будет пуст. Единственная проблема, которая могла возникнуть, так это то, что коробки не влезут в грузовик, но Франц заверил его, что все поместится.

Он снова посмотрел на Шмидта, его мускулы выпирали из-под синего комбинезона. Казалось, что гигант был высечен из скалы.

Краем глаза Крюгер уловил какое-то движение и резко повернулся. Занавески в соседней комнате шевельнулись. Он увидел смуглое лицо Лопеса. Через мгновение появилось лицо и второго мальчика, Эмилио.

Каждому из них было не больше пятнадцати лет. Они были рады тому, что у них есть кров и пища, и если их вышколить, они станут отличными слугами. Никто не объяснил им, что происходит, и они с любопытством наблюдали за тем, как вещи переносили в грузовик. Их нежные лица напоминали лица молоденьких девушек — преданных, невинных, любопытных. Они смотрели, как мужчины ходят туда-сюда между гаражом и грузовиком. Сами они никогда бы не спросили о том, что происходит, зная свое место, ощущая благодарность за то, что они сыты. Один из них, Эмилио, посмотрел на Крюгера и улыбнулся. Крюгер улыбнулся в ответ. Лица детей скрылись, занавеску задернули.

Вскоре Крюгер услышал шаги в коридоре. Выпустив дым, Крюгер бросил сигарету на пол веранды и затоптал окурок.

К нему подошел седовласый мужчина. На нем поверх пижамы был легкий хлопковый халат: он собирался ложиться спать.

— Погрузку закончим до полуночи. Все, что мы не берем с собой, Шмидт сожжет, — сказал Крюгер.

Мужчина молча кивнул и положил руку Крюгеру на плечо, глядя на джунгли.

— Ты рад, что мы уезжаем, Ганс?

Крюгер улыбнулся.

— Прошло столько времени… Мы так давно здесь.

— Но ты не будешь скучать?

Крюгер покачал головой.

— Для меня это была тюрьма. — Он пожал плечами. — Когда я был моложе, все это не казалось мне адом, не вызывало приступов клаустрофобии. Но сейчас я рад, что уезжаю. — Он взглянул на седовласого, и тот убрал руку с его плеча. — А вы?

Седовласый чуть заметно улыбнулся.

— С этим местом у меня связано много воспоминаний, Ганс. Приятных воспоминаний.

Он помолчал, глядя на своих сотрудников в синих комбинезонах. Те ловко двигались, перенося металлические и деревянные ящики из гаража в грузовик. В них было упаковано все, что представляло для него ценность: личные вещи, документы в папках, накопившиеся за годы тяжкого труда.

— А мальчики? — тихо спросил он у Крюгера.

— Мы со Шмидтом отведем их в джунгли.

На этот раз седовласый пристально посмотрел на Крюгера и легко коснулся его руки. В его голосе прозвучало сострадание.

— Сделайте это быстро, Ганс. Я не хочу, чтобы они мучились. Никакой боли, ты понял?

Крюгер кивнул, и тень чего-то, напоминавшего печаль, промелькнула на его красивом лице. Седовласый отвернулся, прошел по веранде к двери и вошел в дом.

Крюгер подождал, пока шаги в коридоре затихнут, и снова принялся наблюдать за Шмидтом.

СЕВЕРО-ВОСТОК ЧАКО. ПОНЕДЕЛЬНИК, 5 ДЕКАБРЯ, 23:57

На дороге, кроме пикапа, не было машин. Он медленно пробирался через джунгли. Машин и не могло быть в такой час в этом районе Чако — отдаленном, пустынном, заброшенном. Сладковатый запах джунглей и сырой земли проникал сквозь окна машины, легкий бриз холодил Крюгеру лицо. Скорость пикапа не превышала тридцати километров в час, фары заливали зеленую траву серебристым светом.

Крюгер сидел рядом с водителем. Время от времени из чащи выглядывали какие-то животные, свет отражался в их глазах, а потом они прятались, отступая в кусты.

Грузовик резко свернул, и один из мальчиков рассмеялся, указывая на лобовое стекло. Крюгер увидел, как в свете фар дорогу перебежала мангуста и скрылась в зарослях деревьев. Мальчики захихикали.

Крюгер улыбнулся, но этого никто не заметил — в кабине было темно. Они вчетвером едва умещались в кабине пикапа: Крюгер, мальчики и гигант Шмидт. Его словно высеченное из гранита лицо не выражало ровным счетом ничего. Он уверенно вел машину по узкой раскисшей дороге.

Крюгер увидел просвет в джунглях и похлопал Шмидта по плечу. Гигант свернул налево, на узкую заросшую просеку. Машина стала взбираться по откосу, мотор взвыл.

Они были уже в часе езды от дома. Еще пять минут — и они приедут. Крюгер убрал локоть с оконного проема машины — пикап начал медленно протискиваться сквозь густые заросли. В кабину падали мелкие веточки и листья.

Это было всеми забытое место. Дорогой редко пользовались, а после того как тут много месяцев назад, во время сезона дождей, проехала какая-то машина, образовались глубокие колеи. Крюгер поднимался на эту гору всего раз, но он хорошо знал местность: здесь станут что-либо искать в последнюю очередь.

Машина снова подскочила на ухабе, и Крюгер услышал, как с грохотом подпрыгнули деревянные ящики за его спиной. Мальчики рассмеялись, и Крюгер им улыбнулся. В темноте он едва различал их лица — ясные глаза, невинные улыбки. Путешествие было для них настоящим приключением. Даже намека на страх не было.

— Мы уже приехали, сеньор? — Лопес взглянул на Крюгера.

Тот улыбнулся.

— Скоро приедем. Мы почти уже на месте.

Машина с трудом взбиралась на гору. Они проехали последний крутой участок дороги и оказались на небольшой поляне на вершине горы. Шмидт нажал не на ту педаль, и машину дернуло. Мальчики опять рассмеялись, а деревянные ящики подпрыгнули и снова стали на место.

Ящики были идеей Крюгера. Они объясняли необходимость этой поездки — мальчики якобы должны были помочь Крюгеру и Шмидту избавиться от деревянных ящиков в определенном месте. Так он им и сказал. Дети напоминали невинных мальчиков, поющих в церковном хоре. Они были настолько хрупкими, что больше годились для домашней работы — уборки и прислуживания за столом, чем для тяжелого физического труда. Но они невероятно обрадовались возможности проехаться в пикапе.

Их привезли в дом три года назад, после того как умер старый дворецкий. Крюгер понимал, почему так произошло: мальчики были неграмотными и едва понимали сказанное на их родном языке. Но они не задавали вопросов и чувствовали себя счастливыми в компании друг друга.

Мотор затих, и Крюгер резко поднял голову. Машина съехала чуть вниз. Шмидт включил передачу, а Крюгер смотрел вперед через лобовое стекло. Заросли здесь были не такими густыми из-за разряженной атмосферы. Они стояли на краю обрыва. Тучи разошлись, и усеянное звездами ночное небо раскинулось у них над головами.

Шмидт развернул пикап и заглушил мотор. Несколько секунд стояла тишина, а потом послышалось потрескивание в остывающем моторе, то и дело раздавались крики каких-то существ, обитающих в джунглях. Мальчики беспокойно ерзали на своих местах.

— Это здесь, сеньор?

— Si. Здесь, — ответил Крюгер.

— Так мы выносить ящики сейчас?

— Si.

Шмидт и Крюгер открыли дверцы и вышли наружу. В горах было немного прохладнее. Они стояли в десяти метрах от обрыва — глубокого разлома в скальных породах, который казался бездонным. Вниз никто никогда не спускался, разве что собравшиеся умирать животные. Крюгер вытащил большой фонарь из-за пассажирского кресла и направил луч на землю, а потом посмотрел на часы. Была полночь.

Было довольно светло, даже без фонаря. Фары пикапа были переключены на ближний свет, на небе ярко светила луна. Он устал. Очень устал. Он с удовольствием прилег бы прямо тут и уснул, но сначала нужно было завершить это последнее дело. Он взглянул на Шмидта, и они оба обернулись и посмотрели на мальчиков. Те подошли к кузову, готовясь открыть бортик пикапа.

Крюгер кивнул. Сунув руку под комбинезон, Шмидт достал длинный пистолет с глушителем и спрятал его за спину. Крюгер заметил рукоятку ножа Боуи, торчащую из кармана комбинезона над коленом.

Он посмотрел на мальчиков, которые все еще стояли у кузова. Они тихо перешептывались на индейском диалекте. Их чуть слышное возбужденное бормотание вполне могло сойти за предсмертную молитву.

В этот момент Шмидт сделал шаг в их сторону. Крюгер увидел, как он поднял пистолет с глушителем и направил его в затылок одного из мальчиков.

Пф-ф-ф!

Через долю секунды пуля пробила голову второго мальчика, в тот момент, когда он обернулся — Крюгер увидел его открытый в ужасе рот.

Пф-ф-ф!

Два тела резко упали вперед в тот момент, когда звуки выстрелов рассекли тишину. Второй мальчик даже успел вскрикнуть, когда пуля вошла в основание его черепа. И снова повисла тишина, нарушаемая лишь звуками джунглей.

Крюгер направил свет фонаря на мертвые тела. Из крохотных Ран у основания черепов мальчиков текла кровь. Одно из тел конвульсивно дернулось, и послышался звук выдыхаемого воздуха. Среагировав на движение, Шмидт мгновенно прицелился и выстрелил. Хрупкое тельце снова дернулось и замерло. Крюгер кивнул Шмидту, и громила выстрелил еще раз, на этот раз во второе тело. Крюгер снова осветил трупы фонарем. Ни звука, ни движения.

— Раздень их. — Он повернулся к Шмидту.

Шмидт положил пистолет в бардачок пикапа, а Крюгер отвернулся, вытащил пачку сигарет и закурил. Он слышал кряхтенье Шмидта, когда тот опустился на колени рядом с трупами и начал снимать с них одежду.

Крюгер как раз докурил, когда Шмидт закончил работу. Крюгер погасил окурок в пепельнице пикапа. Он старался не оставлять следов. Они даже надели плоские накладные подошвы. И даже собирались попросить Франца сжечь шины пикапа, когда тот вернется на машине в Асунсьон. Окровавленная одежда была сложена в метре от Шмидта. Подойдя к хрупким телам детей, Крюгер осмотрел их и кивнул громиле.

— Ты знаешь, что тебе делать. Не торопись. Сделай все как положено.

Крюгер смотрел, как Шмидт принялся за работу. Он не мог не смотреть — ему необходимо было удостовериться в том, что все сделано как следует. Он раньше видел, как убивали людей, убивал людей и сам. Но он еще ни разу не видел, как тело освобождают от плоти. От лица и от подушечек пальцев. Отпечатков пальцев мальчиков никто никогда не снимал, и вероятность того, что их тела когда-нибудь обнаружат, была ничтожно мала. Но Крюгер не хотел рисковать. Он должен был удостовериться в том, что никто не сможет установить, что они как-то были связаны с его домом.

Он наблюдал за тем, как Шмидт достает большой зазубренный нож Боуи из кармана над коленом и принимается за работу. Он перевернул тело, которое лежало ближе к нему. Это был Эмилио. Теперь он лежал лицом вверх, его глаза были широко раскрыты. Крюгер наблюдал за происходящим со смешанным чувством восхищения и отвращения.

Минут через пятнадцать Шмидт закончил свою работу. Крюгер осветил тела. Они были изуродованы до неузнаваемости. На месте невинных смуглых лиц теперь было лишь месиво из плоти и запекшейся крови, сквозь которое местами проглядывали кости черепа. Чернели пустые глазницы. Крюгер помог Шмидту отнести трупы к краю обрыва и сбросить их вниз. Послышались звуки ударов тел о камни — они бились о стены расщелины, падая на дно обрыва. Крюгер опустил фонарь вниз. Ничего не было видно. Только чередование зелени и темной поверхности скал. Бездна поглотила тела.

На руках и комбинезоне Крюгера остались пятна запекшейся крови. Он отер руки о траву и увидел, что Шмидт делает то же самое. Кровь смоет первый же дождь. Шмидт сложил одежду мальчиков в полиэтиленовый пакет, вытер окровавленный нож о комбинезон, а потом снял комбинезон и вместе с комбинезоном Крюгера положил в черный пакет.

Шмидт бросил пакет в кузов пикапа и забрался на сиденье водителя. Крюгер сел рядом с ним после того, как еще раз осветил фонарем поляну. Они не оставили никаких следов. Животные и черви, обитающие в расщелине, закончат их работу. Полностью освободят скелеты от плоти.

Он взглянул на часы. Был час ночи. Еще восемь часов. Еще восемь часов, и он уедет из этой проклятой страны. До прибытия вертолета можно поспать еще несколько часов. У него болело все тело, ломило руки и ноги. Он чудовищно устал.

Пока он устраивался на сиденье рядом со Шмидтом, тот завел мотор.

Пикап тронулся с места и поехал по узкой просеке.

Глава 15

АСУНСЬОН, 6 ДЕКАБРЯ, 01:02

Санчес сидел за своим столом. Под глазами у него были круги, а лицо опухло от недосыпания. На подносе возле него стояли кофейник и три чашки с кофе. В стеклянной пепельнице на столе лежала наполовину выкуренная сигарета. Напротив него сидели Фолькманн и Эрика.

Несмотря на усталость, детектив горел желанием работать. Фолькманн не знал, связано ли это с тем, что Санчес знал Эрнандеса лично, или же Фергюсон потянул за нужные ниточки. Это было не важно. Главное, что Санчес им помогал. В маленьком кабинете теперь было прохладнее, под потолком все еще вращался вентилятор. Санчес открыл новую папку и уставился на ее содержимое — несколько листов бумаги с рукописным текстом на испанском.

— Этот человек, Винтер. За последние три года он восемь раз был в Парагвае. Каждый раз он приезжал с перерывом где-то в четыре месяца. И каждый раз оставался здесь на два-три дня. В иммиграционной карте он писал, что причина поездки — «бизнес-интересы компании». — Санчес поднял голову, а потом опять посмотрел на папку. Он уже сообщил Фолькманну, что все детали, дата и место рождения Винтера, указанные в иммиграционной карте, сходились с данными, предоставленными людьми Фолькманна в их отчете, пересланном seguridad. — На каждой иммиграционной карте указывался адрес гостиницы, в которой он должен был остановиться. Каждый раз, когда он прилетал в Парагвай, его самолет приземлялся в Асунсьоне. Четыре раза он летал сюда из Майами, три раза — из Рио-де-Жанейро. Там он совершал пересадку с самолета из Европы. Однажды он летел прямым рейсом из Франкфурта. В последний раз Винтер был в Парагвае три месяца назад. Тогда он останавливался в гостинице «Эксельсиор». До этого — в гостинице «Гуарани». Еще раньше — снова-таки в «Эксельсиоре». Кроме того, он останавливался еще в двух небольших гостиницах, но в основном все же в «Эксельсиоре» или «Гуарани». У меня есть список гостиниц, и вы можете сами посмотреть, если хотите.

Санчес передал Фолькманну лист, и тот внимательно изучил список. Подняв голову, он спросил:

— Вы связались со всеми гостиницами?

Санчес покачал головой.

— Нет, пока только с «Эксельсиором» и «Гуарани». Я получил список из иммиграционной службы поздно вечером. Мои сотрудники проверят другие гостиницы, но это может занять какое-то время.

— Когда Винтер заполнял иммиграционную карту перед посадкой, он хоть раз указывал имя компании, на которую работал?

— Нет, никогда.

— Так кто же оплачивал счета Винтера в гостинице?

— В тех двух гостиницах, которые мы уже проверили, Винтер оплачивал счета сам. Наличными. Всегда только наличными. И каждый раз он снимал номер из нескольких комнат, хотя и регистрировался там один.

— Возможно, Винтер из номера куда-либо звонил? Нельзя ли получить такую информацию в гостинице?

— Si. Они сохраняют распечатки всех местных и международных звонков своих клиентов. Таков закон. Но в тех гостиницах, которые мои сотрудники уже проверили, таких звонков в распечатках нет. Винтер никуда не звонил, и в его счет входило только обслуживание, еда и напитки.

Подняв чашку с кофе, Санчес отпил черной ароматной жидкости и поставил чашку на стол. Вспомнив о тлеющей сигарете, он в последний раз затянулся и загасил ее в пепельнице.

— Названия компании у нас нет, — сказал Фолькманн. — По телефону он никуда не звонил. А что насчет служб такси? Вы их проверили?

— У меня есть список всех таксопарков города. Как только мои сотрудники освободятся, мы их проверим. — Санчес еще раз посмотрел на документы. — Фотография Винтера, которую прислали ваши сотрудники. Я велел своим людям поспрашивать в гостинице, не помнит ли его кто-нибудь из персонала. Естественно, никто ничего не вспомнил. — Санчес пожал плечами. — Большая гостиница, много новых лиц каждый день. Мои люди все еще проверяют последние несколько гостиниц в списке. Они маленькие, но, я думаю, что результат будет таким же. — Санчес посмотрел на Фолькманна. — У нас на ночной смене работает меньше людей, им приходится заниматься разными делами. Убийства, другие преступления… Ну, вы понимаете, о чем я. Когда мои люди освободятся, они проверят все гостиницы. — Санчес повернулся к Эрике Кранц. — По крайней мере мы теперь знаем, что Руди не ошибся и Винтер действительно бывал в Парагвае.

— Но информации о том, что Винтер находился в Парагвае в тот момент, когда его видел Руди Эрнандес, у нас нет, верно? — спросил Фолькманн.

Санчес покачал головой.

— Нет, но границу можно пересечь и в другом месте. Или воспользоваться фальшивым паспортом. А может быть, запись не сохранилась. Бывает и такое. Я отослал запрос во все пограничные пункты пропуска, на тот случай, если иммиграционную карту не передали в Асунсьон. — Он передернул плечами. — Чиновники в отдаленных местах иногда забывают о своих обязанностях.

— Вы сказали, что в тех гостиницах, которые вы проверили, Винтер всегда снимал номер из нескольких комнат.

— Si. Всегда. — Санчес взглянул на лист. — Восемь раз.

— Должно быть, он намеревался поразвлечься. Или произвести на кого-то впечатление. Возможно, его целью было и то и другое.

— Возможно. Но нам нужно больше информации, — сказал Санчес. — А на это потребуется время.

Эрика Кранц наклонилась вперед.

— А что насчет другого мужчины? Того, кто работал с Родригесом?

— Si. Мигель Сантандер.

— Вы его допросили?

— Si. До вашего приезда. Он слышал о смерти Родригеса. Я сказал ему, что мы расследуем его убийство. Сантандер думает, что мы его подозреваем. Я не стал его разубеждать. Он говорит, что к смерти Родригеса не имеет никакого отношения и что он был возле южной границы в течение последних двух недель. Естественно, там он не занимался законным бизнесом, да и алиби у него нет. — Санчес широко улыбнулся. — Нас это устраивает. Он напуган, поэтому разговорился. — Он с трудом поднялся. — Возможно, вам следует самим это послушать. Он внизу, в комнате для допросов. Пойдемте, я вас провожу.

Комната для допросов была такой же серой и обшарпанной, как и кабинет Санчеса. Кроме трех стульев и старенького деревянного стола, мебели в комнате не было.

Когда они зашли внутрь, Фолькманн увидел узколицего мужчину лет тридцати, который сидел за столом между двумя молодыми полицейскими. Мужчина был загорелым и небритым, из-за щетины его лицо казалось еще темнее. Чертами лица он напоминал скорее индейца, чем испанца. Его мозолистые руки беспрерывно двигались.

Грязная футболка «Адидас» была порвана у ворота, синие джинсы сильно потерты, а кожаные ковбойские ботинки стоптаны. Он нервно посмотрел на вошедших. Санчес жестом приказал полицейским выйти.

Когда те ушли, Санчес предложил Фолькманну и Эрике присесть. Девушка села, а Фолькманн остался стоять.

— Это Мигель Сантандер, — сказал Санчес. — Он немного говорит по-английски. Но, если хотите, я могу переводить.

Сантандер слабо улыбнулся.

— Не стоит. Я говорю по-английски. Мне нравится практиковаться. — Он улыбнулся еще шире, показывая ряд неровных зубов, и стал переводить взгляд с Фолькманна на девушку.

Санчес не стал ничего объяснять, сказал только, что эти двое — его друзья и что они интересуются обстоятельствами смерти Родригеса. Он предложил всем закурить, включая Сантандера, и сам прикурил сигарету.

— Я хочу, чтобы ты рассказал моим друзьям то, что рассказал мне. Только медленно. Так, чтобы они тебя понимали. Comprende?

— Si, — Сантандер взглянул на Фолькманна, на девушку, а потом на Санчеса. — И с какого момента мне начать?

— С момента, когда Родригес попросил тебя ему помочь.

Кивнув, Сантандер нервно затянулся. У него на лбу выступили капельки пота. Он беспокойно поглядывал то на Фолькманна, то на Эрику и заламывал пальцы.

— Месяц назад ко мне пришел Родригес, — начал он срывающимся голосом. — Сказал, что ему нужна помощь. Что ему нужно нанять самолет у моего друга для выполнения одной работенки. Его собственный самолет слишком старый, и нужно было заменить что-то в моторе, так что до тех пор, пока он не найдет необходимые запчасти, ему придется нанять другой самолет.

Сантандер посмотрел на Санчеса, потом на Эрику и Фолькманна, словно пытаясь определить, понимают ли они его. Судя по всему, они его понимали, и он продолжил:

— Эта работа, работа Родригеса… иногда она весьма опасна. Чтобы успокоить моего друга, которому принадлежит самолет, мне необходимо было знать, что все будет в порядке, что проблем не возникнет. Что нет никакого риска. Или что риск достаточно мал. Потому что если у Родригеса возникли бы неприятности, то самолет моего друга могла бы забрать полиция. Так что я попросил Родригеса рассказать мне, что же это за работенка, чтобы удостовериться в том, что с самолетом моего друга все будет в порядке. — Сантандер поочередно посмотрел всем в глаза и пожал плечами. — Родригес сначала не хотел мне ничего говорить, но ему нужен был самолет, поэтому пришлось кое-что рассказать. Какие-то люди нанимали его для того, чтобы он перевозил на самолете груз через границу. В Монтевидео. Он уже много раз летал. Эти люди хотели, чтобы Родригес всегда работал сам. Только сам. И он должен был летать только ночью.

Сделав глубокую затяжку, Сантандер неуверенно посмотрел на Санчеса. Санчес ободряюще кивнул.

Сантандер вытер губы тыльной стороной кисти и, глядя на Эрику и Фолькманна, продолжил:

— Маршрут был всегда одним и тем же. Без изменений. Родригес летал в одно неприметное местечко к северу от Чако. Там нет посадочной полосы. Только площадка. Освещенная площадка в джунглях. Он приземлялся там, а его уже ждали люди. Они загружали в самолет ящики. Деревянные ящики. Он летел с этими ящиками в Уругвай и приземлялся неподалеку от Монтевидео. Он летал очень низко, ночью, так что на радаре его не было видно. Возле Монтевидео он приземлялся в таком же месте — без посадочной полосы. Там тоже была только освещенная площадка в джунглях. Его ждали люди, чтобы выгрузить ящики из самолета. Родригес летал так где-то раз в два месяца. Это происходило в течение года. — Сантандер покачал головой. — И не возникало никаких проблем. Никогда никаких проблем. — Помолчав, Сантандер нервно почесал щетину на щеке. — Я доверял Родригесу. Мне он никогда не лгал. Он говорил мне, что бояться нечего. Что с самолетом моего друга все будет в порядке. Сказал, что ему нужно сделать последний рейс. На этот раз груз был особенный. Одна маленькая коробка. После этого он уже не должен был работать на этих людей. — Сантандер помолчал, а потом взглянул на Фолькманна. — Я считаю, что Родригес был хорошим пилотом. Самым лучшим. Так что я тогда сказал: хорошо, получишь самолет. Но, прежде чем я договорился о самолете, он позвонил мне и сказал, что он ему не нужен, что он уже нашел запчасти для мотора. — Сантандер откинулся на спинку стула и посмотрел на Санчеса. — Вот и все, что я знаю. Родригес был моим другом. У меня не было причины его убивать. Я никогда никого не убивал. — Он взглянул на Эрику Кранц, а затем на Фолькманна. Вид у него был жалкий. — Вы должны мне верить.

— У вас еще есть вопросы к сеньору Сантандеру? — спросил Санчес у Фолькманна.

Фолькманн кивнул. Темные индейские глазки Сантандера нервно бегали, изучая лицо Фолькманна.

— Когда вы последний раз виделись с Родригесом?

— Месяц назад. Тогда он попросил меня договориться о самолете с моим другом.

— А после этого?

— Я его не видел, клянусь вам. Он позвонил мне в бар через два дня после встречи и сказал, что самолет ему уже не нужен. Я его не видел и больше с ним не говорил.

— Руди Эрнандес. Вы когда-нибудь слышали, чтобы Родригес упоминал это имя?

Сантандер подумал минутку, а потом покачал головой.

— Нет, сеньор.

— Эрнандес. Руди Эрнандес. Вы уверены?

— Да, уверен. Он никогда не упоминал при мне этого имени.

— А Родригес не называл имена людей, которые наняли его для полетов в Монтевидео?

Сантандер покачал головой.

— Никаких имен. Родригес никогда не называл имен. В таких делишках люди, на которых вы работаете, своих имен не называют. Так лучше, ну, вы понимаете?

— Те места, где Родригес забирал и оставлял груз… Вы знаете, где они находятся?

— Родригес не уточнял, где это. Сказал только, что это пустынные и тихие места. Там не было поблизости ни городов, ни деревень. То место, где он забирал ящики в Чако, он не называл. Когда я спросил Родригеса, он сказал мне только, что это неподалеку от одной из старых немецких colonias. Их много на север от Чако, сеньор.

— Те, кто загружал и выгружал ящики… Родригес не сказал, как выглядели эти люди? Он их не описывал?

Сантандер задумался на минутку.

— Нет. Он только сказал, что эти люди хорошо работают. Быстро работают. Родригес ждал минут десять-пятнадцать, и все ящики за это время загружали. В Монтевидео происходило то же самое. — Сантандер на минутку задумался. — Но мне кажется, Родригес как-то сказал, что в той colonia всем заправлял один старик.

— Немец?

Сантандер пожал плечами.

— Да, наверно.

— Родригес его описывал?

— Нет, сеньор. Он только сказал, что тот был старым.

— Сколько людей участвовало в загрузке и разгрузке самолета?

— Я не знаю, сеньор. Родригес этого не говорил.

— А Родригес знал, что было в ящиках, которые он перевозил?

Сантандер снова почесал щетину.

— Мне он этого не говорил. Я не думаю, что он это знал. Но эти ящики, они были тяжелыми, я думаю. Кроме последнего.

— Почему вы думаете, что они были тяжелыми?

— Родригесу нужна была посадочная полоса. Длинная площадка. Чтобы взлететь. А еще много топлива в баках.

— Он больше ничего не говорил?

— Нет, сеньор. Я в этом уверен. Ничего, я вам все сказал. — Сантандер перевел взгляд на Санчеса. — Я говорю правду. Верьте мне.

Фолькманн вздохнул, чувствуя, как его охватывает усталость. В комнате не было кондиционера, стало очень душно. Он помолчал, а потом спросил:

— Сколько ящиков Родригес перевозил за один рейс, за исключением последнего?

— Я не знаю, сеньор.

— Это были большие ящики или маленькие?

Сантандер покачал головой, а потом пожал плечами.

— Простите, сеньор…

— Эти люди, на которых работал Родригес. Как они ему платили?

Сантандер снова покачал головой.

— Родригес мне ничего не говорил. Но я думаю, ему платили наличными. После каждого полета. В таких делах так принято.

— А где Родригес с ними познакомился?

— Этого Родригес мне не говорил.

— А может быть, есть близкий Родригесу человек, кому он мог рассказать что-то о своей работе? Женщина или, может быть, друг?

— Нет, сеньор. Родригес всегда держал язык за зубами. Даже когда он напивался, не говорил о работе. Ни с кем. Я в этом уверен. Если так поступать, то полиции никто ничего не расскажет.

Сантандер посмотрел на детектива, а потом на девушку. У нее были классные ножки. Действительно классные ножки. Такую здорово было бы затащить в постель. Ему было интересно, какое они ко всему этому имеют отношение, эти гринго. Девушка и мужчина. Но он знал, что права спрашивать у него нет. Он взглянул на гринго.

— Вы больше ничего не помните? Подумайте хорошенько. Что-нибудь. Какую-нибудь мелочь, — сказал белый мужчина.

— Ничего, клянусь вам. — Сантандер перекрестился.

— Но если я узнаю, что ты мне врешь, амиго… — угрожающе произнес Санчес.

— Да Бог свидетель… Родригес был моим другом.

Санчес скривился и погасил сигарету, а потом повернулся к Фолькманну.

— У вас больше нет вопросов, сеньор?

Фолькманн покачал головой.

Они втроем сидели в кабинете Санчеса. Детектив принес им еще кофе, свежего и горячего. Было уже больше двух ночи, в комнате стояла тишина, если не считать слабого жужжания вентилятора над головой.

Фолькманн взглянул на Эрику Кранц, которая выглядела усталой, но явно о чем-то размышляла. Она задумчиво пила кофе и, казалось, что-то вспоминала. Он повернулся к Санчесу.

— Как вы считаете, Сантандер сказал правду?

— Si. Я ему верю. Он не убийца. Просто мелкий контрабандист. Я думаю, он рассказал все, что знает. — Санчес взял свой кофе. — То, что он рассказал о старике в немецком поселении, может нам помочь. Но немецких поселений в Парагвае очень много. Немцы прибывали сюда и до, и после войны. Иммигранты. — Санчес глотнул горячего кофе и поставил чашку на стол. — Сантандер сказал немного, но это несколько проясняет картину. Люди, на которых работал Родригес, хотели сохранить все в тайне. Когда работа была завешена, они решили убить Родригеса. Нет свидетеля — некому открыть тайну. Но Родригес, он почувствовал, что эти люди хотят его убить. Так что он придумал план — позвонил Руди Эрнандесу и рассказал ему всю эту историю. Статья была его страховкой. Я уверен, что Родригес собирался сказать людям, на которых он работал, что полиция займется ими, если с ним что-нибудь произойдет. — Санчес пожал плечами. — Но, вероятно, у него так и не появилось этой возможности. А может быть, он им это и сказал, а они решили убить и его, и Руди тоже. — Санчес немного подумал, глядя в окно, а потом повернулся к Фолькманну. — Возможен и другой вариант. Руди мог как-то узнать о встрече этих людей. Он попытался записать их разговор, добыть побольше информации, собрать доказательства. Вот только все пошло не по плану. Его и девушку убили. Но я не понимаю, как здесь замешана девушка. — Санчес нахмурился. — А может быть, она просто оказалась не в том месте в неподходящее время. Или как-то помогла Руди и заплатила за это собственной жизнью.

Фолькманн немного подумал и сказал:

— Электронное оборудование, которое брал Эрнандес. На каком расстоянии оно работает?

Санчес задумался.

— На небольшом, может быть, до километра.

— В ту ночь, когда Эрнандеса убили, он мог быть где угодно.

— Да, конечно. Единственная зацепка — где он был утром перед тем, как его убили. Это если верить словам охранника. Ну, того мужчины, который работает на вокзале и сказал, что видел его. — Санчес пожал плечами. — Кто знает, что Руди там делал, если он был там. Может быть, он пользовался записывающим устройством, я не знаю. Не уверен. Охранник сказал, что мужчина, которого он видел, ничего не нес с собой и пробыл на станции только пять минут или около того. Но для оборудования — оборудования Торреса — нужно что-то, в чем его можно нести. Сумка или, может быть, маленький чемоданчик.

Фолькманн посмотрел на детектива.

— Допустим, Эрнандес был на вокзале. Зачем кому-то идти на вокзал ранним утром? И зачем заходить туда через задний вход?

Он думал вслух, но высказал свои соображения в форме вопроса. Санчес нахмурился.

— Может быть, это самый короткий путь, — предположил Санчес. — Руди собирался купить билет на поезд и уехать из Асунсьона. Но билетные кассы в такую рань были еще закрыты.

— А разве он этого не знал?

Санчес кивнул.

— Да, конечно. Это как раз непонятно. Если Руди действительно пошел на вокзал и пробыл там какое-то, пусть и недолгое, время, значит у него была какая-то цель. Но какая цель? Я не знаю ответа. Зачем кому-то идти на вокзал так рано? Чтобы сесть на поезд или встретиться с кем-то, если там кто-то был. Но эти два варианта отпадают.

Санчес посмотрел на девушку. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом, а потом отвернулась. Она слышала весь разговор, но не вслушивалась, думая о чем-то своем. Нахмурившись, она нервно сплетала и расплетала пальцы. Санчес решил, что она все еще переживает.

Он перевел взгляд на Фолькманна. Гринго тоже думал, перебирая разные возможности, вспоминая все сказанное.

Наконец Фолькманн спросил:

— А как насчет других гостиниц в списке?

— Мои сотрудники еще не пришли. Я попрошу диспетчера с ними связаться.

Санчес встал и сложил лежавшие на столе бумаги в папку. Повернувшись к шкафу, он достал тяжелую связку ключей из кармана, открыл шкаф, положил папку внутрь, в один из ящиков, и снова тщательно запер металлический шкаф. Обернувшись, он увидел, что девушка смотрит на него со странным выражением лица. Она закусила губу и нахмурила брови, сосредоточившись. Впервые Санчес посмотрел на ее руки, а не на лицо или восхитительные ножки.

В правой руке она держала связку ключей — от машины и квартиры Руди Эрнандеса. Он вспомнил, что девушка крутила их в руках в течение всего разговора. Санчес посмотрел на ее лицо. Она неотрывно смотрела на его руку — руку, в которой он держал ключи. Он посмотрел на ключи в своей руке, а потом опять на девушку. Она тихо сказала на испанском:

— Вы спрашивали, зачем Руди ходил на вокзал. На станции… там есть такие ячейки… для багажа, чтобы люди оставляли там свои вещи, так?

Санчес поднял бровь. Он снова взглянул на связку ключей в руке девушки. Один из них она зажала между большим и указательным пальцами.

— Думаю, да, — ответил он ей тоже на испанском.

— Руди… Может быть, у него был ключ от одной из этих ячеек?

Санчес пораженно смотрел на нее. Фолькманн переводил взгляд с Санчеса на девушку, не понимая, о чем они говорят.

Вокзал выходил на Плаца Уругвай. Внутри старого вестибюля под портиком спали несколько пьяниц, примостившись в тихих уголках. Под арендованными ларьками сидели или спали индейцы и метисы — те, что помоложе, а младенцы были завернуты в пестрые одеяла. Бедняки с севера и юга ждали ранних поездов; доброжелательные, несчастные карие глаза и вид удивленной невинности на растерянных лицах… У них не было лишнего гроша, чтобы позволить себе даже самую дешевую гостиницу.

Некоторые из них сонно наблюдали за тем, как три человека быстро вошли в здание вокзала. Пахло сыростью и дизельным топливом. Увидев бедняков, ночующих на вокзале, Санчес сочувственно вздохнул.

Вокзал не изменился. Санчес вспомнил, как он ехал на старом паровозе к своим дедушке и бабушке в Вилларрике. Он смутно помнил, что камера хранения находилась справа от ларьков.

Завернув за угол, они увидели ряды нескольких десятков металлических ячеек, установленных у бетонной стены. На дверцах были высечены номера. Санчес остановился перед средним рядом.

— Ключи, сеньорита.

Эрика Кранц передала детективу ключи.

Он снова их осмотрел. Санчес знал, что в связке было два ключа, которые не подходили к замкам квартиры, машины или стола Руди. Он не знал, что это за ключи, как не знала этого и девушка. Еще в своем кабинете Санчес спросил ее, почему она думает, что у Руди должна быть ячейка на вокзале. Девушка пожала плечами. Предчувствие. Интуиция.

Местные индейцы называют это мон-иа-таа-ка. Голос из потустороннего мира. Может быть, девушка и права. Может быть, у Руди здесь была ячейка. Безопасное место, о котором он ей говорил.

Санчес вставил ключ, который, судя по всему, подходил к замку на дверце ячейки. На металлической дверце значился номер 27. Ключ вошел в замок полностью.

Санчес попытался открыть замок. Ключ немного провернулся, но не более того. Санчес чувствовал, что дальше ключ не пойдет. Вытащив ключ из замка, он повернулся к девушке и Фолькманну и увидел выражение их лиц. Надежду. Нетерпение.

Он указал налево, где начинались ряды ячеек, и улыбнулся.

— Возможно, нам следует начать оттуда. Начинать всегда лучше с начала. Si?

Глава 16

АСУНСЬОН, 6 ДЕКАБРЯ, 03:45

Кабинет Санчеса был полон сигаретного дыма. Фолькманн смотрел на толстяка-детектива. Тот пил горячий свежий кофе, который принес дежурный сержант. Лицо Санчеса опухло от недосыпания. Темные круги под его глазами будто стали еще темнее, а кожа еще больше посерела. Или это только казалось в прокуренном кабинете?

Эрика, наоборот, совершенно не хотела спать. Но хотя девушка и была возбуждена, она молчала.

Все тело Фолькманна ныло от усталости, его мозг без устали просчитывал варианты, а кофе и сигареты не давали заснуть. Он тоже молчал. Разговор, записанный на кассету, разговор на немецком, смутил его и сбил с толку.

В ячейке № 39 они обнаружили кассету и шесть фотографий. Это были фотографии тех самых двоих мужчин, один из которых был старым, а второй — молодым. Очевидно, снимки сделали с коротким интервалом, а потом сильно увеличили. Мужчины прогуливались недалеко от дома серого цвета, который виднелся на заднем плане.

Одним из мужчин был Дитер Винтер. Его светлые волосы и тонкие резкие черты лица были вполне узнаваемы — особенно после того, как они сравнили этот снимок с портретом, полученным Санчесом. Второй мужчина, запечатленный на фотографиях, показался Санчесу знакомым. Пока они ехали в машине с вокзала в полицейский участок, он усиленно напрягал память, и наконец сообразил, кому принадлежал серый дом на фотографии. В его сознании соединились дом и фотография старика по имени Царкин. Этот старик покончил жизнь самоубийством за несколько дней до убийства Руди. Санчес вспомнил одну фотографию, которую видел в спальне в доме Царкина. Тогда Санчес взял фотографию в руки и посмотрел на лицо изображенного на ней мужчины, который в тот момент лежал мертвый в своем кабинете на первом этаже особняка. В том доме Санчес в последний раз видел Эрнандеса живым. Санчес рассказал все это Фолькманну и девушке. Теперь становились очевидными некие связи. Тоненькие нити паутины. Что-то начинало сходиться.

Кроме кассеты.

Эрика перевела записанный на ней разговор для Санчеса, а потом записала его на листе бумаги на испанском. Толстяк медленно перечитал запись разговора, уточняя интонации. Как и Фолькманн, он был озадачен, сбит с толку. Он перечитывал этот текст снова и снова, затем попросил Эрику еще раз перевести текст с немецкого, чтобы убедиться в том, что перевод верен и не упущен ни один нюанс, ни одно слово.

В кабинете стало еще больше дыма. Санчес взглянул на Фолькманна и спросил:

— Вы хотите еще раз послушать запись?

Фолькманн кивнул — да, он хотел послушать запись еще раз. Санчес нажал кнопку воспроизведения на кассетном магнитофоне, стоявшем на его столе, и, закурив очередную сигарету, откинулся на спинку стула.

Фолькманн начал слушать. Низкие гортанные голоса вновь нарушили тишину кабинета. Фолькманн уже знал этот текст наизусть, но хотел прослушать его еще раз.

— Что с кораблем?

— Груз заберут из Генуи, как мы и договаривались.

— А итальянец?

— Его нужно будет устранить, но я хочу удостовериться, что груз не вызовет никаких подозрений. Лучше подождать, пока Бранденбург заработает. А потом мы разберемся с ним, как и с другими.

Пауза.

— Те, кто говорит о своей лояльности… Мы должны быть в них уверены.

— У меня есть подтверждение их надежности. К тому же их родословные безупречны.

— А турок?

— Тут я проблем не вижу.

— А эта девушка… вы абсолютно уверены, что мы можем на нее положиться?

— Она нас не подведет, я вас уверяю. — Еще пауза. — Изменений в списке имен нет?

— Их всех нужно убить.

— А ваше путешествие, все уже организовано?

— Мы уезжаем из Парагвая шестого.

— Распорядок… может быть, нужно еще раз все проверить?

Последовала длинная пауза, после чего тот же человек заговорил снова.

— Тут очень жарко. Пожалуй, я выпью воды.

Они услышали звон стаканов, звук льющейся воды, затем долго было тихо, а потом раздался щелчок, а после него — жужжание.

Санчес нагнулся и нажал кнопку перемотки вперед. На пленке была записана тишина, нарушаемая только приглушенным жужжанием, а потом опять послышались голоса, но на этот раз они звучали очень тихо, искаженные слова были едва слышны.

— Ваше здоровье.

— Ваше здоровье.

— Ваше здоровье.

После этого последовала еще одна пауза и раздался тихий голос:

— Теперь нам придется вас покинуть. Нам еще долго ехать на север. Водитель отвезет вас в безопасное место.

И снова наступила тишина.

Санчес еще немного подождал, чтобы удостовериться в том, что разговор закончен, и услышал, как ему показалось, тихий звук закрываемой двери. Он наклонился и выключил магнитофон.

Фолькманн просмотрел пометки, которые он раньше сделал на страничках своей записной книжки — это была стенограмма разговора. Санчес спросил, что означает слово «Бранденбург». Эрика объяснила, что это название города, расположенного к западу от Берлина, а также название немецкой земли, которая раньше включала в себя часть территории Берлина. Знаменитые Бранденбургские ворота, которые находятся неподалеку от Рейхстага, старого здания немецкого парламента, раньше были границей между двумя землями.

Выслушав ответ, Санчес кивнул и почесал затылок. Видно было, что он в замешательстве, а это объяснение никак ему не помогло. Он был абсолютно сбит с толку.

Они обсуждали запись в течение предыдущего часа, прокручивали ее снова и снова, но там не было ничего, что могло бы стать зацепкой, ничего конкретного, ничего, что подтолкнуло к дальнейшим действиям.

Фолькманн попытался сосредоточиться на пленке. Он решил, что говорили три разных человека, и стал прислушиваться к интонациям, к словам, к тембру голоса каждого из них.

— А ваше путешествие, все уже организовано?

— Мы уезжаем из Парагвая шестого.

Шестого. Это же сегодня!

Фолькманн попросил Санчеса еще раз перемотать пленку, чтобы прослушать этот момент. Он снова вслушивался в тихий голос, тот же голос, который позже произнес:

— Теперь нам придется вас покинуть. Нам еще долго ехать на север.

Север… что за север? Они уже много раз обсуждали это с Санчесом. На севере Парагвая находилась большая территория — джунгли, болота и островки скал. Эта местность называлась Чако. Санчес показал этот район на потемневшей от никотина карте на стене.:

На север… это же может означать и на север от границы: Бразилия, Боливия. Или просто пригород к северу от города. Это может значить что угодно.

Взглянув на Санчеса, Фолькманн попросил:

— Царкин… Тот старик, который покончил жизнь самоубийством. Расскажите мне, что вы о нем знаете.

У Санчеса на столе лежала открытая папка с делом о самоубийстве старика — отчет патологоанатома, письмо из отделения онкологии частной больницы «Сан-Игнасио». Вкратце описав Фолькманну и девушке ситуацию, Санчес снова посмотрел на папку.

— Все, что мне известно на данный момент, указано в отчете, подготовленном на прошлой неделе. Этот отчет я писал после расследования самоубийства. Старику было восемьдесят два. Отошедший от дел бизнесмен. Гражданин этой страны — уже много лет. Бывший директор многих компаний. 23-го ноября его лечащий врач из больницы «Сан-Игнасио» сказал, что жить ему осталось не более двух суток. У него был рак желудка. Открылось сильное кровотечение. Его лечащие врачи не удивились, узнав о том, что он застрелился. Он страдал от сильных болей и очень ослабел, несмотря на лучшие лекарства.

— Вы уверены, что это было самоубийство?

Санчес кивнул. Зевнув, он прикрыл пухлой рукой рот и несколько раз зажмурился, чтобы взбодриться.

— В этом нет никаких сомнений. В момент смерти он был в комнате один, а учитывая заключение о его болезни, вряд ли кому-то нужно было торопить события. Но сейчас речь идет о другом. Я попросил одного из моих сотрудников узнать побольше об этом сеньоре — Николасе Царкине. Все важные документы в иммиграционном отделе проверят, как только отдел начнет работать, — завтра утром. Мои сотрудники также проверяют дом Царкина. Возможно, там сохранились кое-какие бумаги. Хоть что-то, что может нам помочь.

Фолькманн посмотрел на детектива.

— Вы сказали, что в кабинете, где нашли тело, был открыт сейф. А в камине было много пепла.

— Si. Но так иногда поступают люди перед тем, как покончить жизнь самоубийством. Они уничтожают личные письма и некоторые вещи. — Санчес поморщился. — В особенности, если им есть что скрывать. А в случае с Царкиным, судя по всему, именно так и было. — Санчес немного подумал и продолжил: — Когда Руди приехал в дом Царкина, он был немного взволнован. Он очень интересовался этим стариком, но пытался этого не показать. По крайней мере, я тогда так подумал. Да, и кое-что еще. Я вышел на несколько минут из кабинета, где лежало тело старика. Мы ждали, пока его заберут в морг. Когда я вернулся, Руди как раз положил телефонную трубку. Сказал, что звонили из газеты. Но я в этом не уверен. Мои детективы этим тоже занимаются. Кроме того, мы проверяем, какие звонки были сделаны из дома Царкина в последнее время.

За окном все еще было темно. Санчесу едва удавалось держать глаза открытыми, и только то, что он непрерывно курил, помогало ему не уснуть. Он должен был уйти с работы в пять вечера. Но, как это часто случается в работе полицейских, он никогда не мог заранее все планировать. Днем он позвонил жене и предупредил, что задержится, еще не зная, насколько задержится, но уже предполагая, что это произойдет.

Еще раз зажмурившись, Санчес потер глаза большим и указательным пальцами, чувствуя боль от усталости. Он попытался сконцентрироваться, еще раз обдумать запись разговора. Он искал какую-нибудь зацепку, что-нибудь, что помогло бы спланировать дальнейшие действия.

— Когда вы получите информацию об окружении Царкина? — спросил Фолькманн.

Подняв голову, Санчес пожал плечами.

— Иммиграционная служба начинает свою работу в семь утра. Тогда мы сможем проверить информацию о прошлом Царкина — когда он приехал в Парагвай и откуда. Но это может оказаться сложной задачей, на которую потребуется несколько дней. Кроме того, как только мои сотрудники освободятся, я распоряжусь допросить слуг Царкина еще раз. Может быть, они что-нибудь знают о своем покойном работодателе. Его деловые связи. Друзья. Люди, с которыми он общался.

Санчес посмотрел на часы. Было почти четыре утра. Он вспомнил фразу с кассеты, фразу, которую записала девушка.

— Мы уезжаем из Парагвая шестого.

С трудом поднявшись с кресла, Санчес потянулся. Сигаретный дым, заполнявший кабинет, разъедал глаза, но он погасил окурок и прикурил новую сигарету.

Подойдя к окну, он открыл его еще шире, но прохладой с улицы не повеяло; темнота снаружи была тихой и влажной, а под окном виднелись вяло свисавшие пальмовые листья. Ниже по улице был виден угол пантеона с розовым куполом, сооруженный на Плаца де Герос — мрачного памятника убитым в давних битвах. Памятник был освещен, и возле него всегда стоял почетный караул. Два солдата, замершие у памятника, должно быть, очень устали. Настолько же устали, как и он сам.

Вздохнув, он снова попытался сосредоточиться, молча затягиваясь дымом и глядя на улицу. Он увидел, как невдалеке, возле гостиницы, остановилось такси, из него вышли четверо — двое мужчин средних лет и две молодые женщины. Они направились к входу в гостиницу. Мужчины были хорошо одеты, но плохо стояли на ногах, а девушки, обе в ярких вызывающих платьях и на высоких каблуках, радостно улыбались.

«Бизнесмены, — подумал Санчес. — Наверное, они возвращаются из ночного клуба. А женщины, должно быть, проститутки». Санчес почесал заросший щетиной подбородок, глядя, как отъезжает такси. После нескольких минут молчания Санчес наконец обернулся и увидел, что Фолькманн и девушка смотрят на него с удивлением.

— Какая-то проблема? — спросил Фолькманн.

Санчес медленно покачал головой.

— Нет. Скорее вопрос. В гостиницах, в которых останавливался Винтер, он всегда снимал номер из нескольких комнат. И вы спросили, зачем бы ему это делать? — Санчес помолчал. — Чтобы произвести на кого-то впечатление? На делового партнера, или, возможно, на женщину? — Санчес опять помолчал. — В таком номере ведь достаточно места для того, чтобы провести встречу, si? — Санчес вопросительно поднял брови, глядя на Фолькманна и Эрику. — Гостиница — это также подходящее место для того, чтобы снять там комнату и попытаться прослушать разговор в соседней комнате, не так ли? — Он вытащил из папки список гостиниц и устало пожал плечами. — Возможно, над этим стоит поработать. Сейчас кроме этого мне в голову ничего не приходит.

— Возможно. Но вот что это за гостиница? Асунсьон — большой город, — сонно сказал Фолькманн.

Санчес еще раз просмотрел список.

— Гостиница, в которой Винтер останавливался чаще всего. Ваша гостиница. «Эксельсиор». Скорее всего, нам следует начать с нее. А потом проверить гостиницу «Гуарани».

Администратор настоял на том, чтобы они сначала поговорили с ночным дежурным менеджером. Тот пришел через пару минут — высокий, в безукоризненном темном костюме, свежей белой рубашке и с серым шелковым галстуком. Несмотря на ранний час, он выглядел бодрым и был чисто выбрит.

Санчес показал менеджеру удостоверение и повторил свою просьбу. Тот сразу же повел их в свой кабинет, находившийся за углом, в начале коридора. Кабинет был маленьким, но не захламленным, с несколькими рядами металлических ячеек для документов, выстроившихся вдоль стен.

Менеджер предложил всем сесть и спросил у Санчеса:

— Какое число вас интересует?

— 25 ноября.

Менеджер подошел к одному из шкафов с ячейками и начал рыться в ящике. Наконец он вытащил несколько толстых пачек регистрационных документов, перетянутых эластичной лентой, и, положив их на стол, сел рядом.

— Вы хотите проверить конкретное имя?

— Эрнандес. Сеньор Руди Эрнандес. Возможно, он здесь останавливался.

— Информация о гостях содержится в компьютере, однако регистрационные карточки расставлены в алфавитном порядке, так что найти будет несложно.

Менеджер начал перебирать первую пачку карточек, перелистывая их со сноровкой профессионала.

— Эрнандес… Эрнандес… Да. — Менеджер поднял голову. — Один Эрнандес есть. Но вот зовут его… — он снова взглянул на карточку — Маритес… Маритес Эрнандес.

Санчес протянул руку, и менеджер передал ему регистрационную карточку. В карточке было указано, что это бизнесмен из Сан-Паоло.

Посмотрев на сумочку Эрики, Санчес спросил по-английски:

— Сеньорита, у вас нет писем от Руди?

Девушка немного подумала. Она посмотрела на Фолькманна, потом на Санчеса и сказала:

— В моей комнате… У меня есть письмо — в чемодане.

— Принесите его сюда, пожалуйста.

Молча кивнув, Эрика ушла. Она вернулась через пять минут и протянула Санчесу письмо, развернув его. Менеджер с любопытством наблюдал за тем, как Санчес сравнивает почерк на регистрационной карточке с почерком, каким было написано письмо, которое он положил на стол.

Почерки были разными. Почерк на регистрационной карточке был мелким и узким. Почерк на письме Руди к Эрике был крупным, аккуратным, с жирными округлыми буквами.

— Нет. — Санчес поднял голову. — Это не тот Эрнандес, которого мы ищем.

Менеджер вздохнул с облегчением.

— А сколько людей останавливалось в гостинице 25 ноября? — спросил Санчес.

Менеджер взглянул на Санчеса, потом на Фолькманна и Эрику и перешел на безукоризненный английский язык.

— Это была очень оживленная ночь, насколько я помню. Все номера были раскуплены. Тогда проходил съезд и было несколько приемов…

— Сколько? — повторил вопрос Санчес.

— Около трехсот гостей.

Санчес вздохнул, а менеджер пожал плечами.

— Мне очень жаль, что я не смог вам помочь.

Санчес выразительно взглянул на менеджера.

— Нам нужно будет проверить все эти карточки.

Менеджер пораженно вскинул голову.

— Все, сеньор?

— Si. Все. И кроме того, мне нужна будет компьютерная распечатка списка всех гостей, которые останавливались здесь 25 ноября. Их имена. Их паспортные данные, если они иностранцы. Кто делал заказ. Кто оплачивал счет. — Санчес помолчал. — Ваш компьютер — ведь вся эта информация хранится там?

Менеджер молча кивнул.

— Тогда займитесь этим немедленно, — сказал Санчес.

— Сеньор, вы знаете, который час? У меня много обязанностей. Возможно, когда появятся сотрудники дневной смены…

— Мне нужна эта информация прямо сейчас, — резко перебил его Санчес. — Это не может ждать. Так что, пожалуйста, сделайте то, о чем я вас прошу. Иначе мне придется связаться с вашим начальством. — Голос Санчеса немного смягчился. — Я буду очень благодарен вам за сотрудничество, сеньор.

Санчес буквально сверлил ночного менеджера взглядом. Помедлив, менеджер вздохнул.

— Ну хорошо. Посмотрим, что я могу сделать. — Он повернулся, чтобы уйти.

— Да, и еще кое-что! — произнес Санчес.

— Да?

— Не могли бы вы принести нам кофейник? С очень крепким кофе!

Раздраженно кивнув, менеджер ушел.

Фолькманн взглянул на часы. Было пять утра.

Глава 17

СЕВЕРО-ВОСТОК ЧАКО. 05:40

Его разбудили звуки джунглей. Он встал с кровати, откинув противомоскитную сетку, медленно оделся. Когда его глаза приспособились к полутьме, он осмотрел комнату, в которой ничего не было, кроме кровати, чемоданов и одежды, развешанной на створке двери. Там ее оставил один из мальчиков, постирав и выгладив перед поездкой. Застегивая тонкую хлопковую рубашку, он подумал о мальчиках. Их смерть была необходима. Совершенно необходима — чтобы обезопасить себя.

Закончив одеваться, он поспешно спустился в кухню. Там за Деревянным столом сидел Крюгер и курил сигарету, держа в другой руке стакан с водой. Он казался невыспавшимся — под глазами пролегли темные круги.

— Мы сожгли всю оставшуюся еду, — сказал Крюгер, взглянув на него. — Если хотите позавтракать, есть только минеральная вода и орешки.

Седовласый кивнул.

— Мне только воду, Ганс.

Крюгер погасил сигарету, затолкав ее в пустую пачку, лежащую на столе, потом подошел к раковине и открутил крышку пластиковой бутылки с питьевой водой. Взяв один из оставшихся стаканов, он сполоснул его тепловатой водой, а потом наполнил до краев и передал седовласому.

Тот отпил глоток, глядя в окно. Джунгли казались сплошной стеной деревьев. Темное небо уже кое-где просвечивало светло-голубым, близился рассвет. Из-за окна доносились неумолкающие звуки дикой природы. Пролетела птичка — банановый листонос. Ее желтое оперение было видно даже в предутренних сумерках. Оглянувшись на Крюгера, он тихо спросил:

— Мальчики…

— Все уже сделано, — отозвался Крюгер. — Шмидт постарался, чтобы все произошло быстро и по возможности безболезненно. И чтобы никто не мог опознать тела. — Он помолчал, заметив отражение боли на лице седовласого. — Мы решили дождаться рассвета и тогда сжечь все, что осталось в доме. Франц со своими людьми приедет через час и заберет машины. Еще кое-что нужно будет перенести в грузовик. Работы тут на полчаса, не больше. А потом мы еще раз все проверим и почистим, если что-то останется.

Седовласый мужчина взглянул на старый деревянный домик во дворе. Там он провел много одиноких часов — в детстве, когда отбывал наказание.

Не допив воду, он поставил стакан на стол.

— Я пойду прогуляюсь перед отъездом, Ганс. Охрана пусть остается здесь. Я хочу побыть один.

Седовласый заметил выражение паники на лице Крюгера и, мягко улыбнувшись, положил руку ему на плечо.

— Мне ничего не угрожает, Ганс. Все будет в порядке, обещаю.

— Конечно. Как вам будет угодно.

Мужчина направился к двери и вышел наружу.

Крюгер проводил его взглядом, а потом посмотрел на часы.

6:10.

Еще три часа. Еще три часа, и это адское место перестанет для него существовать.

Он сунул руку в карман — еще за одной сигаретой.

АСУНСЬОН. 05:55

Примерно через час они нашли нужную регистрационную карточку.

А нашел ее Фолькманн. Они втроем сидели за столом, и перед каждым из них лежала кипа регистрационных карточек и страница письма Эрнандеса. На карточке было написано другое имя — Роберто Феррес, но почерки явно совпадали. Буквы с сильным наклоном и их размер — это был, несомненно, почерк Эрнандеса.

Когда Фолькманн нашел карточку, Санчес запросил список гостей, которые останавливались на втором и третьем этажах. Теперь эта информация лежала перед ним — несколько листов компьютерных распечаток, которые он еще не успел просмотреть.

Взяв регистрационную карточку в руку, Санчес посмотрел на раздраженного менеджера. К кофе, который тот принес, так никто и не прикоснулся.

— Та комната, которую сеньор Феррес снимал на втором этаже. Счет был оплачен заранее?

Так значилось в регистрационной карточке, но Санчес решил уточнить. В счет было внесено не только проживание, но также бутылка шампанского и бутерброды. Это Санчеса удивило.

— Да, наличными, — ответил менеджер, глядя на карточку в руке Санчеса.

— А он вернул ключ от комнаты?

— Нашим гостям не нужно возвращать ключи. Двери открываются при помощи сменных пластиковых карточек. Из соображений безопасности коды изменяются компьютером каждый раз, когда в номер въезжает новый постоялец, и ему выдают новую пластиковую карточку. У каждого гостя свой индивидуальный код.

Санчес кивнул.

— Хотите осмотреть комнату, где останавливался этот джентльмен? — спросил менеджер. — Насколько мне известно, сейчас она не занята.

— Может быть, мы сделаем это позже. — Санчес знал, что это бессмысленно. За это время в комнате уже десятки раз проводилась уборка. Он взглянул на часы. 06:15. — А в комнате сеньора Эрнандеса… сеньора Ферреса… не произошло ничего необычного? Никто не сообщал вам о нарушении спокойствия?

— Каком нарушении спокойствия? — Менеджер слегка испугался.

— Драки. Ссоры. Какой-нибудь шум, — пояснил Санчес.

— У меня очень ответственный персонал. Если бы что-то произошло, они доложили бы о случившемся и была бы сделана соответствующая запись в журнале. — Менеджер пожал плечами и улыбнулся. — Иногда такое происходит. Например, ссоры между супругами. Они швыряют друг в друга разными предметами. Вы думаете, нечто подобное произошло в комнате этого джентльмена?

— Может быть. А может быть, и нет.

— Я могу проверить журнал жалоб на этом этаже, если хотите.

— Да, это было бы просто замечательно. Кроме того, проверьте пожалуйста, не оставлял ли этот джентльмен в комнате какие-то вещи. Возможно, личные. Хорошо?

Менеджер кивнул и сразу же ушел.

Санчес потер глаза и сказал сам себе:

— Шампанское и еда… это странно. И зачем Руди это заказал?

Подняв листы компьютерных распечаток, Санчес взял первый из них. Список начинался с первого номера на этаже Эрнандеса. Детектив начал внимательно просматривать распечатку, пробегая глазами строчки. Номер комнаты. Имя и фамилия. Счет.

Через некоторое время он пару раз моргнул, протер налитые кровью глаза и поднял голову.

— Наконец забрезжил хоть какой-то свет!

Фолькманн и Эрика изумленно уставились на детектива.

— На том же этаже, что и Руди, номер с несколькими комнатами заказал известный нам человек. — Санчес впервые за долгое время широко улыбнулся. — Сеньор Николас Царкин.

Через пару минут вошел менеджер с толстым гроссбухом в руках и сообщил Санчесу, что в комнате ничего не оставляли и никаких жалоб на первом этаже 25 ноября и утром следующего дня не было. Вообще в тот день было всего две жалобы: одна на втором этаже — чрезмерно страстная парочка очень шумно вела себя в спальне, и это раздражало пожилую даму в соседнем номере. Вторая жалоба касалась пьяного постояльца, который приставал к одной из официанток. Санчес спросил, не могли бы они взглянуть на номер, который снимал Царкин.

— Мне очень жаль, но этот номер сейчас занят. Но как только гости съедут сегодня утром, я вам это устрою. — Менеджер пожал плечами. — Простите, но я ничем вам больше не могу помочь.

— Благодарю за помощь, сеньор. — Санчес кивнул.

В дверь постучали. Вошел какой-то мужчина и что-то тихо сказал Санчесу по-испански. Санчес извинился и вместе с мужчиной вышел в коридор.

Фолькманн взглянул на Эрику. Он осознал, что за последние сутки они оба спали всего лишь несколько часов. Девушка выглядела очень уставшей. Она нервничала, но глаза у нее были сонные. Прядь светлых волос упала ей на лицо, и она заправила ее за ухо, широко улыбнувшись при этом Фолькманну.

— Можете подняться к себе в номер — немного отдохнете. Я позову вас, если что-нибудь произойдет, — сказал Фолькманн, глядя на нее.

Девушка покачала головой. Вернулся Санчес и заговорил с ними, не обращая внимания на присутствие менеджера:

— Это был детектив Кавалес, которому я поручил расследовать дело о самоубийстве Царкина. Ему удалось получить список телефонных звонков из дома Царкина за последние две недели. В списке есть два звонка, сделанных по радиотелефону в северо-восточный район Чако…

Санчес подождал, пока они осознают эту информацию. И Фолькманн, и девушка, несмотря на усталость, теперь внимательно смотрели на Санчеса.

— Радиотелефонная связь, — продолжил Санчес. — У нас есть имя. Карл Шмельц. И адрес. Это на территории, принадлежащей индейцам. На север от реки Сальдаго, недалеко от границы с Бразилией. Заброшенное, безлюдное место. Джунгли и болота. В таком месте повеситься от скуки можно.

— Насколько это далеко? — спросил Фолькманн.

Санчес пожал плечами.

— Пятьсот километров, а может больше. Туда часов десять ехать на машине. Дороги там плохие. Очень плохие — дороги в джунглях.

Фолькманн посмотрел на часы. 6:30. Ему нужно было поспать, поскорее закрыть глаза, а не трястись по разбитым дорогам, пробираясь сквозь джунгли. Но тогда, должно быть, будет уже слишком поздно.

— Если лететь вертолетом, — сказал Санчес, — мы доберемся туда за два часа. Может, чуть меньше.

— Вы можете это устроить? — спросила Эрика.

Санчес кивнул.

АСУНСЬОН. 6:41

Фолькманн смотрел из вертолета, как под ними проплывают здания Асунсьона. В кабине было тесно и жарко, впереди светило солнце, и пилот надел защитные очки. Приглушенный грохот лопастей, рассекающих раскаленный воздух, наполнял кабину.

В кабине вертолета «Дофин» их было пятеро, не считая пилота: Эрика, Фолькманн, Санчес, детектив Кавалес и еще один детектив по имени Маринго.

Два детектива, подчиненные Санчеса, были вооружены стандартными пистолетами 38-го калибра и помповыми ружьями. Рядом с Санчесом лежало две военных винтовки М-16 и шесть обойм патронов к ним.

Вторая винтовка предназначалась Фолькманну. Санчес держал ее возле себя, но Фолькманн знал, что именно ему придется воспользоваться ею, если потребуется.

Они поднялись повыше, и «Дофин» тряхнуло. Санчес объяснил им, что подниматься слишком высоко нельзя из-за жары, так как лопасти плохо вращаются в разреженном воздухе. Фолькманн увидел, что альтиметр вертолета уже показывал около двух тысяч футов, и на этой отметке стрелка замерла.

Они летели сначала над чахлым лесом, потом над джунглями, внизу проплывали адобы и деревянные и соломенные хижины, тянулись поля сахарного тростника, на которых местами возвышались развалины старых сахарных заводиков. Справа текла река Парагвай. Серо-зеленая лента извивалась между зелеными берегами до самого горизонта.

Фолькманн чувствовал, что в тесной кабине повисло напряжение. Все устали и были раздражены.

Наконец послышался щелчок в радиопереговорном устройстве, и из динамика донесся металлический голос — говорили на испанском. Пилот переключил связь на наушники, так как в кабине было слишком шумно. Поговорив несколько минут, он повернулся и что-то сказал Санчесу по-испански. Кивнув, Санчес дал указания Маринго, с трудом перекрикивая шум, а потом повернулся к Фолькманну и Эрике.

— На связи был Асунсьон. Я обратился в местную полицию, попросил, чтобы нас встретили у дома. Они получили распоряжение проводить нас к особняку и помочь в случае необходимости. — Он взглянул на часы. — Мы свяжемся с ними по радио где-то через час. Маринго знает эту местность, но не знает их точного местонахождения. Он думает, что это очень далеко.

Фолькманн кивнул. Он откинулся ни спинку сиденья. Тело требовало сна, а он смотрел вниз, завороженный видом огромного изумрудного массива джунглей. Монотонное ритмичное жужжание лопастей над головой постепенно навевало сон.

Оторвавшись от гипнотизирующего вида, Фолькманн посмотрел на Эрику Кранц. На ее лице тоже читались напряжение и усталость, она сонно посмотрела на него. Ее лицо при этом не выражало эмоций. Потом она отвернулась и стала смотреть на джунгли.

Фолькманн залюбовался ее красивым профилем, а потом посмотрел на часы.

Было семь утра.

СЕВЕРО-ВОСТОК ЧАКО. 8:25

Крюгер стоял на веранде, глядя на небо. Он высматривал вертолет или хотя бы отблеск солнечных лучей на стекле, прислушивался, не раздастся ли жужжание лопастей.

Ничего.

Франц Либер со своими людьми уехал час назад. Он был за рулем своего «мерседеса», а каждый из его сотрудников вел одну из машин, которые им надо было переправить в Асунсьон.

Было уже жарко, землю окутал туман, воздух был влажным, а тучи закрывали солнце. Повернувшись к дому, Крюгер увидел, как из джунглей в пятидесяти метрах от него вышел один из мужчин, держа руки за спиной. Он прошел по густой траве к узкой дорожке, ведущей к реке. Подойдя к углу веранды, Крюгер посмотрел за дом. Там еще дымились остатки пожарища. Шмидт сжег все. Он хорошо поработал. Крюгер лично проверил дом и другие строения. Внутри ничего не осталось.

Проведя рукой по волосам, Крюгер собирался снова посмотреть на небо, но услышал какой-то шум и обернулся. На веранду вышел седовласый и оглянулся на буйные заросли.

Он как раз подошел к Крюгеру, когда мимо пролетела стайка крошечных желтых птиц.

— Франц приезжал, — сказал Крюгер, глядя, как птицы скрылись в джунглях. — Извинившись, он сказал, что надеется вскоре нас увидеть.

Седовласый молча кивнул, глядя в одну точку. Он был погружен в свои мысли. Через несколько минут они услышали отдаленный звук. Они оба инстинктивно подняли головы, посмотрели на небо, но ничего не увидели. Один из мужчин, находившихся в доме, тоже, должно быть, услышал этот звук и вышел наружу с мощным цейсовским биноклем. Он начал методично осматривать небо слева направо, затем справа налево.

Крюгер увидел, что он слегка улыбнулся. Звук усилился: сейчас это было уже достаточно громкое жужжание, и с каждой минутой оно становилось все сильнее. Крюгер опять посмотрел на туманное небо, но ничего не увидел.

А потом справа, в точке, куда был направлен бинокль, что-то блеснуло, а потом еще раз. Звук становился все громче. Вибрирующее жужжание вертолета ни с чем нельзя было спутать.

Крюгер взглянул на часы. 8:40.

— Вертолет, — сказал Крюгер. — Что-то они рано.

Мужчина кивнул и подошел к углу веранды, а Шмидт и еще двое вышли из дома и стали смотреть на небо. Седовласый бросил последний взгляд на маленькое строение во дворе, потом на пожарище, где Шмидт сжег все остававшиеся документы и старые вещи, которые были знакомы ему с детства.

Все исчезло в огне, превратившись в черную золу и серый дым, стелящийся над землей. Окинув взглядом яркую зелень джунглей — последним, тоскливым взглядом — он повернулся к Крюгеру. Звук вертолета стал еще громче.

— Скажи Шмидту, чтобы он залил огонь. Но прежде убедись в том, что все сожжено дотла. А потом пусть все выходят наружу с вещами.

Первым машину увидел Фолькманн. Он удивленно протер свои усталые глаза. Сине-белая полицейская машина была едва видна на обочине дороги. Дороги тут были очень примитивными — коричневато-красные полоски грязи, прорезающие джунгли. Они напоминали ленты, наклеенные на поросшую буйной зеленью землю.

Похлопав Санчеса по плечу, Фолькманн указал вниз. Санчес кивнул, увидев сине-голубую машину, и указал на нее пилоту. «Дофин» дернулся, разворачиваясь.

Они связались с местной полицией на специальной частоте пятнадцать минут назад. Санчес переводил их разговор Фолькманну. Несмотря на усталость, теперь он взбодрился и что-то быстро говорил в микрофон сержанту, находившемуся в машине, глядя сквозь плексигласовое окно вертолета. Машина ехала прямо под ними, и вертолет снизил скорость.

Санчес повернулся к Фолькманну.

— Сержант сказал, что особняк находится в километре отсюда, если двигаться по дороге.

Детектив Кавалес, указав рукой вниз, вскрикнул:

— Вон там! Слева!

Пилот направил вертолет к дому. Небо было туманным и облачным, но даже Фолькманн уже увидел дом. Тот был примерно в километре от них. Он стоял, окруженный со всех сторон джунглями. Дом был выкрашен в белый цвет. Большой. Очень большой. Это была одна из самых больших фазенд, над которыми они пролетели за последние полчаса. Перед особняком была площадка, а к ней вела узкая дорога.

Напряжение в кабине усиливалось. Вертолет начал сворачивать влево. Пилот что-то прокричал Санчесу. Тот кивнул и повернулся к Фолькманну.

— Пилот… он говорит, что может приземлиться перед фазендой, если площадка окажется достаточно ровной.

Фолькманн посмотрел вниз, на сине-белую машину, ехавшую за ними по узкой грязной дороге. Вертолет внезапно погасил скорость и завис. Они находились меньше чем в четверти километра от фазенды. Пилот что-то прокричал Санчесу.

— Мы садимся на поляну, да? — спросил Санчес у Фолькманна. — Но сначала мы сделаем два круга над фазендой — на случай неприятных неожиданностей.

Санчес похлопал пилота по плечу. Вертолет начал быстро терять высоту. Пилот передвигал рычаги на панели управления. Фолькманн напрягся. Санчес стиснул зубы, взял одну из автоматических винтовок и три обоймы и передал их Фолькманну.

— Это для вас — на случай если возникнут неприятности. А девушка пускай остается в кабине.

Фолькманн, бросив взгляд на туманное небо, увидел какой-то сполох вдалеке, вспышку белого света, которая тут же исчезла. Он напрягся, проверил винтовку, а потом стал смотреть вниз. Вертолет пошел на первый круг.

Уже после первого круга Фолькманн понял, что в белом доме никого нет.

Пилот вел вертолет с постоянным углом наклона, облетая особняк по правильному кругу, слегка поднимаясь и снова опускаясь, почти касаясь деревьев.

Это место казалось заброшенным. Справа от дома чернело пятно, издалека напоминавшее пролитую нефть. На втором круге Фолькманн понял, что это пожарище. От воздушного потока, создаваемого лопастями вертолета, черный пепел поднимался и кружился в воздухе, напоминая черную метель.

На веранде никого не было, на окнах дома не висели занавески. На заднем дворе стояло несколько построек. Они казались совсем ветхими. Справа от дома стояло маленькое деревянное сооружение.

На втором круге Фолькманн посмотрел на Санчеса. Его толстые небритые щеки напоминали ошметки черной резины. На лице читалось разочарование, но глаза были живыми, в них светилась готовность к любым неприятностям, но это было ни к чему — Фолькманн уже знал это. Он видел сине-белую полицейскую машину, быстро ехавшую по гравийной дорожке, ведущей к белой фазенде.

Машина внезапно остановилась, и оттуда выскочили четверо полицейских. Они держали пистолеты в руках и стояли пригнувшись, так как вертолет стал садиться справа от гравийной дорожки.

Как только вертолет приземлился, Санчес выбрался наружу, а за ним на землю попрыгали и его сотрудники. Они держали пистолеты и дробовики наготове. За полицейскими последовал Фолькманн, зажав в руке винтовку. Эрика осталась с пилотом, который заглушал мотор.

Как только они оказались на земле и пригнулись, уклоняясь от медленно вращающихся лопастей, по ним ударила волна влажной жары. Когда гудение двигателя стихло, Фолькманну показалось, что на него навалились тишина и удушающая жара, но через мгновение все вокруг заполонили резкие звуки джунглей.

Двое полицейских в форме бросились вперед, размахивая оружием. Они громко переговаривались, указывая на дом.

Санчес резко отдал им какую-то команду, а потом спрятал пистолет в нагрудную кобуру. Он повернулся к Фолькманну с выражением безмерной усталости на лице — все было ясно. Он, как и Фолькманн, знал, что они опоздали.

Санчес кивнул в сторону дома.

— Пойдемте, амиго. Давайте заглянем внутрь.

Фолькманн сразу понял: что-то тут не так.

Никто не стал бы настолько опустошать дом. Настолько оголять его. Никто не стал бы оставлять дом настолько чистым, настолько напоминающим труп, избавленный от плоти, словно объеденной стервятниками.

Именно так выглядел этот особняк — будто деревянный скелет, в котором перекликалось эхо. Выдраенные половицы странно скрипели под ногами. Все было отмыто дочиста, насколько это вообще возможно.

Эрика вышла из вертолета и присоединилась к ним. Снаружи остался только пилот. Он равнодушно слушал какую-то передачу коммерческой радиостанции, переключив канал на динамики. Не обращая внимания на жару, он ходил вокруг «Дофина», жуя жвачку.

Дом был огромным. Фолькманн насчитал тринадцать комнат. Каждая комната была стерильной. На полу ничего не лежало, не осталось ни одной ворсинки от ковра. Казалось, тут невозможно было найти даже пылинку.

Санчес приказал всем полицейским и своим детективам обойти дом, обыскать комнату за комнатой в поисках хоть чего-нибудь, хоть какой-то зацепки, а сам с Фолькманном и Эрикой направился к дворовым постройкам.

Построек было три. Две из них были гаражами, Санчес сразу это понял. Они были достаточно просторными, чтобы там могла поместиться большая машина. Но в них не было ничего, ничего, кроме полустертых следов машинного масла на полу.

Последнее строение справа от особняка было не больше гаражей. Оно могло быть сараем или детским домиком. Внутри ничего не было, кроме разве что нескольких затертых белых пятен на одной из стен.

Фолькманн и Санчес подошли ближе, рассматривая следы краски. Рисовали тут много лет назад, и, присмотревшись, Фолькманн, Санчес увидели, что следы немного напоминают узоры паутины, словно кто-то начал разрисовывать внутренние стены дома, а потом передумал. А может быть, это ребенок упражнялся с кисточкой.

Осматривая деревянное здание, все молчали. Санчес курил сигарету, разглядывая стены, потолок, пол, пока не понял: здесь ничего не найти. Когда они вышли на солнечный свет, Фолькманн увидел остатки огромного костра. Зола лежала на земле маленькими неровными кругами, сдутая со своего места лопастями вертолета. Нагнувшись, Санчес коснулся центра самого большого круга. Зола была влажной, словно на нее вылили воду. Неподалеку он нашел палочку и стал ковыряться в золе, пока не перерыл ее всю и черные хлопья, развеянные лопастями вертолета.

Ничего.

Солнце вышло из-за туч, жара становилась невыносимой. Фолькманн взглянул на Эрику, а потом на Санчеса. На лбу толстяка-детектива блестели мелкие капли пота.

— Местный сержант, — сказал Фолькманн, — что он сообщил вам?

Санчес уже все ему рассказал, но Фолькманн хотел услышать это еще раз.

— Он сказал, что прожил в этой местности большую часть своей жизни. Он никогда даже не знал о том, что здесь находится какой-то дом.

— Сколько отсюда до ближайшего города?

— Он говорит, что около двадцати километров. Ближайший особняк в десяти километрах отсюда.

Фолькманн еще раз поворошил золу, помолчал, а потом посмотрела на Санчеса и медленно сказал:

— Ну и что ты думаешь, Велларес? — Фолькманн впервые назвал детектива по имени.

Санчес отер лоб тыльной стороной кисти и пожал плечами.

— У индейцев моей страны есть такое слово… — и Санчес произнес слово, длинное непонятное слово, при этом у него было удивленное выражение лица. — Это означает… очень странно. Очень… загадочно. — Он посмотрел на Фолькманна. — Ну, ты понимаешь, о чем я?

Фолькманн кивнул. И в доме, и в постройках Фолькманн что-то ощущал. Заходя в каждую из них, он вздрагивал. Что-то словно касалось его изнутри. И Санчес тоже это чувствовал. И девушка. Фолькманн знал это наверняка. Это было ощущение, которое никто из них не мог описать словами.

Он повернулся к Эрике. Она смотрела на него, эта молодая немка, которая, отправившись в такую даль, надеялась хоть что-то прояснить для себя.

Они услышали какой-то шум. Обернувшись, Фолькманн увидел пилота вертолета, который подозвал Санчеса по-испански.

Фолькманн и Эрика молча смотрели на белый дом. Через пару минут вернулся Санчес. Он нес что-то в руке.

— Пилот, — сказал Санчес Фолькманну. — Он нашел это в кустах. Должно быть, ее сдуло во время посадки вертолета.

Санчес передал ему кусочек глянцевой бумаги. Фолькманн увидел, что это остатки очень старой черно-белой фотографии.

Половина фотографии была сожжена, а оставшаяся часть была потертой и потрескавшейся, но то, что было снято, все еще можно было различить. На фотографии была изображена женщина, молодая красивая блондинка. Она улыбалась в камеру, стоя на фоне неба и покрытых снегом гор.

Девушка держалась правой рукой за руку своего спутника, какого-то мужчины в форме. Видно было только плечо мужчины, его левая рука и часть туловища. Обгоревшие края фотографии были испачканы золой. Фолькманн сразу увидел темную повязку на руке Мужчины: черная фашистская свастика в белом круге.

Фолькманн долго смотрел на фотографию, пока Санчес не сказал:

— Переверни ее.

Фолькманн так и сделал.

Там была надпись, синие чернила выцвели, но можно было разобрать дату, написанную по-немецки в верхнем правом углу: Elfter Juli, 1931. Одиннадцатое июля, 1931 год.

Фолькманн поднял голову и закрыл глаза из-за яркого солнца. Он увидел, что Эрика и Санчес смотрят на белое здание.

Потом они повернулись к нему.

— Что же это значит? — спросил Санчес.

Фолькманн отряхнул полусожженную фотографию, снова посмотрел на светловолосую девушку и задал себе тот же вопрос.

ЧАСТЬ 3

Глава 18

ГЕНУЯ, ИТАЛИЯ. 9 ДЕКАБРЯ

Франко Скали стоял у окна портового здания и смотрел в цейсовский бинокль. «Мария Эскобар» опаздывала на два часа, и за эти два долгих часа Франко, должно быть, похудел на полкилограмма.

Но вот судно показалось у входа в гавань — огромное, водоизмещением двенадцать тысяч тонн. Великолепное зрелище.

— Франко?

Скали опустил бинокль и улыбнулся симпатичной темноволосой секретарше, сидевшей за своим столом.

— Что, кисонька?

Он не рассердился из-за того, что его отвлекли, ведь корабль уже прибыл. На девушке были черные чулки и короткая плотная юбка из черной шерсти. Когда она закидывала ногу за ногу, из-под юбки выглядывали края чулок. Франко знал, что она это делает, чтобы подразнить его. Он был несчастлив в браке, но у него росло трое маленьких детей. Франко бесшумно вздохнул. Все женщины такие. Мучительницы.

Из окна маленького кабинета, расположенного над складом, открывался отличный вид на старый порт. Тут сильно сквозило, и на Франко был теплый шерстяной свитер. Но сейчас ему было жарко, несмотря на то что над портом завывал ледяной ветер. Франко знал, что ему жарко из-за перенесенного стресса, ведь в комнате было весьма прохладно. Девушка дрожала, маломощный обогреватель, стоявший рядом с ней, давал мало тепла.

— «Мария Эскобар», — сказала девушка.

— Что?

— Накладная на груз. Не забудьте принести мне ее копию.

— Она внизу, на складе. Не волнуйся, я дам тебе позже, когда «Эскобар» разгрузится.

У него были копии оригинала накладной и копии копий. Все они лежали в одной папке, так что не могло возникнуть никаких недоразумений по поводу груза судна.

Большой чувственный рот девушки растянулся в игривой улыбке. Франко улыбнулся в ответ, только сейчас понимая двойной смысл сказанной им фразы.

— Или ты хочешь сейчас, кисонька? — Он ухмыльнулся еще шире, видя, как девушка пытается сдержать улыбку.

— Франко… Вы же женатый мужчина.

— Но такие мужчины самые лучшие. Тебе мама этого никогда не говорила?

Девушка захихикала.

— Копия накладной, Франко…

— Как только закончу с разгрузкой.

— Ну, не забудьте.

Она была младшей секретаршей, а Франко — старшим таможенным клерком. Она была младше его на пятнадцать лет, но разговаривала с ним так, словно была его начальницей. Франко это нравилось. Девушка думала, что держит его за яйца, выставляя перед ним грудь и ноги, дразня его, искушая его, надевая короткие юбчонки, чулочки и облегающие блузки. Вот только ни за что она его не держала: Франко был умен. Очень умен. Такую неплохо было бы разок трахнуть на каком-нибудь ящике, но не более того. Да и вообще у Франко Скали были другие планы.

Он отвернулся, чтобы не смотреть на ноги девушки в черных чулках — одну ножку она соблазнительно забросила на другую и занялась своими алыми ногтями. Франко стал наблюдать за «Марией Эскобар», пересекающей гавань. Теперь бинокль был не нужен, так как корабль был уже близко, очень близко, всего в пяти минутах ходу от доков. Слева от гавани лежал древний город Генуя, его узкие улицы поднимались по ступенчатым склонам предгорий Апеннин.

Франко посмотрел на девушку и ухмыльнулся, а ее щедрые полные губы растянулись в сексуальной улыбочке. Подмигнув ей, Франко положил бинокль на стол и повернулся к двери.

— Чао, кисонька. Я пошел работать.

Спустившись в людный склад, он забрал документы из крошечного застекленного кабинета у входа.

С моря дул ледяной ветер, и Франко пришлось натянуть бушлат. Миновав двор, он посмотрел на кабину подъемного крана, где сидел Альдо Цели. Он должен был разгружать судно и ждал его сигнала.

Франко помахал ему и поднял вверх большой палец. Через секунду он услышал, как Альдо заводит двигатель. Этого крановщика называли «Альдо-ястреб», потому что он нацеливал кран на контейнеры с грузом так, словно они были его добычей.

Франко окинул взглядом гавань. «Мария Эскобар» уже замедлила ход и сдала немного назад, разворачиваясь, прежде чем бросить якорь. Люди на палубе и в доках суетились, закрепляя швартовые. Он оглянулся в поисках таможенника и не увидел его, но тот наверняка скоро явится.

Иногда таможенники только проверяли наличие печатей, но могли и вскрыть печати предыдущего порта, заглянуть в большие стальные контейнеры с грузом, чтобы удовлетворить свое любопытство или просто для самоутверждения. Но они еще никогда не поймали Франко на горячем. Он был осторожен, а работенка ему предстояла — первый класс. Денег ему хватит на то, чтобы купить новую машину, да еще и останется, и этот остаток можно будет потратить на девчонок в борделях недалеко от Пьяцца дела Виттория. Эти девчонки брали больше миллиона лир за час, но они того стоили… Да, ему нужны были деньги. Всем сейчас нужны деньги. Мир сошел с ума. Его старик говорит, что сейчас стало хуже, чем раньше. Франко облизнул сухие губы. Груз хорошо спрятан, убеждал он себя, и, успокоившись, немного расслабился. «Мария Эскобар» уже почти причалила, матросы заканчивали ее пришвартовывать. Наверху в кабине крана сидел Альдо, которому не терпелось начать работу.

Франко загасил сигарету на цементном блоке набережной и посмотрел налево. В груди шевельнулось беспокойство. По набережной вразвалочку шел толстяк Паоло Бонефацио. Этого таможенника называли «Паоло-чума», il peste, потому что он и был чумой, он мог вымотать нервы как никто другой. Ему нужно было проверить каждый гребаный контейнер, каждый закоулочек, каждую дырку, он словно хотел заслужить медаль от итальянской таможни. И какого хрена он тут делает? У него же сегодня выходной. Сегодня дежурит Винсенти, а не Бонефацио.

Иль-Песте подошел к нему, сопя из-за одышки.

— Чао, Франко.

— Чао. А что с Винсенти?

— Он заболел, — ответил Иль-Песте. — А что, ты уже решил, что тебе удастся отвертеться?

Франко заставил себя улыбнуться. «Эскобар» уже причалила, с борта спустили трап. Франко почувствовал, как внутри растет напряжение.

«О Господи… Столько сотрудников, а явился Иль-Песте, и именно он будет проверять эти гребаные контейнеры…»

— Ну ладно, Франко. Пойдем посмотрим. Может, найдем что, а?

Франко сглотнул, стараясь сохранять невозмутимый вид и улыбаться.

— Да, конечно.

Толстый таможенник, хрюкнув, пошел вдоль набережной к тому месту в пятидесяти метрах от них, где Альдо должен был поставить контейнеры, прежде чем их по конвейеру отправят на склады.

Франко Скали пошел за ним, произнося про себя молитву.

Он наблюдал за тем, как Альдо Цели повернул стрелу подъемного крана и снял один из тяжелых металлических контейнеров с палубы, словно легкую картонную коробку. Контейнер, которого ждал Франко, синий контейнер с тремя серыми полосами, еще находился на судне. На набережной стояло всего пять контейнеров, которые Альдо успел перетащить. Всего на судне находилось сорок контейнеров, и, зная Иль-Песте, Франко не сомневался: он захочет проверить каждый гребаный ящик, ничего не пропустит.

Франко суетился на набережной, пытаясь изобразить активную деятельность, чтобы хоть как-то оправдать пот, градом катившийся с его лица. Он помогал сотрудникам расставлять контейнеры по мере того, как Альдо снимал их с «Марии Эскобар» и переносил на набережную.

«О Господи! Скорее бы это закончилось», — подумал Франко.

Он увидел, что Иль-Песте просматривает документы на груз. Этот козел был абсолютно неподкупным, и у него просто-таки член вставал, когда он находил какие-то ошибки в таможенной декларации или контрабанду в контейнерах.

Происходило это нечасто, но если уж Иль-Песте что-то находил, виновник оказывался в жопе. И ничего с этим нельзя было поделать: братец этого козла, Стефано, был инспектором-карабинером. Только попробуй дернуться — и все копы Генуи упадут тебе на хвост. Естественно, Франко пытался рассчитывать все так, чтобы Иль-Песте поблизости не было, когда приходил особый груз. Вот только не всегда у него это получалось.

Как, например, сегодня.

Франко тихо матерился, а с «Эскобар» выгрузили еще один контейнер. Альдо действовал четко, оставалось еще двадцать пять контейнеров. Франко потел, суетился и кричал, имитируя бурную деятельность. Огромные металлические ящики опускались на набережную, и каждый раз Франко поглядывал на таможенника. Тот сосредоточенно следил за тем, как контейнеры аккуратной линией выстраиваются вдоль набережной, ожидая конца разгрузки, — так спортсмен ждет выстрела стартового пистолета.

Над гаванью дул ветер, а Франко смотрел, как Альдо поворачивает кран за очередным контейнером.

Это был последний контейнер. Синий, с тремя серыми полосками на боках. Альдо поднял эту заразу и с грохотом поставил ее на землю.

«О Господи… Спокойно, мать твою, спокойно. Содержимое этой коробки стоит гребаную кучу денег, ты, засранец генуэзский».

Франко услышал, как затихает жужжание мотора подъемного крана. Рабочие закончили разгрузку и сняли перчатки, ожидая указаний Иль-Песте.

Тот с серьезным видом подошел к Франко, готовый к битве.

— Сорок контейнеров, да?

— Ага.

— Документы у тебя?

Франко передал ему бумаги. Каждый контейнер был опечатан — таможенной печатью или в предыдущем порту, или в пункте отправки. Задачей Франко было срочно растаможить груз. Нужно было выполнить всю необходимую бумажную работу, принять контейнеры и переправить их по назначению с минимумом проблем. Принять и отправить. Время — деньги, босс Франко не уставал напоминать ему об этом. Как правило, таможенники особо не напрягали. Они только просматривали груз, чтобы избавить от проблем свою задницу.

Но только не Иль-Песте. Человека дотошнее его надо было еще поискать. А иногда он пользовался кастетом, латунным кастетом Для простукивания стенок стальных ящиков. Стуча по ним кастетом, он прислушивался к ответному звуку, чтобы убедиться в том, что там нет двойного дна или стенок. Именно этого Франко и боялся — что Иль-Песте воспользуется кастетом.

Толстяк поднял голову от документов.

— Ладно, вроде бы все в порядке.

— И сколько ты хочешь осмотреть? — спросил Франко.

Ни одного. Вот бы ни одного! Но Франко знал, что это было бы уж слишком. Он осмотрит один или два. «Но только, пожалуйста, сволочь ты гребаная, только не последний, только не № 40».

Иль-Песте взглянул на часы.

— Сегодня мне надо закончить пораньше. Мне нужно на крестины. Родила жена моего брата Стефано. Я снова дядя.

— Поздравляю! — Франко хлопнул Иль-Песте по плечу и повернулся к рабочим, ожидавшим неподалеку. — Представляете, Паоло снова дядя! Жена Стефано родила ребенка.

Рабочие дружно забормотали поздравления. Иль-Песте улыбнулся и даже немного смягчился от добрых пожеланий. «Это хорошо, — подумал Франко, — хороший знак». Да уж, твою мать, хороший знак. Возможно, его молитвы услышаны. Может быть, этот козел сегодня не станет слишком придираться.

Над гаванью дул холодный ветер.

Франко улыбнулся.

— Если у тебя есть время, то я бы угостил тебя бокалом вина, чтобы отметить это дело.

— В другой раз, Франко. Мне нужно быть в церкви в три.

— Да, конечно, не вопрос.

Иль-Песте просмотрел документы, закрепленные на планшетке.

— Давай осмотрим… ну, например… № 3. Третий.

Франко просиял.

— Да, хорошо.

— И последний. № 40.

Сглотнув, Франко постарался взять себя в руки. Он должен был улыбаться и сохранять дружелюбный вид. Но он почувствовал, как дрожат его ноги.

— Да, конечно.

Иль-Песте повернулся к контейнерам, составленным в ряды по десять штук, — четыре длинных ряда, а потом внимательно посмотрел на Франко.

— Что случилось, Франко? Ты побледнел. С тобой все в порядке?

Франко почувствовал, как от страха сжимается желудок. Погладив себя по животу, он слегка скривился.

— Моя жена вчера на ужин приготовила карбонару. Видимо, я отравился.

Иль-Песте кивнул с сочувствующим видом, а потом быстро пошел к рядам контейнеров.

Франко потел, как свинья.

«Давай, козел, закругляйся уже. Давай закругляйся, мать твою!»

Проверка контейнера № 3 не вызвала проблем. Его содержимое полностью соответствовало заявленному в таможенной декларации.

Теперь они находились перед последним контейнером, контейнером № 40. Франко пытался не выказывать страха, наблюдая за тем, как Иль-Песте ломает свинцовую таможенную печать и двое рабочих открывают дверцы контейнера.

«Делай, что хочешь, только кастетом не пользуйся, ты, козел… Не пользуйся этим гребаным кастетом!»

Чиновник взглянул на планшетку.

— Какой порт отправки?

— Касабланка.

Иль-Песте посмотрел на документы и покачал головой.

— Нет.

Франко поднял голову и заглянул в декларацию через плечо Иль-Песте.

— Да, точно. Я забыл. Это…

— Монтевидео, — закончил за него Иль-Песте. — Касабланка была первым портом по пути следования.

— А, ну да, Монтевидео.

Контейнеры из Южной Америки обычно доставляли таможенникам массу хлопот. А дело было в наркотиках. Франко, потея, сделал шаг в сторону контейнера. Двадцать шесть ящиков. Двадцать шесть маленьких и больших ящиков, но это было не все.

— Что указано в декларации? — спросил Иль-Песте, но он не ждал ответа, а сверился с документами на планшетке. — Двадцать шесть ящиков. Запчасти. Кроме ящика с медицинскими препаратами. Ладно, давай посмотрим.

Они зашли в контейнер, и Франко увидел, что таможенник достает из кармана фонарик. Посветив фонариком, Иль-Песте сосчитал ящики, проверяя, нет ли лишнего груза. Удовлетворившись увиденным, Иль-Песте наконец сделал пометки на таможенном бланке, а потом вдруг поднял голову и принюхался.

— Ты не чувствуешь странного запаха?

Франко принюхался.

— Да нет, вроде не чувствую.

— Медикаменты… В каком они ящике?

Франко отодвинул несколько ящиков в сторону. Пот заливал ему глаза. Отерев лоб тыльной стороной кисти, он сказал:

— Мне кажется, вот он.

Иль-Песте подошел к ящику, поднял его, обнюхал, а потом поставил на место.

— Все в порядке.

Франко чуть не вздохнул облегченно. Но Иль-Песте не убрал фонарик. Франко увидел, что он правой рукой лезет в карман и достает золотистый кастет. «Ну, ты козел! Только не этот гребаный кастет!» Франко с ужасом наблюдал, как толстяк надевает латунный кастет на пальцы.

— Давай постучим немного… так, на счастье. — Он улыбнулся Франко.

Франко улыбнулся в ответ, пытаясь не запаниковать. Он стоял и нервно наблюдал, как Иль-Песте ходит по контейнеру, простукивая стены, прислушиваясь и снова простукивая. Этот Чума внимательно сверял каждый звук с предыдущим, словно гребаный настройщик пианино.

Когда он повернулся к правой стенке контейнера, Франко почувствовал, что его сердце забилось еще быстрее. Стучало в ушах, кровь пульсировала по всему телу, отдаваясь в кончиках пальцев.

«О Господи! Только не эта гребаная правая стенка».

А кастет все стучал…

Тук… тук… тук… Тук… тук… тук…

Иль-Песте внезапно остановился. Франко видел, как толстяк слегка склонил голову направо. «О Господи! Он нашел… Этот гребаный засранец нашел!» Франко хотелось разрыдаться. Он чувствовал, как его душа уходит в пятки, а Иль-Песте опять постучал в ту же точку.

Тук… тук… тук… Латунный кастет ударялся о правую стенку контейнера, ближе к задней стенке. Франко уловил разницу в звучании.

Тук… тук… тук…

Франко тошнило. Иль-Песте простукивал контейнер в метре от тайника, а потом другую часть стены, сравнивая звуки. Разница была небольшой, но заметной.

— Слушай, Франко…

Франко в ужасе поднял голову, в ушах стучало так, словно рядом били отбойными молотками.

— Что? — Вместо этого простого слова у него из горла вырвалось карканье.

Иль-Песте всматривался в него при тусклом освещении, направив фонарик в другую сторону.

— У тебя часы есть?

— Что?

— Ну, время… Который час?

Франко взглянул на часы. Руки у него тряслись.

— 2… 2:30…

— Мне нужно позвонить брату со станции. Ты не против, если я воспользуюсь вашим телефоном?

Франко молча кивнул и сглотнул. Если бы Иль-Песте направил фонарик на лицо Франко, он поразился бы его бледности.

— А что случилось? — тихо спросил Франко.

Иль-Песте постучал по часам.

— Ну, мои часы… они остановились, вот в чем дело. Я уже опаздываю на крестины. Так что давай закругляться.

Франко громко вздохнул, на весь контейнер. Услышав его вздох, Иль-Песте осветил фонариком лицо Франко.

— Слушай… ты плохо выглядишь, Франко. Ты в порядке?

Взяв себя в руки, Франко невинно улыбнулся.

— Да это все из-за пасты.

Уже стемнело. Было почти шесть часов вечера, когда он вышел со склада и направился к контейнерам. Он прихватил с собой фонарик, отвертку и другие необходимые инструменты, — инструменты, которые прятал в ящике стола.

Секретарша ушла домой час назад, а рабочие — больше двух часов, и Франко остался один. В этой части доков никто не должен был появиться до полуночи. Никто и ничто не могло ему помешать. У рабочих, переправлявших контейнеры на склады по конвейеру, сегодня был выходной. Франко специально задержал разгрузку «Эскобар», чтобы у него было время выполнить свою часть работы.

Он оглянулся. На складе горел свет, а охранник, должно быть, сидел во дворе с другой стороны здания и читал газету. Белый «фиат» Франко был припаркован неподалеку и был полностью готов тронуться в путь. В ста метрах, справа, находилось двухэтажное здание таможни. Свет там не горел, за исключением слабого голубоватого мерцания — сотрудники ночной смены смотрели телевизор.

Прошло уже больше трех часов после проверки, но Франко все еще был на взводе. Сегодня все чуть не сорвалось, на самом деле чуть не сорвалось.

Он еще раз осмотрел набережную, чтобы убедиться в том, что все чисто. Даже резкий ледяной ветер утих. Франко быстро подошел к контейнеру с тремя серыми полосками, присел на корточки у правой стенки и, осветив контейнер фонариком, поставил фонарик на землю.

На стенке было нарисовано три полоски, каждая шириной с запястье Франко. Полоски находились на расстоянии полуметра одна от другой. Вытащив отвертку из кармана, Франко положил ее на землю и поднял фонарик. Освещая стенку, он осторожно ощупал кончиками пальцев серые полоски гофрированного металла, под которыми, как он знал, находился тайник.

Вскоре он нашел то, что искал. Маленькая выемка в металле, величиной с ноготь большого пальца. Это было знаком для Франко. В десяти сантиметрах влево находился первый шуруп. Его не было видно, даже когда Франко посветил туда фонариком. В металлической стенке было четыре шурупа со спиленными головками, аккуратно зашпаклеванные и покрашенные в такой же серый цвет, что и полосы на контейнере. «Отличная идея!» — подумал Франко. Взяв отвертку и фонарик, он соскоблил краску и шпаклевку, быстро выкрутил все четыре шурупа и, аккуратно положив их на землю рядом с собой, снял полуметровый лист металла, прикрывавший тайник.

Отличная работа. Даже если присмотреться, нельзя было заметить этот лист. Франко положил его на землю, очень аккуратно, стараясь не шуметь. Открылась потайная ниша. Посветив фонариком внутрь, Франко увидел металлическую коробку, прикрепленную к стенке контейнера двумя стальными скобами. Он быстро открутил одну из скоб, придерживая коробку свободной рукой. Он попробовал коробку на вес. Коробка была размером 25 на 25 сантиметров, она была прикреплена не очень глубоко в нише, но весила немало, так что Франко приходилось упираться плечом в контейнер, чтобы удержать ее. Вытащив коробку, он поставил ее рядом с собой.

Две минуты ему потребовалось, чтобы поставить на место лист и закрутить четыре шурупа, а потом он вытащил из кармана то, что всегда хранил в ящике стола завернутым в грязную тряпку: шарик мягкой шпаклевки, кисточку и крошечную баночку с серой краской. Замазав шпаклевкой шурупы, он взял кисточку, обмакнул ее в краску и поспешно закрасил шпаклевку.

Потом он проверил результат, осмотрев это место с помощью фонарика. «Идеально».

Шурупы снова были не видны, а цвет краски, которой пользовался Франко, полностью соответствовал цвету полосок. Довольный результатом своей работы, он положил все, принесенное с собой, в карман и выключил фонарик.

Потом он поднял металлическую коробку. «Ох, Господи, ну она и тяжелая!» — пробормотал он. Интересно, что в ней? Должно быть, золото, судя по весу. Она тяжелая, как и все остальные. Вот только намного меньше. И на этот раз они воспользовались другим контейнером.

Но, в конце концов, его не касалось, что там ввозят эти фрицы. Главное, чтобы платили.

Франко провел ладонью по лбу. Волосы и лоб были мокрыми от пота. В тусклом свете он взглянул на часы. Десять минут седьмого. Франко снова посмотрел на гавань. Тихо. Безлюдно. Темноту рассекал только луч прожектора с Лантерны, старого маяка.

Он тихонько прошел по набережной к припаркованному «фиату», держа в руках металлическую коробку.

Когда он, наконец, припарковал машину напротив бара на Виа Бальби, шел дождь.

Франко увидел его, как только вошел внутрь. Молодой, светловолосый, тонкогубый, он сидел за стойкой. Ему было лет двадцать пять. Очки, распахнутый плащ, а под ним серый деловой костюм. Бросив взгляд на Франко, он снял очки и протер их носовым платком. Франко заказал красное вино и прикурил сигарету. Действия блондина были паролем. Сигарета была отзывом Франко: проблем нет, коробка у него. Блондин встал, заплатил за выпивку и вышел из бара, не обращая на Франко никакого внимания. Франко прождал пару минут, докуривая сигарету и допивая вино, потом заплатил бармену и вышел наружу. Забравшись в «фиат», он тронулся с места и, завернув за угол, въехал на безлюдную площадку напротив «Банко д’Италия». Темный «фиат» уже ждал его. Блондин сидел на переднем сиденье вместе с пассажиром, чье лицо было почти скрыто в тени. Франко опустил стекло. То же сделал и блондин. Дождь шел уже не такой сильный.

— Груз у вас? — спросил мужчина по-итальянски.

— Да, конечно. Как насчет оплаты?

Мужчина передал Франко большой конверт.

— Пересчитайте, если хотите. Но только побыстрее.

Франко кивнул и взял конверт через открытое окно, а потом посветил в конверт фонариком. Внутри были новенькие десятитысячные банкноты, и Франко поспешно их сосчитал.

— Коробку! — сказал мужчина.

Франко нагнулся, протянул руку и нажал на кнопку под приборной доской. Открылась панель. Это был его личный тайник; он устроил его сам, и обнаружить тайник было практически невозможно. Коробка туда едва поместилась. Он вытащил ее и поспешно протянул в окно. Коробка была настолько тяжелой, что Франко пришлось опереться на оконную раму. Блондин осторожно передал груз пассажиру, сидевшему рядом с ним.

— И не забудьте о нашей договоренности. Если возникнут какие-то проблемы, сразу же связывайтесь с нами, — сказал молодой человек.

— Это был последний груз? — спросил Франко.

— Да.

— Хорошо.

Блондин резко повернулся к Франко, видимо, почувствовав что-то в интонации итальянца.

— А что, были проблемы?

— Нет, все обошлось. Таможенник… он очень дотошно осматривал контейнер, ну, вы понимаете, о чем я?

В голосе блондина послышалась паника.

— Но он же ничего не нашел? Ни о чем не догадался?

— Вы думаете, я бы здесь находился, если бы он догадался? — Франко покачал головой. — Нет… я завязываю с контрабандой. Не хочу больше рисковать. Теперь буду заниматься только своей работой. Если захотите еще что-нибудь провезти, Франко не звоните, о’кей?

— Думаю, это мудрое решение, — произнес блондин.

— Я тоже так думаю, амиго, — сказал Франко, заводя машину. — Чао.

Глава 19

СТРАСБУРГ. ПЯТНИЦА, 9 ДЕКАБРЯ

Рейс из Асунсьона в Мадрид отменили, так что Фолькманн и девушка прилетели во Франкфурт около полудня. Они приехали домой к Фолькманну, и он оставил там девушку, а сам отправился в офис — писать предварительный отчет. Копию он отослал по почте Фергюсону, сделав пометку, что вернется на следующий день утром или в первой половине дня.

В пять они с Эрикой пообедали в небольшом ресторанчике неподалеку от набережной Эрнест, а потом пошли к нему домой. Разобрав вещи, он освободил для Эрики спальню, а затем налил бренди в два бокала.

Девушка выглядела усталой. Накануне вечером Санчес отвез их на небольшое кладбище, это было недалеко от города. Небо было безоблачным, а жара — невыносимой. Фолькманн с толстяком-детективом стояли под палисандром и ждали, пока девушка помолится.

Потом Санчес отвез их к дому в Ла-Чакарита, где были обнаружены тела. Кроме того, в тот день они еще поговорили с Мендозой и Торресом, но тем нечего было добавить к своим показаниям. Они также съездили в дом Царкина, и Фолькманн все осмотрел: ухоженные газоны, картины на стенах, открытый сейф за картиной в кабинете, прохладные мраморные полы, создававшие эхо, когда они ходили по дому, а также сверкающие люстры. Сотрудники Санчеса снова обыскали все комнаты — от пола до потолка, — но так ничего и не нашли.

В аэропорту Санчес пообещал как можно быстрее переслать в Страсбург отчет о подробностях жизни Царкина. Его сотрудники все еще разбирались с документами в иммиграционной службе.

— Я надеюсь получить хоть какую-то новую информацию в течение следующих суток, — сказал Санчес, провожая их до пропускника.

Эрика Кранц поблагодарила детектива, и тот, улыбнувшись, сказал Фолькманну:

— Присматривай за ней, амиго. Удачи вам и берегите себя.

В самолете Эрика спросила Фолькманна, почему его ведомство заинтересовалось Винтером. Когда он ответил на ее вопрос, она никак не отреагировала, а только кивнула и отвернулась к окну.

Дома у Фолькманна она казалась подавленной и уставшей. На красивом лице были заметны следы страданий. Фолькманн сказал, что ей неплохо было бы остаться в Страсбурге, на тот случай, если Фергюсон захочет с ней поговорить. Она приняла его предложение остановиться у него, а не в гостинице.

Когда она пошла спать, Фолькманн налил себе еще бренди. За окном было темно, и вдалеке виднелся освещенный шпиль готического собора. Тут не было той чудовищной жары, из окна дул прохладный ветерок.

Фолькманн сидел, потягивая бренди, чувствуя, как по телу разливается усталость. Он слышал, как девушка беспокойно ворочалась во сне, и вспомнил о жаре и джунглях. О вчерашнем дне. О белом доме и очень давней фотографии незнакомой женщины.

Интересно, что скажут обо всем этом Фергюсон и Петерс?

Они были втроем в теплом кабинете — Петерс и Фолькманн устроились напротив Фергюсона, сидящего за столом.

Магнитофон рядом с Фергюсоном был включен.

Запись закончилась, и Фергюсон выключил магнитофон, покачав головой.

Он прокрутил одну фразу несколько раз.

Sie werden alle ungebracht. Их всех нужно убить. Они слушали и слушали эти слова, чтобы убедиться в том, что не ошибались. Мягкий, но отчетливый голос говорившего явственно произносил именно эту фразу.

На столе Фергюсона лежали три фотокопии, сделанные полицией в Асунсьоне, и Фергюсон с интересом их рассматривал. Главные действующие лица этой истории. На одной фотографии были изображены Дитер Винтер и старик по имени Николас Царкин. Снимок сделан при помощи длиннофокусного объектива. Еще была фотография одного Царкина, напоминавшая снимок для паспорта. Жестокие глаза, тонкие губы, худощавое лицо. Третья фотография была копией черно-белого снимка женщины, обхватившей правой рукой руку мужчины. «Наиболее впечатляюща тут фашистская повязка», — подумал Фергюсон.

Надев очки, он взял копию снимка красивой блондинки и внимательно стал ее изучать. К копии снимка была прикреплена бумажка — Фолькманн написал на ней дату, указанную на обороте оригинального снимка. Фергюсон вписал дату карандашом в конце отчета Фолькманна. 11 июля 1931 года.

Кроме того, он поставил много пометок и вопросов на полях отчета, указывая на то, что нужно было прояснить, когда вернется Фолькманн.

Сейчас Фергюсон снова просмотрел отчет. Его содержание было весьма любопытным. Фолькманн не упустил ни мельчайшей детали при описании дома в Чако. Подняв голову, Фергюсон посмотрел на Фолькманна.

— Пожарище… его исследовали?

Фолькманн немного наклонился вперед. Он все еще был уставшим, но в глазах светился живой интерес.

— Люди Санчеса сделали предварительный анализ остатков. В основном это были документы и фотографии. А также дерево и картон. Ну, еще остатки еды. Консервы. В доме и в надворных постройках ничего не осталось. Каждую комнату буквально вылизали. Независимо от причин этого, независимо от того, кто эти люди, они хотели, чтобы не осталось ни единого следа их пребывания там. — Фолькманн покачал головой. — Я никогда еще не видел ничего подобного, сэр. Такое ощущение, будто весь особняк простерилизовали. Будто тот, кто жил в этом доме в Чако, прошелся повсюду со щеткой и все вычистил.

Фергюсон помолчал, выглянул в окно, а потом повернулся и сказал:

— Пока не будем обсуждать того, что касается особняка в Чако. Главное, конечно же, определить, как это связано с Винтером, с его смертью.

Том Петерс наклонился вперед.

— Можно я выскажу предположение, сэр?

— Конечно. — Фергюсон улыбнулся.

— В отчете по убийству в Берлине говорится о том, что при этом использовалось оружие, изготовленное в Южной Америке. Мы знаем, Что Винтер был там. И не один раз, а по крайней мере восемь.

— Продолжайте, — подбодрил его Фергюсон.

— Мы знаем, что, как при убийстве Винтера, так и при убийстве бизнесмена в Гамбурге год назад, использовалось южноамериканское оружие. Мы также знаем, что многие террористические группы получают оружие именно оттуда, так как русские оружием больше не торгуют. — Петерс, замявшись, посмотрел на Фолькманна. — К тому же в Монтевидео перевозились какие-то грузы. Конечно, предполагать можно что угодно, сэр. Но речь может идти и о контрабанде оружия. Это вполне логичное объяснение того, зачем Винтер ездил в Южную Америку.

Вздохнув, Фергюсон встал и подошел к окну.

— Да, это логично. Но все же заключение умозрительное. И боюсь, это не объясняет того, почему Винтера убили в Берлине. — Приподняв бровь, Фергюсон посмотрел на Фолькманна. — Как вы думаете, что это мог быть за груз, Джозеф?

Фолькманн немного помолчал.

— Сложно сказать, сэр. Возможно, оружие или наркотики. Или же драгоценные металлы. Но если речь идет об изготовлении наркотиков, и Родригес перевозил их, то дом в Чако для этого не использовался. Мы обнаружили бы химические вещества, используемые при производстве и переработке наркотиков, сохранились бы хотя бы их следы. — Фолькманн покачал головой. — Но следов соответствующих химических веществ или наркотиков в особняке обнаружено не было. — Фолькманн взглянул на Петерса. — То, что говорит Том, вполне возможно, сэр. Но доказательств в пользу этой версии у нас нет.

— А что насчет территории вокруг особняка? Ее проверили?

— Санчес попросил местную полицию проверить прилегающую территорию в радиусе трех километров. В двух километрах от дома обнаружили поле, которое можно было использовать как временную посадочную площадку. На поле были глубокие следы от шин, а в верхнем слое почвы были обнаружены следы машинного масла. Вот и все. Это могла быть площадка, где приземлялся Родригес.

— А самолет, которым пользовался Родригес, проверяли на следы наркотиков?

— Его ДС-4 был обнаружен и конфискован в Асунсьоне. Санчес отправил его на экспертизу.

— И?

— Там, в грузовом отсеке, были обнаружены незначительные следы кокаина. — Фолькманн посмотрел на Фергюсона, качая головой. — Но это ничего не доказывает. По словам Санчеса, Родригес в перерывах между основной работой мог совершать десятки перелетов, выполняя поручения других клиентов, перевозя наркотики.

Фергюсон вздохнул и взял со стола папку. В ней находился оригинал и две копии отосланного по факсу отчета из Асунсьона, который он получил час назад. Он решил сначала обсудить отчет Фолькманна, а уже потом показать своим сотрудникам этот отчет. Открыв папку, он вытащил содержимое.

— Час назад я получил отчет из Парагвая. Он на английском. Я думаю, лучше вам сначала его прочитать, а потом мы продолжим обсуждение. Тут копии для каждого из вас. Однако боюсь, эти сведения лишь усугубляют тайну, а не проясняют ее.

Фергюсон передал копии отчета с грифом «Совершенно секретно» Фолькманну и Петерсу. Это был тот самый отчет, который обещал прислать Санчес. Фолькманн взял листы и начал медленно читать отчет.

Главе британского отдела DSE

От капитана Веллареса Санчеса. Гражданская полиция, Парагвай.

Тема: Визит Вашего сотрудника Дж. Фолькманна и результаты его расследования.

Статус: Совершенно секретно.

По результатам проведенного расследования сообщаю нижеследующее:

(1) Особняк в Чако, осмотренный Вашим сотрудником, является частной собственностью, как и прилегающая территория площадью около четырехсот акров. Земля была приобретена и зарегистрирована на имя Эрхарда Шмельца в декабре 1931 года, через месяц после того, как сеньор Шмельц, его жена Инге и сын Карл эмигрировали в Парагвай. Согласно архивным данным, Эрхард Шмельц родился в Гамбурге в 1880 году, а его жена — в 1881. В иммиграционном архиве имеются сведения о том, что Шмельц во время Первой мировой войны служил в немецкой армии. Его состояние при въезде в Парагвай составляло 5000 долларов США.

Особняк в Чако был одним из нескольких приобретенных сеньором Шмельцем имений в Парагвае. Шмельц начал скупать недвижимость в декабре 1931 г., другие его владения находились вне региона Чако. Земля, принадлежавшая ему в Чако, до 1949 года использовалась для производства древесины квебрахо. Сеньор Эрхард Шмельц погиб в автокатастрофе в Асунсьоне в 1943 году.

Согласно полицейским архивам, с декабря 1931 г. по январь 1933 г. Эрхард Шмельц получал из Германии крупные суммы. С февраля 1933 деньги пересылались в Асунсьон через немецкий Рейхсбанк с интервалом ровно в шесть месяцев. Каждый раз переводилась сумма, эквивалентная 5000 долларам США. После смерти Шмельца счет был переоформлен на его жену. Перечисления прекратились в феврале 1945 г.

Так как не на все наши запросы мы получили ответы, у нас нет информации о том, кто является владельцем особняка в Чако в настоящий момент. Жена сеньора Шмельца умерла в 1943 году. Согласно документам на собственность, недвижимость перешла сыну Шмельца Карлу, родившемуся в Германии в июле 1931 г. В иммиграционной карте не было указано его место рождения, и в гражданских ведомостях нет ни одной фотографии Карла Шмельца. Его местонахождение на данный момент не известно.

(2) Была получена следующая информация, касающаяся сеньора Николаса Царкина:

Сеньор Николас Царкин прибыл в Асунсьон из Рио-де-Жанейро 8 ноября 1946 года и через два дня подал заявление на получение парагвайского гражданства.

В иммиграционной карте местом его рождения значится Рига, Латвия, родился он в 1911 году. Когда он прибыл в Парагвай в 1946 году, его состояние составляло 20000 долларов США. В заявлении сеньор Царкин назвал себя военным беженцем и бизнесменом. Через неделю после подачи заявления он получил парагвайское гражданство.

Довожу до вашего сведения, что заявления на получение гражданства в то время были двух видов: одно официальное и второе — для картотеки сегуридад, тайной полиции, в котором содержалась более конфиденциальная информация. После войны в Южную Америку из Европы приехало много беженцев. Парагвайское правительство в то время было настроено пронемецки и предоставляло убежище бывшим фашистам, в особенности тем, кто имел достаточно иностранной валюты или золота. В зависимости от влиятельности и финансового статуса некоторым субъектам помогали разработать легенду и получить участок земли в Парагвае. Что касается сеньора Николаса Царкина, его досье действительно есть в архиве сегуридад. Я просмотрел его дело, но снять с документов копии мне не разрешили. Однако в досье приводились следующие факты:

(A) Николас Царкин родился не в Риге, а в Берлине, в 1911 году.

(Б) Настоящее имя Царкина — Генрих Раймер.

(B) В 1945 г., на момент окончания войны, он был майором Лейбштандарта дивизии СС.

(Г) Согласно надежным источникам, использовавшимся в тот момент, когда заводилось дело на Царкина, он совершил ряд военных преступлений на прифронтовых территориях во время боевых действий с Россией и союзниками и в связи с этим разыскивался правительствами России и стран-союзников. Необходимо отметить, что за весь период жизни в Парагвае у Царкина ни разу не было неприятностей с полицией. Никаких запросов по поводу его экстрадиции не поступало. Он вел себя образцово и добился больших успехов в бизнесе, скрывая свое прошлое.

Царкин стал в Парагвае преуспевающим человеком. Его бизнес — импорт и экспорт оборудования и запчастей к нему. Кроме того, он занимался перепродажей ферм в сельской местности, которые впоследствии использовались для выращивания скота и производства мяса. Царкин был холост. Никакого отношения к собственности Шмельца Царкин не имел. Холдинговая компания Царкина шесть месяцев назад была продана коренному парагвайскому жителю.

(3) Иммиграционные архивы на приграничных пунктах до сих пор проверены, но на данный момент не выявлено никаких дополнительных иммиграционных карт сеньора Дитера Винтера, за исключением тех, которые уже были обнаружены.

(4) Еще одна интересная деталь. Военный радар в Байе-Негро, на северо-востоке Чако, зафиксировал незарегистрированный перелет вскоре после нашего прибытия в Чако. Оператор пришел к выводу, что это легкий самолет или вертолет. Неидентифицированный самолет отслеживался при его передвижении на северо-восток от бразильской границы к Корумбе, а потом сигнал был утрачен. Ведется дальнейшее расследование.

Конец передачи.

Санчес.

Фолькманн поднял голову. Он не заметил, когда Фергюсон встал из-за стола и подошел к окну.

Том Петерс тоже дочитал свой экземпляр отчета и теперь качал головой.

Фергюсон посмотрел на него.

— Как я уже говорил, все это только запутывает дело, не так ли?

— Вы думаете, это как-то связано со смертью Винтера? — спросил Петерс, переводя взгляд с Фолькманна на Фергюсона. — С фотографией женщины? С тем, что произошло с журналистом и девушкой?

— Возможно, — уклончиво ответил Фергюсон.

Фолькманн ничего не сказал. Он посмотрел в окно. Небо было серым. Снаружи было холодно, так холодно, что вполне мог пойти снег. Обернувшись, он увидел, что Фергюсон внимательно рассматривает копии фотографий, в первую очередь с изображением блондинки.

Фергюсон поднял голову и спросил у Фолькманна:

— Так вы говорите, Царкин заказывал тот номер в гостинице?

— Да, и этот номер, и все гостиничные номера, в которых останавливался Винтер в течение двух последних лет во время своих визитов в Парагвай. — Фолькманн немного помолчал. — Но это нам ни о чем не говорит, сэр. Разве что позволяет предположить, что Раймер был организатором встреч.

Фергюсон переплел пальцы.

— Я отошлю копию записи голосов в языковую лабораторию в Бэконсфильде для анализа. Вряд ли анализ синтаксиса и акцентов даст нам многое, разве что приблизительный возраст говорящих и их происхождение. Но это вполне может стать зацепкой. В конце концов, сейчас для нас все это — тайна, покрытая мраком. — Фергюсон помолчал, глядя в окно, а потом повернулся к своим собеседникам. — Однако прослеживается одна любопытная, хотя, возможно, и случайная, связь. Вы это, наверное, заметили, джентльмены?

Собеседники Фергюсона с удивлением смотрели на него. Он поднял руку, в которой держал копию фотографии молодой женщины.

— Эрхарт Шмельц, тот человек, о котором идет речь в отчете, начал получать деньги из Германии, из нацистского Рейхсбанка, в том же году, когда была сделана фотография, если судить по дате на обратной стороне снимка. — Фергюсон помолчал, его лицо с желтоватой кожей выражало удивление. Он медленно положил фотографию на папку. — Эрхарт Шмельц — личность весьма загадочная. Он прибывает в Парагвай из Германии, охваченной экономическим кризисом, в 1931 году с пятью тысячами американских долларов в кармане.

Фолькманн взглянул на Фергюсона. В отчете Санчеса содержалась одна деталь, которая беспокоила его, еще одна ниточка, связывающая Царкина и отца Эрики Кранц. Он предполагал, что остальные тоже заметили это, но никто не решился высказать свои соображения вслух.

— А что сказал Холльрих, когда вы показали ему отчет? — спросил Фолькманн.

— А я ему его не показывал, — ответил Фергюсон. — Учитывая неоднозначность сегодняшней ситуации, я не уверен, что немцы станут скрупулезно заниматься этим делом. В итоге эта папка будет просто пылиться на полке. Кроме того, сейчас это дело нашей компетенции.

— Так как же мне действовать, сэр?

Фергюсон задумался.

— Груз, о котором идет речь на кассете. Возможно, это как-то связано с итальянцем, о котором упоминается в разговоре. Думаю, следует попросить итальянцев ужесточить проверку грузов, доставляемых из Монтевидео морским путем. Но так как мы не можем сообщить ничего конкретного, я не думаю, что это удачная идея. — Фергюсон замялся. — Есть другие предложения?

Подумав, Фолькманн сказал:

— Возможно, девушка знает студентов, которые дружили с Винтером в Гейдельберге. Людей с того же факультета, которые были с ним знакомы.

— Этим стоит заняться, — согласился Фергюсон.

— Вы хотите, чтобы я занимался этим один? — спросил Фолькманн.

— Пока да. Возьмите с собой девушку, если она не будет возражать. Она может нам помочь, используя свои связи в университете. Кстати, не забывайте о ее профессии и объясните ей, что это тайная операция. Если вам потребуется какая-либо помощь, сообщите мне об этом.

Фолькманн медленно встал.

— Фотографии, сэр… Мне хотелось бы получить их копии.

— Да, конечно, я направлю запрос в лабораторию.

— А что насчет Эрхарда Шмельца?

Фергюсон поднял голову.

— А что такое?

— Есть возможность проверить его происхождение? Это может дать нам зацепку. Поскольку он часто получал деньги из немецкого Рейхсбанка, мы можем кое-что выяснить о людях, проживающих в этом доме.

Фергюсон кивнул.

— Хорошо, я попрошу Тома отослать запрос в американский Центр документации в Берлине. Конечно, Шмельц покинул Германию до того, как к власти пришли фашисты. Но кто знает? Учитывая его связь с Рейхсбанком, можно предположить, что он мог быть членом национал-социалистической партии, и тогда в Центре документации на него заведено дело. Я также запрошу информацию по Раймеру, он же Царкин, — тогда подтвердятся сведения, полученные из Асунсьона. Если то, о чем сообщил Санчес, правда, то у них должны быть такие данные. Лейбштандарт СС. Это та же дивизия СС, в которой служил отец девушки, я прав?

— Да, сэр.

— И вот еще что. Вы доверяете этой девушке?

— В каком смысле?

— Она знала Винтера по университету. Ее отец и Раймер служили в одной дивизии СС. Я не удивился бы одному совпадению, но, так как их уже два, у меня возникают определенные сомнения. К тому же существует и третье совпадение.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Она была в Южной Америке и хорошо знала того журналиста. Как вы считаете, она рассказала нам все, что ей известно?

Фолькманн покачал головой.

— Не могу знать, сэр.

Фергюсон кивнул, давая понять, что совещание закончено.

— Хорошо, на этом и остановимся. Удачи, Джозеф. И оставайтесь на связи, чтобы я мог информировать вас, если что-нибудь получим из Асунсьона.

Фолькманн встал и вышел из кабинета. Когда дверь за ним закрылась, Фергюсон посмотрел на Петерса.

— Как вы думаете, он справится?

— Простите, сэр?

— Ну, вы же знаете, как Фолькманн ненавидит немцев.

Петерс пожал плечами.

— Вы предпочли бы, чтобы этим занялся я?

— Нет. Фолькманн хорошо владеет языком, и у него есть опыт. Я думаю, что мы пока оставим это дело за ним. Кстати, эта девушка сейчас живет у него.

Петерс удивленно поднял брови.

— Да, а кто это предложил?

— Фолькманн сам так решил. — Фергюсон улыбнулся. — Либо он уже не так категоричен, либо действительно не доверяет этой девушке и хочет быть к ней поближе.

— Вы хотите сказать, что она что-то скрывает? Не рассказывает нам всего?

— Думаю, да. Но тогда возникает вопрос, зачем она сама к нам пришла. И почему она настаивала на том, чтобы этим делом занималось исключительно DSE, а не федеральная полиция? — Фергюсон помолчал. — Что-то тут не так, Том. И мне это не нравится. — Он посмотрел на Петерса. — Кстати, как она выглядит?

— Девушка? Сногсшибательно. Чтобы хоть раз увидеть такое тело, можно ползти к ней по битому стеклу.

Фергюсон улыбнулся.

— Это все на сегодня, Том.

— Хорошо, сэр.

Восточный ресторанчик в Пти Франс был практически пуст, если не считать их двоих.

Светлые волосы девушки рассыпались по плечам. Она сделала Макияж, надела голубой свитер и черную юбку, а на ногах у нее были черные чулки.

Возле их столика суетился официант, подавая мясо с хрустящей корочкой и овощи. И бутылку сотерне в ведерке со льдом.

Фолькманн рассказал ей об отчете Санчеса, подчеркнув, что это конфиденциальная информация. Он наблюдал за выражением ее лица, рассказывая о прошлом Царкина, о владельце особняка в Чако и о том, что его сотрудники теперь копаются в прошлом Шмельца и Раймера. Эрика Кранц явно была удивлена, а потом она нахмурилась.

— Но ведь контакты Рейхсбанка с Эрхардом Шмельцем осуществлялись давно…

— Все равно это нужно проверить. Возможно, что совпадение дат — на фотографии и первого перечислении денег Шмельцу — это не случайность. Кроме того, мы сможем что-нибудь выяснить о сыне Шмельца, ведь кроме имени мы о нем ничего не знаем.

Поставив стакан, девушка посмотрела на Фолькманна.

— Я не понимаю — вы хотите сказать, что в архивах хранится информация такой давности?

Фолькманн объяснил, что о прошлом таких личностей, как Раймер, можно узнать двумя способами. В Германии в свое время были созданы две службы, располагающие данными о бывших нацистах и офицерах СС. Одна служба — Берлинский центр документации — находилась в Целендорфе. Это была американская организация, финансировавшаяся немецким правительством. Там хранился архив национал-социалистической партии. В 1945 году американские войска захватили почти все документы, содержащие информацию о людях, служивших в СС, и членах национал-социалистической партии. Эти документы и многие другие хранились в Берлине в специальных подземных архивах. Они использовались во время денацификации при расследовании военных преступлений и для определения того, кто из граждан Рейха был членом нацистской партии. Вторая организация курировалась исключительно немецким правительством. Это небезызвестная «Комиссия Цет», она находилась в маленьком городке Людвигсбург в Вюрттемберге. В организации работали самоотверженные детективы и юристы, задачей которых было расследование преступлений и предъявление обвинений известным военным преступникам. Если Берлинский центр документации являлся фактически архивом документов национал-социалистической партии и СС, то «Комиссия Цет» действительно преследовала фашистов, в частности эсэсовцев, виновных в военных преступлениях и массовых убийствах. Большинство документов, хранящихся в этой организации, были копиями берлинских документов. Но так как большинство разыскиваемых за военные преступления на данный момент уже умерли или были осуждены, или в свое время сумели скрыть следы преступного пошлого, то финансирование этой организации федеральным правительством постепенно уменьшалось и проект «Комиссия Цет» постепенно сворачивали.

Фолькманн посмотрел на девушку.

— Итак, документы, содержащие информацию о большинстве бывших фашистов или эсэсовцев, могут находиться либо в Людвигсбурге, либо в Берлине, но так как в Берлине хранятся оригиналы всех документов, мы имеем шанс найти там то, что нас интересует. Возможно, там и нет ничего об Эрхарде Шмельце, поскольку он уехал из Германии до того, как фашисты пришли к власти, но попробовать стоит.

Девушка, замявшись, отвернулась, а потом посмотрела ему в глаза.

— Самолет, о котором писал Санчес в своем отчете. Санчес не может выяснить, где он приземлился?

Фолькманн пожал плечами.

— Если он приземлился не в аэропорту, то вряд ли это возможно. К тому же это мог быть вертолет. В таком случае он мог приземлиться где угодно, даже на небольшом пятачке. Мы исходим из того, что на нем летели люди, обитавшие в том доме в Чако. Но возможно, что это не так.

Девушка заправила прядь волос за ухо.

— Так что настоящих зацепок у нас пока нет?

— Может быть, и нет. А что насчет друзей Винтера по университету?

— Это вы о чем?

— Люди, близкие к Винтеру, — пояснил Фолькманн. — Вы не общались с кем-либо из них в Гейдельберге?

— У меня был другой круг общения. Но я знаю пару девочек из компании Винтера. А что?

— А вы знаете кого-нибудь, кто был с ним близок в Гейдельберге?

Девушка задумалась.

— Один парень по имени Вольфганг Любш из Баден-Бадена был, по-моему, близким другом Винтера. Я часто видела, как они гуляли вместе в центре города.

— Вы не знаете, где этот Любш сейчас?

Эрика покачала головой.

— Нет, но я хорошо знала его девушку, Карен Хольфельт. Несколько месяцев мы с ней вместе снимали комнату. По-моему, она живет в Майнце.

— Вы думаете, что сможете ее найти?

— Я могла бы созвониться со своими старыми подружками. Может быть, она уже рассталась с Любшем. Но если я разыщу ее, что мне ей сказать?

Фолькманн немного подумал.

— Можете сказать ей, что вместе с коллегой работаете над статьей для одного из ваших журналов. Судьбы студентов Гейдельбергского университета. Скажите ей, что хотите поговорить с Любшем лично, что вы встречались со многими бывшими студентами. Но сильно на нее не давите. Если не сможете найти девушку через своих друзей, я попробую ее разыскать по своим каналам. — Фолькманн помолчал. — Может быть, вы еще кого-то помните, кто мог знать Винтера?

Девушка немного подумала, а потом сказала:

— Был еще один парень, которого я помню. Его звали Герман Борхардт. По-моему, они с Винтером были друзьями, но он в университете надолго не задержался. Его отец был крупным бизнесменом, владельцем сети клубов в кварталах красных фонарей в Гамбурге. По-моему, это в пригороде Святого Павла.

— А почему Борхардт бросил Гейдельбергский университет?

— Насколько я знаю, его отец умер, и он оставил учебу, чтобы заниматься клубами.

— Вы могли бы его найти?

— Думаю, да.

— Позвоните ему и устройте мне с ним встречу. Скажите ему, что я журналист и пишу статью и что мне хотелось бы пообщаться с ним. Постарайтесь больше ничего ему не говорить.

Фолькманн, задумавшись, рассматривал интерьер. Он долго молчал, а потом сказал:

— Мне хотелось бы задать вам один вопрос. Дом в Чако. Вы ничего странного там не почувствовали?

— В каком смысле?

— Я не имею в виду, в каком состоянии был оставлен дом. Я имею в виду ощущения. Атмосферу.

Девушка опустила вилку, и Фолькманн заметил, что выражение ее лица изменилось.

— Что-то я почувствовала. Но мне это сложно объяснить. Маленький домик, стоящий рядом с фазендой… Я помню, как вздрогнула, войдя внутрь, хотя день был жарким. — Эрика Кранц пожала плечами и задумалась. — Такое ощущение, будто я вошла в дом, где кто-то умер. — Она посмотрела Фолькманну в глаза. — Вы это имеете в виду?

— Возможно, я не уверен.

— Это важно?

Фолькманн пожал плечами и улыбнулся.

— Нет. Это не важно. Забудьте.

После того как официант собрал и унес тарелки, девушка наклонилась вперед и коснулась руки Фолькманна.

— Я так благодарна вам, Джордж. Спасибо за помощь.

Фолькманн смотрел в ее голубые глаза, на ее прекрасное лицо. Он не знал, искренне ли это было сказано или просто она была хорошей актрисой.

Он проснулся от того, что в соседней комнате звонил телефон. В гостиной было темно, окно было открыто, а занавески развевались от легкого ветерка. Включив бра, он взглянул на часы. Была полночь. Одевшись, он вышел в холл.

У телефона сидела девушка, а рядом с ней лежал открытый блокнот. Она выглядела уставшей, очевидно, она так и не ложилась спать.

— Я сделала много телефонных звонков. Мне удалось достать номер одного из клубов Борхардта у моего знакомого репортера из Гамбурга. Я позвонила туда, и мне сказали, что Борхардта нет, но я могу перезвонить завтра. Когда я объяснила, что это срочно, мне дали домашний номер его секретарши, и я ей позвонила.

— И что она сказала?

— Она рассердилась из-за того, что ее беспокоят дома. Она сказала, что Борхардт уехал по делам в Мюнхен и вернется только послезавтра. Я объяснила ей, что я журналистка и старая знакомая Германа по университету. Я сказала, что одному моему коллеге необходимо поговорить с ним, чтобы получить информацию для написания статьи, и что это очень важно. Она ответила, что днем он занят, но после шести будет в одном из своих клубов на Рипербан под названием «Барон», если вы захотите с ним встретиться. А еще она сказала, что передаст ему мое сообщение.

— А вам удалось что-нибудь узнать о Вольфганге Любше?

Эрика кивнула.

— Одна моя знакомая по Гейдельбергскому университету… подруга Карен… дала мне ее номер телефона. Я позвонила, но она мало что мне рассказала. Похоже, она боялась со мной говорить.

— Почему?

— Она сказала, что Любш сейчас ни с кем не хочет контактировать. У меня такое ощущение, что он скрывается.

— А ваша подруга сказала, почему он так себя ведет?

— Нет. Она не стала объяснять, а я не расспрашивала ее.

— А где Любш сейчас?

— Я не знаю.

— Как же нам с ним связаться?

— Я рассказала Карен о статье, пообещала, что имя Любша не будет упоминаться, что эта статья для меня очень важна. Тогда Карен сказала, что позвонит Любшу и узнает, согласен ли он встретиться. И вот только что она перезвонила и сказала, что все устроила.

— Так когда же мы с ним встретимся?

— У меня есть название бара. Это в старом винодельческом городке, который называется Рюдесгейм, — это на Рейне, в часе езды от Франкфурта. Завтра в четыре часа нам надо ждать его в баре под названием «Вайссес Россль». Карен попросила меня не впутывать в это дело посторонних. Я пообещала ей, сказала, что она может мне доверять.

Дождавшись, когда девушка уйдет в свою комнату, и напоследок окинув взглядом ее длинные стройные ножки, Фолькманн позвонил дежурному ночной смены Жану де Ври и запросил информацию о Любше из Баден-Бадена, выпускнике Гейдельбергского университета. Де Ври пообещал связаться с ним в восемь утра.

Положив трубку, Фолькманн подошел к книжным полкам. Найдя атлас «Таймс», он стал перелистывать страницы. Открыв нужный разворот, он, поводив по листу пальцем, нашел местечко между Парагваем и Бразилией под названием Байя-Негро, где, по словам Санчеса, радар засек сигнал. Если судить по карте, это был небольшой приграничный городок на берегу реки Парагвай. Неизвестно, продвинулся ли Санчес в своем расследовании, но Фолькманн знал, что если всплывет какая-нибудь новая информация, то Санчес с ними свяжется.

Поставив атлас на полку, он пошел в гостиную и, достав из кобуры пистолет — девятимиллиметровую «беретту», — проверил его. В пластиковом пакете была полная обойма патронов и дополнительный магазин. Оружие и запасной магазин он положил в шкафчик у кровати, а кобуру — на стол. Потом он сел у окна и снова начал перечитывать запись разговора с кассеты. Закончив, он поднял голову и посмотрел в окно. Снаружи, очевидно, было холодно, шел дождь, и капли стекали по стеклу. Прикурив сигарету, Фолькманн медленно втянул дым в легкие.

Глава 20

РЮДЕСГЕЙМ. 10 ДЕКАБРЯ, 15:00

Город стоял на Рейне. Лабиринт узких мощеных улочек с уютными кафе.

Летом этот очаровательный городок виноделов был полон туристов, берега Рейна оживали благодаря людным гостиницам и баржам, перевозившим туристов по реке. Но зимой сюда туристы из соседних городов и деревушек приезжали отдохнуть лишь на выходные.

Сначала они заехали домой к Эрике, чтобы проверить почту и взять необходимую одежду, а потом выехали на автобан до Майнца и свернули с него к Рюдесгейму. Миновав множество сонных деревень, рассеянных по Рейнской долине, около трех пополудни они прибыли в этот городок.

Фолькманн поколесил по Рюдесгейму, чтобы сориентироваться, а затем, спустившись к набережной, припарковал свой «форд» недалеко от вокзала. «Беретту» и удостоверение сотрудника DSE он спрятал под сиденьем водителя. С собой он взял журналистское Удостоверение.

На набережной стояли связанные все вместе несколько широких туристских паромчиков — зимний сезон. Приближение Рождества Не ощущалось, правда, в витринах магазинов были вывешены новогодние гирлянды и на центральной площади — Платце — стояла гигантская елка, цветные лампочки на ней мигали в сгущающихся сумерках.

Они прошли узкими мощеными улочками до центра старого городка. Большинство Weinstuben[18] были закрыты, но им удалось отыскать кафе, где они заказали кофе и свежие булочки.

На девушке был свободный шерстяной свитер, синяя курточка, джинсы и кроссовки. Волосы она собрала на затылке в хвост, и к тому же обошлась без косметики, но ее лицо все равно было прекрасным.

Они пили кофе, когда Фолькманн попросил:

— Опишите мне Любша, пожалуйста.

Девушка пожала плечами.

— Такие редко нравятся женщинам. Низенький. Худой. В очках. Рыжеволосый. Он казался ранимым и в то же время высокомерным, если вы понимаете, о чем я. Мечтатель. Но талантливый. Очень талантливый. — Она помолчала. — Это вам поможет?

Фолькманн улыбнулся.

— Да, этого вполне достаточно. А ваша подруга Карен все еще встречается с Любшем?

Поколебавшись, девушка сказала:

— У меня такое ощущение, что она все еще с ним. Наверняка так и есть, раз она смогла с ним связаться. — Она улыбнулась. — Кроме того, Карен всегда нравилось спать с умными мужчинами. По-моему, еще в Гейдельберге она считала, что если будет спать с талантливыми студентами, то вберет в себя много ценного благодаря явлению осмоса. Может быть, так и происходило, однако у нее была репутация сердцеедки. Зная Карен, можно не сомневаться — она, скорее всего, продолжает спать с Любшем, хотя и вышла замуж.

— Расскажите мне о ней.

— У них с мужем совместный бизнес, офис в центре Майнца. И фамилия у нее уже не Хольфелд, а Гриз.

— А что за бизнес?

— Кожаная одежда. — Эрика улыбнулась. — Они изготавливают одежду для стриптизерш и людей шоу-бизнеса, которые предпочитают определенный стиль. По словам Карен, часть их изделий смотрится весьма вызывающе, но бизнес процветает.

— А на каком факультете она училась?

— Она изучала политологию, как и Любш.

— Кажется, ваша подруга выбрала не тот факультет.

Эрика улыбнулась.

— Да нет. Карен интересовалась политикой. К тому же она всегда была очень сексуальной штучкой. Многие парни из университета были рады помочь ей подготовиться к зачету за услуги в постели.

— Расскажите мне об учебе в университете. Вы говорили, что в то время, когда вас навещал Руди, существовали группы, в которых поддержали бы идеи Винтера.

— Вы о его отношении к иммигрантам? Но он не был членом какой-либо организации, если вы это имеете в виду. По крайней мере, я об этом не знаю. Просто в своей компании студенты с правыми убеждениями могли поболтать об этом, в кафе, например.

— И о чем же они говорили?

Эрика пожала плечами.

— В основном о положении в стране. О том, что немецкий народ теперь — нация полукровок, как-никак пять миллионов иммигрантов! Когда они напивались, они обычно начинали отпускать колкости, если неподалеку сидели студенты, в роду у которых были иммигранты.

— Что еще вы помните?

Девушка отвернулась, а потом посмотрела ему в глаза.

— Когда они напивались, то начинали хором скандировать: «Германия — для немцев!» Пару раз в кафе я видела, как такие студенты вскидывали руки в фашистском приветствии. Но на это никто не обращал внимания. По-моему, большинство студентов считали это глупостью. Сейчас так относятся к бритоголовым, которые поддерживают республиканскую партию.

— Это происходило только в Гейдельберге?

— Нет, я думаю, в других университетах было то же самое. Но это никогда не приобретало характера массового движения.

— А что об этом думало руководство университета?

— После того как на этих студентов стали жаловаться, с ними, должно быть, побеседовали, потому что подобные акции прекратились. К тому же у них практически не было поддержки, а к последнему курсу у них вообще не осталось сторонников.

— А потом?

— Что вы имеете в виду?

— После того, как эти люди окончили университет? Вы с ними сталкивались? У них были те же убеждения?

Эрика покачала головой.

— С моего факультета ни один человек не был в этом замешан. — Она улыбнулась. — Наши больше интересовались наркотиками, рок-музыкой и сексом. Про остальные факультеты ничего сказать не могу. — Еще раз улыбнувшись, она посмотрела на чашку у себя в руках, а потом, подняв голову, спросила: — А знаете, что странно?

— Что?

— Когда я разговариваю с вами, мне хочется заполнить тишину своими ответами на ваши вопросы. Довериться вам. А ведь я журналистка. Вообще-то это я должна спрашивать, такова моя стратегия. Вот только с вами так почему-то не получается. И вообще, глупо это все.

— Что?

— Я провела ночь в квартире мужчины, о котором ничего не знаю. Это для меня не характерно, Джо.

— А что же характерно?

Девушка улыбнулась.

— Ничего интересного, уверяю вас. У меня есть моя работа. Я люблю слушать музыку. Общаться с друзьями. Но работа — это главное. Боюсь, из меня не получится настоящей hausfrau[19].

— А парень у вас есть, Эрика?

Она покачала головой.

— Нет, сейчас никого нет. — Она пристально посмотрела на него. — А можно мне задать вам личный вопрос?

Фолькманн улыбнулся.

— Что бы вам хотелось узнать?

— Вам нравится ваша работа, Джо?

— Я хорошо умею выполнять свои обязанности.

— Так мог бы сказать военный в ответ на вопрос человека гражданского. — Она опять улыбнулась. — Но вот нравится ли вам ваша работа на самом деле?

— Да.

Он улыбнулся ей в ответ, но отвел взгляд, словно стараясь избежать дальнейших вопросов. За окном сгущались сумерки. На мощеных улочках зажигались фонари. Он сменил тему разговора.

— Прежде чем мы встретимся с Любшем, я должен вам кое-что сказать.

— Что?

— Он вовсе не этакий безобидный интеллектуал, каким вы его описали. Его разыскивает федеральная полиция. Он известный террорист.

Она удивленно смотрела на него.

— О чем вы говорите?

— Я собрал информацию о Любше. Он состоит в группе, действующей на территории между Швейцарией и Франкфуртом. Они входят в состав террористической организации «Красный восход». У того парня, которого вы знали по Гейдельбергу, теперь рыльце в пушку. Он замешан по меньшей мере в двух похищениях людей и убийстве предпринимателя во Франкфурте. Кроме того, он часто снимает деньги со счетов в немецких банках, не имея собственного счета.

Удивление девушки росло. Она не сводила с него глаз.

— Я не понимаю. Вы же попросили меня описать его…

— Я получил эту информацию по телефону. Времени ждать фотографию, затребованную у федеральной полиции, у меня не было.

Внезапно злость исказила ее красивое лицо.

— Почему Же вы мне раньше не сказали? Если то, что вы говорите о Любше, правда, то нам опасно с ним встречаться.

— Потому что вы ведь могли отказаться участвовать в этом, а сейчас он — наша единственная зацепка.

Девушка смутилась, от злости не осталось и следа.

— Если это поможет найти людей, убивших Руди, то я не боюсь с ним встретиться.

— Любш не узнает, что я работаю в DSE, если вы ему об этом не скажете. — Фолькманн протянул ей свое журналистское удостоверение. — Оно подлинное и станет подтверждением «легенды», которую вы рассказали Карен. Что бы ни случилось, придерживайтесь «легенды». Понимаете? Если Любш узнает, кто я, могут возникнуть неприятности.

— Какие неприятности?

Фолькманн улыбнулся.

— Наверное, он попытается меня убить.

Она побледнела и отвернулась.

— С вами все в порядке? — спросил Фолькманн.

— Да, все в порядке.

— Эрика, этого не произойдет, если вы сделаете так, как я говорю. Но если вы считаете, что не справитесь, вам лучше сказать мне об этом сейчас. В противном случае труп кого-то из нас, а то и обоих, в итоге окажется в Рейне. Я не взял с собой оружия. Любш при встрече проверит, вооружен ли я, в этом можете быть уверены. Так что мы оба рискуем. Но если вы хотите, чтобы я помог вам найти людей, убивших Руди, вам придется пойти на этот риск.

— А что произойдет, когда мы спросим Любша о Винтере?

— Зависит от ситуации, но, что бы ни случилось, придерживайтесь нашей «легенды».

Помедлив, девушка кивнула.

— Хорошо.

— Вы уверены, что справитесь?

— Да.

Он присмотрелся к ней повнимательнее, но страха на ее лице не увидел. Фолькманн посмотрел на часы, а когда он поднял голову, то заметил странный взгляд девушки. Она тут же отвернулась.

Через минуту он, расплачиваясь с официанткой, спросил у нее, как пройти к бару «Вайссес Россль».

Пивную они нашли через пять минут на набережной — древняя bierkeller[20] из темных бревен, пропахших копчеными сосисками и восковыми свечами.

Они были единственными посетителями, и Фолькманн предложил сесть за столик в глубине зала, недалеко от запасного выхода. Они заказали две порции шнапса.

Официантка едва успела поставить выпивку на стол, как в бар вошел чисто выбритый коренастый брюнет в серой ветровке. Заказав пиво, он сел у барной стойки и развернул газету.

Через несколько минут Фолькманн понял, что молодой человек за ними следит. Время от времени он поглядывал на улицу. Вспомнив описание Любша, Фолькманн решил, что этот человек совсем не похож на него, скорее всего, он был одним из людей Любша и явился, чтобы проверить их и подать знак.

Когда девушка-бармен вышла из-за барной стойки и отправилась в кухню, брюнет медленно встал и подошел к их столику, держа руку в кармане. Посмотрев на Эрику, он резко сказал:

— Вас зовут Эрика Кранц?

— Да.

Фолькманн почувствовал на себе колючий взгляд карих глаз брюнета.

— Вы Фолькманн?

Тот кивнул, и брюнет замялся, потом все-таки сказал Эрике:

— Вольфганг хочет, чтобы я вас обоих проверил. — Он криво улыбнулся. — Видите ли, это обычная мера предосторожности.

Мужчина бросил взгляд в сторону кухни.

— Если выйти через заднюю дверь, то вправо уходит тропинка. Допивайте. Я буду ждать вас там через две минуты. Когда будете подходить ко мне, выньте руки из карманов и прижмите их к бокам. У вас в руках я хочу видеть только удостоверения личности. Если кого-нибудь заметите, сделайте вид, что мы не знакомы, и молчите. Но не пытайтесь прятать руки в карманах или сделать какую-нибудь глупость. Вы меня поняли?

Эрика хотела было возразить, но брюнет предостерегающе поднял руку.

— Делайте как я говорю. Иначе встреча не состоится.

Мужчина вернулся к барной стойке, допил пиво и, сложив газету, помахал рукой девушке, которая как раз вышла из кухни. Фолькманн видел, как он вышел через парадную дверь, свернул направо и исчез. Фолькманн посмотрел на Эрику.

Она не паниковала.

— Допивайте, и будем делать то, что сказал этот мужчина. У вас есть удостоверение личности?

Кивнув, Эрика сунула руку в карман плаща и достала водительские права.

— Держите их в руке, как он велел.

Они допили, и Фолькманн пошел к выходу, а за ним и Эрика.

Дорожка за пивной была длинной, узкой и плохо освещенной. Они Дошли до маленького мощеного дворика. Где-то наверху горел свет. Они остановились, и Фолькманн увидел, что в пяти метрах от них начинается еще одна узкая дорожка, выходящая на улицу. У начала второй дорожки стоял брюнет, держа руки в карманах ветровки.

Когда они подошли, он тихо произнес:

— Идите направо. Быстро. Руки на стену. И не разговаривать.

Он посмотрел на Эрику.

— Вас мне тоже придется обыскать.

Мужчина грубо, со знанием дела ощупал их тела в поисках оружия. Закончив, брюнет разрешил им повернуться.

— Документы.

Они отдали ему документы, и брюнет тщательно осмотрел фотографии, сверяя их с лицами владельцев. Вернув документы, он посмотрел на Фолькманна.

— Вы приехали на машине?

— Да.

— За вами кто-нибудь ехал?

— Нет.

— Вы уверены?

— Думаю, да.

— Я спросил, уверены ли вы, Фолькманн?

— Насколько нам известно, никто за нами не ехал.

Брюнет помолчал, а потом сказал:

— Хорошо, следуйте за мной. Никаких вопросов.

Развернувшись, он повел их по дорожке.

Они вышли на узкую безлюдную улицу, молодой человек посмотрел налево и направо, а потом поднял руку. Из темноты послышался глухой рокот мотора.

Внезапно непонятно откуда появился большой серый фургон «мерседес». Подъехав к ним, он остановился. У сидевшего за рулем мужчины было лицо в оспинах. На нем был зеленый комбинезон.

Боковые дверцы фургона с грохотом открылись, на землю выпрыгнули двое молодых людей. Один из них держал в руке вальтер. Направив его на Фолькманна и Эрику, он приказал им забираться внутрь.

В «мерседесе» их толчками заставили сесть на пол. Дверь захлопнулась.

— Наденьте это.

Один из мужчин протянул Фолькманну и Эрике две черных маски. Вырезов для глаз на них не было, только маленькая прорезь для рта, чтобы можно было дышать.

Фолькманн замешкался, и брюнет, потеряв терпение, в ярости пнул его ногой в бедро.

— Надевайте! Быстро!

Фолькманн надел маску, Эрика сделала то же самое. Когда все вокруг поглотила тьма, брюнет сказал:

— Только попытайтесь дернуться или заговорить, и вам обоим крышка.

Дизельный мотор взревел, и «мерседес», дернувшись, поехал вперед.

Глава 21

Фургон свернул с горной дороги и покатил по лесистой долине. Было темно, фары освещали дорогу. Через пять минут водитель остановился у горной хижины. Он заглушил мотор, и боковая дверца «мерседеса» отодвинулась. Двое мужчин, сидевших в кузове, выбрались наружу.

Фолькманна кто-то схватил за руку и грубо вытащил из машины. Он почувствовал запах леса — тяжелый запах хвои — и услышал шуршание шагов по гравийной дорожке. Через несколько секунд его втолкнули в дверной проем.

Тут пахло уже по-другому: гнилью и протухшей едой. Деревянный пол ходил под ногами. Прошла почти минута, чья-то рука сорвала с головы Фолькманна маску, и внезапно поток света ослепил его.

Он часто заморгал. Рядом стояла Эрика. С нее тоже сорвали маску. Она быстро взглянула на Фолькманна, а потом посмотрела на молодого человека в очках с металлической оправой, стоявшего у окна с разбитыми стеклами.

На молодом человеке был темный пуховик, синие джинсы и поношенные белые кроссовки. Он был жилистым, невысокого роста, с трехдневной рыжей щетиной на щеках и подбородке. Рыжие волосы растрепались, он выглядел так, словно не спал уже неделю. Фолькманн решил, что он не похож на немца, за исключением разве что глаз — голубых глубоко посаженных глаз, которые напоминали бы глазенки нервного зверька, если бы в них не светилась надменность. Пуховик был расстегнут, из-за пояса торчал вальтер.

По выражению лица девушки Фолькманн понял, что она узнала этого человека, что это и есть Вольфганг Любш. Молодой человек неотрывно смотрел на них, но молчал. С мясницкого крюка, вбитого в потолок, свисала переносная газовая лампа. Вторая лампа стояла на деревянном столе в центре грязной комнаты, и на голые деревянные стены ложились тени.

«Скорее всего, мы в горной хижине, типичной berghütte[21]», — подумалось Фолькманну. Одна из многих тысяч хижин, рассеянных по холмам и долинам Германии. Такими обычно пользовались охотники и лесники, в них приезжали на выходные семьи, но этот домик был старым и, очевидно, заброшенным — чувствовался запах экскрементов и гнили.

Толстые балки нависали над головой, а из мебели тут были лишь старый сосновый стол в центре комнаты и четыре деревянных стула. Две двери вели в соседние комнаты. Судя по всему, хижиной уже давно не пользовались. Было безумно холодно.

Фолькманн видел через оконную раму яркую луну. Из окна дуло. Во тьме не было видно леса, но вдалеке можно было различить очертания холмов, покрытых снегом.

Они ехали в «мерседесе» где-то с полчаса, и вторую часть дороги машина шла в гору, так что Фолькманн предполагал, что они сейчас находятся где-то в горах Таунус, на север от Рюдесгейма, или же среди холмов Рейнской долины.

Молодой человек, стоявший у окна, посмотрел на Фолькманна.

— Не вздумай бежать, Фолькманн. Ты не пробежишь и пяти метров.

Двое парней из «мерседеса» стояли рядом с ним. У первого — высокого блондина — на плече висел автомат Калашникова — АК-47. Второй парень был коренастым и ниже ростом. Его нос с горбинкой, казалось, не раз ломали, а по лбу проходил зигзагообразный шрам. Этот человек явно любил подраться, и словно в доказательство этому сжимал в правой руке обтянутую кожей дубинку.

На столе лежал вывернутый бумажник Фолькманна, а рядом с ним — фотография блондинки, обнаруженная в Чако, смятые банкноты, французские права и журналистское удостоверение. Тут же валялось и содержимое сумочки Эрики.

Мужчина с дубинкой молча указал на стулья.

Когда Фолькманн и девушка сели, молодой человек в очках медленно подошел к столу. Внимательно рассмотрев предметы, разбросанные по столу, он немного поворошил пальцами бумаги и наконец поднял права Фолькманна. Несколько минут он пристально их рассматривал, а потом бросил обратно на стол.

Вытащив пачку сигарет из кармана куртки, он взял зажигалку «зиппо» и прикурил. Сделав затяжку, он посмотрел на Эрику.

Девушка молча встретила его взгляд.

— Эрика Кранц. Давно не виделись. Ты прекрасна, как всегда. — Он не сводил с нее глаз.

— Вольфганг…

— Прости, что пришлось препроводить вас сюда таким способом, но я уверен, что ты понимаешь: мне нужно быть осторожным, принимая гостей. — Любш улыбнулся. — Насколько я понимаю, ты ведь знаешь, почему я столь осторожен?

Эрика взглянула на мужчину с автоматом Калашникова, а потом перевела взгляд на Любша.

— Потому что ты террорист.

— Ну, это каждый воспринимает по-своему, не так ли? — Улыбнувшись, Любш снял очки и потер глаза. — Давай рассказывай. Почему ты хотела встретиться со мной?

— Я говорила Карен почему.

Надев очки, Любш покачал головой и снова улыбнулся.

— Не из-за какой-то же дурацкой статьи об университете, правда? — Любш снова отошел к окну. — В Гейдельберге было много других, более подходящих для тебя кандидатов, если бы дело было в статье. Кроме того, я никогда не считался столпом немецкого общества, да? — Любш неотрывно смотрел на нее. — Так что хватит прикидываться. Назови мне настоящую причину, по которой ты хотела со мной встретиться.

Помолчав, Эрика сказала:

— Нам нужна твоя помощь.

— Зачем?

Девушка посмотрела на Фолькманна, а потом снова перевела взгляд на Любша.

— Мы вместе пишем статью.

— Это Карен мне сказала. Вот только что это за статья? — спросил Любш. — Это же не та статья, о которой ты говорила Карен?

— В Берлине десять дней назад был убит мужчина. Когда мы учились в Гейдельберге, ты с ним общался.

— Кто?

— Дитер Винтер.

Любш помолчал, его лицо окаменело.

— Я читал об этом в газетах. И как это связано со мной? — спросил он наконец.

— Мы пытаемся выяснить, кто убил Винтера и почему.

— А почему вас так интересует смерть Винтера?

Эрика Кранц замялась.

— Мы думаем, что его смерть связана с другими убийствами.

— Вот как? А что же это за убийства?

И она рассказала ему о Руди, Винтере и нелегальных грузах. Любш глубоко затянулся дымом и пожал плечами.

— Кого-то убили на другом конце мира. Как это связано со мной?

— Полиция не знает, кто убил Винтера и почему. Я вспомнила, что в Гейдельберге с Винтером общался ты, и подумала, что ты можешь нам помочь. Возможно, ты знаешь кого-то, с кем мы могли бы поговорить о том, во что впутался Винтер или кто его друзья. Поэтому нам нужно было с тобой встретиться.

Любш отвернулся, а потом опять посмотрел на Эрику.

— Ты знаешь, что это за грузы из Южной Америки?

— Нет.

Любш постоял молча несколько секунд, а потом посмотрел на Фолькманна.

— А ты каким боком во все это впутан, Фолькманн?

— Мы вместе работаем над этой статьей.

Любш посмотрел на стол.

— У тебя французские водительские права, Фолькманн. Но ты не француз. И не немец. Правда ведь? По-немецки ты, конечно, говоришь отлично, но вот акцент… — Любш покачал головой. — То, как ты выговариваешь некоторые гласные, выдает тебя.

— Я англичанин.

Голубые глазки недоверчиво уставились на Фолькманна.

— А другой причины вашего интереса к Винтеру нет?

— А что, должна быть?

— Я задал тебе вопрос, Фолькманн. Отвечай.

— Другой причины нет.

Любш немного подумал, а потом кивнул.

Человек со шрамом поднял руку, и дубинка, просвистев в воздухе, словно меч, ударила Фолькманна по лицу. От сильного удара Фолькманн завалился назад, но мужчина поймал стул. Эрика закричала, и тут же чья-то рука зажала ей рот.

Фолькманн чувствовал боль от удара дубинкой. Подняв руку, он прикоснулся к челюсти, чувствуя, как распухает то место, где дубинка коснулось его лица. Любш внезапно схватил Фолькманна за волосы и запрокинул ему голову.

— Ты уверен, что другой причины нет, Фолькманн?

— Я же сказал…

Любш пристально смотрел Фолькманну в глаза.

— А теперь послушай меня, Фолькманн. Вы оба меня послушайте. Во-первых, я не помогаю всяким репортеришкам, которые выдергивают меня на встречу под предлогом глупой статьи. Во-вторых, я крайне негативно отношусь к людям, которые крадут мое время и подвергают меня риску. Я понятно объясняю?

Любш ждал ответа. Фолькманн молчал, и террорист резко дернул Фолькманна за волосы.

— Я тебе вопрос задал, Фолькманн. Я понятно объясняю?

— Да.

— Хорошо.

Любш ослабил хватку и повернулся к Эрике. Рука, зажимавшая ей рот, опустилась.

— Теперь ты. С Карен больше не связывайся. Фолькманн только что получил дружеское предупреждение. В следующий раз предупреждения не будет. Это вас обоих касается. И я хочу, чтобы вы оба кое-что поняли. Вынюхивая то, что имеет отношение к друзьям Винтера, вы подвергаете себя опасности. Если хотите остаться живыми, забудьте о нем и своей статье.

Любш кивнул мужчине с дубинкой, тот развернулся и вышел. Через несколько минут послышалось гудение мотора «мерседеса».

Мужчина с автоматом снял лампу с металлического крюка, торчащего из балки, и тоже вышел наружу. Послышалось хлопанье дверцы фургона.

Взяв вторую лампу, Любш пошел к двери. Остановившись в дверном проеме, он посмотрел на Фолькманна и Эрику.

— Запомните то, что я вам сказал. И скажите спасибо за то, что вы оба еще живы.

Любш выключил лампу, и домик погрузился в темноту. На гравиевой дорожке послышались шаги, а потом хлопнула дверца машины.

«Мерседес» отъехал от домика, гул мотора затих, и вокруг были только тишина, темнота и зловоние.

Они двинулись по дороге через лес, и через полчаса подошли к деревушке. На дорожном указателе было написано ее название — Кидрих. Было очень темно, и когда Фолькманн и Эрика зашли в первый попавшийся трактир, полдюжины посетителей удивленно уставились на них.

Девушка была бледной, у нее дрожали губы. Пока они шли через лес, одежда покрылась грязью. Они попытались не обращать внимания на взгляды людей. Фолькманн пошел в туалет и умылся холодной водой. Место удара распухло, и когда вода касалась кожи, было больно, но кровь не шла.

Когда он вернулся в зал, Эрика уже заказала два бренди, а Фолькманн попросил у трактирщика льда. Он положил пару кубиков в носовой платок, который протянула ему девушка, и прижал его к челюсти.

Трактирщик сказал им, что до Рюдесгейма двадцать километров и что в деревне есть такси, но когда Фолькманн позвонил, выяснилось, что такси всего одно и водитель повез местную девушку в Визбаден в больницу, а вернется только через полчаса. Трактирщик спросил у Фолькманна, все ли в порядке и не нужно ли вызвать врача, но Фолькманн отказался, и трактирщик отошел от них, пожав плечами, и не задавал больше вопросов.

Такси приехало только через час, и еще полчаса они ехали до Рюдесгейма. «Форд» все еще стоял на парковке у вокзала, и они отправились домой к девушке.

В ее квартиру они вошли около семи.

Взглянув на опухшее лицо Фолькманна, Эрика пошла в кухню и принесла несколько кубиков льда, завернутых в полотенце, и бутылку шнапса. Разлив шнапс по стаканам, она подала один стакан вместе со льдом Фолькманну и, сев на диван, стала смотреть, как он протирает лицо.

— С тобой все в порядке, Джо?

Фолькманн, кривившийся от боли, попытался улыбнуться.

— Да, конечно.

Она глотнула шнапса, и Фолькманн заметил, что у девушки дрожат руки.

— А ты?

Девушка вздрогнула.

— Я думала, что Любш нас убьет. Как ты думаешь, он говорил серьезно?

— Да.

— По-твоему, он что-то знает о Винтере?

Фолькманн положил на стол полотенце с кубиками льда и, взяв стакан, посмотрел на Эрику.

— Я думаю, Любшу есть что скрывать. Если бы он никак не был связан с Винтером, он все бы нам рассказал. И не стал бы нам угрожать.

— Как ты думаешь, почему он решил нас пугнуть?

— Не знаю, Эрика. Это только Любш может объяснить. Мне вот интересно, почему он спрашивал, не интересует ли нас Винтер по какой-то другой причине, кроме той, что ты назвала?

— Ты же не попытаешься снова с ним связаться, правда, Джо?

Взглянув на девушку, он покачал головой, глотнул теплого шнапса и поставил стакан на стол. Было больно.

— Такие люди, как Любш, второй раз не предупреждают. Если мы попытаемся связаться с ним еще раз, он выполнит свое обещание.

— Так что же нам теперь делать?

Фолькманн задумался.

— Я хочу, чтобы ты завтра утром поехала ко мне домой и ждала меня там. Я дам тебе ключ. Я думаю, после всего случившегося тебе пока лучше не показываться во Франкфурте. — Он посмотрел на Девушку. — У тебя есть машина?

Она кивнула.

— Да, стоит на парковке. А ты уверен? Насчет того, чтобы я у тебя пожила?

— Это для твоей же безопасности, Эрика. Если Любш как-то связан с товарищами Винтера, то это оптимальный вариант. Они могут искать тебя или нас обоих.

Девушка немного посидела молча, а потом встала и спросила:

— Принести тебе еще льда?

Фолькманн покачал головой.

— Нет, но еще один стаканчик шнапса мне бы не повредил.

Она взяла у него мокрое полотенце и налила ему в стакан шнапса, а потом пошла в кухню. Он посмотрел ей вслед. Казалось, она уже успокоилась, но ее лицо все еще оставалось бледным. Судя по всему, инцидент с Любшем произвел на девушку сильное впечатление, и поэтому она не отказалась от предложения Фолькманна пожить в его квартире. Очевидно, она действительно испугалась.

Встав, он подошел к окну и отодвинул занавеску. Ветер улегся. Ночь была ясной и спокойной, баржи медленно двигались вверх и вниз по Рейну. У реки он увидел группку молодых бритоголовых парней, попивавших пиво. Они шли к мосту Айзенер Штег, и их грубые гортанные голоса еще долго раздавались из темноты.

Она приготовила им поесть, а потом включила радио. Тихо звучала музыка — это был концерт Шуберта для скрипки. Они сидели на диване. Налив ему еще шнапса, она взглянула на него.

Почему-то смутившись, она заправила прядь волос за ухо.

— Ты странный человек, Джозеф Фолькманн.

— В каком смысле — странный?

— Мне кажется, ты ничего не боишься. Я вот после встречи с Любшем до сих пор дрожу. Тебе что, вообще не бывает страшно? Что может тебя испугать?

— То же, что и большинство людей.

— Расскажи мне о себе, Джо.

— А что бы тебе хотелось узнать?

— Что-нибудь. Все. — Эрика смущенно улыбнулась. — Мы почти незнакомы, и все-таки мне с тобой так спокойно!

Фолькманн поднял стакан.

— Да, в сущности, ничего интересного я тебе не смогу рассказать.

— Ты женат?

— Развелся.

— А дети есть?

— Нет. Детей у меня нет, Эрика.

Она посмотрела ему в глаза.

— Расскажи мне о своей семье. В твоей квартире была фотография. Ты там совсем маленький. А мужчина и женщина вместе с тобой — это твои родители?

Фолькманн замялся, а Эрика взяла стакан со стола и сжала его в руках. Она не обращала никакого внимания на то, что он вел себя сдержанно, и Фолькманн подумал, что, должно быть, расспрашивая его, она пытается успокоиться.

— Ты когда-нибудь слышала о Корнуолле?

— Да. Это в юго-западной части Англии.

— Фотография была сделана там, у моря. Там мои родители проводили лето, когда я был маленьким.

— А чем занимался твой папа?

— Он преподавал в университете.

— Вы часто видитесь?

— Он умер. Полгода назад.

— Прости. — Помолчав, Эрика снова посмотрела на него. — Ты очень похож на него. А ты никогда не хотел пойти по его стопам?

— Когда-то хотел. Но после окончания университета я понял, что работа учителя не для меня, а бумажная работа мне быстро наскучила. Тогда я решил, что буду тянуть лямку.

— Тянуть лямку?

Фолькманн улыбнулся, и челюсть заболела еще сильнее.

— Это такое выражение. Означает — записаться на военную службу. Я пошел в армию кадетом.

— Папа тобой гордился?

— Мой отец ненавидел людей в форме, Эрика. И он не очень-то приветствовал мою идею. Но это было мое решение.

— А как ты очутился в DSE?

Фолькманн улыбнулся.

— Это долгая история. К тому же, наверное, ей можно присвоить гриф «Совершенно секретно». Так что просто скажу, что меня туда откомандировали.

— Расскажи мне о своей семье, Джо. Мне хотелось бы знать больше.

Фолькманн отвернулся, а потом сказал:

— Моя мама была пианисткой и давала концерты, вот только профессионально она уже не выступает. Ее пальцы с возрастом стали менее гибкими, но ей этого говорить нельзя. — Он улыбнулся. — Нельзя сказать, что она смирилась со старостью. Папа говорил, что она бывает счастлива только сидя перед пианино, когда на нее падает свет прожекторов.

Эрика улыбнулась.

— Судя по всему, она была gnädige Frau[22]. — Она помолчала. — Ты похож на своего отца, Джо?

— В чем-то — да.

— Он не похож на англичанина.

— А как должен выглядеть англичанин?

— Я имею в виду, что он похож на европейца, жителя средней полосы. Высокий и темноволосый.

Фолькманн помолчал, а потом сказал:

— Он был беженцем, Эрика. И он, и моя мать. Они приехали в Англию после войны. Моя мать родом из Венгрии, а отец из Судетской области. Ты слышала о Судетской области?

Девушка задумалась.

— Была область в Чехословакии, которую нацисты считали немецкой территорией. Там была большая немецкая община. Семья моего отца жила в городке под названием Смольна.

— Они были родом из Германии?

— Да, из Германии. Они были евреями, немецкоязычными евреями. Фолькманн — это не обязательно еврейская фамилия, но они были евреями. — Он заметил удивление на лице девушки. Она покраснела. — Я выучил немецкий. Мой отец говорил только на этом языке. Собственно, английский он толком и не знал.

Девушка тихо спросила:

— А семья твоей мамы? Они тоже были евреями?

— Нет. Они были венграми и католиками. Так что я наполовину еврей.

— А в синагогу ходишь?

— Нет. В семье моего отца не было ортодоксальных евреев. Они были евреями только по национальности. Когда я был ребенком, отец однажды отвел меня в синагогу, чтобы я увидел, как там все устроено, чтобы удовлетворил свое любопытство. Но религиозным человеком он не был.

Эрика поставила стакан на стол. Она долго молчала, а потом произнесла:

— Должно быть, твоему отцу тяжело пришлось во время войны.

Фолькманн нахмурился.

— Он был в концлагере, если ты это имеешь в виду. Там он познакомился с мамой. Им было по шестнадцать, и они встречались у колючей проволоки, разделяющей мужскую и женскую части лагеря. Когда их освободили, они потерялись, а потом встретились в Лондоне уже после войны и поженились.

— Я не понимаю. Как твоя мама оказалась в лагере? Она же не была еврейкой.

— В концлагеря отправляли не только евреев. Там были представители интеллигенции, гомосексуалисты, бродяги, цыгане и даже обычные люди среднего класса, как семья моей мамы. Все, кто, по мнению фашистов, представлял угрозу Рейху, какими бы слабыми ни были доказательства их вины. Но ведь тебе это известно, правда?

Он увидел, как изменилось выражение ее лица. Она отвернулась, а потом сказала:

— Это было ужасное время… Для евреев, для Германии, для всех. Ты, должно быть, ненавидишь немцев.

Фолькманн долго смотрел на нее, а потом сказал:

— Не ненавижу, а просто не доверяю им. И не отдельным людям. Речь идет о коллективном сознании народа. И как только твои соотечественники допустили такое? Я проработал в Берлине три года. Ночами я просыпался и думал о том, что произошло в этой стране, твоей стране. Что произошло с моими родителями и такими людьми, как они.

Девушка немного помолчала, а потом тихо заметила:

— Мне одно не понятно.

— Что именно?

— Ты сказал, что твой отец ненавидел людей в форме. А сам решил, что будешь носить форму. Почему?

Он пожал плечами.

— Наверное, я подсознательно всегда хотел защитить его.

— От чего?

Помедлив, Фолькманн отвернулся. Он слушал, как затихает мелодия Шуберта, звуки скрипки становились все неуловимее.

— От всех, кто мог бы снова его обидеть.

Он повернул голову и увидел, что девушка пристально смотрит на него. Что же светилось в ее глазах — сострадание, понимание или что-то другое?

Помолчав, Фолькманн опять отвернулся.

— Боже, почему мы говорим об этом?

— Прости, Джо. Мне не нужно было мучить тебя вопросами.

Фолькманн медленно встал.

— Я думаю, мне следует выпить кофе.

Он стоял у мойки и споласкивал чашку, когда она тихо подошла к нему.

— Джо…

Он обернулся. Девушка смотрела ему в глаза. Она нежно сказала:

— Когда ты впервые пришел ко мне домой, я подумала, что ты холодный человек. А может быть, даже грубый. И наглый. И что я тебе не понравилась. Возможно, это чувство даже было взаимным. Но в Асунсьоне, когда я заплакала, я почувствовала, что я тебе не безразлична. Я почувствовала, что ты знаешь, что такое боль. — Она не отрывала от него глаз. — Что-то ужасное когда-то произошло с твоим папой, правда, Джо?

Не отвечая, он молча смотрел на нее.

— Можно, я тебя поцелую, Джо?

Она стояла так близко к нему. Ее пальцы нежно коснулись его губ, и она прижалась к нему всем телом. Фолькманн почувствовал тепло ее очень женственной фигуры, почувствовал прикосновение большой груди. Ее губы нежно коснулись его губ, а потом она впилась в них поцелуем и еще сильнее прижалась к нему.

Когда она, наконец, отстранилась от него, то подняла голову и сказала:

— По-моему, мне хотелось сделать это все время после того, как мы вернулись из Асунсьона.

Мясистое лицо Фельдера было покрыто капельками пота. Он буквально пропитался страхом. Они находились в Грюневальде. В прохладном утреннем воздухе витали весенние запахи, яркий солнечный свет просачивался сквозь ветви деревьев над головой, и Фолькманну подумалось, насколько это абсурдно: деревья пробуждаются к жизни, а Фельдер скоро умрет.

Руки рослого осси[23] были связаны за спиной. Он дрожал, нервно переводя взгляд с Ивана Мольке на Фолькманна. Они оба держали Фельдера на прицеле — у обоих были «беретты» с глушителями — и он начал дрожать, как только они вышли из машины.

Когда они дошли до полянки, Фельдер начал умолять их пощадить его, а Мольке тихо сказал:

— Отвернись и не смотри на нас, Фельдер. Так будет легче.

Внезапно Фельдер встрепенулся, и на его лице проступил гнев.

— Все, что я делал, я делал по приказу, клянусь.

Иван Мольке покачал головой.

— Знаешь что, Фельдер? Твои люди в Карлсхорсте сочтут, что мы оказали им неплохую услугу.

Со лба Фельдера стекал пот.

— Да, я убил двоих ваших. Но я сделал это по приказу, клянусь.

— А вот твои люди с тобой не согласны. Они говорят, что ты превысил свои полномочия.

— Это гребаная ложь.

Внезапно за спиной послышался шум, Мольке и Фолькманн обернулись. С ветки слетел голубь, громко хлопая крыльями в тишине леса.

Фолькманн услышал треск веток и частое дыхание и, обернувшись, увидел, что Фельдер бросился бежать.

Подняв «беретту», Фолькманн выстрелил.

Первая пуля попала Фельдеру в затылок, и его тело дернулось вперед. Вторая пуля ударила ему в плечо, и он упал. Толстяк, застонав, перевернулся на спину, его глаза расширились от боли. Подбежав к нему, Мольке всадил еще одну пулю в грудь Фельдеру. Тот лежал на земле, кровь стекала из его ран, а из открытого рта доносился хрип.

Взглянув на Фолькманна, Мольке сипло сказал:

— Принеси лопаты из машины.

Фолькманн медлил, глядя на умирающего, и Мольке повторил:

— Принеси лопаты из машины, Джо. Времени у нас не до фига.

Фолькманн молчал, замерев с «береттой» в руке, наблюдая, как из Фельдера вытекает жизнь, и запах пороха смешивался со свежим лесным запахом. Ему доводилось убивать и видеть, как убивают другие, но еще никогда он не находился к жертве настолько близко, чтобы услышать последний вздох умирающего. Подняв голову, он ощутил, что на лбу у него проступил холодный пот, а в желудке зашевелилась тошнота. Развернувшись, он пошел к машине.

Вытащив лопаты из багажника, он услышал приглушенный звук выстрела «беретты» Мольке.

Когда он вернулся, Мольке спросил:

— С тобой все в порядке?

— Да, конечно.

Фолькманн взглянул на тело. На правом виске Фельдера проступила кровь — Мольке пожаловал ему coup de grâce[24].

Фолькманн подавил приступ рвоты и, глядя на Мольке, спросил:

— То, что он сказал, правда?

Взяв одну из лопат, Мольке начал рыть могилу в двух метрах от тела Фельдера.

— Нет, Джо. Когда он не хотел говорить, мы давали ему скополамин, наркотик правды. Фельдер был жестокой сволочью. Ему нравилось пытать. Тогда он терял контроль над собой. Когда наши люди ворвались в его квартиру на Фридрихштрассе, они обнаружили то, чем обычно увлекаются подобные люди.

— Что?

— Порнографическую литературу и видеозаписи. Все с элементами насилия. Настоящее собрание ужасов. Насилие над детьми. Женщины, которых разрезают на кусочки. Фельдер был говнюком. Один из наших шпионов в Карлсхорсте сказал, что даже ребята из Штази и КГБ были шокированы тем, что он сделал с двумя нашими людьми.

Фолькманн начал копать яму. Почва была мягкой и влажной, запах свежей лесной земли щекотал ноздри. Чтобы похоронить Фельдера, надо было выкопать могилу глубиной хотя бы в метр.

— Но они же поймут, что с ним случилось, когда он не выйдет на связь?

— Конечно. Но они сумеют сложить два и два, так что будут благодарить нас. Они же знают, что это своего рода quid pro quo[25]. Мы могли ждать от них того же, если бы наши действовали, как Фельдер. Существуют неписаные правила, Джо, и Фельдер их нарушил.

Послышался резкий хруст, и лопата наткнулась на что-то твердое. Иван Мольке внезапно перестал копать и с ужасом уставился на землю.

— О Господи!

И тут Фолькманн увидел верхнюю часть черепа, показавшуюся из свежей земли, и когда Мольке поддел его лопатой, они увидели под этим черепом другой.

Побледнев, Мольке нагнулся и, надев перчатку, вытащил череп и поставил на землю рядом с ямой. А потом вытащил и второй. Он стал раскапывать землю рукой в перчатке — в земле лежали кости, останки двух тел, и Фолькманну показалось, что они пролежали там уже довольно долго. На затылке в обоих черепах зияли маленькие аккуратные отверстия. Мольке отвернулся. Его вырвало.

— Зарой это.

— Но…

Мольке отер рот тыльной стороной кисти.

— Выполняй. Прикрой это, мы похороним Фельдера в другом месте.

На лице Мольке выступил пот, и Фолькманн тогда подумал, насколько парадоксально то, что Мольке оставался спокойным, глядя на окровавленный труп Фельдера, а вид скелетов его потряс.

Когда они возвращались в город час спустя, Мольке всю дорогу молчал.

Пошел дождь, и в десяти минутах от Курфюрстендамм Иван Мольке остановился на автобане у заправки с кафе и выключил мотор.

— Давай выпьем.

Руки у Мольке тряслись. Фолькманн пошел за ним внутрь, и им удалось найти столик в тихом месте, вдалеке от групп шумных водителей грузовиков. Фолькманн заказал кофе, а Мольке — двойную порцию шнапса. Отвернувшись, он стал молча смотреть в окно на вялое утреннее движение по автобану. Когда официант ушел, Фолькманн посмотрел на своего коллегу. Старик уже одним глотком выпил половину своего шнапса. Мольке обернулся. Он явно думал о чем-то своем, слегка массируя шею.

— Что нам делать с обнаруженными останками?

Мольке тихо сказал:

— Ничего. Кем бы они ни были, они уже давно мертвы. Мне просто не хотелось, чтобы такая сволочь, как Фельдер, покоилась рядом с ними.

— Я не понимаю.

Мольке поднял голову.

— Тела лежат там со времен войны.

— Почему ты так думаешь?

— Джо, я родился в Берлине. И мой отец. Sicherheitsdienst[26] и СС вывозили людей в Грюневальд, где им всаживали пулю в затылок. Коммунистов. Социалистов. Евреев. Людей, которых им лень было отправлять в концлагеря или сажать в тюрьмы. Они просто вывозили их в лес и пристреливали. — Он задумался, поразившись совпадению, случившемуся по иронии судьбы. — Так же, как мы поступили с Фельдером. Вот только те люди не были такими сволочами. Они были обычными людьми.

— Откуда ты знаешь?

— Насчет тел? Мой отец был во Флоссенберге.

Фолькманн удивленно посмотрел на него.

— Он был евреем?

— Нет, он был социалистом. Ему удавалось прятаться до 44-го. А потом однажды ночью люди из Службы безопасности обыскали дом, где он прятался. Забрали не только его, но и тех, кто его прятал. Моего дядю, тетю, их двоих маленьких сыновей. Всех отвезли в Грюневальд, кроме отца — его отправили в концлагерь. Сначала в Равенсбрюк, а потом во Флоссенберг.

— Твой отец умер там?

Мольке покачал головой.

— Нет, он выжил. Он жил в Гамбурге, в доме для престарелых, пока не умер пять лет назад. Думаю, с Берлином у него было связано слишком много неприятных воспоминаний. — Отвернувшись, Мольке посмотрел в окно, на проезжавшие машины. — Когда он вернулся домой после войны, его ад оставался в нем. Ему все было безразлично. Флоссенберг его доконал. Он так и не стал прежним. Мама его бросила. Сказала, что не может жить с призраком. А ведь он и был призраком. — Мольке загрустил. — А знаешь, что странно? В тот день, когда он умер, один из эсэсовцев, служивший в концлагере в Флоссенберге, предстал пред судом в Мюнхене. Прошло пятнадцать лет, прежде чем его призвали к ответственности. Но так как у него был хороший адвокат, дело удалось спустить на тормозах. Тому эсэсовцу было уже под восемьдесят. Он убивал людей голыми руками, но присяжные пожалели его, ведь он был уже стариком и одной ногой стоял в могиле. Исполнение его приговора отложили. На год. — Мольке скрипнул зубами. — Через неделю после того, как я похоронил своего отца, в газете «Мюнхенер пост» я увидел фотографию этого эсэсовца — выходя из здания суда, он улыбался и махал рукой встречавшим его друзьям и близким. Не похоже было, что он при смерти. Мне хотелось всадить пулю в голову этому ублюдку. И знаешь, что сказал его адвокат? «Правосудие восторжествовало». — Мольке покачал головой. — Чем дольше я живу на свете, тем больше понимаю, что правосудия не существует. Настоящего правосудия. Знаешь библейское высказывание: «И воздастся вам по делам вашим!» Вот только не бывает так. Понимаешь, о чем я? — Мольке взглянул на Фолькманна. — А твой отец? Он жив, Джо?

— Да.

— Вы часто видитесь?

Фолькманн посмотрел в окно. Ему хотелось рассказать обо всем Мольке, но он медлил. Не сейчас. Не здесь. В другой раз.

— Конечно.

— Повезло тебе, Джо. Отцы нужны сыновьям так же, как и сыновья отцам.

Глава 22

От Франкфурта до Гамбурга путь неблизкий, Фолькманн был в дороге большую часть следующего дня.

Они расстались с Эрикой в десять утра, после того как она положила свой чемодан в белый «фольксваген», припаркованный у дома. Она отправилась в Страсбург.

Стояла морозная ясная погода. Фолькманн доехал по автобану до Касселя, потом свернул на дорогу до Ганновера и поехал мимо раскинувшейся ковром Люнебургской пустоши. В пять он проехал мост через Эльбу и направился на запад, к Нойштадту. Наконец он доехал до блестящей ленты Рипербана в районе Сан-Паули. Центр Гамбурга сиял, как рождественские декорации, везде мигали неоновые огни, и было полно покупателей.

Найдя клуб «Барон» на Хольстенштрассе, Фолькманн припарковал «форд» на боковой улочке и пошел назад.

Было воскресенье, всего лишь шесть вечера, но синие неоновые огни бешено мигали. Из клуба долетала громкая рок-музыка. Помещение оказалось маленьким и чистым, но неяркое красное освещение придавало ему мрачноватый вид. Слева находилась крошечная сцена и диванчики из искусственной кожи, а в центре и вдоль стен стояли стулья. Несколько девушек курили и болтали с двумя мужчинами среднего возраста, очевидно, единственными посетителями. На сцену падал свет прожектора, и красивая девушка филиппинской внешности танцевала под рок-музыку. На ней были только крошечные черные трусики. На видеоэкране за ее спиной демонстрировался порнофильм.

Назвав свое имя девушке за барной стойкой, Фолькманн спросил, не может ли он поговорить с Германом Борхардтом. Девушка попросила подождать, и через некоторое время вернулась с мужчиной.

Это был высокий блондин с тонкими усиками. Он был очень красив и одет в дорогой светло-серый костюм, однако в целом он почему-то выглядел не очень презентабельно, и Фолькманну было трудно поверить в то, что это бывший студент Гейдельбергского университета. В руке у него был портативный телефон. Фолькманн представился, и Борхардт подвел его к свободному столику.

Фолькманн задал все необходимые вопросы, и молодой человек внимательно его выслушал, подробно ему ответил. К тому моменту как Фолькманн закончил спрашивать, было очевидно, что сказать Борхардту больше нечего, к тому же все это его мало интересовало. Время от времени он поглядывал то на происходящее вокруг, то на часы.

Он не заинтересовался самим фактом и обстоятельствами убийства Винтера, и сказал, что в Гейдельберге они мало общались. Друзей Винтера он не знал. Борхардт подтвердил, что иногда встречал Винтера на вечеринках и в университете, но никогда не слышал о Кессере и не помнил, чтобы Винтер говорил о политике. За все время разговора Борхардт оживился всего лишь один раз — когда Фолькманн спросил его, употреблял ли Винтер наркотики.

— Все употребляли наркотики в университете, Фолькманн. Легкие и тяжелые. А что, смерть Винтера была связана с наркотиками? — Борхардт криво улыбнулся.

— Я не знаю, господин Борхардт.

Тот пожал плечами.

— Мне очень жаль, что я не смог помочь вам, Фолькманн. Но я проучился в университете всего лишь год, и это было очень давно. Я почти не помню Винтера.

Фолькманн внимательно посмотрел на молодого человека, но тот, кажется, говорил правду.

— А вы помните Эрику?

Борхардт улыбнулся.

— Кто бы ее не запомнил? Красотка, все парни вокруг нее увивались. — Борхардт взял телефон со стола, давая понять, что разговор закончен.

Когда Фолькманн встал, Борхардт улыбнулся и сказал:

— Увидите ее — передайте привет от меня.

Было около семи, и Фолькманн решил вернуться во Франкфурт, а не ночевать в Гамбурге.

Дорога заняла у него пять часов. Он ехал на восток. Один раз он ненадолго остановился в Касселе, чтобы перекусить. Во Франкфурте он был около часа ночи.

Вытащив «беретту» из-под сиденья, он переложил пистолет в карман и поднялся в квартиру Эрики.

Тело у него болело от усталости. Он решил приготовить себе кофе. Посидев на кушетке минут десять, чтобы немного отдохнуть, он встал и начал осматривать квартиру, начиная с гостиной. Он не знал, что ищет, и ему не нравилось копаться в личных вещах девушки, но он считал, что это необходимо сделать.

У компьютера лежала стопка бумаг, рядом стоял небольшой деревянный шкафчик с документами. Сначала он просмотрел бумаги. В основном это были черновики статей и переписка, связанная с работой, вырезки из журналов и газет, собственные статьи Эрики, напечатанные в популярных немецких журналах. Шкафчик был не заперт, и он просмотрел его ящики. Там было много журнальных статей и много папок с перепиской с издателями.

Просматривая шкафы и комод в спальне, Фолькманн чувствовал запах духов Эрики. Одежда и белье были аккуратно разложены по ящикам, а под трусиками и чулками Фолькманн обнаружил связку старых писем с парагвайскими штампами. Все письма были на испанском, кроме нескольких поздравительных открыток на немецком, и все они были подписаны Руди Эрнандесом. Положив письма на место, он проверил другие ящики и обнаружил еще одну пачку писем, скорее всего от ее бывшего парня, так как они были с почтовым штампом Дармштадта. Письмам было уже больше года.

Проведя рукой под матрасом, он обнаружил два старых ежедневника, но большинство страниц были исписаны неразборчивым почерком, было много списков покупок и напоминаний о встречах с подружками. Имена Карен Хольфельт и Гриз не упоминались, но страницы с адресами в конце обоих ежедневников были вырваны. На верхней полке зеркального шкафа лежали два тонких альбома с фотографиями. В одном из них были в основном детские фотографии, в том числе фотографии Эрики с матерью и сестрой, сделанные в Аргентине. Некоторые снимки были сделаны на пляже, а другие на территории роскошной виллы, белые стены которой были увиты цветущей бугенвиллеей. На нескольких фотографиях на девушке было бикини, и ее длинные ноги и пышная грудь были выставлены на всеобщее обозрение.

В конце альбома он увидел черно-белую фотографию нескольких мужчин и женщин, стоявших вокруг бассейна с напитками в руках. Одна из женщин, блондинка, была матерью Эрики. Снято было немного не в фокусе, и лица получились слегка размытыми, но мужчины были скорее европейцами, чем латиноамериканцами. Во втором альбоме в основном были фотографии Эрики в подростковом возрасте и в студенческие годы — с друзьями в Гейдельберге. Там же было несколько фотографий с Руди Эрнандесом, одну из которых Фолькманн видел в квартире Эрнандеса.

Фолькманн положил альбомы обратно на полку. Было там еще несколько шкатулок со старинными драгоценностями и бижутерией, а также стопка старых кассет — на дне шкафа. Он внимательно все просмотрел.

Он обыскал всю одежду, порылся в карманах, но ничего интересного не нашел. Аккуратно разложив все по своим местам, он пошел в ванную, но обнаружил там только духи, косметику, да еще таблетки и гомеопатические препараты в пластиковых баночках.

Вернувшись в кухню, он вымыл чашку из-под кофе и повесил ее на крючок над мойкой. Пройдя в гостиную, но сел на кушетку и задумался. Так как встреча с Борхардтом ничего не дала, у него не было другого выхода, кроме как опять связаться с Любшем. Посидев пять минут, он встал, взял телефонный справочник и разыскал нужное имя и адрес в Майнце.

Записав адрес, он подошел к книжной полке и взял атлас Рейнского пфальцграфства. Он нашел карту Майнца и улицу неподалеку от собора, где у Карен Гриз был магазин.

СТОКГОЛЬМ, ШВЕЦИЯ. 12 ДЕКАБРЯ, 19:30

Ресторан находился в десяти километрах от Стокгольма, на северном побережье, неподалеку от Зальцйобадена — уютное местечко с каминами и сосновыми столиками. Там было всего человек пять-шесть посетителей, и со свойственным скандинавам уважением к личному пространству они полностью игнорировали Шеффера и его спутника.

Еда была изумительной. Шеффер прожевал кусочек восхитительной жареной салаки и запил ее глотком ледяного пива. Вот только компания была неподходящей.

Турок почти ничего не говорил. Это был высокий и худой мужчина с темно-карими глазами, вид у него был несчастный. Ему было уже под тридцать. Черные волосы рано начали редеть, и он зачесывал их назад. Да и костюм у него был дешевый и плохо сидел. Красивое лицо постоянно искажала кривая улыбка. Турок говорил на немецком. На тыльной стороне его кистей Шеффер заметил розоватые шрамы.

— Насколько я понимаю, вам понравился обед. — Шеффер смотрел на него через стол.

Выпив минеральной воды, Кефир Озалид тихо сказал:

— Да, спасибо.

Это прозвучало вежливо, даже отстраненно. Словно Шеффер ему не нравился. Турок раздражал Шеффера с самого начала встречи. «Если бы не великолепный smorgasbord[27], — подумал Шеффер, — вечер был бы чудовищно скучным».

Через час после съеденного в молчании обеда — турок пил только минеральную воду — официант принес им плащи. Шеффер и его спутник вышли на заснеженную улицу.

Деревянный тротуар был проложен вдоль замерзающей гавани, маленькой и пустынной. Он понимал, почему турок выбрал это место. Должно быть, летом это было что-то вроде курорта. Шеффер никогда еще не был в этом месте. Зимой здесь было пустынно и, пожалуй, страшновато — городок у гавани, скованной льдом… На дороге, когда он ехал из Стокгольма, практически не было машин. Если бы за ними увязался хвост, они бы это тут же обнаружили.

Молодой человек поднял воротник своего потрепанного пальто и натянул шерстяные перчатки, а потом подал знак Шефферу следовать за ним по набережной. Они шли по пустому тротуару несколько минут. Турок молчал, при выдохе в холодном балтийском воздухе образовывались облачка пара. После тепла камина в ресторане Шеффер стучал зубами от ледяного холода улицы этой ясной декабрьской ночью. На юге в темноте мерцали огни — там раскинулся Стокгольм.

Турок остановился под фонарем и стал смотреть на ровную поверхность моря. Шеффер видел его смуглое красивое лицо, абсолютно ничего не выражавшее. Пора было поговорить.

— В плане были какие-то изменения? — наконец спросил Озалид.

— Нет.

Турок достал из кармана мятую пачку сигарет и прикурил, а Шеффер замялся. Парень выдохнул кольцо едкого дыма и продолжал мрачно смотреть на замерзающие балтийские воды.

— А вы, у вас не осталось сомнений? — спросил Шеффер.

Турок покачал головой.

— Нет. — Его ответ прозвучал уверенно. — Ваши люди выполнят свои обязательства?

— Конечно, — ответил Шеффер. — Что касается финансовых договоренностей… я уполномочен перевести деньги на счет, как только вы выполните свою часть работы.

Турок отвернулся все с тем же мрачным видом, будто деньги ничего для него не значили. Он стоял и смотрел на холодное темное море, а Шеффер вытащил из кармана конверт и протянул его парню.

— Здесь вся необходимая информация. Запомните ее, а потом уничтожьте бумаги. Билет на самолет оформлен на имя, которое значится в вашем поддельном паспорте. Особенно позаботьтесь о соответствии фотографии в паспорте. Вы должны выглядеть так же, как и на фотографии, которую мы сделали. Кроме того, ваша одежда должна соответствовать «легенде». Я составил список, деньги в конверте должны покрыть ваши расходы.

— Изменений в «легенде» нет?

Шеффер покачал головой.

— Нет. Вы бизнесмен и заключаете сделку с берлинской компанией, производящей электронику. Если с иммиграционными службами возникнут проблемы, то для подтверждения «легенды» можно будет предоставить номер телефона компании, который вы найдете в конверте. — Шеффер помолчал. — Вы знаете, что делать. Но я думаю, вам сначала следует осмотреться. Лодку мы оставим у озера, как и договаривались. Пользуйтесь общественным транспортом, а не такси. Так меньше шансов, что вас запомнят. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

Турок покачал головой, и Шеффер сказал:

— Если вам что-нибудь будет не ясно, вы можете связаться со мной в любое время, используя обычные меры предосторожности.

Турок положил конверт в карман.

— Когда окажетесь в безопасном месте, наши люди помогут вам перебраться в Швейцарию, — добавил Шеффер, — после чего вы будете предоставлены самому себе.

Турок улыбнулся, но не по-доброму, все с тем же выражением отвращения на лице.

— Это в том случае, если я выживу.

— Я уверен, что так и будет. — Шеффер улыбнулся.

— Allaha ismarladik[28].

Шеффер в ответ машинально произнес стандартные слова, и турок, резко повернувшись, пошел по заснеженной улице.

Турок вошел в дряхлый многоэтажный дом неподалеку от района Зёдертелье в Стокгольме.

Зайдя в скрипучий лифт, он поднялся на восьмой этаж. На стенах пестрели граффити на языках, которых он не понимал; шумный, Переполненный людьми дом трещал по швам от иммигрантов. На каждом этаже, через который проезжал лифт, громко звучала этническая музыка, дети кричали непонятные слова. Владельцы дома называли его Вавилонской башней. Негры. Арабы. Вьетнамцы. Турки. Курды. Беженцы, мечтавшие о лучшей жизни, вскоре начинали понимать, что променяли честь на кошмар.

Хотя состояние здания было ужасным, из квартиры открывался панорамный вид на Стокгольм. Включив свет, Озалид снял плащ и налил себе минеральной воды. Сделав глоток, он подошел к окну. За густой пеленой снега мерцали огни города и гавани. Такой же снегопад, как и в голубых горах Измира зимой. Только тут метель была гуще, сильнее, и на мгновение он представил свой дом и Лайлу.

Он попытался отмахнуться от этой мысли и вытащил из кармана конверт. Вскрыв его, он внимательно изучил содержимое. Через полчаса он сложил все обратно в конверт и положил его в карман, а потом взял пачку турецких сигарет, лежавшую на поцарапанном сосновом столике, и закурил.

Эта встреча вызвала у него беспокойство, которое так и не покинуло его. Что-то было не так. Он чувствовал это с самого начала.

Все это ему не нравилось. Нет, не то, что он собирался сделать, а люди и сам план. Сомнение засело в его голове словно заноза, которая постоянно напоминала о себе.

Но он осознанно пошел на это. Он очень хотел убить человека, который принес в его жизнь горе. И раз уж его собственная жизнь проклята, то пусть так и будет. Он должен на это пойти.

Ради Лайлы.

Аллах был на его стороне. Он чувствовал это всей душой. Озалид посмотрел на широкие розовые шрамы, испещрявшие его руки. Он снова подумал о Лайле. О ее больших карих глазах, глядящих на него, белой как молоко коже, сладком чистом запахе ее волос и медовом вкусе ее дыхания на его губах. О том, как впервые увидел ее много лет назад в селе в горах, где жил его отец. Молодая невинная девушка с босыми ногами. Слишком красивая для него.

Он взглянул на ее фотографию над незажженным камином, и ему снова захотелось плакать, хотя эта боль была давней. Веселая Лайла. Прекрасная Лайла.

Допив воду, он поставил стакан на стол, пытаясь отогнать мысли, разъедавшие душу: огонь, пожирающий плоть, садистские ухмылки на лицах бритоголовых мужчин, их смех при виде мучений их жертвы. И Лайла, прекрасная Лайла, с телом, распухшим от их ласк, неспособная двинуться.

Его заставляла это делать ненависть. Ненависть заставляла его убивать.

Пепел от сигареты упал на его потрепанный костюм и отвлек от мрачных мыслей. Поспешно стряхнув его, он погасил сигарету, и из его глаз хлынули соленые слезы.

Через минуту он развернул ярко-синий шерстяной молельный коврик, разложил его и опустился на колени лицом к окну.

Помолившись, упомянув в молитвах имя любимой, он свернул коврик и поцеловал его так, словно целовал Лайлу, а потом положил его на полку возле камина.

Глава 23

МАЙНЦ

Фолькманн доехал по автобану А-66 до Визбадена, а потом направился через Рейн в Майнц. На месте он был в десять.

Оставив «форд» на круглосуточной подземной парковке возле собора, он направился на поиски Карен Гриз.

На центральной площади толпились покупатели — Рождество было уже скоро. Лабиринты аллеек, на которых шумела рождественская ярмарка, расходились от центральной улицы. Магазин Карен Гриз находился на втором этаже здания, над галереей современного искусства. Полчаса Фолькманн ходил туда-сюда по улицам, сверяя названия переулков и тупиковых улочек с туристической картой, которую он проштудировал в квартире Эрики.

Было холодно, небо затянули тучи. Фолькманн прохаживался недалеко от собора, пытаясь придумать план.

Напротив магазина Карен был бар под названием «Цум Дортмундер». В семидесяти метрах от него находился торговый центр. На втором этаже центра оказалась уютная кондитерская, откуда открывался вид на улицу, и, как предположил Фолькманн, оттуда можно было видеть вход в магазин Карен Гриз.

Купив газету «Франкфуртер цайтунг», он поднялся в кондитерскую и, сев у окна, заказал кофе. Закурив сигарету, он начал рассматривать улицу. Ничто не мешало обзору, и он отчетливо видел магазин Карен Гриз в пятидесяти метрах, на противоположной стороне улицы. Когда официантка принесла ему кофе, он спросил, до которого часа открыта кондитерская, и девушка сказала, что обслуживать клиентов они перестают за пятнадцать минут до закрытия центра, то есть без четверти восемь.

Фолькманн просидел там еще минут двадцать. Запомнив расположение домов на улице, он сложил газету и сунул ее в карман. Выйдя из торгового центра, он пересек улицу.

Недалеко от магазинчика Карен Гриз, в двадцати метрах одна от другой, от улицы отходили две аллейки. Одна огибала с тыльной стороны булочную, а потом вела к парковке. На противоположной стороне начинались три аллеи — он это уточнил, две из них не были обозначены на карте. В конце концов, сработает ли план, зависит от удачи и правильного распределения времени, даже если предположить, что Карен Гриз проглотит наживку.

Узкая лестница вела к площадке со стеклянной дверью. Ступеньки были покрыты красным ковром, а на матовом стекле двери было выведено: «Lederwaren bei Bruno & Karen Gries[29]».

Вдоль стен висела кожаная одежда в целлофановых упаковках, и когда Фолькманн зашел внутрь, от сладковатого запаха кожи у него закружилась голова. Он увидел лысеющего мужчину средних лет, который показывал женщине юбку, висящую на одной из стоек.

За спиной мужчины находился застекленный кабинет, где сидела молодая красивая женщина с собранными в хвост светлыми волосами, одетая в кожаный комбинезон. Она разговаривала с какой-то женщиной восточной внешности. Фолькманн подумал, что девушка с хвостом — это Карен Гриз, а мужчина средних лет — скорее всего, ее муж. Фолькманн начал осматриваться, и через несколько минут услышал за спиной женские голоса. Обернувшись, он увидел, что блондинка провожает вторую женщину, целует ее в щеку и протягивает ей пластиковый пакет. Когда восточная женщина ушла, блондинка подошла к Фолькманну.

— Я могу вам помочь?

Она улыбалась. Для ее пышной фигуры кожаный комбинезон был тесноват. Выглядела она очень сексуально, но, присмотревшись, Фолькманн понял, что она скорее привлекательна, чем красива, и что она слишком накрашена.

Губы и ногти были ярко-красного цвета, на запястьях — по несколько тяжелых золотых браслетов, а на шее — дорогая золотая цепь. Змейка кожаного комбинезона сверху была слегка расстегнута, выставляя напоказ пышную грудь, — фигура у девушки была великолепной. Кожаный наряд придавал ей очень сексуальный вид. Фолькманну подумалось, что она не похожа на женщину, которую может заинтересовать мужчина вроде Любша, разве что ее возбуждала опасность. Но, судя по тому, как она смерила его оценивающим взглядом, Фолькманн понял, что мужчин она любит.

— Карен Гриз?

— Да.

— Меня зовут Фолькманн, фрау Гриз. Я коллега Эрики Кранц.

Улыбка девушки сразу же потускнела, но в этот момент открылась дверь, и в магазин вошла молодая парочка. Они начали осматривать одежду, и, оглянувшись, Карен Гриз заставила себя улыбнуться, а они помахали ей рукой. Она посмотрела на Фолькманна, и улыбка снова сползла с ее лица.

— Какого черта вам надо?

— Я хочу поговорить с вами о Вольфганге Любше. Мы можем поговорить наедине, фрау Гриз?

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Фолькманн. Джозеф Фолькманн. — Фолькманн протянул ей журналистское удостоверение, и девушка внимательно его изучила.

— Почему вы пришли сюда?

— Ваш друг Любш встретился со мной и Эрикой вчера вечером. Вот только это не очень нам помогло. Мне нужно снова поговорить с Любшем.

Лицо Карен Гриз вспыхнуло от негодования.

— Вы потратили время впустую, придя сюда, герр Фолькманн. И Любш мне не друг. Он мой давний знакомый. Эрика спросила, не могла бы я помочь ей найти его, так как ей нужно было с ним поговорить. Но больше я ничего не собираюсь делать. Так что если вы не возражаете, герр Фолькманн… — Девушка отвернулась и посмотрела на лысеющего мужчину, завершавшего сделку.

Он заметил ее взгляд, улыбнулся уголками рта и настороженно посмотрел на Фолькманна.

— Фрау Гриз, мне нужна помощь Любша. Вы единственная, кто может помочь мне связаться с ним, — настаивал Фолькманн.

— Я уже сказала вам: вы тратите свое время впустую. Я не могу вам помочь. Чего бы вы не хотели от него, я ничего не желаю об этом знать. А теперь прощайте, герр Фолькманн.

Когда девушка уже повернулась, чтобы уйти, Фолькманн сказал:

— У вас есть два варианта, фрау Гриз.

— Что вы имеете в виду? — уточнила девушка.

— Либо вы послушаетесь меня и сделаете то, о чем я вас прошу, или я вызываю полицию и рассказываю им, какая вы плохая девочка. Я уверен, их заинтересует ваша связь с террористом, находящимся в розыске. Вы и опомниться не успеете, как мои ребята из отдела по борьбе с терроризмом уже будут копаться в вашем магазине, допрашивать вас и вашего мужа. И я уверен, что ваши клиенты прочитают об этом в газетах. Вы меня понимаете, фрау Гриз?

— Вы угрожаете мне, Фолькманн? — Глаза девушки сверкнули.

— Я прошу вашей помощи. Кроме того, я могу сказать вашему мужу, что вы трахаетесь с Вольфгангом Любшем.

Карен Гриз гневно уставилась на Фолькманна, поджав губы. От злости у нее даже шея покраснела.

— Да кто вы, мать вашу, такой, чтобы выдвигать подобные обвинения?

— Вы ведь все еще встречаетесь с ним, правда?

Лысоватый мужчина проводил клиентку до двери. Смерив Фолькманна долгим взглядом, он подошел к ним, игнорируя двух других клиентов, — очевидно, почувствовал, что что-то не так.

— Все в порядке, Карен? Я могу чем-то помочь?

Поспешно обернувшись, Карен Гриз сказала:

— Бруно, это герр Фолькманн. Он коллега моей подруги. Нам надо поговорить наедине. Будь лапонькой и присмотри тут за всем, ладно?

Мужчина пожал Фолькманну руку.

— Очень приятно с вами познакомиться, герр Фолькманн. — Он посмотрел на жену и приобнял ее за талию. — Ты уверена, что все в порядке?

— Конечно, Бруно. — Карен Гриз улыбнулась. — Займись клиентами.

Повернувшись к Фолькманну, она деловым тоном сказала:

— Пойдемте в кабинет, герр Фолькманн.

Фолькманн пошел за ней. Кабинет был маленьким и захламленным, его украшали фотографии моделей в кожаной одежде, кроме них на стенах висели фотографии известных диджеев и певцов с автографами. Стол, стоявший в центре комнаты, был завален модными журналами и бумагами.

Закрыв дверь, Карен Гриз села за стол и с яростью уставилась на непрошеного гостя. Фолькманну через стекло было видно, что ее муж разговаривает с двумя клиентами.

— И какого черта вам надо? — Девушка холодно смотрела на него, ее грудь часто вздымалась под комбинезоном.

— Вы говорили с Любшем после того, как устроили нам встречу с ним в Рюдесгейме, фрау Гриз?

— Нет, я уже сказала вам, со мной это никак не связано. Вы совершаете ошибку.

По ее виду Фолькманн определил, что она лжет.

— Любш нам не очень помог. — Фолькманн увидел, что Карен Гриз бросила на него нетерпеливый взгляд, словно ей это было известно. — Вы знаете, где он, фрау Гриз?

— Нет, не знаю.

— Но вы можете с ним связаться?

Карен Гриз наклонилась вперед и положила ухоженные руки на стол.

— А теперь послушайте меня внимательно. Любш — не тот человек, с которым стоит шутить. Вы понимаете, во что можете вляпаться, являясь сюда и угрожая мне? Очень может быть, что вам не поздоровится, Фолькманн. Очень не поздоровится. — Она пристально посмотрела ему в глаза. — И тут уж распухшей челюстью вам не отделаться. В той же мере это касается и Эрики. Если вы позвоните в полицию, Любшу это не понравится, вы меня понимаете?

— Я хочу, чтобы вы связались с Любшем. Скажите ему, что я хочу с ним снова встретиться.

— Вы с ума сошли? Идите к черту, Фолькманн! Ну-ка, быстро выматывайтесь отсюда!

Карен Гриз встала, и Фолькманн взглянул на часы.

— Сейчас 11:15, фрау Гриз. Я хочу, чтобы Любш встретился со мной в семь вечера. У вас будет достаточно времени, чтобы связаться с ним, иначе я звоню в полицию.

— Фолькманн, вы псих. Я хочу, чтобы вы убрались отсюда. Незамедлительно.

— А хотите знать, насколько я псих? — Фолькманн поднял телефонную трубку и набрал номер.

Девушка смотрела на него, как завороженная. Они оба услышали щелчок на том конце линии, и Фолькманн произнес:

— Polizei?

Он увидел, что у девушки от страха расширились глаза. Протянув руку, она с силой ударила по рычагу телефона.

— Не надо было доверять Эрике, — сказала Карен Гриз.

Фолькманн положил трубку.

— В семь вечера. Если Любш опоздает хоть на минуту, я звоню в полицию.

Лицо девушки покраснело от злости.

— Где?

— Напротив вашего магазинчика находится бар под названием «Цум Дортмундер». Скажите ему, что я буду ждать его там ровно в семь. Я хочу поговорить с ним наедине. Просто поговорить. Так что не надо грубостей, ну, вы понимаете? И не пытайтесь связаться с Эрикой. Ее нет в стране.

— Я надеюсь, вы понимаете, что играете с огнем, Фолькманн.

— Это уже мои проблемы.

Повернувшись, Фолькманн ушел.

Дойдя до парковки, Фолькманн сел в машину и, переехав на другую сторону Рейна, вернулся в Визбаден.

Ему нужно было убить еще семь часов. Он пересек Визбаден и направился на север, в холмы за Рейном. Добравшись до живописного курортного городка Бад Швальбах, он свернул на восток и вскоре въехал на территорию заповедника Рейн-Таунус. Поездка заняла всего около сорока минут.

Летом в огромном заповеднике было полно туристов и отдыхающих, но зимой это было пустынное заброшенное место, где на бесконечных холмах, поросших соснами и елями, гулял ветер. Было очень холодно. В пятнадцати минутах езды от Бад Швальбаха он увидел указатель и повернул на дорогу, ведущую к озеру.

Съехав с дороги, он заехал метров на пятьдесят в лес и увидел еще один указатель. Выйдя из машины и заперев дверцу, он пошел по тропинке между деревьями и через пять минут дошел до маленького озера.

Место было пустынное, поверхность озера покрывала рябь, над озером дул холодный ветер. Неподалеку находился узкий деревянный настил длиной десять метров. Он нависал над серой холодной водой, а с интервалом в два метра на нем стояли деревянные шесты для швартовки лодок.

Дойдя до края настила, Фолькманн посмотрел вниз. Тут была большая глубина, и Фолькманн стал рассматривать противоположный берег, куря сигарету и обдумывая разные варианты предстоящей встречи. Через пять минут он погасил сигарету и пошел к «форду». Забравшись внутрь, он завел мотор.

Если его план сработает, то озеро — достаточно отдаленное и тихое место, где его не побеспокоят.

Если его план сработает.

Вернувшись в Визбаден, он нашел на окраине города скобяную лавку. Там он купил двадцатиметровую нейлоновую веревку оранжевого цвета, фонарик и четыре батарейки к нему. Положив покупки в бардачок, он поехал во Франкфурт.

Зайдя в квартиру Эрики, он налил себе скотча из бутылки, которую нашел в кухне, а потом прилег на диван. Окна в комнате были закрыты, но воздух был свежим, пахло лавандой. Фолькманн взглянул на часы: 2:15. Он мог поспать несколько часов, прежде чем ехать в Майнц.

Он проснулся в четыре, а в Майнц он прибыл в пять с минутами. Он не знал, понадобится ли ему «форд», — это зависело от того, сколько людей Любш привезет с собой и какой у них будет транспорт. Он не сомневался, что Любш приедет на встречу, но предполагал, что он явится не один и наверняка будет вооружен.

Ему раньше приходилось сталкиваться с такими людьми, как Любш, — он, не задумываясь, откроет стрельбу на людной улице. Так что Фолькманн знал: чтобы план сработал, нужно будет действовать быстро.

Он решил оставить машину на той же круглосуточной подземной парковке. Парковка была расположена в квартале от магазина Карен Гриз, правда, не настолько близко, как ему хотелось бы в том случае, если машина все-таки понадобится, — на улице перед магазином было двухстороннее движение, и Фолькманн не хотел, чтобы его сбили. Проверив «беретту», он вышел из машины. Включив сигнализацию, он зарядил пистолет и сунул его в правый карман. Фонарик и батарейки он положил в левый карман, а нейлоновую веревку — во внутренний карман плаща.

Сумерки сгустились, но улицы были ярко освещены рождественскими огнями. Он дошел до магазина Карен, смешавшись с праздничной толпой. Если его предположения были верны, Любш со своими людьми приедет рано, скорее всего, на час раньше, но, чтобы перестраховаться, Фолькманн решил исходить из того, что это произойдет за полтора часа до встречи. Он считал, что Любш задолго до того, как они должны будут встретиться, отправит в бар «шестерку», а не явится сам, еще и оставит кого-нибудь внутри. Любш и его люди, скорее всего, не ожидают, что Фолькманн вооружен и может решиться напасть на них.

Купив газету, он пошел в кондитерскую, где уже был этим утром. Прождав десять минут у двери, он сел за освободившийся столик у окна, заказал кофе и развернул газету. Все внимание он сконцентрировал на улице и отвлекался, только чтобы посмотреть на часы.

Было 17:31.

На этот раз появился не фургон «мерседес», а темно-синий «опель». Через полчаса ожидания он увидел, что по улице проехала машина и свернула за угол. Эта машина проехала по улице три раза, а потом остановилась метрах в пятидесяти от магазинчика Карен Гриз. В машине сидели трое: двое впереди и один сзади.

Фолькманн узнал Любша: тот сидел на месте водителя, его лицо освещали рождественские гирлянды, которыми была украшена улица. Он был в той же потрепанной темной куртке, что и при первой встрече. Фолькманн отчетливо видел его лицо, в отличие от лиц двух других мужчин, сидевших в машине.

Спустя пять минут мужчина, сидевший на заднем сиденье «опеля», вышел из машины, прикрыл дверцу и пошел к магазину Карен Гриз. Кроме галереи искусства, на первом этаже находилась аптека, на фасаде светилась ее неоновая вывеска. Мужчина подошел к зданию и спрятался в нише. Вытащив газету, он начал ее перелистывать. Фолькманн узнал его — это был один из тех мужчин, кто находился тогда в «мерседесе». Он явно должен был наблюдать за баром с улицы, и Фолькманн догадался, что у него есть рация.

Фолькманн знал, что нужно действовать очень быстро. Сердце выскакивало у него из груди, а ладони стали потными. На улице все еще было полно покупателей, и это позволит ему остаться незамеченным, но на открытом пространстве он будет уязвим. Если Любш или его люди начнут стрельбу, существовала реальная опасность того, что на людной улице кого-нибудь подстрелят.

Фолькманн взглянул на часы. До встречи оставалось сорок минут, и он знал, что должен начать действовать прежде, чем Любш выйдет из машины или станет снова объезжать квартал.

Мужчина, сидевший рядом с Любшем, — это еще одна проблема. Многое зависело от того, правильно ли Фолькманн рассчитал время, а также оставил ли мужчина, наблюдавший за баром «Цум Дортмундер», дверцу машины незапертой. Фолькманн не волновался из-за того, что люди на улице что-то заметят, так как их сейчас интересовали только витрины магазинов.

Он увидел, что Любш вглядывается в толпу сквозь стекло машины. Террорист, стоявший в нише у аптеки, поглядывал на бар поверх своей газеты каждые несколько минут. В витрине аптеки стояла рождественская елка, мигали гирлянды. Огоньки освещали бледное лицо мужчины, в морозном воздухе были видны облачка пара, вырывавшегося из его рта.

Фолькманн почувствовал, как от волнения напряглись мускулы шеи.

Свернув газету, он расплатился за кофе.

Пора было идти.

Выйдя на улицу, он перешел на другую сторону. Впереди, в десяти метрах, стоял «опель», Фолькманн напрягал зрение, чтобы рассмотреть, открыта ли задняя дверца машины. В пяти метрах от машины он увидел, что так оно и есть.

Мужчина, сидевший в кресле рядом с водителем, протер боковое стекло рукавом плаща, и Фолькманн увидел его профиль. Это был тот человек, который во время прошлой встречи орудовал дубинкой. Ухмыляясь, он что-то говорил Любшу и нетерпеливо постукивал пальцами по рулю. Развернувшись, Фолькманн отошел немного назад. На аллее за булочной было безлюдно. Войдя в булочную, он развернул газету, прикрыл ею «беретту» и снял пистолет с предохранителя.

Выйдя из булочной, он вернулся на улицу и посмотрел на синий «опель». Мужчина, сидевший на пассажирском сиденье, все еще нетерпеливо постукивал пальцами по рулю, а человек, стоявший в нише, сделал шаг вперед, посмотрел на «опель» и опять занял свою позицию.

Фолькманн подошел к машине сзади, распахнул дверцу и плюхнулся на заднее сиденье, направив «беретту» на Любша. Оба мужчины, сидевшие впереди, повернулись, и Фолькманн увидел изумление на их лицах. Любш воскликнул:

— Какого хрена?!

Он уже сунул руку под куртку — одновременно с пассажиром.

Фолькманн дважды сильно ударил этого мужчину в лицо, и его голова стукнулась о стекло. Любш уже вытаскивал пистолет, когда Фолькманн вдавил ствол «беретты» в шею террориста.

— Не вздумай.

Лицо Любша побелело, а Фолькманн продолжал:

— Вытащи пистолет. Передай его мне, очень медленно, держа за дуло. Дернешься — я тебе башку снесу.

Побледнев еще больше, Любш прошипел:

— Фолькманн, ты труп.

— Выполняй.

Любш медленно вытащил «беретту» и протянул ее Фолькманну, сжимая пальцами дуло.

— Отвернись! — приказал Фолькманн. — Смотри вперед. Заткнись и заводи машину. Поезжай до конца улицы и сверни направо, а дальше я скажу. И не пытайся выкинуть что-нибудь, когда будем проезжать мимо твоего друга.

— Фолькманн, когда это все закончится…

Наклонившись вперед, Фолькманн дернул Любша за воротник и сильнее вдавил пистолет в шею террориста.

— Будь паинькой, и ты вместе со своим приятелем выберешься из этой передряги живым. Если нет — я спущу курок. Понял? Заводи машину и поезжай.

Фолькманн отпустил Любша, и тот завел «опель». Свободной рукой Фолькманн обыскал пассажира. Тот был без сознания. Фолькманн обнаружил в правом кармане террориста «вальтер ППК», а в другом кармане — рацию «CEL». Фолькманн бросил все это на пол рядом с пистолетом Любша. «Опель» тронулся и начал набирать скорость, а Фолькманн продолжал держать Любша под прицелом.

Он увидел, что человек, карауливший в нише, с изумлением уставился на «опель», когда тот проезжал мимо аптеки, отшвырнул газету и побежал за машиной.

— Поехали быстрее, — сказал Фолькманн Любшу.

«Опель» продолжал набирать скорость, а человек, стоявший в нише, огромными прыжками догонял машину. Фолькманн запер изнутри дверцу как раз в тот момент, когда террорист добежал до машины и начал отчаянно дергать за ручки дверей. Обезображенное шрамами лицо мужчины прижалось к стеклу, затем он начал молотить кулаками по стеклу, его лицо исказилось от страха и гнева.

Снова вдавив «беретту» в шею Любша, Фолькманн спросил:

— Как зовут твоего друга?

— Гартих, — прошипел Любш сквозь сжатые зубы.

Фолькманн улыбнулся бегущему рядом с машиной мужчине и прокричал:

— Счастливого Рождества, Гартих!

Набрав скорость, машина свернула за угол, и мужчина отстал.

Глава 24

Через полчаса они миновали Бад Швальбах, и Фолькманн приказал Любшу свернуть к заповеднику Таунус.

Фары рассеивали темноту. Мужчина, сидевший рядом с Любшем, начал приходить в себя. Фолькманн нащупал большим пальцем левой руки углубление за ухом мужчины, где челюсть соединялась с черепом, а четыре остальных пальца прижал к шее. Фолькманн сильно надавил на нужную точку и услышал, как пассажир вскрикнул.

Разъяренный Любш уставился на Фолькманна, глядя в зеркало заднего вида, и Фолькманн, державший террориста на прицеле «беретты», сказал:

— На дорогу смотри.

Он точно знал, насколько сильно нужно надавить на точку за Ухом, и через секунду почувствовал, что тело мужчины обмякло. Если бы он надавил слишком сильно, через пару минут тот бы умер. Но прием, использованный Фолькманном, просто отключил пассажира на несколько часов.

Тело мужчины откинулось на сиденье, и Фолькманн прислушался к дыханию — сначала оно было прерывистым, а потом стало медленным и размеренным. Коснувшись большим и указательным пальцем его вялой кисти, Фолькманн нащупал пульс. Он был немного замедлен, но Фолькманн не сомневался, что причин для беспокойства нет. По подбородку мужчины стекала кровь, но кровотечение вскоре прекратилось. По хрусту костей во время удара Фолькманн понял, что сломал ему нос или челюсть.

— Да кто ты, мать твою, такой, Фолькманн?!

— Заткнись!

Они оказались на лесной дороге через десять минут, и Фолькманн велел террористу свернуть на узкую дорожку, ведущую к озеру. Лунный серп скрылся за черными тучами. В двадцати метрах от озера Фолькманн приказал Любшу остановиться, заглушить мотор и выйти из машины. Когда мотор заглох, Фолькманн протянул руку и вытащил ключи из замка зажигания. Деревья на краю леса гнулись от ветра. Выйдя из машины, Фолькманн включил фонарик и велел Любшу идти к берегу. Луна, то и дело выглядывавшая из-за туч, освещала покрытую рябью поверхность озера, по воде бежали серебристые полоски. Пока они шли к воде, Фолькманн фонариком освещал террористу путь.

Они были в нескольких метрах от деревянного настила, когда Любш попытался сбежать. Он резко бросился вправо и помчался к деревьям. Побежав за ним, Фолькманн быстро догнал его и, бросив фонарик, схватил его за плечо. Развернувшись, Любш налетел на Фолькманна, и начал молотить его кулаками.

Террорист наткнулся на пистолет, зажатый в руке Фолькманна, и попытался его отобрать. Любш оказался достаточно сильным противником, но Фолькманн был сильнее. Свободной рукой он обхватил Любша за шею и начал его душить. Фолькманн услышал хрип, но продолжал сдавливать шею. Через минуту тело Любша обмякло, и он рухнул на землю.

Фолькманн поднял фонарик и посветил им Любшу в лицо. Тот был в сознании, но зрачки у него расширились из-за нехватки кислорода. Схватившись руками за горло, он начал кашлять.

Отдышавшись, он посмотрел на Фолькманна.

— Когда все это закончится, ты труп, Фолькманн… ты труп.

Голос террориста был хриплым и срывался от боли. Фолькманн направил на Любша «беретту».

— Вставай, Любш. И иди к настилу.

Любш с трудом встал, и когда они подошли к воде, Фолькманн сказал:

— А теперь свяжи шнурки.

— Что?

— Ты меня слышал. Выполняй.

Держа Любша на прицеле, Фолькманн смотрел, как тот связывает шнурки ботинок. Потом Фолькманн посветил фонариком ему на ноги и проверил, все ли в порядке. Он приказал Любшу снять ремень от брюк и лечь животом на доски. Любш помедлил, и тогда Фолькманн силой уложил его. Когда террорист снял пояс, Фолькманн этим поясом связал ему руки за спиной, после чего усадил его. Было невероятно холодно; ветер, дувший с озера, бил их по лицам.

— У нас есть два способа все уладить, Любш, — простой и сложный. Простой способ — ты рассказываешь все, что мне нужно знать. Сложный — я везу тебя и твоего приятеля в ближайший полицейский участок.

Когда Любш поднял голову, его лицо было искажено от злости.

— Думаешь, тебе это сойдет с рук, Фолькманн? Мои люди найдут тебя и затравят. Да кто ты, мать твою, такой, Фолькманн? Полицейский?

Проигнорировав вопрос, Фолькманн продолжил:

— Хорошенько подумай. Тюрьма строгого режима лет на двадцать. И это если у судьи будет хорошее настроение. Охрана будет следить за тобой непрерывно. Никаких визитов, кроме посещений адвоката, — это если тебе вообще повезет и ты найдешь адвоката, который захочет заниматься твоим делом. — Положив пистолет в карман, Фолькманн вытащил веревку и сунул ее под нос Любшу. — Ну так что? Я упаковываю тебя и твоего дружка в виде рождественского подарка и бросаю вас у ближайшего полицейского участка или все-таки поговорим?

Фолькманн направил фонарик Любшу в лицо, и террорист, часто заморгав, отвернулся. Над черной водой в темноте дул ледяной ветер. Вокруг только бушевали волны да завывал ветер, раскачивая деревья.

Любш сидел на ледяном ветру не двигаясь, словно обдумывал свою судьбу. Он дрожал, его лицо покраснело от холода.

— А если я буду говорить, что мне с того будет?

— Я отпущу тебя и твоего приятеля.

— И какого же хрена ты хочешь узнать, Фолькманн?

— То же, что хотел узнать в прошлый раз. О Дитере Винтере и его друзьях.

— Откуда мне знать, что ты сдержишь слово и отпустишь нас?

— Придется довериться мне, Любш. Но если ты не захочешь рассказать мне правду или я узнаю, что ты солгал или не рассказал мне всего, что знаешь, — у твоей подружки Карен будут проблемы с полицией.

Голос Любша охрип от гнева, а в маленьких голубых глазках сверкнула ярость. Взглянув на фонарик, он скривился.

— Ты действительно гребаный псих, да, Фолькманн? Как Карен и говорила. Но если ты думаешь, что это сойдет тебе с рук…

Прежде чем террорист договорил фразу до конца, Фолькманн схватил Любша за воротник куртки и подтянул его к краю настила. Уцепившись за его рыжие волосы, он сунул голову террориста в ледяную воду. Любш пытался высвободиться, его тело изгибалось, он сучил ногами.

Фолькманн, увидев пузырьки в воде, начал считать до десяти, потом поднял голову Любша за волосы. Террорист жадно глотал воздух, пытаясь отдышаться.

— Это твой последний шанс, Любш. Ну что, говорить будем?

Любш не ответил, и Фолькманн схватил его за воротник и снова сунул голову в воду.

Откашлявшись, Любш прошипел:

— Бога ради, Фолькманн… Ладно, ладно, я расскажу тебе.

Фолькманн оттащил его на середину настила и подождал, пока он отдышится. Волосы у него прилипли ко лбу, вода стекала с лица. Любша била крупная дрожь.

— Я хочу знать все — с самого начала, Любш, — сказал Фолькманн. — С того момента, как ты познакомился с Винтером. И ничего не упускай. Ничего. Понял?

Откашлявшись, Любш сплюнул на доски. Посидев несколько минут и отдышавшись, он поднял голову, посмотрел на Фолькманна, а потом отвернулся.

— Я познакомился с Винтером в Гейдельберге. Он учился на историческом факультете.

— Вы были друзьями?

— Нет, Фолькманн, мы не были друзьями. Просто знакомыми. Мы иногда встречались в студенческих кафе, чтобы выпить и поговорить.

— Расскажи мне о Винтере.

Шмыгнув носом, Любш сплюнул в воду.

— И что ты хочешь узнать?

— Я уже сказал тебе. Все.

— Мы с Винтером находились по разные стороны баррикад — в смысле политики. Он был фанатиком правых, а мне была ближе идеология левых. Но Винтер всегда был красноречивым оратором. В первое время ему даже удавалось убедить меня в том, что у нас много общего.

— Рассказывай дальше.

Любш посмотрел на Фолькманна, а потом опять отвернулся.

— Будущее Германии.

— Что ты имеешь в виду?

— Эта тема проходила красной нитью в разговорах с Винтером. Он и его друзья носились с идеей, что они могут изменить жизнь в стране.

— А кто были его друзья?

— Студенты. Те, кто разделял его взгляды.

— Расскажи мне о его друзьях, Любш.

Любш помедлил, а потом спросил:

— С чем это все связано, Фолькманн? С убийствами, о которых ты говорил, или с чем-то еще?

— Продолжай, пока я тебя не остановлю. Так что там о друзьях?

Помолчав, Любш взглянул на озеро. Шеи касалась мокрая куртка, и его худое тело тряслось от холода. Он закрыл глаза на некоторое время, а потом посмотрел на Фолькманна.

— За шесть месяцев, пока я учился на втором курсе в университете, я достаточно хорошо узнал Винтера. Когда мы пили вместе, мы всегда спорили о политике. Винтер любил выпить и поговорить, но наши беседы никогда не переходили в ссору. Это были просто оживленные дискуссии — у нас ведь были разные взгляды. Однажды он пригласил меня поехать со своими друзьями на выходные в Люнебургскую пустошь. Нас было семеро. Среди нас были и студенты, но только мы с Винтером были из Гейдельбергского университета. Все остальные приехали из других регионов Германии, да и социальный статус у них был другой — в основном рабочий класс. Была там парочка бандитов с очень низким уровнем интеллекта. Это Винтер их пригласил. Мы сняли домик в лесу и выпивали в местных трактирах. И говорили, говорили день и ночь. О политике. Философии. Истории.

— А все остальные, они были знакомы с Винтером?

Любш дернул головой.

— Конечно. Это было что-то вроде братства. Похоже, они все хорошо знали друг друга.

Любш замолчал, и Фолькманн спросил:

— А кто были эти друзья Винтера?

— Я же сказал тебе, Фолькманн. Их пригласил Винтер. Я никогда с ними раньше не виделся.

— Мне нужны имена, Любш.

Тот замялся.

— Я помню только одно имя. Он изучал естественные науки, и звали его Кессер. Лотар Кессер. Он был примерно моего возраста, родом из Баварии.

— Откуда именно из Баварии?

— Какой-то маленький городишко. — Любш покачал головой. — Я не помню, откуда именно.

— Ты сказал, что эта компания напоминала братство. Что ты имел в виду?

Любш пожал плечами.

— Между ними чувствовалась внутренняя связь. Это было весьма странно. Напоминало тайное общество. Не проси меня объяснить это, Фолькманн. Но я был вне их круга. Я не был одним из них, и оказался там только потому, что меня пригласил Винтер.

— Продолжай.

— Однажды ночью, когда все уснули, этот Кессер предложил мне прогуляться по лесу. Только я и он. Снаружи было темно и мрачно, и мы уже подвыпили, но я согласился, так как мне показалось, что Кессер хочет поговорить со мной наедине. Мы гуляли где-то час. Кессер говорил о прошлом Германии. Не вспоминал о плохом. Только о хорошем. О том, что Германия всегда стойко выносила невзгоды, возрождалась вновь и вновь, справляясь со всеми препятствиями. Как воссоздавала порядок из хаоса. Такое вот дерьмо. Казалось, Кессер произносит передо мной политическую речь. Он сказал, что Германия снова будет ввергнута в хаос. Что в недалеком будущем наверняка возникнут проблемы. И не только в Германии, но и во всей Европе. Политические. Экономические. Социальные. Но что есть другой путь. Что все немцы должны быть вместе, и, когда придет время, нам нужно объединить усилия и воспользоваться шансом — возродить фатерлянд. Я уже был достаточно пьян, но слова Кессера показались мне глупыми. Я сказал, что он болтает, как школьник, и мне все это кажется идеологическим дерьмом.

— И что ответил Кессер?

— Он разозлился и сказал, что, когда наступит время, те, кто будет поддерживать эти идеи, получат финансовую поддержку. Я попросил его объяснить, что он имеет в виду, но он ушел от ответа. Он знал, что я состою в организации «Красный восход». Кессер сказал, что они с Винтером не считают меня и моих друзей террористами. Скорее, разочарованными, немцами, которым нужна другая Германия. Он сказал, что мы можем присоединиться к ним, если хотим.

— И что ты ответил?

— Я сказал, что это очень мило с его стороны, но он ошибается, и я не состою ни в какой организации. Я был пьян тогда, Фолькманн, но я был осторожен. Кроме того, я думал, что Кессер пытается заманить меня в ловушку. Может быть, Винтер и Кессер стучали федеральной полиции. Знаешь, такое бывает. Они отсылают своих лучших кадетов в немецкие университеты, чтобы следить за студентами-экстремистами. Чтобы втереться к ним в доверие и замаять в ловушку.

— А какой была реакция Кессера, когда ты отказался?

Любш пожал плечами.

— Он сказал, что я делаю чудовищную ошибку. После этого он замолчал, и наш разговор закончился. Но после того случая Винтер стал обходить меня стороной. Мы редко разговаривали, а когда виделись, он держался отстраненно.

С озера налетел сильный порыв ветра, и Любш снова вздрогнул.

— А ты потом виделся с Кессером? — спросил Фолькманн.

Некоторое время Любш молчал. Отвернувшись, он посмотрел на воду, а потом снова на Фолькманна.

— Я видел его два года назад.

— Рассказывай.

— Однажды ночью моему другу позвонили. Этот человек не назвался, но он хотел передать мне сообщение. Сказал, что со мной хочет встретиться Лотар Кессер. У того якобы есть серьезное предложение, которое меня заинтересует. Он оставил номер телефона и указал время, когда нужно позвонить. Итак, он попросил моего приятеля передать мне это сообщение, так что я позвонил по указанному номеру. Трубку взял Винтер. Он был настроен достаточно дружелюбно, и когда я спросил, в чем дело, он сказал, что он и Кессер хотят встретиться со мной. Сказал, что это не телефонный разговор и что это очень важно. Добавил, что если я ему не доверяю, то могу привести с собой парочку своих парней, — просто в целях безопасности. И решать, где мы встретимся, он предоставил мне.

— Что же произошло?

— Мне стало любопытно, так что я решил встретиться с ними неподалеку от одного городка в Шварцвальде. Я взял с собой двоих своих знакомых парней, которые сначала проверили это место. Но Винтер с Кессером были одни. Мы поехали в горы, чтобы спокойно поговорить. Когда я спросил, в чем, собственно, дело, Кессер произнес длинную речь. Он сказал, что у него для меня есть интересное предложение. Для меня и моей организации.

— Какое предложение?

— Он заверил меня, что может предложить нам все, что раньше поставляли русские.

— В смысле?

— Оружие. Взрывчатку. Все что угодно.

Фолькманн помолчал.

— А Кессер сказал, откуда поставляется оружие?

— Нет, не сказал.

— А ты спрашивал?

— Да, конечно. Но он сказал, что это меня не касается. Что канал налажен, а я могу воспользоваться им.

— И что ты подумал, услышав это предложение?

Любш угрюмо ухмыльнулся.

— Я подумал, что это безумие, Фолькманн. Праворадикальная организация поставляет оружие левой террористической организации. Я был озадачен.

— Ты не принял это предложение?

Любш улыбнулся.

— Естественно, принял. Конечно, можно было предположить, что Кессер псих, но я-то не был психом. У нас возникли проблемы с поставками оружия. От советских заказа долго ждать, а после падения Стены они вообще сделали вид, что не при делах.

— И какое оружие поставляли люди Кессера?

Любш помедлил, и Фолькманн уже резче повторил вопрос:

— Какое оружие, Любш?

— В основном ручное вооружение и взрывчатку. Пистолеты-пулеметы, автоматы, пистолеты. Гранаты и пластид. И один раз — ракетную установку, когда нам нужно было достать одного политика.

Фолькманн задумался.

— А Кессер обозначил условия этой сделки?

— Мои люди должны были заплатить за оружие. Для возмещения расходов. Но это была разумная плата.

— Твои люди не спрашивали о причинах, побудивших Винтера поступать подобным образом?

Покачав головой, Любш рассмеялся.

— Фолькманн, мы бы взяли оружие у самого дьявола, только бы поставки были надежными, а оружие — хорошим. Мы были благодарны ему за помощь.

— Сколько времени Винтер и его люди продолжали снабжать вас оружием?

— Около полутора лет.

— Да? А что произошло потом?

Любш взглянул на Фолькманна, и тот сместил луч фонаря с его лица.

— Кессер выдвинул нам одно условие.

— Рассказывай.

— Каждый раз, когда мы получали оружие, Винтер просил нас об ответной услуге. Они хотели, чтобы мы устраивали теракты на определенных объектах.

— Какие объекты?

— Банки. Финансовые учреждения. Государственная собственность. Те базы союзников, которые все еще оставались на территории Германии. По некоторым объектам вопросов не было — организация терактов на них соответствовала нашим убеждениям, и мы были рады чем-то отплатить Винтеру. Но вот в некоторых случаях предложенные ими цели в сферу наших интересов не входили. Но и тогда мы выполняли просьбы Винтера, так как нам нужно было оружие.

— Так почему же Винтер и Кессер перестали поставлять вам его?

Любш помолчал.

— Около полугода назад требования Кессера стали для нас неприемлемыми. Он хотел, чтобы мы начали закладывать взрывчатку в иммигрантских общежитиях. Это было не в нашем стиле. Кроме того, он хотел, чтобы мы совершили покушение на нескольких людей. Кессер назвал мне три имени и сказал, что эти люди должны умереть.

— А Кессер сказал, почему он хочет, чтобы вы их убили?

— Нет, не сказал. Он только добавил, что это одно из условий сделки.

— А кто эти люди?

— О двоих из них я ничего не слышал, но третьего из этого списка я знал и не смог на это пойти.

— Продолжай.

— Он был тогда либеральным политиком в Берлине. Я сказал Кессеру, что мы на это не пойдем. Мы совершали покушения на политиков и бизнесменов, которые соответствовали определенным критериям. Но тех троих людей мы убивать не стали.

— И что сказал Кессер?

— Он улыбнулся и сказал, что сам разберется с этим. Но после этого наши отношения разладились. Через месяц мы должны были получить очередную партию оружия, но оно к нам не поступило. А Кессер и Винтер со мной больше не связывались.

— Кого Кессер тогда хотел убить?

Любш помолчал.

— Одного парня из Восточного Берлина. Его звали Раушер. Герберт Раушер. Вторым кандидатом была женщина из Фридрихсхаффена, городка границы со Швейцарией.

— Имя?

— Я не помню.

— А ты напрягись, Любш.

— Гедда какая-то там. Пол или Пул. Я не уверен.

— А кто она такая?

— Да никто. Вдова одного бизнесмена.

— А тот человек из Восточного Берлина, Раушер?

— У него был небольшой бизнес. Еще одна мелкая сошка.

— Ваши люди проверили, кто они такие?

— Конечно. Мы же не собирались убивать только ради убийства, Фолькманн. Это не в нашем стиле. Мы наносим удар только по избранным объектам, которые, по нашему мнению, должны быть уничтожены. Это крупные бизнесмены, насаждающие в стране коррупцию. Политики, которые их поддерживают. Полицейские и военные.

— А Винтер или Кессер не сказали тебе, почему они хотели смерти этих людей?

— Нет, я тебе уже говорил, Фолькманн. Сказали только, что это условие сделки.

— Кто тот политик из Берлина?

— Его зовут Вальтер Массов. — Любша била крупная дрожь, а губы тряслись от холода. Он смотрел на озеро. — Он не политикан какой-нибудь, он честный и хороший человек, и пытается сделать хоть что-нибудь для людей, которых в этой стране притесняют. Именно поэтому я сказал Кессеру — ни за что. Мы не расисты и не собираемся потакать его фашистским устремлениям. Кроме того, я сказал, что если Массова убьют, то я восприму это как личное оскорбление. — Террорист отвернулся. — А после этого, как я уже сказал, поставки прекратились.

Подумав немного, Фолькманн спросил:

— А ты спрашивал Винтера или Кессера, зачем им террористические акты в общежитиях иммигрантов?

— Естественно, спрашивал. Кессер сказал, что некоторые иммигрантские общины в Германии создали свои террористические организации, которые действуют против тех, кто поддерживает идеи правых. Кессер сказал, что хочет отомстить. Но Кессер — фанатик нацизма. Подобные оправдания вполне характерны для людей такого сорта.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда мы были в Люнебургской пустоши, он кое-что рассказывал о своем отце. Во время войны тот был крупной шишкой в СС. Кессер сказал, что его отец помогал составлять Бранденбургский завет для Адольфа Гитлера. Я не знаю, что это такое, но Кессер так этим хвастался, словно это служило доказательством его избранности.

Фолькманн отвернулся, а потом снова посмотрел на Любша.

— А что произошло с тем политиком, Массовым?

Любш покачал головой.

— Ничего. Его оставили в покое.

— А с остальными?

— Я не знаю. Думаю, их убили.

С озера налетел порыв ледяного ветра, и Любш задрожал еще сильнее.

— Как ты думаешь, почему Массова не убили?

Любш пожал плечами.

— Может быть, Винтер, учитывая мою реакцию, решил, что лучше оставить Массова в живых. Я не знаю, Фолькманн. Как бы то ни было, ни Кессер, ни Винтер с нами больше не связывались. Думаю, для грязной работенки они нашли других.

— Что ты имеешь в виду? Кто это — другие?

— Нам стало известно, что Кессер и Винтер поставляли оружие не только нашей организации.

— Ты имеешь в виду террористические организации?

Любш криво усмехнулся. Зубы у него стучали от холода.

— Это уже как посмотреть, не так ли, Фолькманн? Но если говорить на твоем языке, то да, можно назвать их террористическими организациями.

— Какие организации?

— Почти все, о которых ты и сам знаешь. По крайней мере, все крупные организации. С ними он договаривался точно так же, как и с нами. Оружие в обмен на теракты.

Фолькманн задумался. Он прошелся к краю настила, отворачивая лицо от ледяного ветра.

Взглянув на Любша, он сказал:

— То, что ты мне рассказал — просто чушь, Любш. Зачем Винтеру это делать? Зачем это ему и его друзьям? Почему Винтер хотел, чтобы вы убивали тех людей? Почему они сами их не убили? Оружиеведь у них было.

Любш горько улыбнулся.

— Я не знаю, Фолькманн. Никто из наших этого не понимал. У меня есть одна теория. Что-то в ее рамки укладывается, а что-то нет.

— Рассказывай.

— Возможно, он планировал, чтобы страну затопила волна насилия. Винтер и его люди поставляют нам оружие. Это оружие используется для уничтожения определенных целей. Бизнесменов. Государственных и частных организаций. Военных, которые не поддерживают их идеологию. Но люди станут винить в этих терактах красных, а правых больше поддерживать.

Фолькманн помолчал, а Любш пристально посмотрел на него.

— Ты думаешь, что я псих, да, Фолькманн?

— Ты сказал, что не все соответствует твоей теории. Что ты имел в виду?

Любш пожал плечами.

— Я не понимал, зачем Кессер хотел убить тех людей, за исключением Массова. И еще кое-что. Кто бы ни стоял за Винтером, они должны располагать огромными деньгами, это, очевидно, мощная организация, раз они покупали и ввозили в страну оружие в таких количествах. Возможно, это праворадикальная группировка, в состав которой входят полицейские или армейские чины. Или клика богатых бизнесменов. Влиятельные люди.

— Откуда поставлялось оружие Винтеру и Кессеру?

Любш пожал плечами.

— Я не знаю.

— Смерть Винтера. Это дело рук ваших людей?

— Нет.

— А кто его убил?

— Я не знаю, Фолькманн. Винтер ходил по лезвию ножа. Он был связан со многими организациями вроде моей. К тому же он был болтуном и, напившись, любил поговорить. — Любш пожал плечами. — Любишь кататься — люби и саночки возить. Очевидно, одна из таких организаций и подвезла его… на саночках.

— А когда ты его видел в последний раз?

— Полгода назад, когда встречался с Кессером.

— Как мне найти Кессера?

Террорист поднял голову. Лицо у него посинело от холода.

— Я не знаю, Фолькманн. Но дам тебе один совет. Тот же совет, что давал тебе раньше. Включи мозги и держись подальше от него и его друзей. Иначе вам с девчонкой в живых не остаться.

— Карл Шмельц и Николас Царкин. Винтер или Кессер когда-нибудь упоминали эти имена?

— Нет.

— Ты уверен?

— Кессер и Винтер никогда не называли имен. Никогда. Кроме имен людей, которых мы должны были убить. — У Любша зуб на зуб не попадал. — Ты меня, вообще, развязывать собираешься, Фолькманн? Или мне тут всю эту гребаную ночь сидеть, пока не замерзну до смерти? Я уже рассказал тебе все, что знал.

Фолькманн сместил луч фонарика немного направо, чтобы не светить террористу в глаза, но и иметь возможность отслеживать его реакцию.

— Еще один вопрос. Эрика Кранц.

— Что?

— Она была хорошо знакома с Винтером в Гейдельберге?

— Почему ты у меня об этом спрашиваешь, Фолькманн? Спроси лучше у нее.

— Отвечай на вопрос, Любш.

Любш пожал плечами.

— Пару раз я видел, как они разговаривали на вечеринках. — Казалось, террорист уже отморозил себе нос и щеки. — Я думал, она твоя подруга.

Проигнорировав его замечание, Фолькманн встал.

— Очень приятно было поговорить.

— Да иди ты на х… сука!

В глазах Любша полыхала ярость. Фолькманн уже собрался было уйти, но помедлил и, обернувшись, посветил фонариком Любшу в лицо.

— Сегодня я добрый, Любш. Согласно закону, ты должен провести за решеткой остаток своей жизни. Вот только я свое слово держу. Но если я узнаю, что ты мне лгал, или если ты попытаешься меня выследить, у твоей подружки Карен будут серьезные неприятности с полицией. Да, и еще кое-что. Держись подальше от Эрики Кранц.

Фолькманн выключил фонарик, и настил погрузился в темноту.

— Машина будет стоять недалеко от магазина Карен. Дружка твоего я оставлю тут, чтобы тебе не было скучно.

Он направился к «опелю», слушая, как ветер завывает над озером, а Любш ворочается на досках, пытаясь освободиться от пут.

Глава 25

Когда он вошел в свою квартиру, было уже около полуночи, и девушка спала в спальне.

Он позвонил Петерсу домой. Петерс активировал скремблер, и Фолькманн рассказал ему о происшествии с Любшем.

— О Господи, Джо! Зачем было так рисковать? Так что, мне отправить данные на эту девчонку в Федеральное бюро[30]?

— Нет, давай посмотрим, что будет дальше. Если Любш попытается устроить мне неприятности, тогда сообщишь.

— Ты думаешь, что Любш сказал тебе правду?

— Я могу быть в этом уверен не больше твоего, Том. Я думаю, что он не врет, но все это необходимо еще проверить.

— Что собираешься делать? Фергюсона пару дней не будет.

— Буду продолжать работать в этом направлении.

— Ладно. Если потребуется помощь, дай мне знать. Да, насчет Эрхарда Шмельца. Мы получили кое-какую информацию из Берлинского центра документации.

— И что они сообщили?

— У них есть документы национал-социалистической партии с 1925 года, с момента, когда партия начала официально регистрировать своих членов. У них есть дело некоего Эрхарда Иоганна Шмельца, родом из Гамбурга. Он зарегистрирован как член партии под номером 68964. Заявление на вступление в партию было подано в Мюнхене в конце ноября 1927 года, а год его рождения совпадает с указанным в отчете Санчеса. Учитывая дату подачи заявления и тот факт, что во время наибольшей популярности национал-социалистическая партия Германии насчитывала более десяти миллионов членов, Шмельц стал членом партии достаточно рано.

— Что еще они сообщили?

— У них хранится оригинал его заявления, его личное дело и фотографии из Центрального архива штаб-квартиры национал-социалистической партии в Мюнхене. Кроме того, он был зарегистрирован как член организации коричневорубашечников — Sturmableitung[31]. Уехав в Южную Америку, Шмельц не вышел из рядов партии и оплачивал членские взносы до самой смерти в 1944 году. Он организовал оплату in absentia[32].

— Как они могут знать это наверняка?

— Существовала фашистская организация под названием Gau Ausland — иностранный округ. Это, в сущности, подразделение, которое занималось членами партии, жившими за границей. Эти люди уехали из Германии, но продолжали состоять в рядах партии. Убежденные нацисты. Шмельц зарегистрировался в Gau Ausland в ноябре 1931 года. — Петерс помолчал. — Еще кое-что, Джо. В Центре документации сказали, что к заявлению Эрхарда Шмельца о вступлении в национал-социалистическую партию прилагалось рекомендательное письмо.

— Это как?

— Очевидно, каждое заявление о вступлении в партию должно было подкрепляться рекомендацией, как правило, местного партийного лидера той федеральной земли, где подавалось заявление. Но в случае со Шмельцем рекомендательное письмо поступило с Принц-Альбрехтштрассе в Берлине, из штаб-квартиры СС. В то время, когда Шмельц подавал заявление, это было весьма необычно. Рекомендательное письмо было подписано Генрихом Гиммлером, который просил как можно быстрее принять Шмельца в партию. Из этого можно сделать вывод, что Шмельц был близким другом или доверенным лицом Гиммлера, а может быть, у него были связи и с другими высшими чинами партии.

Фолькманн молчал, переваривая услышанное.

— Что-нибудь еще?

— Информация о Раймере. В Центре документации его имя значится в картотеке личных дел офицеров СС. Очевидно, у них достаточно много информации об офицерах СС, задержанных американцами в конце войны. Но там нет данных, которые могли бы помочь. Завтра утром пришлю тебе копии документов, касающихся Шмельца и Раймера, — выдержки из их дел. Тебе еще что-нибудь нужно?

— Лотар Кессер, студент факультета естественных наук, родом из Баварии. Я хочу, чтобы ты его проверил. Конечно, этой информации мало, но тебе может повезти. И мне нужен билет до Цюриха на первый же рейс завтра утром, а также обратный билет.

— Зачем? Почему в Цюрих?

— Помнишь Теда Биркена?

Петерс рассмеялся.

— Я думал, они этого старого лиса уже давно на вольные хлеба отпустили.

— Да, так и есть. Но связи-то у него остались, и он может нам помочь.

— Хорошо. Я организую билеты. Оставайся на связи. Спокойной ночи, Джо.

— Спокойной ночи.

Положив телефонную трубку, Фолькманн услышал шуршание за спиной и обернулся. В дверном проеме стояла Эрика. На ней была ночная рубашка. Она смотрела на него раздраженно.

— Я слышала, что ты говорил по телефону. Ты же сказал, что не будешь больше связываться с Любшем или Карен. Ты ведь сегодня ходил к Карен, правда?

Фолькманн ничего не ответил, а она продолжала смотреть на него с упреком.

— Ты же знаешь, что Любш за человек. Ты знаешь, на что он способен. Зачем ты это сделал, Джо? Зачем ты рисковал нашими жизнями?

— Он тебя не тронет, Эрика. Я об этом позаботился. Если он попытается что-то сделать, я расскажу полиции о Карен. Тебе не о чем беспокоиться, поверь мне.

Девушка помолчала.

— Хочу тебе сказать, что меня беспокоит другое, Джо.

— Что именно?

— То, что ты не доверяешь мне настолько, чтобы сообщать, что намереваешься делать.

Фолькманн ничего не сказал, и девушка села рядом с ним на диван и заглянула ему в глаза.

— Расскажи мне, что сказал Любш.

Он пересказал ей содержание их разговора, девушка внимательно смотрела на него.

— Ты ему доверяешь?

— Нет, я ему не доверяю. Но я ему верю.

Эрика Кранц покачала головой.

— А ты не думаешь, что он пытался сбить тебя с толку? Зачем товарищам Винтера убивать всех этих людей? Зачем им просить Любша совершать расистские террористические акты, направленные против иммигрантов? Зачем уничтожать государственные учреждения? Эти цели кажутся такими разными. Во всем этом нет никакого смысла.

— Возможно. Но я не думаю, что Вольфганг Любш солгал мне, Эрика. Я думаю, что он сказал мне правду.

— А что, если, несмотря на его утверждения, он все еще сотрудничает с людьми Винтера? Если это так, то Любш расскажет им о нас с тобой.

— На этот риск нам придется пойти. — Он посмотрел на нее. — Ты ведь хочешь узнать, кто убил Руди, Эрика. Заставить Любша заговорить… это был единственный выход.

Ничего не сказав на это, девушка отвернулась. Она, казалось, уже не злилась, но молчала. Фолькманн подошел к окну. Обернувшись, он спросил:

— У тебя есть доступ к каким-нибудь газетным архивам?

Девушка задумалась.

— К архиву газеты «Франкфуртер Цайтунг».

— Если бы ты там проверила некоторые данные, было бы просто здорово. Нам нужна информация о людях, о которых Кессер и Винтер говорили с Любшем, требуя, чтобы тех убили. Раушер и женщина, Гедда Пол или Пул. Посмотрим, что тебе удастся разузнать.

— А что конкретно искать?

— Не были ли они убиты, не совершались ли на них покушения. Не появлялись ли их имена в разделах новостей по какому-либо поводу. Все что угодно.

— А твои люди не могут это проверить?

— Для этого нужно обращаться в немецкий отдел DSE. А я предпочел бы пока самостоятельно заниматься этим делом. Чем меньше я буду пользоваться их услугами, тем лучше. По крайней мере, пока мы не узнаем, что происходит. — Фолькманн помолчал. — И тот политик из Берлина, Массов, о котором говорил Любш. Попробуй связаться с его офисом и устроить нам встречу. Я мог бы слетать туда и поговорить с ним, если он согласится.

— А о чем ты хочешь его спросить?

— Если то, что сказал Любш, правда, должна быть причина, по которой люди Винтера хотели убить Массова. Возможно, Массов знает эту причину. Я оставлю тебе номер телефона, по которому ты сможешь со мной связаться, если что-то узнаешь. Если меня там не будет, можешь связаться с Петерсом или оставить для меня сообщение.

— Тебя не будет в Страсбурге?

Фолькманн покачал головой.

— Я хочу кое с кем поговорить в Цюрихе об информации, которую прислал Санчес, — о деньгах, которые Рейхсбанк переводил Шмельцу в Парагвай вплоть до конца Второй мировой войны. Возможно, этот человек нам поможет.

Он также рассказал ей о том, что сообщил ему Петерс об Эрхарде Шмельце. Эрика была удивлена.

— Ты считаешь, что прошлое Шмельца как-то связано с тем, что, по словам Любша, происходит сейчас, в частности с убийствами?

— Я не знаю, Эрика. Мы почти ничего не знаем ни об Эрхарде Шмельце, ни о его сыне, не считая того, что они владели недвижимостью в Чако, да еще у нас есть информация из Берлинского центра документации. Давай подождем, посмотрим, что я смогу узнать завтра в Цюрихе.

— Этот человек. Кессер. Лотар Кессер. Твои люди могут его разыскать?

— Если на него заведено дело, — да.

Встав, она спросила:

— В котором часу ты завтра летишь в Цюрих, Джо?

— Думаю, около девяти. А что?

— Я пойду. Тебе надо выспаться.

Она уже повернулась, чтобы уйти в спальню, когда Фолькманн спросил:

— Ты близко была знакома с Винтером, когда училась в университете?

Девушка покачала головой.

— Нет, я виделась с ним в университете и пару раз на вечеринках. А что?

— А твои друзья по университету с ним не дружили?

— Нет, я ведь тебе уже говорила. С ним, очевидно, были хорошо знакомы только Вольфганг Любш и Герман Борхардт.

Бросив на него долгий взгляд, девушка поколебалась, словно собираясь что-то сказать, но передумала. Она повернулась и ушла в спальню, а Фолькманн проводил ее взглядом.

Глава 26

ЦЮРИХ, ШВЕЙЦАРИЯ. ВТОРНИК, 13 ДЕКАБРЯ

Рано утром он позвонил Теду Биркену, а Петерс уже заказал для него билет на первый рейс из Страсбурга в Цюрих.

Все места в самолете были заняты. После приземления Фолькманн взял такси и поехал к домику, расположенному недалеко от Цюрихского озера. Было очень холодно, но небо было ясным, вдалеке, за озером, виднелись покрытые снегом горы.

По сравнению с другими виллами у озера это был маленький домик, но красивый и аккуратный. Он находился посреди ухоженного сада, в двадцати метрах от дороги. Подоконники были уставлены горшками с пестрыми комнатными растениями. Выйдя из такси, Фолькманн увидел, что в дверном проеме стоит Тед Биркен и машет ему рукой. На нем болтался свободный свитер. Сгорбленный, Биркен выглядел старше своих семидесяти с чем-то лет. Фолькманн только теперь вспомнил, что они не виделись уже десять лет, с тех пор как Биркен читал лекции в Дейвоне.

Пожав Фолькманну руку, Биркен подмигнул ему.

— Рад снова видеть тебя, Джо. Заходи.

Расплатившись с водителем, Фолькманн прошел за высоким седым стариком в дом. Там было тепло, а в кабинете Биркена уже стоял маленький деревянный поднос с бокалами и бутылкой вишневой наливки. В камине горел огонь, огромное окно кабинета выходило на озеро, где покачивалось несколько лодок. Наблюдая за лодками, Биркен раскурил пеньковую трубку. Повернувшись к Фолькманну, он сразу отбросил его извинения по поводу незапланированного визита. Практически всю свою сознательную жизнь Тед Биркен был офицером разведки. Когда ему исполнилось восемнадцать лет, его семья бежала в Швейцарию из Германии и он стал одним из многих еврейских беженцев. Он был сыном когда-то знаменитого и богатого банкира, но вскоре ему надоело быть в стороне от происходящего. Через год после приезда в Швейцарию он покинул семью, отказавшись от безопасной комфортной жизни в нейтральной стране, и отправился в Ниццу с поддельными документами. Оттуда началось его авантюрное путешествие в Лиссабон, а затем — в Англию, где он попытался вступить в британскую армию. Его с позором разоблачили и отправили в лагерь для интернированных на острове Мэн — в связи с сомнительным происхождением. Там он пробыл до конца войны. Ему снова удалось предложить свои услуги только в 1945 году. К тому моменту война закончилась, но офицер, который проводил собеседование с Биркеном, по достоинству оценил его уникальные способности — он бегло говорил по-немецки, а благодаря отцу имел бесценные связи с руководителями швейцарских банков. Так Биркен попал в разведку.

Тогда и началась его карьера. В течение четырех лет Биркен выслеживал и допрашивал высокопоставленных нацистов и эсэсовцев, которые в последние месяцы войны тайно переправили огромное количество золота и валюты из нацистского Рейхсбанка и лагерей смерти. Когда эта работа закончилась, Биркен принял британское гражданство и стал служить в SIS[33]. Впоследствии он занимал высокие посты в службе разведки, а потом вышел на пенсию и переехал в Швейцарию.

Фолькманн наблюдал за тем, как старик раскуривает трубку и наполняет бокалы наливкой. Подняв голову, Биркен посмотрел на Него. У него были ясные голубые глаза. По телефону Фолькманн объяснил причину своего визита, и Биркен, ценя время своего гостя, сразу же перешел к делу.

— У тебя ко мне три вопроса. Первый касается денег, которые нацистский Рейхсбанк переводил в Южную Америку. Второй — Шмельца и Раймера. Третий — Лейбштандарта СС. Начнем с первого, да?

Отпив из бокала, он откинулся на спинку кресла и стал раскуривать трубку.

— Сначала мне, вероятно, следует объяснить происхождение нацистских денег, чтобы ты понял, что к чему. В конце войны, в мае 1945-го, обнаружилась пропажа ценностей, эквивалентных примерно двум миллиардам долларов по теперешнему курсу. Это были и ценные произведения искусства, но в основном — золотой и серебряный запас. Так называемая «собственность Рейхсбанка». Некоторая часть этих ценностей — весьма значительная — результат грабежа оккупированных стран. — Биркен улыбнулся. — Там было достаточно средств для оснащения еще одной немецкой армии, и я думаю, что именно на это и собирались нацисты их потратить. Гиммлер как раз этим и занимался. Кроме того, разрабатывались планы сокрытия фондов. Но когда ситуация на фронтах стала безнадежной, об этой идее быстро забыли, и многие из тех, кто отвечал за сохранность фондов, начали их использовать по своему усмотрению.

Отпив наливки, Фолькманн спросил:

— Так что же произошло с золотым запасом и деньгами, Тэд?

— Часть фондов нам удалось обнаружить в Великобритании и Америке. Но многое было утрачено. Деньги переводились в Швейцарию, Южную Америку и некоторые арабские страны, поддерживающие Гитлера. Парочка беспринципных американцев заграбастала огромные средства, заключив сделки с нацистами, но это была лишь малая толика всех запасов. Как тебе, конечно же, известно, многие нацисты бежали в Южную Америку, прихватив с собой достаточно большую часть золотого запаса и валюты. В этом были замешаны многие — как частные лица, так и высокие чины нацистов — эсэсовцы и гестаповцы. Они бежали через порты Европы, но в основном из Италии. Мы пытались отследить пути их передвижения, а также денежные потоки, хлынувшие в Южную Америку, но дело оказалось безнадежным. Большинство правительств южноамериканских стран в то время симпатизировали фашистам и ничего не сделали, чтобы нам помочь.

— А зачем они переправляли золото и валюту в Южную Америку?

Биркен улыбнулся и терпеливо пояснил:

— Южная Америка считалась относительно безопасным и к тому же отдаленным местом. Некоторые страны открыто поддерживали фашистов, в особенности те страны, где существовали большие немецкие общины. Пример подавал Парагвай. В течение длительного времени военным диктатором там был генерал Штроссер. В нем текла немецкая кровь, и он был настроен профашистски. В этом регионе и другие страны были так же настроены. Большая часть золотого запаса и валюты, попавшая в Южную Америку, осела у частных лиц, хотя значительный процент всех средств контролировался «Die Spinne» — «Пауком» — тайной организацией бывших эсэсовцев. Также эта организация известна как «Kameradenwerk»[34], или ODESSA. Существовал весьма условный план перегруппировки и, возможно, финансирования еще одной национал-социалистической партии в Германии, когда это станет возможно. Но, естественно, ни во что эти намерения так и не вылились.

Биркен помолчал, подняв на Фолькманна голубые водянистые глаза.

— Тебе известно, какие изначально были функции «Ди Шпинне»?

— Нет.

— Ну, на самом деле эта организация выполняла много всяких функций. Но основной их сферой деятельности была защита эсэсовцев при судебных разбирательствах и помощь бывшим фашистам и членам их семей во внедрении их в коммерческие и промышленные структуры. И конечно, пропаганда идеалов Третьего рейха.

Фолькманн взглянул на серую, покрытую рябью поверхность озера, а потом, обернувшись к Тэду Биркену, спросил:

— Вы никогда не слышали о том, чтобы с этой целью в Германию поступали средства, Тэд?

— В каком смысле?

— Для финансирования организаций экстремистов. Неонацистов.

Биркен выбил трубку и сказал:

— У Моссада была теория, что некоторые неонацистские группировки в Германии в течение последних тридцати лет частично Финансировались за счет фондов «Ди Шпинне», но доказательств этому не было. Организация «Ди Шпинне» хорошо засекречена, и попытки раскрыть ее ни к чему не привели. Израильтяне пару раз пытались расследовать это дело, но моссадовцы, задействованные в этих операциях, как правило, исчезали, и о них больше никто ничего не слышал. — Голубые глаза старика неотрывно следили за реакцией Фолькманна. — Насколько я понимаю, это как-то связано со Шмельцем и Раймером, на которых ты просил меня что-нибудь найти?

Фолькманн кивнул, и Биркен задал следующий вопрос:

— Ты не мог бы рассказать мне, зачем это тебе? Конечно, если это конфиденциальная информация или ты предпочитаешь об этом не рассказывать, то я тебя пойму.

Фолькманн все ему рассказал. Он говорил почти десять минут, а Биркен покуривал трубку, отвлекаясь только на то, чтобы заново набить в нее табаку. Когда Фолькманн закончил, Биркен подался вперед.

— У тебя есть фотография той девушки?

Фолькманн вытащил фотографию из бумажника и передал ее Биркену, и тот долго ее рассматривал, а потом, отдавая ее Фолькманну, покачал головой.

— Боюсь, что не узнаю ее. Конечно, судя по дате на фотографии, я был еще ребенком, когда был сделан снимок. Эта девушка может оказаться кем угодно. Публичной фигурой или просто никому не известной возлюбленной какого-то нацистского офицера.

— А что насчет Шмельца и Раймера?

Биркен кивнул.

— После того как ты сегодня утром позвонил, я просмотрел свои записи и ежедневники. Во время расследования дела о пропаже фондов Рейхсбанка я все скрупулезно записывал. Как я тебе уже говорил, много лет назад я работал в группе, которая в конце войны должна была проверить всю документацию, вплоть до 1933 года, чтобы понять, откуда взялась большая часть денег и золотого запаса. Что из этого было членскими взносами и фондами партии, что принадлежало немецкому народу, что было награблено во время войны, и так далее. — Биркен улыбнулся. — Когда-то я собирался написать об этом книгу, но почему-то руки так и не дошли. Но я сохранил копии практически всех основных бухгалтерских документов, накопившихся за двенадцать лет фашистского режима.

Фолькманн кивнул.

— Именно поэтому я и связался с вами, Тэд.

— К сожалению, мне не удалось ничего обнаружить по этому Раймеру, он же Царкин. Мы на него никогда не охотились. Те пять тысяч американских долларов, с которыми он, по твоим словам, приехал в Парагвай, могли быть накоплены за время войны или выплачены ему из фондов «Ди Шпинне».

Биркен задумался, а Фолькманн спросил:

— А что касается Эрхарда Шмельца?

Биркен снова покачал головой.

— Я не обнаружил информации о пересылке денег в Парагвай некоему Шмельцу. Но этого и следовало ожидать. Конечно, это не означает, что Рейхсбанк не переводил ему деньги, о которых ты говоришь. Деньги могли переводиться тайно, скорее всего, так и было. Однако на счет Шмельца поступали незначительные суммы, они были лишь малой толикой того, что переводилось за границу, как до войны, так и во время нее. В основном это были деньги, предназначенные для шпионажа и пропаганды; также деньги переводились на тайные счета, на которые могли рассчитывать высокопоставленные фашисты, если что-нибудь пошло бы не так. Суммы, переводившиеся на счет Шмельца, были достаточно крупными, но по сравнению с другими — это мизер. На самом деле вопрос заключается в том, почему Шмельцу посылали деньги до войны. И почему деньги продолжали отправлять после его смерти, а получателем стала жена?

— У вас есть какие-либо соображения по этому поводу, Тэд?

Биркен улыбнулся Фолькманну.

— Бог его знает. Причины тут могут быть любыми. Может, кто-то из нацистов создал фонд для проведения политической кампании, который пополнялся благодаря немецким иммигрантам, оказавшимся в Южной Америке. Наверное, считали, что когда-нибудь им эти деньги потребуются. Насколько я знаю, в Парагвае всегда было немало немецких колоний, и большинство немцев были убежденными нацистами. — Биркен пожал плечами. — Возможно, семейство Шмельцев просто использовали в качестве банковского менеджера, а деньги предназначались для кого-то другого.

— А как насчет того факта, что при вступлении Шмельца в национал-социалистическую партию ему дал рекомендацию сам Гиммлер?

Биркен снова улыбнулся.

— Это уже действительно интересно. Но, боюсь, что и тут я не могу тебе ничем помочь. Похоже, что Шмельц был близким другом или знакомым Гиммлера или еще кого-то из высокопоставленных нацистов. — Биркен пожал плечами. — Но я уверен, что, если бы Гиммлер или кто-то другой из верхушки нацистской партии использовал бы Шмельца в качестве канала для тайного сливания денег, суммы были бы намного, намного значительнее. — Биркен помолчал. — Возможно, Шмельц оказал кому-то услугу, и деньги выплачивались ему именно за это. Это единственная причина, которая приходит мне в голову, учитывая, что Шмельц сохранил членство в партии, даже находясь за тысячи миль от Германии. А может быть, Шмельца использовали для пополнения фонда не столь высокопоставленные партийцы. Конечно, не следует исключать и такую причину переводов, как шантаж. Но если бы речь шла о шантаже, то Шмельц не сохранил бы членство в партии, хотя стопроцентной уверенности тут быть не может. К тому же мы можем только предполагать, что причиной прекращения выплат в феврале 1945 года Стали трудности, испытываемые Рейхсбанком при переводе денег в другие страны, хотя это и происходило через счета Рейхсбанка в Швейцарии.

— А для чего на самом деле использовался золотой запас, присвоенный «Ди Шпинне»?

Биркен посмотрел в окно, а потом повернулся к Фолькманну.

— Я лично склонен согласиться с теорией Моссада, по крайней мере частично. Я уверен, что часть средств использовалась для финансирования неонацистских и праворадикальных движений в течение многих лет. И не только в Германии, но и по всей Европе, а также в Америке и, в особенности, в Южной Африке. Но до сегодняшнего момента Германия была слишком благополучной страной и могла противостоять этим проискам. — Биркен вздохнул. — Насколько я понимаю, огромные средства по-прежнему остаются в Южной Америке. Ими пользуются многие бывшие фашисты и семьи их потомков.

— То есть речь идет о миллионах, не так ли, Тэд?

— О нет, мой мальчик, о более значительных суммах. Речь идет где-то о четверти средств, которые пропали. А если еще учесть, что первоначальный капитал был пущен в дело…

— Как?

— В основном делались вложения в предприятия и покупку земли. Большинство таких предприятий находились в Южной Америке. — Биркен помолчал. — И вот тут мы подходим к твоему последнему вопросу. Что ты знаешь о Лейбштандарте дивизии СС?

Фолькманн покачал головой.

— Очень мало. Только то, что это подразделение считалось элитой СС. И что из Лейбштандарта набиралась личная охрана Гитлера.

Биркен кивнул.

— Они были элитой Waffen, то есть военизированных дивизий СС. И костяком охраны Гитлера. Waffen были сформированы после Ночи длинных ножей, когда предводители SA были уничтожены Гитлером, так как в них он видел угрозу своему будущему. Дитрих Зепп, фанатичный и преданный нацистский офицер, близкий друг Гитлера, решил создать специальное подразделение СС для охраны Гитлера в случае любой критической ситуации. Эти люди были лучшими офицерами и фанатичными сторонниками Гитлера. Впоследствии подразделение увеличилось до размеров дивизии. Они также участвовали в создании «Ди Шпинне» и способствовали переправке большей части средств фашистов в Южную Америку. — Улыбнувшись, Биркен помолчал. — Интересно, что существует некая связь между этим Эрхардом Шмельцем и Раймером.

— Какая связь?

— Раймер состоял в Лейбштандарте СС. Эрхард Шмельц был из SA. Коричневорубашечником.

Когда Фолькманн кивнул, Биркен продолжил:

— Ну, SA изначально организовывалась для личной охраны Гитлера. Однако после Ночи длинных ножей в 1934 году, когда коричневорубашечников распустили, некоторые из них, те, кто до глубины души был предан Гитлеру, вошли в состав Лейбштандарта СС. — Биркен пожал плечами. — Это косвенная связь, но все же она существует.

— А что произошло с Дитрихом Зеппом?

— Он пережил войну и предстал перед судом, но отсидел за военные преступления только десять лет. Он умер в Германии в семидесятых.

Фолькманн посмотрел на часы, а потом на телефон на столе.

— У меня билет на 23-й рейс, Тэд. Вы не против, если я вызову такси?

— Конечно же нет. Давай я сам вызову.

Через десять минут они увидели, что по гравийной дорожке подъехало такси. Фолькманн допил наливку, и Биркен с трудом встал.

— Еще один вопрос, Тэд. Вы никогда ничего не слышали о Бранденбургском завете?

Старик немного подумал, почесывая подбородок, и наконец сказал:

— Нет, боюсь, что нет. А что это?

Улыбнувшись, Фолькманн покачал головой.

— Ну и я понятия не имею, Тэд. Но, скорее всего, это не имеет большого значения. Спасибо за помощь.

— Извини, что не смог тебе ничем помочь. — Помолчав, Биркен сказал: — Да, по поводу Шмельца. Я кое-что могу разузнать, и, возможно, это тебе поможет.

— Что?

— Большинство старых нацистов, конечно же, уже мертвы. Но некоторые до сих пор живы. У меня есть связи в Федеральном архиве Германии в Кобленце. Я могу попросить, чтобы там узнали, нет ли у них данных о людях с номерами партбилетов, ненамного отличающимися от номера партбилета Шмельца, и пусть их проверят в WASt.

— А что это за организация?

— Это сокращение от Wehrmacht Auskunft Stelle, то есть Справочная служба немецкой армии. Она находится в Райникендорфе, в северной части Берлина. Это один из основных архивов немецкой армии. В WASt содержится информация обо всех, кто служил в армии, начиная с прошлой войны, в том числе и об эсэсовцах. Если отставные военные хотели получать государственную или федеральную пенсию, поскольку стали инвалидами войны или достигли пенсионного возраста, им приходилось подавать заявление в WASt, и только после получения справки из WASt о том, что они действительно служили в армии, им выплачивалась пенсия.

— То есть, вы хотите сказать, что бывшим эсэсовцам выплачивалась пенсия?

— Это, конечно, ужасно звучит, но так и есть.

— И как нам может помочь WASt?

— Возможно, нам удастся раздобыть список номеров членских билетов нацистской партии, не очень отличающихся от номера партбилета Шмельца, а также имена их обладателей. Если эти люди служили во время войны в немецкой армии и если они до сих пор живы, они получают пенсию. Тогда в WASt должны быть их адреса, указанные при подаче заявления.

— Вы думаете, это поможет?

— Конечно, многое зависит от удачи, и вряд ли в живых осталось много этих стариков, в особенности из тех, кто подавал заявление на вступление в партию одновременно со Шмельцем. Даже если они и знали Шмельца, они давным-давно могли его забыть, или же вообще могут отказаться с нами разговаривать. Но это единственная наша надежда.

— А что, если эти люди сменили адреса?

Биркен улыбнулся.

— Тут нам поможет немецкий педантизм. Существовал закон, который отменили всего пару лет назад, согласно которому, если житель Германии менял адрес, он должен был информировать об этом инстанцию под названием Einwohnermeldeamt — адресный стол. Это учреждение по регистрации прописки входило в состав полицейского ведомства. Так что узнать адреса этих людей на самом деле не проблема. Проблема состоит в том, что большинство из них на данный момент уже наверняка мертвы. В общем, предоставь это мне, и посмотрим, что мне удастся накопать.

— Спасибо, Тэд. Я ценю вашу помощь.

— Не стоит, мальчик мой. — Морщинистой рукой Биркен коснулся лба. — Я вот сейчас подумал, что есть человек, который может помочь тебе с фотографией девушки. Это если исходить из того, что второй человек на фотографии был достаточно высоким нацистским чином или даже состоял в Лейбштандарте СС.

— И кто это?

— Американец по имени Эрдберг. Коул Эрдберг. Когда-то он работал на ЦРУ, но пару лет назад он ушел на отдых. Он также известен как знаток всего, что связано с нацистами, в особенности с СС.

— Вы подскажете, как мне его найти?

— У него небольшой антикварный магазинчик в Амстердаме, но деньги он получает от продажи фашистских сувениров коллекционерам. — Улыбнувшись, Биркен подмигнул Фолькманну. — Я не уверен, что он в своем уме, — он всегда был немного психованным. Но Эрдберг вполне может помочь. У него абсолютная память. Если он когда-либо видел эту девушку на фотографии, он ее вспомнит.

— Его имя значится в телефонной книге Амстердама?

— Думаю, да. Он живет на Херенграхт. Скажи ему, что ты от меня; я считаю, что он сможет помочь.

— Спасибо, Тэд.

— Не стоит, мальчик мой. Я с удовольствием помогу тебе.

Биркен проводил его до входной двери и, просияв, пожал Фолькманну руку.

— Я свяжусь с тобой, если что-нибудь выясню. — Он улыбнулся. — Заезжай ко мне как-нибудь. Сейчас у меня редко бывают гости.

Около полудня такси остановилось возле здания аэропорта, и Фолькманн, расплачиваясь с водителем, заметил темно-зеленый «ситроен», выворачивавший из-за терминала. По дороге в аэропорт он уже видел эту машину в зеркале заднего вида.

Машина была слишком далеко, и он не мог как следует рассмотреть пассажиров, но, осмотревшись повнимательнее, он заметил молодого блондина с газетой в руках, который стоял возле офиса «Хёрц»[35]. На нем был длинный темный зимний плащ, волосы спадали на глаза. Фолькманну в этом блондине что-то показалось знакомым, и он, наконец, вспомнил, что сегодня утром уже видел его в аэропорту, — тот стоял у прохода для пассажиров, не задекларировавших багаж, когда Фолькманн выходил из посадочной зоны. Предъявив билет, Фолькманн обернулся. Молодого человека с газетой уже и след простыл.

Дойдя до входа в аэропорт, Фолькманн оглянулся. Зеленый «ситроен» тоже исчез, блондина в толпе не было.

Фолькманн минут десять занимался всякими мелочами, но не заметил за собой слежки. Вернувшись к входу в посадочную зону, он был уверен, что за ним не следят.

Глава 27

СТРАСБУРГ, 13 ДЕКАБРЯ

Фолькманн вернулся в штаб-квартиру DSE в три часа. Он позвонил в офис Петерса, но секретарша сказала ему, что Петерс сегодня ушел пораньше. Фолькманну позвонил дежурный офицер и соединил его с Яном де Ври.

— Поступил сигнал из итальянского отдела, — сказал датчанин. — Они проверяют все портовые таможенные декларации грузов, прибывших из Южной Америки в течение прошлого месяца. Если они что-нибудь найдут, они с тобой свяжутся. — Де Ври помолчал. — Кроме того, поступил отчет по анализу записей из Бэконсфилда. Передать его Петерсу, Джо?

— Я сам заберу, Ян. Спасибо.

Положив трубку, Фолькманн закурил сигарету и подошел к окну. На столе лежала почта, но он не стал ею заниматься. Фолькманн был уверен, что блондин в аэропорту Цюриха следил за ним, а двое к зеленом «ситроене» вели его от самого Цюрихского озера. Но почему? И кто эти люди? Если бы он заметил блондина в аэропорту по прибытии, он бы знал, что за ним хвост, вот только этого не произошло. Эта ситуация со слежкой его смущала. Кроме авиаслужб и Петерса только Эрика знала, когда он летит в Цюрих. Он вспомнил, что она спрашивала его, когда у него рейс. Или она просто спросила его, когда он уезжает? Он не помнил точно ее вопроса, но сама мысль об этом его беспокоила.

Он расписался в получении отчета из Бэконсфилда, а потом Прошел в свой кабинет и начал внимательно читать текст на тонкой бумаге.

В отчете указывалось, что на кассете было записано три голоса, все мужские.

Первому из говоривших было под пятьдесят, и, согласно анализу синтаксиса и дифтонгизации, он был родом из Мюнхена. Скорее всего, из западного района города. Мужчина был некурящим, телосложение от среднего до крупного, представитель среднего класса.

Что касалось двух других голосов, описать говоривших было сложнее. Оба мужчины говорили на немецком языке с незначительной примесью нижненемецкого диалекта. Но это не был их родной диалект — согласно анализу они оба были билингвами, и их произношение смягчалось языком романской группы, скорее всего испанским. В обоих случаях социальное положение невозможно было точно определить, но, скорее всего, они относились к среднему классу. Из этих двоих мужчин первому было лет тридцать пять, он курил и был человеком крупного телосложения. Что касается третьего говорившего, то этому мужчине было около шестидесяти. Скорее всего, он был средней комплекции. Некурящий.

Немецкий, на котором они говорили, соответствовал диалекту неэтнических немецких колоний в Парагвае или Аргентине, но точно определить, что это за колония, было сложно, в отчете указывалось, что это может быть регион, прилегающий к границе между Парагваем и Аргентиной.

Фолькманн прочитал отчет несколько раз, а потом сделал две копии и отправил их Фергюсону и Петерсу.

Начав разбирать корреспонденцию на столе, он обнаружил большой конверт от Петерса с копиями материалов из американского Центра документации в Берлине. Разорвав конверт, он просмотрел его содержимое.

Внутри лежали две желтых папки, каждая с пачкой ксерокопий. К одной из папок была прикреплена записка. Там было написано, что в одной папке — ксерокопии из дела Генриха Раймера, а во второй — из дела Эрхарда Шмельца. Также там было указано, что это копии оригинальных документов из берлинского Центра документации.

Сначала Фолькманн взялся за дело Раймера.

В папке была вся необходимая информация. Номер членского билета СС, номер членского билета национал-социалистической партии, заявления на оба членства, заполненные и подписанные Раймером лично. Там были документы о его образовании, медицинская карточка, справка об окончании офицерских курсов, приказы о повышениях и переводах — вплоть до октября 1944 года. В графе «семейное положение» значилось «холост», а в графе о детях ничего не было указано. В папке также была копия на четырех листах родового дерева Раймера, начиная с 1800 года, подтверждающего чистоту его арийского происхождения.

Там также находились три листа копий анкеты, так называемой Fragebogen. Согласно комментариям Центра документации, заполнение этой анкеты было стандартным требованием для офицеров СС. Все ответы были записаны аккуратным почерком Раймера. Ему на то время было двадцать пять лет, а в графе «место рождения» был указан район Любарс в Берлине.

Там также была копия написанной от руки автобиографии. Раймер начал с даты и места рождения, описал свое происхождение — сын пекаря — и образование. Деятельность по заданию национал-социалистической партии в 1929 году, вступление в партию в 1930-м, вступление в Лейбштандарт СС в июле 1934-го. Большая часть информации касалась его работы по организации партийных съездов и образовательных семинаров. Автобиография была написана в напыщенном стиле, а весь последний абзац был посвящен пафосным заверениям Раймера в преданности Адольфу Гитлеру и национал-социалистической партии. Внизу стояла подпись Раймера и было указано его звание — унтерштурмфюрер СС, лейтенант.

На третей странице были три черно-белых фотографии Раймера — одна портретная, вторая — анфас и в профиль, а третья — фотография Раймера в полный рост в черной форме унтерштурмфюрера СС на белом фоне. На этой фотографии руки он держал сложенными на груди, на нем были черные лакированные сапоги и брюки галифе. На воротнике — руны СС. На левом рукаве офицерской формы была повязка со свастикой, а на запястье — еще одна повязка с надписью «Адольф Гитлер».

На всех трех фотографиях был изображен молодой человек с торжествующим выражением лица, с коротко стриженными волосами и заостренным носом. Он был совсем не похож на человека, изображенного на фотографии, которую Фолькманну показывал Санчес. Узнаваемыми были только тонкие губы и высокий лоб, но на этом сходство заканчивалось.

В документах содержались все записи продвижения Раймера по службе с момента его вступления в ряды СС в 1934 году и до 1945 года, когда он получил звание штурмбанфюрера, что соответствовало званию майора. Он проходил службу в Австрии, Польше, России, Франции, а также на Балканах. Последнее назначение, отраженное в отчете, было сделано в октябре 1944 года, когда его перевели в офицерскую школу Лейбштандарта СС в Лихтерфельде, районе Берлина.

Отложив папку с материалами по Раймеру, Фолькманн открыл дело Эрхарда Шмельца.

Внутри находилось четыре листа, первый из которых был копией оригинала заявления Шмельца о вступлении в национал-социалистическую партию. Вверху бланка было напечатано: Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei[36], а внизу München Braunes Haus[37] и адрес штаб-квартиры национал-социалистической партии в Мюнхене.

В первой графе нужно было указать имя и фамилию подающего заявление, и там крупным уверенным почерком было написано: Эрхард Шмельц. В графе «профессия/род занятий» тем же почерком было написано: Fabrik Werkmeister[38]. В графе «место и дата рождения» было указано: Гамбург, 6 марта 1880 г. В верхнем правом углу заявления стоял штамп с номером 68964.

В графе «адрес» было написано: г. Шваббинг, Бреннераллее, 23. Дата подачи заявления — 6 ноября 1927 г. Под подписью чиновника стояли слова «Verweisung: Hauptquartier»[39].

Фолькманн подумал, что имеется в виду рекомендация, данная Шмельцу, о которой говорил Петерс. Взяв следующий лист, он увидел, что это копия письма, а вверху стоял адрес: Принц-Албрехтштрассе, Берлин, штаб-квартира рейхсфюрера СС.

Письмо, написанное за три дня до подачи заявления Шмельцем, было отправлено в партийный округ Мюнхена. Письмо было кратким, там значилось следующее: «Я рекомендую партийному округу Мюнхена немедленно принять в ряды партии подавшего заявление Эрхарда Иоганна Шмельца. При возникновении каких-либо вопросов свяжитесь со мной. Г. Гиммлер, рейхсфюрер СС». Подпись была заверена печатью.

Две другие копии были сделаны с карточки Шмельца из архива национал-социалистической партии.

Там содержалось очень мало информации: имя, адрес, номер членского билета, дата вступления в партию, указание партийного округа и партийной ячейки. На обратной стороне была портретная фотография Шмельца в черной рамке.

На фотографии был изображен мужчина, не отличающийся красотой, средних лет, с внешностью деревенского жителя. Темные волосы слегка поредели, а те, что остались, были уложены с помощью бриллиантина. На нем был темный костюм не по размеру, казавшийся слишком тесным для его коренастого, мускулистого тела, и рубашка со старомодным воротником-стойкой. Глаза были узкими, но взгляд ясный и пристальный, а темные брови сошлись на переносице, словно он пытался сконцентрироваться, уставившись в объектив фотоаппарата.

Фолькманн долго смотрел на фотографию, думая о том, что же заставило Шмельца с женой и ребенком переехать из Германии в Южную Америку. И почему он получал такие большие суммы? В его деле не было никаких зацепок, и единственным, что привлекало внимание, было письмо Гиммлера, но Фолькманн подумал, что, возможно, многие кандидаты на вступление в партию просили высокопоставленных нацистов дать им рекомендации.

Через полчаса он, наконец, закончил разбирать документы и разложил их по конвертам.

Сделав междугородний звонок, он выяснил адрес и номер телефона Коула Эрдберга из Херенграхта в Амстердаме. Позвонив по этому номеру, Фолькманн услышал голос, принадлежащий молодой девушке. Фолькманн спросил, может ли он поговорить с Эрдбергом.

— Его нет, он уехал по делам. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Боюсь что нет. Вы не могли бы мне сказать, когда он вернется?

— Завтра утром.

Фолькманн поблагодарил девушку, но имени своего не назвал, сказав, что перезвонит. Затем он позвонил в агентство по авиаперевозкам и заказал билет до Амстердама на следующее утро, на первый же рейс. Его заказ подтвердили и сообщили, что самолет вылетает в восемь утра. Убрав на столе, Фолькманн вышел из кабинета и поехал домой.

В пять часов, когда он вошел в свою квартиру, было уже темно. Эрика готовила обед. Девушка сказала, что купила продукты в Петит Франс: свежую рыбу и овощи, а также две бутылки сотерне.

В джинсах и узком свитере, подчеркивавшем ее прелести, она смотрелась просто великолепно. Ее волосы были распущены и спадали на плечи. За обедом он рассказал ей о лингвистическом анализе и своей поездке в Цюрих, но не упомянул о мужчине, следившем за ним в аэропорту.

— А твой друг в Цюрихе не высказал предположения, почему Эрхард Шмельц получал деньги из Рейхсбанка?

Он передал ей слова Тэда Биркена, а потом сказал, качая головой:

— Но это всего лишь домыслы, Эрика. Возможно любое объяснение. Почему не предположить, что Шмельц получал деньги, например, шантажируя кого-то? А ты как, ничего не нашла?

— Я провела весь день в архиве газеты «Франкфуртер цайтунг», просматривая статьи и заметки.

— И как?

Девушка помолчала.

— Должно быть, Любш говорил тебе правду. По крайней мере, насчет тех двух человек, которых хотел убить Кессер.

— В каком смысле?

— Пять месяцев назад в Восточном Берлине был убит мужчина по имени Герберт Раушер. Должно быть, это тот самый Раушер. В берлинских газетах были опубликованы статьи об этом убийстве, их впоследствии перепечатали основные ежедневные газеты страны.

— Рассказывай.

— В статьях говорится, что Раушера застрелили в его квартире, расположенной недалеко от музея Пергамон. Два пулевых ранения в голову. Смерть наступила мгновенно. В газетах утверждается, что свидетелей не было и что у берлинской полиции нет версий. Я позвонила в берлинский отдел по расследованию убийств, но они не предоставили мне никакой информации, сообщили только, что расследование все еще ведется, но арестованных и обвиненных в убийстве нет.

Фолькманн смотрел на девушку.

— А что насчет женщины?

— Ее звали Гедда Пол. Ее тоже убили.

— Где?

— Недалеко от Фридрихсхафена — это в южной Германии, откуда она родом. Этот городок находится рядом со швейцарской границей, возле озера Констанц. Убийство было совершено за неделю до смерти Герберта Раушера. Во всех мюнхенских газетах были статьи об этом. Но я решила позвонить в газету, издающуюся в Фридрихсхафене.

— И что там сказали?

— Я говорила с одной женщиной-репортером. Она рассказала, что Гедду Пол убили между полуночью и двумя часами ночи в лесу за городом. Стреляли три раза — в спину и в голову. Репортер знает очень мало кроме того, что дело еще не закрыто. Она сообщила мне все известные ей подробности. Гедде Пол было около шестидесяти. Вдова бизнесмена. Двое взрослых детей. В городе ее очень уважали. Мотива для совершения преступления не было, и расследование дела практически не продвинулось.

— Ты связалась с полицией в Фридрихсхафене?

Девушка покачала головой.

— Нет, я подумала, что ты захочешь этим заняться сам. Но я собрала в папку все газетные вырезки об этих убийствах, которые мне Удалось раздобыть.

— А что насчет того, кто такой этот Раушер? В газетах об этом было?

— Там было только сказано, что он бизнесмен, вот и все.

Вздохнув, Фолькманн задумался.

— А тот политик, Массов, он жив?

Девушка убрала прядь волос за ухо.

— Очень даже жив. У него офис в районе Кройцберг в Берлине. В основном там живут бедные иммигранты. Я связалась с его секретаршей, и она сказала, что Массов уехал на несколько дней на конференцию в Париж, но она назначила тебе встречу через два дня. В десять утра в офисе Массова в Кройцберге.

Фолькманн подумал, не рассказать ли ей о мужчине в цюрихском аэропорту, но решил этого не делать. Он сказал, что завтра утром уедет на день-два, но не сказал куда, а она не спросила. Заглянув в ее голубые глаза, он улыбнулся и, убрав со стола, предложил:

— Может, кофе выпьем?

Она открыла вторую бутылку сотерне, а он полчаса читал газетные вырезки об убийствах. В статьях было очень мало информации кроме того, что Эрика ему уже рассказала. Фолькманн решил поговорить с Яковом Фишером из Берлина. Фишер работал детективом в берлинской криминальной полиции, и Фолькманн был с ним хорошо знаком. Это был его единственный шанс получить информацию об убийстве Раушера неофициальным путем. Во Фридрихсхафене он никого не знал, ему придется еще подумать над тем, как раздобыть информацию о Гедде Пол в местной полиции.

Когда девушки не было в комнате, Фолькманн пару раз подходил к окну, чтобы посмотреть на парковку и противоположную сторону улицы, но не заметил ничего подозрительного. Если за ним и следили, то этот человек был профессионалом. «Беретту» Фолькманн оставил в кармане плаща, чтобы девушка не увидела пистолет и не забеспокоилась.

Она села рядом с ним на диван, и Фолькманн залюбовался плавным изгибом ее шеи, когда она нагнулась, чтобы наполнить бокалы. Она была прекрасна. Загорелая чистая кожа… Под простой белой хлопковой майкой лифчика не было, и когда она наклонилась, он увидел ложбинку между ее пышными грудьми, а под тонкой материей были видны темные затвердевшие соски.

Откинувшись на спинку дивана, она заметила его взгляд.

— На что ты смотришь, Джо?

— На тебя.

Она не покраснела, но отвернулась. Когда она снова посмотрела на него, Фолькманн спросил:

— Ты любила Руди?

Ее лицо исказила гримаса боли, девушка закрыла глаза, а потом ответила:

— Да, я его любила. Но это не то, что ты имеешь в виду. Он хорошо ко мне относился. Всегда умел меня рассмешить. И в моей жизни бывали моменты, когда Руди был единственным человеком, с которым я могла поделиться. Мне не раз приходилось сталкиваться со всякими проблемами, и с ним всегда можно было поговорить. Пусть даже по телефону.

— Ты думаешь, он тоже тебя любил?

Помедлив, она ответила:

— Да. Думаю, что любил.

— Что это были за проблемы, с которыми ты могла обратиться только к нему?

Она снова помедлила.

— Зачем это тебе?

— Затем же, зачем и ты интересовалась мною.

Посмотрев на него, она отвернулась, и когда, наконец, заговорила, это был скорее шепот.

— Было время, когда мне стало стыдно. Стыдно из-за некоторых фактов из прошлого моей семьи.

Замявшись, она прикусила губу и Фолькманн понял, что больше она ничего не скажет.

— Ты имеешь в виду своего отца? — тихо спросил он.

Она снова посмотрела на него, но на этот раз удивленно. Девушка покраснела.

— Откуда ты знаешь?

— Эрика, в картотеках немецкой полиции хранится информация о большинстве твоих соотечественников. Ты должна об этом знать.

— Ты имеешь в виду, и на детей военных преступников?

— Это ведь политика вашего правительства, Эрика. И такой она была в течение последних пятидесяти лет.

Эрика долго молчала, а потом сказала:

— Расскажи мне все, что тебе известно.

Он не стал пересказывать всю информацию из ее досье, в этом не было необходимости.

— Твой отец служил в Лейбштандарте дивизии СС. В той же Дивизии, что и Генрих Раймер.

— Что еще тебе известно?

— В конце войны он бежал в Южную Америку Сотрудники отдела военных преступлений выследили его в Буэнос-Айресе, но он умер до экстрадиции.

Девушка помолчала, а потом спросила:

— В первый день, когда я встретилась с тобой, ты знал о моем отце?

— Да. — Он внимательно посмотрел на девушку.

— Когда мы познакомились, я почувствовала, что тебе трудно общаться со мной. Было что-то такое — в манере поведения, в том, как ты смотрел на меня. Возможно, ты меня даже ненавидел. Ты меня ненавидел, Джо?

Он покачал головой.

— Нет, Эрика. Ненависть — это слишком сильное чувство. Скорее, не доверял.

— Из-за того, что я дочь эсэсовца? Из-за того, что произошло с твоими родителями? А сейчас ты должен не доверять мне еще больше — ведь мой отец служил в той же дивизии СС, что и этот Раймер.

Он промолчал, и девушка посмотрела ему в глаза.

— Поэтому ты не захотел спать со мной, Джо? Потому, что у меня такой отец?

— Да.

Она покачала головой.

— Знаешь, это так страшно — то, что ненависть и недоверие могут передаваться от одного поколения другому, Джо. Что это может передаваться от отца к сыну. Ведь если это так, у нас нет никаких шансов. Абсолютно никаких. Понимаешь? Ты ведь винишь меня за грехи моего отца.

Замявшись, Фолькманн покачал головой.

— Я не виню тебя ни за что, Эрика.

— Неправда, Джо. Неправда. Но ты, возможно, с этим не согласишься. Знаешь, я хочу тебе кое-что сказать. Когда я была маленькой девочкой, отец был для меня всем. Но я не знала, что он натворил. Я не знала, что он хладнокровно убивал людей. Мужчин, женщин, детей. Я не знала, что руки, за которые я держалась, были виновны в стольких страданиях и смертях. Я ему доверяла. Когда он умер, мне казалось, что я потеряла самого дорогого человека, ведь он был для меня примером для подражания. Мне было шестнадцать, когда впервые до меня дошли эти ужасные слухи. Через год после этого мама наконец-то рассказала мне правду. И с этого момента он перестал быть для меня отцом, которого я любила, и превратился в зверя. Он позволял мне любить его и доверять ему, в то время как он не заслуживал моего доверия и любви. Но нет, в документах, с которыми ты ознакомился, это не написано. Там не написано о боли, страданиях и унижении членов семей людей, которые опозорили Германию. Ты думаешь, дети фашистов гордятся прошлым своих родителей? Так ведь, Джо? Может быть, кто-то и гордится, но это психи. Приличные люди, обычные люди, страдали и страдают из-за того, что сделали их родители. Эта боль живет во мне так же, как и в тебе.

— Расскажи мне об этом.

Смерив его долгим взглядом, она продолжила:

— Я могу только рассказать тебе о том, что чувствовала, узнав правду о моем отце. Я постоянно пыталась очиститься. Я мыла руки и тело по десять раз на день, пытаясь избавиться от грязи, пытаясь отмыть те места, к которым он прикасался, куда меня целовал. Я ведь не выбирала отца. Но после этого я никому никогда не доверяла. Кроме, разве что, Руди. — Она пристально на него посмотрела. — Мы оба жертвы. Ты — жертва прошлого твоего отца, а я — моего. Но ты этого не понимаешь, Джо. Ты считаешь, что все немцы — варвары, которым нельзя доверять.

— Я этого никогда не говорил.

— А тебе и не нужно это говорить. У тебя же все на лице написано. Ты же постоянно держишь дистанцию! Вот как, например, сейчас. Ты ведь все равно не доверяешь мне, правда, Джо?

Фолькманн ничего не сказал. Наконец он заглянул девушке в глаза.

— Сегодня в Цюрихе за мной следили.

— Что ты имеешь в виду?

— Я ездил в Цюрих к одному человеку. Двое мужчин на зеленом «ситроене» вели меня от его дома до аэропорта.

— И что из этого?

— Кроме моих сотрудников о том, что я еду в Цюрих, знала только ты.

Фолькманн увидел, что девушка покраснела.

— Да что ты такое говоришь?! — Ее глаза сверкнули. — Ты что, думаешь, я кому-то рассказала?

Фолькманн промолчал, но она не унималась.

— Кому бы я могла это рассказать, Джо?

— Я не знаю, Эрика.

Она долго молча смотрела на него, а потом покачала головой.

— Ты действительно не доверяешь мне, не так ли, Джо? Потому что ты вообще не можешь никому доверять. Я считаю ниже своего достоинства отвечать на подобные обвинения, так что не скажу, что думаю по этому поводу.

Он увидел, что девушка готова расплакаться. Она пыталась сдержать слезы, и Фолькманн задался вопросом, играет она или нет. Она все же не расплакалась, а просто сидела и смотрела на него, губы у нее дрожали. Потом, медленно встав, она сказала:

— Все, я устала. Спокойной тебе ночи, Джо.

Она вышла из комнаты, а Фолькманн остался сидеть, не зная, что сказать и верить ли ей.

Он позвонил в агентство авиаперевозок и попросил заказать билет из Амстердама в Берлин на следующий день. Он собирался поговорить с Якобом Фишером в Берлине о деле Раушера и сделал себе пометку в ежедневнике, чтобы не забыть позвонить детективу из берлинской криминальной полиции.

Он лег спать около одиннадцати, но спал плохо, и проснулся около двух часов ночи. Подойдя к окну, он прикурил сигарету, а потом отдернул занавески.

Дождь уже прекратился, вдалеке виднелись огни — уже на территории Германии. Дверь в спальню была открыта, и, погасив сигарету, он вышел в холл и заглянул в комнату, где спала девушка. Светильник у кровати был включен, но Эрика спала. Он залюбовался ее оголенными загорелыми плечами и светлыми волосами, разметавшимися по подушке. Он постоял так некоторое время, глядя на нее и думая о том, какая она все же красивая.

Девушка была права: он никому не доверял. Он подумал, не слишком ли был груб с ней и не слишком ли недоверчив. А то, что она сказала по поводу секса с ней, было правдой. Она казалась ему очень привлекательной — и физически, и эмоционально, хотя невозможность доверять ей его сдерживала. И он знал, что на самом деле его удерживала мысль о том, что такие люди, как ее отец, сделали с его отцом. Но разве могло быть иначе? Он любил отца, и если бы он мог как-то уменьшить его боль или отомстить людям, причинившим ему столько страданий, он бы уже давно это сделал.

Вдалеке просигналила машина, переведя его мысли в другое русло. Он в последний раз посмотрел на лицо спящей девушки, выключил бра и, подойдя к окну, отдернул занавески. Окно выходило на улочки Страсбурга, в темноте светились огни города. Фолькманн задумался об отчете, полученном из Бэконсфилда. Три голоса. Три мужчины. Еще немного информации, проливающей свет на тайну, которая раскрывалась все же слишком медленно.

Sie werden alle umgebracht. Их всех нужно убить.

Он снова вспомнил записанный на кассету разговор, пытаясь связать его с информацией, полученной за последние несколько дней; пытаясь вычленить моменты, связывавшие все события в единое целое; отыскать части головоломки, которая должна сложиться определенным образом. Существовало две, возможно, никак не связанных цепи событий: то, что происходило сейчас, и то, что произошло в прошлом. Люди из дома в Чако, то, чем они занимаются сейчас. Царкин и Шмельц, их прошлое и фотография девушки. Связь прошлого с настоящим.

Что же все это связывало и каким образом? «Интересно, не раскопал ли что-нибудь Санчес?» — подумал Фолькманн. Если вспомнить записанный на пленку разговор, двое говорили на диалекте, и это свидетельствует о том, что существует некая связь между Парагваем и Европой. Но что это за связь? То, что сказал Любш, беспокоило его больше, чем он мог себе признаться. И все же он запутался.

Он услышал шорох на кровати и обернулся. Эрика села, сонно глядя на него в свете уличных огней. Вздрогнув от удивления, она сказала:

— Джо?

— Это я. Спи.

Она выглядела очень юной и очень невинной, словно разбуженный ребенок. Из окна лился слабый свет, а она сидела на кровати и смотрела на него, и тут он осознал, насколько сильно ее хочет.

— То, что я сказала… Мне очень жаль, Джо. Прости меня.

Ее голос охрип после сна, а Фолькманн чувствовал запах ее тела. Подойдя к ней, он сел на край кровати.

— Наверное, я тоже виноват. Может быть, ты права.

— Тогда сделаешь кое-что для меня?

— Что?

— Поверь мне, Джо.

Протянув руку, он коснулся ее лица, а она прижалась щекой к его ладони, а потом поцеловала его пальцы.

Все происходило так естественно — она притянула его к себе, а он нашел губами ее губы и поцеловал их. Его рука сжала ее правую грудь, он склонился над ней, и она прижалась к нему, целуя шею, лицо и губы, а ее ногти чувствительно впивались в спину. Они стали срывать друг с друга одежду.

Их секс был настолько диким, что Фолькманн удивился. Казалось, их порыв был неконтролируемым, и когда их тела разъединились, они оба были мокрыми от пота.

Они долго лежали обнявшись, девушка прижималась лицом к груди Фолькманна.

Из темноты до него донесся ее голос:

— Расскажи мне о своем отце, Джо. Расскажи мне о том, что с ним произошло.

— Зачем это тебе?

— Я хочу знать о тебе все.

Он отвернулся, глядя в темноту, в Ничто, а потом тихо заговорил:

— Когда немцы пришли в Судетскую область, семья моего отца переехала в Польшу, в деревню недалеко от Кракова. Мой отец, его родители и две младших сестры. А потом началась война, и там тоже стало небезопасно. Einsatzgruppen[40] делали рейды по деревням, окружая их и убивая евреев. Существовали специальные группы по уничтожению евреев, это было до того, как нацисты организовали концлагеря. Однажды родители моего отца ушли, чтобы раздобыть еду. Они не вернулись, и мой отец больше никогда их не видел. Отцу было тогда четырнадцать. Одной его сестре было восемь, второй десять. На пятый день после исчезновения родителей отец выяснил, что произошло. В деревне ему сказали, что явилась одна из einsatzgruppen, и их забрали. Отец решил перебраться через Татры в Будапешт, где у его матери были родственники. Он собрал провизию, одел девочек потеплее, и они отправились в путь. На третий день они дошли до границы. Их поймала одна из этих бригад. Их отвели на поляну вместе с несколькими другими евреями и поставили перед вырытой ямой. Мой отец знал, что происходит. Все знали. Сестры дрожали и плакали, как, впрочем, и он. Отец стал умолять одного из фашистов пощадить девочек. Те оттолкнули отца, обозвав его «грязным жидом», и заставили смотреть на происходящее. Они раздели его сестер и изнасиловали у него на глазах, а потом бросили девочек в яму и застрелили их. Они заставили отца опуститься на колени перед ямой. Немцы были пьяными. Один из них выстрелил отцу в лицо и ранил его, но не убил. Отец лежал в яме рядом с телами сестер, притворяясь мертвым. Закончив свое дело, немцы присыпали тела землей и ушли. А отец лежал там, истекая кровью. Находясь в состоянии шока, он не мог двигаться и едва дышал. Когда стемнело, он выбрался из-под трупов, затем из ямы. Он похоронил сестер и несколько дней шел по горам с пулей, застрявшей в тканях лица. Он все же сумел добраться до Будапешта, к своим родственникам. Но вскоре и туда пришли немцы. Родственников отца арестовали, а самого отца поймали во время облавы и отослали сначала в Дахау, а потом в Бельзен. Всех остальных отправили в печь. Отец выжил, но всегда помнил о том, что произошло с его сестрами и другими родственниками.

Он молча лежал в темноте, слушая дыхание девушки. Он не мог понять, плачет ли она, и лежал тихо. Это была давняя боль, и он не мог плакать. Единственное, что он мог, — так это думать о своем отце.

Казалось, тишина в темноте длилась вечно, а потом рука Эрики коснулась его лица. Но девушка так ничего и не сказала. Нечего было говорить.

ЧАСТЬ 4

Глава 28

АСУНСЬОН. ВОСКРЕСЕНЬЕ, 18 ДЕКАБРЯ. 14:45

Толстые сочные отбивные и жирные сосиски шипели на решетке. Сад был залит солнечным светом.

Велларес Санчес, не испытывая аппетита, смотрел на кусок мяса, проверяя вилкой готовность. Перевернув его, он увидел, что снизу мясо было еще розовым, непрожарившимся. Веллареса беспокоили многие моменты, но все его мысли сходились к одному.

Перед его глазами стояло лицо Руди Эрнандеса. Эрнандес на столе в морге. Белое покрывало приподнимается, и обнажаются его раны.

Нахмурившись, Санчес отвернулся от жарившегося, неаппетитного для него мяса и взглянул на освещенный солнцем сад. В саду было полно знакомых, друзей и родственников — они стояли с выпивкой в руках. Все оживленно разговаривали. Сегодня был особенный день. Марию, его младшую дочь, в этот день впервые повели к причастию.

Невинные девочки в белых платьицах, сшитых специально для причастия, и мальчики в плохо сидящих костюмах пили лимонад и ели шоколадный торт, слоняясь по лужайке, — церемония закончилась, и им было скучно. Нельзя сказать, что Санчесу нравилась вся эта суета, но семейный долг есть семейный долг. Он увидел, что Мария заметила его взгляд, помахала ему рукой и улыбнулась. Он помахал ей в ответ и тоже улыбнулся.

Дочка у него была красивой. Очень красивой. Унаследовала красоту матери. Когда-нибудь мальчишки будут сходить с ума, мечтая о том, чтобы она посмотрела в их сторону. Но это время еще не настало. Пока она невинный ребенок.

Девочка подбежала к нему, ее белое платьице развевалось на ветру.

— Еда уже готова, пап? Я так кушать хочу!

Санчес потрепал ее по темным курчавым волосам.

— Нет еще, солнышко.

Он увидел, что из патио к ним идет его жена Розария, которая ненадолго зашла в дом, как он подумал, освежиться. Он заметил, что она хмурится.

Санчес похлопал дочь по плечу.

— Помоги папе немножко, ласточка. Проверь, у всех ли есть что выпить.

Девочка кивнула и убежала.

Розария, все еще хмурясь, подошла к нему.

— Я думала, что у тебя сегодня выходной.

— Да, так и есть.

— Все в порядке?

Он кивнул.

— Еда уже почти готова.

— Я не еду имею в виду. — Она поймала его удивленный взгляд. — Детектив Кавалес пришел. Сказал, что проходил мимо и решил зайти. Я пригласила его присоединиться к нам, но он отказался. Хочет поговорить с тобой наедине.

— И где он сейчас?

— В твоем кабинете.

— Тогда пойду поговорю с ним. Сделай мне одолжение — позаботься об отбивных.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда жена с упреком сказала:

— А я думала, что ты сегодня свободен.

Он пожал плечами.

— Я тоже так думал. — Поцеловав ее в щеку, он увидел, что она опять нахмурилась. — Нелегка доля полицейского.

— Да уж, и его жены тоже. Предупреждать надо было, когда просил выйти за тебя.

Санчес улыбнулся.

— Ага, и потерять такую красавицу?

Она скорчила ему рожу, а потом, улыбнувшись, протянула две банки пива с буфетного столика.

— Отнеси одну Кавалесу. У него такой вид, что, по-моему, выпить ему не помешает.

— Неужели он настолько плохо выглядит?

— Нет, он просто пить хочет.

Взяв пиво, Санчес пошел в дом. Внутри веяло прохладой. Повсюду стояли комнатные растения и цветы. «И почему женщины просто одержимы растениями?» — подумалось Санчесу. Эту загадку он никак не мог разгадать.

Кавалес стоял у окна кабинета, рассматривая стойкую юкку. Стойкой юкка была уже потому, что ей удавалось выдерживать дым сигарет Санчеса. Закрыв дверь, Санчес подошел к детективу и протянул ему пиво.

— Это тебе привет от Розарии. Она сказала, что тебе не помешает выпить.

Кавалес кивнул.

— Жарко. — Он бросил взгляд на лужайку за окном. — Хороший день для барбекю.

— Сегодня у Марии первое причастие, — объяснил Санчес.

Кавалес был холост. Никаких забот. Никакой ответственности. Но копом он был хорошим. Амбициозный, но не агрессивный. И дотошный.

— Итак, что привело тебя в это захолустье в мой выходной? Порыв энтузиазма? — наконец спросил Санчес.

Кавалес покачал головой. Выглядел он уставшим. Как и Санчес, он много работал. Слишком много. Он корпел над этим делом все дни напролет. И над другими делами, кстати, тоже. Сотрудников не хватало — многие были в летних отпусках. Посмотрев в окно, Санчес глотнул пива.

— Рассказывай.

— Я снова был в доме Царкина.

Санчес повернулся к своему коллеге.

— Продолжай.

— Я знаю, что мы обыскивали дом уже три-четыре раза и ничего не нашли.

Санчес улыбнулся.

— Но ты хотел еще там повынюхивать?

Кавалес кивнул.

— Что-то в этом роде.

— И что же ты нашел такое, чего мы не обнаружили?

— А почему вы думаете, что я что-то обнаружил?

— Слушай, ты мое лицо и так каждый день на работе видишь. А ведь я не красавчик.

Кавалес улыбнулся.

— Да, вы правы.

— В том, что я не красавчик, или в том, что ты что-то нашел?

— Второе.

— Хорошо. А то я уж подумал, ты хочешь задеть мою тонкую натуру. — Улыбнувшись, Санчес отпил пива и подмигнул. — Рассказывай давай.

— Я снова все обыскал. От чердака до подвала. Просто на случай, если мы что-то упустили, — Кавалес помедлил. — И мы упустили.

Санчес поднял брови.

— И что же мы упустили?

— Фотографии.

Санчес моргнул.

— Объясни.

— Фотографии. У всех есть фотографии. Альбомы с фотографиями. Друзей. Знакомых. Родственников.

Санчес покачал головой.

— Фотографий там не было. Это я точно помню. Кроме, разве что, одной. Фотография самого Царкина. На столике у кровати в спальне.

— Именно это я и имею в виду. Фотографий, кроме той, что в спальне, не было, — тихо сказал Кавалес. — Пожилые люди. У них всегда есть фотографии.

Санчес улыбнулся. В умении рассуждать Кавалесу отказать было нельзя.

— Продолжай.

— Я поговорил об этом с дворецким Царкина. Когда я спросил его о фотографиях, он очень засмущался. Он смущался даже больше, чем когда мы с ним говорили раньше. Словно ему было что скрывать.

— А было?

Кавалес кивнул. Поставив банку, он прикурил сигарету и угостил сигаретой Санчеса.

— А то! — Кавалес бросил взгляд в окно, а потом повернулся к Санчесу. — Я сказал ему, что если он что-то знает, а нам не говорит, то у него будут большие неприятности. Сказал, что вызову его в участок. Старик расстроился. Уверял меня, что не хотел ничего плохого.

— Но что он сделал?

— Он сказал, что после того как Царкин покончил с собой, а мы еще не успели обыскать здание, в дом пришел знакомый Царкина, который и раньше приходил в гости. Дворецкий считает, что он бизнесмен. Этот человек спросил, что делали полицейские, и хотел узнать, не оставил ли Царкин каких-нибудь документов. Дворецкий сказал, что никаких документов не осталось, и тогда гость решил на всякий случай проверить. Дворецкий запротестовал, но тот человек заставил его помогать ему.

— Этот человек ему угрожал?

Кавалес пожал плечами.

— Скорее намекнул, чем высказал это прямо.

— Продолжай.

— Гость обыскал весь дом и забрал альбомы с фотографиями Царкина.

— И?

— И все. Кроме того, он велел дворецкому никому не говорить о его визите и о том, что в доме чего-то не хватает.

Вздохнув, Санчес выпустил колечко дыма. Он присел на краешек стула у окна.

— Значит, гость. А имя его ты узнал?

Улыбнувшись, Кавалес кивнул.

— Ну, после дружеского внушения.

— Имя?

— Франц Либер.

— И кто это?

— Я знаю только то, что это знакомый Царкина. Но имя явно немецкое.

Санчес посмотрел в окно на залитый солнцем сад и веселую толпу гостей. Мария сравнивала свое платье с платьем другой девчушки. Жена стояла среди подруг и что-то им со смехом рассказывала. Он любил эту женщину, любил ее до безумия. Много раз он жалел, что стал копом, хотел, чтоб у него была другая профессия, чтобы мог проводить больше времени с женой и Марией.

Санчес повернулся к Кавалесу.

— Дай мне час. Встретимся в офисе. Мне нужен адрес Либера. И любая информация о нем.

— Я уже проверяю. Двое из дневной смены над этим работают.

Санчес кивнул.

— Тогда до встречи через час.

Кавалес быстро ушел, не допив пиво, а Санчес подошел ближе к окну.

С лужайки до него донесся смех. Какой хороший день! Розарии не понравится, если он уйдет, но работа есть работа. Санчес взглянул на часы. У него было еще полчаса, а потом нужно будет ехать в офис.

Погасив сигарету, он пошел к гостям.

16:35

Бордель находился недалеко от вокзала и Плаца Уругвай.

Несмотря на облезшие снаружи стены, интерьер был роскошным. Кораллово-голубые стены с лепкой, дорогие гобелены, шелковое постельное белье. Сауны и душ для клиентов — чтобы очистить вспотевшие удовлетворенные тела. Оригинально отделанные комнаты для самых требовательных гостей.

Все девушки тут были красавицами. Они считались самыми красивыми девушками в Асунсьоне. И самыми дорогими.

Либер выбрал девочку не старше пятнадцати. Его компаньон предпочитал более зрелых женщин. Большегрудых, с пышными бедрами. Он выбрал женщину лет тридцати. Им принесли две бутылки шампанского.

После того как они выпили и удовлетворили свои физиологические потребности, Либер достал бумажник, вытащил несколько банкнот и передал их девушкам, набросившим коротенькие пеньюары. Второй мужчина все еще лежал на кровати с бокалом шампанского в руке и ухмылялся.

— Это вам, — сказал девушкам Либер. — Чаевые.

Девушки уже уходили, когда Либер сказал той, что постарше:

— Нам с другом надо кое-что обсудить. Скажи Розе, чтобы нас не беспокоили.

Кивнув, девушка направилась к выходу, а Либер залюбовался ее покачивающимися ягодицами, хорошо видными сквозь прозрачный пеньюар.

Взяв два чистых бокала и наполовину опустошенную бутылку шампанского со столика, Либер повернулся к голому мужчине на кровати.

— Ну как, Пабло? Ты доволен?

Человек, сидевший напротив Либера, был низеньким и жилистым. Звали его Пабло Аркадес. В течение десяти лет из его тридцатипятилетней жизни он работал офицером в seguridad. Очень ценное для Либера знакомство. В особенности учитывая то, что у них есть две общие слабости — деньги и женщины. Такие слабости можно было использовать.

Аркадес ухмыльнулся, натягивая трусы.

— Ты же меня знаешь. Я бы целый день трахался. — Застегнув ширинку, он натянул рубашку. — Деньги принес?

— Об этом после. Сначала давай поговорим.

18:02

Либер ехал по улицам Асунсьона, погружавшимся в сумерки.

Он позвонил девушке по мобильному десять минут назад — ее имя значилось в списке. С ней следовало связаться при непредвиденных обстоятельствах, а то, что сейчас именно такой случай, Либер был уверен. Он должен был сообщить о происходящем. Последствия дальнейшего развития событий должны быть ей ясны.

Информацию, полученную от Аркадеса, следовало передать дальше. Он должен действовать. Быстро. С этими козлами нужно разобраться. С Фолькманном. И Санчесом. Но вот причем тут Фолькманн, он не понимал. Он был офицером английского отдела DSE, а не немецкого. В случае чего этим должен был заняться немецкий отдел. Либер покачал головой. Девчонка сможет все объяснить. Он не понимал, почему с ней не связались раньше. И что эта сука себе думает?

Он напряженно размышлял над этим, вспоминая, все ли задания он выполнил. Сначала нужно было связаться со службой безопасности, а потом — с Крюгером в Мехико. Они остались там еще на двое суток — надо было уладить одно дельце со стариной Гальдером и тем бразильцем, Эрнесто. Конечно же, заявятся гости, старые знакомые, чтобы продемонстрировать свою признательность и предложить помощь в дальнейшем.

Нужно будет обсудить то, что сообщил Аркадес, и принять решение, а также уточнить, оставлять девушку в списке или нет.

Либер, ехавший на «мерседесе», свернул к своему дому, шины заскрипели на гравиевой дорожке.

Краем глаза он увидел двоих мужчин, стоявших у открытых ворот. Либер не ожидал здесь кого-либо увидеть. Находясь в пятидесяти метрах от них, он уже собрался нажать на тормоза, когда заметил еще кое-что. На веранде горел свет, и там находилось еще двое мужчин, а прямо напротив входной двери была припаркована незнакомая белая машина.

Либера охватила паника, но времени на раздумывания не было. Он уже доехал до гравиевой дорожки, резко затормозил перед чужой машиной, а потом устало выбрался наружу.

Двое мужчин сразу подошли к нему.

— Что происходит? Кто вы такие? — возмущенно спросил Либер.

— Сеньор Либер, я так понимаю?

Говорящий был низким толстым мужчиной, очень бедным. Поношенный плащ плохо сидел на его бесформенном теле.

Либер промолчал.

Толстяк улыбнулся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Меня зовут Санчес. Капитан Велларес Санчес.

Глава 29

АСУНСЬОН. 18:32

Казалось, все лампы в доме были включены. Метиса-дворецкого нигде не было видно.

Два детектива и Либер прошли в кабинет.

Толстяк курил сигарету, а его товарищ просматривал содержимое ящиков письменного стола Либера. Замки взломали, а бумаги и документы были разбросаны по полу и по полированной столешнице.

Побледнев, Либер взглянул на толстяка.

— Вы не имеете права…

— Сеньор, у меня есть на это полное право.

— Позволю себе напомнить вам, что я личный друг комиссара полиции.

— А я позволю себе напомнить вам, что ордер на обыск в полном порядке.

Либер видел этот ордер, подписанный представителем магистрата.

— Вам совсем не нужно так со мной обращаться. Просто скажите мне, что вы ищете.

— Я вам уже сказал.

— Я ничего не знаю ни о каких фотографиях. Я знаю только, что моей собственности нанесен ущерб. И что это наглое нарушение…

— Прошу вас, сеньор. Я уже это слышал. — Сонные глаза из-под тяжелых век внимательно смотрели на Либера. — Если бы вы просто сказали, где находятся фотографии, все значительно упростилось бы.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

Санчес не принимал во внимание невинное выражение лица Либера.

— Как я вам уже объяснял, эти фотографии забрали из дома вашего друга на следующий день после его самоубийства. Дворецкий Царкина сказал нам об этом. Сеньор, вы действительно попусту тратите мое время.

Либер сглотнул.

— Я отказываюсь говорить без моего адвоката.

— Как пожелаете. У вас сейф в доме есть?

— Сейф?

— Сейф для личных вещей. У бизнесменов обычно есть сейф. А у вас ведь бизнес в Асунсьоне, не так ли, сеньор? Импорт-экспорт. Операции с недвижимостью. Шикарный офис на Калле-Пальма. — Санчес помолчал, чтобы Либер осознал, насколько хорошо он подготовился. От удивления Либер вскинул брови. — Итак, у вас сейф в доме есть?

— Вас это не касается.

— Сеньор, вы могли бы оказать нам посильную помощь. Иначе только усугубите ситуацию.

— И что же это за ситуация?

Толстяк почесал за ухом.

— Если мне не понравятся ваши ответы, вам предъявят обвинение в соучастии в убийстве журналиста Руди Эрнандеса. И еще в двух убийствах.

— Это просто смешно, — хрипло сказал Либер. — Я не понимаю, о чем вы говорите.

Детектив не обратил на слова Либера никакого внимания.

— Вы не ответили на мой вопрос. У вас есть сейф?

Подумав немного, Либер медленно вытащил из кармана связку ключей и протянул их толстяку.

— В комнате на втором этаже, окна которой выходят на подъездную дорожку, вы увидите картину. Копию Вермеера. А за ней…

Санчес взял ключи.

— Да, я знаю.

Он тихо что-то сказал двум детективам, передал одному из них ключи, и те ушли. Либер услышал их шаги на лестнице.

Оставшись наедине с толстяком, Либер огляделся, а потом дружелюбно сказал:

— Амиго, тут, должно быть, какая-то ошибка. Вы знаете, у меня есть высокопоставленные друзья. Друзья, которые могли бы…

Детектив поднял пухлую руку, останавливая Либера.

— Прошу вас, увольте меня. — Сев, он вытащил из пачки сигарету и закурил. — Мои люди обыщут весь дом. На всякий случай. Это может занять какое-то время.

— Мой адвокат…

Санчес презрительно отмахнулся и, затянувшись, выпустил колечко дыма.

— Советую вам помолчать. — На жирном лице мелькнула ухмылка. — Я уверен, что именно так вы и предпочтете поступить.

Поджав губы, Либер замолчал.

Потея, Либер ждал уже час. Несмотря на происходящее, он не был растерян. В доме не было ничего, что могло бы подтвердить его вину. Ничего, что связывало бы его с убийством журналиста и девушки. Ничегошеньки.

Глотнув скотча, он увидел, что один из детективов вошел с фотоальбомом. Либер нахмурился. Это был старый альбом, который лежал в спальне. Он не пополнялся фотографиями уже много лет.

Либер увидел, что Санчес взял альбом и начал пролистывать блестящие пластиковые листы. Через некоторое время он вскинул брови и, встав, подошел к Либеру.

Санчес протянул ему альбом.

— Это ваш?

Либер замялся, а потом сказал:

— Да, он принадлежит мне.

Санчес наклонился к нему и указал на фотографию в альбоме. Либер сглотнул.

— Этот снимок, где он был сделан? — спросил Санчес.

Это была фотография белого дома. На его фоне стояли трое мужчин, в том числе и Либер. Какое-то тропическое растение виднелось справа, на переднем плане.

— Я не помню, — хрипло сказал Либер.

— Подумайте. Может быть, это в Чако?

— Я же вам уже сказал. Я не помню. Это старая фотография.

Заметив, как изменилось выражение лица Либера, детектив снова указал на фотографию.

— Слева стоите вы. А двое остальных, кто они?

Либер покачал головой, глядя, как толстый палец детектива водит по фотографии, сделанной много лет назад. Один из мужчин на фотографии был молодым брюнетом невысокого роста, рядом стоял пожилой высокий красавец с седыми волосами.

— Я вам уже сказал. Фотографию делали давно. Я не помню.

Детектив смотрел на Либера разочарованно. «Он ни в чем не уверен, — понял Либер. — Он ищет выход. Но не находит».

— Сеньор Либер, где вы были вечером 25 ноября и утром 26 ноября?

Нахмурившись, Либер сказал:

— Я был дома.

— Один?

— Еще был один из слуг, насколько я помню.

— Вы уверены?

— В тот день я занимался важной работой с документами.

— И несомненно, ваш слуга сможет это подтвердить в случае необходимости?

— Несомненно.

Санчес взглянул на Либера — тот держался уверенно. Однако ответ прозвучал слишком быстро и был чересчур категоричным.

Появился детектив, которому Санчес отдал ключи от сейфа. Покачав головой, тот вернул их Санчесу. Скривившись, Санчес положил ключи на кофейный столик перед Либером.

— Ваши люди закончили? — спросил Либер.

Помедлив, детектив сказал:

— Пока да.

Повернувшись ко второму детективу, он жестом приказал ему выйти.

— Вы собираетесь меня арестовать?

— Нет.

Либер подавил вздох облегчения, чуть было не сорвавшийся с его губ.

— Тогда я хочу, чтобы вы и ваши люди покинули мой дом. — Он встал, нависнув над коротышкой. — Ваш комиссар узнает об этом вторжении. А теперь уходите. Немедленно!

Санчес положил фотоальбом на стол и долго стоял молча, глядя снизу вверх на Либера, а потом тихо, но с угрозой в голосе, произнес:

— Сеньор, я еще приду. Причем не раз, если потребуется. Хочу вас в этом заверить.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, сеньор. — Санчес мрачно улыбнулся. — Скорее, я предупреждаю вас — я очень скрупулезно подхожу к делу. Есть у меня такой недостаток. Так что вам долго придется меня терпеть.

Либер почувствовал, как в нем нарастает волна гнева.

— Уверяю вас, комиссар вскоре получит от меня весточку.

Санчес улыбнулся еще шире.

— Не сомневаюсь. — Поколебавшись, детектив добавил: — Но, видите ли, сеньор, есть у меня одна кассета… Кассета с записью разговора в одной гостинице. Я уверен, что вы понимаете, о чем я. Так что не сомневайтесь, сеньор Либер, мы с вами еще увидимся.

Самоуверенность Либера словно ветром сдуло. Застыв на месте от ужаса, он почувствовал, как кровь приливает к его щекам, и заметил пристальный взгляд толстяка-детектива, наблюдающего за его реакцией.

Взяв себя в руки, Либер хрипло сказал:

— Уходите.

Детектив развернулся и ушел.

Уже через сорок минут Либер был на Плаца-дель-Герос. Припарковав «мерседес», он оглядел улицу. По дороге сюда он постоянно поглядывал в зеркало заднего вида, и, насколько он мог судить, за ним не следили. Либер решил воспользоваться телефоном-автоматом — на случай, если со скрамблером что-то было не так или в телефонах в его доме стояли жучки.

В баре гостиницы, расположенной недалеко от Плаца, он разменял банкноту и подошел к телефону-автомату возле туалета. Сделав два нужных звонка, он выслушал ответы потрясенных случившимся собеседников, потея в крошечной жаркой будке. Либер старался говорить как можно короче, все время наблюдая за вестибюлем гостиницы, чтобы удостовериться в том, что за ним не следят. Сообщив, что он намерен предпринять, Либер получил одобрение собеседников. После этого он позвонил в пригород, на номер, которого не было в телефонном справочнике. Рассказав собеседнику, что тому нужно сделать, Либер повесил трубку и закурил, ожидая ответного звонка.

Ему позвонили меньше чем через пять минут. Выслушав инструкции, Либер все подробно записал. Через минуту он положил трубку и, выйдя из гостиницы, пошел к машине. На улице он внимательно осмотрелся, не следит ли за ним кто-нибудь.

Никто за ним не следил.

Санчес стоял у окна кабинета, глядя на пальмы, растущие на Калле. В одной руке он держал чашку с горячим кофе, в другой — сигарету.

Было уже почти девять вечера. Внизу сновали машины, чаще всего сине-белые — такси развозили ночных клиентов. Шлюх. Сутенеров. Воров.

Он услышал, как скрипнула, открываясь, дверь. Вошел детектив Кавалес.

— Ну? — спросил Санчес.

— Хотите знать подробности?

— Конечно.

— Все было так, как вы и предполагали. Он вышел позвонить. За ним следили наши люди на четырех машинах. Через двадцать минут после того, как мы ушли, он поехал на Плаца-дель-Герос и зашел в маленькую гостиницу под названием «Рива». Мы думаем, что он просто звонил оттуда, но мы не уверены. Девушка, которая тогда за ним следила, сказала, что он сильно нервничал, так что она решила не рисковать.

— Продолжай.

— Он поехал домой и пробыл там полчаса, а потом слуга отвез его в пригород. Там он погулял пять минут и поймал такси. Вскоре он сменил такси. Вторая машина отвезла его в аэропорт. В аэропорту он взял из камеры хранения чемодан. Мы проследили и за слугой. Высадив Либера в пригороде, он поехал в аэропорт и оставил в камере хранения чемодан, который Либер потом забрал.

— Чемодан ты проверил?

Кавалес кивнул.

— Там было несколько рубашек и костюм. Нижнее белье и предметы личной гигиены. Обычный дорожный набор, ничего интересного. — Кавалес помолчал. — Но это не все.

Санчес поднял брови, но ничего не сказал, ожидая, когда Кавалес продолжит.

— Он взял в справочной вместе с билетом на багаж пакет. Двое наших проводили его до терминала.

— Они его не остановили?

— У меня есть кое-что поинтереснее.

— Рассказывай.

— У него был паспорт на другое имя. А билет был до Сан-Паоло, с пересадкой на самолет до Мехико завтра вечером. Я думаю, что в пакете, который он взял, был фальшивый паспорт. Должно быть, он испугался и теперь пытается бежать.

— А какое имя он использовал?

— Монк. Хулио Монк.

Санчес вздохнул.

— Хотите, ребята с таможни в Сан-Паоло возьмут его? — спросил Кавалес, взглянув на часы. — Самолет приземлится через час. Одно дело — иметь фальшивый паспорт, а другое дело — им пользоваться. По этому поводу ему придется ответить на кое-какие вопросы.

Санчес глубоко вздохнул и нахмурил брови, словно ему было больно напрягать мозги.

Он долго молчал, а потом поднял голову.

— Принеси мне карту со стены.

Кавалес подошел к стене и снял большую карту Южной Америки, а потом положил ее на стол Санчеса. Толстяк уставился на пеструю карту, покрытую пятнами никотина, а потом провел пухлым пальцем с северо-востока, от Чако, до границы с Бразилией.

Помолчав еще несколько минут, он поднял голову.

— Отчет наблюдателей из Байя-Негро. Они сказали, что зафиксированный ими самолет был потерян, когда двигался по направлению к Корумбе, это уже в Бразилии.

— Si.

Санчес провел пальцем линию на карте.

— Это недалеко от Кампо-Гранде.

Кавалес почесал подбородок.

— Да, наверное.

— В Кампо-Гранде есть аэропорт, оттуда можно долететь до Сан-Паоло, насколько мне известно.

— Я не понимаю. — Кавалес нахмурился.

— А ты подумай. Из Паоло можно долететь до Мехико. Туда и летит Либер. Те люди из дома в Чако, возможно, тоже полетели тем же маршрутом. До Мехико. А теперь Либер обеспокоен. Ему нужно поговорить с ними. Лично.

Кавалес улыбнулся.

— Это ведь вариант, правда? — спросил Санчес.

— Si. А может быть, Либер просто пытается сбежать.

Санчес покачал головой.

— Сомневаюсь. У таких людей, как Либер, много связей. Нет. Он чего-то боится. Мы его сегодня напугали. Ты видел, какое у него было выражение лица, когда я говорил о записи на кассете? Это его очень обеспокоило. — Санчес немного подумал, а потом сказал: — Свяжись с Мехико, с главным инспектором Эдуардо Гонсалесом. Проинформируй его о вероятном прибытии Либера под именем Монка. И пусть наши люди проверят списки пассажиров рейсов из Сан-Паоло в Мехико за последние десять дней. Если всплывет имя Карла Шмельца, извести меня об этом. Я сомневаюсь, что он засветится, учитывая, что наш друг Либер пользовался фальшивым паспортом, — Шмельц мог сделать то же самое. Но проверить надо.

— Этот Гонсалес из Мехико, он ваш друг?

Санчес кивнул.

— Мы встречались на конференции в Каракасе. Перешлите ему копию фотографии Либера. Билеты Либера были на имя Монка, так что на случай, если он воспользуется другим паспортом, они должны суметь опознать его по фотографии. И свяжитесь с Сан-Паоло. Пусть они следят за Либером, когда тот приедет туда, также они должны удостовериться, что он сядет на самолет до Мехико. Я хочу знать, с кем он встретится. Но попросите их быть очень осторожными. Пусть задействуют лучших людей для слежки. Дело чрезвычайной важности. Мы ничего не должны упустить.

— Вы хотите, чтобы этот Гонсалес взял Либера?

— Нет. Пусть просто следит за ним. Я хочу знать, куда он пойдет. И с кем он встретится.

Кавалес кивнул, собравшись уходить.

— Да, Кавалес…

— Что-то еще?

— Зарезервируйте два билета на первый же рейс до Мехико. — Санчес хмыкнул. — Но не на тот же рейс, которым летит Либер, конечно.

Улыбнувшись, Кавалес кивнул и ушел.

Открыв бумажник, Санчес посмотрел на фотографию. Это фото трех мужчин он вытащил из альбома в доме Либера. Он сделал это незаметно. Это, конечно, воровство, но оправданное воровство. Он сомневался, что Либер это заметил, — тот был слишком растерян.

Положив фотографию на стол, он присмотрелся к лицам мужчин, стоявших справа от Либера. Молодой коренастый брюнет и высокий седовласый красавец. Судя по крою костюмов, Либер не солгал, сказав, что фотографию делали давно. Скорее всего, около десяти лет назад. За спинами мужчин находилась выкрашенная в белый цвет веранда — такая же, как в доме, который они обнаружили в джунглях Чако. Судя по всему, это и был дом в Чако.

Он снова посмотрел на фотографию. Нужно будет проверить этих двоих. Может быть, на них есть какая-нибудь информация.

Подумав о том, что ему предстоит сделать, он вздохнул и провел рукой по редеющим жирным волосам. Нужно позвонить жене и рассказать ей о своих планах. Если повезет, то в Мехико он проведет не больше двух дней. Еще раз взглянув на фотографию, он поднял трубку и начал набирать свой домашний номер.

Розария его поймет.

Это ради Эрнандеса.

Это личное.

Глава 30

Утром Фолькманн уже летел в Амстердам. Он оставил сумку с вещами в камере хранения в Шиполе.

Из аэропорта он позвонил Якобу Фишеру, сотруднику берлинской криминальной полиции, но дежурный полицейский сказал, что Фишера на рабочем месте нет и вернется он только поздно вечером. Фолькманн попросил передать, что он звонил и позвонит позже.

На этот раз, выходя из терминала в Шиполе, он внимательно осмотрелся, чтобы убедиться в том, что за ним не следят. Поймав такси, он доехал до улицы Раадхуизштраат и прошелся пешком по узким мощеным улочкам до канала, пока, наконец, не нашел нужный дом на Херенграхте.

Магазинчик антиквариата находился на первом этаже одного из четырехэтажных старых голландских зданий, между секс-шопом и маленькой гостиницей. На табличке у входа в магазин было написано «Классический антиквариат». Фолькманн толкнул дверь, и над головой зазвенел колокольчик.

На красном диване в углу, уютно устроившись, сидела молодая блондинка — не старше двадцати лет, а на коленях у нее лежал серый персидский кот. Фолькманн догадался, что именно с ней он говорил по телефону. На девушке были облегающие джинсы, красная майка и кроссовки. Встав с дивана, она смотрела на Фолькманна. Глаза у нее оказались карие. Кот потерся о ноги Фолькманна, а девушка, подойдя ближе, взяла перса на руки и улыбнулась.

— Привет.

Маленький магазинчик был забит реставрированной антикварной мебелью. Длинный стеклянный стеллаж использовался в качестве прилавка, а внутри него находились старые фотографии в серебряных рамках и прочие антикварные вещи. Фолькманн заметил зеленую занавеску, перекрывающую вход в глубь магазина. Девушка взглянула на Фолькманна.

— Если хотите осмотреться, то пожалуйста. Или вам что-нибудь подсказать?

Судя по тому, что девушка говорила по-английски, она решила, что он турист.

— Я ищу Коула Эрдберга. — Фолькманн улыбнулся.

— Вы что, коп?

Фолькманн снова улыбнулся.

— Почему вы так решили?

— У вас это на лице написано.

Девушка уже не улыбалась, а перс, сузив зеленые глаза, внимательно смотрел на Фолькманна.

— Коул здесь?

Помедлив, девушка спросила:

— А зачем вам Коул?

Девушка говорила по-английски с небольшим акцентом, но Фолькманн решил, что она не похожа на голландку. Покрепче прижав к себе кота, девушка пристально смотрела на Фолькманна.

— Передайте ему, что с ним хочет встретиться друг Тэда Биркена.

— Кого?

— Тэда Биркена.

— А как вас зовут?

— Фолькманн. Джо Фолькманн.

Девушка помедлила и в нерешительности поджала губы.

— Подождите здесь.

Развернувшись, она зашла за зеленую занавеску, унеся с собой перса. Девушка была хорошенькой, с красивой фигурой, и узкие джинсы плотно обтягивали ее пышные формы. Фолькманн увидел за занавеской дверь, девушка скрылась за ней. Фолькманн остался один в захламленном магазине. На стене возле витрины висел старинный кремневый мушкет, а под ним два пистоля. На другой стене он увидел голландские пейзажи XVIII века. Магазинчик пропах затхлостью и котами, а кроме того, Фолькманн чувствовал резкий запах марихуаны. Дверь за его спиной открылась.

Из-за занавески вышел высокий худой мужчина с трехдневной седой щетиной на щеках и подбородке. Он был почти лыс, а остатки волос на затылке были выкрашены в черный цвет и собраны в хвост. В руке он держал очки в тонкой оправе. Надев очки, он посмотрел на Фолькманна. Мужчине было уже под шестьдесят, на нем были бриджи цвета хаки, кроссовки без носков, черная хлопковая рубашка была расстегнута, а на поросшей седыми волосами груди блестел золотой медальон.

Мужчина посмотрел на Фолькманна.

— Мы с вами знакомы? — Он говорил с акцентом, присущим жителям южных штатов США.

— Коул Эрдберг?

— Да, эт я.

— Меня зовут Фолькманн. Джо Фолькманн.

— Миша сказала мне, что вы друг Тэда Биркена. Что вас привело ко мне?

— Тэд сказал, что, возможно, вы мне поможете.

— Вы из этой же конторы?

Фолькманн улыбнулся.

— Нет, я не из ЦРУ, мистер Эрдберг.

— Тогда кто вы?

Фолькманн протянул ему удостоверение, и Эрдберг внимательно его изучил, а потом, подняв голову, улыбнулся.

— Как поживает старина Тэд? Все еще живет один в Альпах, с этими гребаными швейцарскими сырами?

Фолькманн улыбнулся шутке, а Эрдберг продолжил:

— Пусть найдет себе красивую молодую девку и насладится жизнью хоть года два, что ему остались.

Глаза у Эрдберга блестели, словно он только что накурился.

— Так чем могу помочь, Джо?

— Тэд сказал, что вы эксперт по СС. Что вы можете помочь мне опознать одного человека на фотографии.

За спиной Эрдберга шевельнулась занавеска, и в комнату вошла блондинка с котом на руках.

— Миша, принеси мне и Джо по чашечке кофе, пожалуйста. Кофе хочешь, Джо?

— Да, спасибо.

— Две чашечки кофе, Миша. И не пускай этого гребаного серого паршивца в мою комнату. Ладно, зайка?

Девушка надула губки и, скорчив недовольную гримасу, вышла из комнаты. Игриво шлепнув ее по попке, Эрдберг проворчал:

— Да, да, и я тебя тоже люблю.

Потом он повернулся к Фолькманну.

— Иди-ка сюда, Джо.

Они прошли в дверь за зеленой занавеской. Эта комната была одновременно и складом, и реставрационной мастерской. Там было полно ветхой мебели на разных стадиях реставрации и те же запахи, что и в торговом зале, но с примесью запахов лака и средств для полировки. На длинном столе были разбросаны документы вперемешку с частями стула. На одной из выкрашенных в белый цвет стен висел постер с изображением мужчины в ковбойской шляпе и сапогах, сидящего на унитазе. Под изображением была подпись: «Я горжусь тем, что я засранец из Эль-Пасо».

Эрдберг прошел к двери в противоположной от входа стене, достал из кармана ключ, открыл дверь и включил свет. Как и во всех зданиях в Амстердаме, комната была длинной и узкой. В длину она была метров двадцать, и когда зажегся свет, Фолькманн увидел, что она, скорее, напоминает маленький музей.

Комната до самого потолка была заставлена глубокими стеклянными стеллажами, в которых были выставлены военная форма, медали и ордена времен Третьего рейха. Церемониальные фашистские мечи и стилеты, и еще много оружия: десятки винтовок, автоматов и один пулемет МП-40 с поврежденным дулом. В конце комнаты стоял полированный ореховый стол, а на нем — очень необычная серебряная настольная лампа. На квадратном основании лампы был выгравирован нацистский орел со свастикой, зажатой в когтях.

В комнате было холодно. Эрдберг передернул плечами и прикурил сигарету.

— Так чем я могу вам помочь, Джо? — Увидев, с каким интересом Фолькманн осматривает комнату, Эрдберг спросил: — Впечатляет, да?

Фолькманн подошел к стеклянному стеллажу с мечами и стилетами нацистов и увидел там серебряную нашивку на воротник — знак отличия нацистской Feldgendarmerie[41].

— Извините меня за вопрос, но как вы со всем этим связаны, мистер Эрдберг?

— Называйте меня Коул. Как я с этим связан? Я продаю все эти гребаные шмотки. И коллекционирую их.

— Продаете? КОМУ?

— Коллекционерам. Психам, свихнувшимся на нацистских атрибутах. Всем, кто этим интересуется. А интересуются многие. Вы удивитесь, насколько много таких людей. Я сдаю в аренду эти вещи кинокомпаниям, когда им нужно что-то особое, что-то уникальное. В задней части дома у меня склад. Форма. Нашивки. Медали. Можно сказать, что я консультант по этим вопросам.

Фолькманн осмотрел стеклянные стеллажи.

— А это вас… не смущает?

— Смущает? Меня бы смущало, только если бы этим никто не интересовался. Но такого не бывает. Бизнес у меня идет отлично. Магазинчик напротив приносит прибыль, достаточную только для того, чтобы оплатить аренду, а мой магазин приносит деньги на выпивку, девчонок и все, что нужно любому здоровому мужчине, чтобы нормально себя чувствовать.

Открылась дверь, вошла девушка с двумя чашками кофе.

— Тебя это смущает, Миша? — Эрдберг указал на стеклянные стеллажи.

Передав мужчинам чашки, девушка пожала плечами.

— Нет.

— Миша, познакомься: Джо Фолькманн. Джо, это Миша. — Эрдберг улыбнулся. — Миша еврейка.

Девушка улыбнулась Фолькманну. Такую девушку можно встретить в кибуце: светлые волосы, карие глаза, отличная фигура.

Повернувшись к Фолькманну, Эрдберг сказал:

— Должен заметить, я не неонацист. Но все, связанное с Третьим рейхом, безумно меня заводит. А вас, Джо?

— Я бы так не сказал.

После того как девушка ушла, Фолькманн провел ладонью по ореховому столу.

— А вы знаете, кому принадлежал этот стол? — спросил Эрдберг.

— Вы мне скажете.

— Эрнсту Кальтенбруннеру. Второй человек в СС после Гейдриха. Его прикончили чешские повстанцы. Кальтенбруннеру, одному из отпетых гребаных маньяков СС. Он часто сидел за этим столом пьяный, подписывал смертные приговоры. Евреям, инакомыслящим и всем, кому хотел. — Эрдберг подошел к столу поближе и, улыбнувшись, провел рукой по полированной поверхности — с любовью, словно лаская женские бедра. — Пугающе, правда?

— Вы знаете, кто служил в Лейбштандарте СС?

— Да я их всех знаю, как каждый волосок у себя на заднице. Элита СС. Официально Лейбштандарт сформирован архинацистом Дитрихом Зеппом в 1934 году. Больше эти орлы известны как личная охрана Гитлера. Изначально Лейбштандарт состоял из ста двадцати лучших из лучших, но впоследствии его укрупнили до дивизии. Каждый из них клялся на крови в верности Адольфу Гитлеру. Использовались как моторизированная дивизия в Польше в 1939-м, участвовали в военных компаниях в Греции и России с 41-го по 44-й. Обвиняются в Мальмедийском погроме в Бельгии в 1944-м и бесчисленных погромах в России. Если бы я продолжил рассказывать вам об этом, мы просидели бы тут всю эту гребаную ночь. Последняя дивизия, воевавшая в Венгрии и Австрии в 1945-м. Хотите узнать больше? Да я только разогреваюсь. Собственно, что конкретно вас интересует относительно Лейбштандарта СС?

— Вы знаете большинство из этих эсэсовцев?

— Думаю, да.

— А как насчет их жен, подруг, любовниц?

— Некоторых знаю, а что?

Фолькманн вытащил копию фотографии молодой блондинки и передал ее Эрдбергу.

— Вы узнаете эту женщину, Коул?

Тот посмотрел на снимок. Помедлив, он снял очки и вытащил из одного из ящиков стола увеличительное стекло. Поднеся его к фотографии, он долго ее рассматривал.

— Кто она?

— Именно это я и хочу узнать. Я надеялся, что вы можете мне помочь.

Эрдберг покачал головой.

— Я ее никогда не видел.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— А фашистская повязка на рукаве мужчины? В ней нет ничего особенного?

Эрдберг снова внимательно посмотрел на фотографию, а потом поднял голову.

— Нет, ничего особенного. Обычная фашистская повязка со свастикой.

— А что насчет самого рукава?

Эрдберг снова посмотрел на фотографию и пожал плечами.

— Сложно сказать. Снимок плохо сохранился. Да и формы почти не видно.

— Но этот человек из Лейбштандарта СС?

— Несомненно, они носили такие повязки на левом рукаве. Но так же поступали и многие другие эсэсовцы и даже просто члены национал-социалистической партии. Но у тех, кто служил в Лейбштандарте, на левом рукаве еще была серебристо-серая нашивка со словами «Адольф Гитлер». Это было отличительным знаком Лейбштандарта. На фотографии может быть изображен и эсэсовец, но мне нужно увидеть не только рукав формы, чтобы дать однозначный ответ на этот вопрос. — Эрдберг улыбнулся. — Но, насколько я понимаю, это невозможно, так ведь?

Когда Фолькманн покачал головой, Эрдберг протянул ему фотографию.

— Где же вам удалось это раздобыть?

— В Южной Америке.

Эрдберг ухмыльнулся.

— А в чем, собственно, проблема? Вы выслеживаете какого-то старого фашиста? Я не думаю, что до наших дней дожил хоть один из тех, о ком стоит говорить.

Фолькманн покачал головой.

— Нет. Я пытаюсь выследить одного человека. До войны его отец эмигрировал в Парагвай, и, возможно, эта фотография может нам помочь.

— О каком времени идет речь?

— 1931 год.

Американец нахмурился.

— А при чем тут Лейбштандарт СС?

— Отец этого человека был коричневорубашечником, членом SA. Тэд Биркен сказал мне, что некоторые коричневорубашечники впоследствии служили в Лейбштандарте СС.

— Да, это правда. — Помолчав, Эрдберг пожал плечами. — Извините, но я ничем не могу вам помочь.

— А вы не знаете, у кого еще можно проконсультироваться по этому вопросу?

— Насчет фотографии? Да с кем угодно. — Эрдберг снова пожал плечами. — Если вы думаете, что она была женой или подружкой кого-то из высокопоставленных офицеров, то вам может помочь хороший историк. Кто-нибудь, кто специализируется на довоенном времени — тридцатых годах. Навскидку я никого не назову, но даже если кого и вспомню, то не уверен, поможет ли он вам. Я имею в виду, что эта девушка сама по себе не могла быть важной птицей. К тому же, кроме Евы Браун и Магды Геббельс, сможете ли вы вспомнить женщин высокопоставленных фашистов? А девушка на вашей фотографии явно не одна из этих двух дамочек.

— Да, Коул, еще кое-что. Вы ничего не слышали о так называемом Бранденбургском завете?

Подумав немного, американец пожал плечами.

— Вроде бы нет. А что это такое?

Фолькманн улыбнулся.

— Скорее всего, это не имеет большого значения. Спасибо за то, что уделили мне время.

— Не стоит.

Фолькманн взял фотографию и положил ее в бумажник, а потом еще раз окинул взглядом стеклянные стеллажи.

— У меня есть очень интересные вещицы, — сказал Эрдберг. — Железные кресты с бриллиантами и дубовыми листьями. Церемониальный меч Гиммлера. Партбилет Мартина Бормана. А вы приходите ко мне с вопросом о фрице, который переехал в Южную Америку. Если время есть, я вам могу кое-что показать.

— У меня скоро самолет, но все равно спасибо.

— Как увидите Тэда, передайте ему от меня: пусть найдет себе классную телку. Лет двадцати. С большими сиськами. И упругой попкой. Пусть займется этим, пока не поздно.

Фолькманн улыбнулся.

— Я ему передам. Ну, я пошел.

Остановившись у двери, Фолькманн спросил:

— Можно задать вам личный вопрос, Коул?

— Валяйте.

— Тэд сказал, что вы работали в ЦРУ.

— Да, двенадцать лет.

— А за что вас уволили?

— Вы чё, смеетесь? — Эрдберг улыбнулся. — Вы б не уволили?

Фолькманну достался билет на самолет до Берлина, вылетающий в четырнадцать часов. Он просидел два часа в Шиполе, но слежки не заметил. Около четырех он приземлился в аэропорту Тегель. Уже начинали сгущаться сумерки. Через туристическое агентство он забронировал комнату в гостинице «Швайцерхоф». Он доехал на такси до гостиницы, расположенной на Будапештерштрассе, а через полчаса позвонил Якобу Фишеру. Пришлось ждать пять минут, пока Фишер возьмет трубку. Детектив извинился за то, что Фолькманну пришлось ждать.

— Давно не виделись, Джо. Как поживаешь, дружище?

— Хорошо, а ты?

— Мне полгода до пенсии. Я уже жду не дождусь. Чем могу помочь, Джо?

— Сообщение мое получил?

— Да, сегодня утром.

— Хочу попросить тебя кое о чем, Якоб.

Фолькманн изложил ему суть вопроса, сказал, что интересуется Гербертом Раушером, и Фишер спросил:

— Это официальный запрос, Джо?

Фолькманн ответил, что это лишь его просьба и что пока он не хочет афишировать свое расследование.

— Скажи мне, чего именно ты хочешь? — спросил Фишер.

— Я хочу узнать, что есть у ваших по убийству Раушера. И вообще, какая на него имеется информация?

— Ты же сказал, что Раушер жил в Восточном Берлине. Это не в нашей компетенции, Джо. Конечно, сейчас наши работают и в восточной части города, криминальная полиция занимается всем городом. Но ребята из отдела убийств могут что-то заподозрить, если я попрошу их проверить досье. Ты не знаешь, этот Раушер никакой преступной деятельностью не занимался?

— Не знаю, Якоб.

— Ладно. Я все равно попытаюсь посмотреть, что в его досье. Большая часть информации у нас сейчас на компьютере, и я могу получить к ней доступ.

— Было бы просто здорово, Якоб.

— Тогда ты мне расскажи все, что знаешь об этом, чтобы мне легче было искать.

Фолькманн рассказал Фишеру все, что знал о Раушере из газетных вырезок, и детектив спросил:

— Где ты остановился?

— В гостинице «Швайцерхоф» на Будапештерштрассе.

— Ладно, я тебе через час позвоню.

— Спасибо, Якоб.

Якоб Фишер позвонил через два часа.

— Видишь ли, у меня все же ограниченный доступ к компьютерной базе данных, Джо. Информации я накопал немного, так что решил позвонить тому, кто расследовал это дело, но он в отпуске. Я поговорил с одним из детективов из того же отдела, и он рассказал мне все, что мог. Этого, конечно, не достаточно, но вдруг тебе пригодится.

— Расскажешь мне это по телефону?

— Нет, я думаю, нам лучше встретиться, Джо.

— Скажи только где.

— Давай в твоей гостинице. Попьем пива, и я введу тебя в курс дела.

— Когда?

— Через час в баре. Мне тут еще кое-что нужно проверить.

— Хорошо, давай через час.

— Ну, до встречи.

Бар в «Швайцерхофе» был пуст, если не считать двоих мужчин в деловых костюмах, разговаривающих у барной стойки. Спустившись в бар через час, Фолькманн сел у двери, а вскоре пришел Якоб Фишер. Детектив сильно постарел с тех пор, как они не виделись, и, как показалось Фолькманну, немного прихрамывал, но вид у него был по-прежнему боевой. В голубых глазах затаилась усталость, а в пышной копне волос, которой он всегда гордился, проглядывала седина. Пожав руку Фолькманну, он сел в большое кресло напротив.

Фолькманн спросил детектива, успел ли тот пообедать, но Фишер заказал только сэндвич и бокал пшеничного пива. Минут пять они поговорили о старых добрых временах. Доев сэндвич, Фишер вытер рот салфеткой и сказал:

— А в чем суть расследуемого тобой дела, Джо, ты не мог бы мне рассказать?

Фолькманн рассказал ему все, что знал, и Фишер удивился:

— Да уж, это похоже на серьезное дельце! А почему этим занимаются ваши, а не наши?

Фолькманн объяснил ему ситуацию, и Фишер кивнул.

— Ладно, тогда слушай, что я выяснил.

— Рассказывай.

— Сначала кое-что о Раушере, это весьма любопытно. Герберт Раушер родился в Лейпциге. Умер насильственной смертью в возрасте сорока девяти лет. В Берлин переехал двадцать восемь лет назад. Холост, женат никогда не был. До падения Стены работал в крошечном издательстве менеджером. Потом потерял работу. Зарегистрировался как безработный, а через три месяца открыл свое дело. У Штази было на него досье, но что в нем — я не знаю. Многие документы исчезли или были уничтожены после падения Стены. Исчезло и дело Раушера. После убийства нашим удалось выяснить Кое-что у бывших сотрудников Штази. Очевидно, Раушер не был добропорядочным гражданином ГДР, каким казался.

— В смысле?

— Он печатал левые материалы. Порнографию. Глянцевый журнальчик с девчонками, достаточно заводной. Этим же бизнесом он занялся, когда потерял работу. После объединения страны и отмены цензуры его бизнес стал быстро набирать обороты. Кроме того, после падения Стены Раушер приторговывал наркотиками, но не по-крупному. Он купил себе подержанный «мерседес» и переехал в квартиру получше, но все равно в Восточном Берлине. А через полгода его убили. Это произошло вечером, около одиннадцати. Два выстрела в голову. Детектив, с которым я говорил, сказал, что на черепе были ожоги и следы пороха, так что стреляли с близкого расстояния.

— А что эксперты говорят о пулях и оружии?

— Они считают, что использовалась «беретта» с глушителем. Но у меня нет информации по пуле, кроме калибра: 9 мм.

— Где его убили?

— В его квартире. Это неподалеку от музея Пергамон. Его девушка пришла домой и обнаружила труп. Девушку тоже проверили, но ее невиновность была доказана.

— А вы не знаете, где сейчас девушка?

— Я пытаюсь это выяснить, Джо, так как решил, что ты захочешь с ней поговорить. Но пока мне не повезло. Ее зовут Моника Ворх. Это все, что я знаю. — Фишер улыбнулся. — Да еще то, что она позировала для журнальчика Раушера.

— А твои люди ничего нового не накопали насчет смерти Раушера?

Детектив покачал головой.

— Ничего, Джо. Они проверяли обычные версии. Людей из того же бизнеса. Но, по словам детектива, с которым я говорил, ничего не обнаружили. Но Раушер наверняка знал убийцу, так как следов взлома в квартире не было, убили Раушера в гостиной. Один из охранников, дежуривший в тот день, сказал, что ничего не видел. То же говорят и соседи. Детектив подозревает, что Раушер кому-то перешел дорогу. Попытался слишком быстро расширить свой бизнес и кого-то потеснил. После падения Стены уровень преступности в Восточной Германии повысился. Все пытаются заниматься бизнесом, хотят добиться успеха и подзаработать деньжат. Так что, может быть, Раушер кого-то обидел, влез на чужую территорию. Это единственная разумная версия. А вообще-то наши люди зашли в тупик.

— Раушер имел отношение к политике?

Нахмурившись, Фишер покачал головой.

— Насколько известно нашим людям, нет. Судя по тому, каким типчиком был этот Раушер, ответ скорее отрицательный. Он больше интересовался денежками, а не политикой. А что, ты думаешь, Раушера убили за политические убеждения?

Фолькманн помедлил.

— Я не знаю, Якоб.

Он посмотрел в окно. По вечерней улице двигались машины, мимо окна прошли несколько человек с поднятыми из-за холода воротниками. Фолькманн повернулся к детективу.

— А что насчет девушки Раушера?

— В смысле?

— Ты можешь ее для меня найти?

Якоб Фишер пожал плечами.

— Конечно, если она все еще в Берлине. Но это может занять некоторое время. Я думаю, она не оставила этот бизнес. В общем, я поспрашиваю.

— Квартира Раушера по-прежнему свободна? — спросил Фолькманн.

— Думаю, да.

— Можно мне на нее взглянуть?

Фишер улыбнулся.

— Я так и знал, что ты захочешь это сделать. Моя машина стоит перед гостиницей. Допивай пиво, и я тебя подвезу. Надеюсь, благодаря моему полицейскому удостоверению мы сможем проникнуть внутрь.

Около девяти они подъехали к многоэтажке, расположенной недалеко от музея Пергамон.

Это было одно из роскошных зданий, построенных СССР тридцать лет назад для своих высокопоставленных чиновников, проживающих в Восточном Берлине. Дом хорошо сохранился, перед входом был разбит аккуратный садик. Дом был девятиэтажным, а квартира Раушера находилась на последнем этаже.

Перед подъездом горел фонарь, освещавший двойную стеклянную входную дверь. Проигнорировав домофон, Фишер, как настоящий полицейский, начал молотить кулаками в дверь. Через пару минут к ним вышел сутулый мужчина средних лет в потертом синем костюме.

Это был ночной консьерж. После того как Фишер помахал у него перед носом своим удостоверением и сказал, что хочет посмотреть квартиру Герберта Раушера, консьерж, испугавшись наглых ноток в голосе Фишера и его значка, поспешно впустил их и пошел за ключами.

Через пять минут он вернулся, и Фишер сказал, что они сами поднимутся на лифте. Консьерж отдал им ключи, Фолькманн и Фишер поехали на скрипучем лифте на верхний этаж.

На входной двери был прикреплен знак отдела убийств берлинской полиции, запрещающий посторонним входить в квартиру. К тому же в дверь вставили дополнительный замок. Фишеру пришлось спуститься на лифте к машине, после чего он почти полчаса вскрывал дополнительный замок, орудуя отмычками, имевшимися у него в большом количестве на металлическом кольце. Когда они вошли внутрь, Фолькманна поразила роскошь квартиры. Из окон открывался панорамный вид: на первом плане — гранитный фасад Пергамона, а вдалеке виднелись подсвеченная верхушка Бранденбургских ворот и узкие мощеные улочки старого восточного квартала, освещенные желтыми фонарями.

В квартире было душно. Здесь была дорогая полированная мебель темного дерева. В углу стоял телевизор «Сони» и видеомагнитофон, а у окна — дорогая система «хай-фай» фирмы «Вэнг и Олафсен», на которой лежали диски с роком и джазом. В стеклянном шкафчике выстроились в ряд с десяток порнографических видеокассет, а выше висела полка с книгами.

На стеклянном кофейном столике стояла мраморная шахматная доска с серебряными шахматными фигурками, а пол устилали пушистые ковры кремового цвета. Когда Фолькманн подошел к окну, то увидел на полу возле кофейного столика пятно засохшей крови. Пятно было большим и темным, можно было подумать, что кто-то пролил тут красное вино. Полицейские не оставили после себя беспорядка. Фолькманн неторопливо осмотрел две жилые комнаты и остальную часть квартиры.

Шкаф был полон дорогих костюмов, но женской одежды в нем не было. Фолькманн подумал, то девушка Раушера, очевидно, забрала все свои вещи. В одной из комнат находилась небольшая коллекция порнографических журналов, открытых на разных страницах, — судя по всему, их просматривали детективы, но в целом квартира была тщательно убрана, а комод в спальне был почти пуст — только небольшое количество белья и шелковые шорты с монограммой.

Ничто не свидетельствовало о том, что Раушер был как-то связан с политикой, из книг здесь были только пара детективов в мягких обложках и несколько эротических романов.

В одиннадцать Якоб Фишер отвез Фолькманна обратно в «Швайцерхоф». Детектив сказал, что свяжется с Фолькманном, как только будут новости о девушке Раушера. Фолькманн попросил оставить для него сообщение, чтобы он сам мог связаться с Фишером, и Фишер пообещал так и сделать.

Глава 31

На следующее утро он на такси отправился в Кройцберг к Вальтеру Массову.

Его офис находился в обветшалом довоенном здании неподалеку от Блюхерштрассе, в центре старого района в юго-восточной части города, где жили иммигранты из Азии. Фасад здания был разрисован граффити, которое пытались закрасить, а на окнах двух нижних этажей были решетки.

Фолькманн приехал туда в десять утра. Он подошел к молодому человеку, сидевшему за столом на первом этаже, тот беспокойно поднял голову, когда Фолькманн вошел внутрь. Молодой человек внимательно проверил удостоверение Фолькманна, а потом нажал на кнопку под столом — открылась дверь, за которой была лестница, ведущая наверх.

Фолькманн поднялся на четыре пролета. В приемной сидела молодая секретарша и что-то печатала. Она попросил Фолькманна подождать, пока она сходит за Массовым. Через пару минут она вернулась с мужчиной лет пятидесяти — высоким и широкоплечим. Он был в очках, его вежливые манеры и тихий голос контрастировали с внешним видом.

— Герр Фолькманн, я Вальтер Массов.

Крепко пожав Фолькманну руку, он провел его по коридору в свой большой захламленный кабинет.

Сквозь большое окно в комнату заглядывало яркое зимнее солнце, а вдоль ободранных стен стояли металлические шкафы с картотекой. На заваленном бумагами столе лежал недоеденный сэндвич в бумажной обертке. Окно кабинета выходило на небольшой парк, было видно также несколько полуразвалившихся зданий. На балконах было развешено белье, то и дело из окон высовывались женщины-иммигрантки.

Секретарша принесла им кофе, а когда она ушла, Массов сел в кресло. Взяв с подноса зубочистку, Массов зажал ее в зубах и посмотрел на Фолькманна.

— Могу я узнать, в чем, собственно, суть вашего дела, герр Фолькманн?

Несколько минут Фолькманн объяснял причину своего визита. Он постарался дать минимум информации — объяснил Массову, что расследует убийство мужчины по имени Дитер Винтер, а в ходе расследования было установлено, что имя Массова упоминалось в связи с попыткой убийства политика. Фолькманн рассказал, кто такой Винтер и об обстоятельствах его смерти, но в подробности вдаваться не стал.

Массов не выглядел обеспокоенным или удивленным. Он просто сидел и слушал. Когда Фолькманн закончил, политик отпил кофе и откинулся на спинку кресла. От его веса кресло жалобно заскрипело.

— Могу я узнать, почему это дело расследует офицер британского отдела DSE? Этим ведь должна заниматься полиция, не так ли, герр Фолькманн?

Фолькманн объяснил, что оружие, из которого убили Винтера, ранее уже использовалось — для убийства британского бизнесмена в Гамбурге. Массов понимающе кивнул, и Фолькманн спросил:

— Вы когда-либо слышали о Дитере Винтере, герр Массов?

Политик уверенно покачал головой.

— Нет, не слышал.

Фолькманн спросил:

— А вы не знаете, герр Массов, почему Винтер хотел вас убить?

Улыбнувшись, Массов пожевал зубочистку.

— Вы сказали, что этот Винтер был правым экстремистом.

— Скорее всего, да.

Кивнув, Массов печально улыбнулся.

— Герр Фолькманн, если бы мне давали по одной дойчмарке при каждой угрозе меня убить, или за каждое письмо, полное ненависти, полученное от подобных людей, я сейчас был бы очень богатым человеком. — Массов внезапно встал. — Я хочу вам кое-что показать.

Политик подошел к шкафу и вытащил папку. Порывшись в кипе бумаг, он вернулся к столу и сел. Отодвинув недоеденный сэндвич, он разложил документы на столе.

— Это письма, — объяснил Массов. — Очень неприятные письма. Это копии. Оригиналы — в полиции. Но это ничего не дает. Они этих людей никогда не находят.

Выбрав одно письмо, Массов протянул его Фолькманну. Это была копия письма, которое составили, наклеив буквы, вырезанные из газет.

Вверху страницы была всего одна-единственная строчка: «ЖИДОЛЮБ. МЫ ЗА ТОБОЙ СЛЕДИМ».

Фолькманн отложил письмо, и Массов передал ему другое.

На этот раз на листе была тоже всего лишь одна строчка, но написанная от руки — большими жирными буквами:

— «ПРОЧЬ ИММИГРАНТОВ! МАССОВ, ТЫ ТРУП!»

— Это еще не самые страшные угрозы. — Массов улыбнулся. — Говорят, это результат моей позиции. — Политик указал на окно. — Район, который я представляю, герр Фолькманн, населен в основном иммигрантами, как вы, должно быть, знаете. Турки. Поляки. Славяне. Азиаты. Греки. Африканцы. Я стараюсь помочь им, чем могу. Но, как и в любой стране, здесь есть люди, которые считают, что таких, как мои подопечные, следует отправлять обратно, откуда бы ни приехали они или их родители. Для них не имеет значения, что эти люди родились здесь, что они такие же достойные граждане этой страны, как и остальные. — Массов покачал головой. — Это происходит в любой стране, герр Фолькманн. Франция. Германия. Англия. Италия. Несомненно, если бы дать волю экстремистам и расистам, они бы и таких как я выдворили из страны вместе с иммигрантами. — Массов пожал плечами. — Время от времени всякие головорезы, которые называют себя «истинными немцами», швыряют в меня «коктейль Молотова» или пытаются взорвать здание. Но я к этому привык. Мои сотрудники — преданные и порядочные люди. Я не хочу сказать, что это нас не беспокоит, но мы занимаемся своим делом, что бы ни происходило вокруг.

Указав на письма, Фолькманн спросил:

— Кто те люди, которые присылают вам это?

— Наверно, такие, как этот ваш Винтер. Экстремисты. Неонацисты. Иммигрантофобы. Мизантропы. Психи. — Массов вздохнул. — Я думаю, что перечислил все возможные варианты.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Вольфганг Любш?

Массов нахмурился.

— Это тот террорист?

— Да.

— Да, я о нем слышал.

— Вы хорошо знакомы?

Массов удивленно приподнял брови, а потом, улыбнувшись, осторожно сказал:

— Герр Фолькманн, этот человек разыскивается, ему выдвинуто обвинение в терроризме. Много лет назад, когда он был студентом, я познакомился с ним в Гамбурге во время предвыборной кампании. Он мне не друг, если вы на это намекаете. И эту тему я обсуждать не склонен.

— А что насчет угрозы убийства, о которой я говорил?

— В смысле?

— Как вы думаете, кто мог за этим стоять?

— Не знаю, герр Фолькманн, не знаю. Может быть, какой-то психопат. Я, собственно, об этом уже говорил. Я же сказал вам, что получаю очень много писем с угрозами. — Массов улыбнулся. — На самом деле, если бы угрозы прекратились, мне пришлось бы волноваться по поводу того, что я стал импонировать расистам и фанатикам. Вот это действительно могло бы меня напугать.

— Но почему эти люди хотят вашей смерти?

— Потому что для экстремистов и расистов такие как я — будто заноза в пальце.

— Почему?

Массов встал и подошел к окну. Солнце осветило его лицо, заставив прищуриться. Он серьезно посмотрел на Фолькманна. В ярком свете одежда Массова казалась еще более потрепанной, а на большом добром лице проявились морщины.

— Вы вообще представляете себе, как относятся к иммигрантам в этой стране, герр Фолькманн? В Германии пять миллионов иммигрантов. Во Франции и Италии существует та же проблема. Но меня беспокоит Германия. Многие из этих людей приехали сюда в послевоенное время, когда не хватало рабочих рук, а местные жители не хотели выполнять грязную работу. Иммигранты приехали сюда трудиться, и выполняли ту работу, которую отказывались выполнять немцы. Они пустили тут корни, обзавелись семьями и жили себе спокойно. Сейчас они составляют семь процентов населения. Это больше, чем в Германии было евреев до войны. Но, в отличие от большинства евреев того времени, многие иммигранты живут за чертой бедности. Раньше эти люди были нужны. А сейчас немцы из восточного блока и этнические немцы, недавно приехавшие в страну, хотят выполнять эту работу. Согласно немецкому законодательству все потенциальные работники равны, но на самом деле все обстоит иначе. Зарплата иммигрантов ниже средней, а уровень безработицы среди них достигает 25 %. Они живут в самых настоящих гетто, в иммигрантских общежитиях. Таким образом, проблема очень серьезная. Но особенно опасна реакция Германии на это. Когда расисты и неонацисты прибегают к насилию, это вызывает не только возмущение. Раздаются призывы ограничить количество иностранцев, переезжающих в эту страну. Словно виноваты в происшедшем жертвы, а не те, кто творит насилие. — Массов нахмурился. — Итак, когда совершаются террористические акты, политики говорят, что полиция бессильна. Но в то время, когда террористы бесчинствуют в стране, полицейские охраняют почти каждого важного бизнесмена и чиновника. — Массов подставил лицо свету, а потом опять посмотрел на Фолькманна. — Когда вы выйдете из этого здания, герр Фолькманн, прогуляйтесь по Кройцбергу. Посмотрите, как живут эти люди. Присмотритесь к лицам этих людей. Присмотритесь повнимательнее. Эти люди напуганы. Они боятся бритоголовых подонков, которые нападают на их дома. Боятся будущего. То, что вы увидите там, снаружи, герр Фолькманн, — это пороховая бочка, достаточно искры, чтобы произошла катастрофа. Потому что однажды эти люди объединятся и постоят за себя. И тогда у всех будут большие неприятности. Вся эта чертова страна погрузится в хаос. — Массов удрученно покачал головой. — Иногда я спрашиваю себя, изменилось ли хоть что-нибудь за последние пятьдесят лет?

— Что вы имеете в виду, герр Массов?

Массов взял свежую зубочистку и, внимательно ее осмотрев, сунул в уголок рта.

— Перед войной у нацистов был лозунг: «Judenfrei». Свободная от евреев. Сейчас этот лозунг звучит как «Ausländerfrei»: свободная от иностранцев. На сегодняшний день в Германии почти не осталось евреев, но новыми козлами отпущения могут стать иммигранты. Они у многих вызывают те же чувства. И причины этому те же. Так как эти люди не арийцы — у них не светлые волосы и не голубые глаза, — они не считаются немцами. — Массов уселся поудобнее. — Приведу вам пример. Ультраправая партия Deutsche Volksunion[42] однажды использовала простой антииммигрантский слоган на выборах в федеральной земле Бремен. «Лодка переполнена», заявили они. И в результате получили шесть мест в парламенте.

Массов медленно откинулся на спинку кресла.

— Простите, герр Фолькманн. Вы ведь не об этом пришли поговорить. Вы спросили насчет этого Винтера, а я начал читать вам лекцию о проблемах Германии.

— Герр Массов, вы абсолютно уверены, что никогда не слышали о Дитере Винтере?

Массов покачал головой.

— Нет, не слышал.

Фолькманн встал, и Массов протянул ему руку.

— Желаю успехов в вашем расследовании. Всего доброго, герр Фолькманн.

Он прогулялся по Кройцбергу до станции метро.

Светило солнце, воздух был чистым и холодным. Район представлял собой оживленный лабиринт улиц, заполненных людьми. По пути до станции метро он последовал совету Массова. Речь Массова показалась ему слишком пафосной, вполне в стиле политиканов. Кройцберг всегда был рабочим районом, еще с довоенных времен. Иммигрантские дома здесь были ободранными, их никто не ремонтировал.

Недалеко от метро он купил у турка кебаб, и пока ожидал поезд на станции, заметил, что все стены исписаны расистскими призывами. Кое-где виднелись поспешно нарисованные свастики.

У людей на платформе были такие же испуганные карие глаза, как и у его отца, и на мгновение Фолькманн вспомнил лица на старых черно-белых фотографиях из гетто в Варшаве и Кракове.

Он отогнал эту мысль — к станции подходил поезд.

В полдень он вернулся в гостиницу, где ему сообщили, что десять минут назад звонил Якоб Фишер, который оставил контактный телефон. Фолькманн решил сразу же позвонить ему.

— Я нашел девушку, Джо.

— Где она?

— Она в Берлине. Но теперь она весси[43]. Я взял ее адрес у одного детектива из полиции нравов. Она живет с каким-то продюсером, который снимает порнофильмы.

— У тебя есть номер ее телефона, Якоб?

— Да, конечно. Я с ней уже созвонился. Она сказала, что не хочет говорить об убийстве Раушера. Я попытался объяснить ей, что мог бы вызвать ее в полицию и заставить пройти обычную рутинную процедуру. Я сказал, что это не займет у нее много времени — всего лишь небольшая дружеская беседа.

— И что она ответила?

— Она с нами поговорит. Она придет домой около восьми, а ее парня сегодня не будет. Давай я заеду за тобой в полдевятого.

— Да, конечно. Я буду в фойе.

Квартира девушки находилась в южной части города, в районе Фриденау. Они вышли из лифта на четвертом этаже, и Фишер позвонил в дверь.

Девушка оказалась очень красивой, лет тридцати, с длинными светлыми волосами. На ней были узкие черные спортивные брюки, туфли на платформе, а белая футболка была заправлена в брюки, что подчеркивало ее высокую грудь. Фигура у нее была роскошной, и Фолькманн невольно залюбовался ею, идя следом за девушкой в комнату.

Интерьер был оформлен в стиле «модерн», в квартире было мягкое освещение, современные картины на стенах, а также несколько Рисунков углем в стиле «ню» в дорогих металлических рамках.

Якоб Фишер предъявил девушке свое удостоверение, но та не обратила на него особого внимания, а на Фолькманна она вообще не смотрела.

— Я уже говорила вам по телефону — я рассказала вашим людям все, что знаю.

— Я понимаю, фрау Ворх, но моему коллеге хотелось бы задать вам несколько вопросов. Это не займет много времени.

Фолькманн посмотрел на девушку, ее взгляд выражал равнодушие.

— Вы долго были знакомы с Гербертом Раушером, фрау Ворх?

— Два года.

Фолькманн смотрел ей в глаза.

— Вы когда-нибудь слышали такое имя — Дитер Винтер?

— Нет.

— Вы уверены, что Герберт Раушер не знал этого человека?

Девушка пожала плечами.

— Я не знаю.

Фолькманн назвал ей остальные имена, но девушка лишь равнодушно качала головой.

— Я не была знакома с его друзьями по бизнесу. Из наших общих знакомых он дружил только с несколькими фотографами, чьими услугами он пользовался.

— Вы никогда не слышали, чтобы он упоминал эти имена?

— Нет.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, фрау Ворх.

— Я уже говорила. Я никогда этих имен не слышала.

Девушка все время смотрела в глаза Фолькманну, и он понял, что она говорит правду.

— Раушер состоял в какой-нибудь политической группировке?

Девушка удивленно вскинула голову.

— Что вы имеете в виду?

— Он когда-нибудь высказывался о политике?

Девушка нахмурилась, а потом пожала плечами.

— Он часто говорил, что дерьмово было жить при Советах. Вы это имеете в виду?

— Что-нибудь еще?

Девушка улыбнулась, но улыбка тут же сползла с ее губ.

— В основном мы говорили о сексе. О том, сколько денег он заработает. Или какую машину хочет купить. Вот и все.

— Он никогда не позволял себе расистских высказываний?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Он никогда не говорил вам, как относится к иммигрантам в этой стране?

Девушка посмотрела на Фишера.

— Что все это значит?

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос, фрау Ворх.

Девушка повернулась к Фолькманну.

— Нет.

— У него были какие-нибудь знакомые, друзья или враги с право- или леворадикальными взглядами?

— Что вы имеете в виду?

— Экстремисты. Неонацисты. Террористы.

Девушка рассмеялась, и ее грудь заколыхалась под тоненькой хлопковой футболкой.

— Это что, шутка такая?

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос, — сказал Якоб Фишер.

— Герберт с такими людьми не общался.

— А что насчет его родных?

— Это вы о чем?

— Он никогда не говорил о своем прошлом? Родителях? Семье? Девушка пожала плечами.

— Да, конечно, пару раз говорил. Но не много.

— Что же он вам сказал?

— Его мать умерла, когда ему было двадцать лет. А отца он не знал.

— Почему?

Девушка снова пожала плечами.

— Он умер в каком-то лагере.

— В концентрационном лагере?

Девушка нахмурилась.

— Нет. В одном из лагерей в Сибири, куда русские ссылали наших солдат после войны.

— А почему отца Раушера сослали туда?

— Он был нацистом. Каким-то там офицером. Подробнее я не знаю. Герберт говорил об этом всего один раз. И то он был пьяным.

— И что же он сказал?

— Сказал, что его отца ранили в Берлине в конце войны. Его взяли в плен русские и отправили в лагерь в Сибири. И что он был нацистским офицером.

— Вы помните, чтобы он еще что-нибудь говорил о своем отце?

— Нет, я уже все вам рассказала. Он мало говорил о своем прошлом.

— Но вы уверены, что его отец был нацистским офицером? — спросил Фолькманн.

— По крайней мере, так сказал Герберт. — Вздохнув, девушка нетерпеливо взглянула на Фолькманна. — Слушайте, вы еще долго собираетесь задавать мне вопросы?

— Последний вопрос. Вы знаете, почему убили вашего парня?

Девушка покачала головой и раздраженно сказала:

— Понятия не имею. Я это вашим уже сотню раз говорила.

Фолькманн посмотрел на Якоба Фишера и кивнул. Тот встал, собираясь уходить.

— Спасибо за то, что уделили нам внимание, фрау Ворх.

Выпив с Якобом Фишером в баре «Швайцерхофа», он поблагодарил его за помощь, а затем проводил до фойе.

— А что насчет отца Раушера, Джо? Ты не собираешься проверить, кем он был?

— Я не вижу в этом смысла, Якоб. Можно поспрашивать у русских, но я сомневаюсь, что они нам помогут. Я не знаю его звания, да и вообще мало информации о нем, чтобы направить запрос в Берлинский центр документации. Им нужны хотя бы дата рождения и имя, ведь офицеров по фамилии Раушер может быть сотня.

— Как бы то ни было, если что-нибудь раскопаешь, дай мне знать.

— Да, конечно, я позвоню. Еще раз спасибо за помощь, Якоб.

— Был рад увидеться, Джо. Береги себя.

Проводив Фишера, он поднялся к себе в номер и налил в стакан скотча. Встав, он открыл балконную дверь и вышел на балкон.

Все это казалось ему бессмысленным. Если Моника Ворх сказала правду и отец Раушера был нацистским офицером, то Раушер не должен был стать мишенью для людей Винтера. В его образе жизни не было ничего, что свидетельствовало бы о его связи с право- или леворадикальными группировками. Кроме того, когда отца Герберта Раушера взяли в плен русские, Герберт был маленьким мальчиком и, возможно, отца даже не помнил.

Интересно, является ли простым совпадением то, что отец Раушера был нацистом? У многих немцев возраста Раушера родители служили в фашистской армии, так что, скорее всего, это тупиковый путь, нужно разрабатывать другие версии.

Прежде чем раздеться и лечь спать, Фолькманн позвонил Эрике. Он рассказал ей о встрече с Вальтером Массовым и о том, что ему удалось узнать о Раушере. Он услышал, как она разочарованно вздохнула.

— А что насчет той женщины, Гедды Пол? — спросила Эрика.

— Можем съездить к озеру Констанс, может быть, что-нибудь и узнаем.

— Когда ты вернешься, Джо?

— Я прилечу завтра первым рейсом.

Последовала пауза, после чего Эрика тихо сказала:

— Джо…

— Да?

— Я по тебе соскучилась.

— Я по тебе тоже.

Глава 32

Они подъезжали к красивому городку Фридрихсхафен, расположенному возле озера Констанц. Фолькманн любовался заснеженными горами Швейцарии. В воздухе кружились снежинки. Они проехали по набережной, и Фолькманн припарковал «форд». Выйдя из машины, они пошли вдоль озера. В витринах старых зданий в баварском стиле стояли рождественские елки, и весь город был залит огнями.

Они с Эрикой пообедали в симпатичном ресторанчике, выходящем окнами на озеро, после чего Фолькманн решил, что лучше всего им будет обратиться в полицию. Он не мог воспользоваться удостоверением сотрудника DSE, не желая вызвать подозрения у местной полиции, но у него было и журналистское удостоверение, и он решил им воспользоваться. Оставив Эрику в машине, он направился в полицейский участок, который находился недалеко от озера.

В приемной участка дежурили два офицера. Фолькманн предъявил удостоверение и сказал, что хочет поговорить с дежурным старшим детективом. Ему пришлось ждать минут десять, пока к нему не вышел мужчина средних лет: крупный, с пивным животиком, нависавшим над брючным ремнем, с красным лицом. Он представился: детектив Хайнц Штайнер. Фолькманн предъявил ему журналистское удостоверение и сказал, что хочет поговорить с ним наедине. Пожав плечами, Штайнер отвел его в маленький кабинет. Сев, детектив выжидающе посмотрел на Фолькманна.

— Чем могу помочь, герр Фолькманн?

Фолькманн сказал детективу, что он свободный журналист, что пишет серию статей о нераскрытых убийствах для популярного немецкого журнала и хочет поговорить об убийстве местной Жительницы по имени Гедда Пол, совершенном пять месяцев назад. Детектив поднял брови и спросил, что именно интересует Фолькманна. Фолькманн объяснил, что он узнал о деле Гедды Пол из мюнхенских газет и подумал, что это может заинтересовать его читателей. Глаза Штайнера загорелись от любопытства, но он постарался держать себя в руках.

— Что конкретно вас интересует, герр Фолькманн?

Фолькманн улыбнулся.

— Обстоятельства жизни этой женщины, герр Штайнер. В газетных статьях об этом практически ничего не было написано. Может быть, вы подозреваете кого-то в убийстве? Я буду благодарен вам, если вы изложите свою версию.

Штайнер покачал головой и сменил тон на более неформальный.

— Я понятия не имею, кто убил ее и почему, Фолькманн. Но дело еще не закрыто.

Фолькманн вынул из кармана записную книжку и ручку.

— Вы не могли бы мне рассказать, как она была убита?

Штайнер прикурил тонкую сигару и выпустил дым в потолок.

— В нее стреляли трижды, один раз в грудь и дважды в затылок, с близкого расстояния. Пули 38-го калибра. Однажды вечером она сказала сыну, что поедет погулять на набережную, села в свою машину и уехала. Насколько нам известно, на набережную она не поехала. И домой не вернулась. Через два дня ее тело нашел в лесу бродяга — в двух километрах от опушки леса. Ее сумочку выпотрошили, а кошелек украли. — Штайнер нахмурился, на его лбу собрались морщины. — Но убийство было очень странным.

— Чем именно, герр Штайнер?

— Вы же журналист, Фолькманн. Вы знаете, что подобные преступления нечасто совершаются в наших местах.

— Конечно, но я думал, что вы имеете в виду само убийство.

— Да, и это тоже. Гедду Пол трудно назвать типичной жертвой.

— Что вы имеете в виду?

— Тут много странного. Стиль убийства больше напоминал гангстерский. А Гедде Пол было шестьдесят два. Вдова. Обеспеченная, но не богатая. Без каких-либо пороков. Абсолютно никакого криминального прошлого. Собственно, она даже ни разу не платила штраф за парковку в неположенном месте. Очень приличная женщина, занималась общественной деятельностью, помогала церкви. — Штайнер затянулся сигарой. — Да, еще кое-что. Мы обнаружили ее машину тоже в лесу. Такое ощущение, что она приехала туда встретиться с кем-то из своих знакомых. Но ее близкие о назначенной встрече ничего не знали.

Фолькманн что-то пометил в своей записной книжке и спросил:

— Она не занималась политикой?

Штайнер поднял брови.

— Нет. Абсолютно точно. А почему вы спрашиваете?

— Просто так, пытаюсь представить себе эту женщину. Вы ее хорошо знали, герр Штайнер?

Фолькманну показалось, что детектив хотел что-то сказать, но тот лишь откинулся на спинку кресла.

— Да, достаточно хорошо.

— Может быть, есть еще какие-то обстоятельства ее жизни, которые могут быть интересны читателям?

Штайнер пожал плечами.

— Ее муж был уважаемым бизнесменом. Он умер лет десять назад.

— А он не занимался никакой преступной деятельностью?

Рассмеявшись, Штайнер покачал головой.

— Он был чист, как лютеранский священник. Хороший человек был. Очень приличный.

— А как он умер?

— Насколько я помню, от сердечного приступа.

— А что насчет ее семьи?

— Все очень порядочные люди. Как я уже говорил, Гедда Пол была хорошей женщиной, и в округе ее любили. — Штайнер пожал плечами. — Что касается убийства, единственная логичная версия, которая приходит на ум, — она подобрала попутчика, путешествовавшего автостопом. Какого-то психа, который решил ограбить ее и убить.

— А улики какие-нибудь были?

Затянувшись сигарой, Штайнер покачал головой.

— Ничего. Ни отпечатков пальцев, ни других улик. Кто бы это ни сделал, он был очень осторожным. Наверное, матерый преступник. Или профессиональный убийца. Мы проверили все обычные версии. Семья, друзья, знакомые. Но нам не удалось выявить ничего подозрительного.

Взглянув на часы, Фолькманн сказал:

— Спасибо за помощь, герр Штайнер. Я уверен, что вы очень занятой человек, так что не буду отнимать у вас драгоценное время.

— Не стоит, Фолькманн. Пришлете мне копию статьи?

— Непременно.

Они гуляли по набережной. Снег уже перестал идти, и с озера дул прохладный свежий ветер. Девушка держала Фолькманна под руку. Они прошлись до одной из лавочек, стоявших у воды, и она сказала:

— Нет никаких очевидных причин, по которым люди Винтера хотели бы убить эту женщину. У нее не было ни связей с террористами, ни криминального прошлого.

— Должна быть какая-то связь между Раушером, Геддой Пол и Массовым, Эрика. Мы просто не можем ее уловить.

— И что теперь?

Фолькманн покачал головой.

— Хотел бы я знать.

Он увидел, что девушка поджала губы, словно собиралась что-то сказать, но передумала. Она вздрогнула, и Фолькманн удивленно взглянул на нее.

— Что случилось?

— Ничего. — Она покачала головой.

— Точно?

В голубых глазах мелькнула улыбка.

— Я просто замерзла. Пойдем к машине, Джо.

Встав, Фолькманн посмотрел на серое озеро Констанс, поверхность которого была покрыта рябью. Вдалеке на волнах качалась маленькая лодочка с синим парусом, пытаясь обогнуть береговой выступ. Весь пейзаж в целом вызывал у Фолькманна приятные ощущения. Ему вдруг показалось, что он попал в затерянный мир, и в этот самый момент он решил поговорить с Вернером Баргелем из Берлинского федерального ведомства. Это ведомство, Ландесамт, было немецким эквивалентом МИ-5, в его задачи входило расследование дел террористических и экстремистских организаций всех видов. Фолькманн знал, что это его единственная надежда получить больше информации о Кессере и Винтере. Если в прошлом эти мужчины совершали какие-то значительные правонарушения, то в архивах Ландесамта это должно быть отражено. Конечно, существовала вероятность того, что Баргель станет рассматривать его запрос как официальный, но Фолькманн уже слишком далеко зашел и пребывал в такой растерянности, что решил пойти на этот шаг. Ведь для него это был единственно возможный вариант.

Глядя на озеро, Фолькманн думал о том, не раскопал ли чего Санчес. Скорее всего, нет. Он бы в этом случае связался с ним, в этом Фолькманн был уверен. Повернувшись, он подал Эрике руку, а она крепко его обняла, и они так, в обнимку, пошли к машине.

МЕХИКО. 01:02

Крюгер стоял у бассейна с переливающейся бирюзовой водой и курил в темноте сигарету, думая о телефонном звонке из Асунсьона. Проведя рукой по волосам, он вздохнул.

Неприятности. Это большие неприятности.

Так близко.

А теперь еще и это.

Придется ждать, пока приедет Либер, чтобы услышать всю историю от начала до конца, но и услышанного хватило, чтобы вызвать у него беспокойство. У всех вызвать беспокойство. Гальдер сказал, что Брандт уехал, но вернется на встречу с Либером. Все остальные пошли спать, и Крюгер остался один.

Погасив сигарету в пепельнице на столике возле бассейна, он прошел через виллу, направляясь в сад.

Пройдя пять комнат и кухню, он вышел на лужайку. Взглянув на часы, он засек время и быстрым шагом двинулся по залитой лунным светом траве.

Благоухание. Пение сверчков. Запах эвкалиптов. Но сейчас Крюгер думал о другом. О непредвиденных обстоятельствах. Когда Либер прилетел в Мехико, он тщательно проверил его на наличие хвостов, прежде чем привезти сюда. Следует всегда соблюдать осторожность.

Крюгер дошел до деревьев на краю лужайки и в лунном свете снова взглянул на часы, поднеся их к лицу.

Ровно две минуты.

Он уже засекал, сколько времени требуется, чтобы пересечь огромную лужайку и дойти до старого гаража за деревьями, но Крюгер хотел еще раз проверить. Он прошел мимо одного из часовых, и тот ему кивнул.

Дойдя до старого здания, он открыл дверь и вошел в гараж. Внутри было темно. Тут пахло смазкой и машинным маслом. Большие деревянные створки двери крепились на болтах.

В темноте он дошел до двери в противоположной стене, пройдя мимо темных очертаний машины, и, потянув за болт, распахнул дверь. Заросшая дорожка за гаражом едва виднелась в лунном свете.

Гальдер рассказал ему о старом гараже и тайном выходе еще в первый день их пребывания на вилле. Вряд ли им понадобится запасной путь, но старик Гальдер понимал необходимость подобных мер предосторожности. Гараж стоял в ста метрах от виллы, спрятанный за эвкалиптовыми деревьями, а самым главным было то, что узкая дорожка, на которую можно было из него попасть, переходила в другую дорожку, ведущую к лабиринту Чапультепек. Мало кто знал о нем. Об узких дорожках, заросших дерном и лианами. Но на машине там можно было проехать. Идеальный запасной путь.

Обычный задний выход на другой стороне сада легко перекрыть, если кто-то захочет это сделать, но эта узкая дорога была почти не заметна снаружи.

Это был идеальный путь бегства, но Крюгер сомневался в том, что он им понадобится. И все же подобные предосторожности входили в перечень его обязанностей. Вместе со Шмидтом он уже десяток раз ездил в укромное место, используя две различные дороги. Теперь они оба были знакомы с планом побега — на случай необходимости.

Он вернулся в гараж, закрыл дверь и, подойдя к противоположной стене, щелкнул выключателем. Помещение залил яркий свет, и Крюгер увидел ничем не примечательный «форд» темного цвета, стоявший в центре гаража.

Полный бензобак топлива и новый аккумулятор. Он приказал Шмидту каждый день проверять машину. Все это было частью его плана действий на случай непредвиденных обстоятельств.

В последний раз осмотрев гараж, Крюгер выключил свет, закрыл дверь и пошел по лужайке к вилле, считая шаги.

Глава 33

МЕХИКО. ЧЕТВЕРГ, 20 ДЕКАБРЯ, 15:15

Старший инспектор Эдуардо Гонсалес был худым энергичным мужчиной пятидесяти лет. У него было грубое нагловатое лицо, совсем не соответствующее его острому уму.

Несмотря на бандитскую внешность, особым здоровьем Эдуардо Гонсалес не отличался, и не мудрено: последние тридцать лет он выкуривал по три пачки сигарет в день. В результате голос у него окончательно охрип, каждая произнесенная фраза сопровождалась сильным кашлем, а пальцы потемнели от никотина. Однако светло-серая форма с красными эполетами была тщательно отутюжена, а складки отглажены на славу — единственный внешний признак его щепетильности.

Окна его кабинета выходили на Плаца де Сан Фернандо — открывался роскошный вид на Мехико, огромную бурлящую метрополию, за которую и он тоже нес ответственность. В его кабинете все было аккуратно расставлено по своим местам, и впечатление портили только переполненные пепельницы, стратегически размещенные по всей комнате в соответствии с привычками Гонсалеса: одна у окна с панорамным видом, вторая — на металлическом шкафу возле двери. Еще две пепельницы стояли на столе, одна была изготовлена из простого стекла, а вторая — из дерева с великолепной резьбой, в форме половинки кокоса. Такие пепельницы делали индейцы из Чако в Парагвае, ее дно было покрыто тонким слоем кварца. Подарок его друга, капитана Веллареса Санчеса.

Темное дерево имело острый запах, который чувствовался до сих пор, несмотря на то что в течение многих лет в пепельнице гасили сигареты. Это было настоящее произведение искусства. На темном твердом дереве были вырезаны уродливые задумчивые лица мулатов с опущенными веками, а над лицами нависла тщательно вырезанная рука. Рука настолько контрастировала с уродливыми лицами, что на первый взгляд напоминала гедонистскую чашу, а деревянные лица были похожи на сморщенные головы индейцев Амазонки, выставленные в музее. Но вид у пепельницы не был устрашающим. Скорее она напоминала о том, что добро должно быть над злом и сильная рука способна сдерживать порок. Красоте и порядку подчиняются зло и уродство.

По крайней мере, так считали индейцы.

Об этом ему рассказал Санчес, когда дарил пепельницу в Каракасе много лет назад. Но улыбка на его лице тогда говорила о том, что эта история вполне могла быть выдумкой.

Гонсалес, обладающий чувством юмора, принял это объяснение, несмотря на то что его жизненный опыт свидетельствовал: такое положение вещей не всегда соответствует реальности. В этом безумном, почти лишенном кислорода городе с двадцатью миллионами жителей царили анархия и хаос. Как бы то ни было, подарок Веллареса Санчеса занял почетное место на его столе, и когда кто-нибудь обращал на него внимание, Гонсалес с улыбкой пересказывал эту историю.

Яркое декабрьское солнце заливало светом весь кабинет. Несмотря на то что была зима, стояла жаркая погода. От Мексиканского залива веяло теплом. Кондиционер, встроенный в стену под потолком, выдувал тонкую струйку прохладного воздуха.

На столе у Гонсалеса стоял металлический поднос, а на нем бутылки с газированной водой, графин свежевыжатого лимонного сока со льдом и четыре стакана. Несмотря на жару, к воде и соку никто не притронулся, хотя молодой полицейский принес поднос еще пятнадцать минут назад.

Вокруг стола сидели четверо мужчин: Гонсалес и его подчиненный, старший детектив по имени Хуалес, полный мужчина с морщинистым лицом, короткой шеей и кустистыми бровями, сидели с одной стороны стола, а с другой стороны расположились Санчес и Кавалес.

Эдуардо Гонсалес прикурил сигарету и, закашлявшись, выдохнул густой дым в теплый воздух. Стряхнув пепел в деревянную пепельницу, он посмотрел на своих гостей, сидевших напротив. Оба они казались уставшими, глаза у них покраснели после долгого путешествия. «Должно быть, у них кружится голова из-за того, что город находится высоко над уровнем моря», — подумал Гонсалес.

Туристы и просто приезжие привыкали к разреженному воздуху по меньшей мере в течение двух суток, а его гости провели в Мехико меньше часа. Сюда их доставила полицейская машина прямо из аэропорта — с включенными сиренами и мигалками. «Должно быть, у них легкие горят и мозг плавится из-за перепада давления», — продолжал размышлять Гонсалес. Но они не жаловались.

Все формальности уже были соблюдены, все слова приветствия сказаны. Санчес кратко изложил причины, по которым было необходимо установить слежку за Францем Либером, он же Хулио Монк.

Гонсалес внимательно его выслушал, наморщив лоб. Санчес ждал ответной реакции. Закашлявшись, Гонсалес сказал:

— Ладно. Начнем с начала. Вы не против?

Санчес и Кавалес кивнули. Гонсалес повернулся к старшему детективу Хуалесу. Тот наклонился вперед. На нем была рубашка с галстуком, к ремню брюк с одной стороны была пристегнута рация, а с другой стороны — кобура с пистолетом «Смит и Бессон» 38-го калибра. Хуалес начал читать свои записи, все время поглядывая то на Санчеса, то на Кавалеса.

— Объект слежки, Хулио Монк, он же Франц Либер, прибыл в Мехико два часа назад, в 13:16 по местному времени. — Голос у Хуалеса был тонким, говорил он на чистом испанском языке. — В аэропорту у терминала прибытия за ним следили шесть человек, а двое встретили его прямо на бетонированной площадке перед терминалом, как только он вышел из самолета. Они были в форме сотрудников аэропорта. Мы легко его опознали по фотографии, которую они нам выслали. — Хуалес поднял глаза на Санчеса, а потом снова уткнулся в свои записи. — Получив багаж, он пошел на таможенный контроль. Я проинструктировал одного из таможенников, и тот тщательно проверил его чемодан. Там не было ничего интересного. Если хотите, я могу предоставить вам список содержимого его багажа.

Санчес махнул рукой.

— Мы разберемся с этим позже, а пока продолжайте.

Хуалес снова уткнулся в свои записи.

— Объект слежки в аэропорту совершил один телефонный звонок в 13:47, после того как прошел таможню и в киоске обмена валют обменял доллары США на песо и попросил разменять банкноту мелочью. Следившие за ним офицеры не смогли подойти достаточно близко, чтобы определить набранный номер телефона, так как объект загородил собой телефонный аппарат. Разговор длился меньше одной минуты. Либер, похоже, был взволнован. Позвонив, он подошел к киоску, где продавали тако[44], купил там стакан фруктового сока и тут же его выпил. В 13:56 он прошел на стоянку такси. В 13:57 он сел на такси до «Шератона», куда приехал в 14:39. Он поселился в гостинице под именем Хулио Монк. — Хуалес поднял голову от записей.

— Пятнадцать минут назад он был все еще там. Номер 215.

— А теперь? — спросил Санчес.

Хуалес постучал указательным пальцем по рации.

— В «Шератоне» за ним следят шесть человек. Если Либер выйдет из гостиницы, кто-то придет к нему или он решит позвонить, мои люди тут же мне сообщат.

— Вы не выяснили, куда звонил Либер? — перебил его Гонсалес.

Хуалес покачал головой.

— Еще нет. Я попросил одного из наших сотрудников проверить это вместе с нашими техниками. — Он повернулся к Санчесу и Кавалесу. — Объясню поподробнее. После того как Либер позвонил из аэропорта, я оставил одного из сотрудников у телефонной будки, пока не подошел коллега из технического отдела с магнитофоном. Они нажали кнопку дозвона и записали звук соединения в трубке. Его смогут расшифровать в технической лаборатории, так что мы скоро узнаем номер. — Хуалес взглянул на часы. — Вот-вот должен быть результат.

Санчес кивнул, и Гонсалес улыбнулся, обнажив желтые зубы.

— Все эти технологии… — сказал Гонсалес, размахивая сигаретой. — Мне, старику-полицейскому, этого не понять. Наши молодые парни из лаборатории — просто-таки Эйнштейны. Целый день балуются с компьютером. А я бы с ним сразу с ума сошел. — Гонсалес улыбнулся.

Кивнув, Санчес слабо улыбнулся в ответ. Кости у него ломило, при вдохе грудная клетка болела еще сильнее. Словно туман, мозг обволакивала ноющая боль. Санчес посмотрел на Кавалеса. Детектив невидяще смотрел перед собой, а потом передернул плечами и потер глаза. «Должно быть, ему так же плохо, — подумал Санчес. — Сейчас бы поспать. Нет, сначала принять холодный душ, а потом уже поспать». Но на это не было времени. Во рту было сухо, и лимонный сок с кубиками льда смотрелся крайне соблазнительно, но Санчес решил воздержаться от питья.

Повернувшись к Хуалесу и Гонсалесу, он спросил:

— Либер никогда раньше не въезжал в Мексику по своему паспорту?

Закашлявшись, Гонсалес постучал себя кулаком в грудь, а потом ответил:

— Я это проверил, Велларес. По своему паспорту никогда раньше не въезжал. Хулио Монк с таким номером паспорта в страну тоже раньше не въезжал.

Санчес взглянул на Хуалеса.

— На сколько дней Либер забронировал номер в «Шератоне»?

— Он сказал администратору, что намерен пробыть там сутки-двое. Собственно, он точно не знал.

— А руководство гостиницы сотрудничает с нами?

— Мы поговорили с менеджером, — ответил Хуалес. — Проблем у нас не возникло. Менеджер пошел нам навстречу и даже выделил номер по соседству. Там двое наших. Как только Либер выйдет из комнаты, мы получим копию ключа. Тогда в комнате без проблем можно будет поставить жучок — на случай, если Либер приведет гостей.

— А что насчет телефона?

— Мы над этим уже работаем. Наши техники подключатся к телефонной станции гостиницы, — сказал Хуалес. — Менеджер потребовал у нас ордер, но старший инспектор Гонсалес это утряс. — Хуалес взглянул на часы. — Техники уже выехали и подключатся к телефону Либера в течение получаса.

Посмотрев на Гонсалеса, Санчес благодарно кивнул.

— Ты так нам помогаешь, Эдуардо! Спасибо тебе огромное.

Гонсалес, закашлявшись, пожал плечами и, замахав руками, посмотрел на резную пепельницу. Он погасил сигарету, всматриваясь в отвратительные безглазые лица, вырезанные на ее поверхности, а потом улыбнулся Санчесу.

— Только так мы можем справиться с демонами мира сего, верно?

Санчес чуть заметно улыбнулся. Встав, Гонсалес подтянул брюки и посмотрел на напитки, оставшиеся нетронутыми. Атмосфера в кабинете была напряженной. Напряженной от ожидания. Они напоминали обеспокоенных будущих отцов, сидящих под родильной палатой. Там особо не расслабишься.

— Мы не можем действовать, пока Либер не сделает следующий шаг, — сказал Гонсалес. — Внизу у нас есть комната отдыха. Давайте пройдем туда. Я закажу тако и свежие напитки, а вы сможете отдохнуть. Хуалес тоже может с нами пойти, и если кто-то из его сотрудников позвонит, мы об этом сразу узнаем. — Взглянув на Санчеса, он улыбнулся. — Кроме того, так мы сможем посплетничать обо всем, что случилось после нашей встречи в Каракасе. Ну что, пошли?

16:40

Франц Либер стоял у окна своего номера на шестом этаже гостиницы «Шератон». Проглотив вторую порцию скотча с содовой, он крепко сжал в руке пустой стакан и посмотрел в окно. В номере работал кондиционер, но все равно было душно.

Тело ломило от усталости, а боль пульсировала в грудной клетке, словно короткие разряды электрического тока. По спине и вискам стекали капельки пота.

Стресс.

Либер провел тыльной стороной ладони по лбу.

Перелеты его измотали. Из Асунсьона в Сан-Паоло, ночевка в Паоло, а потом длительный перелет в Мехико. Беспокойство из-за случившегося разъедало его мозг, как кислота, в течение всей поездки, разрушая нервные клетки и вызывая головную боль. Голова болела и сейчас. И дело было не только в перепаде давления.

Глубоко вдохнув, он медленно выдохнул. Вдох-выдох, вдох-выдох, и так еще три раза. Он пытался расслабиться, но знал, что это бесполезно.

Он бросил взгляд на Мехико за окном. Шумный грязный муравейник с копошащимися людишками, построенный на высоченной навозной куче. Такие города высасывали из него все силы. Клаустрофобия из-за этого жуткого хаоса. Она усугубляла головную боль.

Уменьшить напряжение могла бы женщина. Но Крюгер категорически запретил звонить по телефону или принимать посетителей.

Можно было только ждать. Ждать ответного звонка.

Сначала нужно было убедиться, что за ним нет хвоста. Либер пытался заверить Крюгера, что все в порядке, когда звонил из аэропорта. Он сказал, что был осторожен, но Крюгер отказался верить ему на слово.

— Оставайся в своей комнате. Я тебе перезвоню.

— Когда?

— Как только смогу. Просто сиди и жди моего звонка.

После этого короткого ответа Крюгер повесил трубку. Либер покачал головой и выругался про себя, чувствуя, как капельки пота щекочут спину. От ожидания напряжение усиливалось.

Когда они все проверят? Он просидел в этой комнате уже два часа. Ожидание вызывало у него все большее беспокойство. Он как раз подошел к мини-бару, чтобы налить себе еще скотча, когда зазвонил телефон. Либер вздрогнул. Ему показалось, что по телу прошел электрический разряд.

Помедлив пару секунд, он поставил стакан на стол и, отерев лоб, взял трубку.

Санчес сидел в маленькой комнате отдыха. Белые стены. Толстый мягкий ковер такого же серо-голубого цвета, что и форма Гонсалеса. Сосновые кресла, старые, но удобные. Пейзажи на стене с изображением центра города. Адобы. Уличные торговцы. Карнавал. Ацтекский храм. Кофеварка в углу и тонизирующий запах свежесваренного кофе. Рядом с кофеваркой — охладитель воды. Широкое окно с панорамным видом на город. Вдалеке виднелись высоченные шпили собора Метрополитан, возвышавшегося над площадью Цокало.

За десять минут разговора с Гонсалесом Санчеса разморило. Он попивал свежевыжатый апельсиновый сок из бумажного стаканчика. Перед ним на бумажной тарелке лежал недоеденный кусочек тако, политый острым соусом, а рядом стояло блюдо, полное жареных орешков. Организм хотел есть, но сознание было против. Санчес съел немного тако — из вежливости, острый соус обжег язык, так что пришлось запить все это двумя стаканчиками холодного апельсинового сока.

Остальные сидели и разговаривали. В основном говорил Гонсалес. Кавалес слушал его из уважения к старшему по званию. Всякие истории о старых добрых временах, о проблемах, об интересных Расследованиях.

Хуалес сидел рядом, время от времени поддакивая шефу. Шея У него ушла в рубашку, так что казалось, что шеи у него и вовсе нет. Санчес подумал, что у него большой шанс сделать карьеру. Дотошный парень. Его шеф умел выбирать людей. Узкие внимательные глазки остановились на Санчесе. Хуалес, встретившись с Санчесом взглядом, улыбнулся и отвернулся.

— Ты думаешь, что в Асунсьоне плохо, — говорил Кавалесу Гонсалес, дымя сигаретой. — Пожил бы ты тут с месяц. Двадцать три миллиона жителей, амиго. Нечто среднее между зоопарком и психбольницей. Только без стен.

Санчес зажмурился, веки у него болели, но он заставил себя опять открыть глаза. Вид за окном завораживал, особенно впечатляли высокие горы, окружавшие город. Интересно, как Гонсалесу и его сотрудникам удавалось справляться с работой? Столько преступлений! Столько психов! Чего стоило даже просто организовать работу.

В голове у него стучало. Голова, к тому же, все еще кружилась, сжималась грудь, а думать и говорить было очень трудно. Казалось, нехватка кислорода замедляет внутренние часы организма, заставляя их отставать. Перелеты из Асунсьона в Лиму, из Лимы в Колумбию, а оттуда в Мехико полностью его вымотали. А если учесть постоянное недосыпание в течение последних двух недель, получался смертельный коктейль. У Санчеса болело в груди, он чувствовал легкие спазмы за грудиной.

Но что-то зрело.

Он это чувствовал.

Следующий ход был за Либером.

Интересно, что же он сделает?

Ни о чем не думая, он, как лунатик, наблюдал за Гонсалесом и Кавалесом, и тут раздался тихий стук в дверь. Обернувшись, Санчес увидел красивого молодого человека в кремовом льняном костюме, стоявшего в дверном проеме. В руке он сжимал пачку бумаг. Устало улыбнувшись, он посмотрел на двух гостей и Гонсалеса, а потом повернулся к Хуалесу.

— Капитан… Можно вас на минутку?

Встав, Хуалес подошел к нему, и они вместе вышли в коридор. Гонсалес тоже встал и, поддернув брюки, затянулся сигаретным дымом, затем, нахмурившись, стал прислушиваться к разговору в коридоре. Вскоре Хуалес вернулся в кабинет, держа в руках лист бумаги.

— Мы отследили звонок из аэропорта.

— И? — Гонсалес сгорал от любопытства.

— Это дом в Ломас де Чапультепек.

— Дорогой район, — прокомментировал Гонсалес. — Вам удалось выяснить, с кем он говорил?

Хуалес покачал головой.

— Нет, пока нет. Но мои люди кое-что проверили. Дом принадлежит компании под названием «Канкун энтерпрайзес». Компанией руководит человек по имени Джозеф Гальдер. Он бизнесмен, пожилой мужчина. И очень богатый.

— Я знаю, кто это, — вклинился Гонсалес.

Санчес и Кавалес сорвались с мест и нетерпеливо уставились на него. Затянувшись, Гонсалес выдохнул целое облако густого дыма.

— Гальдер по происхождению немец. Богатый. Бизнесмен на пенсии. У него в городе много недвижимости. — Закашлявшись, Гонсалес улыбнулся. — Прослеживаются определенные взаимосвязи с тем, что вы мне рассказали о втором старике.

— Царкине?

— Si.

— Рассказывай.

Гонсалес вздохнул.

— Гальдер приехал сюда из Бразилии лет сорок назад. Начал заниматься в городе бизнесом. Сейчас ему уже около восьмидесяти. Он известный человек, и у него много высокопоставленных друзей. Я его помню, так как у него возникла проблема — поступил запрос на его экстрадицию во Францию, когда я еще работал в штаб-квартире. Французы утверждали, что Гальдер — военный преступник, гестаповец. Это было очень давно, но Гальдеру, очевидно, пришлось позолотить немало рук, так как обвинение с него было снято. Тогда Гальдер уже, что называется, врос в деловую жизнь города, у него было много партнеров по бизнесу и большой штат сотрудников. А самое главное — много влиятельных друзей-политиков. Французы продолжали настаивать, но через какое-то время Гальдер под присягой заявил о своей невиновности, и на этом все закончилось. — Гонсалес улыбнулся. — Все очень просто, когда у тебя есть Деньги, не так ли?

Санчес кивнул.

— И этот дом принадлежит ему?

— Очевидно да, — сказал Гонсалес. — Это очень богатый район в Чапультепеке, расположен далеко от рабочих кварталов. Красивейшее место. Холмы, лес. Огромные особняки и виллы, великолепные парки и скалистые ущелья. Просто шик. Там живут только богачи. — Он усмехнулся. — Ну, может, еще парочка коррумпированных начальников полиции и судей…

— Вы можете проверить, кто там живет?

— Могу, конечно, но тогда мне придется столкнуться с людьми Гальдера, а это все равно что размахивать у них перед носом красной тряпкой. — Гонсалес покачал головой. — Я лучше отошлю туда своих сотрудников. Организуем слежку. Понаблюдаем за этим местом, проверим дислокацию и узнаем, кто там бывает. Хорошо?

— Было бы просто здорово, Эдуардо! — Санчес кивнул.

— Без проблем, амиго. Хуалес все организует.

Все вздрогнули от резкого звука — заработала рация Хуалеса. Сняв рацию с пояса, он включил ее на прием и прислушался.

Санчес слышал только резкие ответы помрачневшего Хуалеса.

— Когда? Номер вы записали? Объявите общую тревогу и отправьте все машины. Но пускай не приближаются. Скажите, что они должны просто наблюдать и докладывать о передвижении. Понятно?

Опустив руку, Хуалес посмотрел на Гонсалеса.

— Три минуты назад Либеру позвонили.

— Наши успели подключиться? — спросил Гонсалес.

Хуалес покачал головой.

— Нет. Наши техники еще работали над этим и упустили звонок. К тому времени, как они подключились, Либер уже положил трубку.

— Черт!

— Это еще не все. Две минуты назад Либер вышел из «Шератона». Спустившись в вестибюль, он вышел на улицу и купил газету. Подъехала машина, Либер прыгнул в нее, и машина унеслась.

— Это было такси?

— Нет, обычная машина. «Фольксваген-жук».

— Наши проследили за ним?

— Si.

— И?

Хуалес сглотнул.

— Секунд двадцать назад мы его потеряли.

Глава 34

17:14

Либер сидел на переднем сиденье белого «фольксвагена», быстро маневрирующего в потоке машин.

Безумные мексиканские водители, запахи чили и специй, к тому же эта постоянная давка! Потные тела вокруг. Они заполонили все. Они. Миллионы ублюдков-латиносов. Болела голова. Начался приступ клаустрофобии. Пот уже пропитал свежую рубашку, которую он поспешно натянул перед выходом из гостиницы. Крюгер сказал, что все чисто. Двое людей Гальдера проверяли гостиницу и вестибюль почти два часа. Они ждали и наблюдали. Насколько они могли судить, ни полицейских, ни шпиков в штатском там не было.

Если за ними следили, то слежка велась профессионально. Но Либер в этом сомневался. Он передвигался очень быстро и очень осторожно. Кроме того, все латиносы славятся своей тупостью. Кроме женщин. Роскошные тела — пышная плоть, созданная для удовольствия. Да и копа Санчеса не стоило недооценивать. Но все равно он кретин. Все латиносы — кретины.

Салон крошечного «фольксвагена» тоже вызывал клаустрофобию, несмотря на открытые окна. На месте водителя сидел человек Гальдера в футболке и теннисных шортах. Он хмурился, концентрируясь на дороге.

За окнами «фольксвагена» сгущались сумерки. На улицах зажглись фонари, и движение стало еще интенсивнее, если это вообще было возможно. Настоящий хаос. Но водитель хорошо знал город и петлял по боковым улочкам и аллеям, игнорируя окрики взбешенных уличных торговцев, чьи лотки попадались им на пути. Наконец крошечный белый «фольксваген» начал подниматься на холм, и на улочках стало свободнее. Да и воздух здесь был свежее и прохладнее. Но давление жало на виски все сильнее, по мере того как «фольксваген» поднимался выше и выше. Выбор машины был идеальным — Мехико кишел «фольксвагенами».

Сначала белые адобы и грязные хижины рабочих сменились Домами представителей среднего класса, а вскоре показались великолепные виллы, обнесенные высокими заборами. За воротами стояли вооруженные охранники в форме — некоторые держали на поводках собак — и внимательно следили за дорогой.

Когда-то Либер уже был в этом городе, и ландшафты Чапультепека с застывшей лавой и обломками скал были ему знакомы, как и поросшие цветами поля и крошечные озера с цветущим камлотом. Узкие извилистые улочки с незаметными, но охраняемыми входами, которые вели к роскошным особнякам. Места для самых богатых. Для элиты.

Внезапно «фольксваген» свернул на тихую улицу и остановился у двустворчатых железных ворот. В полутьме откуда-то вышел мужчина и заглянул в машину, а потом открыл ворота и пропустил автомобиль внутрь.

«Фольксваген» поехал по извилистой гравийной дорожке. Вдали, среди пышного сада, показалась белая вилла, окруженная палисандровыми деревьями и цветниками с пуансетиями и цемпоазухитлом. Цемпоазухитл, цветок смерти. Это ему когда-то сказал старик Гальдер.

Обширные лужайки с пальмами заливал медно-желтый свет. Все окна виллы тоже были освещены. Здание было верхом роскоши. Великолепный дизайн. Все вокруг освещено. Огромный особняк. Впечатляющий. Безопасный.

«Фольксваген» свернул за угол, и Либер увидел бассейн, мерцающий бирюзовым светом. В доме была веранда, а за ней виднелись окна от пола до потолка. Через некоторое время Либер увидел охранников, Вернера и Роттмана, в шортах, кроссовках и светлых ветровках. Они охраняли сад и были вооружены автоматами Хеклера и Коха МП-5К.

Недалеко от них стоял громила Шмидт с пистолетом в нагрудной кобуре. Большого зазубренного ножа Боуи видно не было, но Либер знал, что Шмидт никуда без него не ходит.

Сквозь окна были видны находившиеся внутри дома люди, которые ждали Либера. Их было четверо: высокий седовласый красавец и Крюгер стояли, а старик Гальдер сидел в удобном кресле, зажав в руке ингалятор. Это был астматичный старик с морщинистым лицом, напоминавшим сушеную сливу: тонкие губы, изнуренный вид — что называется, жалкий старикашка. Либер слышал, что он убивал людей голыми руками. Душил, выдавливал глаза, насиловал. А сейчас с виду это сварливый безобидный дедуля, доживающий последние дни. Но он все еще имел вес. Все еще был частью сети.

Либер знал четвертого человека — это был Эрнесто Брандт. Полукровка. Отец немец, мать родом из Бразилии. Тонкие каштановые волосы, карие глаза, смуглая кожа, очки с толстыми линзами в металлической оправе, высокий лоб — он был похож на инопланетянина-гуманоида, или же на эксцентричного профессора. Ему было под пятьдесят, но выглядел он молодо. Необычный экземпляр. Но он тоже имел вес. Был одной из ключевых фигур плана. «Фольксваген» остановился у крыльца.

Они приехали.

17:20

В сгущающихся сумерках постоянно возникали пробки. Санчес истекал потом от напряжения, жары и перепада давления.

Полицейская машина без опознавательных знаков продвинулась немного вперед и вновь стала, и тогда Гонсалес, сидящий на переднем сиденье, воскликнул:

— Да пошло оно все к черту, амиго! — И вытащил синюю мигалку.

Просунув ее в открытое окно, он закрепил ее на крыше машины и включил сигнал.

Резкий вскрик сирены разорвал сумерки, как возглас баньши. Им стали уступать дорогу, и они выехали из пробки.

— Сворачивай налево, — скомандовал Гонсалес.

Хуалес повернул на дорогу с односторонним движением. Он ойкнул, заехав на тротуар, и машину тряхнуло. Он так и проехал метров тридцать — двумя колесами по тротуару, а пешеходы замерли, в изумлении глядя на этот трюк. Вскоре они выехали на другую улицу. Сирена завывала, автомобиль набирал скорость, а встречные машины уворачивались, давая им дорогу.

— Только так тут и можно передвигаться, — с улыбкой отметил Гонсалес.

Пять минут назад по рации сообщили новость, и Хуалес с воодушевлением пересказал ее всем остальным: удалось заметить «фольксваген», подъезжающий к Чапультепеку. Нам повезло.

— А что будем делать мы, когда туда приедем? — спросил Санчес. Гонсалес повернул голову и посмотрел на Санчеса, потом на Кавалеса.

— Мы будем наблюдать и оценивать обстановку. — Он помолчал. — В багажнике лежит парочка помповых браунингов — на всякий случай. Я надеюсь, вы знаете, как стрелять из этих хреновин? Мне не очень-то хочется, чтобы во время стычки мне задницу изрешетили, как дуршлаг.

Санчес и Кавалес улыбнулись. Оба сказали, что умеют пользоваться браунингами. Машин на дороге стало меньше, а на улицах было уже не так многолюдно. Автомобиль стал подниматься в гору. Домики по обе стороны дороги уже не были обшарпанными, к тому же здесь было прохладнее, чем в центре города. Выключив мигалку, Гонсалес снял ее с крыши автомобиля.

У Хуалеса зажужжала рация. Послушав несколько минут, он сказал:

— Хорошо. Ждите там, мы подъедем через десять минут.

Он повернулся к остальным.

— «Фольксваген» только что въехал в ворота особняка по известному нам адресу в Чапультепеке. У ворот стоит охрана. В лоб не пробьешься. Мои ждут со всеми остальными в сотне метров от особняка. — Улыбнувшись, Гонсалес повернулся к Санчесу. — Как ты думаешь, люди, которых ты ищешь, поджидают Либера там?

— Надеюсь.

— Понимаешь, Велларес, я не могу попасть туда без ордера. В этом районе полно богатых. Богачи всегда стараются себя обезопасить. А у такого типа как Гальдер множество высокопоставленных друзей, это я тебе точно говорю. Так что нам лучше следовать букве закона.

— И что ты предлагаешь?

— Ну, нам нужен ордер на обыск, чтобы прикрыть мою задницу. — Гонсалес помедлил. — Есть один судья. Его фамилия Манза. Он мне часто помогает. Знаешь, бывают такие — закон и порядок прежде всего, и чтоб без всяких там выкрутасов. Я думаю, он-то нам и нужен.

— А что насчет прилегающей местности?

— Здесь сплошные холмы и узкие извилистые дороги. Иногда даже трудно сказать, где начинаются одни владения и заканчиваются другие. Но я прикажу одной из команд наружки быстро объехать территорию имения, поискать дополнительные выходы и попытаться найти место, откуда удобно следить за особняком. Но сначала нужно поговорить с судьей.

Гонсалес взял рацию.

— Диспетчерская? Это старший инспектор Гонсалес. Свяжите меня с судьей Рикардо Манзой…

Улица была хорошо освещена, но Хуалесу удалось поставить машину на холме, в тени между двумя фонарями, откуда видна была вилла. Над головой нависали ветки эвкалиптов, источавшие сладковатый аромат. В ярком лунном свете это место было идеальной точкой для наблюдения: особняк находился в двухстах метрах внизу, отлично было видно участок, обнесенный каменным забором, ворота и подъездную дорогу, ведущую к вилле. Единственное, что мешало обзору — это несколько небольших рощиц.

Окна машины были приоткрыты, снаружи проникала прохлада, воздух наполнял аромат эвкалиптов, а вокруг возвышались огромные особняки.

Гонсалес говорил с судьей по меньшей мере пять минут, обосновывая свою просьбу. Дискуссия была горячей, но судья наконец-то сдался, согласившись подписать ордер на обыск.

— И не подставь меня, Гонзи. Смотри, чтобы обошлось без взбучки, — услышал Санчес слова судьи по рации.

— Все будет в порядке, можно не сомневаться, — отозвался Гонсалес.

Вежливо попрощавшись, он повернулся к остальным, а потом снова связался с кем-то по рации.

— Один из моих сотрудников заберет ордер. Он подъедет минут через десять.

— А дальше что, Эдуардо?

Гонсалес посмотрел на Санчеса.

— Если мы подойдем к воротам с ордером и потребуем, чтобы нас впустили, охранник у ворот постарается нас задержать, а сам поставит в известность о нашем приходе тех, кто находится на вилле. Так что лучше будет, если один из моих сотрудников перелезет через забор перед тем, как Хуалес подойдет к охраннику с ордером. Находясь внутри, он позаботится о том, чтобы охрана не успела предупредить наших друзей. Я знаю, что это рискованно, так как У них охранники, патрулирующие территорию, скорее всего, вооружены и начнут стрелять при любой неожиданности. Но только так нам удастся преподнести им сюрприз. Остается молиться, надеясь на то, что у них нет сторожевых собак без поводков и что отрада не под напряжением. А то нашего сотрудника, который туда полезет, могут сожрать псы или он просто поджарится.

— И что тогда?

— Наш сотрудник откроет нам ворота, и мы быстро подъедем к дому. Еще один сотрудник съездит за Хуалесом, и мы на двух машинах пулей примчимся к дому. В последний момент включим сирены и мигалки. Так не будет ничего непредвиденного. Они поймут, что это полиция, но времени на раздумья у них не будет. А если они и побегут, то побегут как трусливые зайцы. — Гонсалес помолчал. — Но когда окажемся внутри, говорить буду я, ладно? Вот уладим все формальности, тогда можете забирать Либера и кого вам там еще надо для допроса.

— Люди на вилле могут быть серьезно вооружены, — сказал Кавалес.

Гонсалес пожал плечами.

— В Чапультепеке все серьезно вооружены, амиго. Их оружие вполне легально. Но так как они будут знать, что мы из полиции, то поймут: открывать огонь — это безумие. Разве что им позарез нужно будет выбраться отсюда.

Кто-то постучал по крыше машины со стороны Хуалеса, и все вздрогнули. У машины стоял какой-то мужчина, и Санчес понял, что это полицейский в штатском.

— В чем проблема? — спросил Хуалес.

— На вилле какое-то движение. Группа людей вышла на веранду. Они сидят за столиком у бассейна. Очевидно, у них встреча. — Помолчав, полицейский протянул Хуалесу прибор ночного видения. — Не хотите ли взглянуть, сэр? Все можно рассмотреть в деталях, если навести на резкость.

Взяв прибор ночного видения, Хуалес передал его Гонсалесу, который спросил у полицейского:

— Вы нашли запасной выход?

— Думаю, да, сэр. Я оставил там машину с тремя сотрудниками.

— Хорошо. У вас есть еще один прибор ночного видения?

— Да, сэр. У Барки есть.

— Тогда мы этот оставим себе. Спасибо, Мадера.

Развернувшись, полицейский снова ушел в тень. Хуалес посмотрел на Гонсалеса.

— Ну что, понаблюдаем за людьми у бассейна?

Гонсалес кивнул, и Хуалес завел машину. Проехав вверх метров двадцать, он остановился. Отсюда особняк был виден сбоку. Перед ним бирюзовым светом мерцал плавательный бассейн.

Выйдя из машины, Гонсалес стал рассматривать виллу через прибор ночного видения, а потом передал его Санчесу.

— Видно не очень хорошо, Велларес. Просто группа людей. Лиц не различишь, только размытые зеленые пятна.

Санчес выбрался из машины и посмотрел в окуляры прибора. Плавательный бассейн был теперь ярко-зеленого цвета, а когда Санчес стал смотреть левее, он увидел группу людей, сидевших за белым столом рядом с бассейном. На таком расстоянии нельзя было рассмотреть все подробно, все лица были размытыми.

За спиной детективов послышалось шуршание, и тот же полицейский, который дал им прибор ночного видения, вручил Гонсалесу сложенный лист бумаги, сказав, что это подписанный ордер. Повернув лист так, чтобы на него падал свет, Гонсалес внимательно изучил документ.

Подумав немного, он оторвал взгляд от бумаги и спросил у полицейского:

— А можно подъехать к бассейну прямо от ворот?

Тот покачал головой.

— Дорога уходит влево, минуя бассейн. Но туда можно подъехать по лужайке. На ней, правда, растут деревья, но их можно объехать, и тогда попадете прямо к бассейну.

— Спасибо, Мадера.

Перед тем как отпустить полицейского, Гонсалес приказал ему перелезть через забор до того, как Хуалес вручит охраннику ордер. Вид у полицейского был несчастный, но спорить он не стал.

— У тебя есть пара плотных рукавиц в машине?

— Нет, сэр.

— Ну возьми у кого-нибудь. И поскорее. Ну у кого-то они же должны быть? Поспрашивай у тех, кто в форме. Надень рукавицы перед тем, как лезь через забор, потому что если поверх забора идет провод под напряжением, то ты без рук останешься. И скажи остальным, чтобы были наготове и ждали моего сигнала.

Мадера поспешно удалился.

Они молча сидели в темноте. Гонсалес прикурил сигарету и выдохнул облачко дыма.

— Ладно. У нас пять машин. По три человека в машине, кроме этой, итого шестнадцать человек. Из них шестеро в форме — Гонсалес помолчал. — Три машины пусть остаются тут, снаружи: две прикроют центральный вход, а одна — запасной выход. Через ворота проезжаем мы и еще одна машина. Вопросы есть?

Все молчали.

Развернувшись, Гонсалес быстро посмотрел в прибор ночного видения, а потом передал его Санчесу. Изображение было размытым, от зеленого света начали болеть глаза, но Санчесу удалось рассмотреть фигуры возле бассейна. Они почти не двигались: кто-то качал головой, кто-то наклонился вперед.

Санчес опустил прибор.

— Раздашь стволы? — спросил Гонсалес у Хуалеса.

Повернувшись, Хуалес открыл багажник и вытащил два дробовика и две обоймы, а потом вручил оружие Санчесу и Кавалесу.

Немного отойдя от машины, они зарядили дробовики, а потом снова сели на заднее сиденье. В последний раз окинув взглядом людей у бассейна через прибор ночного видения, Гонсалес повернулся к Санчесу.

— По лужайкам бродят какие-то люди, но рассмотреть их четче не получается.

— Они вооружены?

— Сложно сказать, Велларес. — Гонсалес пожал плечами. — Придется рискнуть. Все готовы?

Полицейские кивнули.

Гонсалес вытащил из кобуры «Смит и Вессон» и положил его себе на колени, а потом взял рацию и включил ее на передачу.

— Первый — подразделениям наружки…

18:02

После команды Гонсалеса Хуалес быстро выбрался из машины, достал пистолет из кобуры и начал сбегать по холму, подняв «Смит и Вессон» на уровень груди.

Санчес увидел, как из тени, где в двадцати метрах от них была припаркована полицейская машина, вышел Мадера в белых перчатках. Увидев Гонсалеса, он улыбнулся и протянул:

— Ну, с Богом…

Гонсалес пересел на сиденье водителя, а Санчес наблюдал за Хуалесом, который находился уже в десяти метрах от ворот. Замедлив бег, он опустил пистолет, выставив вперед белый лист с ордером на обыск. В нескольких метрах от ворот Хуалес остановился и прижался к забору.

Почти мгновенно к нему присоединился Мадера. Хуалес положил на землю пистолет и ордер и сцепил руки. Мадера поставил на них ногу, и Хуалес его подсадил. С третьей попытки Мадере удалось взобраться на забор. Он с трудом подтянулся, на мгновение замер и исчез за забором.

Подняв пистолет и ордер, Хуалес пошел к воротам. Санчес заметил, что в ста метрах от них из тени медленно выехала полицейская машина, готовая следовать за машиной Гонсалеса.

Потом Санчес опять перевел взгляд на Хуалеса, который стоял, прислонившись спиной к забору.

Послышался громкий звук автоматной очереди, а потом пистолетный выстрел.

— Твою мать! — прошептал Гонсалес.

Все в машине замерли в напряжении, глядя, как Хуалес бежит к воротам, держа пистолет обеими руками. И тут ворота распахнулись, и они увидели Мадеру.

Гонсалес глубоко вздохнул, глядя, как Хуалес шел к воротам, подняв в правой руке пистолет и бешено размахивая левой рукой с ордером. Не оглядываясь, он вошел в ворота.

И тут Гонсалес сказал:

— Ладно, амигос. Поехали.

Он нажал на газ, и полицейская машина без опознавательных знаков скатилась по склону и влетела в ворота.

За столиком у бассейна сидели пять человек. Рядом призрачно мерцала бирюзовая поверхность воды. Дворецкий принес им напитки, а потом ушел. Они расположились у бассейна по просьбе Гальдера, так как в особняке было слишком душно, и его слабые легкие не справлялись с влажным воздухом.

Либер рассказал обо всем, что произошло, а остальные молча его слушали. Наконец он замолчал и стал ждать их реакции.

Старик Гальдер закашлялся и, прижав к губам ингалятор, сделал глубокий вдох. Все посмотрели на него. Он очень медленно поднялся со стула. Тело Гальдера было маленьким, и даже еще больше ссохлось с возрастом. Губы у него были влажными.

— Как, Франц? Откуда могла взяться еще одна кассета? — Гортанный голос Гальдера напоминал предсмертный хрип.

Либер глубоко вздохнул.

— Либо мы уничтожили не ту кассету, либо их вообще было две. Другого объяснения я не нахожу.

Над столом повисла гнетущая тишина. Гальдер начал рукой массировать лоб. Он думал. Напряженно думал.

— Твоему источнику в Seguridad можно верить?

— Да.

Помолчав еще, Гальдер сказал:

— Нужно обдумать ситуацию.

Гальдер поспешно бросил взгляд на седовласого, и тот кивнул, разрешая ему продолжить.

Старик медленно окинул взглядом всех сидящих за столом, а потом посмотрел на Крюгера.

— Бранденбург… В гостинице обсуждали все подробности плана?

Крюгер покачал головой.

— Мы обсудили только последние этапы плана. Но…

— Подробности, Ганс. Мне нужны подробности. Я должен точно знать, что именно вы говорили, — поспешно сказал Гальдер.

Крюгер все ему рассказал, и Гальдер спросил:

— Можете связаться с девчонкой?

— Я скажу Майеру, чтобы он этим занялся.

Гальдер помолчал, а потом посмотрел на лица своих компаньонов, полные ожидания.

— Эта проблема вполне преодолима. Крюгер и Майер могут все организовать. У нас еще четыре дня, а что будет потом — мы все знаем.

Старик помолчал, глядя на Эрнесто Брандта и седовласого. Гальдер уже собрался продолжить, как вдруг все услышали звук выстрела, а потом еще одного.

Крюгер резко выпрямился на стуле и тут же вскочил, глядя куда-то через плечо Гальдера. Тот обернулся и увидел, как по лужайке бежит один из охранников с автоматом в руке. Его огромное тело прыжками перемещалось по лужайке.

Крюгер уже бежал ему навстречу, и они встретились в десяти метрах от бассейна. Охранник что-то быстро сказал, и Крюгер, развернувшись, побежал обратно, и тут все услышали в отдалений визг тормозов.

Смертельно бледный Крюгер добежал до стола и, сбиваясь, произнес:

— У нас гости. Две машины прорвались в ворота. — Поспешно обернувшись, он позвал охранников: — Роттманн… Вернер… Прикройте нас!

Крюгер выхватил вальтер из нагрудной кобуры, и тут послышался вой сирен, и за деревьями и кустами показалось синее мерцание мигалок. Крюгер услышал шуршание колес по гравию, и внезапно машина выскочила на лужайку, двигаясь прямо к бассейну.

— Все внутрь! — Голос Крюгера срывался.

Когда все побежали к веранде, он обернулся и увидел за первой машиной вторую, выезжающую из темноты. Вспыхивали мигалки, выли сирены.

Охрана уже действовала. Вернер поднял автомат, и тот затрясся в его руках, изрыгая пламя.

Крюгер увидел, как разлетелось лобовое стекло первой машины, услышал удары свинца по металлу, и машина, потеряв управление, врезалась в дерево. Синяя мигалка мгновенно погасла, затихла сирена.

Вторая машина была в тридцати метрах от него, из окон торчали дула винтовок. Из автомобиля открыли огонь, и выстрелы разорвали темноту. Вернеру пуля попала в грудь, отбросив его назад.

Матерясь, Крюгер добежал до веранды, и тут пуля вошла в стену возле его правого плеча. На лицах своих компаньонов, уже вбежавших внутрь дома, он увидел панику, увидел, как побледнел седовласый.

— Отступаем, Ганс! Быстро! — крикнул он Крюгеру.

Шмидт уже достал из кобуры «магнум», направил его на приближавшуюся машину и дважды нажал на курок. На лужайке раздавались взрывы, грохот отдавался далеко за верандой.

— Внутрь!!! — прорычал Крюгер.

Он втолкнул всех в следующее помещение, увидел, как Роттманн прошивает очередью вторую машину: пули пробили корпус автомобиля, в ночи раздались крики, звон разбившихся стекол. Сидевшие внутри пытались закрыть руками лица. Водителя ранило в грудь, и машина заметалась по лужайке и в конце концов свалилась в бассейн.

Охранник потянулся за следующей обоймой, и Крюгер гаркнул:

— Прикрой нас, Роттманн!

Охранник даже не оглянулся, он поднял руку, вставил новую обойму в «Хеклер и Кох» и побежал вперед.

Внезапно Крюгер увидел какое-то движение слева от первой машины. Из разбитого автомобиля кто-то выбирался.

Подняв вальтер, Крюгер прицелился и выстрелил три раза, а потом развернулся и скрылся в особняке.

Глава 35

18:07

Санчес лежал на траве, мокрый от пота. Он видел, как мужчина вбежал в дом.

Машина была сильно помята, она врезалась левым боком в ствол пальмы. Попытавшись двинуться, Санчес почувствовал резкую боль в правой ноге.

Он выпрыгнул из машины в последний момент перед столкновением и сильно ударился о землю. Все правое бедро сводило от боли, когда он шевелился. Машина была в пяти метрах от него, и он не мог заглянуть внутрь. Все стекла были разбиты, дверцы искромсаны пулями.

Санчес по-прежнему сжимал обеими руками дробовик. Игнорируя боль в бедре, он, сморщившись, закричал:

— Гонсалес! Кавалес!

Несколько секунд никто не отвечал, а потом он услышал стон и до него донесся полный боли голос Гонсалеса:

— Сюда!

Санчес не успел ответить, так как заметил движение справа и обернулся. Возле бассейна лежал мужчина с автоматом в руках. Вспышка света вырвалась из дула, автоматная очередь прибила траву неподалеку от него.

Санчес откатился в кусты и взял ползущую фигурку на прицел. Дробовик дернулся в руках, от отдачи бедро заболело еще сильнее, но мужчина, лежавший у бассейна, пропал из поля зрения — он спрятался в пальмовых зарослях.

«Охранники должны нас задержать», — понял Санчес.

Куст, за который скатился Санчес, был плохим прикрытием, но это было все же лучше, чем ничего. В двадцати метрах от него в бирюзовый бассейн медленно погружалась вторая машина. Мигалка все еще работала, но сирена смолкла, на поверхности воды были видны пузырьки, а местами вода окрасилась в алый цвет. Левая дверца, продырявленная пулями, была открыта. На дверце висело тело, наполовину погруженное в воду. Санчес разглядел человека, сидевшего на месте водителя. Голова у него была запрокинута, а губы искривлены в смертельной агонии.

Он внезапно подумал о Кавалесе и Хуалесе. Живы они или мертвы? Он услышал, как Гонсалес матерится за обломками машины.

— Оставайся на месте! — крикнул ему Санчес.

Внезапно у бассейна послышалась стрельба, пули застучали по траве и снова изрешетили машину, а потом огонь прекратился. Гонсалес снова выматерился, проклиная охранника.

— Ты в порядке? — прошептал Санчес.

— Живой, и то хорошо, — услышал он в ответ. — Ты видишь этого ублюдка с автоматом?

— Он в тридцати метрах от меня, возле бассейна. Прикроешь меня?

— Попробую. Но ты поосторожнее, амиго.

Развернувшись, Санчес закатился поглубже в кусты, не обращая внимания на боль, раздирающую бедро. Он физически ощущал, как улетают драгоценные секунды, и знал, что может не успеть остановить головорезов. Он быстро пополз на животе по колючей поросли, шипя сквозь зубы от боли. Он выполз из кустов через десять метров, прячась за стволом эвкалипта. Пытаясь уловить хоть мельчайшее движение в темноте.

Ничего.

Чтобы задержать Либера и его сообщников, надо было действовать быстро.

Внезапно краем глаза он заметил движение слева и услышал шуршание в кустах. Присмотревшись, он увидел очертания фигуры, ползущей в зарослях, освещенной лунным светом. Охранник медлил, словно пытаясь решить, стоит ли рисковать — выползать на лужайку. Санчес стал медленно продвигаться вперед, остановившись в десятке метров от охранника. Повернувшись, тот изумленно посмотрел на Санчеса.

В этот момент Санчес вскинул дробовик и выстрелил. Пуля ударила охранника в грудь, его отбросило назад, в кусты. Послышался его приглушенный вскрик. И тут Санчес услышал вой сирен. Повернувшись, он быстро вернулся к Гонсалесу, не обращая внимания на ужасную боль в бедре, и опустился на землю рядом с ним. При свете, падающем из окон дома, он увидел капельки пота, блестевшие на лбу Гонсалеса. Его лицо было искажено от боли, а над правым локтем расползалось темное пятно — место попадания пули.

— Твоя рука…

— Ничего. Кость не задета. Стареем мы, амиго. Надо всегда принимать меры предосторожности. Подстрелил ублюдка?

Санчес кивнул и быстро осмотрел предплечье Гонсалеса. Пуля пробила мышцы, скользнув по кости. Рана несерьезная, но очень болезненная.

Пытаясь подняться, Гонсалес спросил:

— А остальные?

Санчес посмотрел на машину, изрешеченную пулями, увидел разбитые стекла, покореженный металл с аккуратными дырочками от пуль. Сердце выскакивало из груди, в желудке нарастала тошнота, а в голове молотками стучал гнев. Он уже знал, что их ждет.

Даже при плохом освещении он отчетливо видел тела. На переднем сиденье лежал Хуалес: голова неестественно повернута в сторону, рот открыт, развороченная пулями окровавленная грудь, вся верхняя часть туловища залита кровью. Санчес поднес к его рту руку и почувствовал слабое дыхание. Стараясь все делать быстро, он пробрался к задней дверце, постанывая от боли. В отношении Кавалеса сомнений не было: верх его черепа был раздроблен, а на месте когда-то красивого лица было кровавое месиво, кровь стекала ему на пиджак. Санчес глубоко вздохнул, кипя от ярости, пытаясь сдержать тошноту. Ненависть завладевала его существом. Ему хотелось ворваться в дом вслед за Либером и всех убить.

Услышав шорох за спиной, он обернулся. Гонсалес встал, опираясь на машину. Он неотрывно смотрел на тела погибших.

— Хуалес еще жив. Посмотри, не сможешь ли ты ему помочь, — сказал Санчес.

— Ты куда, Велларес?

Но Санчес его уже не слышал. Он шел к особняку, сжимая обеими руками дробовик. Он слышал, что полицейские машины подъезжают по гравиевой дорожке. Приближался вой сирен. Он обернулся и посмотрел на Гонсалеса.

— Я за ними, Эдуардо. Скажи своим.

Он услышал голос Гонсалеса за своей спиной.

— Ты с ума сошел? Погоди… Велларес… Мои люди уже подъезжают…

Санчес не отозвался. Он не сводил глаз с двери веранды и темной комнаты за ней. Крепко сжимая дробовик, он шел к особняку.

18:08

Они быстро пробирались через комнаты, Крюгер пытался контролировать ситуацию, прикрывая отход.

Каждая пора кожи источала пот. Он вспоминал план бегства: быстро добраться до гаража, пройдя через лужайку, — это, конечно, проблема, на открытом пространстве они слишком уязвимы — потом проехать по узкой незаметной дорожке по парку до безопасного места. Все решает скорость.

Главное — двигаться.

Пять комнат до выхода на лужайку — начала пути бегства. Они были уже в третьей комнате. До гаража — не больше двух минут. Но все шло уже не по плану. Крюгер выругался. Старик Гальдер создавал проблемы. Он двигался слишком медленно. У него уже окаменели суставы.

Он приказал Либеру и Брандту нести старика, и теперь они двигались быстрее, а щуплое тело Гальдера моталось в воздухе между двумя здоровяками.

Беспокойно оглядываясь, Шмидт сжимал в правой руке «Магнум 357». Дом был освещен, как рождественская елка. Слишком много света. Крюгер выключал свет в каждой комнате, через которую они пробегали. Это могло задержать преследователей.

Внезапно в комнате появился дворецкий с бледным от ужаса лицом и расширенными зрачками. Все остановились и вздрогнули.

Тот не успел даже дернуться, как Шмидт поднял «магнум» и выстрелил. Выстрел эхом прозвучал во всем доме, пуля отбросила дворецкого к стене. На белом пиджаке начало увеличиваться красное пятно.

Крюгер выругался. Выстрел «магнума» насторожит и тех, кто идет за ними.

Они обошли скрючившееся тело.

Шмидт теперь шел впереди. Он открыл следующую дверь и быстро вошел в комнату, держа оружие наготове. Еще одна дверь — и они очутились в кухне. Нержавеющая сталь, медь, темное дерево. Дверь вела наружу, в сад, и там было темно. Через окно Крюгер окинул взглядом огромную, залитую серебристым светом лужайку.

Они будут там слишком уязвимы. Слишком открыты. До гаража бежать минуту. Может, чуть больше — он не один. Полторы минуты, возможно. Он услышал стоны старика Гальдера, но проигнорировал их. Они уже почти выбрались. У них все получится.

Главное — двигаться.

Дойдя до двери, ведущей из кухни в сад, Шмидт медленно ее открыл, посмотрел налево и направо, на лужайку, залитую лунным светом, а потом, повернувшись, кивнул: все чисто.

Шмидт вышел первым, а все остальные — за ним. Старик Гальдер стонал и задыхался. Крюгер опять выругался. «В этого старого ублюдка надо всадить пулю, он их тормозит», — подумал Крюгер.

Они начали пересекать лужайку.

Последним выходил Крюгер, он увидел, как за дверью кто-то включил свет, и помедлил.

Он услышал шум в глубине дома, слабый, но явный. Дверь открылась?

На этот раз он оставил свет включенным и пошел за остальными.

Через несколько секунд он уже передвигался по лужайке спиной вперед, прикрывая отход. Он держал наготове вальтер и вдруг увидел, как открывается дверь кухни. Видно было плохо, но он все же заметил движение. Каждая мышца его тела была напряжена. Он обливался потом.

Все остальные были впереди, метрах в двадцати от него. Они быстро пересекали лужайку, замедлял их движение старик Гальдер — Либер и Брандт, запыхавшись, тащили этого старого ублюдка. Еще сорок метров. Дыхание бегущих становилось все прерывистее, сердца выскакивали из груди.

Крюгер специально оставил в кухне свет включенным, зная, что это на несколько секунд задержит преследователей: яркий свет после темноты предыдущих комнат.

А вот Крюгер их увидит. Увидит и мгновенно среагирует.

И Крюгер действительно уловил движение. Через секунду дверь распахнулась, и Крюгер увидел человека, но лишь на мгновение, так как фигура тут же исчезла из виду.

Крюгер выругался, выстрелил, уже зная, что не сможет попасть. Он выругался еще раз, слыша, как остальные тяжело дышат за его спиной.

Главное — двигаться.

Помедлив, он опустился на колено и поднял вальтер, держа дверь кухни под прицелом. Он ждал появления этого человека и оценивая расстояние — попасть в него будет трудно. Он сканировал глазами комнату, отсчитывая секунды… Две, три, четыре, пять, шесть, семь… и тут послышался выстрел, и свет в кухне погас.

Твою мать!

Этот ублюдок был умен. Он выключил свет, догадавшись о его намерениях. Так легко смотреть из темноты на свет, а из темноты в темноту — трудно. Это уравнивало их шансы.

Крюгер ждал… Сузив глаза, он отчаянно всматривался в серебристый мрак, считая про себя секунды. Восемь… девять… десять… одиннадцать…

Движение слева?

Крюгер быстро выстрелил в том направлении три раза… услышал, как свинец разбивает стекло и плитку, как рассыпалось на мелкие осколки оконное стекло.

И ничего.

Сзади послышался крик.

— Крюгер! — Это был голос Либера. — Гальдер! С ним что-то не так.

— Главное — двигаться! — крикнул в ответ Крюгер, не оборачиваясь.

В жопу Гальдера!

Он слышал, как задыхается за его спиной Гальдер, и обернулся. Все остальные уже почти пересекли лужайку, до гаража оставалось несколько метров, но Либер и Брандт двигались медленнее остальных, поддерживая висевшего между ними Гальдера. Со стариком что-то случилось, возможно, сердце не выдерживало напряжения. Крюгер отер пот со лба, пытаясь контролировать дыхание, и снова взглянул на кухню.

Движение. Справа.

Крюгер выстрелил еще три раза, и услышал звуки рикошета — отскочив, пули попали в стекло, в бетон, в дерево и еще раз в бетон.

И тут он вдруг увидел фигуру.

К нему из темноты быстро двигался низенький толстый человек в светлом костюме, словно привидение, он почти бежал по серебристой лужайке. На уровне груди было видно длинное дуло дробовика. Мужчина, не останавливаясь, шел вперед.

— Alto!

Крюгер услышал, что тот кричит по-испански. Прицелившись, он выстрелил трижды в это привидение и увидел, что тот пригнулся, уворачиваясь от пуль.

Крюгер снова нажал на спусковой крючок, но пистолет лишь щелкнул. Пусто. Вытащив пустую обойму, он вставил новую.

Потом он опять посмотрел на этого ублюдка. Тот продолжал приближаться, склонившись набок.

— Alto!

Теперь голос звучал громче, увереннее.

Крюгер поднял вальтер, прицелился поточнее и выстрелил. Он собирался снова нажать на курок, но в это самое мгновение преследовавший его человек перехватил дробовик, послышался выстрел, и слева от Крюгера что-то просвистело, а потом еще и еще…

Господи Иисусе…

Ночь пронзили крики, Крюгера что-то ударило в левое плечо, он даже развернулся и выронил вальтер. Он увидел, что Брандт и Либер упали в траву, взмахнув руками, а старик Гальдер мешком повалился на землю.

Крюгер отчаянно стал шарить по траве в поисках пистолета, но не смог его найти… Острая пульсирующая боль в левом плече… стоны лежащих на траве… а затем тишина.

Черт с ним, с оружием… Мужчина в пятнадцати метрах от него остановился и снова стал перезаряжать оружие, так спокойно, как будто ему, сука, по хрену…

Уловив момент, Крюгер воспользовался своим шансом.

Он полз мимо лежащих — Либер, Брандт, старик Гальдер. Он забыл о своей боли и не думал о том, живы ли эти трое. Поднявшись, он побежал к гаражу, куда уже вошли остальные.

На бегу он прерывисто дышал, ожидая выстрела в спину. Его не последовало.

Запыхавшись, он добежал до двери гаража и сделал шаг в темноту.

Санчес стоял посреди лужайки, перезаряжая дробовик.

Он видел, как мужчина бежит к зданию, видневшемуся на противоположном конце лужайки, полускрытому за деревьями. Мужчина был слишком далеко, чтобы в него можно было попасть.

Правое плечо онемело. Туда попало две пули, отбросив его назад. Больно не было, пока не было, но боль придет.

Он вогнал пять патронов, передернул затвор, сделал шаг вперед, а потом побежал. Бедро пронизывала острая боль.

Мужчина на лужайке не оставил ему выбора. Только стрелять. В противном случае — мгновенная смерть. Он выстрелил, но промахнулся, дробовик дернулся в его руках, и заряд ушел немного вправо, попав вместо этого в группу мужчин, бегущих к нему спиной по лужайке.

Черт!

Это были те самые люди, те самые. Он в этом не сомневался.

И они были нужны ему живыми. Он надеялся, что не убил их. Он приблизился к лежащим на траве, держа дробовик наготове. В лунном свете было отчетливо видно лицо Франца Либера — искаженное агонией. Дробь попала ему в спину. Либер не двигался. Санчес ругнулся — Либер нужен был ему живым, а тут вот такое!

Услышав стон, он остановился и посмотрел вниз. Еще один судорожно прижал руки к телу. Мужчина с высоким лбом, в очках. Этот был еще жив. Из горла у него вырвался хриплый стон, глаза были закрыты, а лицо искажено от боли. На левой руке и плече выступили темные пятна крови.

Между этими двумя лежал ничком третий мужчина. На светлом костюме проступили пятна крови — там, где дробь вошла в его тело. Нагнувшись, Санчес перевернул его. Немощное хрупкое тело старика. Его светлый пиджак хорошо был виден на лужайке, и он целился как раз в него. Скрюченная рука старика была поднята, словно в мольбе. Санчес внимательно всмотрелся в его лицо. Его на фотографии Либера не было. Как не было и мужчины, лежавшего на траве неподалеку, того, который был еще жив. Тот снова застонал, но Санчес не обратил на него внимания. С ним разберутся люди Гонсалеса.

За спиной внезапно послышались приглушенные расстоянием звуки. Он резко обернулся, но никого не увидел. Где-то в доме, наверно, орудовали люди Гонсалеса. Игнорируя эти звуки, Санчес повернулся лицом к зданию на другом конце лужайки. Бежавший мужчина скрылся там вслед за остальными, и Санчесу оставалось только надеяться на то, что он сможет их найти.

Он сделал шаг к зданию, спрятанном за деревьями.

Пот лил по лицу ручьями, весь ворот рубашки вымок, а перед глазами у него всплывали яркие картины. Руди Эрнандес с девчонкой, чудовищные раны на их телах. Тело Кавалеса с разможженным лицом. Люди Гонсалеса: Хуалес и полицейский в машине, изрешеченной пулями, свалившейся в бассейн.

Эти образы заполонили его сознание, заставляя забыть о собственной безопасности. Ему нужны были те люди, которые сбежали. Он должен до них добраться, несмотря на боль.

Тела на траве за его спиной. Санчес видел, что преследуемый им мужчина не обратил на них никакого внимания. Ему было наплевать на своих соратников, он беспокоился только о своей шкуре. Трус. Бездушная тварь.

Санчес подошел к зданию ближе, уже не замечая боли, ощущая только дробовик, крепко зажатый в руках.

В десяти метрах от здания он увидел дверь, на которой играл лунный свет. Осторожно подойдя к двери, он поднял дробовик и дважды нажал на курок: выстрелы разорвали тишину, раздробив дерево. Все, что осталось от двери, разлетелось, с грохотом ударяясь о внутреннюю стену, о бетон, остатки повисли на перекосившихся петлях, а дробь забарабанила по металлу где-то в глубине здания.

Наконец все утихло.

Его ждала манящая темнота. Санчес прижался к внешней стене, там, где дверь отошла от проема, образовав щель. Он заглянул внутрь и прислушался. Внутри было тихо. Но если они прятались там, то готовы были дать отпор. Медленно сделав шаг вперед, он взял дробовик наизготовку и прищурил глаза, всматриваясь в темноту перед собой, пытаясь разобрать хоть какие-то очертания и формы.

Запах машинного масла и бензина. Гараж? Он всмотрелся еще внимательнее и увидел очертания большой машины, стоявшей в центре помещения, слабые отблески на лакированном металле и на стекле. Теперь он уже различал вторую дверь на противоположном конце помещения — нараспашку, внутрь проникал серебристый лунный свет. Они сбежали? Или ждали его? Если ждали, то он должен был их ранить, но не убить. А это трудно, учитывая, что у него дробовик. Нужно быть осторожнее.

Он прислушался. Ничего. Но не мог же он ждать вечно!

Глубоко вздохнув, он, подняв дробовик, оттолкнулся от стены и вошел внутрь.

И тут…

Внезапно вспыхнул свет, ослепив его.

Санчес услышал окрик: «Шмидт!» Ослепленный, он все же увидел, как из-за машины к нему бросилась огромная туша — светловолосый громила с безумным выражением лица. В его руке блеснул металл.

Санчес перехватил дробовик и нажал на курок. Оглушительный выстрел эхом прокатился по всему помещению.

Санчес видел животный ужас на лице громилы, гигантская туша, словно вытесанная из гранита, упала на него — выстрел бел сделан почти в упор, в полуметре от груди Шмидта.

От выстрела тело громилы сначала застыло на месте, грудь и живот взорвались, и в центре огромного туловища возникла округлая дыра, из которой вывалились кишки и хлынул поток крови.

Громила упал на Санчеса, впечатав его в деревянную стену. От чудовищной тяжести у Санчеса перехватило дыхание. Они свалились на пол и лежали лицом к лицу, и Санчес видел, как глаза громилы расширились в агонии.

Санчес чувствовал на своем лице его хрипящее смердящее дыхание.

Громила был все еще жив!

Санчес отчаянно пытался высвободить дробовик, столкнуть с себя тушу, но оружие было зажато между их телами. Санчес чувствовал себя совершенно беспомощным.

Краем глаза он увидел еще двоих: молодого брюнета с огромным пистолетом системы «магнум» в руке и высокого пожилого мужчину с серебристыми волосами. Они появились словно ниоткуда, и Санчес узнал их — это были люди с фотографии Либера.

Санчес собрал все силы и столкнул с себя громилу. Блондин шевельнулся, занес руку, и Санчес увидел лезвие ножа Боуи. Он наконец нащупал курок дробовика, передернул затвор и нажал на курок в тот самый момент, когда зазубренное лезвие вошло в его плечо, разрезая мышцы и кость и пришпиливая его к стене.

Санчес закричал от боли, а дробовик опять выстрелил. На этот раз громиле снесло голову, на развороченных костях клочьями повисла плоть. Тело отлетело назад, и Санчеса снова окатило потоком крови, а отдачей отбросило к стене.

Дальше все происходило очень быстро.

К нему подошли двое. Брюнет, кипя от ярости, поднял «магнум». Санчес понял, что светловолосого громилу просто подставили это был отвлекающий маневр. Брюнет приставил пистолет к виску Санчеса, потянувшись второй рукой к дробовику, чтобы отобрать его.

Седовласый поспешно сделал шаг вперед, глядя на Санчеса благодаря своему росту сверху вниз. У него были голубые глаза, в них светилось что-то, чего Санчес не мог гонять.

Но разве это имело значение — сейчас?

Мужчина что-то шепнул своему компаньону, но Санчес не разобрал слов. Издалека доносились голоса, это были люди Гонсалеса, но они были слишком далеко, чтобы спасти его. Их приглушенные голоса доносились с лужайки.

Эти голоса и решили его судьбу.

Брюнет, державший в руках «магнум», сильнее прижал пистолет к голове Санчеса.

Послышался выстрел.

Санчес всегда думал, что если стрелять в голову в упор, то жертва не слышит выстрела, несущего смерть. Что просто исчезает свет, а с ним и все ощущения. Что человек же чувствует ничего, не чувствует боли.

Ложь.

Он слышал.

Резкий, оглушительный взрыв.

И он чувствовал.

Горячая, жуткая боль, разрывающая его голову.

И он видел.

И по-прежнему ощущал. Ощущал, даже в последние секунды, чудовищную боль, уже после того, как вторая пуля пробила его череп, вошла в кору головного мозга и вышла у основания черепа.

Все происходило очень, очень медленно. Его тело и мозг словно постепенно выключались. Санчес еще успел увидеть, как две темных фигуры подошли к машине, а потом услышать звук мотора. А потом все померкло.

18:20

На серебристых лужайках было полно людей в форме. Серая форма и синие вспышки мигалок.

Приезжали и уезжали машины «скорой помощи». Чуть позже какой-то детектив отвел Гонсалеса к старому гаражу, они прошли мимо тел на траве.

Когда он увидел труп Санчеса, ему захотелось заплакать.

Он долго смотрел на это тело, жалкое и безжизненное, пришпиленное к стене ножом с зазубренным лезвием, прошедшим сквозь плечо и застрявшим в доске. В голове зияла дыра от пули, края которой были обожжены порохом. Пол был залит кровью.

Потом Гонсалес взглянул на огромное тело блондина. Вернее, на то, что от него осталось. В гараже распространился запах человеческих экскрементов. Гонсалес не удивился — после смерти обычно происходит дефекация.

Санчес достал этих ублюдков. Но едва ли это могло служить утешением. Да, не могло. Кроме того, возле тела блондина не было пистолета. Стрелял кто-то другой. Детектив уже сказал ему, что по границе Чапультепека выставлены блокпосты. Но это достаточно большая территория. Правда, надежда захватить этих подонков была.

Он вышел наружу, и его вырвало. Светила луна. Кто-то подал ему прикуренную сигарету, взяв ее, он вытер губы и глубоко затянулся.

Рядом с ним стоял детектив. Немного помолчав, Гонсалес взял его за рукав.

— Хуалес… Он выжил?

Детектив покачал головой.

— Он умер до того, как приехала «скорая».

Гонсалес закрыл глаза, не пытаясь скрыть горе, потом, медленно подняв веки, хрипло спросил:

— Сколько еще трупов?

Глаза детектива остекленели от ужаса, но Гонсалес этого не заметил — он смотрел в никуда.

— Четверо наших. Двое ваших друзей из Асунсьона. Шестеро с виллы. Это включая Гальдера и охранника у ворот, в которого попал Мадера, когда тот попытался выстрелить. — Детектив помолчал. — Мы выставили блокпосты по всем дорогам, ведущим в город. На всех возможных маршрутах. Один новобранец говорит, что он вроде бы слышал, как отъехала машина после последнего выстрела. Но из-за всего этого хаоса и шума он не уверен. Да и унюхать запах выхлопных газов из-за вони от пороха и дерьма достаточно сложно. — Детектив сглотнул, сдерживая тошноту. — Но двери из гаража были открыты. На двери есть следы темной краски, скоро приедет судмедэксперт, он разберется с этим. — Он кивнул на виллу Гальдера. — Возможно, кто-то смог сбежать.

— Блокпосты. Я хочу закрутить все гайки. Понятно? — Тяжело вздохнув, Гонсалес нетерпеливо сказал: — Проблема состоит в том, что мы не знаем, кого или что мы ищем. А что насчет выжившего, из тех, кто лежал на лужайке?

— Он ранен не очень серьезно, но потерял много крови. Двое наших сопровождают его в больницу. Мы заставим его говорить сразу после перевязки.

— А прислуга на вилле? Хоть кто-то жив?

— Дворецкий. Один из двоих. Он прятался в подвале. Второй мертв. О нем я совсем забыл. Мы нашли его в доме. Убит выстрелом в грудь. Должно быть, попался им под руку. Так что всего тринадцать трупов. Но дворецкого, который выжил, сейчас тошнит и проносит. У него шок, и он не может и двух слов связать. Ему дали успокоительное.

Гонсалес ткнул пальцем в детектива.

— Так заставьте его говорить. Пусть его и того, с лужайки, привезут в центральное управление. Выясните, сколько людей здесь было. Мне нужны описания, имена. — Гонсалес сокрушенно покачал головой. — Тринадцать человек мертвы… поверить не могу!

Он затянулся дымом. Руки у него дрожали. Выплюнув окурок на лужайку, он хрипло сказал:

— И чтобы никаких телефонных звонков, ясно? К черту все эти формальности, мне нужны ответы.

Кивнув, детектив ушел. Гонсалес окинул взглядом поле битвы. Ради чего все это? Кто эти люди? И что вообще, мать его так, происходит?

Сирена «скорой помощи» вывела его из ступора. Теперь уже поздно. Слишком поздно. У Санчеса не было шансов. Он поступил loco. Глупо. Должно быть, ему очень нужны были эти люди с виллы.

На этот раз его вывели из задумчивости другие звуки. Чьи-то шаги и тихий голос, окликнувший его.

— Сэр?

Он обернулся, отгоняя оцепенение.

Перед ним стоял смущенный молодой полицейский.

— Сэр, там перед воротами стоит человек по имени Кортес. Судья Фелипе Кортес.

Парень сделал ударение на слове «судья» и замер, умоляюще глядя на Гонсалеса.

— Что ему нужно?

— Он говорит, что хочет видеть старшего офицера. Кажется, он очень рассержен и требует объяснить, что это за шум и стрельба. Спросил, знаем ли мы, где находимся. — Полицейский нервно сглотнул. — Сказал, что это Лома де Чапультепек, пристойный район, а не баррио из картона и жести.

Гонсалес поморщился. Он знал судью Кортеса — это был жирный напыщенный ублюдок. Он жил недалеко отсюда. Огромный особняк в Чапультепеке со слугами и такой же, как и он сам, жирной женой. Коррумпированный подонок, как и большинство его соседей.

— Да-а-а? — Гонсалес едва сдерживал гнев. — Скажите ему, что я занят.

— Сэр, я ему так и сказал. Он ничего не хочет слышать.

— Ну тогда, — медленно выдавил Гонсалес, задыхаясь от ярости, — передайте ему, чтобы он шел на хуй. А если он будет трепыхаться, я арестую его за сопротивление полицейским при исполнении ими служебных обязанностей.

Он увидел, что у полицейского расширились глаза — он не ожидал такого от своего начальника.

Гонсалес растоптал окурок.

— Или нет, я сам ему скажу.

Развернувшись, он медленно пошел к особняку, с каждым шагом испытывая острую боль.

ЧАСТЬ 5

Глава 36

БЕРЛИН

Вернер Баргель сидел в своем кабинете в здании на углу улицы Ауфдем-Грат и проспекта Клей в берлинском районе Далем. Он указал Джозефу Фолькманну на стул, стоявший напротив.

Баргелю было всего сорок два года, он был одним из самых молодых сотрудников, когда-либо занимавших пост исполнительного директора Земельного отделения защиты конституции в Берлине — «Landesamt für Verfassungsschutz», больше известного как LfV. Функции LfV сходны с функциями британской МИ-5 — эта организация собирает информацию о террористах, экстремистских организациях и шпионах, представляющих угрозу государственной безопасности. Правда, LfV занимается только делами, касающимися города и соответствующей федеральной земли, а не государства в целом, так как в отличие от МИ-5 немецкая разведывательная служба более бюрократична и имеет много уровней. В ее состав входят девятнадцать отделений, в соответствии с количеством федеральных земель, и каждое отделение называется Ландесамт — Земельное отделение. Каждый Ландесамт отвечает за сбор соответствующей информации в своей федеральной земле. Все Ландесамты подотчетны центральному Федеральному управлению, которое называется «Bundesamt für Verfassungsschutz», то есть Федеральное управление защиты конституции, BfV. Каждый Ландесамт автономен, но подчиняется центральному управлению, которое находится в Колоне. Двухэтажное кремовое здание Ландесамта в парковом районе Далема не привлекает взглядов прохожих, но в его кабинетах размещаются почти сто сотрудников, которые постоянно занимаются сбором жизненно важной для безопасности страны информации — о террористах, экстремистских организациях и шпионаже, направленном против федеральной земли Берлин. Тут заведены дела на всех, кто когда-либо занимался подобной деятельностью. Окна здания выходят на ухоженный парк, а совсем недалеко от него расположено берлинское отделение ЦРУ.

По всей Германии главы Ландесамта, или же директора, являются фигурами политическими и сменяются при каждых парламентских выборах. Но исполнительным директором, вторым лицом в Ландесамте, всегда назначается старший офицер, профессиональный разведчик. Именно он несет ответственность за повседневную работу управления.

Высокий и худощавый Вернер Баргель с мальчишеским лицом скорее напоминал молодого коммивояжера в очках, чем старшего офицера разведки.

— Джо, какими судьбами в Берлине? — Улыбнувшись, он посмотрел на Фолькманна. — Сколько лет, сколько зим!

— Да, уже года три не виделись.

— Чем могу помочь?

— Мне нужен твой совет, Вернер. А еще я хочу попросить тебя об одной услуге.

Баргель выжидающе поднял брови.

— Ты работаешь над чем-то, что входит в мою компетенцию?

— Сложно сказать.

— Какую информацию ты ищешь?

— Не возникало ли в последнее время проблем с экстремистами?

Вернер Баргель откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову.

— В период экономического спада всегда увеличивается лево- и праворадикальная активность. Ты ведь это знаешь, Джо. Ты получаешь наши ежемесячные и ежегодные отчеты из Колони?

— Да, конечно.

— Насколько я помню, в отчете за этот месяц содержится информация об увеличении количества преступлений.

— А ты ничего не знаешь о новых группах праворадикального толка?

— Они есть, но особых неприятностей нам не доставляют. А вот старые в последнее время активизировались. Обычное дело. В прошлом месяце в Гойерсверде пришлось эвакуировать центр, занимающийся проблемами беженцев, его осаждали праворадикальные группировки. Через неделю в Берлине задушили двух темнокожих торговцев. В Эссене из окна третьего этажа выбросили турецкого Мальчика, который в тот же день умер от травм. Я мог бы продолжить. Но все это есть в отчете, о котором я говорил.

— Ваших это беспокоит?

Бартель криво улыбнулся.

— Нас всегда беспокоят такие вещи, Джо. Мы пытаемся держать их под контролем. Но в любой стране всегда существуют нежелательные элементы, правда?

— А иммигрантские экстремистские группы?

— В смысле?

— Они наносят ответные удары?

— Кому?

— Праворадикалам. Неонацистам.

Бартель пожал плечами.

— Есть несколько групп, которые мстили после нападения праворадикалов. Но их так мало, Джо. И деятельность этих групп направлена на защиту, а не на нападение.

Фолькманн посмотрел в окно. На мощеной плиткой площадке было припарковано с десяток машин. Обернувшись, он встретил пристальный взгляд Баргеля.

— Что привело тебя к нам, Джо? Все это ты мог прочитать в отчете.

— Мне нужна твоя помощь, Вернер.

— В чем?

— Около месяца назад в Берлине был застрелен человек по имени Дитер Винтер. Ты помнишь это дело?

Баргель нахмурился.

— Это ты о случае на станции У-Бан-Цо?

— Точно.

— И что?

— Я хочу узнать, не заведено ли у вас дело на Винтера. Я ознакомился с отчетом федеральной полиции, но там информации о нем очень мало.

Баргель улыбнулся.

— Они не копают так глубоко, как мы, это естественно. Я могу это проверить. Что-нибудь еще?

— Я завтра лечу в Мюнхен. У Винтера там квартира, но в федеральной полиции информации об этом нет. Я хочу, чтобы ты связался с Ландесамтом в Мюнхене. Мне необходимо осмотреть квартиру Винтера, если они знают, где она находится. Кроме того, меня интересует некто Лотар Кессер. Он из Баварии, точнее не скажу. Четыре года назад закончил Мюнхенский университет по специальности «программирование». Если у тебя есть на него дело и фотография, я хочу это посмотреть.

— Вероятно, такая информация есть в Мюнхене, но это не проблема. Если у них или любого другого Ландесамта заведено на него ело, они в течение нескольких минут перешлют нам копию по факсу. Винтер был замешан в делах праворадикалов?

— Именно это я и пытаюсь выяснить. Оружие, из которого застрелили Винтера, использовалось для убийства британского предпринимателя в Гамбурге год назад, поэтому Фергюсона интересует эта информация.

— А что насчет этого Кессера?

Фолькманн замялся.

— Я пытаюсь пока разобраться с тем, что у меня есть, Вернер. Возможно, никакой связи между ними нет.

— Ты считаешь, что какая-то экстремистская группировка, в состав которой входят иммигранты, могла убить Винтера? Фолькманн покачал головой.

— Ты торопишься с выводами, Вернер. Я не знаю.

— Но ты будешь держать меня в курсе, если подвернется что-то, относящееся к нашей компетенции?

— Да, конечно.

— Я дам тебе копию отчета за прошлый месяц и предварительный отчет за этот месяц. — Баргель встал.

— Было бы замечательно, Вернер.

— Ты сегодня ночуешь в Берлине?

— Я остановился в «Швайцерхофе».

— Я скажу секретарше, чтобы она заказала нам столик в «Ле-Бу-Бу», если ты не против.

— Отлично. Поболтаем о старых добрых временах.

Ресторан на Курфюрстендамм был почти пуст, но обслуживание там было всегда на высшем уровне.

Баргель принес отчеты и документы, о которых просил Фолькманн, но не стал их обсуждать, сказав только, что организовал для Фолькманна встречу в Мюнхене с сотрудником Ландесамта, который отвезет его в последнюю квартиру Винтера в Хайдхаузене, этот же сотрудник предоставит ему всю необходимую информацию. Они почти два часа болтали о времени, проведенном в Берлине, а выйдя из ресторана, пошли к гостинице Фолькманна.

Они шли по Курфюрстендамм к Будапештерштрассе, когда Бартель спросил:

— Ты сейчас общаешься с Иваном Мольке, Джо?

Фолькманн покачал головой.

— Насколько я знаю, он сейчас в Мюнхене.

Баргель кивнул.

— Он рано вышел на пенсию. Может, созвонишься с ним, как приедешь туда? Я могу дать тебе его телефон.

— Конечно. Почему нет?

— Вы с ним были достаточно близки.

— Да, пожалуй.

— Можно задать тебе личный вопрос, Джо?

— Да, конечно.

— Что ты и Иван сделали с Фельдером?

— Я думал, ты знаешь.

Баргель покачал головой, и Фолькманн сказал:

— Мы отвезли его в Грюневальд.

— Меня всегда интересовало это дело. Но тот ублюдок это заслужил. — Он посмотрел на Фолькманна. — Да, это была грязная работенка. Но кому-то надо было это сделать.

— А среди ваших людей по-прежнему есть парни, которые выполняют грязную работу?

— Ты имеешь в виду убийства?

— Да.

— Нет, Джо. Тогда нашими противниками были Штази и КГБ. Группа, которая занималась подобными делами, была распущена после того, как разрушили Стену.

— Уверен?

— Уверен. Тебе и Мольке то же самое скажет. — Баргель усмехнулся. — Теперь мы чисты, как ангелочки.

Фолькманн поколебался, но все же спросил:

— А вы вместе с полицейскими и военными не партизаните, когда дело касается праворадикальных экстремистов?

Баргель пожал плечами.

— И полиция, и военные аполитичны, или, по крайней мере, должны быть таковыми. Но что на уме у этих ребят, — это их личное дело. Естественно, я уверен, что среди них есть и те, кто симпатизирует фашистам. Но с этим ничего не поделаешь, пока это не отражается на их работе. — Он внимательно посмотрел на Фолькманна. — Почему ты спрашиваешь меня об этом, Джо?

— Количество террористических актов, совершенных праворадикалами, растет. А особых успехов в противоборстве с этим нет.

— Это сложная задача, Джо. Ты должен это понимать. У тебя может возникнуть желание избавиться разом от всех этих экстремистов. Но как только поступишь так, тебя начнут доставать мягкосердечные либералы, которые, хотя и находятся в оппозиции к фашистам, но наверняка станут кричать, что мы снова становимся полицейским государством и готовы отправлять людей в концлагеря. Для нас, немцев, это щекотливый вопрос. — Баргель покачал головой. — Простого решения тут нет. Когда некоторые из этих праворадикальных группировок были запрещены, наступило затишье, но ненадолго. Можно убедиться в этом, просмотрев газетные материалы.

— У этих людей серьезная поддержка?

— Ты имеешь в виду праворадикалов, то есть неонацистов?

— Да.

— Определенная поддержка у них есть, но их экстремистские замашки не по нраву большинству немцев, тут и говорить не о чем.

— О каком количестве их сторонников может идти речь?

— В Германии? Тысяч шестьдесят, но эти данные, пожалуй, устарели.

— Это убежденные фашисты?

— Да. Если принимать во внимание людей, которые сочувствуют этой идеологии, то цифру можно утроить.

— Это достаточно большая сила, Вернер.

Тот поднял на Фолькманна свои умные глаза.

— Ты спрашиваешь меня, не может ли все повториться? Не может ли к власти в Германии снова прийти политическая партия вроде нацистской? Ты об этом меня спрашиваешь?

— Насколько я помню историю, после «пивного путча» в 1923 году у нацистов было меньше пяти тысяч сторонников. Когда Гитлер начал предвыборную кампанию, метя на пост канцлера Германии, в нацистской партии было меньше четверти миллиона членов.

Баргель отчаянно замотал головой.

— Вновь это не произойдет, Джо. Это невозможно — исходя из политической ситуации, а также учитывая законодательную базу. Это же прописано в нашей конституции, ты ведь наверняка это знаешь, правда? Только партии, чья идеология соответствует требованиям конституции, допускаются нашей политической системой к власти. Именно поэтому коммунисты и неонацисты были отстранены от политической деятельности. Кроме того, существует пятипроцентный барьер. Говоря проще, это означает, что любая партия, которая набирает меньше пяти процентов голосов на выборах, не может войти в Бундестаг. Это эффективный способ защиты от появления экстремистов и сепаратистов в парламенте. К тому же люди стали мудрее, и Германия больше не потерпит у власти обновленной нацистской партии или подобной ей. Конечно, проблема с неонацистскими экстремистами существует. Неонацисты устроят что-нибудь эдакое на улицах немецкого города, а мировая пресса уже трубит о неизбежности Четвертого рейха. Однако в Германии эти группы никогда не имели большой поддержки, их поддерживают в основном психи и неудачники, но не сознательные немцы. Бритоголовые ублюдки, избивающие иммигрантов и оскверняющие еврейские могилы, — это не организованное движение. Просто маргиналы. А организованные группы малочисленны, да и мы прилагаем все усилия, чтобы их контролировать.

Фолькманн взглянул на Баргеля.

— Но так много общего, Вернер. Уличные погромы. Только сейчас нападают не на евреев, а на иммигрантов. Призыв к изгнанию иностранцев из страны. Те же социальные и экономические проблемы в стране, что и в период прихода к власти нацистов.

Баргель кивнул.

— Конечно, всегда можно провести параллели. Но приход к власти нацистов? Джо, это невозможно. Немцы этого не допустят. Ты можешь, конечно, сказать: допустили же они это в 1933 году. Но тогда ситуация была другой. Германия была другой. Возможно, были те же предпосылки — в каком-то смысле. Но теперь все по-другому. К тому же мы, немцы, каждый день видим по телевизору и читаем в прессе напоминания о грехах, совершенных от имени нашего народа, и подавляющее большинство из нас не хочет повторения этого. — Баргель энергично покачал головой. — Чтобы снова нацистская партия пришла к власти в Германии? Джо, чтобы это произошло, немцам это нужно преподнести как fait accompli[45]. Разве можно такое представить? Я признаю, что существует много проблем, и в некоторых аспектах ситуация только ухудшается. Но эти проблемы решаемы, поверь мне.

— Как?

— Ты знаешь Конрада Вебера?

— Вице-канцлера? Конечно.

— Но он еще и министр внутренних дел, который отвечает за федеральную безопасность. Он хороший человек, Джо. Жесткий консерватор, конечно, но очень ответственно подходит к делу. Вебер уже потребовал запрета некоторых экстремистских группировок. И в последнее время он все больше говорит о повышении экстремистской активности. Кричит на всех углах о том, что это неприемлемо. Между нами, я слышал, что он хочет внести поправки в закон, чтобы ужесточить ограничения и остановить этих людей навсегда.

— А что он еще собирается предпринять?

Баргель загадочно улыбнулся.

— Даже если бы я знал, я не мог бы тебе рассказать об этом, Джо. Но мой человек в министерстве внутренних дел говорил, что Вебер настроен на весьма жесткие меры и намерен наконец разделаться с этим отребьем.

— Когда же это произойдет?

Баргель снова улыбнулся.

— Люди Вебера намекают на то, что он хочет собрать специальное заседание кабинета министров. Это будет скоро, а большего я тебе сказать не могу.

Они дошли до гостиницы, и Баргель вручил Фолькманну большой пакет с копиями дел и отчетов.

— Уничтожь копии дел после того, как поработаешь с ними, хорошо?

— Да, конечно.

Он пожал Фолькманну руку.

— Если что-нибудь еще понадобится — звони.

— Спасибо, Вернер.

Перед тем как уйти, Баргель тронул Фолькманна за рукав и заглянул ему в глаза.

— И не забудь, Джо. Если тебе подвернется что-либо, имеющее отношение к моему ведомству, поставь меня в известность.

С комфортом расположившись в номере «Швайцерхофа», Фолькманн начал просматривать отчеты и дела.

Из личного дела Винтера он узнал мало нового. Но его заинтересовал тот факт, что Винтер воспитывался в католическом сиротском приюте неподалеку от Баден-Бадена, однако информации о прошлом его родителей не было. Судя по такому воспитанию, Винтер представлял собой классический вариант экстремиста — одинокий человек, которому нужно было как-то себя идентифицировать. В его личном деле содержалась выписка из отчета трехлетней давности, где говорилось о том, что Винтер принимал участие в праворадикальных выступлениях в Лейпциге, во время которых были серьезно ранены двое полицейских. Других доказательств его связи с подобными группировками не было.

Дело Кессера содержало мало информации: портретная фотография молодого красавца с тонкими светлыми волосами и высокими скулами. Выпускник Мюнхенского университета того же года, что и Винтер. По контракту год работал программистом в государственном исследовательском институте, название которого не приводилось в отчете, а потом перевелся в коммерческий банк в Нюрнберге. Фолькманн понял, что неназванный исследовательский институт, скорее всего, занимался военными разработками.

В деле не упоминалось о том, что Кессер когда-либо состоял в праворадикальной партии. Место проживания было указано: улица Леопольдштрассе в Мюнхенском районе Шваббинг. Теперешнее место работы указано не было. Фолькманн решил, что из-за работы Кессера в военном научно-исследовательском институте, дело, должно быть, подвергли цензуре, отсюда ограниченность информации.

В отчете ведомства Бергеля за предыдущий месяц отмечалось повышение количества экстремистских праворадикальных выступлений и террористических актов на 18 %, а в предварительном отчете за текущий месяц указывалось на дальнейшее повышение такой активности на 3 %. Также был дан комментарий, поясняющий, что причиной этого подъема является сезонная безработица, которую всегда следует принимать во внимание. В отчете описывались и некоторые инциденты, включая нападение праворадикальных экстремистов на жилой дом в Гамбурге четыре дня назад, когда были серьезно ранены двое турков. В Лейпциге неонацисты зарезали двух иммигрантов из Азии. Описывались также два инцидента с участием иммигрантских организаций — они совершили акты, направленные против сторонников праворадикальной идеологии: в Роштоке иммигрант из Греции подложил бомбу в бар, в котором часто собирались неонацисты, а в Гамбурге, в районе красных фонарей, группа азиатов атаковала праворадикальную группировку во время беспорядков в Сан-Паули. В отчете делался вывод о том, что в ближайшие месяцы можно ожидать подобных инцидентов. Там говорилось также о появлении двух новых неонацистских организаций — в Регенсбурге и в Коттбюсе, недалеко от польской границы.

Изучив дела и отчеты, Фолькманн положил их в пакет и налил себе скотча, взяв бутылку из мини-бара. Открыв балконную дверь, он вышел на холодный балкон и стал думать о том, что сейчас делает Эрика.

Над Тиргартеном сгустились сумерки, были видны подсвеченные медно-желтым светом Бранденбургские ворота и крылатая статуя на позолоченной Колонне победы.

Он вспомнил фотографии в новостях, обошедшие весь мир в ту ночь, когда пала Стена: толпы счастливых людей, размахивающих флагами цветов ФРГ; юношей и девушек, забиравшихся на Бранденбургские ворота в порыве ярого национализма, их счастливые лица. В ту ночь он сидел в своей квартире в Шарлоттенбурге, слушая, как толпа воодушевленно распевает «Deutschland über alles»[46], и думал, изменился ли действительно этот народ за пятьдесят лет.

Рычание льва в зоопарке отвлекло его, и, закрывая окно, Фолькманн еще раз взглянул на Бранденбургские ворота и здание Рейхстага с колоннами и гранитными фасадами, освещенными желтыми светильниками. Закрыв балконную дверь на защелку, он лег спать.

В Мюнхене было очень холодно. Сотрудник Ландесамта, встретивший Фолькманна в аэропорту, подвез его к дому Винтера в Хайдхаузене в десять утра.

Дом был скромным, квартира Винтера располагалась на третьем этаже.

Открыв дверь и войдя внутрь, ландесамтовец передал Фолькманну ключ и сказал, что подождет снаружи, в машине, пока Фолькманн все тут осмотрит.

Воздух в квартире был затхлым, она явно давно не использовалась. Семейство пауков расположилось в серебристой паутине под потолком. Квартира состояла из трех помещений — служб, жилой комнаты и кухни. На полу возле кровати были аккуратно сложены стопки дисков, а на письменном столе стояла система «хай-фай». В основном на дисках были немецкие баллады и записи духового оркестра.

В крошечной кухне было грязно, в шкафчике под умывальником стояли три пустые бутылки из-под виски «Бушмиллс» и несколько полных банок голландского пива. Плита была электрической, а на сушке лежала пара грязных ножей. В кухонном шкафу стояло несколько консервных банок тушенки, и хоть мусорное ведро в углу было пустым, в кухне все равно пахло испорченной едой. Все поверхности покрывала пленка жира. Было очевидно, что Винтер особо не увлекался приготовлением всяких блюд.

Над кроватью висели две книжные полки. На кровати все было разворочено, и Фолькманн догадался, что полиция тщательно обыскивала квартиру. Среди книжек Фолькманн заметил несколько томов Шпенглера и зачитанный экземпляр «Майн кампф», зентнеровское издание, — стандартное чтиво студентов, изучающих историю Германии. Все остальные книги были триллерами в мягких обложках. На полках не было фотографий, и ни одна книга не была подписана.

Пока они ехали из аэропорта, водитель рассказал Фолькманну, что после смерти Винтера они получили разрешение на обыск квартиры, но в квартире все выглядело так, словно ее обыскали еще до них. Большинство личных вещей Винтера пропали, как и содержимое нескольких ящиков стола. Полиция не нашла ничего интересного, даже не удосужились снять отпечатки пальцев.

Фолькманн полчаса осматривал квартиру, а потом закрыл дверь на ключ и, выйдя на холодную улицу, сел в машину.

Он забронировал комнату в «Пенте», расположенном на Хохштрассе, и, зарегистрировавшись, поднялся в свой номер и позвонил Ивану Мольке.

Трубку взяла сестра Мольке, она сообщила Фолькманну, что брат уехал в Вену в командировку и не вернется до вечера. Извинившись за беспокойство, Фолькманн сказал, что перезвонит.

Через пятнадцать минут, приняв душ и распаковав вещи, он позвонил в компанию «Гертц» на Хохштрассе — он решил взять напрокат машину.

Около полудня он припарковал арендованный «опель» недалеко от дома Лотара Кессера и направился к входу.

В этом доме, стоявшем на Леопольдштрассе в Шваббинге, вероятно, жили богатые люди. Фолькманн обнаружил имя Кессера в списке жильцов на домофоне.

Пошел дождь, Фолькманн зашел в отдел канцтоваров в торговом центре за углом и купил там пластиковую папку и большой блокнот. Вернувшись к дому, он переписал имена всех жильцов, указанные на домофоне, а затем нажал одновременно все кнопки домофона, кроме кнопки Кессера. Из динамика хлынул град вопросов, и дверь, зажужжав, открылась — кто-то ждал гостей.

Войдя внутрь, Фолькманн увидел, что из одной квартиры выглянула пожилая женщина и с любопытством посмотрела на него.

Улыбнувшись, Фолькманн сказал:

— Домоуправление. Проблема с водопроводом.

Кивнув, женщина закрыла дверь.

Поднявшись на третий этаж, Фолькманн постучал в дверь квартиры Кессера, а когда ответа не последовало, вытащил из кармана перочинный нож и попробовал вскрыть замок. Это заняло меньше времени, чем он ожидал. Войдя в квартиру Кессера, Фолькманн закрыл за собой дверь.

Двухкомнатная квартира была со вкусом меблирована и аккуратно убрана, в углу стояли телевизор, видеомагнитофон и дорогая музыкальная стереосистема.

Сначала он осмотрел спальню, проверил зеркальный шкаф. Там он обнаружил чемодан со старой одеждой и пару поношенных горнолыжных ботинок. Несколько пар мужской и женской обуви были аккуратно расставлены в нижнем ящике шкафа, а старые пластинки были упакованы в пластиковые пакеты. Марши и полная коллекция опер Вагнера. В одном из ящиков он нашел несколько нераспечатанных упаковок пеленок и одежду для младенца. Посмотрев под кроватью и пошарив под матрасом, Фолькманн отправился осматривать кухню и ванную.

В последнюю очередь он осмотрел гостиную. На подоконнике он увидел фотографию Кессера и хорошенькой молодой блондинки.

На полках стояло несколько десятков книг, в основном по программированию. Фолькманн наткнулся на совершенно новую книгу, изданную Бундесвером, по сигнальным операционным кодам с пометкой «Geheim»[47] и несколько книг по «Ада» — языку программирования, использующемуся военными. В фотоальбоме, стоявшем на одной из полок, Фолькманн нашел фотографии Кессера университетских времен, среди которых была и фотография Кессера вместе с Винтером в пивной — двое молодых людей улыбались в объектив.

Пролистав альбом от конца к началу, Фолькманн наткнулся на фотографию мужчины средних лет, немного похожего на Кессера. Снимок был старым, еще черно-белым, на нем был изображен мужчина в форме генерала Лейбштандарта СС, который стоял у наполовину сожженного русского танка. Для генерала он был чересчур молод. На обороте фотографии было написано: «Хильдегарде с любовью. Манфред. Октябрь 1943 г.»

На одной из страниц фотоальбома был еще один снимок того же мужчины, но на этот раз фотография была цветной, и мужчина тут уже был немного старше. Снимок был сделан в какой-то горной хижине, и на коленях у мужчины сидел малыш. Фолькманн догадался, что это был Лотар Кессер. Черты лица у него были такими же, как и у отца: В правом нижнем углу снимка от руки была написана дата: 4 апреля 1977 г.

Фолькманн услышал, что на автостоянке припарковалась машина и, закрыв альбом, подошел к окну. Из серого «фольксвагена» вышел молодой человек. Он запер дверцу машины, а с пассажирского сиденья поднялась девушка лет двадцати, придерживая руками живот, почти незаметный под свободной одеждой, хотя она была на позднем сроке беременности.

Фолькманн узнал Кессера и девушку с фотографии.

Записав номер телефона, наклеенный на аппарат, Фолькманн вышел в коридор на лестничную площадку и закрыл дверь. Разминувшись с Кессером и девушкой на лестничном пролете между вторым и первым этажами, он заметил, что девушка на самом деле намного красивее, чем на фотографии, и что ни у него, ни у нее нет на пальце обручальных колец. Пара не обратила на него никакого внимания, они несли в руках пластиковые пакеты с продуктами.

Выйдя на стоянку, Фолькманн записал номер «фольксвагена» Кессера и поехал в «Пенту».

Взяв себе в мини-баре скотч, он подошел к окну, выходившему на мокрую от дождя Хохштрассе. Над городом нависло серое тоскливое небо, по стеклу стекали капельки дождя, а Фолькманн думал о фотографии мужчины в форме, которую видел в квартире Кессера. Генерал Лейбштандарта СС явно был отцом Кессера, сходство было очевидным. Допив скотч, Фолькманн разделся и лег в постель.

Проспав до шести, он перекусил и набрал телефонный номер Ивана Мольке.

Глава 37

МЮНХЕН

Примерно за час он дошел до рыночной площади Виктуалан, а через десять минут нашел нужную пивную.

Все столики у входа были заняты. Пройдя в глубь помещения, к стойке, Фолькманн увидел в углу группу молодых людей. Он в суете совсем позабыл о том, что скоро Рождество. У барной стойки сидел Иван Мольке, а перед ним стояла кружка пива.

Мольке сильно постарел, волосы на висках стали седеть. Он был одет в серый деловой костюм, хотя раньше всегда предпочитал неформальную одежду. Сразу узнав Фолькманна, он помахал ему рукой.

— Рад видеть тебя, Джо, — сказал Мольке, крепко пожимая Фолькманну руку.

Когда он улыбался, то выглядел моложе.

— Тут есть комнатка, где мы сможем спокойно поговорить.

Он заказал Фолькманну пива, и, когда заказ принесли, они пошли в заднюю комнату. Там стояло два сдвинутых стола, а по обе стороны столов — крепкие сосновые лавки. Темный, обитый деревом потолок и меблировка придавали комнате вид типичной баварской пивной. На стене висел праздничный баварский постер. Воздух в комнате был затхлым, очевидно, она нечасто использовалась. Мольке объяснил, что хозяин пивной — его приятель, и тут они смогут спокойно поговорить.

Они сели друг напротив друга, и Мольке, взглянув на Фолькманна, сказал:

— Я слышал, что с твоим отцом, Джо. Прими мои соболезнования.

Фолькманн кивнул, они помолчали. Потом Мольке добавил:

— Насколько я понял, ты звонил мне не просто так. Давай рассказывай, что у тебя стряслось.

— Мне нужна твоя помощь, Иван.

— С чем это связано? С DSE?

Фолькманн кивнул и спросил:

— Ты по-прежнему в нашем деле?

Мольке улыбнулся.

— Ты же знаешь, как об этом говорят, — из нашего ведомства можно уйти только вперед ногами. Официально я вышел в отставку два года назад и переехал сюда. Но ты об этом, наверное, слышал. — Мольке отпил из кружки. — Я работаю в одной местной организации, занимающейся борьбой с промышленным шпионажем. — Он улыбнулся. — Конечно, это не так увлекательно, как было на прежнем месте работы, в Берлине, но доход приносит.

— Но ты по-прежнему с нами?

— Министерство внутренних дел время от времени обращается ко мне за консультациями. Раз-два в год. — Мольке помолчал. — Откуда у тебя мой номер телефона?

— Вернер Баргель дал.

Мольке кивнул.

— Ну рассказывай, что там у тебя, Джо.

Фолькманн минут пятнадцать излагал Мольке суть происшедшего, а потом протянул ему копию черно-белой фотографии женщины из Чако. Мольке, нахмурившись, внимательно ее изучил, а потом передал Фолькманну.

— Интересно. Но какая связь между прошлым и настоящим? Между Южной Америкой и Германией?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, Иван. Потому-то мне и нужна твоя помощь.

— И ты не можешь узнать, кто эта женщина на фотографии?

Фолькманн покачал головой.

— Не везет мне с этим, Иван. Кроме того, снимок сделан очень давно. Это может быть самая обычная женщина, не имеющая никакого отношения к Шмельцу. Но вот мужчина на фотографии… Это, вероятно, может стать зацепкой.

Мольке немного подумал.

— Лет двадцать назад, когда Вилли Брандт начал закручивать гайки, требуя эффективной работы от организаций, занимавшихся поиском бывших фашистов, во время расследований мы пользовались помощью экспертов, помогавших установить личность человека по фотографии. Экспертами были историки, специализировавшиеся на периоде нацизма, да и сами бывшие нацисты. Я могу поспрашивать экспертов по поводу этого фото. Если девушка на фотографии была заметной фигурой, они смогут определить, кто она такая.

— Спасибо, Иван.

Мольке улыбнулся.

— Я не говорю, конечно, что тебе обязательно повезет, но попытаться стоит. Кстати, что ты собираешься предпринять в отношении этого Кессера, чью квартиру ты осматривал?

— Хочу последить за ним пару дней. Может, что-то узнаю. Если согласишься помочь, я гарантирую, что твои услуги будут оплачены.

Улыбнувшись, Мольке отмахнулся.

— Ты мой старый друг, Фолькманн. Будем считать, что я окажу услугу тебе лично. Когда собираешься начать?

— Сегодня, если ты не против.

Мольке взглянул на часы.

— Хорошо, только мне придется отменить одну встречу. Ничего особенного, я просто собирался пообедать с одним давним приятелем. Кроме того, мне еще надо будет договориться на работе. — Он встал. — Ладно, тогда я сейчас заеду к этому приятелю. Ты где остановился?

— В «Пенте». Номер 128.

— Встретимся там через час.

— Спасибо, Иван.

— Не стоит, Джо. Ты хочешь следить за ним на одной машине или на двух?

— На двух.

— Я тогда прихвачу пару раций, чтобы быть на связи. Они действуют на большом расстоянии. Новейшая модель.

Фолькманн кивнул. Мольке встал.

— Ну вот и хорошо. Все, я пошел.

В 20:30 они припарковались перед поворотом к дому Кессера. Дождь уже закончился. В гостиной у Кессера горел свет, а «фольксваген» стоял на парковке.

Вернувшись к машинам, они переставили БМВ Мольке на улицу перед парком, чтобы можно было видеть окна квартиры Кессера. Мольке дал Фолькманну одну из раций, а Фолькманн показал ему фото Кессера.

Они просидели в БМВ до полуночи. Наконец свет в квартире Кессера погас. Чуть позже они решили, что на сегодня слежку стоит завершить, и договорились встретиться в парке в 5:30.

Проспав до пяти, Фолькманн встал, умылся и побрился.

Через полчаса он был на стоянке у парка. Было очень темно, но Мольке уже приехал. В гостиной у Кессера горел свет, и Фолькманн заметил в окне тень, двигавшуюся по комнате.

Он сел в БМВ рядом с Мольке, и тот сказал:

— Свет включили минут десять назад, как только я приехал. Похоже, он куда-то собирается. Поедешь первым?

— Да, конечно.

— Не забудь включить рацию. Можем связываться каждые десять минут. Машин на дорогах сейчас будет мало, так что нужно быть поосторожнее.

— Ладно, Иван.

Фолькманн вышел из БМВ, а Мольке, ухмыльнувшись, сказал:

— Я надеюсь, Кессер не собирается просто совершить утреннюю пробежку в парке, дружище. Обидно было бы встать в такую рань зря.

Улыбнувшись, Фолькманн пошел к своей машине.

Через полчаса Кессер вышел из дома. Он был одет в синюю непромокаемую куртку, а в руках нес «дипломат».

Дождь усилился, и Кессер, поспешно сев в свой «фольксваген», выехал с парковки. Дав ему пятьдесят метров форы, Фолькманн поехал за ним, заметив, что зажглись фары БМВ Мольке.

Через пятнадцать минут «фольксваген» остановился у ресторанчика при заправке на мюнхенской кольцевой дороге. Кессер не спеша позавтракал, читая газету, а потом заправил машину и поехал по дороге на Бад-Тольц.

К 7:30 движение стало интенсивнее, а через полчаса Кессер свернул на дорогу, ведущую к Тергенскому озеру, и «фольксваген» стал взбираться на холм. Тут движение было не столь интенсивным, так что Фолькманну и Мольке пришлось отстать. Наконец они увидели, что серый «фольксваген» Кессера свернул направо и начал преодолевать подъем по узкой крутой дороге.

Фолькманн остановил «опель» в ста метрах от подъема. Там был указатель, однако название местности на нем не значились, но сообщалось о том, что начинаются частные владения и нарушение их границ является преступлением. Осмотревшись, Фолькманн увидел, что за густым сосновым лесом возвышается заснеженная вершина, над которой нависла дождевая туча.

Подъехав, Мольке вышел из БМВ и сел в машину к Фолькманну. Протерев запотевшее стекло, он стал внимательно осматривать поросшие соснами склоны горы.

— Ну что, Джо? Рискнем? Пошли за ним?

Фолькманн задумался.

— А ты знаешь, как называется эта гора?

— В километре отсюда я видел дорожный знак, на котором указано, что неподалеку находится гора Кальберг. — Мольке улыбнулся. — Наверное, там, на этой горе, что-то интересное, раз Кессер отправился сюда, в такую даль. Сыграем роль заблудившихся туристов? В городке, который мы проезжали, я видел охотничий магазин. Я могу быстренько вернуться и купить нам трости и дождевики. Да и размяться нам с тобой не помешает.

— Почему бы и нет?

Мольке выбрался из машины под мелкий дождь.

— Если Кессер надумает вернуться, посигналь мне. Я пулей.

Фолькманн поставил «опель» на придорожной площадке для стоянки автомобилей, в пятидесяти метрах от поворота на горную Дорогу. На склоне, ближе к подножию горы, росли сосны, а влево уходила огромная долина. Вдалеке сквозь пелену дождя виднелись деревянные домики тирольской деревеньки.

Фолькманн курил, слушая радио. Примерно через час он увидел, что к стоянке сворачивает зеленый БМВ Мольке. Тот купил две трости для прогулок в горах и оливкового цвета дождевики, а из бардачка достал цейсовский бинокль.

Они решили держаться подальше от размытой дождем дороги, по которой поехал Кессер, и пошли через сосновый лес. На полянах и между деревьями лежал снег, таявший под дождем, превращаясь в слякоть. Им два раза пришлось пересечь дорогу. Присмотревшись, они обнаружили, что дорога посыпана гравием. Углубившись на сто метров в лес, Иван Мольке дернул Фолькманна за рукав и указал на деревья.

Посмотрев в указанном направлении в мощный бинокль, Фолькманн разглядел небольшой деревянный домик. Перед ним стояли двое. Справа от домика виднелись невысокие металлические ворота наподобие шлагбаума, выкрашенные в серый цвет. Двое мужчин, стоявших перед домиком, были в гражданском, но у каждого на груди висела винтовка «Хеклер и Кох». Один из мужчин курил. За шлагбаумом Фолькманн увидел узкую дорогу, ведущую вверх.

Наверху, за деревьями, Фолькманну и Мольке удалось разглядеть покатую высокую крышу большого типичного для этих мест бергхауза[48] под серой черепицей. Весь дом рассмотреть было нельзя — видимость была плохой, а вершина горы была окутана дождевой тучей. Фолькманну показалось, что он видит балкончик на одной из стен бергхауза, но он не был уверен. Рядом с домом стояло какое-то строение, по его крыше, едва видной с того места, где стояли Фолькманн и Мольке, можно было предположить, что это большое квадратное здание, сооруженное из бетона или металла, выкрашенное в оливковый цвет. Длина стены здания составляла примерно двадцать метров, но с такого расстояния можно было и ошибиться. Справа от здания находились два старых деревянных амбара, типичные для этих мест постройки с покатыми крышами.

Через пятнадцать минут они спустились вниз и сели в БМВ Мольке.

Иван прикурил две сигареты и, дав одну Фолькманну, спросил:

— Ну и что ты думаешь обо всем этом, Джо?

Фолькманн покачал головой.

— В этой части Германии есть закрытые государственные научно-исследовательские центры?

— А что?

— Кессер пару лет назад работал в государственном исследовательском учреждении. Парни на пропускном пункте были без формы, но с винтовками.

— Естественно, в Баварии есть пара «ящиков», но где именно — я не знаю. Выяснить это для тебя?

Фолькманн немного подумал.

— Это нужно делать осторожно, Иван. Я не хочу, чтобы Берлин или Лондон ополчился на Фергюсона за действия вне правил.

— Ладно, я проверю. Но если запахнет жареным, я замету следы. Ну что, хватит на сегодня?

Фолькманн кивнул.

— Мне бы хотелось, чтобы за Кессером последили еще несколько дней. Мне нужен отчет о том, что он будет делать, с кем будет видеться.

— Мне этим заняться?

— Было бы здорово, Иван. Я хочу делать это неофициально, иначе мне придется привлекать своих сотрудников, и тогда могут возникнуть проблемы с немецким отделением DSE. А пока все уладится, мы потеряем пару дней.

Мольке кивнул.

— Я могу привлечь пару человек из своей организации, это не проблема. — Мольке помолчал. — Поставить жучок в телефон Кессера?

— А ты сможешь?

Мольке пожал плечами.

— Если его девушки не будет дома, это вполне возможно.

— Предупреди своих людей, чтоб они были поосторожнее, так как Кессер вполне может быть вооружен. Можно звонить тебе домой?

— Да, конечно. А если меня не будет — оставь сообщение. Слежку я начну сегодня.

Фолькманн рассчитался с гостиницей, вернул арендованную машину и через два часа, проехав по Бриннерштрассе, уже сворачивал к аэропорту.

Проезжая мимо дорожного указателя на Дахау, Мольке и Фолькманн увидели бело-зеленый туристический автобус, ехавший из Концентрационного лагеря.

Старый лагерь в Дахау оставили в таком же виде, каким он был во время войны. Он находился в нескольких километрах к северу, туристы и просто любопытствующие могли осмотреть одно из немногих сохранившихся со времен Третьего рейха мест, оставленных нетронутыми в туристических целях. Когда-то Фолькманн осматривал этот лагерь, это было незадолго до выпускного вечера в Кембридже. Он стоял на знаменитой лагерной площади Аппелльплатц, где когда-то холодными зимними утрами стоял и его отец во время переклички. Он смотрел на обнесенную колючей проволокой территорию лагеря, смотровые вышки, газовые камеры и печи — чудовищное, ужасное напоминание о кошмаре, пережитом его отцом.

За забрызганным дождевыми каплями стеклом туристического автобуса виднелись лица пассажиров — молодые ребята и девушки смотрели в окна. Фолькманн заметил, что на головах некоторых из них были ермолки, а на стекле увидел табличку с надписью «Студенческая туристическая группа из Тель-Авива».

Они проехали мимо автобуса, и Фолькманн заметил, как помрачнел Иван Мольке, но никто из них ничего не сказал.

Когда он прибыл в Страсбург, было уже почти семь, но он все-таки решил пойти в офис и проверить почту. Сообщений для него не было, и ни Петерса, ни Фергюсона не оказалось в их кабинетах. На дежурстве оставались двое итальянских офицеров. Они стояли у кофеварки и разговаривали с Жаном де Ври. Фолькманн поболтал с ними минут десять, а потом позвонил Эрике и поехал домой.

Казалось, Эрика была рада его видеть, и Фолькманн понял, что за эти два дня успел по ней соскучиться. Он заказал столик в ресторане в районе Пти Франс, и за обедом Эрика спросила, чем он занимался последние два дня. Фолькманн не стал вдаваться в подробности и рассказывать о слежке за Кессером, а просто сказал, что собирал дополнительную информацию о Кессере и Винтере и что ведутся дальнейшие разработки в этом направлении. Эрика не стала расспрашивать его, хотя он видел, что она сгорает от любопытства.

После ужина они прогулялись по Пти Франс. Старый центр города с его очаровательными домиками, узкими мощеными улочками и набережными был практически пуст. У одной из дамб Фолькманн остановился и посмотрел вниз, на воду. Он чувствовал на себе взгляд Эрики и, повернувшись, окунулся в ее глубокие голубые глаза.

Он не успел ничего сказать, как она шагнула к нему и коснулась губами его щеки, а он вдохнул запах ее духов.

Она взяла его под руку, и они пошли к машине. Вокруг было так же безлюдно.

Фолькманн дважды оборачивался, но не заметил никого, кто мог бы за ними следить.

Глава 38

МЕХИКО. 21 ДЕКАБРЯ, 00:10

В подвале, в комнате для допросов, было душно. В воздухе ощущалось напряжение.

Гонсалес был разочарован.

Серые стены заливал яркий свет, а Гонсалес, сжав зубы, смотрел на бразильца Эрнесто Брандта, сидевшего за столом. Его левое плечо было перевязано, а на руку наложили гипс. Судя по его виду, ему было очень больно. В больнице врачи позаботились о его ранах, ему сделали укол обезболивающего, но это было несколько часов назад, и действие лекарства, очевидно, заканчивалось. Лицо Брандта побледнело, время от времени он от боли морщился и сжимал зубы.

Гонсалеса еще на вилле осмотрел фельдшер. Он дал Гонсалесу несколько желтых таблеток и посоветовал срочно обратиться к врачу. Боль в руке не проходила, но с больницей придется подождать — у Гонсалеса было невероятно много дел и очень мало времени.

Он смотрел на бразильца.

У того были жидкие каштановые волосы, он носил очки в металлической оправе с толстыми линзами. Высокий лоб делал его похожим на профессора или инженера. Бразилец был невозмутим, и хотя на его лице отражались страдания, он молчал уже три часа — все время, пока длился допрос.

Гонсалес приставил к нему двух лучших дознавателей, и они Допрашивали Брандта в течение часа, пока не приехал Гонсалес. Он посмотрел на часы. Было уже за полночь.

Напротив него сидел переводчик, застенчивый мальчик в очках. Он попусту терял время, так как Брандт ничего не говорил.

Переводчик зачитал Брандту его права на португальском. Гонсалес и сам немного говорил по-португальски, достаточно хорошо для того, чтобы воспринимать чужую речь и быть понятым. Он решил, что у Брандта не будет никакого адвоката, пока тот не заговорит. И еще — ни еды, ни воды, ни обезболивающего. Ничего. Это, конечно, крайние меры, но и ситуация была критической. Прошло уже несколько часов, а Гонсалес словно разговаривал со стеной.

Когда он вошел в комнату два часа назад, сразу после разговора с комиссаром полиции Мехико — это была горячая дискуссия, после которой Гонсалес вышел из кабинета измочаленным и злым, — Брандта уже час допрашивали два старших детектива и переводчик.

Перед тем как войти в комнату для допросов, Гонсалес перекинулся парой слов с одним из детективов, вызвав того в коридор. Детектив был раздражен.

— Я словно сам с собой разговариваю.

— В смысле? — буркнул Гонсалес.

— Его зовут Эрнесто Брандт.

— Это он вам сказал?

Детектив покачал головой.

— Он нам ничего не сказал. Не говорит ни единого слова. Сидит себе, и все. Мы его обыскали и нашли ключ от номера в гостинице «Конрад». Я отправил туда сотрудника, чтобы тот проверил регистрацию.

— И?

— Наш немой друг зарегистрировался там два дня назад, прилетев сюда из Рио. Мой сотрудник осмотрел его личные вещи. Обычное барахло. Там также был бразильский паспорт на имя Эрнесто Брандта. Возраст — пятьдесят лет, место рождения — Рио. Паспорт, похоже, настоящий.

Гонсалес поднял брови.

— Ты проверил это в посольстве Бразилии?

Детектив кивнул.

— Они сейчас связываются с Бразилией. Перезвонят нам, как только что-нибудь узнают.

Гонсалес вздохнул.

— Никаких новостей с блокпостов? — спросил детектив.

Гонсалес покачал головой.

— Никаких. Но они ведь не знают, что искать. Найди то — не знаю что, да еще в этом городе с двадцатью тремя миллионами жителе…

Брандт должен знать, сколько людей было на вилле и кто они такие. На какой машине сбежали или сбежал тот, кто убил Санчеса.

С определенностью можно было утверждать, что на вилле было трое: Либер с фальшивым паспортом на имя Монка и два дворецких.

Дворецкий, который выжил, ничего не мог им сообщить. По содержимому его бумажника они выяснили, что он работал в компании, занимающейся доставкой пищевых продуктов, услугами которой Гальдер часто пользовался. Проблема в том, что дворецкий страдал хроническим психическим расстройством, вызванным нервным перенапряжением. Два месяца назад он выписался из психиатрической клиники. После происшедшего на вилле он проглотил 150 мг ларгактила и 20 мг серенака. Сильный коктейль из транквилизаторов. Сейчас он, будучи в состоянии кататонии, находился в психиатрическом отделении больницы «Вальпарез» на Кале-Чилдад. Зомби.

Его лечащий врач сказал, что через сутки полиции, возможно, и удастся с ним поговорить, но сейчас он из-за воздействия транквилизаторов абсолютно невменяем.

«Ваши вопросы сейчас ему — как об стенку горохом, — сказал доктор. — Стрельба, кровь, трупы снова вызвали у него шок». Рядом с его кроватью дежурил детектив на случай, если он придет в себя. Но в ближайшие часы это было маловероятно.

А вот времени как раз у Гонсалеса и не было.

Он узнал, что старик по имени Гальдер после перестрелки был еще жив. У него случился инфаркт. Этот старый ублюдок умер в машине «скорой помощи», как и Хуалес. А ведь он мог быть полезен, мог дать им какую-то зацепку.

Детектив мотнул головой в сторону комнаты для допросов и спросил:

— Вы хотите лично допросить Брандта? Мне кажется, что вы от шимпанзе в зоопарке большего добьетесь. У этого парня рот на замке.

Скрипнув зубами, Гонсалес кивнул.

— Ладно. Давайте я с ним поговорю.

Он вошел в комнату, и все посмотрели на него. Гонсалес чувствовал, как в нем нарастает ярость, и ему хотелось избавиться от нее, хотелось выбить из Брандта всю необходимую информацию, хотелось измолотить его лицо в кровь. Хуалес умер. Кавалес умер. Санчес умер. И еще одиннадцать человек.

Тринадцать трупов. Кровавый счет.

А этот ублюдок молчал. Никакого страха на лице! Полное спокойствие. Он контролировал себя, несмотря на боль. Часы допроса — угрозы, стук кулаками по столу перед его носом — ничего не дали.

— Имя? — Гонсалес решил еще раз попробовать.

Тишина.

— Почему ты был на вилле?

Брандт смотрел на стену прямо перед собой. Гонсалес скрипнул зубами.

— Назови имена тех, кто был с тобой на вилле.

Брандт не реагировал.

— Говори!

Брандт облизнул нижнюю губу, но не перевел взгляд, даже не моргнул.

Гонсалес сделал глубокий вдох. Молчание Брандта заставляло Гонсалеса буквально дрожать от ярости. Ему хотелось избить этого гребаного ублюдка, бить его по лицу, ломать кости. Чувствовать, как под кулаком рвутся кожа и мышцы. Хотелось кричать.

Но Гонсалес взял себя в руки и сказал:

— Последний раз спрашиваю. Мы можем пойти простым путем, а можем — сложным. Против тебя выдвинуты серьезнейшие обвинения. Соучастие в убийстве шести офицеров полиции. Сопротивление при аресте. Попытка бежать с места преступления. Я мог бы продолжить, но я теряю терпение. Ты понимаешь? — Гонсалес стукнул кулаком по столу. — Говори! Почему ты был на вилле? С кем встречался Либер?

Тишина.

— Говори!

Брандт продолжал невозмутимо смотреть перед собой, и его лицо при этом ничего не выражало.

Гнев все больше завладевал Гонсалесом.

— Ах ты гребаный ублюдок! Говори! Ты меня слышишь? Говори!!!

Брандт молчал.

Гонсалес протянул руку, схватил Брандта за лацкан пиджака со стороны раненой руки и замахнулся правой рукой, крепко сжав кулак.

Брандт впервые отреагировал. Он закричал от боли.

Гонсалес выбросил сжатый кулак вперед.

Его кулак остановился в миллиметре от лица Брандта, и Гонсалес глубоко вздохнул от разочарования. Так поступать было нельзя, но что ему оставалось делать? Краем глаза Гонсалес увидел, с каким ужасом смотрят на него детективы и переводчик, и медленно отпустил лацкан пиджака.

Лицо Брандта исказилось от боли. Он медленно откинулся на спинку стула, бросив на Гонсалеса взгляд, однако ничего не сказал. На его лице по-прежнему не было страха, лишь некоторое удивление. Немного, еще совсем немного, и его лицо расквасил бы удар кулака.

Сделав шаг назад, Гонсалес сжал зубы, чувствуя, как пот стекает по лицу и капает на рубашку. За все годы работы полицейским он еще не сталкивался с подобным упрямством. Даже самые закоренелые преступники рано или поздно начинали давать показания. Гонсалес знал, когда это случится. Сначала они упорствовали, но в их глазах всегда был страх, ему было ясно, что они заговорят — кто раньше, кто позже. А вот с Брандтом все было по-другому: Гонсалес словно говорил с каменной стеной.

Гонсалес попытался взять себя в руки.

— Послушай, Брандт, или как там тебя зовут. Слушай меня внимательно. Тринадцать человек мертвы. Среди них и полицейские, а некоторые из них были моими близкими друзьями. Очень близкими друзьями. Это были хорошие люди. Люди, которым было не все равно, что творится вокруг.

Гонсалес помолчал, глубоко вздохнул и продолжил:

— Тебе выдвинуты серьезные обвинения. Но если ты поможешь мне и назовешь имена, опишешь людей, которые были на вилле, сообщишь хоть что-нибудь, хоть мельчайшую деталь, я сделаю все, чтобы твоя помощь была учтена во время судебного разбирательства, понимаешь?

Произнеся последнюю фразу, Гонсалес замолчал, ожидая ответа. Повисла гнетущая тишина. Он слышал звуки собственного дыхания и дыхания тех, кто находился в комнате. Из-за отражающегося от серых стен яркого света у него болела голова.

Казалось, прошла целая вечность, когда Брандт, наконец, моргнул. Подняв голову, он посмотрел на Гонсалеса, а Гонсалес впился в него взглядом. «Он заговорит», — подумал Гонсалес.

И тут Брандт открыл рот и сказал на испанском, с презрением глядя на Гонсалеса:

— Мне нечего сказать. Нечего. Только одно: я хочу видеть своего адвоката.

Гонсалес зарычал от отчаяния.

Какую-то долю секунды ему захотелось броситься вперед и ударить еще раз, но на этот раз ударить по-настоящему, выбить из Брандта все дерьмо, раздробить кости, размозжить плоть, уничтожить это лицо, на котором читалось презрение. Но тут в дверь постучали, она приоткрылась, и в комнату заглянул молодой детектив. Рассерженно посмотрев на парня, Гонсалес с яростью рявкнул:

— Пошел вон!

Детектив дернулся от неожиданности. Он явно смутился. Потом Гонсалес услышал разговор на повышенных тонах в коридоре, и молодой детектив нервно сказал:

— Сэр, я думаю, вам лучше выйти…

Рыбацкая деревушка находилась в трехстах километрах на северо-восток от Мехико, на берегу Карибского моря.

На холме, откуда открывался великолепный вид на море, особняком стояла большая вилла, окруженная двухметровым каменным забором. Здание было выкрашено в белый цвет, его окружал роскошный сад, а забор защищал от любопытных глаз жителей деревушки, расположенной под холмом.

Старый ржавый грузовик остановился у заднего въезда на виллу, и из грузовика выбрались двое усталых мужчин. В воздухе висел отвратительный запах гниющей рыбы, поднимавшийся из гавани, и даже аромат цветов в саду не мог перебить эту ужасную вонь.

На плечи мужчин были наброшены типичные пеонские накидки, а на головах у них были соломенные шляпы. Внешне мужчины напоминали крестьян, возвратившихся домой после тяжелой работы в поле.

Из тени вышел охранник и быстро открыл ворота. Мужчины вошли внутрь, и ворота тут же закрылись. В саду пахло гиацинтами и пуансетами. От виллы им навстречу шел высокий мужчина средних лет в белом льняном костюме и рубашке с галстуком. Он улыбался, словно считал честью принимать в своем особняке этих мужчин, переодетых крестьянами.

Втроем они пошли к вилле. Тут запах рыбы был слабее, его перебивал сильный цветочный аромат. Пройдя сквозь сад, освещенный фонарями, они приблизились к дому.

— Все готово? — спросил Крюгер.

Хозяин виллы кивнул.

— Корабль уже готов и ждет вас. Мы подумали, что этот вариант лучше, чем самолет. В этом регионе самолеты проверяются более тщательно, поэтому лететь опасно. Паспорта готовы. Вы доберетесь до Вера-Крус, а оттуда чартерным рейсом полетите в Майями. Я не думаю, что возникнут проблемы.

Высокий мужчина с серебристыми волосами мягко положил руку на плечо хозяина виллы.

— Мне срочно нужно позвонить, Фредерик.

Хозяин виллы смотрел на красивое лицо пожилого мужчины с явным обожанием.

— Да, конечно. Следуйте за мной.

Фредерик проводил его через сад к дому с телефоном.

На стуле напротив Гонсалеса сидел высокий седой мужчина в дорогом, великолепно сшитом костюме. У него было загорелое и по-мужски привлекательное лицо.

Они сидели вдвоем в кабинете Гонсалеса. За окном переливались огни большого города.

В левой руке Гонсалес зажал визитную карточку, которую ему дал этот человек несколько минут назад, когда они были в подвале. Гонсалес снова внимательно ее изучил. Тисненые позолоченные буквы на блестящей гладкой бумаге. Гонсалес провел по ним пальцем.

«Первый заместитель его превосходительства посла Бразилии», и имя этого мужчины под титулом.

— Я хотел бы, чтобы вы разъяснили мне ситуацию, — сказал он на очень чистом испанском.

Гонсалес не стал утруждать себя, придумывая вежливые формулировки, и рассказал, как все было. Обо всем, что произошло на вилле. Упомянул о тринадцати трупах.

Лицо дипломата оставалось невозмутимым до того момента, пока Гонсалес не сказал, каково количество погибших. Тогда визитер слегка приподнял бровь и сочувственно вздохнул.

Когда Гонсалес закончил свой рассказ, возникла длинная неловкая пауза, а затем дипломат заговорил.

— После того как ваш детектив позвонил в посольство, мы связались с центральным управлением полиции Бразилии. Паспорт на имя Брандта — подлинный, а что касается самого Брандта, то я думаю, что глава полиции Бразилии свяжется со своим коллегой в Мехико, чтобы обсудить этот вопрос.

Мужчина помолчал, и Гонсалес увидел, что на верхней губе у него выступил пот. Казалось, он чем-то напуган. Обеспокоен. Когда Гонсалес в подвале вышел к нему в коридор, дипломат попросил разрешения взглянуть на Брандта, только взглянуть, не говорить с ним. Гонсалес впустил его в допросную. Дипломат молча смерил Брандта долгим взглядом, а потом, побледнев, кивнул, и Гонсалес проводил его наверх, в свой кабинет.

— Продолжайте, — сказал Гонсалес.

Дипломат снова сделал паузу, словно сомневаясь, стоит ли еще что-то сказать, а потом протянул:

— Это весьма… щекотливый вопрос. Я думаю, мне следует сначала поговорить с вашим комиссаром.

Нахмурившись, Гонсалес глубоко вздохнул, сдерживая гнев, и посмотрел дипломату в глаза.

— Этим делом занимаюсь я. Вы можете говорить только со мной. У меня тринадцать трупов, а ваш соотечественник как-то в этом замешан. Мне нужны гребаные ответы, и быстро. Кто такой Брандт? Почему ваша сторона настолько заинтересована в нем, что сюда является сам первый заместитель посла? Рассказывайте, и рассказывайте быстро.

Лицо дипломата покраснело от гнева. Он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном. «Да пошел ты!» — мысленно произнес Гонсалес. К черту протокол. Уверенность, с какой он говорил, должна была убедить дипломата в том, что Гонсалес не намерен носиться со всяким дерьмом.

Посматривая на Гонсалеса, дипломат достал серебряный портсигар и прикурил сигарету. Он долго молчал, его загорелое лицо выражало обиду, словно Гонсалес глубоко оскорбил его своим неуважительным отношением. Обычная реакция представителя правящего класса. Однако его обеспокоенность не исчезала. Пот по-прежнему проступал на верхней губе и лбу.

— У меня мало времени, сеньор. Так что рассказывайте, — нетерпеливо заявил Гонсалес.

«Мудак ты гребаный» — хотелось ему добавить, но он поборол искушение.

Несколько секунд дипломат злобно смотрел на него, возмущенный хамским тоном и манерами Гонсалеса. А потом, глубоко затянувшись, почти фамильярно сказал:

— Ну что ж, старший инспектор. Ваш начальник, несомненно, узнает об этом, как только поговорит с начальником нашей полиции. Однако вам я расскажу. Эта информация является конфиденциальной, дело крайне щекотливое…

01:02

Поверхность залива была гладкой как зеркало, а воздух напоен ароматами цветов. Корабль вышел из гавани и взял курс на восток.

Через час после начала путешествия седовласый мужчина вышел на подсвеченную зеленым светом палубу и прошел к корме. Небо над головой было чистым и звездным. Он переоделся в чистую одежду, на нем были ветровка, теплые хлопковые брюки и плотный шерстяной свитер. Душ освежил его уставшее тело и помог избавиться от запаха гнилой рыбы, которым он пропитался, пока они ехали от виллы до гавани.

Он залюбовался расходящимися за кормой волнами и бурлящей белой пеной.

Он позвонил. Передал информацию. Расставил приоритеты.

Близко. Так близко.

Все их планы едва не рухнули.

Но он выжил. Очень жаль Шмидта, однако тот выполнил свою задачу.

И Гальдера. Старый товарищ. Ему уже и так немного оставалось. Стоял одной ногой в могиле. Но его совет очень бы пригодился сейчас.

Тот полукровка, Брандт, свою роль тоже уже сыграл. Груз был доставлен. Груз. Один из ключевых моментов плана.

Корабль резко качнуло, и у него сжался желудок. Он схватился за поручень.

Он был уверен в двух вещах.

Первое — все идет по плану.

Второе — люди, виновные в происшедшем в Мехико, должны умереть. Они и все остальные, кто представляет угрозу. Позвонив, он отдал этот приказ.

Конечно, девушка — совсем другое дело. Она — одна из них. Она — часть сети. Как и ее отец. Полученная от нее информация будет чрезвычайно ценной. Пора ее задействовать, сделать частью системы.

Этим займется Майер.

Он посмотрел на небо.

Будущее определяют не звезды, а мы сами.

И это не спорное утверждение. Наши звезды. Наше будущее.

В последний раз взглянув на море, он развернулся и пошел в каюту.

Дипломату хватило пяти минут на то, чтобы все объяснить.

Гонсалес слушал его молча, не прерывая. Время от времени он, побледнев, с ужасом смотрел на дипломата; услышанное было чудовищным, теперь он понимал, почему Брандт отказывался говорить.

Дипломат закончил. Гонсалес долго молчал, а потом, поняв, что дипломат рассказал все, поблагодарил его и проводил до двери. Когда он вернулся к своему столу, раздался телефонный звонок. Звонил комиссар.

Разговор длился около двух минут. Гонсалес положил трубку и сразу же стал делать необходимые телефонные звонки. Все пограничные посты, все службы аэро- и морских портов нужно было поднять по тревоге.

Он попытался дозвониться в Центральное полицейское управление Асунсьона, но номер был занят. Тогда он позвонил диспетчеру на первом этаже, назвал ему номер телефона и велел дозваниваться, пока не свяжется с Асунсьоном. Он взглянул на часы. Вскоре нужно будет ехать в Такубайю, сообщить жене Хуалеса о смерти ее мужа. Это была тяжкая обязанность. Хуалес был хорошим, опытным полицейским и его близким другом.

Болела голова. Встав, он закурил сигарету и, глубоко затянувшись, подошел к окну. Рука по-прежнему болела, но он пытался не обращать внимания на неудобства, создаваемые тугой повязкой, которую фельдшер наложил на руку и плечо. Звезды сияли над Чапультепеком и Съерра-де-ла-Круз. Какой огромный город! Тут, среди двадцати миллионов жителей, легко спрятаться. И тут столько возможностей сбежать! Надежды было мало.

Гонсалес снова глубоко затянулся. Такие как Гальдер имели связи, и таких «гальдеров» было немало. Как это называлось? Die Spinne. Паук. Он помнил, что, когда только начал работать в полиции, детективы постарше рассказывали ему об этом всякие небылицы. Якобы после войны в Мексику понаехали гринго с золотом и деньгами. Они покупали большие виллы в Чапультепеке и на побережье, а их организация — «Паук» — действовала высокоэффективно и была крайне засекречена.

Шансы поймать этих людей ничтожны. Необходимо сделать все возможное. Несомненно, он попытается их поймать. Он поднимет старые дела, поговорит с детективами, теперь уже вышедшими на пенсию, которые занимались этим делом, но что-то подсказывало Гонсалесу, что люди с виллы сбежали и их следы затерялись. Начинался сложный, тяжелый и неприятный день. Но все же надо было продолжать работать. Ради Хуалеса и его сотрудников, ради погибшего Санчеса и его напарника Кавалеса, чьи тела сейчас лежали в полицейском морге.

Зазвонил телефон. Вздрогнув, он обернулся на этот звук.

Он надеялся, что диспетчер дозвонился в Парагвай.

Нужно сообщить им о Санчесе и Кавалесе, и о том, как они погибли. А главное — почему это произошло.

Когда сейчас он сам обо всем узнал, то лишь смог покачать головой от удивления. Вполне понятно, почему эти люди так отчаянно пытались выбраться с виллы. Подойдя к столу, он погасил в пепельнице сигарету и снял телефонную трубку.

Глава 39

ГЕНУЯ. ПОНЕДЕЛЬНИК, 19 ДЕКАБРЯ

«Это все из-за ночной смены», — сказал себе Франко. Работать по ночам вредно для здоровья, это знают все парни в доках.

Да и пол-литра вина, которые он выпил в баре возле Палаццо Сан-Джорджо перед тем, как идти на работу, не способствовали хорошему самочувствию. Наверно, от этого у него расстроился желудок.

Его тошнило. Иль-Песте тоже не очень хорошо выглядел. Франко стоял перед входом на склад и глубоко дышал, пытаясь подавить тошноту, поднимавшуюся из желудка, когда из темноты вышел толстяк. Выглядел Иль-Песте неважно. К тому же у него явно что-то было на уме. Если у этого ублюдка вообще есть ум. Да шел бы он куда подальше!

— Buona notte![49] — сказал Франко.

— А разве она добрая?

— А что такое? У тебя проблемы?

— Нет, амиго. Это у тебя проблемы.

Только этого Франко и не хватало. Проблемы. Таможенник явно был в плохом настроении. Впрочем, работа по ночам никому настроение не улучшает. Франко попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой. Толстяк раздражал его. В особенности сейчас, когда у Франко скручивало желудок. Иль-Песте не сводил с него пристального взгляда.

— Мне нужно посмотреть твои накладные.

— Ты их просматривал два часа назад, когда прибыл корабль из Пирея.

— Я не о тех накладных. Мне нужны накладные по прошлой неделе. Накладные на груз с «Марии Эскобар».

— Ты это о чем?

— Я же тебе сказал. Накладные на груз с «Марии Эскобар». Мне нужно на них взглянуть.

— Зачем?

— Слушай, не парь мне мозги, Франко, — нетерпеливо сказал Иль-Песте. — У меня еще трудная ночь впереди.

— Я не понимаю, — буркнул Франко.

Голос таможенника теперь звучал агрессивно, и от этого Франко стало не по себе.

— Просто сделай так, как я говорю. Где документы?

— Наверху, в кабинете.

Франко нервно сглотнул. Он чувствовал, что все это грозит ему неприятностями, и в затылке у него возникло странное ощущение, словно туда передавались сигналы опасности, пронизывающие тело, как электрический разряд.

— Карабинеры хотят, чтобы мы перепроверили накладные на груз со всех кораблей, прибывших из Южной Америки, — раздраженно сказал Иль-Песте. — Все корабли за прошлый месяц. Я все уже проверил. Осталась только «Мария Эскобар», а я не могу найти своих документов. Давай, амиго, делай, как говорю, а то я уже устал.

Франко тоже устал. И он был напуган. Кровь отлила у него от лица, а коленки начали дрожать.

— Пойду возьму ключи от кабинета, — тихо сказал Франко.

— Ну давай.

Они поднимались по лестнице, и Франко чувствовал, что у него немеют ноги. Он заставил себя оглянуться на Иль-Песте.

— А почему карабинеры этим заинтересовались?

— Ты меня спрашиваешь? Я же не комиссар полиции, — ворчливо сказал таможенник. — Мне нужно проверить накладные, счета-фактуры, таможенные декларации и убедиться в том, что все совпадает.

Франко вздохнул почти с облегчением.

— И все?

— Этого достаточно. В ближайшие два часа прибывает три корабля. Так что давай разберемся с этим поскорее.

Франко сразу же стало легче. Ему не о чем волноваться. Коробка ведь не значилась в декларации. Он остановился на лестничной площадке, нашел ключ и открыл кабинет. Войдя внутрь, он включил свет и подошел к шкафу с документами.

Открыв один из ящиков, он перебрал папки, нашел нужную и протянул ее Иль-Песте.

Взяв папку с документами на «Марию Эскобар», таможенник подошел к столу и, сев, достал из кармана записную книжку, ручку и несколько мятых листов.

Франко недоумевал. Что ищут карабинеры? Коробку, которую он отдал мужчинам? Или что-то другое? Должно быть, коробку. Ведь в ней было что-то важное. Копы обычно никого не дергали, если речь не шла о крупных неприятностях. Взглянув на таможенника, он опять почувствовал страх. Тот что-то писал в записной книжке, какие-то цифры, сверяясь с документами. Его лицо приобрело удивленное выражение. Закончив писать, Иль-Песте задумчиво стал грызть кончик ручки.

— Что-то не так? — спросил Франко.

Иль-Песте нахмурился.

— У одного контейнера с «Марии Эскобар» реальный вес не совпадает с указанным в документах.

— На сколько?

— На двадцать килограммов.

Пожав плечами, Франко сказал:

— Слушай, но это же чепуха. Что такое двадцать килограммов?

Иль-Песте и сам это знал. Это же его работа. Что вообще, черт побери, происходит? Таможня, как правило, не придиралась, если разница не превышала как минимум пятидесяти килограммов.

— Слушай… Паоло, да ладно тебе! У меня по горло работы, — стал возмущаться Франко.

Иль-Песте не обратил на него никакого внимания и ткнул толстым пальцем в один из документов.

— Я ведь проверял этот контейнер, верно?

Присмотревшись, Франко увидел, что толстый палец указывает на номер контейнера в таможенной декларации. Номер контейнера с тайником. Он почувствовал, что желудок стал болеть еще сильнее.

— Я не помню, — солгал Франко.

— Помнишь, конечно. Я тогда еще пользовался кастетом и ушел раньше, чтобы попасть на крестины к малышу Стефано. Теперь вспомнил?

— Да, точно, припоминаю.

Иль-Песте задумался, наморщив лоб.

— Двадцать килограммов, — пробормотал толстяк-таможенник, глядя в документы.

Франко знал, что это несовпадение ничтожно.

— Это же пустяки! — воскликнул он. — Подобные несовпадения встречаются каждый день.

— Да, я согласен. Каждый день к нам приходят контейнеры, чей реальный вес не соответствует документам, немного отличается от задекларированного… Да, в разных документах данные часто не сходятся… — Толстяк задумался. — Вот только это не должно происходить.

— Людям свойственно ошибаться. Пара килограммов туда, пара килограммов сюда, — утешительно сказал Франко.

— Да, конечно. Бывает, весы неточные, а еще бывает, что неправильно записывают вес. — Иль-Песте поморщился. — Но если бы люди ответственно выполняли свою гребаную работу и пользовались исправным оборудованием, то никаких несовпадений не было бы. Да, если бы так было, моя работа была бы намного легче.

— Ну да, — согласился Франко. — А в чем проблема-то?

Толстяк почесал нос.

— Проблема, амиго, у карабинеров. Они хотят получить информацию о несовпадениях в весе любого груза, прибывшего в Геную из Монтевидео. За прошлый месяц оттуда прибыл только один корабль — «Мария Эскобар».

Только этого Франко не хватало! Копы будут лазить по всем докам со своими ублюдочными четырехлапыми прихвостнями, светя фонариками. Будут наступать ему на хвост.

— А что они вообще ищут? — медленно выговорил Франко, стараясь выглядеть как можно более спокойным.

— Да кто их знает. Все что угодно может быть. Из Южной Америки, как правило, везут кокаин. — Толстяк-таможенник собрал документы, закрыл папку и вручил ее Франко. — Сейчас, наверно, уже все равно слишком поздно. Если в том контейнере что-то и везли, то этого там уже давно нет. Надо чаще повторно взвешивать контейнеры. Это должно быть обязательным требованием.

Франко изобразил на лице озабоченность.

— Полностью согласен с тобой, дружище… все у нас делается как зря.

Иль-Песте с трудом поднялся с кресла, повернулся к окну и посмотрел на набережную, освещенную фонарями. «Что же у него на уме?» — подумал Франко. Что-то его беспокоило.

— Ну что, закрывать шкаф?

Иль-Песте медленно повернулся к нему, не обращая внимания на вопрос.

— Тот последний контейнер с «Марии Эскобар», я ведь его хорошо проверил, правда?

Франко выдавил улыбку.

— Ну конечно, я это запомнил.

— Я простукивал его кастетом.

— Ага. — Франко опять стало плохо. — А что такое?

— Моя дочь Бьянка играет на пианино. У нее это здорово получается. Так вот, она говорит, что у меня хороший музыкальный слух. Я всегда слышу, когда берут фальшивую ноту.

Франко продолжал улыбаться, но это ему давалось с трудом.

— Правда?

— Ага: Я ничегошеньки не понимаю в этой музыкальной грамоте, но если нота фальшивая, то я это чувствую. Смекаешь, о чем я?

— Ну да, конечно.

Улыбка постепенно сползала с лица Франко, и он усилием воли напрягал мышцы, чтобы ее удержать. «Улыбайся». Франко продолжал улыбаться.

— Тот контейнер… — Иль-Песте не договорил, обрывок фразы повис в воздухе.

Он смотрел куда-то вдаль, в пустоту.

— Что контейнер? — нервно спросил Франко.

— В тот день, когда я простукивал контейнер кастетом, звук был фальшивым. Я теперь припоминаю. Звучало не так.

Франко пожал плечами, чувствуя, как шея и ладони покрываются потом.

— Слушай, дружище, я ж только клерк, ты же знаешь. Это твоя работа — проверять груз. А я занимаюсь своими делами.

Иль-Песте пристально посмотрел на него, но Франко выдержал его взгляд, хотя каждая мышца его тела была напряжена. Он сосредоточился, заставляя себя оставаться спокойным.

Иль-Песте медленно отвернулся и снова посмотрел в окно.

— Я помню, что в тот день у меня не было времени. Если бы не это, я бы осмотрел контейнер тщательнее. — Он помолчал. — Но у меня есть номер контейнера. Судя по документам, он должен уже вернуться. Его зарезервировали, через несколько дней его погрузят на корабль, следующий до Пирея. Если будет время, я осмотрю его повнимательнее.

С этими словами Иль-Песте вышел из кабинета.

Франко стоял посреди кабинета, прислушиваясь к шагам таможенника на лестнице. Его била нервная дрожь. Вздохнув, он почесал в затылке. Он чувствовал себя ужасно. Просто ужасно. Да уж, проблемы! У тебя, дружище, реальные проблемы…

Какого хера происходит? Если Иль-Песте найдет тайник, все станет ясно. Правда, груза там нет. Дружище, можно прикинуться, что ты не при делах. У них на тебя ничего нет. Ничегошеньки. В тайнике пусто, и у полиции на тебя ничего нет.

Он отер пот со лба. Все в порядке, дружище. Ты в безопасности. Волноваться не о чем. Расслабься.

Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. А потом еще раз вдохнул и выдохнул, чувствуя, как холодный воздух проникает до самых верхушек легких.

Внезапно желудок и кишечник скрутил сильный спазм. Выключив свет в кабинете, он закрыл дверь и быстро побежал на первый этаж в туалет.

Глава 40

СТРАСБУРГ. ВТОРНИК, 20 ДЕКАБРЯ

Во вторник Фолькманн в десять утра пришел к себе на работу и обнаружил на автоответчике два сообщения, одно — от Тэда Биркена из Цюриха с просьбой перезвонить, а второе — от Ивана Мольке, который просил срочно связаться с ним по рабочему телефону в Мюнхене.

Сначала он набрал номер Мольке, но секретарша сказала, что тот на совещании и сам позже перезвонит.

Потом он позвонил Тэду Биркену в Цюрих, и тот сразу взял трубку.

— Я делаю успехи, Джо, — раздался вежливый приветливый голос Биркена. — У тебя ручка и лист бумаги найдется?

Фолькманн потянулся за записной книжкой и ручкой.

— Хорошие новости?

— Как сказать. По крайней мере, лучше, чем я ожидал. Мой знакомый, работавший в Федеральном архиве в Кобленце, уволился. Но он попросил об услуге своего друга — директора Берлинского центра документации по фамилии Максвелл. Он попросил его найти номера членских билетов людей, которые очень рано вступили в национал-социалистическую партию, и попытаться составить список нацистов, номера членских билетов которых близки к номеру билета Эрхарда Шмельца. Максвелл сказал, что ваши направили ему запрос по поводу Шмельца, и позвонил мне узнать, что, собственно, происходит. Я рассказал ему, что ты попросил меня помочь и что нам нужны люди с определенными номерами членских билетов. Проверив эту информацию, он позвонил мне и сказал, что его сотрудники поднимут дела пятидесяти членов национал-социалистической партии — двадцать пять дел до дела Шмельца и двадцать пять после. Потом я перепроверил все в WASt и соответствующих службах. Из пятидесяти человек живы только четверо, двое из них живут в Южной Америке. Еще двое зарегистрированы в Берлине. Первый — это Отто Клаген. Номер членского билета 68948. Родился в Берлине в 1910 году. В партию вступил очень молодым. Заявление на вступление в партию датировано первым ноября 1927 года.

— И где Клаген сейчас?

Фолькманн услышал, что Тэд Биркен вздохнул.

— В том-то и проблема. Последний указанный адрес — дом престарелых в Дюссельдорфе. Я позвонил туда, и мне сказали, что около двух месяцев назад у Клагена случился инсульт и он сейчас совсем плох и едва может говорить. На данный момент он находится в городской больнице на Гройлингерштрассе. Очевидно, он сейчас плохо соображает и не вполне адекватен, так что я сомневаюсь, что Клаген тебе пригодится, даже если он что-нибудь и слышал о своем однопартийце Эрхарде Шмельце. Можешь, конечно, попытаться, если хочешь, но вряд ли тебе это что-то даст. Кроме того, Максвелл сказал, что немецкие власти копали под Клагена лет двадцать назад. Он оказался крепким орешком. Одним словом, эсэсовец. При расследовании военных преступлений его хотели осудить за резню, которую он якобы учинил в Польше во время войны, но у обвинения не было достаточно доказательств, и дело спустили на тормозах. Все это, конечно, было давно, но сколько волка не корми, он все в лес смотрит.

Фолькманн записал адрес больницы и спросил:

— А что насчет второго?

— Вильгельм Буш. Номер членского билета 68978. Как и у Шмельца, заявление он подавал в Мюнхене.

— А адрес у тебя есть?

Тэд Биркен назвал Фолькманну адрес в Дахау, северном пригороде Мюнхена.

— Сейчас ему должно быть около восьмидесяти. Надеюсь, он в лучшей форме, чем Клаген, иначе это тоже будет пустой тратой времени.

— А у тебя есть номер телефона Буша?

— К сожалению, номера телефона Буша у меня нет. Я хотел узнать номер у оператора, но на его имя номер не зарегистрирован. Тебе лучше сразу зайти к нему без предупреждения, иначе он может не захотеть говорить с тобой.

— А какой у него послужной список, Тэд?

— По словам Максвелла, Буш работал в военной контрразведке — Абвере. Один из людей адмирала Канариса. Он не разыскивался в связи с военными преступлениями, а в 45-м году состоял в должности гауптмана, то есть капитана. На самом деле это достаточно странно. Как правило, те, кто вступил в национал-социалистическую партию до 1930-го, считались партийной элитой. Учитывая то, что он работал в Абвере, он должен был иметь более высокое звание. Хотя, может, у него рыльце в пушку.

— А чем он занимался после 45-го, ты не знаешь?

— Максвелл неофициально пообщался с сотрудниками представительства ЦРУ в Берлине, которые проверяли в свое время Буша. Десять лет Буш служил в «организации Гелена», которая была предшественницей немецких спецслужб. В этой организации было много бывших нацистов, так что его послужной там учитывали. Из этой организации он уволился лет тридцать назад и стал работать в частном охранном агентстве. Сейчас он очень стар, уже давно на пенсии.

— Спасибо, Тэд, ты мне очень помог.

— Пустяки, мальчик мой. Если тебе потребуется еще какая-то информация из Берлинского центра документации, можешь непосредственно связываться с этим парнем. Просто позови к телефону Эдда Максвелла и скажи, что ты от меня. Приятно было с тобой пообщаться.

В полдень у Фолькманна зазвонил телефон. Подняв трубку, он услышал голос Ивана Мольке.

— Нужно встретиться и поговорить, Джо.

В голосе Мольке звучала тревога, и Фолькманн спросил:

— Что-то случилось, Иван?

— Думаю, можно сказать и так. Я отозвал следящих за Кессером.

— А в чем проблема?

— Мне бы не хотелось говорить об этом по телефону, Джо. Давай встретимся. Я думаю, мне нужно тебе кое-что показать.

— Я могу быть в Мюнхене около трех.

— Давай встретимся в Аугсбурге. Тебе туда ближе ехать, а мне нужно сейчас уехать из города. Ты знаешь, где Центральный вокзал в Аугсбурге?

— Нет, но, думаю, найду.

— Я буду там в 14:30, в главном зале, в баре. И еще кое-что. У меня к тебе просьбочка будет.

— Какая?

— Будешь ехать, проверь, не следят ли за тобой.

Фолькманн нахмурился.

— Что-то случилось, Иван?

— Расскажу, когда увидимся, а пока сделай, как я говорю, — ответил Мольке, и в трубке послышались короткие гудки.

Около 14:30 Фолькманн вошел в здание Центрального вокзала. Машину он поставил на подземной стоянке недалеко от станции.

По дороге в Аугсбург он постоянно поглядывал в зеркало заднего вида, обращая внимание на следовавшие за ним машины, но хвоста не обнаружил. Он даже останавливался на нескольких заправках, чтобы убедиться в этом.

Мольке сидел в углу бара с сигаретой в руке и попивал кофе. Он выглядел уставшим, но был напряжен. Он мотнул головой, приглашая Фолькманна присоединиться к нему. Заказав пиво, Фолькманн сел за столик и заметил, что у Мольке под глазами темные круги.

— Хвоста нет?

— Вроде чисто. Да в чем дело-то, Иван?

Мольке погасил сигарету.

— У тебя какие-то проблемы с этим Лотаром Кессером, Джо? Ты мне все рассказал, о чем я должен знать?

— Конечно, а что?

Мольке внимательно посмотрел на Фолькманна.

— Позавчера я приставил к Кессеру двух своих сотрудников. Одному из них удалось вчера вечером забраться в квартиру Кессера. Девушка большую часть времени была дома и выходила только раз, чтобы вместе с Кессером посетить врача. Девушку зовут Ингрид, она состоит с Кессером в гражданском браке. Она, пожалуй, уже на шестом месяце беременности.

— Так в чем же дело?

— У моего сотрудника было минут десять до того, как Кессер вернется. Второй сотрудник следил за Кессером в гинекологии. У сотрудника в квартире было мало времени, но ему удалось найти записную книжку Кессера и связку ключей от квартиры. Времени поставить жучок на телефон Кессера не было, но он успел сфотографировать пару страниц записной книжки и убраться оттуда до того, как Кессер поднялся к входной двери. Мои сотрудники отдали мне отчет около девяти и предоставили слепки ключей и фотокопий записной книжки Кессера. — Вздохнув, Мольке прикурил новую сигарету. — Среди ночи в течение десяти минут мне дважды звонили. Один из сотрудников, следивших за Кессером, позвонил и сказал, что его жена проснулась часа в три ночи и спустилась на первый этаж их дома попить воды. Она увидела, что дверь в кабинет открыта, и вот она включила свет, а там какой-то тип рылся в дипломате ее мужа. Она закричала. Этот тип достал пистолет и приставил ей к голове. К тому моменту, как по лестнице спустился муж, преступника уже и след простыл, а жена без сознания лежала на полу.

Мольке увидел, что у Фолькманна изменилось выражение лица. Помолчав, он продолжил:

— Через десять минут телефон у меня снова зазвонил. Это был второй мой сотрудник, Пибер. Он задержался у своей девушки, и домой возвращался поздно. По дороге он заметил, что за ним следят двое типов на темном «фольксвагене». Номер ему записать не удалось, так как номерные знаки были замазаны грязью. Приехав домой, он зашел в спальню, выключил свет и выглянул в окно, но никого там не увидел. Через полчаса он услышал шепот за дверью в квартиру. Тогда Пибер включил «хай-фай», стал ходить туда-сюда по квартире и шуметь, давая понять, что он не спит. Потом он позвонил мне. Я подъехал через десять минут, но там уже никого не было, однако дверной замок был поцарапан — его пытались вскрыть, это точно.

Фолькманн надолго задумался, а потом посмотрел на Мольке.

— А ты уверен, что это как-то связано со слежкой за Кессером?

— Джо, сейчас мои сотрудники не занимаются ничем, что могло бы вызвать такую реакцию, а уж тем более — применение оружия.

— И что же ты предлагаешь делать?

— Вчера я приостановил слежку за Кессером. У твоих сотрудников есть полномочия и право на ношение оружия. У моих мальчиков этого нет, а дело становится опасным. — Мольке резко потряс головой и погасил сигарету в пепельнице. — Я не могу их подставлять, Джо, понимаешь?

Фолькманн кивнул.

— Ты считаешь, что Кессер знал, что твои сотрудники залезли к нему в квартиру?

— В том-то и дело. Я им задал тот же самый вопрос, и они сказали, что Кессер точно ничего не мог заподозрить, он и не знал, что за ним следят.

— А они не заметили, может быть, за ним еще кто-то следил?

— Они этого не знают. Они следили за Кессером и вполне могли этого не заметить.

— А что Кессер делал за прошедшие два дня?

Иван Мольке достал из кармана записную книжку и открыл ее.

— Дважды ездил на ту гору, Кальберг. Он ездил туда вчера и позавчера, приезжал около семи утра и уезжал в полдень.

— Вы там больше ничего не заметили?

— Никто туда не приезжал и оттуда не уезжал, кроме Кессера. И это место постоянно охраняется.

— А ты проверил то, что я тебя просил?

— Ты имеешь в виду, выяснил ли я, не расположен ли там научно-исследовательский центр?

— Ну да.

— Я говорил со своими знакомыми в министерстве, и они сказали, что в Баварии действительно было около десятка «ящиков». Там занимались в основном разработкой военных коммуникаций, оружия и ракетных установок, и у меня возникло ощущение, что они не хотят об этом говорить, так что я не стал давить и попробовал подойти к этому делу с другой стороны. Я пошел в деревню, где покупал трости и бинокль, и поспрашивал там.

— И что?

— Все, с кем я говорил, ничего не знают об этом месте, кроме того, что это частные владения, они занимают площадь в несколько квадратных километров. Местность — в основном скалы, поросшие лесом. Вершина горы — скальная порода. Вот она какая, эта гора Кальберг. Она не подходит ни для занятий лыжным спортом, ни для туризма. Там стоит довольно большой горный домик, который мы с тобой видели. Конечно, в деревянных амбарах и в плоском бетонном здании за домом может располагаться лаборатория, но других зданий на всей этой территории, корме блокпоста на дороге, нет. Гора и вся земля в округе раньше принадлежали частному санаторию, но уже прошло лет десять, как он закрылся. Землю пару лет назад купили, но ни один из местных не знает, кому она принадлежит и что там происходит. Некоторые считают, что это государственная собственность, но не уверены в этом. Говорят, что по всему пери метру натыкано множество табличек «Вход воспрещен» и «Частная собственность».

Вздохнув, Фолькманн посмотрел на снующих по вокзалу людей, а потом повернулся к Мольке.

— И что ты думаешь обо всем этом, Иван?

Мольке пожал плечами.

— Это может быть государственный «ящик». Ты сказал, что в квартире Кессера видел книги по военным системам коммуникаций, так что, возможно, Кессер участвует в каком-то секретном проекте, особенно если принять во внимание его прошлое. А после того, что произошло с моими сотрудниками, считаю, что это весьма вероятно. Все это похоже на стиль Ландесамта. Они присматривают за своими учеными, а если за теми следят или вообще происходит что-то подозрительное, Ландесамт проводит расследование. Вот только, Джо, зачем мне эта головная боль, при моей-то работе? У меня могут отобрать лицензию, и я лишусь работы. Поэтому я думаю, что мне разумнее отступить, пусть лучше следят ваши.

Немного подумав, Фолькманн сказал:

— Если Кессер работает на правительство, а я попрошу у Ландесамта его дело, вряд ли они мне его предоставят.

Мольке удивленно нахмурился.

— В смысле?

— Вернер Баргель показал мне выдержки из дела Кессера. К делам сотрудников, работающих на правительство, как правило, доступ ограничен, так что непонятно, почему Баргель показал мне дело Кессера.

Мольке пожал плечами.

— Возможно, Баргель подозревал, что вы пытаетесь что-то накопать на Кессера, а если тот по-прежнему задействован в государственных секретных разработках, то действия Баргеля вполне логичны. Он попросил тебя поставить его в известность в случае, если ты что-то накопаешь?

— Да.

— Ну тогда, наверное, так и есть.

— Возможно. А ты что думаешь по этому поводу?

Мольке помедлил.

— Что-то тут не сходится. Пибер нашел в квартире Кессера записную книжку, и говорит, что в ней на нескольких десятках страниц были списки имен с какими-то отметками. Пибер успел сфотографировать только две страницы.

Девушка вышла из-за барной стойки, заменила им пепельницу и протерла стол, а когда она ушла, Мольке сунул руку в карман и, вытащив конверт, передал его Фолькманну.

— Наверное, тебе стоит посмотреть на эти фотографии.

Открыв конверт, Фолькманн достал его содержимое. Внутри было два фрагмента фотографий узких разлинеенных страниц. На одной странице значились три имени, напротив каждого стоял значок «X».

На второй странице был план какого-то здания. Рядом с планом была нарисована карта, на ней были указаны направления. На карте были выделены названия нескольких городков, над рисунком выведены чернилами буквы Kloster. Kloster по-немецки значит «монастырь». Фолькманн перечитал про себя имена.

Хорст Клее.

Юрген Траутман.

Фредерик Хенкель.

Он посмотрел на Мольке.

— Ты не знаешь, кто они?

— Понятия не имею. И, как я уже говорил, в книжке много имен. Десятки страниц. Мой сотрудник успел сфотографировать всего лишь одну страницу с именами.

— А что насчет карты?

— Сегодня утром я с этим разобрался.

— И?

— Тут все понятно. Это старый заброшенный монастырь неподалеку от главного автобана на Зальцбург, в часе езды от Мюнхена. Монастырь уже много лет не используется по назначению. Здание неплохо сохранилось, но там никого нет, можешь сам проверить. Я тебе нарисовал более подробную карту с пометками, как туда добраться. — Мольке вытащил конверт из внутреннего кармана пиджака.

Протянув руку за конвертом, Фолькманн спросил:

— А ты не знаешь, кому принадлежит монастырь?

— После того как лет двадцать назад местный приход получил другое здание, монастырь выкупило правительство, но с тех пор здание не использовалось. — Мольке пожал плечами. — Если Кессер по-прежнему работает на правительство, то, возможно, они собираются переоборудовать и использовать это здание. Так что на твоем месте я был бы поосторожнее, ведя расследование, Джо. Люди из министерства, ответственные за сверхсекретные проекты, очень педантично относятся к вопросам безопасности.

Фолькманн задумался, а потом указал на фотографии страниц записной книжки Кессера.

— Ты не против, если я это заберу, Иван?

— При одном условии.

— Каком же?

— Если ко мне придут из Ландесамта, дай мне слово, что ты подтвердишь, что мы действовали по официальному запросу, что я работал на тебя.

— Обещаю, Иван.

Мольке сунул руку в карман и вытащил связку ключей.

— Это ключи от квартиры Кессера. Их сделали по слепкам. Это на случай, если ты решишь и дальше этим заниматься. А я пас, Джо. С этого момента этим придется заниматься твоим людям. И, кстати, ключей я тебе не давал.

Кивнув, Фолькманн сунул связку в карман. Мольке допил кофе и поставил чашку на стол.

— Кроме того, я думаю, нужно, чтобы у меня был официальный документ, подтверждающий правомочность моих действий, Джо. На всякий случай.

— Да, понимаю. Я попрошу Фергюсона направить тебе такое подтверждение и сам подпишу запрос. Спасибо за помощь, Иван.

— Да, и еще кое-что. Фотография, которую ты нашел в Чако.

— Да?

— Я узнавал насчет специалистов, оказывавших помощь правительству во время судебных процессов над бывшими нацистами. — Мольке помолчал. — Среди них была одна женщина, историк, она специализировалась на периоде пребывания у власти национал-социалистов и достаточно хорошо ориентируется в персоналиях. Она может знать, кто изображен на фотографии, или хотя бы посоветует, к кому можно обратиться. — Мольке пожал плечами. — Вот и все, чем я могу тебе помочь, Джо.

— А как ее зовут?

— Ханна Рихтер. Она работала на кафедре исторического факультета в Штудгартском университете. Но это было больше двадцати лет назад, и уже тогда ее трудно было назвать молодой, так что сейчас она наверняка на пенсии. Во всяком случае, я исхожу из предположения, что она все еще жива.

— Ладно, мы это проверим.

Фолькманн прошелся до парковки, обращая по дороге внимание на то, не следят ли за ним.

В преддверии Рождества на улице было полно людей, но хвоста Фолькманн не обнаружил. Дойдя до машины, он сел за руль, закурил и просидел так минут десять, обдумывая то, что рассказал Мольке о Кессере. Все это было очень странно. Очень странно. Не ошибся ли он насчет Лотара Кессера?

Кроме слов Вольфганга Любша и двух фотографий в квартире Кессера — мужчины в форме, который, скорее всего, был отцом Кессера, и снимка, на котором Кессер и Винтер были сняты вместе, — зацепок у Фолькманна не было. Судя по всему, Кессер все еще работал в государственной организации — так называемом «ящике». Погасив сигарету, Фолькманн прикурил новую и стал думать, что же делать дальше.

Он решил, что лучше всего сосредоточить свои усилия на полученной информации: именах двоих мужчин, номера партийных билетов которых, по словам Тэда Биркена, были близки к номеру партбилета Шмельца, — Отто Клагене и Вильгельме Буше, а также на карте из записной книжки Кессера, которую передал ему Иван Мольке. Позднее можно позвонить дежурному и попросить, чтобы проверили три имени из записной книжки Кессера. Фолькманну пришло в голову, что это вполне могут быть сотрудники Кессера по «ящику», и тогда придется поджать хвост. Он сокрушенно покачал головой и, погасив сигарету в пепельнице, завел «форд».

Выехав с парковки, он двинулся по дороге на Фридберг, откуда собирался свернуть на трассу Е-11, чтобы двигаться в южном направлении. Во Фридберге он остановился возле первой попавшейся гостиницы, зашел в вестибюль и оттуда позвонил, чтобы выяснить телефонный номер больницы в Дюссельдорфе, федеральная земля Северный Рейн-Вестфалия, где лечился Клаген.

Позвонив в больницу, он объяснил дежурной, что является родственником Отто Клагена, и спросил, значится ли у них такой пациент. Девушка проверила список пациентов и сказала, что Отто Клаген у них зарегистрирован. Тогда Фолькманн попросил позвать к телефону лечащего врача Клагена.

Минут через десять он, наконец, смог поговорить с врачом, которому сказал, что Отто Клаген его дядя и что он звонит из Баварии, чтобы осведомиться о его здоровье. Фолькманн спросил также, нельзя ли проведать дядюшку и поговорить с ним.

— А вам что, ничего не известно о его состоянии?

— Видите ли, я был за границей и только недавно узнал об этом. Неужели мой дядя настолько плох, доктор?

— Мне очень жаль, но он пережил инсульт, герр Клаген. У него парализовало правую сторону тела, возникли проблемы с речью. Если вы придете, он не сможет с вами нормально общаться, но, несомненно, мы не против вашего визита.

— Как вы думаете, когда он сможет говорить?

— Это зависит от течения болезни и терапии, герр Клаген. Но на данный момент прогноз неутешителен, перспективы у него не очень-то хорошие, а учитывая его возраст, боюсь… ну, вы меня понимаете?

Фолькманн поблагодарил врача и сказал, что еще позвонит, чтобы выяснить, как у дяди дела.

Потом он позвонил к себе домой. Трубку взяла Эрика, и он сообщил ей, где он находится, а также о том, что узнал от Тэда Биркена и что произошло с Клагеном, но ни слова не сказал о том, что ему рассказал Иван Мольке. Он вздохнул, и она спросила:

— А что насчет второго мужчины, Буша?

— Я в часе езды от Дахау, так что поеду туда. Надеюсь, с ним мне повезет больше, чем с Клагеном.

— И когда ты вернешься?

— Это зависит от того, найду я Буша или нет. Кроме того, даже если я его найду, он может не захотеть со мной говорить. Ты как сама, нормально?

— Да, прогуляюсь в парке, а потом вернусь, попью твоего вина и посмотрю телевизор. Может, тебе чем-то помочь?

Фолькманн улыбнулся.

— Погрей мне постельку. И скрести пальцы на счастье, чтобы Буш был поздоровее Отто Клагена. Скоро услышимся.

В четыре часа он доехал до городка Дахау, свернув с центрального автобана Е-11 к Обротту, расположенному к северу от Мюнхена.

Очаровательный баварский городок с древним замком казался идиллическим. Фолькманну представлялось абсурдным то, что этот городок когда-то дал имя всемирно известному концентрационному лагерю, а теперь был освещен сияющими рождественскими огоньками. В маленьком парке возле железнодорожного вокзала стояла наряженная елка. Сгущались сумерки.

Он направился по указанному Тэдом Биркеном адресу. Домик находился на улице со старыми довоенными зданиями, в десяти минутах от дороги, ведущей к концлагерю. В окне дома виднелась елка. Фолькманн по бетонной дорожке подошел к входной двери и долго звонил, но никто не отозвался.

Он стал раздумывать, что же делать дальше, и тут возле дома остановился белый «фольксваген», и из него вышла молодая женщина, ей было под тридцать. В руках она несла несколько сумок с покупками, так что Фолькманн пошел ей навстречу, чтобы помочь.

— Danke schön.

Улыбнувшись, девушка полезла в сумочку за ключом, а потом, внимательнее присмотревшись к Фолькманну, спросила:

— Извините, мы с вами знакомы?

Фолькманн увидел, что у нее на руке нет обручального кольца.

— Я ищу Вильгельма Буша. Насколько я знаю, он живет здесь.

— Вы дедушкин друг?

— Нет, мы с ним не знакомы.

Фолькманн протянул ей удостоверение, и девушка внимательно его изучила, внезапно побледнев.

— Вы из полиции? У дедушки что, неприятности?

Фолькманн улыбнулся.

— Нет, никаких неприятностей, уверяю вас. Я могу с ним поговорить?

— Дело в том, что его нет.

— А как мне с ним связаться?

— Мой парень отвез его в Зальцбург к родственникам — дедушкина сестра себя плохо чувствует.

— И когда ваш дедушка вернется?

— Завтра. Если хотите, можете заехать. Что мне ему передать?

— Видите ли, фрау Буш, это достаточно щекотливый вопрос, так что мне хотелось бы обсудить его при личной беседе.

Девушка пожала плечами.

— Хорошо, я скажу ему, что вы приезжали.

С этими словами она повернула ключ в замке и вошла в дом.

Фолькманн подъехал к небольшой гостинице, расположенной напротив парка, недалеко от железнодорожного вокзала, и снял там номер на ночь.

Ему не хотелось ждать так долго, но больше он ничего не мог предпринять. У него с собой не было сменной одежды, да и сумка с дорожным набором, лежавшая в багажнике, была почти пуста. Поэтому он зашел в магазин неподалеку от ратуши и купил пару одноразовых бритвенных станков и пену для бритья, а по дороге к гостинице, прогуливаясь по старым мощеным улочкам, зашел в магазин одежды и купил пару носков, белье и свежую рубашку.

Окна его номера выходили на маленький парк. Побрившись и приняв душ, Фолькманн спустился в бар и выпил пива, а потом пообедал в ресторане на углу. Он решил съездить к дому Буша и узнать, не вернулся ли старик раньше, но у дома стоял только белый «фольксваген», на первом этаже горел свет, а в окне переливалась огоньками рождественская елка.

Дойдя до конца улицы, он свернул налево, чтобы проехать к центру городка, и увидел дорогу, ведущую к лагерю. Доехав до центра, он припарковал машину у гостиницы, поднялся в свой номер и позвонил дежурному офицеру в Страсбург.

Трубку взял молодой французский офицер по фамилии Делон. Фолькманн объяснил, что ему нужно проверить три имени и зачитал список имен из записной книжки Кессера, произнося их по буквам.

— У тебя есть адреса или описания?

— Боюсь, нет, Андре.

— Да, это все усложняет. А что ты ищешь, Джозеф? Что-то конкретное?

— Мне нужно выяснить, не встречались ли эти имена в наших Документах и есть ли между этими тремя какая-то связь.

— Это связано с криминалом?

— Не знаю, Андре, но лучше из этого не исходить. Главное — попытаться обнаружить между ними какую-то связь.

Молодой француз вздохнул.

— Если ты пытаешься обнаружить связь, то необходимо будет сначала проверить имена по отдельности в поисковике. Это может занять какое-то время.

— Я понимаю, но это важно. Если не повезет с нашей базой данных, обратись за помощью в немецкий отдел. Судя по именам, это, скорее, их епархия. Однако существует вероятность того, что эти трое — сотрудники государственных секретных предприятий, так что, если немцы скажут, что доступ к файлам ограничен, отступай, ничего не объясняя. В общем, попытайся что-нибудь накопать.

Он также дал французу описание Ханны Рихтер, которую ему порекомендовал Мольке, и попросил Делона попытаться ее найти.

— Хорошо. Похоже, работой на свою смену я обеспечен. Как с тобой связаться?

— Если я не приду на работу, оставь сообщение на автоответчике у меня дома. Если трубку возьмет девушка, скажи, что ты звонил.

— Девушка? Ух ты! И что, как она? Давай рассказывай!

— Ну… симпатичная. Оч-чень симпатичная. Ну ладно, Андре, счастливо.

Он решил пройтись, чтобы подышать свежим воздухом, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство.

Древний замок на холме был залит желтым светом, и Фолькманн понял, что непосвященный наблюдатель не увидит здесь ничего, что свидетельствовало бы о мрачном прошлом этого городка, о расположенном неподалеку концлагере и чудовищных зверствах, которые там творились.

Это был маленький городок, ничем не отличавшийся от остальных городков Германии. Улицы и кафе в эти предрождественские дни были заполнены молодежью, у всех было отличное настроение. Фолькманн смотрел на этих молодых людей, проходя мимо баров. Они пили и шумели, а их голоса были громкими, грубыми и самоуверенными.

Около полуночи он вернулся в гостиницу и, заказав у портье двойной скотч, выпил его перед сном. Он лежал на кровати, было темно, с улицы доносились громкие голоса — молодежь расходилась по домам. Шумели прямо под окном, какие-то парни кричали так, как умеют кричать только немцы. Наконец голоса стихли, и послышался звук проходящего поезда.

Глава 41

Утром он проснулся в восемь и, рассчитавшись за номер, снова отправился к дому Вильгельма Буша.

Было, конечно, маловероятно, что старик вернется так рано, но Фолькманн решил на всякий случай проверить. Белого «фольксвагена» у дома не было, и когда Фолькманн позвонил в дверь, ему никто не ответил.

Вернувшись в центр городка, он около часа бродил по улицам, по-прежнему ощущая смутное беспокойство.

Потом он еще час просидел в парке возле железнодорожной станции, читая газету «Франкфуртер цайтунг». На следующие сутки обещали снег, и Фолькманн решил, что если Буш к вечеру не приедет, то, пока погода не испортилась, стоит съездить в старый монастырь, который находился неподалеку от дороги на Зальцбург, а в Дахау вернуться позднее.

Ему оставалось только ждать, и его продолжало мучить беспокойство. Сев в свой «форд», он поднялся на холм за городом и, спустившись с другой стороны и переехав через реку Ампер, увидел дорожный указатель с надписью «Дорога нибелунгов».

Через пять минут он доехал до концлагеря. Парковка для туристических автобусов была пуста. Поставив «форд» недалеко от нового входа, он подошел к воротам. Железнодорожных рельсов там уже не было, но старый ров остался, его склоны поросли ежевикой и сорняками. Отсюда были видны смотровые вышки, по-прежнему стоявшие по периметру территории.

Ворота были открыты, но на железной калитке висело объявление о том, что сегодня концлагерь закрыт для посещения туристами. Внутри стоял грузовик со стройматериалами, но Фолькманн никого не заметил и решил пробраться внутрь.

Концлагерь остался таким же, каким был во время войны, хоть все было вычищено. Из блокхауза, полукруглого барака, где раньше находился склад и размещалась администрация, теперь сделали музей с кинозалом. Направо находились камеры, где раньше содержались особо важные заключенные, которых эсэсовцы держали в изоляции.

Лагерь по-прежнему был окружен блочными бетонными стенами и колючей проволокой, но от рядов бараков для заключенных, которые когда-то стояли здесь, осталось Только два деревянных строения, реконструированные позднее для того, чтобы посетители видели, как тут жилось заключенным. Напротив блокхауза находилась просторная площадка — Аппельплатц, где заключенных каждое утро собирали на перекличку. От площади отходила лагерштрассе — длинная улица, она тянулась до центра концлагеря, по обеим ее сторонам когда-то стояли забитые людьми деревянные бараки. Напротив бетонного здания блокпоста, установленного на входе в Дахау, стояли те самые ворота с надписью «Arbeit Macht Frei»[50]. За зарослями елей вдалеке виднелась красная труба — там по-прежнему находился крематорий.

Слева от блокхауза находилась восстановленная пристройка с табличкой «Verwaltungsgebäude» — здание администрации. Открыв дверь, Фолькманн вошел в просторное пустое помещение. Вдоль стен тянулись ряды металлических полок с книгами. На стене висела табличка с надписью по-немецки «Библиотека справочной литературы». Из этого помещения направо вела дверь с табличкой «Музей».

Открыв эту дверь, Фолькманн заглянул внутрь. Музей в блокхаузе разместили в просторной комнате. Свет почему-то был включен. В толстых стенах с двухметровым интервалом были сделаны оконные проемы. В помещение проникал бледный свет зимнего солнца, в лучах которого кружили пылинки.

На стенах висели увеличенные фотографии, а в застекленных стеллажах находились экспонаты. Сваленные в кучу очки, напоминавшие произведение современного искусства; рваная лагерная форма с нашитой на рукав желтой звездой Давида. В центре помещения стояло мрачное напоминание о жестоких пытках: деревянный столб для битья, к которому привязывали заключенных.

Слева на стене висели фотографии: жертвы лагерных экспериментов, грузовой вагон, забитый трупами, горы изувеченной плоти, которая когда-то была мужчинами, женщинами и детьми. Худенькая девушка с распахнувшимися в момент смерти глазами прижимает к себе мертвую девочку с тоненькими как спички ножками; она лежит у стены барака, а рядом, уперев руки в бока, стоит офицер СС и ухмыляется.

Фолькманн не знал, зачем он сюда пришел, но он долго ходил по музею и рассматривал фотографии, пока его сознание не переполнилось образами насилия и пыток.

За спиной послышался какой-то шум, и Фолькманн обернулся. В дверном проеме стояла женщина с пачкой бумаги в руках, должно быть, одна из администраторов. Казалось, женщину испугало его присутствие.

— Вы из строительной бригады?

Фолькманн покачал головой, и женщина сказала:

— Лагерь сейчас закрыт для посетителей. Вы что, не видели объявления на воротах?

Ничего не сказав, он прошел мимо нее и направился к выходу из лагеря.

Десять минут спустя он выехал с парковки и настолько углубился в воспоминания о своем отце, что не заметил, как в ста метрах за ним появился темно-зеленый «фольксваген».

Он подъехал к дому Буша, и хотя машины там по-прежнему не было, он решил еще раз проверить, нет ли кого-нибудь дома.

Он позвонил в дверь и увидел за запотевшим стеклом тень, а потом дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Несмотря на весьма преклонный возраст, этот мужчина высокого роста был статным и подтянутым, его лицо было загорелым, да и в целом выглядел он неплохо. На носу у него были темные очки с толстыми линзами, а снежно-белые густые волосы были зачесаны назад. На мужчине был плотный шерстяной свитер серого цвета.

Он сурово посмотрел на Фолькманна.

— Да?

Тон был резким, агрессивным. Присмотревшись, Фолькманн понял, что кожа у этого мужчины на самом деле болезненно желтого цвета, а не загорелая.

— Герр Вальтер Буш?

— Да, я Вальтер Буш. Что вам нужно?

— Герр Буш, мне бы хотелось с вами поговорить.

— О чем? Кто вы такой?

Фолькманн протянул ему свое удостоверение. Зажав удостоверение в морщинистой руке, старик долго его рассматривал, а потом посмотрел на Фолькманна.

— Вы тот самый парень, который заезжал вчера. Мне внучка сказала. Что вам нужно?

Это прозвучало по-хамски. Он вернул Фолькманну удостоверение.

— Я надеюсь, что вы мне поможете, герр Буш. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— О чем? — возмущенно спросил старик.

— Мы могли бы поговорить внутри?

Буш уже открыл рот, чтобы ответить, но внезапно закашлялся и, достав носовой платок из кармана, прикрыл им рот. Фолькманн услышал свистящее дыхание. Откашлявшись, Буш отер рот носовым платком и резко сказал:

— Ладно, заходите.

Старик впустил его в прихожую, и как только Фолькманн вошел, Буш снова закашлялся. Он довольно долго кашлял, прижимая носовой платок ко рту, а потом указал на дверь справа.

— Подождите в оранжерее, — сдавленно произнес он.

Старик открыл ему дверь в оранжерею, а сам ушел, и Фолькманн стал его ждать. Помещение было просторным, на противоположном конце вниз, на еще один ярус, вели ступеньки. Сквозь стекла проникал яркий солнечный свет, и в помещении было тепло. Тут было очень уютно, стояла плетеная мебель, а на ней лежали подушки в пастельных тонах. Полуоткрытая дверь вела из оранжереи в большой сад, там, в центре лужайки, вокруг деревянного стола для пикников стояли четыре крепких стула. Лужайку окружали перекопанные грядки и голые фруктовые деревья, а в глубине сада виднелся дощатый сарай.

На стенах оранжереи висели фотографии в рамках, и Фолькманн подумал, что на них, скорее всего, изображены родственники Буша. Внезапно его взгляд остановился на старой черно-белой фотографии, на которой Буш был в офицерской форме.

Осмотрев оранжерею, Фолькманн сел на плетеный стул.

Вскоре вернулся Буш. Несмотря на возраст, он казался весьма энергичным, но когда сел напротив Фолькманна, то положил руку на грудь — очевидно, его мучила одышка, да и выглядел он уставшим.

— Возраст сказывается, да и курю я много, герр Фолькманн. Лекарства помогают, но не очень. Ну так в чем дело?

Голос мужчины по-прежнему звучал резко, и это раздражало Фолькманна. Скорее всего, Буш привык отдавать приказы. Фолькманн еще отчетливо помнил фотографии на стенах музея в концлагере, и, глядя на снимок Буша в эсэсовской форме, он почувствовал, что его охватывает ярость.

— Вы знаете, что такое DSE, герр Буш? — деловым тоном спросил Фолькманн, повернувшись к мужчине.

— Я слышал об этой организации.

— После войны вы были офицером разведки, служили в «организации Гелена».

— Да, это верно. Но какое это имеет отношение к…

— Во время войны вы были офицером Абвера.

Выражение водянистых голубых глаз Буша изменилось.

— Это было давно. Объясните мне, в чем, собственно, суть вопроса.

— Я сейчас расследую одно дело и рассчитываю на то, что вы мне поможете.

Замявшись, Буш натянуто улыбнулся.

— Герр Фолькманн, я не работаю в разведке уже много лет. — Его тон немного смягчился. — Я не имею к этому никакого отношения, даже косвенного. Так что я не понимаю, чем могу вам помочь.

Фолькманн рассказал об убийстве Эрнандеса и о статье, над которой работал журналист. А когда он заговорил о доме в Чако и его владельце, увидел удивление на лице Буша и пояснил:

— Герр Буш, владелец дома вступил в национал-социалистическую партию в Мюнхене в 1927 году. Номер его членского билета — 68964, отличается от вашего всего на двенадцать номеров.

Удивление на лице Буша сменилось пониманием, и старик воскликнул:

— Вот оно что! — Он отвернулся на мгновение, а потом посмотрел Фолькманну в глаза. — А как вы меня нашли, герр Фолькманн?

— Вы знаете о Берлинском центре документации?

— Да, конечно.

— Там подняли личные дела членов национал-социалистической партии, а потом я направил запрос в WASt, чтобы узнать теперешнее место регистрации. В WASt имеется ваш послужной список, необходимый для получения государственной пенсии. В Германии в живых осталось только двое национал-социалистов, номера членских билетов которых так мало отличаются от номера партбилета того Мужчины, о котором я говорил. И вы — один из них.

Фолькманн рассказал об Отто Клагене, и Буш кивнул. Старик отвернулся и стал смотреть в сад. В оранжерее было душно, Буш Нетерпеливо поерзал на стуле.

— Вы сказали, что этот человек из Парагвая мертв. Я не понимаю, какое отношение он имеет к убийству журналиста, о котором вы говорили?

— Очевидно, никакого, герр Буш. Но он был владельцем дома и его окрестностей, где мы нашли фотографию, и его прошлое весьма туманно. В доме жил какой-то его родственник, который, скорее всего, причастен к убийству. Если я буду знать больше о том человеке, это поможет расследованию, заполнит пробелы в нашей схеме. — Фолькманн помолчал. — Кроме того, я узнал, что, проживая в Парагвае, владелец дома получал крупные суммы из Германии вплоть до конца войны. Причины этого я не знаю. Ваши номера членских билетов не намного отличаются. Я надеялся, что вы его вспомните и это прольет свет на расследуемое дело. — Фолькманн снова помолчал, глядя на Буша. — Я понимаю, что это маловероятно, герр Буш, но вы — единственная зацепка, которая у меня есть.

Улыбнувшись, Буш покачал головой.

— Герр Фолькманн, все это было давно. Очень давно.

— Да, я понимаю. Я просто прошу вас посмотреть на фотографию и сказать мне, узнаете ли вы этого человека.

Прежде чем Буш что-либо ответил, Фолькманн достал из бумажника фотографию Эрхарда Шмельца и протянул ему.

Вздохнув, старик медленно взял фотографию и стал внимательно ее разглядывать, а потом покачал головой, переведя взгляд на Фолькманна.

— Это лицо… простите, я не помню. К тому же мои глаза уже не те, что раньше. Мне очень жаль, что вы зря потратили время. — Он протянул Фолькманну фотографию. — А как звали этого мужчину?

— Эрхард Шмельц. Он родом из Гамбурга. Но, как я уже сказал, в партию он вступил в Мюнхене.

В водянистых глазах старика мелькнуло озарение, и он снова внимательно присмотрелся к фотографии. Когда он, наконец, поднял голову, его морщинистое лицо выражало изумление.

— Вы его помните? — спросил Фолькманн.

— Да, я его помню, — медленно произнес Буш.

— Вы уверены?

Желтизна лица Буша сменилась бледностью.

— Я много раз его видел. — Буш запнулся. — И звали его… да… я помню. Эрхард Шмельц. Из Гамбурга.

— Что вы можете рассказать о нем? — спросил Фолькманн.

Замявшись, Буш посмотрел в сад. Он казался очень смущенным.

— Вы не против, если мы выйдем в сад, герр Фолькманн? — Голос у него теперь звучал мягко. — Эта жара… мне нужно на воздух.

Фолькманн кивнул. Старик встал и, пошатываясь, пошел к двери.

Они сели друг напротив друга в деревянные кресла у садового столика. Буш все еще держал в руке фотографию Эрхарда Шмельца и внимательно на нее смотрел. Голос у него немного дрожал, и когда он поднял голову, то стал смотреть не на Фолькманна, а на голые фруктовые деревья, растущие вокруг лужайки.

— Эрхард Шмельц из Гамбурга. Да, герр Фолькманн, я был с ним знаком.

— Вы можете мне о нем рассказать?

— А что вас интересует?

— Каким он был человеком, как вы с ним познакомились. Все, что угодно, любая информация может нам помочь.

Буш отвернулся, погрузившись в воспоминания.

— Он был знакомым моего отца. Поэтому Эрхард Шмельц стал и моим знакомым. Он участвовал еще в Первой мировой войне, так что был намного старше меня. Они с отцом в то время работали вместе. Каким человеком был Шмельц? Он был крупного телосложения. Сильным, надежным. Простецкий парень, а не интеллектуал. Такие подчиняются, а не повелевают.

— Как вы познакомились?

Буш помедлил.

— Это произошло зимой 1927-го. Перед тем, как я вступил в партию. В те дни нацистское движение набирало силу. После войны Германия осталась ни с чем. — Буш пристально посмотрел на Фолькманна. — Говорят, сейчас дела плохи, но тогда все обстояло намного хуже, поверьте мне. Вы знаете, каково это — видеть, как кто-то тащит сумку, набитую банкнотами, в магазин, чтобы купить буханку хлеба, герр Фолькманн? Это безумие. Но именно так в двадцатые годы и было. Каждый день вспыхивали бунты, устраивали марши протеста, вооруженные анархисты выходили на улицы. Германия погрузилась в хаос. Никто не мог найти приличной работы. И когда Университетских профессоров увольняли с работы и те шли на Улицу продавать безделушки и спички, все понимали, что дела совсем плохи. — Сняв очки, Буш потер глаза. — Мой отец был солдатом в Первую мировую, как и Шмельц. Вернувшись домой, он оказался не у дел. Он сменил множество плохо оплачиваемых работ. Мы снимали жилье и постоянно переезжали, едва сводя концы с концами. В доме всегда не хватало хлеба, наша семья голодала. И тут появились нацисты. Они обещали благополучие. Они обещали работу. Они дали людям надежду. Они обещали сделать Германию великой страной. Тонущий человек хватается за соломинку, а мы, немцы, тогда тонули, уж поверьте мне. Конечно, за это пришлось дорого заплатить, но это произошло намного позже.

Буш перестал тереть глаза и посмотрел на Фолькманна.

— Вы, конечно, можете спросить, как все это связано с Эрхардом Шмельцем. Собственно, никак. Но мне хотелось бы, чтобы вы понимали тогдашнюю ситуацию.

— Расскажите мне о нем, — тихо попросил Фолькманн.

— Шмельц работал на том же заводе в Мюнхене, что и мой отец. В начале зимы 1927 года завод закрылся. Тем вечером мой отец с коллегами пошли пить, чтобы залить свое горе, а потом мой отец привел некоторых из них к нам домой, познакомить с семьей. — Буш помолчал. — Мой отец и его друзья тогда сильно напились, все они были в очень плохом настроении. Среди гостей был Эрхард Шмельц. Они все сидели за столом в нашей кухне и ели суп с хлебом, рассуждая о безнадежном положении Германии. Я сидел с ними. Насколько я помню, Шмельц был спокойным человеком. Он был на заводе начальником цеха. Трудолюбивый и надежный. Потеря работы привела его в отчаяние. За столом он начал говорить о национал-социалистах. Большинство наших гостей были сторонниками коммунистов или социалистов. Мой отец не интересовался политикой. А Шмельц сказал, что собирается поддерживать национал-социалистов и будет вступать в их партию. Он считал, что они — единственная надежда Германии, и стал уговаривать моего отца и всех остальных примкнуть к нацистам. Когда они отказались, Шмельц попытался заинтересовать меня. Я был тогда очень молод, и энтузиазм Шмельца меня заразил, как и тот факт, что он был знаком с Гитлером и во время Первой мировой войны служил вместе с ним и некоторыми другими высокопоставленными нацистами. Через неделю я подал заявление на вступление в партию, и меня приняли.

— Вы часто виделись со Шмельцем?

Буш покачал головой.

— После той ночи я не видел Эрхарда Шмельца по меньшей мере год. В партию я вступил без его помощи, не он меня рекомендовал. Мы с ним не были близкими друзьями, ведь он был намного старше меня.

— Вы сказали, что он знал лично некоторых высокопоставленных национал-социалистов. С кем он был знаком?

Буш немного помолчал.

— С Гиммлером, Герингом, Борманом. А с Гитлером они были закадычными друзьями, так как служили в одном полку. Впоследствии я слышал, что сам Генрих Гиммлер дал ему рекомендацию для вступления в национал-социалистическую партию. Больше мне ничего не известно. Я никогда не слышал, чтобы Шмельц упоминал о своих связях после той ночи. Он был очень замкнутым человеком. Но от этого его положение в партии лишь упрочивалось.

— А какие обязанности были у Шмельца в партии?

Буш пожал плечами.

— Ничего важного. Он был обычным партийным функционером. Помогал на выборах, был телохранителем. Я много раз видел его на партийных съездах и в мюнхенских пивных с крупными шишками. Чаще всего с Борманом и Гитлером. Но он не был человеком, который смог бы сам подняться на вершину. По происхождению он был простым крестьянином и занимался фермерством до того, как обанкротился во время Великой депрессии. Тогда он поехал на юг, в Мюнхен, вместе со своей сестрой. Мышц у него было больше, чем мозгов. Но он был стойким и надежным партийцем.

— Шмельц носил форму?

Буш кивнул.

— Да, он носил форму. Черные ботинки, фуражку и коричневую рубашку. Стандартная форма SA.

— Вы знали, что Шмельц эмигрировал в Южную Америку, герр Буш?

— Нет, не знал. Сообщив мне об этом, вы разрешили старую загадку.

— Какую?

— В 1931 году Эрхард Шмельц исчез. Никто не знал, куда он делся. Но если то, что вы говорите, правда, тогда все становится ясно.

Помолчав, Фолькманн окинул взглядом сад, а потом повернулся к Бушу.

— Вы не знаете, по какой причине Шмельц мог отправиться в Парагвай? Если он был благонадежным членом нацистской партии, зачем ему было уезжать из Германии?

Старик печально посмотрел на Фолькманна.

— Почему это так важно, герр Фолькманн? Все это происходило более шестидесяти лет назад. Какое отношение это имеет к настоящему?

— Не знаю почему, но я уверен, что все это взаимосвязано. Вам известно, зачем Шмельц уехал в Парагвай, герр Буш?

Буш медленно покачал головой.

— Нет, не известно. Но я помню, что после его исчезновения появились всякие слухи по этому поводу.

— Какие слухи?

— Что он пошел против какой-то большой шишки в партии, и его убили. — Буш пожал плечами. — Собственно, слухов было очень много. Что его отправили выполнять особое задание. Что его на чем-то поймали, и ему пришлось покинуть страну. Что из этого правда, я не знаю. Я знаю только, что вот он был, а вот его не стало, буквально за один день. Но, учитывая то, что происходило в партии в то время, о таком человеке, как Шмельц, быстро забыли. — Буш колебался. — Вы сказали, что у вас есть фотография какой-то женщины?

— Да.

— Могу я на нее взглянуть?

Фолькманн достал из бумажника фотографию и протянул ее Бушу. Тот внимательно посмотрел на снимок.

— Вы когда-либо видели эту женщину, герр Буш? — спросил Фолькманн.

Старик поднял голову.

— Герр Фолькманн, в моем возрасте очень трудно вспоминать лица. Девушка может оказаться кем угодно. И мои глаза… боюсь, вижу я не так уж хорошо. Вы знаете, как ее звали?

Фолькманн покачал головой.

— Нет. На обороте фотографии стояла только дата. 11 июля 1931 года.

— И все?

— Да, это все.

Буш еще раз внимательно посмотрел на фотографию, а потом покачал головой.

— Боюсь, я не знаю этой девушки.

— Возможно, она была родственницей Эрхарда Шмельца?

Буш немного подумал, и в последний раз посмотрев на фотографию, пожал плечами и передал ее Фолькманну.

— Может быль. Это вполне вероятно. Я сначала подумал, что это его сестра. Но я ее часто видел, и это не она.

— Может быть, это его жена или девушка?

Буш решительно покачал головой и улыбнулся.

— Нет, это я вам точно говорю. Однозначно. Понимаете, Шмельца Казановой назвать было трудно. Он был здоровенным неуклюжим деревенщиной и всегда ужасно смущался в присутствии женщин.

Буш помолчал, а потом хотел было что-то сказать, но передумал. Фолькманн положил фотографию в бумажник, и Буш спросил:

— Вы ведь не все мне рассказали, правда, герр Фолькманн?

День начинал угасать. Солнце зашло за тучи, становилось все холоднее, а легкий ветер шелестел опавшими сухими листьями.

— Эрхард Шмельц эмигрировал в Парагвай в ноябре 1931-го, — начал рассказывать Фолькманн. — Согласно документам, он приехал в Асунсьон со своей женой, Инге, и с маленьким сыном по имени Карл. При этом у Шмельца при себе было пять тысяч американских долларов. Через два месяца он получил банковский перевод из Германии — еще пять тысяч долларов. После этого с интервалом ровно в полгода он стал получать переводы из Германии по пять тысяч долларов каждый. Сначала денежные переводы приходили от частных лиц, но после того как нацисты пришли к власти, деньги ему стали переводиться от имени государства, с использованием тайных счетов Рейхсбанка. Происходило это до самой смерти Шмельца в Асунсьоне в 1943-м. После этого деньги получала его жена. До февраля 1945-го, именно тогда переводить деньги перестали. — Фолькманн запнулся. — Мне бы хотелось выяснить, почему Шмельц получал эти деньги, герр Буш. Это может и не иметь никакого отношения к делу, над которым я работаю, но мне все равно необходимо это выяснить. Это часть загадки.

Даже в сумеречном свете Фолькманн увидел, что старик снова побледнел. Он отрыл рот, словно собираясь что-то сказать, но тут же закрыл его.

— Что-то не так?

Буш поколебался, а потом медленно покачал головой.

— Да нет.

— Что-то из услышанного вас удивило?

Помолчав немного, Буш сказал:

— В общем-то, все, что вы рассказали об Эрхарде Шмельце, меня удивило.

Он отвернулся и стал смотреть на сад, а потом посмотрел на Фолькманна. Лицо у него было бледным как мел.

— Вы знаете, кто пересылал Шмельцу деньги из Германии?

— Понятия не имею. Но это должен быть человек, обладающий властью, поскольку был задействован Рейхсбанк.

— Могу я задать вам прямой вопрос, герр Фолькманн?

— Конечно.

— По вашему мнению, почему ему пересылались деньги?

Фолькманн покачал головой.

— Не имею ни малейшего представления. — Он взглянул на Буша. — Но вас ведь удивляет, что Эрхарду Шмельцу пересылали столь крупные суммы?

— Конечно. Он не был богатым человеком. По крайней мере, в то время, когда я его знал. И я представить себе не могу причину, по которой он мог получать такие суммы.

— Как вы думаете, возможно ли, чтобы Шмельц получал деньги для кого-то, кто решил тайно вывезти сбережения из страны? Для кого-то из высокопоставленных партийных чинов?

Буш немного подумал, а потом сказал:

— Это возможно. Когда я после войны работал в «организации Гелена», мы сталкивались с подобной информацией. Немцы, живущие за границей, помогали нацистам переводить деньги на тайные банковские счета. Но, в основном, это происходило в конце войны, когда все знали, что поражение неизбежно. До войны такого не бывало. К тому же большинство нацистов имели счета в Швейцарии.

— Вы никогда не слышали, чтобы имя Эрхарда Шмельца упоминалось в связи с этим?

— Нет, герр Фолькманн, не слышал.

Фолькманн посмотрел на старика. Казалось, того что-то обеспокоило, но он молчал, приподняв бровь.

Наконец Фолькманн сказал:

— И последний вопрос, герр Буш. Когда вы были офицером разведки, служили в Абвере, вы были знакомы с кем-либо из офицеров Лейбштандарта СС?

— С некоторыми был знаком.

— Вам ничего не говорят имена Генрих Раймер или Лотар Кессер?

— Они были офицерами Лейбштандарта?

— Да, оба. Первый в 1944 году имел звание майора, а второй был генералом.

Буш немного подумал.

— Генриха Раймера я не знаю. Я не припоминаю офицера Лейбштандарта с такой фамилией. О Лотаре Кессере я, кажется, что-то слышал, но только вскользь. Лично я не был с ним знаком.

— Вы что-нибудь слышали о Бранденбургском завете?

Вздрогнув, Буш резко повернулся и уставился на Фолькманна.

— Это как-то связано с тем, о чем мы говорим?

— Скажем так: это каким-то образом перекликается с темой нашего разговора. А вы что-то об этом слышали?

— Слышал.

— И что это такое?

— Да просто нацистская пропаганда, герр Фолькманн.

— Что вы имеете в виду?

— В конце февраля 1945-го, за два месяца до окончания войны, в Берлине якобы прошло собрание в подвалах рейхсканцелярии, недалеко от Бранденбургских ворот. Собрание должно было быть сверхсекретным, но в Абвере вскоре об этом поползли слухи. Говорят, на нем присутствовали самые преданные Гитлеру эсэсовцы. В основном из Лейбштандарта СС, то есть его охрана. Люди, которым, как он считал, можно доверять. Они уже знали, что поражение неизбежно, но никто не осмеливался говорить об этом вслух. Вместо этого шел разговор о перегруппировке войск и продолжении войны. Говорили, что Бранденбургский завет — это идея, предложенная Генрихом Гиммлером и одобренная Гитлером.

— И что же это за завет?

— Герр Фолькманн, это всего лишь пропагандистский трюк, уверяю вас.

— И все же расскажите мне об этом.

— В том случае, если Рейх проиграет, золотой запас, хранящийся в Рейхсбанке, и сбережения эсэсовцев необходимо было тайно переправить в Южную Америку, а также спрятать в разных местах в Германии. Предполагалось, что, когда наступит подходящее время, нацистское движение возродится. Можно сказать, что это был тайный план по возрождению нацистской партии. — Буш помолчал. — Услышав об этом плане, мы в Абвере только посмеялись. Учитывая, сколько всего нам обещали в конце войны, мы знали, что это пустые слова. Глупая надежда отчаявшихся людей, герр Фолькманн. Это как история с Геббельсовским отрядом «Вервольф», партизанской армией, которая должна была дестабилизировать ситуацию в Германии после оккупации ее союзными войсками. — Буш посмотрел на Фолькманна. — Кроме того, Бранденбургский завет не имел последствий. Естественно, золото и прочие средства были переправлены в Южную Америку после войны, но они нужны были лишь для того, чтобы обеспечить долгую счастливую жизнь избранным, которые наслаждались комфортом и безопасностью до конца своих дней. Но, судя по суммам, полученным Шмельцем, да и времени их получения, нет повода считать, что он может быть связан с этим заговором, не так ли?

Фолькманн кивнул.

Повисла тишина. В саду становилось все холоднее, и Буш, наконец, взглянул на часы и медленно поднялся.

— Боюсь, что вынужден попросить вас покинуть мой дом, герр Фолькманн. У меня дела.

Встав, Фолькманн сказал:

— Спасибо вам за помощь.

Они прошли через дом, и когда они подошли к входной двери, Буш спросил:

— Как вы думаете, герр Фолькманн, в страну контрабандой ввозилось золото?

— Не знаю, герр Буш.

Улыбнувшись, Буш внимательно посмотрел на Фолькманна.

— Я не стал бы зацикливаться на Бранденбургском завете, о котором вы меня спрашивали, герр Фолькманн.

Фолькманн кивнул. Буш явно собирался еще что-то сказать, но колебался.

— Еще кое-что. Я не знаю, важно ли это, и, собственно, намеревался рассказать вам об этом раньше, но мы как-то ушли от этой темы. — Старик помолчал, а Фолькманн выжидающе смотрел на него. — Эрхард Шмельц. Вы сказали, что он поехал в Южную Америку с женой и ребенком.

— Так указано в документах, хранящихся в Асунсьоне.

— А как звали ребенка?

— Карл.

— Когда он родился?

— Согласно документам, за четыре месяца до приезда Шмельца в Парагвай.

Буш резко помотал головой.

— Герр Фолькманн, это не могла быть жена Эрхарда Шмельца. И это не мог быть его ребенок.

Фолькманн с изумлением уставился на старика.

— Почему?

— Потому что Эрхард Шмельц не был женат, герр Фолькманн. По крайней мере, в Германии. И детей у него, насколько мне известно, не было. А женщина, которая эмигрировала с ним в Южную Америку, должно быть, его сестра. Я думал, что это она запечатлена на фотографии, но это не так. Сестру его звали Инге, я ее помню. Она была очень некрасивой, просто неуклюжая деревенская женщина, которая так и не вышла замуж и не родила ребенка. Она жила с братом и вела домашнее хозяйство. Она исчезла одновременно с Эрхардом Шмельцем. — Буш сокрушенно покачал головой. — Так что ребенок, которого они забрали с собой в Парагвай, не был их сыном.

Глава 42

Около 5:30 Фолькманн доехал до Шлира, а через двадцать минут он оставил позади Хундхам. Его «форд» быстро мчался по пологим холмам Вендельштайна.

Он сверился с планом Мольке. До Хундхама вела проселочная дорога. Согласно карте, монастырь находился в восьми километрах от города, на северо-восток от Вендельштайна. Ему нужно было свернуть на Вальдвег.

Холмы вдалеке были покрыты снегом, а на дороге было много машин, ехавших из города. Проехав минут десять по оживленной трассе, Фолькманн свернул возле дорожного указателя с надписью «Вальдвег».

Дорога не была освещена, да и вообще была заброшенной, и Фолькманн ехал с осторожностью, то и дело поворачивая, пока она не закончилась. Казалось, дорогой не пользовались. С обеих сторон росли высокие ели. В конце дороги он увидел узкий гранитный мост, а за ним массивные деревянные створки монастырских ворот в высокой каменной стене.

Оставив фары включенными, он выбрался из машины и, повинуясь инстинктивному порыву, открыв бардачок, вытащил «беретту» и сунул ее в карман, прихватив также фонарик и батарейки к нему. Стены, окружавшие старый монастырь, были все еще крепкими, хотя песчаник, из которого они были сложены, кое-где потрескался и осыпался. Над старинными деревянными воротами было прикреплено металлическое распятие, изъеденное ржавчиной, пятна которой расползались по светлому песчанику. В центре ворот было окошко. Фолькманн выключил фары и включил фонарик.

Стоя в тишине, он посветил в окошко на воротах. Он толкнул створку ворот, и она со скрипом распахнулась. Он вошел внутрь, очутившись в просторном мощеном дворике. Разгоняя фонариком тени, он осмотрел аркаду, уходящую влево и вправо от ворот. Луч света выхватывал древние заржавевшие тележки и кучи строительного мусора.

За двориком находилось какое-то здание, его крыша была выше монастырских стен. Рядом возвышалась колокольня.

Он пошел налево.

Воняло экскрементами, местами булыжники были разбиты. Под аркой оказалось несколько дверей. Одна дверь повисла на сломанных петлях, открывая проход, и Фолькманн вошел внутрь. Помещение напоминало кабинет. Он обнаружил там остатки старой мебели — сломанный стул и тяжелый деревянный стол. Воняло гнилым деревом. Постояв там немного, он почувствовал, что вонь становится невыносимой, и вышел из помещения.

Пройдя несколько метров, он оказался в другом дворике. Полуразрушенная каменная дорожка окружала пространство, когда-то бывшее крошечным садом. Теперь там торчали засохшие фруктовые деревья. В центре он увидел полуразвалившийся фонтан, его чаша была наполнена дождевой водой. Фолькманн стоял в лунном свете, направляя луч фонарика в разные стороны, пока не увидел еще одно здание и башню на противоположном конце сада.

Это была маленькая церквушка с колокольней, нефом и крошечным алтарем. Дверь в ризницу была приоткрыта, а над дверным проемом нависали густые заросли плюща. Луч фонарика бегал по изгибам засохших переплетенных стеблей. Фолькманн толкнул дверь, и скрип эхом разнесся вокруг, словно раскат грома. Высоко над полом были окна с разбитыми витражами, сквозь которые проникал тусклый лунный свет. Местами роспись на стенах облупилась, а сбоку стояла старая церковная скамья.

Здесь тоже ощущался запах гнили и разложения, и Фолькманн уже собирался выйти, когда луч фонаря поймал мелькнувшую на стене слева тень. Направив луч света на то место, Фолькманн увидел, что там начинается лестница. Каменные ступеньки вели вниз, в темноту. Фолькманн осветил стены и ступеньки, но ничего не смог рассмотреть.

Он медленно пошел вниз и вскоре очутился в подвале под церковью. Ступеньки заканчивались перед большой деревянной дверью. Схватившись за ржавую дверную ручку, Фолькманн повернул ее. Дверь легко поддалась, но проржавевшие петли громко заскрипели.

За дверью оказался большой склад.

У стен были сложены мешки с плиткой и цементом, а в углу рядком стояли банки с краской. Присев на корточки, Фолькманн стал рассматривать упаковку стройматериалов. Они оказались свежими, и их там было очень много. Встав, он услышал какой-то звук.

Он замер на месте.

Наверху раздавались шаги.

Достав из кармана «беретту», он снял пистолет с предохранителя. Звук, казалось, доносился из церкви.

Он ступил на лестницу, на первой же ступеньке выключив фонарик. Оказавшись наверху, он выглянул в освещенное лунным светом помещение церкви, но ничего не увидел и не услышал.

Через минуту он снова услышал шум, на этот раз справа, там, где он вошел в ризницу. Казалось, кто-то шел по мостовой.

Взяв «беретту» наизготовку, он пошел в темноту. Дойдя до входа в ризницу, Фолькманн остановился и прислушался. Дверь была немного приоткрыта, изнутри доносился еле слышный скрежет.

Чувствуя, как пот стекает по лбу, он тихо подошел к двери вплотную и в этот момент снова услышал скрежет, а потом шаги.

Сжимая в руке «беретту», Фолькманн включил фонарик и быстро вошел в помещение, освещая стены, пытаясь найти мишень.

Здесь было тихо и пусто.

Он увидел еще одну дверь. Выглянув наружу, Фолькманн обнаружил еще один сад, намного больше первого. Перед ним было четыре арки, последняя из которых терялась во тьме. Фолькманну удалось разглядеть накрененные темные надгробия, слабо освещенные луной.

Он снова услышал шаги, на этот раз очень медленные. Звук эхом отдавался под сводами церкви.

Снова включив фонарик, он осветил аркаду и увидел темную фигуру, идущую по саду. Фигура спряталась в тени, и он услышал эхо шагов по мостовой.

Фолькманн помчался в первый сад, ведущий к главным воротам, держа «беретту» наготове и, выбежав во двор, увидел ту же фигуру между арками.

В этот самый момент человек замер, обернулся и дважды выстрелил. Все это произошло мгновенно. Пули ударились в стену за спиной Фолькманна, и тот отпрянул в тень.

Быстро подняв «беретту», он трижды выстрелил в темноту и услышал, как пули входят в песчаник и ударяются о мостовую, но человек уже исчез, и когда затихло эхо выстрелов, Фолькманн услышал звук удаляющихся шагов.

Внезапно взревел двигатель машины и раздались еще два выстрела. Через мгновение хлопнула дверца машины и послышался визг шин.

Фолькманн подбежал к монастырским воротам и, выскочив наружу, увидел, как меркнет свет фар удаляющейся машины. Предчувствуя неладное, он подбежал к «форду» и увидел, что у него прострелены две передние шины.

Громко выругавшись, он посмотрел вслед машине, но в гуще деревьев разглядел лишь красный свет габаритных огней, а потом и этот свет померк.

Только через час он доехал до автосервиса на автобане — пришлось ехать на одной спущенной шине после того, как вторую он заменил. Еще полчаса прошло, пока ему ставили две новых шины. Он дал десять марок чаевых раздраженному механику. К тому времени, когда он мог ехать, было уже почти девять, но Фолькманн снова отправился в монастырь, чтобы еще раз там осмотреться. На этот раз он оставил автомобиль в полукилометре от монастыря. Он пошел к монастырю пешком, взяв с собой фонарик и запасные батарейки.

На гравиевой дорожке были видны следы шин — пытаясь скрыться, водитель слишком резко рванул с места. Кроме этого Фолькманн не заметил ничего необычного. Он обошел вокруг монастыря, а потом зашел внутрь. Остановившись у каменного мостика, он увидел, что по канаве, окружающей монастырь, течет ручей.

Судя по всему, территория монастыря занимала несколько акров и была обнесена стеной из песчаника. Несмотря на возраст, здание все еще было в хорошем состоянии. Ни в монастыре, ни в надворных постройках, ни в саду не было ничего необычного, и Фолькманн задумался, почему же именно это место упоминалось в записной книжке Кессера.

Посветив фонариком под арку, откуда стрелял незнакомец, Фолькманн попытался найти там гильзы, но их не было. Кто бы ни стрелял в него, он пользовался револьвером, а не автоматическим оружием.

Потом Фолькманн прошелся по старому кладбищу, освещая проходы между надгробьями. Большинство захоронений были сделаны до войны, да и самой свежей могиле было лет двадцать, и Фолькманн догадался, что это кладбище некогда принадлежало монастырю. Следов свежевскопанной земли ему обнаружить не удалось, и ни одна из могил не была разрыта.

Фолькманн поехал в обратном направлении, к Аугсбургу. Он дважды останавливался, чтобы выпить кофе и проверить, не следят ли за ним, но хвоста не было; в этот час движение на автобане было слабым, и Фолькманн заметил бы слежку.

Он подумал о человеке, стрелявшем в него. Это был человек Кессера или сотрудник Ландесамта? Впрочем, если бы этот человек был из Ландесамта, он действовал бы иначе, не стрелял бы в него и не простреливал бы шины. Так что это мог быть только человек Кессера. Фолькманн проверял, нет ли за ним слежки, всю дорогу от Страсбурга до Аугсбурга, и хвоста точно не было. А о том, что он едет в Дахау, знала только Эрика.

Когда он ехал из Дахау, он глубоко задумался и не проверял, не следят ли за ним, а ведь стоило последовать совету Ивана Мольке!

Домой он приехал под утро — в три часа. Эрика спала на его кровати, бра было включено. Волосы девушки разметались по подушке. Он простоял пару минут, глядя на ее лицо и думая обо всем, что с ним случилось. Теперь он не знал, разумным ли было ей довериться.

Выключив свет, он закрыл дверь, пошел в кухню и налил себе скотча. Выпив полстакана одним глотком, он направился в гостиную. К телефонному аппарату была прислонена записка.

«Звонил Андре. Просил перезвонить».

Он позвонил дежурному офицеру, и француз сонно с ним поздоровался.

— Ну как, повезло с именами?

— Зависит от того, что понимать под везением, Джозеф. Три имени, которые ты назвал, — Хенкель, Траутман, Клее — в нашей базе не значатся. Был один Франц Хенкель, но он голландец и разыскивался за контрабанду наркотиков. Я попытался проверить по всем критериям поиска, но не нашел ни одного из них. Так что я попытался кое-что разузнать в немецком отделе, как ты и просил.

— И?

— Они сработали очень быстро. Хотели узнать, есть ли у нас что-то по этим именам и в чем, собственно, дело. Я сказал, что не знаю и что у меня просто есть список имен, которые нужно проверить.

— И что сообщили немцы?

— Если ошибки нет, все эти люди были убиты в течение прошлого полугодия.

— Как их убили?

— Хенкеля сбила машина, но возникло подозрение, что это было умышленное убийство. Это произошло полгода назад. Клее и Траутмана застрелили. Клее четыре месяца назад, а Траутмана пять. Ни одна из жертв не была связана с преступным миром. Все они — мужчины среднего возраста, представители среднего класса, обычные люди. Ни свидетелей, ни подозреваемых. Никого не арестовали и не привлекли к ответственности. Вот почему немцы так заинтересовались, не знаем ли мы что-нибудь. — Француз помолчал. — Ты что-то накопал, Джо?

— Я еще не знаю, Андре. — Во время разговора он делал пометки в записной книжке, лежавшей рядом с телефоном. — Что-то еще?

— Кое-какие детали. Хенкель и Траутман родом из Эссена, Клее из Роштока. Хенкель был офицером армии бундесвера, служил в звании майора. На момент убийства ему было пятьдесят два года. Был женат, двое взрослых детей. Траутман был бизнесменом, на год старше, разведен. Клее был госслужащим, его перевели в Восточную Германию после падения Стены. Женат, детей нет. На момент смерти ему было сорок восемь лет. Вот, собственно, и все. Если ты хочешь почитать отчеты об убийствах, необходимо запросить их в Федеральной полиции Германии.

— А связь какая-то между этими тремя есть, Андре?

— Я задал этот вопрос, когда обращался в немецкий отдел. Кроме того, что их всех убили, нет никакой связи, о которой немцы из DSE знали бы, но они очень заинтересованы в том, чтобы это выяснить. Ну что, помогло тебе это?

— Не знаю, Андре, но это уже кое-что. А что насчет женщины, Ханны Рихтер?

— В университете не работают в выходные, но я узнал в Федеральной полиции Альтштадта домашний телефон ректора Штудгартского университета и позвонил ему. Тот эту женщину вспомнил. Лет десять назад она вышла на пенсию и переехала — она теперь живет возле озера Николасзее, недалеко от Берлина, откуда ее семья родом. У ректора в старой записной книжке был ее адрес, но телефона не оказалось, так что я попросил оператора узнать его. Она там зарегистрирована, и я получил ее номер телефона и адрес. Говорить?

Фолькманн записал и номер телефона, и адрес.

— Спасибо за помощь, Андре.

— Нет проблем, обращайся. И передавай приветик своей девушке. Мы с ней очень миленько пообщались.

Он сидел на диване и пил скотч, анализируя информацию, которую раздобыл для него француз.

Несомненно, эти убийства были связаны с Кессером, но непонятно было, по какой причине эти трое были убиты. Имена в записной книжке Кессера были уликой, даже если он работал на государство. Этот список его компрометировал, и следующим шагом должно было стать задержание Кессера, но для этого необходимо было обратиться в немецкий отдел.

Части головоломки по-прежнему не хотели складываться в одно целое. Эти трое — Хенкель, Траутман, Клее — были представителями среднего класса, и занятия у них были обычными. Так же было и с Раушером, и с той женщиной, Геддой Пол. Все они были людьми среднего возраста, и единственное, что их объединяло, кроме социального положения, — так это тот факт, что все они родились в период, когда у власти были нацисты, но вряд ли это о чем-то говорило.

Фолькманн прилег на диван и задумался о человеке, оказавшемся во дворе монастыря. Он на своей машине мог следовать за ним по автобану, а потом ехать на некотором расстоянии по дороге на Вальдвег с выключенными фарами. Скорее всего, именно так и было.

Вытащив из «дипломата» кассету, он вставил ее в магнитофон. Он долго молча сидел на диване, куря сигарету, а потом надел наушники и нажал на кнопку воспроизведения записи.

Он слушал эту кассету уже раз пять-шесть, но все равно вслушивался в голоса в темноте, помня каждое слово, каждую смену интонации.

— Что с кораблем?

— Груз заберут из Генуи, как мы и договаривались.

— А итальянец?

— Его нужно будет устранить, но я хочу удостовериться, что груз не вызовет никаких подозрений. Лучше подождать, пока Бранденбург заработает. А потом мы разберемся с ним, как и с другими.

Пауза.

— Те, кто говорит о своей лояльности… Мы должны быть в них уверены.

— У меня есть подтверждение их надежности. К тому же их родословные безупречны.

— А турок?

— Тут я проблем не вижу.

— А эта девушка… вы абсолютно уверены, что мы можем на нее положиться?

— Она нас не подведет, я вас уверяю. — Еще пауза. — Изменений в списке имен нет?

— Их всех нужно убить.

Чувствуя, как тело становится тяжелым от усталости, он выключил магнитофон и снял наушники. Встав, он подошел к окну и выглянул во двор. Там никого не оказалось, на стоянке не было незнакомых машин. Он услышал, что девушка ворочается во сне, а потом опять стало тихо.

В гостиной было тепло, и он решил спать на диване, так как слишком устал и не хотел идти в спальню, будить девушку и разговаривать с ней сейчас. Он был совершенно сбит с толку.

Болела голова. Он лег. Закрыв глаза, он стал массировать виски и попытался ни о чем не думать, но голоса на кассете снова и снова звучали у него в голове. Что же это за груз? Кто такой этот итальянец? И турок? Кого нужно было убить? Людей из списка в записной книге Кессера?

И о какой девушке шла речь? Отец Эрики был офицером Лейбштандарта, как и Царкин, как и отец Кессера, а она была знакома с Винтером. Фолькманн покачал головой. Ему хотелось верить девушке, верить тому, что она говорит, но у него зародилось сомнение, и он не мог его игнорировать.

Лампа на кофейном столике была включена. Он, находясь на грани сна и яви, думал о фотографиях на стенах блокхауза в Дахау: белые тела, уложенные рядами под солнцем, большие темные глаза мертвой женщины, прижимавшей к груди мертвую девочку, и ухмылка на лице эсэсовца, глядящего на нее.

Он закрыл глаза, пытаясь стереть эти образы из памяти, но последней мыслью, мелькнувшей в его мозгу перед тем, как заснуть, была фраза с кассеты.

У него в голове словно что-то щелкнуло.

Это было так очевидно, что он удивился, почему это не пришло ему в голову раньше.

Он стряхнул с себя сонное оцепенение. Сердце бешено колотилось в груди, а мозг работал в полную силу. Кое-что он не догадался проверить, а ведь это было так очевидно! Он нервничал. Сразу же предпринять что-либо он не мог, надо было ждать утра, когда можно будет связаться с Берлином. Однако, возможно, на этот раз во тьме забрезжил свет.

Глава 43

Через три часа он проснулся, принял душ, побрился и поехал на работу. Девушка по-прежнему спала, и он оставил ей записку, что вернется к полудню.

Государственные учреждения в Германии, как правило, работают с восьми до четырех, так что ровно в восемь утра он позвонил в Берлинский центр документации. Он попросил позвать к телефону Максвелла, и когда тот взял трубку, выяснилось, что у него мягкий американский говор.

Фолькманн объяснил, что Тэд Биркен посоветовал ему связаться с Максвеллом лично, если потребуется какая-либо информация, хранящаяся в Центре. Максвелл слегка опешил, когда Фолькманн назвал ему целый список имен и затребовал всю необходимую информацию.

— Да что там у вас в DSE такое происходит, что вы все время эти имена проверяете, Фолькманн? К нам постоянно идут запросы из Страсбурга, не считая запроса, переданного через Биркена.

— Да, сейчас мы действительно работаем над этим, мистер Максвелл. Еще ничего наверняка не известно. Как вы думаете, вы сможете узнать то, о чем я вас прошу?

Максвелл вздохнул.

— Ну, думаю… ну, в общем-то да… Но это займет некоторое время.

— Сколько?

— День-два. Понимаете, у нас не хватает сотрудников. И скоро Рождество. Все делается медленнее. Вас не устроит, если мы сделаем это после праздников?

— Я понимаю, что я многого прошу, но это очень важно. Информация мне нужна сегодня. Как думаете, справитесь?

Максвелл опять вздохнул.

— Это зависит от того, повезет ли мне. Проверять придется очень много. Вы ведь ищете связь между всеми этими людьми, верно? Где все они находились в указанный период. Были ли у них дети, как их звали и когда они родились.

— Да, именно так.

Максвелл глубоко медленно вдохнул и выдохнул.

— Необходимо просмотреть огромное количество личных дел, чтобы найти то, что вам нужно. Вы это понимаете? А вы дали мне только имена. Ни дат рождения, ни званий.

— Да, я понимаю, мистер Максвелл, но, как я уже говорил, это очень важно.

Максвелл помедлил, а потом сказал:

— Хорошо, будем исходить из того, что есть. Посмотрим, что я смогу сделать. Не буду обещать, что проработаю их все.

Поблагодарив Максвелла, Фолькманн положил трубку, а потом решил позвонить еще и Ханне Рихтер, которая жила возле Николасзее.

Трубку взяла женщина, которая сказала, что фрау Рихтер нет дома и что вернется она позже. Фолькманн назвался, оставил свой номер телефона и попросил передать Ханне Рихтер свою просьбу позвонить ему.

Ее звонок раздался через час. Голос женщины был глубоким, звучал властно. Она сказала, что ее зовут Ханна Рихтер.

— А в чем, собственно, дело, герр Фолькманн?

Фолькманн сообщил, что работает в DSE, и объяснил, как он получил ее координаты, как узнал о том, что она работала на немецкое правительство во время судебных процессов над нацистами, будучи экспертом по нацистскому периоду. Фолькманн сказал, что работает над одним делом и ему нужна помощь. Спросил, не могла бы она взглянуть на фотографию молодой женщины, сделанную в 1931 году. Он также рассказал ей о нацистской повязке на рукаве мужчины на фотографии и спросил, не сможет ли она установить личность женщины или порекомендовать ему кого-то, кто мог бы помочь.

— Это официальный запрос?

— Да.

— Вы пытаетесь выследить кого-то из нацистов?

— Нет, фрау Рихтер. — Он объяснил, что не может вдаваться в подробности, но что ее помощь ему крайне необходима.

— Мы говорим о весьма отдаленном периоде времени, герр Фолькманн.

Он спросил, можно ли приехать к ней завтра, но женщина сказала, что это невозможно.

— Вы очень неудачно выбрали время, герр Фолькманн. Завтра утром я еду в Лейпциг к друзьям и не вернусь до конца праздников. Кроме того, я давно отошла от дел.

— Возможно, я чересчур настойчив, фрау Рихтер, но я мог бы прилететь в Берлин этим вечером.

— Это действительно настолько важно?

— Да, очень. И мне нужна ваша помощь.

— Вы не знаете, кем могла быть эта женщина?

— Вероятно, жена или подруга старшего офицера СС или одного из нацистских функционеров. Но это лишь моя догадка. Фотография была сделана в 1931 году.

На другом конце провода вздохнули.

— Герр Фолькманн, вам, вероятно, сказали, что я эксперт по нацистскому периоду. Но мои знания не настолько всеобъемлющи, чтобы содержать информацию о каждой подружке каждого нациста. Кроме того, вы говорите о событиях, происходивших за два года до того, как нацисты пришли к власти, вы ведь это понимаете?

— Я прекрасно все понимаю, фрау Рихтер, — продолжал настаивать Фолькманн, — но если бы вы могли хотя бы взглянуть на фотографию…

Женщина помолчала некоторое время, а потом обреченно вздохнула.

— Хорошо, герр Фолькманн. Давайте-ка я вам расскажу, как проехать к моему дому.

Фолькманн заказал билет до Берлина и обратно. Все билеты на самолеты, вылетающие из Франкфурта, были раскуплены, но было довольно много мест на шестичасовой рейс из Штудгарта, до которого был час езды. Около двух Фолькманну позвонил Максвелл.

Фолькманн внимательно выслушал то, что сообщил ему директор центра документации, делая пометки в своей записной книжке. Закончив, американец спросил у Фолькманна:

— Вы все еще там?

— Да, я здесь.

— Эта информация вам хоть как-то помогла?

Фолькманн улыбнулся.

— Думаю, можно и так сказать.

— А теперь не могли бы вы рассказать мне, в чем, собственно, дело? Или это секретная информация?

— Мне нужно кое-что проверить в WASt, но как только я все буду знать наверняка, я вам сообщу. Да, еще одно, мистер Максвелл…

— Что?

— Счастливого вам Рождества.

— И вам того же.

Фолькманн положил трубку, еще раз пробежал взглядом то, что пометил в записной книжке, и начал звонить по телефону.

Около получаса он собирал всю необходимую информацию. Положив наконец трубку после получаса телефонных переговоров, Фолькманн ощутил, что пот стекает у него по спине.

Когда он приехал домой, его сердце все еще билось учащенно. Эрики не было, но она оставила записку, что пошла в парк погулять.

Подъехав к парку, он вышел из машины. Она гуляла недалеко от озера, и они сели на одну из лавочек. Он рассказал ей обо всем, что произошло вчера. Ее очень удивило то, что он рассказал ей о Буше и о происшедшем в монастыре.

— Кто бы в меня ни стрелял, я не думаю, что меня собирались убить. В меня легко было попасть, но он стрелял мимо. Кроме того, есть еще одна странность.

— Какая?

— В этом месте у меня возникло чувство, словно я там уже бывал. Ну, не именно там, но в похожем месте.

— Что ты имеешь в виду, Джо?

— Не могу объяснить. Что-то вроде дежа-вю.

Она протянула руку и коснулась его лица.

— Скажи мне, что будешь осторожен. Меня все это пугает. Что произошло с сотрудниками Мольке? Как ты думаешь, все это взаимосвязано? Ты считаешь, что это те же люди?

— Возможно.

— Ландесамт?

— Если Кессер по-прежнему работает в каком-то ящике, то это может быть одно из их спецподразделений.

— Ты считаешь, что они его защищают?

— Это возможно, но я не уверен.

Он сказал ей, что летит в Берлин, чтобы встретиться с женщиной по имени Ханна Рихтер, и объяснил, кто она такая.

— Она может помочь установить личность женщины на фотографии, а если ей это не удастся сделать, то порекомендует кого-нибудь из специалистов.

— Этот старик, Буш, не мог ошибаться по поводу Эрхарда Шмельца и того мальчика? Я имею в виду, что ребенок не был сыном ни Шмельца, ни его сестры.

— Буш был в этом убежден. И, как ты сама сказала, его сестра была слишком старой для того, чтобы родить ребенка. Вопрос в том, чей же это сын, если не Шмельца?

— Как ты думаешь, важно ли то, что Буш рассказал тебе об этом Бранденбургском завете?

Фолькманн заглянул ей в глаза.

— Да.

Девушка нахмурилась.

— Но почему ты так думаешь, Джо?

Его взгляд притягивали глубокие синие глаза, ее очаровательное лицо. Он не знал, рассказывать ли ей обо всем, но наконец решился.

— Видишь ли, Эрика, я попросил сотрудников Берлинского центра документации кое-что для меня проверить. Во-первых, то, что касается Лотара Кессера. Согласно его послужному списку, он в конце войны был генералом СС. Лейбштандарта СС. Он был откомандирован в Берлин в то время, когда этот завет, по словам Буша, обсуждался людьми из Лейбштандарта СС. Значит то, что Кессер говорил Любшу, скорее всего, основывается на реальных событиях. — Он посмотрел на девушку. — Я попросил Центр проверить еще семь имен.

— Каких имен?

— Имен из записной книги Кессера. Траутман, Клее, Хенкель. И другие имена. Имена людей, которых Любша просили убить. Массов, Гедда Пол и Раушер.

— Но зачем берлинскому Центру документации проверять эти имена? Только отец Раушера был нацистским офицером.

— На кассете было одно слово. Собственно, Любш тоже об этом упоминал, рассказывая о Кессере. Родословная. Это первое. Но я обо всем догадался, когда вспомнил фотографию из Чако. Нацистская повязка на рукаве мужчины… — Фолькманн сделал паузу. — Это было единственное, что их связывало, кроме того, что они все были людьми примерно одного возраста и представителями среднего класса. А судя по информации, полученной из Центра документации, между всеми ними существует связь. Массов, Раушер, Пол, Траутман, Клее, Хенкель.

— Какая связь? Все эти люди не были нацистами, Джо. И все они были слишком юны, чтобы служить в армии во время войны.

— Я говорю не о них, я говорю об их родителях. Отец каждого из них был офицером Лейбштандарта СС, все эти эсэсовцы оказались в Берлине перед концом войны. В то время, когда был составлен завет.

— Но почему ты так уверен?

— Три человека, которых Кессер хотел убить, — Массов, Раушер и Пол. Видишь ли, Эрика, было три офицера Лейбштандарта с такими фамилиями. Все они имели звание штандартенфюрера, то есть майора. То же самое касается и трех человек из списка Кессера: Траутман, Клее, Хенкель. Было три офицера Лейбштандарта с такими фамилиями, все в звании майора или выше. И все они находились в Берлине или неподалеку в тот отрезок времени, о котором говорил Буш. Я полагаю, что все они подписались под заветом. А теперешние жертвы убийц — дети тех офицеров.

— Но ведь сотни офицеров, должно быть, носили такие фамилии. Почему ты думаешь, что убитые — дети тех самых офицеров?

— В деле каждого офицера СС имелась запись о том, женат ли он и есть ли у него дети. Там же указывались имена и даты рождения жен и детей. Имена всех, кого хотел убить Кессер, то есть Массова, Раушера и Пола, были внесены в личные дела их отцов. Получив эту информацию, я позвонил Вальтеру Массову в Берлин. Его отец был офицером Лейбштандарта. Его осудили и приговорили к тюремному сроку за военные преступления. Возможно, именно поэтому Вальтер Массов стал либеральным политиком и помогает людям, пострадавшим от нацистов. Он пытается расплатиться за грехи своего отца. Кроме того, я позвонил детективу из Фридрихсхафена. Он подтвердил, что отец Гедды Пол был офицером Лейбштандарта.

— А Герберт Раушер?

— В Центре документации было личное дело некоего Вильгельма Раушера, майора Лейбштандарта. Я проверил его имя по базе WASt и узнал, что его взяли в плен русские во время битвы за Берлин в апреле 1945-го. Впоследствии его отправили в лагерь для немецких военнопленных, расположенный в Сибири. Считается, что там он и умер. Это наверняка тот же самый Раушер. Есть информация, что он жил в Лейпциге, а именно там родился Герберт Раушер.

Фолькманн дал девушке время осознать услышанное. Она, задумавшись, смотрела на него.

— Я не понимаю. Зачем Кессеру убивать всех этих людей? Кессер же фашист, неонацист. Зачем ему убивать Массова, Раушера, Пола и всех остальных? Зачем ему убивать детей бывших эсэсовцев?

Фолькманн покачал головой.

— Я уверен лишь в одном. Речь идет не только о смерти Руди и всех остальных. Все намного серьезнее. Какое-то давнее дело. Настолько давнее, что оно касается последних месяцев войны в Берлине, когда все эти люди поклялись в верности Гитлеру. Существует какая-то причина убийства всех этих людей. Возможно, они знали что-то, чего не должны были знать. Возможно, есть какая-то тайна, которую кто-то до сих пор пытается скрыть. И раскрытие этой тайны представляет для кого-то такую опасность, что людей, посвященных в это, убивают. Мы ведь говорим не о шести именах, Эрика. В записной книжке Кессера было много таких имен. Насколько мне известно, все эти люди мертвы. Или должны умереть. Возможно, именно об этом говорилось на кассете. Помнишь, там было сказано, что всех людей из списка необходимо убить. Вопрос только, почему. Во что были вовлечены дети этих офицеров или что они знали? Почему Кессер хотел их смерти?

— Но ведь Массова-то не убили. Ты его спросил, не знает ли он остальных?

Фолькманн кивнул.

— Я рассказал ему все, что знал. Мне кажется, его это поразило. Никто к нему не обращался, да никто и не знал о прошлом его отца, и Массову хотелось бы, чтобы так оставалось и дальше. Он не знал ни одного человека из списка, и понятия не имеет ни о каких секретах своего отца, который умер в тюрьме больше двадцати лет назад.

— Ты собираешься поговорить об этом с Фергюсоном?

— Нет, я сначала собираюсь выяснить, почему все эти люди были убиты. Что бы ни происходило, это должно быть связано с Лейбштандартом СС, вернее, со старшими офицерами Лейбштандарта. И с клятвой, которую они, по словам Буша, принесли в конце войны. Убитые дети тех офицеров имели к этому какое-то отношение. По крайней мере, мне так кажется. Возможно, это связано с грузами, которые ввозились контрабандой.

— Ты считаешь, что Родригес занимался контрабандой золота?

— Возможно. Но у меня такое ощущение, что это не обычная контрабандная операция. Необходимо будет задержать Кессера и поговорить с ним.

Девушка помолчала.

— Ты сказал, что, кроме Лотара Кессера, ты проверил семь имен. А назвал шесть. Какое последнее имя?

Он ждал этого вопроса и теперь посмотрел ей прямо в глаза.

— Это имя твоего отца. Он был откомандирован в Берлин в то же время, что и остальные. Твой отец был направлен в офицерскую школу СС в районе Лихтерфельде в январе 1945-го.

Повисла долгая тишина. Девушка, отвернувшись, смотрела на парк.

Она повернулась к Фолькманну, и он увидел упрямство на ее лице. В ее голосе звучал вызов.

— Зачем ты проверял моего отца?

— Потому что он был офицером СС, как и остальные. Потому что он мог оказаться одним из людей, о которых мне говорил Буш.

— Но ведь это же не все, правда, Джо? Ты просто не доверяешь мне и хотел увидеть мою реакцию, когда ты мне это расскажешь. И ты ведь все равно мне не доверяешь, не так ли? Хоть ты мне все рассказал? Ты смотришь мне в глаза, и я знаю, что ты ищешь там ответ. Ты пытаешься выяснить, говорю я тебе правду или лгу.

— Мне хотелось бы верить тебе, Эрика.

Девушка долго молчала, а потом сказала:

— Если бы я работала на Кессера, то зачем мне обращаться к вам? Зачем мне требовать расследования смерти Руди? Зачем, Джо? Зачем мне все это?

На это ответа у него не было.

— Джо, я почти не знала отца. Я никогда не принимала его идеи. Я не состою в праворадикальной группировке Кессера. Ты должен быть в этом уверен. Ты должен мне доверять. О том, что мой отец был в Берлине в то же время, что и остальные, и что он, возможно, даже подписался под этим заветом, я услышала от тебя впервые.

Он посмотрел на нее, вспоминая тепло ее тела, прикосновение ее рук в темноте, ощущение близости. Глядя на нее теперь, он поражался: как он мог усомниться в ней?

Подняв руку, она коснулась его щеки, в ее голосе звучала нежность, почти мольба.

— Докажи, что ты мне доверяешь, Джо. Пожалуйста!

— Как?

— Просто поверь мне. Не оставляй меня одну. Ты знаешь, что я схожу с ума, когда сижу целый день в твоей квартире одна. Возьми меня с собой в Берлин. Учитывая, что произошло с тобой и сотрудниками Ивана Мольке, так будет безопаснее.

Он помедлил, и Эрика спросила:

— Когда твой рейс в Берлин?

— В шесть.

— Ты возьмешь меня с собой, Джо?

Он по-прежнему колебался и понимал, что она за ним наблюдает. Наконец сказал:

— Я закажу тебе билет.

— Тебе нужно будет зайти на работу?

— А что?

— До выхода нам остается еще час. И я хотела бы попросить тебя еще кое о чем.

— О чем?

— Давай займемся сексом. Я по тебе соскучилась.

Она смотрела на его лицо, как бы изучая его, и он, встав, взял ее за руку, а она улыбнулась.

Она прижалась к его плечу, и они пошли через парк к дому.

И никто не заметил двоих мужчин в машине, припаркованной неподалеку, которые следили за ними, стараясь не потерять их силуэты за голыми зимними деревьями.

Глава 44

БАВАРИЯ. 22 ДЕКАБРЯ, 23:58

Внизу, в долине, Майер увидел огни небольшой тирольской деревеньки. Огромный тупоносый грузовой «мерседес» поднимался по крутой горной дороге, ведущей к горе Кальберг.

Склоны горы густо поросли лесом, местами были покрыты снегом. Дорога шла через лес. Майер свернул, и фары «мерседеса» осветили густые заросли елей на небольшом плато. Металлический шлагбаум был закрыт, над ним висел дорожный знак «Въезд запрещен». За шлагбаумом узкая дорога уходила в густой лес.

Майер остановил машину на поляне и выключил мотор. Три раза мигнув фарами, он погасил их и нажал на кнопку, чтобы опустить стекло.

В кабину ворвался резкий запах хвои и чистого морозного воздуха. Справа послышался какой-то звук, и Майер увидел, как из еловых зарослей выходит один из охранников. Там стояла маленькая деревянная сторожка, спрятанная от чужих глаз.

На груди у охранника висел пистолет-пулемет «Хеклер и Кох» МП-5К. Подойдя к машине, охранник включил электрический фонарик и посветил Майеру в лицо. Внимательно осмотрев кабину «мерседеса», он кивнул Майеру, чтобы тот проезжал.

Охранник отошел назад, к деревьям, а Майер опять включил фары. Другой охранник поднял шлагбаум и махнул Майеру рукой.

Мотор «мерседеса» взревел, и машина медленно поехала вперед.

Кессер и Майер вместе шли по гравиевой дорожке к бетонному зданию с плоской крышей. Вытащив из кармана связку ключей, Кессер открыл два врезных замка на стальной двери, выкрашенной в серый цвет. Войдя внутрь, он щелкнул выключателем, и огромное помещение наполнилось светом.

Внутри здания было невероятно холодно, поражал контраст между функциональной простотой внешнего вида здания и тем, что было внутри.

В центре помещения находилась клинообразная платформа. Пусковая установка, расположенная на платформе, удерживала под углом 45° продолговатую боеголовку, выкрашенную в серый цвет. Под платформой была бетонная яма размером три на три метра. Ее дно и боковые стенки были покрыты слоем асбеста. Майер знал, что это сделано для защиты от огня при взлете ракеты.

В плоской крыше был металлический люк, а стены здания изнутри были покрашены в серый цвет. Справа от установки стоял компьютер с системным блоком размером метр на метр. На системном блоке стоял монитор и стандартная клавиатура, а перед ним — два вращающихся кресла. От пульта управления к основанию установки тянулись кабель и тросы, которые должны были контролировать положение ракеты при запуске установки.

Рядом с компьютером на деревянном столе стоял серый телефон. Кессер открыл «дипломат» и развернул компьютерную распечатку с пометками от руки. Рядом с «дипломатом» стоял термос с черным кофе.

Кессер подвел Майера к компьютеру и сел на один из стульев перед монитором. Он щелкнул тумблером на панели управления, и монитор, мигнув, загорелся синим. На панели засветились огоньки.

— Я проверял программу, — сказал Кессер. — Все в порядке. Никаких сбоев.

— Это безопасно?

— Конечно.

Майер явно был напуган, и Кессер покачал головой.

— Боеголовка не активирована. — Он указал на экран. — Просто программа загружается. Это займет не более минуты.

Майер увидел, что экран монитора мигнул, затем по нему побежали непонятные цифры и значки. Наконец мелькание цифр прекратилось, и в верхнем левом углу экрана высветился белый курсор.

— Теперь программа запущена, — сказал Кессер, указывая на экран. — Смотри.

Он набрал серию команд, и экран опять мигнул, но на этот раз на голубом фоне появилась картинка. Майер увидел карту Германии с координатной сеткой. Голубой экран пересекали серые линии.

Кессер нажал на клавишу, и Майер услышал вверху приглушенное грохотание. Металлический люк на крыше начал открываться, в здание ворвался поток ледяного воздуха. Майер вздрогнул. Стало видно ночное небо с холодно мерцающими звездами.

Кессер снова набрал что-то на клавиатуре, и комнату наполнило электрическое жужжание мотора. Майер увидел, что серая ракета начала менять угол наклона, затем жужжание мотора прекратилось, и в комнате опять повисла тишина.

— А теперь посмотри на экран, — сказал Кессер.

Майер увидел, что на карте вокруг точки, обозначающей Берлин, появился крошечный белый круг. Белый круг помигал несколько секунд, а потом мигание прекратилось, но крут так и остался на карте.

— Наведена на цель, — пояснил Кессер. — В центре круга — точка попадания. Я могу увеличить масштаб, да ты и сам знаешь, как это все работает. Сейчас ракета направлена на район между Бранденбургскими воротами и южной стеной Рейхстага.

Майер глубоко вздохнул. Воздух в темном бетонном здании был очень холодным, так как металлический люк в крыше все еще был открыт. Подняв воротник полупальто, он почувствовал, что дрожит. От холода или от страха? Он не мог понять.

— Конечно, до взрыва дело не дойдет, — сказал Кессер. — Все они примут наши условия. Американцы, англичане, все остальные. Как только мы расскажем им, что собираемся сделать, так и будет, правда?

Майер не ответил.

Он подошел к установке. Повисла долгая пауза, а потом внезапно зазвонил телефон. Пронзительный звонок эхом разнесся по всему зданию. Наклонившись над столом, Кессер поднял трубку, послушал, что-то сказал, а потом повернулся к Майеру.

— Вас к телефону. Звонок особой важности.

Вылет самолета в Берлин тем вечером задержали, и в аэропорту Тегель они приземлились уже после восьми.

В аэропорту они взяли такси, и Фолькманн попросил водителя подождать, пока они зарегистрируются в маленькой гостинице возле Курфюрстендамм. Администратор дал им ключ от номера с видом на церковь Вильгельмскирхе.

Через полчаса они подъехали к домику на берегу озера.

Это было старое деревянное здание, с довоенных времен стоявшее на берегу Николасзее. Стены были выкрашены в коричневый и белый цвет, а окна были закрыты ставнями, чтобы защищать дом от ледяных порывов балтийского ветра, дувшего с озера зимой. На небе сгущались темные тучи.

Было невероятно холодно. Они вышли из такси, и Фолькманн попросил водителя подождать. Над дверью зажегся фонарь, и на крыльцо вышла пожилая женщина. Ей было, пожалуй, под семьдесят, но она хорошо выглядела для своего возраста. На ней было синее стеганое пальто. Стоя на крыльце, она потирала руки от холода и не открывала дверь до того момента, когда они подошли.

— Разрешите поблагодарить вас за то, что вы согласились принять нас так поздно, фрау Рихтер.

Женщина улыбнулась.

— Прошу вас, входите, герр Фолькманн.

В доме было тепло. Женщина проводила их в кабинет, из окон которого, судя по всему, открывался вид на озеро. Летом тут, должно быть, было хорошо, но зимой приходилось плотно закрывать ставни. На столе они увидели пепельницу с полудюжиной окурков. Вдоль стен разместились стеллажи с книгами, и Фолькманн заметил, что большинство из них о Третьем рейхе. На стене у окна висела черно-белая фотография в рамочке — Конрад Аденауэр, первый президент послевоенной Германии.

Фолькманн представил Эрику, и хозяйка дома, пожав ей руку, предложила им сесть.

Ханна Рихтер была высокой, у нее было красивое, но не очень женственное лицо. Седые волосы были собраны в пучок на затылке, что подчеркивало ее высокий лоб. Ярко-голубые глаза не утратили блеска, что свидетельствовало о том, что их обладательница была оптимисткой.

Через минуту в комнату вошла очень старая женщина, неся в руках поднос с тремя дымящимися чашками.

— Горячий шоколад, — пояснила Ханна Рихтер. — Это мой ежевечерний ритуал. Я подумала, что вам обоим стоит согреться перед тем, как ехать обратно. Хоть какая-то компенсация за то, что вы впустую потратите время. Это Хильдегарда, наша домработница. Она в нашей семье с тех времен, когда я была ребенком.

Они поблагодарили старушку, и та, улыбнувшись, пожелала им спокойной ночи и ушла.

Сделав несколько глотков, Ханна Рихтер внимательно посмотрела на гостей и закурила сигарету. Пальцы у нее были желтыми от никотина. Затянувшись, она повернулась к Фолькманну.

— Так где же ваша фотография, герр Фолькманн?

— Возможно, это и не имеет большого значения. Это снимок молодой девушки, сделанный одиннадцатого июля 1931 года.

Вытащив бумажник, Фолькманн передал ей фотографию. На ней молодая блондинка улыбалась в объектив, стоя на фоне гор. Солнце светило ей в глаза, а она держала кого-то за руку, но ее кисть видна не была. Взглянув на фотографию, Ханна подняла голову.

— Вы сказали, что снимок сделан 11 июля 1931 года?

— Так указано на обороте фотографии. Но, боюсь, нельзя выяснить, правильно ли указана дата, — Фолькманн помолчал. — А что?

Ханна Рихтер задумчиво покачала головой, а потом еще раз окинула беглым взглядом снимок и полезла в карман за очками. Осторожно водрузив их на кончик носа, она начала внимательно изучать фотографию.

Она явно была удивлена. Снаружи свистел ветер, постукивая ставнями. Историк смотрела на фотографию, не поднимая головы.

— Так что, вы узнаете девушку на фотографии?

Ханна Рихтер подняла голову.

— Да.

ЧАСТЬ 6

Глава 45

НИКОЛАСЗЕЕ, ВБЛИЗИ БЕРЛИНА

— Ее звали Ангела Раубаль.

Ханна Рихтер еще раз посмотрела на фотографию, а порыв ветра с новой силой ударил в ставни. Дрова в камине затрещали, и в комнате заметались тени.

Историк подняла голову, и Фолькманн спросил:

— Кем она была?

— Она была племянницей Адольфа Гитлера. Дочь сводной сестры Гитлера, которую тоже звали Ангела Раубаль. Все называли девушку Гели, чтобы не было путаницы.

— Вы абсолютно уверены? — медленно переспросил Фолькманн.

— Конечно уверена. Я много раз видела ее фотографии. Однако этот снимок мне никогда не встречался — ни в одной из книг по истории, ни в каких-либо документах.

Фолькманн не сводил с женщины глаз.

— Так вы совершенно уверены, что это действительно та самая девушка?

Ханна Рихтер укоризненно покачала головой, глядя на Фолькманна.

— У меня нет в этом никаких сомнений. За время своей научной карьеры я написала несколько работ по периоду с 1929 по 1931 год, о том, как повлиял этот период на жизнь Гитлера. Эта девушка, Гели Раубаль, сыграла весьма значительную роль в его жизни, и я чрезвычайно тщательно исследовала все, связанное с ней. Это время было очень сложным для Гитлера. У него было множество проблем, множество разнообразнейших проблем, в том числе и личного характера. Эта девушка была одной из таких проблем. — Ханна Рихтер указала на фотографию, а потом положила ее на стол и посмотрела на Фолькманна. — Могу я спросить, откуда у вас эта фотография?

— Из Южной Америки.

Женщина удивленно приподняла брови, и он подумал, что она будет его расспрашивать, но она, казалось, передумала.

— Кажется, вы в этом сомневаетесь, герр Фолькманн. Я имею в виду, в том, кто эта женщина.

Фолькманн посмотрел на Эрику. Та ничего не сказала, она молча ответила на его взгляд, а потом посмотрела на фотографию. Фолькманн повернулся к Ханне Рихтер.

— В этом вопросе должна быть ясность, абсолютная уверенность.

— Если вы не верите мне на слово, я могу показать вам несколько других фотографий этой девушки. Вы можете их сравнить и сделать собственный вывод. Что скажете?

— Это бы нам очень помогло, фрау Рихтер.

— Прошу вас, называйте меня Ханна.

Встав, женщина подошла к книжной полке и снова надела очки. Просмотрев книги на полке, она выбрала два тома и вернулась к Фолькманну и Эрике.

Положив книги на стол, она пододвинула одну из них под настольную лампу. Из книги торчали закладки, сделанные из желтой бумаги, и наклейки с пометками.

— Вот самые популярные книги по этому периоду. Первая — биография Адольфа Гитлера, написанная Толандом. Он признанный эксперт в этой области. Однажды я встретилась с ним на лекции в Гарварде. Поразительный человек. Вторую книгу я написала сама. — Она улыбнулась. — Краткий миг литературной славы.

Фолькманн взглянул на голубую обложку книги, на которую она указывала. Снова улыбнувшись, Ханна сказала:

— Я уверена, что вы найдете экземпляры этой книги у букинистов, если вас это заинтересует. Боюсь, что интерес к книге ограничен — это академическое издание.

Открыв первую книгу, она пролистнула вклейки с черно-белыми фотографиями и, наконец, нашла ту, которую искала.

Ханна показала им снимок молодой темноволосой женщины, стоявшей перед черным автомобилем «даймлер» на фоне густого леса. Внимательнее рассмотрев машину, Фолькманн понял, что это модель середины двадцатых годов. Девушка поставила одну ногу на подножку «даймлера», а руку уперла в бедро. На ней было светлая летняя блузка без рукавов и темная юбка до колен.

— Этот снимок был сделан летом 1930 года.

Фолькманн с Эрикой внимательно изучили фотографию. Девушка была очень хорошенькой, брюнеткой, и даже квадратные скулы не уменьшали ее привлекательности. Смешливая девушка, пытавшаяся выглядеть серьезной во время съемки. Сходство с девушкой на фотографии Фолькманна было заметным, но не очевидным.

— Но ведь она не блондинка! — Фолькманн посмотрел на Ханну Рихтер.

Пожилая женщина и Эрика обменялись понимающими взглядами, а потом Ханна Рахтер посмотрела на Фолькманна.

— Как сейчас, так и тогда, девушки достаточно часто красили волосы. С помощью перекиси, конечно, можно изменить внешность, но ведь черты лица остаются теми же. Эта девушка часто перекрашивала волосы. На некоторых фотографиях она блондинка, на других — брюнетка. Но если вы посмотрите повнимательнее, то поймете, что это та же самая девушка.

Ханна Рихтер открыла ящик стола и, вытащив увеличительное стекло, протянула его Фолькманну.

— Прошу вас.

Тот навел лупу на снимок. Черты лица девушки на фотографии Ханны Рихтер, несомненно, были теми же: квадратное лицо, высокие скулы, задумчивые глаза, тонкий большой рот.

— Вы улавливаете сходство?

Фолькманн кивнул, но Ханна Рихтер сказала:

— Но вы все же не уверены, правда? Это из-за цвета волос девушки?

— Да, из-за этого, и из-за ее фигуры.

Историк улыбнулась.

— Да, действительно, на этой фотографии девушка намного стройнее. На вашей фотографии она довольно полненькая. Давайте я покажу вам еще один снимок, сделанный весной 1931 года.

Ханна Рихтер открыла вторую книгу. В середине были вклеены вставки, и, перелистав их, Ханна нашла нужную и указала на нее.

Снимок был сделан в баварском ресторане. За столом сидели четверо: двое мужчин и две женщины. Обе женщины были блондинками, одна была молодой, а вторая — средних лет. Младшая была похожа на девушку с фотографии Фолькманна. Тут ее лицо было полнее, а его черты явно такие же, что и на его фотографии. Светлые волосы были заплетены в косу, как тогда было модно в Германии. На ней был традиционный баварский костюм, украшенный тесьмой. Она улыбалась, словно над чьей-то шуткой.

Мужчин Фолькманн сразу узнал. Слева от девушки сидел Адольф Гитлер. Руки у него были сложены на животе, а на губах играла улыбка. Напротив сидел невысокого роста мужчина — Йозеф Геббельс, нацистский министр пропаганды. Он улыбался, а блондинка постарше, сидевшая рядом с ним, держала его под руку.

— Девушка рядом с Гитлером — это Гели Раубаль. На этот раз она блондинка. Женщина с Йозефом Геббельсом — его жена Герда. На этой фотографии есть кое-что очень интересное. Зацепка, связывающая ее с вашей фотографией. Будьте так добры, передайте мне лупу.

Взяв лупу, Ханна Рихтер положила фотографию Фолькманна рядом с фотографией из книги.

— Присмотритесь повнимательнее, пожалуйста.

Она навела лупу на фотографию в книге, и Фолькманн всмотрелся в нее. Ханна Рихтер сказала:

— Посмотрите на правое запястье девушки.

Эрика наклонилась ближе. На запястье девушки поблескивал браслет. Ханна Рихтер перевела лупу на фотографию Фолькманна. Там на правом запястье отчетливо был виден тот же браслет, сделанный из металла.

— Браслет Гитлер подарил своей племяннице в октябре 1929 года, когда ездил с ней на съезд партии в Нюрнберг. Браслет был сделан из белого золота и украшен рубинами и сапфирами. Гитлер упомянул об этом подарке в письме одному близкому другу. Впоследствии Гели Раубаль всегда носила этот браслет на правом запястье. — Ханна Рихтер поочередно посмотрела не Фолькманна и Эрику поверх очков. — Даже если не учитывать этого, черты лица девушки на вашей фотографии абсолютно те же, уверяю вас. Это явно та же девушка.

Фолькманн снова взял лупу и поднес ее к фотографии, а Эрика наклонилась ближе к снимку. Тот же широкий тонкогубый рот. Те же скулы. Те же глаза. Тот же овал лица. Фолькманн посмотрел на Эрику, но та промолчала и повернулась к Ханне Рихтер.

— Я понимаю, что сейчас уже поздно, Ханна, но не могли бы вы рассказать нам подробнее об этой девушке? Вы сказали, что она стала для Гитлера проблемой. Почему?

— Потому, что она покончила жизнь самоубийством.

— Когда?

— Почти через два месяца после того, как был сделан ваш снимок. После крупного скандала с Гитлером в его мюнхенской квартире девушка выстрелила себе в сердце. Видите ли, они долгое время были любовниками.

Фолькманн и Эрика изумленно уставились на Ханну Рихтер, а она вкинула брови и сказала:

— Боюсь, вы меня заинтриговали. Это что, настолько важно?

— Возможно, — сказал Фолькманн.

— Вы не могли бы сказать мне, почему?

Фолькманн замялся.

— Это связано с криминальным расследованием, Ханна. Боюсь, больше я вам пока сказать не могу.

Историк удивилась и спросила:

— Говоря о криминальном расследовании, что вы имеете в виду? Это как-то связано с девушкой?

— Нет, не с девушкой. С другим человеком.

— Но при чем тут девушка? Она ведь давно умерла.

— Простите, Ханна, большего я вам рассказать не могу.

Ханна слегка нахмурилась — она явно была разочарована, — а потом откинулась на спинку стула.

— Ну хорошо. И что же вы хотите узнать о Гели Раубаль?

— Все, что вы можете нам рассказать, — сказал Фолькманн.

Ханна Рихтер предложила всем сигареты и закурила сама.

Фолькманн выпрямился на стуле.

— Вы сказали, что эта девушка и Гитлер были любовниками. Вы не могли бы рассказать нам поподробнее об их отношениях?

Затянувшись, женщина устроилась поудобнее.

— Между ними, несомненно, существовали любовные отношения. Видите ли, девушка довольно долго жила в том же доме, что и Гитлер, и они стали очень близки. В 1927-м, когда Гитлер переехал в свой бергхауз в горах возле Берхтесгадена, с ним там поселилась его сводная сестра, которая вела хозяйство. Гитлер не доверял многим из окружавших его людей, поэтому его сводная сестра была для него идеальной домохозяйкой. Она готовила ему еду, заботилась о его одежде и о доме. Вместе с ней к Гитлеру переехали две ее дочери: Фридль и Гели.

— А их отец? — спросил Фолькманн.

— Он умер, когда Гели была совсем маленькой. Возможно, из-за этого девушку и влекло к Гитлеру. Он очень рано стал замещать в ее сознании отца. Гели была очень веселой девушкой. Этакая порхающая бабочка, если верить свидетельствам людей, знавших ее. — Ханна Рихтер улыбнулась. — Она родилась в Вене, так что, возможно, дело было в ее австрийском шарме. Конечно, главное место в сердце Гитлера занимала Ева Браун. О ней как о любовнице Гитлера написано много. Но до нее была Гели Раубаль. Она была первой романтической привязанностью Адольфа Гитлера. Не скажу, что она была его первой любовью, потому что этот человек не был способен на любовь. Так что назовем это романтическими чувствами, которые не были безответными. Гели обожала своего дядю, а он был влюблен в нее. Некоторое время они повсюду ходили вместе, и когда Гитлер переехал из Берхтесгадена в свою квартиру в Мюнхене, Гели Раубаль переехала вместе с ним. В то время она изучала медицину в мюнхенском университете, так что этот переезд был вполне обоснован, но близкие друзья знали, что это для них обоих всего лишь предлог, чтобы не разлучаться.

— Что вы имеете в виду?

Улыбнувшись, историк посмотрела на Фолькманна и Эрику.

— А вы подумайте. Это были очень странные взаимоотношения. Племянница с дядей жили в одной квартире. Гели было всего двадцать три, когда она умерла. Естественно, в партийных кругах злые языки болтали об их романе. Гитлеру всегда нравились молоденькие девушки — чем моложе, тем лучше, так как с женщинами его возраста у него не складывались взаимоотношения. Кроме того, молодыми девушками легче манипулировать. Они сразу поддавались его обаянию. Почти все из тех семи женщин, с которыми он, по нашим данным, имел интимные отношения, были молоды. Из этих семи шесть покончили жизнь самоубийством или предприняли серьезные попытки сделать это. Так что Гели Раубаль не была исключением. Гитлер оказывал на женщин гипнотическое влияние. И не только на тех, интимные отношения с которыми зашли далеко, но и на всех немецких женщин, поддерживавших его, когда он стал фюрером. Как и многие немецкие женщины в то время, Гели Раубаль считала его весьма привлекательным. Она сделала бы для него все, что угодно. И она наверняка хотела выйти за него замуж, несмотря на то что они были кровными родственниками. Некоторое время Гитлер действительно вел себя как жених. Он намекал некоторым своим близким друзьям по партии, что собирается на ней жениться. — Ханна Рихтер перевела взгляд с Фолькманна на Эрику. — Это может показаться странным, но нужно вспомнить, что поистине жестоким Гитлер тогда еще не был. Он делал успехи в партийной карьере, с ним как с политиком начали считаться. Многие полагали, что он должен стать лидером Германии. Гели Раубаль хотела выйти замуж за своего дядю, несмотря на разницу в возрасте в девятнадцать лет и на то, что этот брак будет кровосмесительным. Так что она вовсю флиртовала с ним, соблазняла его, если угодно.

Порыв ветра снова ударил в ставни, и огонь в камине полыхнул. Фолькманн засмотрелся на раскаленные угли, а потом перевел взгляд на Ханну Рихтер. Та продолжила:

— Ситуация, естественно, была абсурдной, и долго так продолжаться не могло. Партийные функционеры, близкие Гитлеру, которые знали об этом романе, были шокированы: мужчина средних лет собирается жениться на своей юной племяннице. Публичная жизнь большинства нацистов соответствовала принципам высокой морали, но, как нам известно, они были лицемерами и в личной жизни — многое себе позволяли. Но все они были против этой связи, так как Гитлер собирался баллотироваться на пост президента. Это был решающий момент. Победа для нацистов была жизненно важна. За это боролась вся партия. Гели Раубаль была племянницей Гитлера, к тому же моложе его вдвое, так что этот брак или любой скандал, связанный с этим союзом, был бы сокрушительным ударом для партии. Необходимо принимать во внимание моральные нормы того времени. Такой скандал не способствовал бы улучшению имиджа Гитлера как политика. Но я лично думаю, что он хорошо провел с бедняжкой время, а потом устал от нее и завел роман с Евой Браун.

Фолькманн посмотрел на фотографии.

— Так почему Гели Раубаль покончила жизнь самоубийством?

Ханна Рихтер отвернулась, а потом снова посмотрела на своих гостей.

— Если верить книгам по истории, девушка страдала от какого-то психического расстройства, вызванного, скорее всего, тем, что Гитлер медленно, но уверенно отдалялся от нее, и она это понимала. 17 сентября 1931 года у них с Гитлером произошел крупный скандал. Это случилось в мюнхенской квартире Гитлера, в доме на Принцрегентенплатц. Когда Гитлер уходил, Гели Раубаль спокойно с ним попрощалась, а потом пошла в свою комнату и заперлась там. На следующее утро ее обнаружили мертвой. Она умерла от выстрела в сердце с близкого расстояния. На полу ее спальни возле тела лежал пистолет мелкого калибра. Баварская полиция установила время смерти — ночь с 17-го на 18-е. Когда Гитлеру об этом сказали, он находился в Нюрнберге. Он казался очень огорченным, но близкие ему по партии люди считали, что он почувствовал скорее облегчение из-за того, что девушка ушла из его жизни. И, естественно, поползли слухи. Пресса просто взбесилась, стали публиковать разнообразнейшие домыслы по этому поводу.

— А что за слухи?

Ханна Рихтер улыбнулась Фолькманну.

— Некоторые из них были вполне вероятными, некоторые — просто смешными.

— Расскажите, пожалуйста.

— Говорили, что Гитлер убил девушку в порыве ревности, так как она ему изменяла. Действительно, он был подвержен приступам ярости, причиной которых была и ревность. Говорили, что во время одного их скандала он сломал ей нос. Конечно, возможно, что он действительно ее убил. Он был на это способен. Возможно также, что ее убили партийные функционеры, так как рассматривали его роман с этой девушкой как угрозу, которая может разрушить их надежды на власть. Но более вероятным мне представляется, что девушка покончила жизнь самоубийством от отчаяния. Если хотите знать мое мнение, я считаю, что просто совпали два фактора: с одной стороны, она поняла, что Гитлер никогда на ней не женится и хочет разорвать отношения, а с другой — у нее была депрессия. Но, в любом случае, нам никогда не узнать, что же произошло на самом деле.

— А о чем еще писали газеты?

Ханна Рихтер улыбнулась.

— Сплетен было очень много, и не все из них правдоподобны. По наиболее скандальной версии Гитлер заказал убийство своей племянницы, так как их отношения вышли из-под контроля и могли испортить его имидж как политика. Полиция расследовала факт смерти и проработала эту версию, но доказательств этому не было, обвинение не выдвигалось. Подозревали, что тогдашний министр юстиции герр Гюртнер уничтожил материалы дела. Как бы то ни было, дело исчезло, и если и были какие-то доказательства против Гитлера, то они тоже были уничтожены. После прихода Гитлера к власти герр Гюртнер сделал блестящую партийную карьеру, что также свидетельствует о многом. Возможно, он действительно каким-то образом помог Гитлеру скрыть правду, какой бы она ни была. — Ханна Рихтер пожала плечами. — Конечно, со смертью девушки связана какая-то тайна, но большинство людей, знавших ее близко, посчитали самоубийство несчастным случаем, который произошел из-за того, что девушка, будучи очень взволнованной, вертела в руках пистолет и тот случайно выстрелил. Я склонна с этим согласиться.

Фолькманн посмотрел на фото девушки, найденное в Чако, с горным пейзажем на заднем плане. Она держала кого-то под руку, и на рукаве этого человека была нашита нацистская свастика.

— Как вы думаете, кто был рядом с ней, когда делали этот снимок?

— Скорее всего, Гитлер. В то время они еще встречались, хотя незадолго до этого Гитлер пытался положить конец их взаимоотношениям из-за оказываемого на него давления партийцев. Тогда девушка решила вызвать у него ревность и начала встречаться с шофером Гитлера Эмилем Морисом. Они даже тайно обручились. Когда Гитлер узнал об этом, он пришел в ярость, уволил шофера, и они опять начали встречаться — до самой ее смерти.

Фолькманн задумался, а потом спросил:

— 11 июля 1931 года. Вы не помните, возможно, в этот день произошло что-то важное?

— Вы имеете в виду важное для Гели Раубаль?

— Да.

Ханна Рихтер немного подумала.

— Девушка умерла 18 сентября, так что вашу фотографию сделали за семь недель до ее смерти. За неделю до 11 июля она была в больнице по незначительному поводу, по этой же причине она некоторое время не посещала занятия в мединституте. Примерно через две недели после этого, насколько я помню, она ездила в гости к друзьям во Фрайбург. За это время она несколько раз виделась с Гитлером, но он был занят предвыборной кампанией и не мог уделить время девушке. — Ханна Рихтер нахмурилась, пытаясь сосредоточиться, а потом, наконец, сказала: — Мне очень жаль, но нет. Названная вами дата ни о чем мне не говорит. Поверьте, если бы тогда произошло что-то важное, я бы вспомнила.

— Еще один вопрос. Девушка когда-либо была в Южной Америке?

Женщина покачала головой.

— Нет. Это точно. Она путешествовала только по Германии и бывала в Австрии. — Ханна перевела взгляд с Эрики на Фолькманна. — Вопрос вызван тем, что вы не понимаете, каким образом эта фотография оказалась в Южной Америке?

Фолькманн кивнул и спросил:

— Имя Эрхард Шмельц вам о чем-нибудь говорит?

— В какой связи?

— В связи с Гели Раубаль.

Историк нахмурилась.

— А кто такой Эрхард Шмельц?

— Член национал-социалистической партии. Гитлер дружил с ним, когда служил в армии во время Первой мировой войны.

Историк медленно покачала головой.

— Кем бы он ни был, он не может оказаться важной фигурой. Я не помню, чтобы имя этого человека называлось в связи с Гитлером или этой девушкой.

— Как вы думаете, Ханна, каким образом эта фотография могла попасть в Южную Америку?

— Вы абсолютно уверены, что это оригинал, а не копия?

— Да.

— В конце войны в Южную Америку эмигрировало много немцев. Фотографию мог взять с собой близкий друг Гитлера или девушки. — Ханна Рихтер пожала плечами. — Но я не могу даже предположить, кто это мог быть. Такие люди, как Эйхманн и Менгель, не были с ней знакомы. Борман, конечно, знал ее и, несомненно, часто с ней общался, но возможность того, что он выжил и сбежал в Южную Америку, полностью исключена. Может быть, фотографию привез с собой близкий друг Гитлера или девушки, высокопоставленный партийный функционер или эсэсовец. Но вот кто это, я вам сказать не могу. — Хозяйка дома демонстративно посмотрела на часы и спросила:

— Ну что, я ответила на все ваши вопросы?

Фолькманн перевел взгляд на фотографию, а затем кивнул.

— Спасибо за то, что уделили нам время, Ханна. Прошу прощения за поздний визит.

— Ничего страшного. — Улыбнувшись, женщина встала.

Фолькманн положил фотографию в бумажник, и Ханна Рихтер сказала:

— Мне хотелось бы иметь копию этой фотографии, возможно, она мне понадобится для работы. Вы не могли бы мне ее выслать?

— Да, конечно.

Ханна Рихтер пожала им обоим руки и проводила до двери. Такси по-прежнему стояло у дома, и когда они уже вышли на крыльцо, Фолькманн повернулся к Ханне.

— А вы не знаете, где была похоронена Гели Раубаль?

— В Вене. На старом Центральном кладбище.

— А могила сохранилась?

Ханна Рихтер покачала головой.

— Нацистские власти приказали уничтожить эту часть кладбища в 1941 году. Могила Гели Раубаль и многие другие могилы были полностью разрушены.

— Почему?

— Бог его знает. Вообще-то, это очень странно. С кем я ни говорила об этом, никто не мог мне сказать, кто же подписал этот указ. Думаю, это только добавило загадочности к смерти девушки.

— Вы думаете, нацисты заметали следы?

— Вы имеете в виду смерть девушки? Это возможно, учитывая то, что обстоятельства ее смерти так и не были выяснены. Но этого нам не узнать никогда.

Фолькманн помедлил.

— Еще кое-что, Ханна.

— Да?

— Гели Раубаль. Вы сказали, что она лежала в больнице. Когда?

— В конце июня 1931-го. Она провела пару дней в частной клинике «Гармишпартенкирхен».

— От чего она лечилась?

— Некоторые считали, что от депрессии, так как Гитлер бросил ее и начал тайно встречаться со своей новой возлюбленной Евой Браун. Другие говорили, что ей нужно было сделать незначительную хирургическую операцию. Мы этого знать не можем. И уж точно вы не найдете записей в больничных архивах. Я убеждена, что они были уничтожены давным-давно. А почему вы спрашиваете?

Фолькманн поежился от ледяного ветра, дувшего с озера, и посмотрел на водителя такси, который, сидя в машине, нетерпеливо барабанил пальцами по рулю, глядя на них сквозь стекло.

Повернувшись, Фолькманн увидел, что Эрика подняла воротник пальто, защищаясь от ветра. А Ханна Рихтер, дрожа, ждала ответа на свой вопрос.

Фолькманн немного замялся, а потом сказал:

— Вам это может показаться абсурдным, Ханна, но не могла ли Гели Раубаль забеременеть?

Ханна подняла брови, удивленно глядя на Фолькманна.

— Собственно, такое предположение было сделано, — это могло быть одной из причин того, почему Гитлер или его приближенные желали смерти девушки. Но доказательств этому не было. В то время один журналист по имени Фриц Герлих утверждал, что девушка была беременна и Гитлер убил ее именно по этой причине. Но эта статья так и не была опубликована.

— А что случилось с Герлихом?

— Он был арестован и впоследствии погиб в Дахау. Но информация о беременности так и не подтвердилась. К тому же и кроме этой статьи у нацистов были причины желать Герлиху смерти.

— Какие причины?

— Герлих был главным редактором газеты, но также писал статьи. Газета была антифашистской. Многие статьи и заметки редактора содержали информацию, порочащую Гитлера, это было до того, как тот пришел к власти. — Ханна Рихтер помолчала. — Почему вы спрашиваете?

Фолькманн поколебался, но спросил:

— А что, если Гели Раубаль родила ребенка?

— Вы имеете в виду — от Гитлера?

— Да.

Фолькманн увидел, как изменилось выражение лица Ханны. Она замерла на месте, открыв рот. Это предположение было для нее полной неожиданностью, и вид у нее был изумленный. Эрика тоже смотрела на Фолькманна, но кроме изумления на ее лице читалось и страдание, к тому же она побледнела.

Ханна Рихтер скептически заявила:

— Ну, герр Фолькманн, такое не могло пройти мимо историков.

Изумление на лице женщины сменилось сначала скепсисом, а потом раздражением. Ханна Рихтер обхватила себя за плечи, защищаясь от холода. Ее била дрожь.

— Вы что, серьезно так думаете?

— Да нет, конечно, Ханна, — тихо ответил Фолькманн. — Вы очень добры. Спасибо вам за помощь.

Глава 46

Всю обратную дорогу они молчали. Фолькманн смотрел в окно такси на ночные огни Берлина и ничего не говорил.

Они вышли из такси перед гостиницей, расположенной недалеко от Курфюрстендамм. Девушка явно была чем-то озабочена. Следы от потрясения, которое она испытала после вопроса, заданного Фолькманном Ханне Рихтер полчаса назад, еще были заметны на ее лице.

Когда они вошли в номер, Фолькманн налил им обоим выпить. Он увидел, что Эрика смотрит на него с изумлением. Взяв стакан, она подошла к окну.

— То, что ты сказал Ханне Рихтер, Джо… Ты действительно думаешь, что девушка была беременна? Что у нее родился ребенок от Адольфа Гитлера?

— Да.

— Но, Джо, это же абсурд!

Фолькманн поставил стакан на стол. Когда он заговорил, в его голосе чувствовалось напряжение.

— Эрика, но это же укладывается в схему. Это полностью совпадает с тем, что мы знаем и чего не знаем о Карле Шмельце. Ведь ты же слышала, что сказала Ханна Рихтер. Девушка могла быть беременной. И это могло стать причиной убийства или самоубийства. То, что нам сегодня рассказала Ханна Рихтер, может раскрыть тайну Карла Шмельца. Ты это понимаешь?

Эрика Кранц заглянула ему в глаза.

— Я еще могу согласиться с тем, что девушка могла быть беременной. Но чтобы у нее родился ребенок? Джо, это невозможно! Как отметила Ханна Рихтер, это не могло пройти мимо историков, исследующих тот период. Если Гитлер был отцом ребенка, это не могло храниться в тайне все эти годы.

На лице девушки было написано недоумение. Она не обращала внимания на стакан со скотчем в своей руке, но Фолькманн быстро проглотил свой скотч и поставил стакан на стол.

— Я знаю, что это может казаться невероятным, Эрика, но ведь это все объясняет. Ты только подумай: Эрхард Шмельц и его сестра эмигрируют из Германии в Южную Америку при загадочных обстоятельствах в конце 1931 года, то есть через два месяца после смерти Гели Раубаль. Они забирают с собой мальчика, который явно не был их сыном. Помнишь, что Вильгельм Буш сказал о Шмельце? У него не было детей, и он не был женат. Что касается сестры Шмельца, то она была намного старше своего брата и слишком стара для того, чтобы родить ребенка. Это не их ребенок.

Девушка посмотрела на него.

— Это вполне мог быть ребенок одного из них, Джо. Это можно допустить. Каждый из них мог быть одним из родителей ребенка.

— Если это был ребенок кого-то из них, тогда зачем им нужно было покидать Германию при столь загадочных обстоятельствах? Зачем исчезать так внезапно? И я говорил тебе о слухах, которые пересказал мне Буш. Одной из версий, появившихся после исчезновения Шмельца и его сестры, было то, что у Шмельца было тайное задание. Все говорит о том, что это был не их ребенок. Так чей же? — Фолькманн говорил все с большим возбуждением. — Эрхард Шмельц был предан Гитлеру, он был его близким другом. Шмельц вступил в партию по рекомендации Гиммлера, из чего следует, что его связывали близкие взаимоотношения с партийной верхушкой. С людьми, вместе с которыми он служил во время Первой мировой войны. С людьми, которые были его друзьями, которым он был верен. А теперь подумай о том, что сказала Ханна Рихтер. У Гитлера был роман с Гели Раубаль, о котором знали друзья Гитлера и его соратники. — Фолькманн подошел к окну, глядя на Эрику. — По словам Ханны Рихтер, за два месяца до того, как тело Гели Раубаль было обнаружено в квартире ее дяди, она по какой-то причине находилась в частной клинике. Вышла она оттуда, пребывая в стрессовом состоянии. Что-то ее беспокоило, что-то очень важное, так как через два месяца девушка покончила с собой. Собственно, убил ее Гитлер или она сама покончила жизнь самоубийством — для нас не важно. А важно то, что ее беспокоило. Девушка любила Гитлера. Она хотела выйти за него замуж. Зачем же ей убивать себя? Ханна Рихтер сказала, что Гитлер ее бросил. Что он готовился к выборам и для него очень важна была победа или, по крайней мере, усиление влияния национал-социалистической партии. Так что скандал из-за его взаимоотношений с девушкой был ему совсем не нужен…

— Но, Джо, она не могла родить ему ребенка. Это просто невозможно.

— Почему невозможно? Ты согласна с тем, что девушка могла быть беременной? Что, если она действительно ждала ребенка от Гитлера? По словам Ханны Рихтер, они были любовниками. Что, если девушка попала в клинику «Гармишпартенкирхен» из-за того, что ждала ребенка от своего дяди? Гитлер узнаёт об этом и понимает, что такой поворот событий может разрушить его карьеру. Подумай об этом. Если девушка действительно была беременна, и если бы об этом все узнали, Гитлер был бы уничтожен — как в политическом смысле, так и во всех других. Ханна тоже об этом говорила: он мог погубить национал-социалистическую партию этим скандалом. И тогда у него или у близких к нему людей возник план: нужно отослать ребенка куда-нибудь подальше, и отослать с кем-то, кому Гитлер мог доверять. Брат и сестра Шмельцы просто идеально подходили для этого. Эрхард Шмельц был верным нацистом и близким другом Гитлера, он заслуживал доверия. Они эмигрировали в очень отдаленное место, в парагвайские джунгли, и таким образом тайна была надежно сохранена. — Он увидел, что Эрика изумленно на него смотрит. — Такой сценарий позволяет разгадать три загадки, Эрика. Три очень важных загадки. Во-первых, откуда взялись те деньги, которые привез Шмельц с собой в Парагвай. Во-вторых — его внезапную эмиграцию в тот самый момент, когда Гитлер готовился к президентским выборам. В-третьих — переводы из Рейхсбанка, которые приходили в Парагвай до 1945 года. Кто-то из высокопоставленных чинов должен был санкционировать перевод столь крупной суммы. И только высокопоставленный нацист обладал достаточной властью для того, чтобы сохранить это все в тайне. Если верить словам Вильгельма Буша, Эрхард Шмельц был небогатым человеком, а если бы он проштрафился, он не получал бы денег из Рейхсбанка и не сохранил бы членство в партии. Шантаж также исключен, так как в этом случае Шмельц не привез бы ребенка с собой. — Фолькманн пристально смотрел на Эрику. — Возможен, конечно, и вариант, что Шмельц эти деньги получал для кого-то другого. Но я в это не верю. Деньги, которые он получал, пересылались через Рейхсбанк, и для этого нужны были веские причины, так что объяснение у нас только одно. Деньги пересылали Шмельцу для того, чтобы обеспечивать достойный уровень жизни ему, его сестре и мальчику. Сыну Гели Раубаль и Гитлера. Сам факт, что мы нашли фотографию девушки в доме Чако, подтверждает: что-то связывало Эрхарда Шмельца и Гели Раубаль. И ты слышала, что сказала Ханна Рихтер об их взаимоотношениях с Гитлером. Если у Гели был с ним роман, почему она не могла иметь от него ребенка?

Эрика покачала головой.

— Если то, что ты говоришь, правда, то почему Гитлер не вынудил ее сделать аборт?

— Возможно, девушка не говорила ему об этом до тех пор, пока не стало слишком поздно. Возможно, она хотела этого ребенка и специально ничего не говорила ему, пока избавиться от ребенка стало невозможно. Даже если девушка действительно покончила жизнь самоубийством из-за отчаяния, подтолкнуло ее к этому что-то очень важное, что вызвало у нее всплеск эмоций. Возможно, у нее была послеродовая депрессия. А если Гитлер отказался жениться на ней и признать ребенка, да еще и хотел скрыть сам факт его существования, отослав сына из страны, это могло послужить серьезной причиной нервного срыва.

— Но должен же хоть кто-то знать об этом? И этот кто-то не мог не проговориться. Все это нельзя было держать в секрете долгие годы. Это просто невозможно.

— Гели Раубаль изучала медицину, Эрика. Она могла обратиться к друзьям, имеющим отношение к медицине, чтобы сохранить все в тайне. Возможно, знакомые врачи приняли у нее роды. Разве это невозможно? И ты ведь слышала, что Ханна Рихтер сказала о журналисте, которого отправили в Дахау. Что, если он узнал правду? Что, если его уничтожили именно по этой причине?

Эрика удивленно смотрела на него. Она покачала головой.

— Это все домыслы, Джо. Я, конечно, хочу поверить в то, что ты говоришь, потому что это действительно все объясняет, но, с другой стороны, — это же безумие!

Фолькманн посмотрел ей в глаза.

— Подумай вот о чем. Зачем нацистам разрушать ту часть кладбища в Вене, где была похоронена девушка? Почему они хотели уничтожить ее могилу? Причина этому может быль только одна. Существовала тайна, которую кто-то хотел сохранить. Тайна Гели Раубаль. Вскрыв могилу, можно было бы определить, что девушка рожала. Уничтожение могилы — это уничтожение доказательств.

Эрика побледнела, вид у нее был отсутствующий. Она, казалось, оставила попытки его разубедить. Он слышал свое тяжелое дыхание, и от осознания того, что он сказал, у него закружилась голова. Эрика повернулась к нему.

— Тогда скажи мне вот что, Джо. Если они хотели, чтобы все это оставалось тайной, почему они просто не избавились от трупа девушки? Почему они не уничтожили доказательства таким образом?

— Может, они так и сделали?

— В смысле?

— Раз они извлекли тело девушки из могилы и уничтожили все окружающие захоронения, то никто никогда не смог выяснить, находится ли там труп или нет. После уничтожения могил разве могла идти речь об эксгумации? — На лбу у Фолькманна выступили капельки пота. — Подумай обо всем, что я сказал, и о том, как это связано с теперешними событиями. Со смертью Руди и другими убийствами. Зачем так вычищать дом, который находится глубоко в джунглях? Зачем уничтожать все следы пребывания людей в особняке в Чако? Откуда эта маниакальная таинственность? Что на самом деле пытались скрыть те люди в Чако? Это ведь не просто операция контрабандистов, повлекшая смерть Руди и всех остальных. Связи тут намного глубже. Они тянутся из прошлого. Ты ведь что-то почувствовала в особняке в Чако, помнишь? Мы все почувствовали.

— Джо! — Девушка явно хотела что-то сказать, но передумала.

Он видел, насколько она напряжена. Она поморщилась и отвернулась, казалось, она сожалела о том, что пыталась переубедить его, но ей это не удалось.

Он знал, что его предположение невероятно, но ему казалось, что в этом есть зерно истины, и от этой мысли он вздрогнул.

— Есть только один ответ, который все объясняет, Эрика. — Он взглянул на нее. Его голос звучал взволнованно. — Карл Шмельц — сын Адольфа Гитлера.

Кровь отлила от лица девушки, а в ее глазах застыло изумление. Похоже, она пыталась на что-то решиться.

Долгое время они оба молчали, словно эта поразительная версия объединила их и в тишине комнаты пульсировала, словно живое существо. И тут до него донесся голос Эрики, охрипший и чужой.

— И что ты собираешься делать, Джо?

Она явно была очень взволнована, он с удивлением посмотрел на нее.

— Рассказать Фергюсону и Петерсу в надежде на то, что они поверят всему, что я скажу.

— Ты действительно думаешь, что они в это поверят?

— Когда они узнают о тех доказательствах, которые у меня есть, думаю, что поверят.

— А потом? — спросила девушка.

— Я хочу найти Карла Шмельца. Потому что он ключевая фигура, Эрика. Он связан со всем, что произошло, и со всем, что еще произойдет.

Он встретил ее взгляд и, заговорив, понял, что ему впервые стало страшно.

— Голоса на кассете Руди. Голоса на кассете. Помнишь то, что Буш рассказывал о бункере Гитлера? Они говорили о том же, Эрика. О том же Бранденбургском завете. О том, что произошло в Германии более шестидесяти лет назад, когда нацисты пришли к власти. — Фолькманн помолчал. — Я думаю, что это произойдет снова.

СТОКГОЛЬМ. 23 ДЕКАБРЯ, 06:15

К девушке за стойкой регистрации в стокгольмском аэропорту Арланда подошел смуглый молодой человек.

На нем было дорогое пальто из верблюжьей шерсти и светло-серый костюм от Армани, который очень шел к его темной коже. Красивый парень лет тридцати с хорошей фигурой, но грустными глазами.

— Доброе утро, сэр. — Девушка улыбнулась.

Мужчина молча кивнул и подал свои билеты в первый класс.

Девушка внесла его данные в компьютер — рейс из Стокгольма в Амстердам, а оттуда в Берлин. Зарегистрировав его багаж — кожаный чемодан, — она соблазнительно ему улыбнулась. Он ответил смущенной улыбкой. «Жаль, что он не видит мои длинные ноги из-за стойки. Может быть, мне удалось бы пригласить его на свидание», — подумала девушка.

Закончив вводить данные в компьютер, она вернула мужчине его билеты и регистрационную карточку, обратив внимание на его имя, указанное на билете. Мужчина протянул руку за документами, и она увидела его кисть. Руки у него были сильными, но сплошь покрытыми широкими розовыми шрамами, от вида которых девушка внутренне вздрогнула. Да, это был для нее явно проигрышный вариант.

— Вы можете прямо сейчас проходить на посадку, мистер Кемаль.

— Благодарю вас.

Она заставила себя улыбнуться.

— Вы путешествуете по делам или ради удовольствия, мистер Кемаль?

— По делам.

— Тогда желаю вам удачи и приятного путешествия.

Мужчина так и не улыбнулся. Развернувшись, он пошел к выходу на посадку.

Глава 47

ГЕНУЯ. ЧЕТВЕРГ, 22 ДЕКАБРЯ. 23:57

— Франко…

Голос доносился из тьмы.

Франко Скали сонно заворочался в теплой постели и пробормотал:

— Что?

Его ткнули пальцем в бок.

— Франко, там кто-то у двери.

Франко открыл глаза. В комнате стояла кромешная тьма.

— Который час? — спросил он жену.

— Полночь.

Франко зевнул и тут услышал, что в дверь позвонили. Заморгав, он взглянул на окно спальни. Занавески были задернуты, но в щель было видно черное небо. Они с Розой пораньше легли спать, так как весь день покупали рождественские подарки в Лоджиа деи Мерканти. Детей они отвезли к его родителям с ночевкой, а они с женой еще долго упаковывали подарки. После этого они поужинали и рано легли спать, так как очень устали. Внезапно Роза начала трясти его за плечо.

— Франко!

— Да слышу я, слышу, женщина.

Франко откинул одеяло, выбрался из теплой постели и сразу почувствовал, что в комнате холодно. Он щелкнул выключателем бра и заморгал от яркого света. Повернувшись, он услышал, как Роза зевнула и поплотнее завернулась в одеяло. Франко успел увидеть ее белые полные ноги. В дверь снова позвонили — короткие тревожные звонки.

— Да кто это приперся в такое время? — проворчал Франко.

— По-моему, это Альдо Целли. Услышав, что звонят в дверь, я встала, и мне показалось, что это его машина снаружи.

— Так почему же ты не открыла дверь? — возмутился Франко.

— А вдруг это не он! — резко бросила жена. — Я же сказала: мне показалось, что это он. Я не уверена.

Зевнув, она перевернулась на другой бок, стаскивая одеяло на свою сторону.

Франко вздохнул. «Вот ленивая сука!»

Альдо. Альдо-Ястреб. Крановщик из доков. Какого хрена ему надо в это время? Франко набросил халат и спустился вниз. Открыв дверь, он увидел громилу Альдо, освещаемого фонарем. Воротник пальто у него был поднят от холода. Франко вздрогнул, так как порыв холодного ветра ворвался в открытую дверь.

— Да что, черт побери, стряслось, Альдо? Ты знаешь, вообще, который час?

— Можно я войду, Франко?

Франко помедлил, но потом обреченно вздохнул и проводил здоровяка в гостиную. Включив свет, он подал Альдо стул.

— Так какого хера происходит?

Крупное мясистое лицо Альдо выражало озабоченность.

— Вечером, около восьми часов, на одном из кораблей доставили контейнер. На ночной смене был Иль-Песте. Я выгрузил контейнер, а Иль-Песте пришел и взглянул на номер. Он заставил нас открыть контейнер и начал там все вынюхивать и простукивать своим кастетом.

— И что?

Альдо не мигая смотрел на Франко.

— Я спросил у него, что случилось. А он сказал, что это контейнер, который прибыл из Южной Америки двенадцать дней назад. Он должен был его проверить.

У Франко скрутило желудок.

— И он кое-что нашел, Франко, — добавил Альдо.

Франко округлил глаза, изображая изумление.

— Ты о чем?

— В боковой стенке контейнера был тайник, скрытый панелью, державшейся на болтах. Очень аккуратная работа. Никто никогда в жизни не подумал бы, что там что-то есть. Но Иль-Песте продолжал простукивать, пока не нашел его.

Франко попытался скрыть свой страх. Неудачная попытка. Он чувствовал, как на ладонях выступает пот, но снова попытался изобразить изумление.

— А почему ты мне это рассказываешь?

— Приехали копы. Кажется, их все это очень заинтересовало. Они сняли у всех у нас отпечатки пальцев и сказали, чтобы мы остались после ночной смены, если понадобится. И все это связано с контейнером.

Франко охватил ужас.

— Продолжай…

— Тогда Иль-Песте захотел узнать, когда ты выйдешь на работу. Я сказал, что до Рождества тебя не будет. Я слышал, как он назвал твое имя одному из копов, детективу по имени Орсати, а потом я еще слышал, как один из них сказал, что они заедут к тебе завтра утром.

Франко чувствовал, что у него выворачивается желудок, и постарался сдержаться, чтобы его не вырвало прямо на ботинки Альдо.

Крановщик встал.

— Я просто подумал, что мне стоит сбегать к тебе и предупредить — ты ж вроде как босс. В общем, чтоб ты был в курсе. По-моему, все это пахнет крупными неприятностями, Франко. Копы и таможенники расползлись по всему зданию, что твои гребаные муравьи.

Франко кивнул и через силу улыбнулся.

— Слушай, ты молодец, что пришел сюда. Раз уж у нас такие неприятности, то мне стоит быть к ним готовым.

— Я тоже так подумал. — Крановщик взглянул на часы. — Ну ладно, я пошел. А то копы могут что-то заподозрить, если меня долго не будет.

Встав со стула, Франко почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Но ему удалось взять себя в руки. «Господи Иисусе…»

— Да, и еще кое-что, — добавил Альдо, идя к двери. Он замялся, и вид у него по-прежнему был обеспокоенный.

— Что? — голос Франко прозвучал очень хрипло. Куда уж хуже!

— Они хотят проверить все шкафчики. Начали час назад. Двое наших отказались. — Альдо сглотнул. — Может, у них там что-то есть? Ну, ты знаешь… Что-то, чего там быть не должно. Но копы заставили их открыть. — Альдо помолчал. — Они и твой шкафчик захотят проверить, Франко.

Франко нервно сглотнул.

— Они что-то нашли? В шкафчиках, которые проверяли?

— Да ничего интересного. Осталось проверить только твой шкафчик и шкафчики еще четверых сотрудников.

Франко кивнул. Пот стекал по его спине, пот выступал на груди под пижамой, а ноги по-прежнему дрожали. Ему удалось дойти с Альдо до двери, и он увидел, что тот открыл дверь и уже собирается выйти наружу.

И тогда Франко сказал тихо, почти переходя на шепот:

— Альдо… я должен тебя кое о чем попросить…

— О чем?

— Копы… где они? На набережной?

— И там, и везде. Высматривают, вынюхивают. Даже своих четвероногих тварей притащили. Такой вот рождественский подарочек от Иль-Песте.

Франко прикусил нижнюю губу и сказал:

— Мой шкаф… как ты думаешь, ты сможешь подойти к нему так, чтобы копы этого не заметили?

Альдо хотел что-то сказать, но запнулся. В темноте коридора Франко не видел лица здоровяка. Он не хотел этого делать. Но он знал, что именно для этого здоровяк и пришел. Негласное соглашение между коллегами. Проблемы у одного — значит, проблемы у всех.

Альдо помедлил, а потом сказал:

— Франко, я не хочу проблем с копами.

— Альдо, это никому не повредит. Это вообще пустяк. Просто личная просьба.

Альдо немного подумал, а потом пожал плечами.

— Ладно. И что ты хочешь?

— На верхней полке в моем шкафчике стоит старая жестяная коробка. Избавься от нее, сделай это для меня.

— А что там?

— Да мелочи всякие. То, се.

— Франко, везде полно таможенников и копов.

— Альдо, дружище, ну, пожалуйста, сделай так, как я прошу.

— Я не хочу проблем, амиго.

— Не будет никаких проблем, обещаю. Просто возьми коробку и выбрось ее в море. Но только не рядом с набережной. — Он помолчал и положил руку крановщику на плечо. — Сделай это для меня, и я твой должник.

Альдо помолчал, обдумывая предложение, и наконец сказал:

— Мне понадобится ключ, Франко. Ключ от твоего шкафчика.

— У меня есть запасной ключ — в столе, в моем кабинете, в нижнем ящике. Если кто-то тебя заметит, скажи, что тебе нужно проверить кое-какие документы. Проблем не будет.

— Ты уверен?

— Уверен. Клянусь тебе.

Сглотнув, Альдо кивнул.

— Хорошо, я это сделаю.

Франко просиял.

— Спасибо, Альдо. — Он опустил руку и покачал головой. — Слушай, дружище, я этого не забуду, правда, не забуду.

Франко пошел в спальню, сбросил халат и стал одеваться, чувствуя, что его тошнит. Ему хотелось умереть.

Роза проснулась.

— Что-то случилось?

— Ничего, — сказал Франко. — Спи.

Она медленно села на кровати.

— А кто приходил?

— Никто не приходил. Тебе, наверное, что-то приснилось, женщина.

— Я слышала звонок в дверь и голоса внизу.

— Ничего ты не слышала. Я выйду минут на десять. Подышу свежим воздухом. Ты меня разбудила, теперь я не могу уснуть.

Роза начала возмущаться, но Франко ее не слушал. За три минуты он оделся, спустился по лестнице, открыл дверь и подошел к своему «фиату». Розе он велел не открывать дверь, если кто-нибудь явится. Женщина решила с ним не спорить.

Доехав до Пьяцца делла Витториа, он нашел телефонную будку и воспользовался одной из пластиковых карточек, которые всегда лежали у него в бардачке. Он набрал номер, написанный на клочке бумаги, лежавшем в его бумажнике.

На Пьяцца бурлила жизнь, люди прогуливались, выходили из ресторанов и ночных баров в хорошем настроении. Их радостные голоса только усиливали его депрессию. Несколько машин просигналили, и внезапно со статуи на площади сорвалась стая полусонных голубей, от этого шума сердце у Франко подпрыгнуло и забилось еще чаще.

В трубке послышались гудки. Через несколько секунд ужасающей тишины трубку сняли, и на другом конце линии чей-то голос произнес:

— Ja?

Франко не говорил по-немецки. На мгновение он замялся и стал нервничать еще больше. Он почувствовал, что его охватывает паника, у него дрожали колени.

— Ja? — повторил голос.

— Вы говорите по-итальянски? — спросил Франко.

Последовала пауза.

— Si, — сказал голос.

Франко вздохнул и пробормотал:

— Тогда слушайте, амиго. У нас тут проблемы.

СТРАСБУРГ. 23 ДЕКАБРЯ

Им удалось взять билеты на семичасовый утренний рейс из Берлина, так что в восемь они приземлились во Франкфурте.

Фолькманн оставил «форд» на парковке в аэропорту. Забрав машину, они поехали в Страсбург. В офисе DSE они были в 11:30.

По дороге из аэропорта он позвонил секретарше Петерса и сказал, что будет в Страсбурге около полудня и что ему нужно срочно встретиться с Фергюсоном и Петерсом. Девушка сказала, что обязательно передаст Петерсу это сообщение.

Фолькманн припарковал «форд» на подземной стоянке, и они зашли внутрь. Оставив Эрику в своем кабинете, он пошел искать Петерса.

Петерс оказался у себя, он разговаривал с секретаршей Фергюсона. Когда вошел Фолькманн, Петерс шагнул ему навстречу.

— Джо, я очень рад, что ты вернулся. У нас тут кое-что наклевывается.

— Нам нужно поговорить, Том. Срочно. Ты что, не получил моего сообщения?

— Получил. — Петерс увидел, что у Фолькманна странное выражение лица, и спросил: — У тебя все в порядке?

— А где Фергюсон?

— Он на предпраздничном обеде с начальниками всех секций.

Петерс увидел по лицу Фолькманна, что тот очень разочарован, и, повернувшись к секретарше, улыбнулся и сказал:

— Ты не могла бы оставить нас вдвоем, Марион?

Когда девушка вышла, Петерс спросил:

— Что случилось, Джо?

— Я предпочел бы подождать, пока Фергюсон вернется, Том. Лучше обсудить это с вами обоими.

Петерс почувствовал настойчивость в голосе Фолькманна, но возразил:

— Боюсь, с этим придется подождать. У нас кое-что наклюнулось. Возможно, что-то важное. А Фергюсон вернется после обеда.

— А что наклюнулось-то?

— Тебе понравится, старик. Мне позвонили из штаб-квартиры карабинеров в Генуе. Они считают, что их сотрудники обнаружили кое-что по нашему запросу, сделанному в итальянский отдел. Они хотят, чтобы мы осмотрели контейнер, который прибыл на судне под названием «Мария Эскобар» девятого числа этого месяца.

— Откуда?

Петерс улыбнулся.

— Из Монтевидео. Я сказал им, что ты прилетишь ближайшим рейсом.

— И сколько у меня времени?

— Через два часа из Франкфурта вылетает самолет компании «Аль-Италия». Обратный рейс — сегодня в девять. Я заказал тебе билеты туда и обратно, заберешь их в аэропорту. Ты должен успеть, если, конечно, там не случится ничего непредвиденного. Я уже договорился о чартерном рейсе из Страсбурга до Франкфурта-на-Майне. Самолет уже готов к полету.

— А как же наш разговор?

— Я договорюсь с Фергюсоном о встрече у него дома сегодня вечером. Позвони мне, как только вернешься.

— Сделай мне одолжение, Том, — сказал Фолькманн. — Пока меня не будет, пусть девушка останется с тобой.

Петерс нахмурился.

— У тебя есть какие-то основания для беспокойства?

— Я просто думаю, что так будет безопаснее.

Перед отъездом в аэропорт он поговорил с Эрикой и попросил ее ничего не говорить ни Петерсу, ни Фергюсону об этом деле до его возвращения.

Вскоре в кабинет вошел Петерс, и Фолькманн представил его Эрике.

Петерс мило улыбнулся.

— Ты не против, если я угощу эту милую леди обедом, Джо? А потом отвезу ее к тебе домой. Сегодня многие уходят с работы раньше — предпраздничный день. Я оставлю у Фергюсона на столе записку по поводу нашей встречи, напишу, что нам обязательно нужно поговорить.

Через пять минут Фолькманн ушел.

Он ехал в аэропорт и чувствовал, что желудок сжимается от напряжения в стальной шар.

Глава 48

СТРАСБУРГ. 23 ДЕКАБРЯ, 15:02

Когда Петерс подъехал к зданию на Кай-Эрнест, пошел снег.

Он припарковал машину во дворе, и они с девушкой поднялись в квартиру Фолькманна. Во время обеда в Пти Франс вид у девушки был подавленный, и Петерс догадался, что ее что-то беспокоит, но не стал пытаться ее разговорить.

Когда они зашли в квартиру Фолькманна, Петерс заметил, что девушка чувствует себя как дома, что в комнатах убрано, а некоторые вещи со времени его последнего визита стоят на других местах. Он начал догадываться, что между Фолькманном и девушкой существуют какие-то отношения.

Девушка стала готовить кофе, а Петерс пошел в туалет и, выйдя оттуда, заглянул в спальню Фолькманна. Кровать была застелена, но в комнате ощущался легкий запах ее духов. Шкаф был открыт, там висели ее вещи, а на тумбочке возле кровати лежала косметичка.

Он вышел в коридор и открыл дверь в гостиную. Кровать была застелена, но здесь не пахло ничем посторонним, и хотя в комнате было убрано, было видно, что ею не пользовались.

Он вернулся в холл в тот самый момент, когда девушка вышла из кухни.

— Вам кофе с сахаром, с молоком?

— И с тем и с другим. Две ложечки сахара, пожалуйста. — Петерс улыбнулся и прошел в гостиную.

Она снова отправилась в кухню, а Петерс прикурил сигарету и подошел к окну. За окном кружились снежинки. Петерс стоял, держа сигарету в руке, и обдумывал ситуацию. Конечно, то, что между Фолькманном и девушкой роман, его не касалось. Он слишком давно на этой работе, чтобы продолжать верить в то, что человеческую натуру можно подавить, даже в случае Фолькманна и девушки — они были слишком разными людьми. Фергюсону это, конечно, не понравилось бы, он счел бы это нарушением профессиональной этики, но даже самое высокое начальство знало, что такое случается, в особенности если распутываешь дело, к которому имеет отношение молодая, привлекательная и умная особа.

Но в случае с Фолькманном это казалось странным. Петерс его хорошо знал, такое поведение было не в его стиле. Он всегда шел прямым путем к цели, и романы с подопечными не были его слабостью. Самым странным было то, что у него роман с немкой, особенно учитывая запись в ее личном деле.

Петерс отошел от окна и щелкнул телевизионным пультом. Девушка вошла в комнату с двумя чашками горячего кофе. Петерс взял свою чашку и сел, стряхнув пепел, упавший на его белую рубашку.

Когда он наклонился вперед, чтобы отхлебнуть кофе, то увидел, как девушка смотрит на его талию, и удивленно опустил взгляд. К ремню его брюк была пристегнута кобура с «береттой». Подняв голову, он увидел, что девушка уже отвела взгляд. Не говоря ни слова, Петерс встал, снял кобуру с пояса и, положив ее на пальто, снова сел за стол.

«Мерседес» проехал вверх-вниз по Кай-Эрнест четыре раза, а потом остановился около многоэтажного дома. В стекла машины бил снег, работали дворники.

Пассажир еще раз проверил адрес, а потом кивнул водителю и, подняв воротник плаща, вышел в метель.

Он скрылся во дворе, а водитель осматривал улицу, барабаня пальцами по рулю. Мотор продолжал работать. Движение на улицах было не очень оживленным, и в сгущающихся сумерках лишь время от времени вспыхивал свет фар, к тому же в плохую погоду люди вообще меньше замечают происходящее вокруг, так как концентрируются на дороге.

Через три минуты пассажир вернулся и сел в машину. Его волосы и плащ были запорошены снегом. Водитель включил в машине обогреватель, и пассажир отер ладонью влажное лицо.

— Это та квартира, — сказал пассажир по-немецки. — Имя Фолькманна указано на табличке у дверного звонка. Окна выходят на ту сторону. Внутри двое. Мужчина и женщина.

Водитель посмотрел на часы.

— Хорошо. Проедемся еще раз вокруг здания и вернемся.

«Мерседес» выехал на дорогу, и пассажир вытащил из-под сиденья два пистолета с глушителями.

ГЕНУЯ. 15:15

Франко Скали стоял у входа на склад, когда подъехала полицейская машина без опознавательных знаков и из нее вышли детективы. Их пальто были распахнуты, были видны пистолеты в кобуре.

Когда с заднего сиденья выбрался еще какой-то тип, Франко услышал, как тот что-то сказал одному из детективов по-английски. Франко был доволен тем, что позвонил. Вся эта история до добра не доведет. Он это чувствовал.

У него кружилась голова. После звонка он не мог нормально спать, так как его разъедал страх. Он был в стрессовом состоянии, невротическая боль пронизывала грудь, и Франко вообще удивлялся, как ему удается стоять, — у него подгибались ноги.

Утром, в восемь часов, ему позвонил коп и сказал, что Скали необходимо явиться на склад, предъявить документы на контейнер и ответить на несколько вопросов. Франко попытался сделать вид, что все это пустяки. «Конечно, без проблем». Но эти типчики чувствуют, когда ты напуган. Они это буквально нюхом чуют, и Франко подозревал, что они уловили напряжение в его голосе.

Сначала у него сняли отпечатки пальцев в кабинете наверху и отослали копа с отпечатками в полицейское управление. По поводу этого он не волновался — когда он доставал коробку из тайника, на нем были перчатки. Копы задали ему пару вопросов насчет контейнера, и когда один из них спросил, не хочет ли он что-нибудь рассказать, Франко пожал плечами и ответил: «Нет, конечно».

Они никак не могли пришить ему дело. Краски в его шкафчике теперь не было — Альдо об этом позаботился. Старый дружище Альдо… Теперь Франко его должник.

Кроме того, люди, с которыми он связался, обещали помочь. Как именно, Франко понятия не имел. Но лучше, чтобы это, мать его, произошло поскорее. Он тянул время, вот и все. Он пытался все обдумать, найти хоть какой-то просвет в окружавшей его тьме, наполнявшей его до краев усталостью. Когда копы закончили допрос, Франко спросил, можно ли ему идти.

— Не торопитесь, — сказал коп. — Тут еще кое-кто хочет задать вам пару вопросов.

— Кто? Какие вопросы? — недоумевал Франко.

— Просто подождите. Много времени это не займет, — успокоил его коп.

Франко вышел на набережную перед складом, чтобы покурить, и попытался съесть небольшую пиццу, которую принес ему один из сотрудников. Он насильно запихивал в себя кусок за куском — у него не было аппетита, но Франко старался делать вид, что все нормально. Сейчас, после семи часов дикого напряжения, ему это удавалось с трудом. Медленно сгущались сумерки, а каждый час казался месяцем. Желудок у него словно был наполнен едкой кислотой, и Франко чувствовал, что вот-вот потеряет сознание от тошноты. Когда он пожаловался копам на плохое самочувствие, карабинеры его заявление проигнорировали.

Вскоре подъехала машина, и из нее вышли детективы. Тут Франко начал потеть.

Он заставил себя улыбнуться, когда детектив-итальянец с кустистыми усами представился сам — Орсати, а потом назвал остальных:

— Сеньор Фолькманн, познакомьтесь: Франко Скали.

Франко крепко пожал Фолькманну руку, чтобы тот не почувствовал, что он дрожит. Все собравшиеся вокруг мужчины смотрели на него, словно ястребы на добычу.

— Чао, — сказал Франко.

— Давайте начнем с контейнера, — предложил детектив.

Франко заставил себя улыбнуться.

— Да, конечно.

Детектив повел всех к контейнеру.

15:35

«Фиат» с Бэком и Кляйнсом въехал в доки и остановился в ста метрах от склада. Хотя на набережной было несколько полицейских машин, их никто не остановил.

Бэк выключил мотор, а Кляйнс посмотрел на причал, после чего окинул взглядом машины, припаркованные возле склада. В ста метрах от них на набережной вокруг большого синего контейнера собралась группа людей.

Кляйнс взял мощный цейсовский бинокль и навел его на собравшихся.

Фолькманн стоял на набережной. С моря дул мягкий бриз. Контейнер освещали прожекторы, заливая все вокруг ярким светом. Карабинеры огородили часть набережной желтой пластиковой лентой.

К ним подошел таможенник Орсати и стал что-то поспешно говорить детективу, а потом подвел их к синему контейнеру с тремя серыми полосками.

Фолькманн увидел, что панель, закрывавшая тайник, снята и лежит рядом на земле, ее размер в точности соответствовал размеру проема. Толстый таможенник сиял.

— Как ему удалось это обнаружить? — спросил Фолькманн у детектива.

— Он простучал все стенки кастетом. При простукивании правой стенки он услышал фальшивый звук. Но он уже знал, что с этим контейнером что-то не так. В прошлый раз, когда контейнер прибыл в доки, он уже это заподозрил, но у него не было времени тщательно все проверить.

Орсати присел на корточки возле контейнера и посмотрел в небольшое отверстие. Подняв голову, он поймал взгляд Фолькманна и спросил:

— Хотите осмотреть тайник?

Фолькманн кивнул, и Орсати передал ему крошечный фонарик. Фолькманн присел на корточки и, включив фонарик, посветил в пустой тайник. Он увидел тонкие скобы, прикрепленные к внутренней стенке контейнера в четверти метра друг от друга. Тайник пах краской и ржавчиной. Встав, Фолькманн взглянул на Скали, и клерк неуверенно пожал плечами.

— Скали говорит по-английски? — спросил Фолькманн у Орсати.

Повернувшись к клерку, детектив перевел ему вопрос, и тот что-то неуверенно ему ответил.

— Говорит, что по-английски не понимает, — сказал Орсати.

— И что вы думаете? По вашему мнению, он что-то знает?

Детектив улыбнулся.

— Да, я думаю, он что-то знает. Кто бы ни пользовался тайником, ему нужна была помощь человека, работающего на складе. Такой человек как Скали просто идеально подходит для этого.

— Вы нашли отпечатки его пальцев в тайнике?

— Нет, но я нашел кое-что другое. У меня для него сюрприз.

Фолькманн спросил, что он имеет в виду, и детектив объяснил ему.

Кивнув, Фолькманн посмотрел на клерка. Тот казался обеспокоенным, но пытался это скрыть, однако ему это не удавалось.

— На складе есть кабинет, — сказал детектив. — Давайте я с ним поговорю. После этого, уж поверьте мне, Франко Скали расскажет нам все, что знает.

— Вы хотите, чтобы я подождал снаружи?

Детектив пожал плечами.

— Конечно, почему бы и нет. Когда Франко расколется, я вас позову.

Кляйнс увидел, что люди, стоявшие вокруг контейнера, двинулись в сторону склада. В бинокль он увидел Скали и кивнул Бэку. Тот протянул руку и вытащил с заднего сиденья чемоданчик, потом еще один.

Они уложились в минуту, и вскоре каждый из них держал в руках пистолет-пулемет МП-5К системы «Хеклер и Кох» с полными магазинами.

Когда они были готовы, то увидели, что люди уже дошли до склада.

Кляйнс снял автомат с предохранителя и передернул затвор. Бэк сделал то же самое.

СТРАСБУРГ, 15:55

Фергюсон сидел в своем кабинете. На улице валил снег. Фергюсон приехал после обеда с начальниками секторов достаточно поздно и увидел записку от Петерса о встрече с Фолькманном. Петерс подчеркнул, что это очень важно. Внизу стояла приписка — Петерс сообщал, что будет находиться в квартире Фолькманна вместе с девушкой. Фергюсон удивился этому, он не понимал, что происходит, и решил, что это как-то связано с расследованием Фолькманна. Он уже собрался позвонить ему домой, когда зазвонил телефон. Фергюсон снял трубку.

Звонил Жан де Ври, он сообщил, что из Асунсьона прибыл пакет с конфиденциальной информацией с пометкой «срочно» и что он сейчас лично передаст ему пакет.

Через три минуты пришел де Ври. Он был явно чем-то расстроен. Фергюсон, подождав, пока сотрудник выйдет, сломал восковую печать и вскрыл конверт.

Внутри он обнаружил отчет и начал медленно его читать. По мере того как он читал, кровь постепенно отливала у него от лица. Наконец мертвенно-бледный Фергюсон опустил бумаги и, встав, подошел к окну. Он простоял там целую минуту в полной тишине, не веря прочитанному, забыв о снеге, бьющем в стекло, а потом подошел к столу, взял отчет и стал его перечитывать.

Закончив читать отчет во второй раз, он немного помедлил, а потом поднял трубку телефона и начал набирать номер. В трубке послышались гудки, но ответа не последовало, и Фергюсон нажал на рычажок отбоя и задумался, нахмурив лоб, а потом начал снова набирать номер. Если бы он остался у окна, он бы увидел, что перед зданием остановился черный «мерседес» и из него вышли двое мужчин в плащах. Один из них нес чемоданчик.

Через десять секунд они вошли в здание, предъявили удостоверения на КПП, пересекли вестибюль и направились к лифту.

В километре оттуда, на Кай-Эрнест, из припаркованного «мерседеса» в метель тоже вышли двое мужчин.

Они целеустремленно пересекли заснеженный двор и поднялись по ступенькам к входной двери. Остановившись у квартиры Фолькманна, водитель машины кивнул своему товарищу. Они оба расстегнули плащи и взяли в руки пистолеты с глушителями.

Водитель осмотрел двор, а второй мужчина вытащил из кармана огромную связку отмычек.

Выбрав одну из них, он вставил ее в замок.

Глава 49

ГЕНУЯ. 15:55

В кабинете, расположенном на первом этаже склада, было душно. Почему-то в комнате возникало ощущение замкнутого пространства, хотя из широких окон открывался вид на набережную, доки и двор склада.

Пройдя внутрь, Франко почувствовал панику. Он бросил быстрый взгляд на детектива Орсати и наткнулся на его пристальный взгляд.

Франко нервно сглотнул, уже чувствуя, что его ждет, и зная, что ему нужно будет притворяться. Это должно быть настоящее представление, иначе с ним все будет кончено.

В комнате стояли стол и несколько стульев. Бумаги со стола были убраны. Орсати предложил Франко присесть.

Второй детектив был довольно молод, лет под тридцать, брюнет с короткой стрижкой. Он и Иль-Песте продолжали стоять, а Орсати вытащил записную книжку и ручку, словно собирался делать пометки. «Иль-Песте явился сюда, так как, наверное, хотел получить от итальянской таможни свою гребаную медаль», — подумал Франко. «Да пошел ты на хер, — пронеслось в голове у Франко. — Я буду все отрицать».

Орсати распахнул плащ и упер руки в бока, чтобы стала видна кобура с пистолетом. Улыбнувшись, он продемонстрировал идеально белые зубы, а потом сказал:

— Мне бы хотелось задать тебе несколько вопросов, Франко. Я хочу тебе помочь, так что советую хорошенько все обдумать перед тем, как отвечать. Конечно, легко соврать что-нибудь, амиго, но ложь приведет к еще большим неприятностям. А я не думаю, что ты этого хочешь, правда?

Детектив улыбнулся еще шире. Франко никак не отреагировал на его слова. Детектив перестал улыбаться и сказал:

— Расскажи мне еще раз все, что тебе известно о синем контейнере.

— Я вам уже все рассказал. Я просто слежу за тем, чтобы эти гребаные штуки переносили на набережную. Ничего я не знаю ни о каких тайниках.

— Ты оформлял документы, когда из Монтевидео пришел корабль «Мария Эскобар»?

— Да, конечно.

— Но ты ничего не знаешь о тайнике, который мы нашли?

— Это правда, клянусь вам.

— Не передумаешь?

Франко вжал голову в плечи и спросил:

— А почему я должен передумать? Послушайте, я же вам уже сказал…

Орсати поднял руку, требуя, чтобы Франко замолчал. Смерив его долгим взглядом, он повернулся к своему напарнику и кивнул.

Второй детектив двинулся к двери, и Франко тут же почувствовал: что-то не так. Брюнет открыл дверь и поманил кого-то указательным пальцем.

С несчастным видом в кабинет вошел здоровяк Альдо Цели. Франко ухватился рукой за стол. Черт, ему конец! Все тело горело огнем, в горле пересохло. Он с трудом сглотнул.

Альдо стоял, опустив голову, и хрустел пальцами. Наконец, набравшись смелости, он поднял голову и посмотрел на Франко.

— Прости меня, Франко. Они заставили меня рассказать все о штуках из твоего шкафчика.

Франко шевельнул губами и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не произнес ни звука. Он укоризненно покачал головой, а Орсати отпустил крановщика, и дверь снова закрылась.

— Если хочешь, я снова могу позвать Альдо и заставить его рассказать, какую услугу он тебе оказал. — Детектив поднес к уголку рта два пальца и потеребил ус. — Видишь ли, мы засекли его, когда он выбрасывал коробку из твоего шкафчика. Мы уже отправили туда водолазов. Скоро они вернутся. Вряд ли им потребуется много времени, чтобы найти коробку, которую Альдо бросил в воду. Ну как, расскажешь мне, что там было, Франко? — Орсати посмотрел на часы, а потом перевел взгляд на Франко. — Это поможет нам сэкономить время и силы. Ну что, поговорим? Может, избавишь нас от всей этой канители?

Франко поднял голову, увидел ухмылочку на толстом лице Иль-Песте и ощутил позыв к рвоте.

Он посмотрел на набережную за окном и увидел, как ветер носит по асфальту сор, закручивая его в небольшие вихри, увидел призрачный серебристый луч света маяка, бегущий по гавани в сгущавшихся сумерках. Вдалеке, на набережной, он заметил фигуру какого-то мужчины, который вышел из машины. На мгновение его осветил луч маяка, но Франко был слишком занят своими проблемами и не обратил внимания на пистолет-пулемет, зажатый в его руках.

Франко повернулся. Все его тело было мокрым от пота, он старался не смотреть на детектива, который пододвинул стул и уселся на нем напротив Франко.

— По-моему, тебе лучше все мне рассказать, — твердо заявил Орсати.

С моря дул бриз, холодя лицо Фолькманна. Выйдя из склада на набережную, он стал рыться в карманах в поисках пачки сигарет и, не найдя ее, понял, что, должно быть, оставил сигареты в кармане пальто в машине.

Дойдя до припаркованной в десяти метрах от входа машины, он поднял голову и увидел какого-то мужчину, который двигался по направлению к складу. Сгущались сумерки, но на мгновение фигуру мужчины осветил серебристый луч маяка. Мужчина находился в пятидесяти метрах от Фолькманна, а за его спиной виднелся темный силуэт «фиата».

Фолькманн увидел пистолет-пулемет в его руках и подумал, что это один из карабинеров. Однако тот двигался очень быстро и формы на нем не было.

Фолькманн застыл на месте. Он интуитивно почувствовал что-то неладное. Мужчина двигался целеустремленно, решительно и оружие держал наизготовку.

Фолькманн повернулся и взглянул на склад. В крошечном кабинете, где итальянские детективы допрашивали Скали, горел свет, и происходящее там напоминало какое-то театральное представление за освещенным стеклом. Губы Скали двигались, а все остальные слушали его. Хорошие мишени.

Фолькманн почувствовал, что у него на спине проступает пот, и перевел взгляд на бегущего мужчину. Он находился в сорока метрах от склада и двигался достаточно быстро. Когда он пробегал под прожектором, освещающим набережную, Фолькманн успел рассмотреть, что у него в руках «Хеклер и Кох».

Фолькманн потянулся было за своей «береттой», но тут же вспомнил, что не взял с собой оружие, когда летел в Геную.

Выругавшись, он побежал к полицейской машине, распахнул дверь и начал лихорадочно рыться в бардачке в поисках оружия. Он понимал, что у мужчины с пистолетом-пулеметом одна цель — уничтожить Скали. Голоса с кассеты, словно тревожная сирена, отдавались в его голове, пока он пытался найти оружие.

— А итальянец?

— Его нужно будет устранить.

Фолькманн еще раз выругался. Кроме документов, в бардачке ничего не было. Он попытался сосредоточиться. У детективов в служебных машинах всегда было оружие, и итальянские копы, естественно, не были исключением. Но вот где оно? Иногда его клали в багажник, иногда закрепляли над головой, под крышей автомобиля. Фолькманн провел рукой по шероховатому винилу. Специального кармана нет. Не было здесь и отделения для оружия! Он сунул руку под сиденье.

Ничего.

Он стал искать ключи от машины.

Их не было.

Фолькманн выругался в третий раз и полез правой рукой за сиденье водителя, обнаружил там рычаг и потянул за него. Он покрылся холодным потом, когда, взглянув в зеркало заднего вида, обнаружил, что мужчина уже в двадцати метрах от здания. Багажник открылся.

Фолькманн распахнул дверцу машины и выбрался наружу, пригибаясь и молясь о том, чтобы в багажнике оказалось оружие.

Кляйнс бежал по набережной и смотрел на людей в освещенном кабинете через окно. Он видел их лица, двое из мужчин стояли, двое сидели; один говорил, а все остальные слушали.

Скали.

Оставалось пройти пятнадцать метров, а люди, находившиеся в кабинете, по-прежнему не видели Кляйнса.

Бэка он оставил в припаркованном «фиате». Тот должен был прикрывать его и быть готовым быстро смыться отсюда. Вторая машина была припаркована на боковой улице, в четырех кварталах от въезда на набережную. Они должны были пересесть на нее, чтобы отправиться в безопасное место.

Стрелять тут не просто. Ничего невозможного, конечно, но слишком много людей и многое могло пойти не так, однако, по словам Майера, убить Скали было необходимо.

Кровь Кляйнса вскипала от выброса адреналина, все тело горело.

Уже близко…

Он находился в двенадцати метрах от окна склада, а люди за стеклом по-прежнему его не замечали. Он положил палец на спусковой крючок и согнулся, чтобы пройти под желтой лентой.

В десяти метрах от края набережной, перед складом, Кляйнс помедлил. Животный инстинкт подсказывал ему: что-то не так. Краем глаза он заметил справа какое-то движение. Повернув голову, он увидел, как открылся багажник полицейской машины и какой-то мужчина, пригибаясь, быстро скользнул вдоль машины и начал лихорадочно рыться в багажнике. Лица мужчины видно не было, но в долю секунды Кляйнс понял, что этого мужчину тоже нужно убить.

Кляйнс поднял «Хеклер и Кох» и начал стрелять. Набережная взорвалась эхом выстрелов, а мужчина спрятался за машину, когда град свинца разбил стекло и прошил металл.

Кляйнс направил дуло оружия на окно склада. Он видел, что мужчины в кабинете услышали звук выстрелов и застыли с открытыми от изумления ртами, глядя на Кляйнса.

Кляйнс нажал на курок.

Оконное стекло рассыпалось осколками по полу, свинец впивался в бетон, дерево и плоть. Смертоносные пули, выпущенные из «Хеклера и Коха», просто изрешетили крошечную комнату. Фигурки за окном дергались, как марионетки, а Кляйнс продолжал давить на спусковой крючок, не прекращая стрелять.

Щелк!

Магазин опустел. Кляйнс выдернул его и, достав новую обойму из кармана, перезарядил автомат.

Внезапно он увидел, что фигура за машиной опять зашевелилась — человек что-то вытащил из багажника. Кляйнс развернул «Хеклер и Кох», прицелился в фигуру и снова нажал на спусковой крючок.

Фолькманн, чувствуя себя совершенно беспомощным, прятался за машиной, переводя взгляд с мужчины на открытый багажник, а по том на окно кабинета. Фигуры внутри дергались под смертельным дождем пуль, выпущенных из «Хеклера и Коха».

Когда стрелявший сосредоточил внимание на мишенях за окном, Фолькманн решил, что это его шанс и, пригнувшись, добрался до багажника и лихорадочно сунул руку внутрь. Он поспешно ощупывал содержимое багажника, надеясь наткнуться на что-то металлическое, — найти дробовик или пистолет-пулемет.

Ничего.

Холодный металл домкрата.

А затем…

Он нащупал что-то твердое. Нащупал скобу, потом вторую, а потом и оружие. Его пальцы коснулись рукоятки «узи», и он с удовольствием ощутил прикосновение холодного твердого металла. Фолькманн услышал, как смертоносное стрекотание «Хеклера и Коха» внезапно прекратилось — стрелявший вытащил магазин и перезарядил пулемет.

Извернувшись, Фолькманн заглянул в багажник и увидел, что «узи» удерживается на скобах двумя полосками резины, сорвал их и вытащил оружие, надеясь, что оно заряжено.

Он выхватил «узи» как раз тогда, когда автомат снова застрекотал. Фолькманн откатился за машину, ударившись о землю. Он слышал, как пули бьются об автомобиль, прошивая металл. Фолькманн перекатился вдоль машины, сжимая пальцы на затворе, а потом ухватился за рукоятку.

Вокруг него о землю бились пули, а он установил режим автоматической стрельбы и покатился вправо.

Человек с «Хеклером и Кохом» шел к нему, не прекращая стрелять. Фолькманн прицелился и нажал на курок.

«Узи» застрекотал в его руках.

Пули впились в грудь мужчины, и он, изогнувшись, стал исполнять чудовищный танец смерти, а потом рухнул на землю, но Фолькманн все еще жал на курок.

Щелк!

Магазин опустел.

Наступила тишина.

Фолькманн выпустил из рук «узи», встал и посмотрел на окно склада. Никакого движения за разбитым стеклом не было, но он слышал стоны и крики о помощи.

В этот момент он услышал рев мотора и увидел включившиеся фары машины, стоявшей слева от него.

Бэк сидел в машине и, наблюдая за всем происходящим, ругался.

Все пошло не так, а ведь начиналось хорошо, и казалось, что у них все получится. Он видел, как Кляйнс упал под огнем пуль, видел, как мужчина бросил свое оружие и, встав, вышел из-за простреленной машины.

Бэк завел мотор «фиата» и включил фары.

Нащупав на сиденье автомат, он вдавил в пол педаль газа, и «фиат» рванул вперед.

Фолькманн услышал визг шин, и его ослепил свет фар несущейся на него из сумерек машины.

Восемьдесят метров.

Семьдесят.

Шестьдесят.

Он дернулся, когда внезапно слева от него по асфальту застучали пули и куски асфальта разлетелись во все стороны.

Пятьдесят метров.

Сорок.

«Фиат» приближался к нему из мрака, и фары горели, словно безумные глаза дикого животного. Фолькманн ничего не видел, ему казалось, что он ослеп.

Разряженный «узи» лежал в пяти метрах от него, а мозг Фолькманна бешено работал. Все его тело было мокрым от пота.

Подняв руку, он прикрыл глаза, защищаясь от яркого света, и увидел пистолет-пулемет «Хеклер и Кох» рядом с трупом расстрелянного им мужчины. Он рванулся к нему, упал на землю и, перекатываясь, преодолел последние пять метров. Руки обхватили оружие, когда еще одна пулеметная очередь вскрыла асфальт слева от него, а «фиат» сменил курс и снова понесся в его направлении.

Тридцать метров.

Двадцать.

Сжимая в руках автомат, Фолькманн перекатился вправо, прицелился и нажал на спусковой крючок в тот самый момент, когда «фиат» въехал в свет прожекторов на набережной.

Автоматная очередь разбила левую фару и левую часть лобового стекла, ставшего белым в свете прожекторов, но машина продолжала двигаться, бешено виляя из стороны в сторону. Фолькманн увидел лицо водителя за разбитым стеклом. Он продолжал стрелять. В последний момент Фолькманн отпустил курок, перекатился вправо и снова стал стрелять, чувствуя, как оружие трясется в его руках. Пули изрешетили лобовое стекло машины.

Вторая очередь размозжила водителю голову, разбросав мозги по подголовнику кресла. «Фиат» занесло влево, и лишившаяся управления машина проехала мимо Фолькманна. Послышался скрежет металла о металл, — автомобиль врезался в полицейскую машину. Потом взорвался бензобак, и серые сумерки рассеяло оранжевое пламя.

Фолькманн прикрыл глаза, его окатило волной жара. Усилием воли заставив себя встать, он побежал к складу, а за его спиной плавился в огне металл, валил густой дым.

Свет в изрешеченном пулями кабинете все еще горел, но признаков жизни не было.

И тут через окно он увидел, что поднимается какая-то фигура. Это был Орсати. Кровь струилась по его лицу, рукой он прикрывал рану на голове, пытаясь прислониться к стене.

Внезапно все вокруг ожило.

Завыли сирены, и через секунду набережная озарилась призрачным синим светом. Из ниоткуда вынырнула полицейская машина и, завизжав тормозами, остановилась. Фолькманн поставил «Хеклер и Кох» на предохранитель и бросил оружие на землю. Упав, оно задребезжало.

Два карабинера вышли из машин, держа пистолеты наизготовку. Пригнувшись, они направили оружие на Фолькманна, а сами изумленно разглядывали разгромленный склад и груды покореженного металла.

Они бросились вперед, не зная, кто их враг, а Фолькманн медленно поднял руки и сцепил их за головой.

Послышался вой сирены, и показалась вторая полицейская машина, а за ней еще одна. Из машин выпрыгивали копы, вытаскивая на ходу пистолеты. Вскоре вой сирен затих, и стали слышны резко отдаваемые команды и крики. Вспышки света вырывали из темноты фигуры полицейских, сновавших повсюду.

СТРАСБУРГ. 16:03

Двое мужчин вышли из лифта в пустой коридор.

Один из них нес чемоданчик. За двадцать секунд они нашли нужный кабинет, рассматривая таблички на дверях.

Фергюсон говорил по телефону, сжимая в руках какой-то документ, когда дверь распахнулась. Он увидел двоих мужчин, у которых в руках были пистолеты с глушителями, и уже открыл рот, чтобы возмутиться.

Четыре пули попали ему в грудь, а две — в голову. Его отбросило назад, и тело ударилось о стену, потащив за собой телефон и бумаги.

Трубка по-прежнему была зажата в его руке, глаза расширились и застыли, из ран текла кровь. Мужчина с чемоданчиком подошел к Фергюсону и хладнокровно всадил еще две пули в голову.

Эти двое находились в кабинете не более двадцати секунд. Один из них просмотрел шкафчики и ящики стола, а второй открыл свой чемоданчик и выставил на бомбе таймер, а затем закрыл чемоданчик и поставил его под стол Фергюсона.

Ни один из них не заметил секретный отчет из Асунсьона, лежавший на полу. По бумаге растекалась кровь.

Один из мужчин выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, и по его знаку они оба вышли из кабинета и закрыли за собой дверь.

Эрика сидела в спальне одна.

Петерс задавал ей слишком много вопросов, и она сказала, что устала и хочет прилечь.

Порыв ветра ударил в окно, швырнув в стекло пригоршню снега. Девушка вздрогнула. Она встала, чтобы задернуть занавески, когда услышала шум. Звуки доносились из коридора — чьи-то быстрые шаги.

Она быстро подошла к двери и, открыв ее, увидела, что в гостиной работает телевизор, а Петерс поспешно поднимается с кресла, глядя в направлении коридора. Кровь отлила у него от лица.

— Да что за!.. — воскликнул Петерс.

Он уже потянулся за своим пистолетом, лежавшим на пальто, когда Эрика увидела двоих мужчин с пистолетами в руках — они бросились к Петерсу. Она видела спины этих людей, одетых в светлые плащи.

Петерс схватил свой пистолет, но тут послышался странный свистящий звук, а потом еще и еще. Они палили в Петерса, и пятна, крови начали расползаться у него на груди. Он упал в кресло, его лицо было залито кровью.

Эрика закричала.

«Мерседес» остановился на Кай-Аперже, и мужчина, сидевший рядом с водителем, посмотрел на часы.

Через пятнадцать секунд они оба услышали взрыв, а воздух задрожал от ударной волны. Мужчина кивнул, и водитель выехал на дорогу.

Через несколько минут они услышали вой сирен вдалеке, но ни один из них не обернулся.

И ни один из них не увидел темный автомобиль, неторопливо ехавший за ними метрах в двадцати.

Глава 50

БОНН. ПЯТНИЦА, 23 ДЕКАБРЯ. 09:30

Канцлер Франц Долльман поморщился. Он сидел на заднем сиденье черного «мерседеса» и смотрел сквозь пуленепробиваемое стекло лимузина на полицейский эскорт, сопровождавший машину по улицам Бонна.

Они ехали мимо площади Мюнстерплатц, и Долльман оторвал взгляд от документов. На площади переливались огоньки рождественской елки. Как правило, мысль о приближении Рождества вызывала у него депрессию, но на этот раз он с нетерпением ждал праздников — ему нужен был отдых после тяжкой работы на благо страны. Кабинет министров уже на неделю отставал от графика, так что необходимо было решить много вопросов.

Откинувшись на спинку сиденья, Долльман вздохнул. Утром он прилетел из Мюнхена после ночной встречи с главой правительства Баварии. В шесть утра он уже был на ногах и подготавливал необходимые документы, а после завтрака выпил рюмочку шнапса, чтобы морально настроиться на предстоящий тяжелый день и внеочередное заседание кабинета министров.

В случае внеочередного заседания они собирались в Бонне на вилле Шаумбург. Так происходило уже в течение года. Одна пустая болтовня. Ничего нового от этой встречи Долльман не ждал. Он только удивлялся, как при таком стиле руководства страна вообще смогла выжить. Долльман объяснял это целеустремленностью и трудолюбием немецкого народа. Немцы пережили много несчастий, да и теперь положение в стране было сложным.

Машина проехала мимо площади Марктплатц. Долльман видел разбитые витрины, стекла на асфальте, измазанные краской стены. Тут явно проходила какая-то демонстрация. Долльман повернулся к Риттеру, своему личному охраннику, который сидел рядом. Тот, не проявляя должного к нему уважения, жевал жвачку.

Долльман мрачно мотнул головой в сторону окна машины.

— Что произошло?

Челюсти Риттера продолжали мерно двигаться.

— Все началось как марш протеста против безработицы. Потом к демонстрантам присоединились праворадикалы. Очень скоро начались беспорядки.

Долльман вздохнул.

— Убитые есть?

Риттер покачал головой.

— На этот раз нет. Толпа шумела и после полуночи, двоим разбили лица, вот и все. Но я слышал, что на сегодняшний вечер запланирован еще один марш — от Ратхауза[51]. Этот марш протеста организуют иммигранты. — Риттер поиграл желваками. — Если хотите знать мое мнение, то всех этих демонстрантов следует посадить в тюрьму.

«Все выходит из-под контроля», — подумал Долльман. «Мерседес» свернул к Хофгартену. Путь лежал на юг, к Рейну и вилле Шаумберг. В домах вдоль дороги были разбиты стекла в окнах, кое-где мостовая была разворочена, а двери магазинов выбиты.

Долльман не стал отвечать на замечание Риттера. Тот был отличным охранником, смелым, порядочным, надежным человеком, но вот интеллект у него подкачал, так что Долльман всегда старался поменьше с ним говорить. Была бы воля Риттера, так полмира сидело бы за решеткой.

Везде происходило то же самое. Беспорядки. Демонстрации. Протесты. Проблема иммигрантов. Французский министр внутренних дел на прошлой неделе жаловался ему на те же проблемы.

— Надо просто запереть всю эту мразь, а ключи выбросить, — не унимался Риттер.

«Если бы это было возможно, — подумал Долльман, — я начал бы со своих перегрызшихся министров».

Лимузин медленно свернул во двор виллы Шаумберг и остановился перед величественным входом. Скорее всего, его жена сейчас в их резиденции на первом этаже. Он как раз успеет увидеться с ней после заседания кабинета министров и перед тем, как ехать во дворец Шарлоттенбург в Берлине. Еще одна скучная формальность. А завтра утром состоится специальное заседание спецслужб, которое будет проводить Вебер. Тем не менее встрече с Вебером он был рад. Можно будет провести ночь возле озера Ванзее, а этого Долльман ждал с нетерпением. Эта мысль немного подняла ему настроение. Шофер поспешно вышел из машины и открыл заднюю дверь. Долльман собрал документы, закрыл «дипломат» и вручил его Риттеру.

Выйдя из машины, Долльман увидел Эккарта, министра финансов, который стоял в дверном проеме и ждал его. Министр был мрачным, явно чем-то расстроенным. При виде его вспоминалось небо над Бонном, затянутое тучами. Без сомнения, Долльмана ожидали неутешительные новости, особенно это касалось вопросов финансирования.

Вздохнув, Долльман обреченно направился к входу на виллу.

Заседание продолжалось почти два часа. Оно ничем не отличалось от предыдущих. Долльман наблюдал за мрачными лицами министров, сидевших за большим овальным столом.

Прошлой ночью в Берлине, Мюнхене, Бонне, Франкфурте и даже в родном городе Долльмана Мангейме происходили беспорядки. Последние финансовые новости были просто ужасны. Заламывая руки в отчаянии, Эккарт сообщал подробности.

Долльман вытащил из кармана свежий носовой платок и промокнул лоб. В зале для заседаний было жарко, отопление работало на полную мощность в связи с похолоданием. Долльман посмотрел в окно с пуленепробиваемыми стеклами. Сильный ветер гнул деревья.

Долльман был высоким интересным мужчиной лет шестидесяти. Редеющие седые волосы были зачесаны назад. Он был канцлером уже полтора года. Полтора ужасных, невероятно трудных года. Он с удовольствием ушел бы в отставку, и по меньшей мере два раза обдумывал такую возможность, но понимал, что только он один из этой компании способен быть лидером и обладал качествами, так необходимыми в это тяжелое время.

Подняв голову от отчетов, лежавших перед ним на полированном столе, он спрятал носовой платок в нагрудный карман. На встрече присутствовали все министры кроме Вебера, вице-канцлера. Он должен был прийти позже, так как в связи с беспорядками в Лейпциге ему пришлось задержаться там. Долльман ему не завидовал. Вебер стал вице-канцлером благодаря тому, что был человеком весьма разумным, но, так как он отвечал и за безопасность страны, эта должность не приносила ему ничего, кроме головной боли.

Считая и его самого, за большим овальным столом сидели восемнадцать человек.

Долльман услышал покашливание и повернул голову. Это был Эккарт, который пытался таким образом привлечь его внимание.

— Финансовый отчет, канцлер. Мне начинать?

Долльман посмотрел на часы.

— Что еще осталось?

— Финансовый отчет и, естественно, отчет о федеральной безопасности. Но мы по-прежнему ожидаем вице-канцлера Вебера. Если он еще задержится, боюсь, нам придется снова заседать после обеда.

Канцлер вздохнул.

— Ну что ж, Эккарт, начинайте.

Долльман откинулся на спинку стула.

Он уже знал, о чем сейчас пойдет речь, а Эккарт сухо, монотонным голосом призвал министров к вниманию и начал читать отчет.

Долльман думал совсем о другом. О домике возле Ванзее. У него будет время заехать туда и по пути в Шарлоттенбург, и на обратном пути, уже после встречи. Вечером он звонил и сказал, что останется ночевать. Даже сами воспоминания о ее голосе, о роскошном теле вызвали у него острое сексуальное желание. Это была женщина его мечты. Сдержанная, красивая, нетребовательная, страстная, изобретательная в постели. Ее общество всегда было для него необычайно приятным.

Долльман подавил довольную ухмылку, которая уже начала играть на его губах, когда унылый монолог Эккарта сбил его с мысли.

— Казначейство докладывает о сложностях с текущими выплатами… выплаты европейскому сообществу просрочены на три месяца… Фангель требует обсудить возможность отсрочки выплат международных займов… Федеральный банк докладывает о дальнейшем падении курса марки по отношению ко всем основным валютам. Федеральная земля Гессен просит о финансовой помощи, как и Бавария…

От монотонного голоса Эккарта его укачивало. Долльман видел, что все собравшиеся министры с отсутствующим видом смотрят перед собой или любуются видом за окном. Нужно было самому зачитать отчет, Эккарт делает это отвратительно.

Он уже оставил всякую надежду внести хоть какой-то порядок в этот хаос. Долльман рассчитывал на то, что сегодня вечером попадет в Берлин. Он поднял голову в тот самый момент, когда Эккарт завершил скучное чтение.

— …на этом мне хотелось бы завершить доклад. Благодарю вас за внимание, господа министры.

«Какое внимание?» — подумал Долльман. Половина министров спали, или пытались уснуть, или просто изнемогали от скуки. Внезапно кто-то закашлялся, а потом в зале повисла тишина. Долльман пробежал взглядом по лицам министров. Министр Франкс поднял руку.

— Да, Франкс?

— И что господин канцлер предлагает делать в связи с ситуацией в Гессене и Баварии?

— Я очень рад, что вы задали этот вопрос, Франкс. Я уверен, что министр Эккарт вынесет на обсуждение предложения по этому поводу на следующем заседании. А до этого момента я прошу вас проявить терпение.

Ответ настоящего политика. Он старался не смотреть на Франкса, который изумленно вытаращил глаза. Долльман увидел, как изменилось и выражение лица Эккарта.

— Еще вопросы есть?

Он услышал, что министры начали переговариваться. Наконец руку поднял Штрайхер, несомненно, для того, чтобы получить более обстоятельный ответ на предыдущий вопрос, так как ответ Долльмана прозвучал как отговорка. Но именно сегодня он не был настроен на серьезное обсуждение. Его мысли были заняты другим. Долльман отмел все последующие вопросы, демонстративно глядя на часы.

— Господа, я предлагаю вам собраться здесь после обеда, чтобы заслушать отчет вице-канцлера. Я считаю, что у него наверняка есть вопросы для обсуждения.

Долльман как раз договорил, когда дверь в зал для заседаний открылась и вошел Конрад Вебер. В одной руке он держал толстую папку, а во второй «дипломат». Вебер был высоким мужчиной с мрачным выражением лица. Такие требуют порядка во всем и ненавидят бессмыслицу. Бледное лицо Вебера, как всегда, было серьезным. Но он был хорошим вице-канцлером и ответственно относился к своим обязанностям. Может быть, слишком ответственно. Дать бы Веберу волю, все экстремисты сидели бы за решеткой. Долльман был рад, что Вебер на его стороне. Судя по напряженному выражению его узкого, типично прусского лица, Конрад Вебер собирался сообщить нечто из ряда вон выходящее.

— Господин канцлер, господа министры, я приношу свои извинения за опоздание.

— Присаживайтесь, Вебер. Вы готовы ознакомить нас со своим специальным отчетом?

Долльман смотрел на вице-канцлера, явно обрадованный его появлением. По крайней мере теперь ему не надо отвечать на вопросы, и все шишки достанутся Веберу. Однако Долльман с опаской ждал отчета вице-канцлера.

Вебер кивнул Долльману и прошел к своему месту за овальным столом, но остался стоять. Поставив «дипломат» на пол, он открыл папку и выложил на стол документы. Долльман увидел, что на некоторых документах стоят красные штампы «совершенно секретно».

Долльман откинулся на спинку кресла и тихо вздохнул. На заседании и так поднимались не слишком приятные для него вопросы, а тут еще эти новости. Вчера вечером Вебер лично предупредил его по телефону о том, что речь будет идти о крайне серьезных вещах. А теперь вид у него был просто убитый. Судя по выражению лица Вебера и министров, из-за этого отчета им всем хотелось выброситься из окна.

Долльман попытался расслабиться, не зная, чем все закончится. Он подумал о Лизль, представил ее голой, лежащей на кровати в домике у Ванзее, и от воспоминаний о ее пышном, роскошном теле вдоль позвоночника у него от возбуждения пробежала электрическая волна.

Если бы не эта девушка, он бы уже давным-давно выбросился из окна.

Глава 51

ГЕНУЯ. 17:30

Фолькманн, сидя в кабинете комиссара полиции на Плаца ди Фортунеска, ждал своей очереди высказаться. Напряжение в комнате было таким же удушающим, как и серый сигаретный дым, клубами вившийся до самого потолка. В центре ярко освещенного кабинета сидел детектив Орсати. У него от левого глаза до середины щеки была наклеена полоска матового пластыря, а голова была перевязана белой повязкой — там пуля прошла по касательной.

Он нервно улыбнулся Фолькманну. В доках его осмотрел врач, а медсестра промыла и перевязала раны и ввела ему обезболивающее. Но Орсати не согласился ехать в больницу.

«Всего лишь легкое ранение. Тут не о чем беспокоиться», — сказал он тогда Фолькманну и улыбнулся, блеснув белыми зубами, но вид у него был измученный.

На лбу у Орсати выступили капельки пота, а лицо у него было бледным и наряженным. Он ждал окончания совещания.

В комнате, кроме Фолькманна и Орсати, находилось еще двое. Одним из них был комиссар полиции Генуи — красивый мужчина в очках. Он был в гражданском: аккуратный серый деловой костюм с голубым галстуком и платочком в нагрудном кармане. Вид у него был немного пижонский, но он, судя по всему, полностью контролировал ситуацию. Умные карие глаза поблескивали за очками в металлической оправе.

Четвертым в комнате был начальник сыскной полиции, высокий мужчина с мертвенно-бледным лицом, горбатым носом и проницательными глазами. Его русые волосы уже были тронуты сединой. Он тоже был в гражданском — в черном кожаном пиджаке, серых брюках и белом гольфе. Он срочно явился в кабинет начальника — его выдернули с предрождественской вечеринки в гостинице «Виа-Пьяджо».

Орсати сообщил присутствующим то, что Скали успел ему рассказать до того момента, как тело клерка изрешетили пули. В последний раз контрабандой была ввезена одна маленькая коробка. Она была очень тяжелой и крепилась к внутренней стенке тайника в контейнере. За прошедший год те же люди несколько раз перевозили контрабандой другие грузы. Скали считал, что они ввозят оружие или золото. Последний груз был очень тяжелым, но клерк не знал, что внутри коробки, так как содержимое коробок всегда было для него загадкой.

Орсати сказал, что судмедэксперты до сих пор там работают. Комиссар сидел за своим столом, покусывая незажженную сигару, и с мрачным видом передвигал ее из одного уголка рта в другой.

Говорил начальник сыскной полиции. Он изъяснялся очень эмоционально и курил одну сигарету за другой. Курил он очень крепкие сигареты, так что в кабинете становилось все больше клубов едкого дыма. Фолькманн наблюдал за ним и внимательно слушал, но почти ничего не понимал. Он ждал, пока тот договорит, чтобы кто-нибудь ему все это перевел. Начальник сыскной полиции хорошо говорил по-английски, но комиссар по-английски не понимал. Он говорил уже пять минут без перерыва. Фолькманн давал показания на английском, а детектив Орсати переводил сказанное им.

Комиссар понимал, что ситуация запутанная — имеется четыре трупа и два тяжело раненных человека, помещенных в реанимацию больницы Санто-Джорджио. Двое его сотрудников отделались легкими ранениями. Одним из убитых был сотрудник итальянской таможни Паоло Бонифацио, вторым — Скали. Кроме того, убили двоих вооруженных людей, неизвестно каким образом оказавшихся на набережной. Одежда убийц была изготовлена в Германии, но никаких документов у них при себе не было.

— Просто камикадзе какие-то, — прокомментировал Орсати. — Безумцы.

Фолькманн поднял голову. Начальник сыскной полиции закончил говорить и обратился к Фолькманну:

— Я сообщил комиссару обо всем, что мне рассказали вы и детектив Орсати. Однако нам нужно прояснить некоторые моменты. Как вы думаете, почему те два человека хотели убить Франко Скали?

Фолькманн отвернулся и посмотрел в окно. Снаружи было темно, на небосводе не было ни одной звезды. Повернувшись, он сказал:

— Я могу сообщить только то, что вы уже знаете. Мы получили информацию о грузе из Южной Америки, который, возможно, должен был прибыть в Геную. Мы передали эту информацию вашим людям в DSE и направили предписание по поводу тщательной проверки всех грузов, прибывающих из Южной Америки, в особенности из Монтевидео и Сан-Паоло. — Фолькманн внимательно смотрел на собеседника. — Я дал вам телефон нашей службы в Страсбурге и предлагаю комиссару срочно связаться с моим начальником Фергюсоном и рассказать ему о происшедшем.

Начальник сыскной полиции вздохнул.

— Сеньор Фолькманн, мы пытаемся связаться с вашим руководством, но сейчас нам крайне необходима ваша помощь. Естественно, я уверен, что против вас обвинение выдвигаться не будет, так как ваши действия можно квалифицировать как самозащиту, но я должен отметить, что ваше участие в расследовании для нас жизненно важно, вы понимаете? — Он помолчал, глядя на Фолькманна. — Вы больше ничего не можете нам сообщить?

— Ничего.

Начальник сыскной полиции вздохнул.

— Вы должны войти в наше положение. — Он посмотрел на Орсати, а потом снова на Фолькманна. — Мы пошли вам навстречу. Теперь ваша очередь помочь нам. У нас четыре трупа, а мы не знаем, что случилось. Я хочу знать причину.

Фолькманн уловил разочарование в голосе начальника сыскной полиции, но ему было необходимо разрешение Фергюсона, чтобы поделиться с ними информацией. Это не было нежеланием сотрудничать, ему просто требовалось разрешение Фергюсона или же Петерса, они же должны были сказать ему, что именно можно было сообщить итальянцам.

— Мне нужно обсудить это с начальством, — сказал Фолькманн.

Разочарование начальника сыскной полиции стало еще заметнее.

— У всего этого есть более глубокие причины?

Фолькманн кивнул.

Начальник сыскной полиции посмотрел на него.

— Мы попытались связаться с вашей штаб-квартирой, но не можем дозвониться. Оператор говорит, что какая-то поломка на линии, но телефонная компания ничего об этом не знает.

В дверь постучали, и вошел детектив. Посмотрев на начальника сыскной полиции, он попросил того выйти. Они вышли в коридор и что-то шепотом обсудили. Через минуту начальник вернулся в комнату. Его лицо было мертвенно-бледным. Он посмотрел на Орсати, а потом на комиссара, и уже собрался что-то сказать, но замялся и повернулся к Фолькманну.

— Мы связались с одним из наших сотрудников в Страсбурге по номеру домашнего телефона. — Он помолчал. — Он сказал, что в вашей штаб-квартире произошел взрыв. Наш офицер ничего не знает об общем количестве убитых, а только то, что касается его отдела.

Увидев, как побледнел Фолькманн, начальник сыскной полиции поколебался и бросил быстрый взгляд на остальных.

— Тут у нас еще одна проблема, сеньор Фолькманн. По-моему, это очень важно. Наши криминалисты, работающие в доках, проверили контейнер счетчиком Гейгера. Показание было очень высоким. — Он помолчал. — Судя по всему, груз, который получил и передал Скали, содержал радиоактивное вещество.

ВАНЗЕЕ, БЕРЛИН. 23 ДЕКАБРЯ

Черный «мерседес» свернул к особняку, стоявшему на берегу озера Ванзее, около шести вечера.

Дом находился в двадцати метрах от дороги и был окружен высокими тополями, так что ни с одной стороны особняк не просматривался, никто из жителей довоенных домов, расположившихся на берегу озера, не мог видеть, что происходит в особняке.

Риттер вышел из машины и проводил Долльмана до входной двери, а двое других телохранителей остались сидеть в «мерседесе».

Молодая красивая женщина, открывшая дверь, поприветствовала Долльмана улыбкой, не обратив никакого внимания на Риттера. Они вошли внутрь, и Риттер, как обычно, удалился в уютный кабинет на первом этаже, а Долльман и девушка ради приличия побыли минут пять в гостиной, а потом поднялись на второй этаж.

Через пятнадцать минут канцлер Франц Долльман уже лежал голый на розовом сатиновом покрывале в спальне. Девушка вставила в «хай-фай» диск, и комнату наполнила музыка Вагнера. Эта музыка всегда действовала на него успокаивающе. В одной руке он держал бокал шампанского, глядя на их отражение в зеркальном потолке.

На его лице разлилось умиротворение. Он любовался обнаженным пышным телом девушки, и по позвоночнику Долльмана бежали разряды удовольствия.

Ее светлые волосы разметались по его животу, а длинные пальцы ласкали внутреннюю сторону бедер. Волны наслаждения проходили по всему его телу. Она была редкостной штучкой, его Лизль. Она помогала ему снимать напряжение, неизбежное при его работе. А напряжение в последнее время усиливалось.

До того как он познакомился с ней — около года назад, секс не играл никакой роли в его жизни: они с женой очень редко занимались любовью. Конечно, на публике они демонстрировали любовь друг к другу — для телекамер и газет. Его Карен не была сексуальной — этакая дурнушка, но все же она была идеальной женой для канцлера: верная, высокоморальная, консервативная.

А вот Лизль…

Двадцать три года, а тело создано для того, чтобы доставлять удовольствие.

Она медленно провела по его груди двумя пальчиками с розовыми ногтями и надула свои чувственные губки, а через мгновение ее рука начала неспешно ласкать его член.

— Тебе хорошо?

— Великолепно! — ответил Долльман.

Он удовлетворенно вздохнул, и Лизль спросила:

— Хочешь, я наряжусь для тебя?

— Да, во что-нибудь красивое, — сказал Долльман.

— А ты не опоздаешь в Шарлоттенбург?

— Да пошли они к черту!

Улыбнувшись, девушка убрала руку с его члена и стала на кровати на четвереньки, демонстрируя круглую попку.

Долльман любовался тем, как она медленно встает с кровати, покачивая бедрами, и подходит к комоду. Она открыла верхний ящик, вытащила пару коралловых шелковых чулок и эротично протянула чулки между пальцами. Потом она вытащила пояс для чулок — розовый, совсем крошечный. Она закрепила его на бедрах, и Долльман стал смотреть, как она медленно соблазнительно натягивает чулки на длинные красивые ноги. Подавив желание протянуть руку, схватить ее и взять прямо сейчас, Долльман решил продлить это мучительно-сладкое состояние.

Она надела пару коралловых туфелек на высоких каблуках и повернулась к нему.

— Иди ко мне… — сказал Долльман.

— Нет, я хочу сначала тебя подразнить.

Иногда в ней просыпалась кошечка, и она играла с ним. Долльману это нравилось, и он заставил себя подавить порыв. Девушка подошла и легла рядом с ним. Ее розовые ногти коснулись его ног, и вдоль позвоночника побежали электрические разряды.

Он подумал о том, что придется проводить Рождество в своем скучном доме со скучной семьей, когда он мог бы обладать телом женщины, которую по-настоящему любил.

Любая другая женщина уже начала бы скандалить по поводу того, что праздники ему приходится проводить с семьей. Но Лизль не жаловалась. «Я понимаю, liebchen. Ты ведь должен быть на Рождество там». Она замурлыкала и снова начала его ласкать, а Долльман расслабился и стал наслаждаться чувственным удовольствием.

Он сумел отвести от нее свет прожекторов без особых усилий. Кроме того, среди членов кабинета министров существовало негласное соглашение: личная жизнь должна оставаться именно такой — личной. Если, конечно, в нее не сунет нос пресса. И тогда нужно будет все отрицать или ложиться на дно. Многое зависело от женщины и ее понимания ситуации, в случае с Лизль ее нежелание афишировать их отношения вполне устраивало Долльмана. Лизль была дана ему в ответ на его молитвы.

— Расскажи мне об этой встрече.

Движения пальцев, ласкавших его эрегированный член, замедлились. «Ну! — захотелось крикнуть ему. — Не останавливайся!» Напряжение в чреслах становилось просто невыносимым.

— Как всегда, Вебер под каждой кроватью видит экстремиста. Он назначил экстренную встречу со спецслужбами на завтрашнее утро.

— В Бонне?

Долльман улыбнулся и покачал головой.

— В Рейхстаге.

Девушка нахмурилась.

— Это настолько серьезно?

— Вебер так считает.

Долльман не стал вдаваться в подробности. Федеральная безопасность — не та тема разговора, которую стоит обсуждать с любовницей. Кроме того, вряд ли девушку это все заинтересовало. Он не стал рассказывать ей, что Вебер дорабатывает указ о введении чрезвычайного положения для окончательного решения проблемы экстремистов, и для этого ему требовалась поддержка всего кабинета министров. План Вебера, включавший интернирование всех экстремистов, забьет последний гвоздь в гроб их кабинета.

Встреча в Рейхстаге проводилась в комнате № 4, в северной части здания. Это была тайная комната, к тому же очень необычная комната, и о ней практически никто из немцев не знал. Она была специально создана для исключения любой возможности прослушивания. Комната была подвешена в воздухе на восьми стальных штырях, выступающих из каждого угла, так что она ни в одном месте не касалась стен здания, пола и потолка.

Он почувствовал пальцы Лизль на своих бедрах и увидел, что она улыбается.

— Значит, у тебя не найдется отговорки, чтобы не остаться со мной сегодня.

Долльман улыбнулся. Совещание в Шарлоттенбурге закончится до полуночи, не позже, так что остаток ночи можно будет провести с Лизль, а потом ехать праздновать Рождество с семьей.

Девушка подставила ему свои великолепные груди и замурлыкала. Он положил руку ей на грудь, а она сказала:

— Я приготовлю ужин. Только для нас с тобой.

Долльман посмотрел в сторону окна, скрытого шторой. Даже во время их разговора он не мог забыть о том, что в двух машинах на подъезде к дому находятся трое вооруженных мужчин, а еще трое сидят в машине возле дороги. Риттер, как всегда, находился в кабинете внизу. Что касается ума, он, конечно, особыми способностями не отличался, но свою преданность и порядочность он доказал.

На комоде возле кровати стоял крошечный передатчик, который Долльман постоянно носил с собой. Девятимиллиметровый пистолет, который он всегда должен был иметь при себе, на этот раз он оставил в «мерседесе». Эта штука его беспокоила, заставляла думать о возможности насильственной смерти. Оружие было необходимой мерой предосторожности, но он ею часто пренебрегал.

Она продолжала ласкать его, а ее большие груди раскачивались у него перед глазами.

«О господи, что за тело!» Страстное желание войти в нее разъедало его изнутри и становилось болезненным.

Она улыбнулась.

— Ты опоздаешь в Шарлоттенбург.

Долльман улыбнулся ей в ответ и взглянул на отражение своего старческого тела в зеркальном потолке. Он смотрел на морщинистую плоть, на свои ноги и живот, на седеющие волосы на груди. Его тело шестидесятилетнего мужчины уже теряло силу. Тем не менее он еще мог удовлетворить женщину, а немногие мужчины могли похвалиться этим в его возрасте. С другой стороны, не у многих мужчин была такая женщина, как эта. Что это скучное заседание в Шарлоттенбурге с мэром Берлина по сравнению с ней?

Он любовался кремово-белой кожей ее бедер, ее высокой грудью, возбуждался от вида полоски кожи над краем розовых чулок.

— Лизль, иди ко мне…

Она перестала его ласкать, и Долльман потянулся, сжав в ладони ее грудь.

— Когда ты вернешься? — спросила Лизль.

— Около полуночи, не позже.

— Обещаешь?

Взгляд Долльмана блуждал по ее великолепному телу, а остановился на треугольнике золотых волос у нее между ног. В этот момент он мог пообещать ей даже должность вице-канцлера.

— Обещаю.

Риттер лежал на диване в темной комнате под ними, приподняв ноги. В кармане у него лежал портативный телефон, а на кофейном столике на полную громкость была включена рация. С дивана свисала кобура с девятимиллиметровым пистолетом «Зиг и Зауэр» Р-6.

Услышав стоны наслаждения из комнаты сверху, перекрывавшие звучавшую там музыку Вагнера, Риттер улыбнулся.

Глава 52

СТРАСБУРГ

Частный самолет компании «Лир Джет» приземлился около семи.

Из телефона-автомата, еще из терминала аэропорта, Фолькманн позвонил в свою квартиру и ждал, пока гудки в трубке не оборвались. Попробовал позвонить на работу, но добился того же результата. Он подумал, что, скорее всего, линии повреждены, и решил, что Петерс, наверное, узнал о случившемся и вместе с девушкой отправился в штаб-квартиру.

Взяв свой «форд» на парковке в аэропорту, Фолькманн уже через двадцать минут был возле штаб-квартиры. Мигалки пожарных машин освещали деревья. В вестибюле штаб-квартиры горели лампочки аварийного освещения, и Фолькманн слышал жужжание электрогенератора, но большая часть здания оставалась в темноте.

Снегопад прекратился, тротуары и дороги были покрыты серой слякотью. Перед зданием штаб-квартиры стояло с полдюжины полицейских машин с синими мигалками. Недалеко от здания были припаркованы две пожарные машины, рядом с которыми стояли пожарники и курили. Некоторые из них сматывали брандспойты. Несколько криминалистов в темных комбинезонах все еще осматривали осколки, которые были разбросаны по площадке перед зданием.

На третьем этаже при аварийном освещении двигались тени, и Фолькманн понял, что там криминалистов еще больше. Скорее всего, третий этаж пострадал больше других. Окна в кабинете Фергюсона были выбиты, и на месте кабинета зияла темная дыра. Там, где оконные стекла разбились, на внешних стенах виднелись черные следы копоти — следы взрыва и пожара.

Стоя в тени возле здания, он увидел в толпе несколько знакомых, но ни Эрики, ни Петерса там не было. Сердце у него выскакивало из груди, а мозг продолжал бешено работать. Он увидел одного из немецких офицеров, тот был без галстука и кителя. Он разговаривал с одним из полицейских. Они курили, и Фолькманн уже хотел подойти к ним, но шестое чувство остановило его.

Он простоял там еще минут пять, а потом развернулся и пошел по улице, думая, что же ему делать дальше. Он решил еще раз попробовать позвонить дежурному офицеру. Подойдя к телефонной будке на углу, он набрал номер, и на этот раз на том конце линии взяли трубку.

Он услышал голос молодого французского офицера Делона. Фолькманн представился, а Делон взволнованно спросил:

— Джо, где тебя носит?

Фолькманн проигнорировал этот вопрос и быстро сказал:

— Рассказывай, что случилось.

Делон глубоко вздохнул и начал рассказывать.

— Джо, Фергюсон убит. В его кабинете два часа назад взорвалась бомба. Я дежурю в подвале. Как только пожар был потушен, мы нашли его тело. Его останки сейчас в полицейском морге полиции. Жан де Ври в больнице — он тяжело контужен. Он был в одном из кабинетов на втором этаже, когда взорвалась бомба. Сейчас я исполняю обязанности дежурного офицера.

— Как это произошло?

— Дежурный на КПП пропустил в задние двоих мужчин. Это было за пятнадцать минут до взрыва. Они показали удостоверения сотрудников бельгийского отдела, подлинность которых не вызвала у него сомнений. Они поднялись на лифте на третий этаж, а вниз так и не спустились. Дверь пожарного выхода на первом этаже была открыта. Должно быть, они вышли именно через него. — Делон помолчал. В голосе парня звучала паника. — Это все чертовщина какая-то, Джо. Никто не знает, что происходит.

— Ты там один на дежурстве?

— Нет, со мной Рауль из бельгийского отдела. Он должен был дежурить на следующей смене. Он сейчас в соседней комнате, разговаривает со своими сотрудниками в Брюсселе насчет удостоверений. Пока что имена этих мужчин нам не известны.

— А кто был на КПП, когда это произошло?

— Ламонт, один из сотрудников французского отдела. Он проработал у нас всего три месяца, и я буду настаивать на его переводе на прежнее место работы. Этот тупой сукин сын даже не заставил их расписаться в журнале.

— Ламонт дал описание этих людей?

— Я его расспрашивал. Снаружи шел снег, и на мужчинах были плащи с поднятыми воротниками. Оба высокие, светловолосые, обоим за тридцать. Вот, собственно, и все. Они ничего не сказали, просто показали удостоверения. По словам Ламонта, они были знакомы с расположением кабинетов в здании и точно знали, куда идти.

— Когда Рауль заступает на дежурство?

— Через полчаса. Он услышал взрыв из своего дома и пришел пораньше, чтобы узнать, что произошло. — Делон помолчал. — Я пытался связаться с Петерсом, но он не берет трубку. У тебя в квартире тоже никто не отвечает. Фергюсон получил секретный отчет непосредственно перед взрывом.

— Откуда?

— Из Южной Америки. Де Ври принес его Фергюсону прямо перед тем, как все взорвалось. — Делон снова помолчал. — Я думаю, либо тебе, либо Петерсу надо взглянуть на этот отчет, Джо. Это важно. Я не хочу обсуждать это по телефону. У меня есть копия в архиве, в подвале.

— Кто-нибудь из немецкого отдела есть сейчас в здании?

— Один-два человека. — Делон сделал паузу. — А что?

— Никому не показывай этот документ, Андре, пока я с ним не ознакомлюсь. Ты понял?

— Конечно.

— Я живу на Кай-Эрнест. Я хочу, чтобы ты встретился со мной, как только сдашь дежурство. Приходи один и никому не говори, куда идешь. Захвати с собой этот секретный документ.

— Да какого хрена происходит, Джо?

— Сделай так, как я тебе говорю, Андре. — Он назвал Делону свой адрес, а потом спросил: — Когда ты последний раз видел Петерса?

— Сегодня днем. Он ушел с работы пораньше с какой-то девушкой. А что? — Фолькманн услышал, что молодой француз запнулся, а потом он спросил: — Все в порядке?

— Слушай, делай, как я говорю. Мы с тобой попозже все обсудим.

Фолькманн доехал до Кай-Эрнест за две минуты. «Вольво» Петерса было припарковано во дворе и уже припорошено снегом. Поднимаясь по лестнице, он увидел на ступеньках грязные отпечатки ног. Они вели во двор.

Поднявшись на лестничную площадку, он помедлил. Дверь в квартиру была закрыта, изнутри доносились какие-то звуки. Снаружи он видел, что в одной из спален горит свет, а на окне сдвинуты шторы. Он нажал кнопку звонка и уже собрался вставить в замочную скважину ключ, но, поскольку никто не ответил, он помедлил и пошел обратно к машине.

Он достал «беретту», лежавшую под сиденьем водителя, захлопнул дверцу, снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. Обойдя вокруг здания, он подобрался к маленькому саду, откуда было видно окно гостиной. Свет в гостиной горел, но никакого движения он не уловил, только синее мерцание — телевизор был включен. Окно в спальне было озарено медно-желтым светом бра. Сердце выскакивало у него из груди, когда он вернулся к входной двери и снова поднялся по лестнице.

Открыв дверь, он вошел внутрь, держа «беретту» в вытянутой руке. В нос ему сразу же ударила вонь — пахло порохом. Он поспешно осмотрел все комнаты, оглушенный биением сердца.

В гостиной он сразу же увидел тело Петерса, лежавшее в кресле. Все в комнате было перевернуто. Желудок сжался в комок от страха, который, однако, быстро сменился настороженностью, а потом гневом. Фолькманн чувствовал, что кровь отлила от его лица. Он оторвал взгляд от окровавленного трупа и стал осматриваться. На ковре была кровь. Кровь заливала лицо Петерса, его шею и одежду. Одно пулевое отверстие было над правым глазом Петерса. Еще две пули вошли ему в грудь. В одной глазнице запеклась кровь, а второй глаз был открыт и невидяще смотрел в пространство. Он прикоснулся к левому запястью Петерса. Тело уже начало коченеть.

Через десять секунд он уже осмотрел всю квартиру. Его тело покрылось холодным потом. Он увидел разбитую дверь спальни, выдернутый из розетки телефонный кабель и одну туфельку девушки у двери. Не найдя ее тела, он почувствовал облегчение, а затем страх. А потом его охватила чудовищная ярость.

Некоторое время он просто стоял посреди гостиной, глядя на кровавое побоище. Он думал о том, что могло произойти с девушкой, и чувствовал, что руки начинают трястись от злости и бешено бьется сердце. Ему хотелось поскорее что-то сделать. Он знал, что во всем происходящем виноваты люди Кессера, знал, что это они забрали Эрику. Через несколько минут ему удалось взять себя в руки, и, глубоко вздохнув, он попытался хоть как-то утихомирить заполонившее его сущность желание мстить, сводившее его с ума. Поставив снова «беретту» на предохранитель, он взял в ванной полотенце и прикрыл им лицо Петерса.

Потом он сел на стул у двери и стал ждать, пока приедет Делон.

Фолькманн на мгновение приподнял окровавленное полотенце, а потом снова прикрыл им лицо Петерса.

Француз побледнел, он крепко сжал кулаки, с ужасом глядя на тело Петерса.

— О Господи…

Делон покачал головой, а потом стал осматривать помещение.

Фолькманн сказал:

— Он мертв уже пару часов.

— Кто это сделал, Джо?

— Те же люди, которые убили Фергюсона.

Казалось, француз настолько потрясен, что вот-вот потеряет сознание. Но все же, будучи профессионалом, он справился с эмоциями. Делон пристально посмотрел на Фолькманна.

— Джо, я думаю, тебе лучше рассказать мне, что, собственно, происходит.

Фолькманн проигнорировал вопрос и спросил:

— Ты привез мне копию документа?

Делон замялся, а потом неуверенно вытащил конверт из внутреннего кармана пальто и, вскрыв его, вручил Фолькманну.

— Ты считаешь, что эта информация как-то связана с происшедшим? — спросил француз. — Потому что если это так, то тебе лучше рассказать мне все, что знаешь. Я был дежурным, когда это все происходило, так что это и меня касается.

Фолькманн смерил Делона долгим взглядом, а потом взял документ.

Начальнику британского отдела DSE

от начальника парагвайской службы безопасности,

Асунсьон.

Секретно.

Срочно.

1. Сообщаем вам печальное известие — погибли капитан Велларес Санчес и офицер Эдуардо Кавалес. Это случилось в Мехико около 20:00 по местному времени, 20 декабря. Смерть наступила в ходе полицейского рейда, в частных владениях, которые находятся в районе Чапультепек, при попытке арестовать некоего Франца Либера. Этот человек путешествовал с паспортом на имя Хулио Монка, родом из Асунсьона. Подтверждаем также смерть Либера (он же Монк). Либер был знаком с Николасом Царкиным. Во время рейда двум жильцам особняка, расположенном на территории этих владений, удалось бежать. Оба — белые мужчины. По нашим данным, одного зовут Карл Шмельц, второго — Ганс Крюгер. Дело ведет старший инспектор Гонсалес из Мехико. Гонсалес незамедлительно организовал поиски бежавших, но, по его предположениям, они уже покинули территорию Мексики. Владения в Чапультепеке принадлежали некоему Йозефу Гальдеру, гражданину Мексики, который ранее разыскивался как военный преступник. Гальдер также погиб во время рейда. Ведется дальнейшее расследование. В случае получения новой информации Гонсалес с вами свяжется.

2. Сверхважно! Сверхсекретно! Нами была получена информация от Гонсалеса (Мехико) о том, что на территории вышеуказанных владений был арестован некто Эрнесто Брандт, имевший при себе бразильский паспорт. Арестованный сотрудничать отказывается, однако первый заместитель его превосходительства посла Бразилии подтвердил, что Брандт работал в государственном научно-исследовательском институте, занимающемся разработками в области ядерной энергетики. Они проводятся под патронатом бразильского правительства. Брандт подозревается в причастности к исчезновению 12 килограммов — заметьте! ДВЕНАДЦАТИ КИЛОГРАММОВ! — обогащенного ПЛУТОНИЯ. По данному факту ведется расследование. Конец.

Потрясенный прочитанным, Фолькманн поднял голову, и Делон, увидев выражение его лица, спросил:

— Это как-то связано с происшедшим здесь?

— Да.

Делон торжественно сказал:

— Это останется между нами, Джо. Ты можешь на меня положиться.

— Кто-нибудь видел это сообщение, кроме тебя и меня?

— Только де Ври.

— Тогда, прежде чем ты будешь с кем-либо общаться, я хочу, чтобы ты меня выслушал. Люди, которые сделали это с Петерсом, люди, которые убили Фергюсона, кое-кого забрали с собой.

— Кого?

— Одну немецкую девушку. Девушку, которая вместе с Петерсом выходила из здания DSE. Она жила здесь, у меня, а Петерс присматривал за ней во время моего отсутствия.

Нахмурившись, Делон спросил:

— А кто она?

— Журналистка. Именно она нас навела на это. — Фолькманн указал на документ. — Именно поэтому ее сегодня выкрали. Тот, кто стоит за всем этим, хочет выяснить, что ей известно и кому она успела об этом рассказать. Скорее всего, именно из-за этого убили Фергюсона и Петерса. Те двое, которых убили в Мехико, Санчес и Кавалес, тоже занимались этим делом.

Француз видел, что Фолькманна охватила ярость. Покачав головой, он сказал:

— Джо, ты рассказываешь мне слишком мало. — Он взглянул на тело Петерса. — Кто это сделал?

— Это неонацисты, Андре. — Фолькманн увидел изумление на лице Делона. — Помнишь, я просил тебя проверить немецкие имена? Люди, которые выкрали сегодня девушку, причастны к их смерти. Я не знаю, почему этих людей убили, но все это как-то связано с тем, что сейчас происходит.

— То есть ты хочешь сказать, что люди, которые убили Петерса, завладели этим плутонием? — хрипло спросил Делон.

— Они перевозили его в Германию из Южной Америки мелкими партиями в течение года. Последняя партия груза поступила в Геную несколько недель назад.

Фолькманн рассказал Делону о том, что произошло в Генуе, и увидел, как француз побледнел. Когда Фолькманн стал рассказывать о кассете, Делон раздраженно спросил:

— Эта группировка… почему нас о ней не проинформировали? Французский отдел, все остальные отделы?

— Потому что до того момента, как ты показал мне этот документ, я не знал, что они провозили. Мы думали, что они занимаются контрабандой оружия, а может быть и золота. Мы же не думали, что речь идет о ядерном оружии. Только сейчас все элементы этой головоломки сошлись.

Француз покачал головой.

— Значит, все это касается не только британского отдела. Мне нужно будет проинформировать свое начальство.

— Андре, я должен успеть кое-что сделать до того, как всех поднимут на ноги. Если этим людям станет известно, что мы знаем об их ядерном оружии, тогда они могут пойти на что угодно.

Делон взглянул на тело Петерса.

— Что ты имеешь в виду? Откуда они могут узнать?

— Они готовят восстание. Путч.

Француз побледнел. Он медленно покачал головой, словно не веря своим ушам. Глядя на Фолькманна, он сказал хриплым шепотом:

— Откуда ты знаешь?

— Поверь мне, Андре, именно так оно и есть. Этот документ подтверждает мои предположения. И у людей, которые за этим стоят, есть единомышленники в немецкой полиции, в немецкой армии. Без этого они не могут рассчитывать на успех. А если ты расскажешь об этом кому-нибудь из немецкого отдела, есть вероятность, что и эти люди обо всем узнают.

Делон с сомнением посмотрел на него.

— Я не понимаю, почему плутоний?

— Чтобы никто не попытался их остановить. Это единственный логичный ответ. У Германии никогда не было собственного стратегического ядерного арсенала. А обладая ядерным оружием, эти люди способны на что угодно. Я уверен, что так оно и есть.

Фолькманн замолчал.

Делон медленно обошел комнату и сел на диван. Он явно был растерян. Выражение лица у него было соответствующим. Он наморщил лоб в раздумье, а потом потер лоб.

Фолькманн наблюдал за ним. Если он сейчас расскажет о Шмельце, то это окончательно собьет француза с толку, так что Фолькманн решил пока об этом ничего не говорить. Делон долго сидел на диване, очевидно, находясь в состоянии шока. Подняв голову, француз увидел мрачное выражение лица Фолькманна и наконец осознал, что тот говорит серьезно. Наклонившись вперед, он покачал головой.

— Джо, я не могу сделать того, что ты предлагаешь. Я не могу так рисковать. Ты просишь о слишком многом. — Француз внимательно смотрел на Фолькманна. — Девушка… вы с ней близки?

— Да.

— Значит, эмоции мешают тебе здраво рассуждать. Ты это понимаешь?

Фолькманн покачал головой.

— Ты не прав, Андре. Поверь мне.

— Тогда у меня возникает следующий вопрос. Насколько большой поддержкой пользуются эти люди?

— Я не знаю, Андре. Но с тем, что у них есть, особая поддержка им и не нужна. Они просто будут держать в заложниках страну.

Делон немного подумал.

— Ты говоришь, что тебе нужно время, но что ты собираешься делать?

— В Мюнхене есть человек, состоящий в этой организации. Его зовут Кессер. Он может знать, где они прячут оружие. Дай мне восемь часов. Если мне что-то удастся узнать, я тебе позвоню. Тем временем ты свяжешься со своими людьми. Свяжешься лично с каждым начальником отдела. Но сотрудникам немецкого отдела ничего не говори. Всем остальным расскажи то, что рассказал тебе я. В Берлине есть люди, которым я доверяю, но я хочу поговорить с ними лично. Первое, что нам необходимо сделать, так это обнаружить местонахождение оружия. Объясни это нашим сотрудникам. У тебя есть доклад из Асунсьона. Покажи его своим людям и всем остальным. Расскажи им, что я собираюсь делать.

— А когда запланирован путч?

— Я думаю, это произойдет скоро. Сейчас Рождество, и во всех армейских подразделениях в Европе большинство людей в увольнении. Никто не ждет чего-то подобного.

Делон нервно взглянул на Фолькманна.

— А что, если ты не свяжешься со мной в течение следующих восьми часов?

— Тогда об этом должно стать известно нашим правительствам. Для того чтобы остановить реваншистов, придется действовать и вне пределов Германии. Я надеюсь, что они способны принять такое решение.

Делон глубоко вздохнул и вытер пот со лба. Фолькманн понял, что француз на его стороне.

— Можно мне оставить у себя копию этого документа?

— Да, оригинал по-прежнему находится в сейфе в подвале.

— Дай мне номер телефона, по которому я могу с тобой связаться, Андре.

Француз записал номер на листке бумаги и передал его Фолькманну.

— Кроме того, ты знаешь мой рабочий номер, да и все остальные. Я буду в штаб-квартире. А это номер моего личного телефона — на случай, если ты не сможешь дозвониться. Линии были повреждены взрывом, но мы подключили аварийную телефонную сеть прямо перед твоим звонком. Я свяжусь с начальниками отделов по защищенной линии, как только вернусь. Надеюсь, они мне поверят. — Француз поднял голову. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь?

Фолькманн покачал головой.

— У нас нет времени, Андре.

Он заметил, что лицо француза покрывают капельки пота.

— Ты уверен, что поступаешь правильно, Джо?

— Это единственный выход, Андре, поверь мне.

— Тогда удачи, друг мой.

Фолькманн ехал по направлению к Келю. По его подсчетам, до Мюнхена он доберется за три часа, если будет ехать до Херренберга по главному автобану, а не через Шварцвальд.

Когда он свернул на автобане к Ульму, пошел снег, а когда он доехал до Аугсбурга, то снегопад усилился, все поля стали белыми.

Машин на дороге было мало, и когда он проехал Аугсбург, то увидел колонну из двенадцати немецких армейских грузовиков с военными и шести машин с грузом. Все они медленно двигались в сторону Мюнхена.

Фолькманн чувствовал, что сердце бешено стучит в груди. Он медленно обогнал военные грузовики, пытаясь увидеть дивизионные маркировки, но машины были заляпаны грязью. Через пятнадцать минут он свернул к ближайшей автозаправке и позвонил из телефона-автомата. Разговор длился не больше минуты.

Потом он опять сел в машину и, взглянув на часы, поехал по дороге к Мюнхену. На часах было 20:15.

Глава 53

БЕРЛИН, 20:15

Кефир Озалид вышел из переполненной станции метро возле Ванзее.

На нем были пальто, шарф и шерстяные перчатки, а в руке он нес «дипломат». Пройдя по улице по направлению к озеру, он остановился в тени между двумя фонарями. Оттуда он видел пристань и привязанные на зиму лодки. Дул ледяной ветер, поверхность озера покрылась рябью, но он не обращал внимания на холод. В его венах клокотал адреналин.

На выходе из станции метро он помедлил, чтобы удостовериться в том, что за ним не следят. Теперь он решил опять это проверить и остановился на несколько минут, чтобы покурить. Изо рта у него вырывались клубы пара. Он посмотрел на озеро, а потом оглянулся и бросил взгляд через плечо.

Слежки он не заметил. Из станции метро выходили только рабочие и местные жители, ездившие за рождественскими покупками и теперь возвращавшиеся из города. К его особе никто никакого интереса не проявлял. Он подождал пару минут, а потом свернул на узкую дорожку, которая вела к берегу озера. Через десять минут он дошел до дома.

На первом этаже горел свет, а в окне стояла рождественская елка. Пройдя мимо дома, он увидел, что фонарь над крыльцом не горел, как, собственно, и должно быть. Он прошел по узкой тропинке на задний двор дома — там были ворота, которые он видел раньше. Он открыл деревянный засов и осторожно вошел во двор. Все окружающие дома были отгорожены вечнозелеными растениями, так что никто не мог его увидеть.

На заднем дворе освещения не было, но Кефир увидел открытое окно подвала и тихо пересек лужайку и присел перед окном на корточки. Он сумел протиснуться в окно, и через минуту уже оказался в подвале.

Он закрыл окно на задвижку и вытащил из кармана маленький фонарик.

Осторожно осветив помещение, он увидел, что стены покрашены в светло-зеленый цвет, а возле противоположной окну стены стоят пять деревянных ящиков. Справа от окна стоял старый сундук, накрытый потертым покрывалом из красного вельвета. Наверх вели голые деревянные ступеньки. Поставив «дипломат» на пол, он пересек помещение и осторожно поднялся по лестнице, держась сбоку, чтобы ступеньки не скрипнули.

Поднявшись по лестнице, он взялся за дверную ручку. Немного приоткрыв дверь, Кефир услышал приглушенную музыку, доносящуюся откуда-то сверху. В лицо ударила приятная волна тепла, и он увидел еще одну лестницу, ведущую наверх. Он не слышал шагов девушки, но знал, что она где-то в доме. Он чувствовал легкий запах ее духов.

Закрыв дверь, он спустился в подвал, подошел к сундуку, поднял крышку и посветил фонариком внутрь. В нос ударил затхлый запах, и он увидел кипу женской одежды: свитера, лыжные брюки и кружевное белье. Закрыв крышку, он сел на сундук и, взяв «дипломат», открыл замок. Он вытащил «беретту», глушитель и две обоймы. Потом закрыл дипломат и поставил его на пол.

За двадцать секунд он прикрутил к пистолету глушитель и вставил в пистолет полную обойму. Раздался легкий щелчок. Вторую обойму он положил в левый карман. С предохранителя пистолет он снимать не стал, и пока положил оружие на колени.

Поселившись утром в небольшой гостинице возле Витцлебена, он доехал на метро до Ванзее и дважды обошел дом, а потом направился по узкой тропинке к заднему двору. Он быстро запомнил план дома, соотнося реальное расположение объектов с картой и фотографиями, которые ему выдал немец в Стокгольме. Около часа он ходил по узким тропинкам вокруг озера, изучая окрестности. Потом он вернулся на станцию Витцлебен, и через час уже сидел в своем номере в гостинице. В дверь постучали.

В номер вошел молодой блондин, который молча взглянул на Озалида и передал ему коричневый пакет. Озалид подождал, пока молодой человек уйдет, а потом развернул пакет и вытащил недавно смазанную «беретту», глушитель и две обоймы девятимиллиметровых пуль в пластиковой упаковке.

С таким же пистолетом он часов десять тренировался в лесах возле Стокгольма. Самые разные мишени на расстоянии в десять шагов. Удивительно, но он оказался отличным стрелком. Однако Озалид понимал, что, скорее всего, причина этого — его страстное желание мести, а не скрытые таланты.

Тогда он проверил боеготовность стального оружия, отливающего голубым, осмотрел глушитель и обоймы, а потом осторожно положил их в специальные гнезда в «дипломате». Затем он лег на кровать и выкурил четыре сигареты подряд. Закрыв глаза, он попытался уснуть, но кровь бешено стучала в висках, так что Кефир встал, прошел в ванну, побрился и открыл горячую воду. Он тихо лежал в ванне почти час, обдумывая план, пока у него не заболела голова. Вытершись насухо, он переоделся в чистую одежду. Чемодан он оставит в номере.

Синий молельный коврик он с собой не взял, но возле кровати лежал маленький красный коврик, так что Озалид осторожно развернул его и встал на колени лицом к стене. Еще раз помолившись за Лайлу, он нежно коснулся коврика губами и поднялся. Через пять минут он закрыл за собой дверь номера, вышел на улицу и направился к метро.

Сидя в холодном подвале, он взглянул на часы: 20:45.

Еще четыре часа.

Еще четыре часа, и Долльман будет мертв, а Лайла отмщена.

Выключив фонарик, он стал спокойно ждать в темноте, слушая звук собственного дыхания и приглушенные звуки музыки, доносящиеся сверху.

МЮНХЕН

Когда Фолькманн остановился у дома, расположенного в районе Старнберга, было ровно 10:45.

На крыльцо вышел Иван Мольке. Шел снег. К дому подъехал «форд». Иван не стал терять времени и быстро провел Фолькманна в кабинет, где горел камин.

Они сели, и Мольке озабоченно спросил:

— Ты практически ничего не сказал мне по телефону, Джо. Это как-то связано с тем, что произошло в Страсбурге? Я слышал об этом в новостях.

Фолькманн долго смотрел на Мольке, ничего не говоря, а потом начал рассказывать. Голос у него срывался от переполнявших его эмоций. За пять минут он коротко объяснил суть происходящего, наблюдая за реакцией Мольке, — на его лице читалось изумление, смешанное со страхом. Когда Фолькманн закончил, Мольке смотрел на него, вытаращив глаза.

— Это что, шутка такая?

— Какие шутки, Иван! Ты же меня знаешь.

Мольке покачал головой, видя, как напряжен Фолькманн. Он полез в ящик стола за пачкой сигарет и дрожащими руками прикурил.

— О Господи! — выдохнул он. Его лицо стало белым как мел, а голос дрожал. — Ты уверен насчет девушки на фотографии?

— Ханна Рихтер с уверенностью определила, кто она, в этом никаких сомнений нет. Все остальное — это лишь предположения, Иван, но они вполне логичны. Если учитывать все происшедшее, части головоломки теперь складываются в единое целое.

— Карл Шмельц — сын Адольфа Гитлера? — Мольке покачал головой и встал. — Это безумие, Джо. — Его потрясло это предположение. — Я еще могу допустить, что готовится неонацистский путч. Но не еще одного Гитлера, Джо. Этого никогда не будет. Никогда.

Мольке продолжал качать головой, а Фолькманн вытащил копию отчета, присланного из Асунсьона, и положил ее на стол. Мольке прочитал текст, через некоторое время поднял голову и словно в тумане прошелся по комнате, глядя в камин. Потом он посмотрел на Фолькманна.

— Скажи мне, что это неправда, Джо. Скажи мне, что это не так. Скажи мне, что я сплю и все это — кошмар, который мне снится.

— К сожалению, я не могу этого сделать, Иван.

— Как ты думаешь, за моими сотрудниками следили люди Кессера?

— Я не знаю, Иван, но это вполне возможно. После нашего последнего разговора кто-нибудь следил за тобой или твоим домом?

Мольке мрачно покачал головой.

— По крайней мере, я ничего такого не заметил. А я был осторожен, Джо, поверь мне. После всего, что произошло с моими сотрудниками, я старался быть как можно внимательнее. — Мольке сунул руку в правый карман брюк, вытащил крошечный «браунинг» и взвесил его на ладони. — Я решил не рисковать, и все время ношу его с собой. — Мольке нервно сглотнул и положил пистолет на стол. — Как ты думаешь, где девушка сейчас?

— Если исходить из того, что она все еще жива, то, скорее всего, она у людей Кессера.

— А ты не знаешь, где сейчас Шмельц?

Фолькманн покачал головой.

— Я думаю, что после бойни в Мексике он сбежал в Германию. А если он и не здесь, то скоро явится.

Некоторое время Мольке молча стоял и смотрел на Фолькманна, а потом спросил:

— И что же мне теперь делать?

— Ты знаешь кого-нибудь, обладающего необходимыми полномочиями в Федеральном министерстве? Кого-нибудь, кому бы ты смог доверить свою жизнь?

Мольке тихо сказал:

— Не знаю, смог бы я настолько доверять этим людям. Все они карьеристы и политиканы. Но в Бундестаге есть один политик — Гринцинг, которого я неплохо знаю. Он единственный человек, к которому можно обратиться в этой ситуации, — он меня выслушает.

— Тогда я хочу, чтобы ты передал ему письмо лично в руки. Проследи за тем, чтобы он его прочитал. Я изложил все, что рассказал тебе, все мои предположения — кроме догадок насчет Карла Шмельца. Несомненно, Гринцинг захочет задать тебе пару вопросов обо мне, спросит, не сумасшедший ли я, не злая ли шутка это письмо. Важность этой информации он должен оценить сам. Что касается меня, то я хочу, чтобы ты был с ним откровенен. Расскажи ему обо мне, заставь его поверить в то, что мне можно доверять. — Он посмотрел Мольке прямо в глаза. — Мы проработали с тобой в Берлине четыре года, Иван. Ты хорошо меня знаешь, знаешь, что мне можно доверять. Просто ответь на все его вопросы. Но главное — скажи ему, что очень важно, чтобы он не отмахнулся от моего письма. Скажи ему, что донесение из Асунсьона могут подтвердить в Страсбурге. Его люди — из службы федеральной безопасности — могут связаться со Страсбургом незамедлительно.

— Почему ты не хочешь, чтобы я рассказал ему о Шмельце?

Фолькманн покачал головой.

— Ты же понимаешь, что он никогда в это не поверит, Иван. Убеждать его в этом — пустая трата времени. Я не знаю, сколько у нас есть времени до того, как эти люди начнут действовать, но, судя по тому, что происходит, это начнется очень скоро.

— А что, если Гринцинг мне не поверит?

— Ты все равно знаком со многими чиновниками в Берлине. Свяжись с ними. То же касается и местного Ландесамта. Расскажи им то, что собираешься рассказать Гринцингу.

— Ты действительно считаешь, что они мне поверят?

Фолькманн пожал плечами.

— Я не знаю. Но ты — моя единственная надежда, Иван.

— И что ты собираешься делать?

— Я поеду к Кессеру. Если его нет дома, там может быть его девушка. Кто-то из них должен знать о происходящем. Если в квартире никого не будет, я поеду в Кальберг.

— Зачем?

— Найду Кессера. Он знает, что происходит и кто их поддерживает.

Мольке резко мотнул головой.

— Джо, ты же видел там вооруженную охрану. Это слишком опасно. Давай я вызову тебе подмогу — есть надежные сотрудники.

— Мы не можем терять время, Иван. К тому же это все усложнит. Просто доставь письмо нужным людям.

Мольке вздохнул. Некоторое время он молчал, печально глядя на Фолькманна. На его лбу блестели капельки пота. Наконец он покачал головой.

— Знаешь, я никогда не думал, что нечто подобное может снова произойти в Германии. Не при моей жизни. Конечно, у нас всегда было достаточно экстремистских групп, психов. Они устраивали беспорядки, поджигали иммигрантские общежития. Бритоголовые, размалеванные свастиками, маршируют и вскидывают руки в нацистском приветствии у Бранденбургских ворот каждый день рождения Гитлера. — Мольке еще раз покачал головой и резко смял сигарету в пепельнице. — Но не это. Этого никогда не должно было произойти.

Он пытался не думать об Эрике, но ее лицо все время всплывало у него в памяти, и он не мог отогнать мысли о ней, когда через двадцать минут подъезжал к квартире Кессера на Леопольдштрассе. Снегопад прекратился. Фолькманн попытался умерить свою ярость и сосредоточился на том, как говорить с Кессером или его девушкой.

В окнах дома, где жил Кессер, горели рождественские свечи, как и во всех домах вокруг. Повсюду мигали огоньки елочных гирлянд. В квартире Кессера свет не горел, и, подойдя к дому, Фолькманн не увидел на парковке серого «фольксвагена». У него замерло сердце, когда он осознал, что ни Кессера, ни девушки может не быть дома.

В кармане у него лежала «беретта», поставленная на предохранитель. На этот раз он воспользовался дубликатом ключей, который ему дал Иван Мольке. Войдя в подъезд, он поднялся на второй этаж. Немного помедлив, он позвонил в дверь, но после того, как никто не ответил, он открыл дверь. Ключ легко провернулся в замке.

В квартире было темно, и когда он включил свет, сначала ничего не произошло, но внезапно ему в лицо ударил сильный луч света. Он лихорадочно потянулся за «береттой», но тут почувствовал сильный удар по затылку. Его пронзила острая боль, и у него потемнело в глазах. Он чувствовал, как чьи-то кулаки молотят по его телу, а потом что-то острое впилось в его левую руку.

Он почти потерял сознание, но продолжал драться вслепую. Вскоре его стащили вниз по лестнице и выволокли на улицу. Послышался приглушенный звук открываемой дверцы машины, и его куда-то втолкнули.

После этого боль заполонила его сознание, но от этого ему, казалось, стало легче.

Придя в себя, он увидел, что за окном машины падает снег, а дорогу освещают фары. Глазницы болели, а попытавшись пошевелить головой, Фолькманн почувствовал, что снова теряет сознание. Он смутно осознавал, что где-то вдали горят огни большого города, что за окном валит снег, а мотор машины натужно гудит, так как автомобиль поднимается по крутому склону. Он попытался оглядеться, но в затылке опять пульсировала острая боль.

Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, был пистолет в руке мужчины, сидевшего рядом.

Глава 54

Было уже почти 11:40, когда Иван Мольке увидел, как к дому в Вогенхаузене, элитном районе недалеко от Исара, подъезжает черный БМВ.

Когда он позвонил, ему сказали, что Иоганна Гринцинга нет, он ушел на рождественскую вечеринку, организованную для сотрудников министерства в гостинице «Штайгенбергер» на Хофплатце.

Мольке позвонил в гостиницу и попросил к телефону Гринцинга. После долгих выяснений к телефону подошел его коллега и сказал, что Гринцинг ушел с вечеринки раньше.

Мольке на высокой скорости промчался вдоль Исара и припарковался возле резиденции Гринцинга. Перед воротами стояла сторожка, в которой сидел дежурный полицейский в форме. Мольке показал свое удостоверение, и полицейский позвонил по внутреннему телефону. Гринцинга по-прежнему не было, и Мольке сказал, что будет его ждать. Полицейский недоверчиво посмотрел на него и дважды после этого подходил к воротам, чтобы взглянуть на машину Мольке. Вскоре из дома вышел еще один охранник в штатском и, узнав Мольке, подошел к машине.

— Что происходит, Иван?

— Я жду Гринцинга. По личному делу.

— Тебе не назначена встреча?

— Нет.

— Я не могу впустить тебя внутрь, Иван. Мне сначала нужно получить разрешение от Гринцинга.

Наконец Мольке увидел огни приближающегося по заснеженной улице автомобиля. Он подождал, пока машина подъедет к дому, а потом полицейский снова позвонил, и через минуту Мольке уже сидел в кабинете Гринцинга. В обшитом деревом помещении было холодно, вдоль стен стояли шкафы с дорогими томами в кожаных переплетах.

Иоганну Гринцингу было сорок два года. Рослый, со светлыми редеющими волосами над высоким лбом, он был амбициозным человеком, излучающим уверенность. На нем был дорогой, отлично сшитый костюм, тонкие пальцы украшал изящный маникюр, а лицо было скорее ухоженным, чем красивым. «Раз он ушел раньше с вечеринки, — подумал Мольке, — значит, скорее всего, большую часть вечера он провел с какой-нибудь молоденькой секретаршей». Гринцинг испытывал слабость к женщинам, но Мольке считал его одним из немногих чиновников в министерстве, которому можно доверять.

Гринцинг прикурил и сел за стол, жестом пригласив Мольке присесть напротив. Взглянув на часы, он удивленно поднял брови и внимательно посмотрел на Мольке.

— Так что же тебя привело ко мне, Иван? Проблемы?

Мольке кивнул.

— Мне нужна твоя помощь, Иоганн.

— Рассказывай. — Гринцинг снова нетерпеливо взглянул на часы. — Но поторопись, пожалуйста. Мне завтра рано вставать, и мне пора в постельку. — Он белозубо улыбнулся, но, видя, насколько серьезен Мольке, сменил тон и спросил: — Так чем я могу тебе помочь?

Мольке сунул руку во внутренний карман плаща и вытащил конверт темно-желтого цвета. Гринцинг удивленно взглянул на пакет, а Мольке пояснил:

— Я хочу, чтобы ты сделал две вещи, Иоганн. Во-первых, я хочу, чтобы ты меня выслушал, а во-вторых, я хочу, чтобы ты прочитал это послание.

— Что это, Иван? — нетерпеливо спросил Гринцинг.

— Один друг попросил меня передать этот конверт человеку из Федерального правительства — влиятельному и надежному. И я выбрал тебя.

— Я польщен. Ну продолжай же!

— Этого человека зовут Фолькманн. Джозеф Фолькманн. Он агент DSE в Страсбурге.

Гринцинг удивленно поднял брови.

— Это как-то связано с безопасностью?

— Да.

— В масштабах Баварии или всей страны?

— И то и другое. Я мог бы пойти к министру внутренних дел Баварии Кайнделю или связаться с самим Вебером, но я ни того, ни другого не знаю лично.

Гринцинг помедлил, а затем поднес сигарету ко рту, медленно затянулся, словно раздумывая о чем-то, и выпустил колечко дыма.

— Ну рассказывай.

— Я хочу, чтобы ты, читая послание, принимал во внимание два фактора. Во-первых, сегодня в штаб-квартире DSE взорвалась бомба.

Гринцинг скорбно кивнул.

— Когда я ехал в машине, слышал об этом по радио в новостях. Это как-то связано с твоим визитом?

Мольке кивнул.

— Возможно, ты также слышал о том, что убит глава британского отдела DSE. Кроме того, убит еще один сотрудник DSE. Тоже из британского отдела.

— Я думал, что там пропали два сотрудника. По крайней мере, так говорилось в последнем выпуске новостей.

— Второй — это Фолькманн. Он пока не связывался со своими сотрудниками в Лондоне.

Гринцинг снова удивленно приподнял брови, но сказал:

— Пожалуйста, продолжай.

— Во-вторых, Фолькманну полностью можно доверять. Я работал с ним в Берлине. Он — один из немногих людей, которым я доверил бы свою жизнь.

— Почему ты мне все это рассказываешь?

— Потому что после того, как ты прочтешь это послание, скорее всего, ты спросишь меня, доверяю ли я ему. Я хочу прояснить этот момент с самого начала. Я ему доверяю. Полностью.

Гринцинг немного раздраженно спросил:

— Это уже вся преамбула?

— Да.

— Могу я взглянуть на письмо?

Иван Мольке протянул ему конверт, и, когда Гринцинг потянулся за ним, Мольке увидел, что лоб министра покрыт маленькими капельками пота. Политик уже чувствовал, что его ждут неприятности, и, судя по выражению его лица, это его очень беспокоило. Гринцинг открыл незапечатанный конверт и вытащил его содержимое. Аккуратно развернув страницы, он начал читать.

Мольке видел, что загорелое лицо Гринцинга постепенно бледнеет.

— Этот Фолькманн что, шутит?

— Нет.

— И ты действительно ему доверяешь? — с сомнением спросил Гринцинг.

— Я тебе уже говорил, Иоганн. Пожалуйста, поверь тому, что там написано.

Гринцинг медленно покачал головой и перешел на шепот.

— Это невероятно! — Он снова просмотрел письмо, а потом перевел взгляд на Мольке. — Ты что, действительно хочешь, чтобы я пошел со всем этим к премьер-министру Федеральной земли? И сказал, что группа неонацистов планирует захватить власть? Что у них, возможно, есть ядерное оружие?

— Если ты этого не сделаешь, это сделаю я. У нас мало времени. Все это может произойти в ближайшие часы.

— А где сейчас этот Фолькманн?

— В Мюнхене.

Гринцинг опустил листы.

— Надо мной просто посмеются. Ты должен это понимать.

— А ты должен понимать, что если план этих людей сработает, то вся страна будет отброшена на пятьдесят лет назад, — мрачно произнес Мольке.

— Мне кажется, в это трудно поверить. Даже если то, что ты говоришь, правда, то демократический строй в Германии невозможно уничтожить за одну ночь. Это абсурд.

Мольке демонстративно взглянул на часы, а потом решительно посмотрел на Гринцинга.

— У них будет поддержка. В парламенте. В армии. В полиции. Без такой поддержки у них действительно не было бы никаких шансов, и они бы на это не пошли. А ведь достаточно, чтобы несколько влиятельных людей поддержали это безумие, и вся страна погрузится в хаос и повторится тот кошмар, который происходил в Германии пятьдесят лет назад.

Гринцинг покачал головой. Лицо у него было бледным, а голос хриплым.

— Я не могу в это поверить, Иван. Это невозможно.

Мольке глубоко вздохнул.

— Ну хорошо. Тогда давай мне письмо, и я сам пойду к министру, даже если мне придется ломиться в дверь его спальни.

Гринцинг помедлил. Он долго смотрел на письмо в своей руке, а потом, глубоко задумавшись, перевел взгляд на Мольке, и тот увидел, что Гринцинг буквально обливается потом.

— А если министр тебе поверит, каких действий ты от него ожидаешь?

— Нужно поставить на ноги Берлин и Бонн. У штаб-квартиры BfV в Колони будут собраны подразделения армии и полиции, на которые можно рассчитывать. В каждой стране с разумной демократической системой правления должны приниматься такие меры предосторожности на случай непредвиденных ситуаций. На случай восстания, которое может угрожать существованию системы.

— А что, если министр тебя не послушает?

— Думаю, послушает. А если нет, то у меня все равно есть друзья в Берлине, которые прислушаются к моим аргументам. — В голосе Мольке звучало напряжение. — Боже, Гринцинг, надо же что-то делать!

Мольке говорил с необычной для него эмоциональностью, и Гринцинг снова задумался. Вид у него был такой, как будто невыносимая тяжесть давила на его плечи. Наконец он посмотрел Мольке в глаза.

— Я хочу, чтобы ты меня понял.

— Ты что-то решил?

— Дай мне пять минут, чтобы все это обдумать. Ты должен войти в мое положение. Такое решение нельзя принимать с бухты-барахты.

Мольке посмотрел на часы, а потом на встревоженного Гринцинга.

— Хорошо. — Мольке кивнул.

Гринцинг встал, сжимая в руках письмо.

— Я оставлю тебя здесь одного. Через пять минут ты получишь ответ.

Когда за Гринцингом закрылась дверь, Мольке глубоко вздохнул. По крайней мере, Гринцинг начал воспринимать его слова всерьез.

Иоганн Гринцинг, выйдя в коридор, прошел мимо охранника, читавшего газету под портретом отца Гринцинга.

Когда охранник встал, чтобы поприветствовать его, Гринцинг махнул ему рукой. Пройдя в кухню, он подошел к аварийному выходу, тихо открыл дверь и вышел на улицу. В саду было очень холодно. Все вокруг было белым, голые ветки яблонь и груш, росших в углу сада, были обсыпаны снегом. В доме было необычайно тихо. Жена вместе с двумя дочерьми уехала к своей матери на озеро Бодензее на праздники, и даже слуги сегодня не работали. Гринцинга трясло как в лихорадке. Обдумывая ситуацию, он прикурил еще одну сигарету.

Снег прекратился, но Гринцинг знал, что это ненадолго. Его не беспокоила погода, но морозный воздух его взбодрил. Сейчас ему это было просто необходимо. То, что он услышал от Мольке, его потрясло.

Промокнув лоб носовым платком, Гринцинг начал напряженно размышлять.

Он давно занимался политикой. За все эти годы ему никогда не приходилось принимать такое непростое решение, как это. Он взглянул на письмо в своей руке, и в ярком свете прожектора, освещавшего заднюю стену дома, смог разобрать буквы. Мольке говорил правду. Действительно, существовали силы, поддерживающие правительство. Их можно было быстро привести в состояние боеготовности в случае необходимости. Они смогут контролировать ситуацию во всех крупных городах и портах — воздушных и морских.

Ему захотелось позвонить кому-нибудь и посоветоваться, но он решил этого не делать. Он должен был сам принять решение и действовать быстро. Малейшее промедление поставят ему в вину.

Необходимо срочно проинформировать руководство. Но он выжмет из этого все, что сможет. Если все выгорит, для него откроются новые возможности.

Но вот как же это провернуть? И как решить эту проблему? Его мозг лихорадочно работал, но он физически ощущал, как стремительно уходит время.

Через три минуты он принял решение. Он знал, как действовать дальше. Пот ручьями стекал по лбу. Он еще раз промокнул его и положил носовой платок в карман, а потом зашел в дом, забыв вытереть ноги. Пройдя через кухню, он вышел в холл. На этот раз полицейский не встал, а просто уважительно кивнул и продолжил читать газету. Поздние гости не были редкостью в этом доме. Гринцинг посмотрел на портрет своего отца. Мужчина в синем костюме стоял, расправив плечи, на фоне мюнхенской ратуши, над часовней которой развевался государственный флаг и флаг Баварии. Он был баварцем до мозга костей. «Портрет очень удачный», — подумал Гринцинг. Его отец умер двадцать пять лет назад, но сейчас его голубые глаза смотрели на него с портрета и, казалось, хотели о чем-то предупредить. То, что он собирался сделать, могло полностью его уничтожить, и в глубине души у него уже зародились сомнения, но он знал, что должен это сделать. От этого зависело его будущее. И будущее Фатерлянда.

Глаза его отца на портрете были такими же, как и в жизни, какими он их помнил. Голубые. Честные. Надежные. Он был фанатичным слугой Фатерлянда и Баварии. Вот только синий деловой костюм казался неуместным.

«Не хватает только одного», — подумал Гринцинг. Он вспомнил старые фотографии, которые сохранились у него с детства. На них отец был в черной форме Лейбштандарта СС.

Гринцинг вошел в комнату и закрыл за собой дверь, а Мольке не отрывал от него взгляда, пока он шел к столу. Когда Гринцинг прошел через комнату и сел в свое кресло, Мольке спросил:

— Принял решение?

— Да.

— Какое?

— Сначала мне хотелось бы обсудить с тобой некоторые моменты.

Мольке увидел, что Гринцинг медленно опустил руку и открыл ящик стола. Через мгновение он направил в грудь Мольке дуло вальтера.

Мольке уставился на пистолет и хотел что-то сказать, но не смог произнести ни звука.

— Я хочу, чтобы ты слушал меня очень внимательно, Мольке, — сказал Гринцинг. — Твоя реакция на то, что я сейчас скажу, определит, останешься ли ты в живых или умрешь уже в ближайшее время.

Мольке по-прежнему молчал, он просто переводил взгляд с лица Гринцинга на вальтер, открыв рот от изумления.

— Ты удивлен, Мольке, я это вижу, — спокойно произнес Гринцинг. — Я должен признаться тебе кое в чем, о чем ты, собственно, сейчас уже и сам догадался. Люди, которых вы так боитесь… я принадлежу к их числу. Я и многие, многие другие.

— Почему? — только и спросил Мольке.

На тонких губах Гринцинга заиграла мрачная нервозная ухмылка.

— Почему? Я скажу тебе почему. Потому что впервые за много лет у этой страны появился шанс вернуть былое величие. Вернуть старые ценности, которыми мы когда-то так гордились. Перестать просить прощения за наше прошлое. Очистить нашу страну от всех грязных тупых иммигрантских выродков, которых зазвали сюда наши лицемерные политиканы. Вернуть людям ощущение гордости от того, что ты немец. Я хочу участвовать в этих переменах, которые уже грядут. Я думаю, что ты согласишься, — это дает шанс на великое будущее такому человеку, как я.

— Ты дурак, Гринцинг. Когда все это закончится, ты будешь гнить в тюрьме до конца твоих дней. У вас ничего не получится.

— Получится. Получится! Все было тщательнейшим образом спланировано, так что провала быть не может. Не может, и не будет.

— Долльман и его кабинет не станут сидеть сложа руки, глядя, как вы снова пытаетесь столкнуть страну в болото.

— Долльмана не будет в живых, некому будет противостоять нам. А что касается его кабинета… — Помедлив, Гринцинг улыбнулся. — Я думаю, я уже достаточно сказал. В общем, они не смогут помешать нашим планам.

— Ты сумасшедший, Гринцинг. Это же просто безумие! Немецкий народ не поддержит убийство канцлера. Никогда. Этим вы подписываете себе смертный приговор.

— Они нас поддержат, Мольке. Мы все рассчитали. Мы твердо уверены, что люди пойдут за нами. Когда они поймут, что мы в состоянии поднять страну до ее прежних высот, создать новый, великий и процветающий Рейх, который поднимется во всю мощь, такой же гордый и несокрушимый, как раньше, они скажут нам спасибо. Это можно сделать, и это будет сделано, уверяю тебя. А большего тебе знать не надо. Неужели тебя это не впечатляет?

Игнорируя вопрос, Мольке пристально смотрел на Гринцинга.

— Отличная речь, Гринцинг. Долго репетировал?

Гринцинг улыбнулся еще шире.

— Если ты пытаешься разозлить меня, Мольке, чтобы отвлечь и, улучив момент, сбежать, то можешь об этом забыть. Ты не успеешь ступить и шагу, как получишь пулю в затылок. И поверь мне, стрелок я отличный. Но если хочешь, можем попробовать. Это будет мое слово против слова мертвеца. Мертвеца, который совсем недавно, нервничая, ждал у моего дома, когда я вернусь. Это ведь достаточно подозрительно, тебе не кажется? Один из охранников даже спросил меня, не хочу ли я, чтобы он присутствовал при нашем разговоре. Он сказал, что ты явно очень взволнован, Мольке. А нервные люди способны на неадекватное поведение. Например, они могут попытаться убить известного политика. — Гринцинг снова напряженно улыбнулся. — Я уверен, что смогу придумать вполне логичное объяснение: ты попытался меня убить, а я защищался.

— А ты почему участвуешь в этом? — мрачно спросил Мольке.

Приподняв брови, Гринцинг сказал:

— Но я же только что назвал причины.

— А обогащенный плутоний? Зачем он вам?

— Я думал, это очевидно, Мольке. У нас есть боеголовка. Ее достаточно для того, чтобы НАТО не осмелилось отдать приказ сбросить на немецкую землю атомную бомбу. Достаточно для того, чтобы помешать любой попытке иностранных государств вмешаться в то, что происходит. Если кто-то из мировых лидеров попытается остановить нас, ему придется учитывать возможность мировой бойни. А ведь у Германии по-прежнему самая большая армия в Западной Европе, Мольке, не забывай об этом. — Гринцинг помолчал. — Добавить я могу только одно: после того как путч начнется, — а он начнется, Мольке, он уже начинается, сейчас, пока мы тут разговариваем, — тебе нужно будет определяться: ты с нами или против нас. И с теми, кто против нас, мы сурово поквитаемся, уверяю тебя.

— Да уж, Гринцинг. Я не сомневаюсь, что вы опять начнете строить концлагеря.

Гринцинг снова улыбнулся.

— Я уверен, что именно так и придется поступить, если все эти иммигрантские выродки откажутся покинуть страну. Боюсь, что на это придется пойти, чтобы избавиться от этих нежелательных элементов. — Гринцинг помолчал. — Ты умный парень, Мольке. Я всегда тебя таким считал. Сейчас у тебя есть выбор. Справа от меня находится дверь, которая ведет в гараж. Я могу позвонить охраннику и сказать ему, что мы уходим. Ты спокойно идешь со мной, и если не будешь буянить, то к завтрашнему дню я поставлю в известность тех, кто примет власть, о твоем… скажем так, молчаливом одобрении. И ты будешь свободным человеком.

Мольке посмотрел на дверь, а потом повернулся к Гринцингу.

— Да я и сейчас, в общем-то, свободный человек.

— Конечно свободный. — Гринцинг улыбнулся. — Вот только я держу тебя под прицелом, и у меня не дрогнет рука, если ты решишь позвать охрану или сбежать.

Долгое время Мольке думал, вонзая застывший взгляд в стену напротив, а потом посмотрел на Гринцинга.

— Я хочу кое-что сказать тебе, Гринцинг. И также спросить твоего совета. Но сначала… Можно мне сигарету?

Помедлив, Гринцинг нервно вытащил сигарету из пачки на столе, прикурил и осторожно передал ее Мольке, по-прежнему держа его под прицелом пистолета, а потом быстро взглянул на часы. — Ну говори, что хотел.

Мольке затянулся и посмотрел в глаза своему собеседнику.

— Это касается моего отца. — Гринцинг нахмурился, а Мольке продолжил: — Я уверен, что ты осознаешь связь, существующую между отцами и детьми, правда? Портрет на стене в коридоре. Это твой отец?

— Да.

Мольке кивнул.

— Я так и думал. Итак, вы были близки. Он оказывал на тебя большое влияние.

— Закругляйся, Мольке, я теряю терпение.

— Меня бы не удивило, если бы он оказался членом нацистской партии.

— Да, он был членом национал-социалистической партии и СС. Он служил в Лейбштандарте СС. — Гринцинг произнес это с гордостью. — Ты что-нибудь знаешь об этой организации, Мольке?

— Они были убийцами.

— Наоборот. Они были лучшими солдатами, самыми верными из всех, какие только были в этой стране. Сливки общества Германии. Избранные. Офицеры Лейбштандарта были элитой СС. Самые фанатичные и непоколебимые люди Рейха. Я хочу тебе кое-что сказать, Мольке. Мой отец, как и многие другие, принес клятву Адольфу Гитлеру и Рейху не отказываться от идеалов, за которые они боролись и ради которых приносили жертвы. Служить своей родине каждую минуту своего существования. Единственные, кто имеет право управлять этой страной и возродить ее величие, — это их дети и дети их детей. И я один из них. Я долго ждал этого момента, и теперь он настал. Ты только посмотри, что творится в этой стране, Мольке. И не только на улицах. Даже обычные немцы говорят о том, что у Рейха были свои преимущества. А почему? Да потому что они знают — пришло время очистить эту страну, Мольке. Время проснуться и снова стать истинными немцами. Время стряхнуть эту дурацкую личину, забыть о ханжеском раскаянии за прошлое. Очистить эту страну, убрать всю грязь. Да, ты прав, есть люди, много людей, обладающих властью, таких как я. Много мужчин и женщин, которые долго ждали этого момента. Они связаны кровавыми клятвами со своими отцами. И поверь мне, Мольке, когда наступит время, — а оно наступит в течение ближайших часов, — они исполнят свой долг.

Мольке растерянно смотрел на Гринцинга.

— Я не считаю, что все немцы такие, как ты, Гринцинг. Если ты так думаешь, ты сумасшедший. Далеко не каждый сын или дочь бывшего эсэсовца поддержит это безумие.

Гринцинг криво усмехнулся.

— С теми, кто не поддержит, мы разберемся. С некоторыми уже разобрались. Они попрали заветы отцов, отказавшись помочь нам. Но те, кто станет помогать нам строить прекрасное будущее, создадут великую Германию. Я говорю о величайшей силе, Мольке, а не о безумной группке анархистов. Ты понимаешь, о чем я?

Некоторое время Мольке молчал. На лице Гринцинга играла жуткая улыбка маньяка. Наконец Мольке сказал:

— Тогда, я думаю, ты по достоинству оценишь то, что я хочу сказать тебе, потому что это повлияет на исход теперешней ситуации.

— Как?

Иван Мольке немного помолчал, а когда заговорил, голос у него был спокойным и практически лишенным эмоций.

— В 1935 году мой отец был двадцатилетним парнем, у него была молодая жена и ребенок. Он был социалистом и жил в Берлине. После прихода к власти нацистов начались гонения на социалистов и коммунистов. Несомненно, ты об этом знаешь.

— Я уже начинаю уставать от этого разговора, Мольке, так что давай закругляйся.

— Ну потерпи немного! Потому что после того, как я все тебе скажу, я хочу попросить у тебя совета. — Мольке немного помолчал, видя, что Гринцинг заинтересованно смотрит на него. — Однажды ночью моего отца вызвали в гестапо. Его отвезли в Шпандау и избили до полусмерти. Почему? Да потому что он был социалистом. Потому что он вступил в другую партию, не в национал-социалистическую. Потому что, как высказывался автор нацистских пропагандистских лозунгов, он был антисоциальным элементом. За это он провел двенадцать лет в концлагерях. Во Флоссенберге он работал на каменоломне, и с ним обращались хуже, чем с вьючным животным. Его били, унижали, морили голодом. К нему не относились как к человеку. Его ставили у столба и били хлыстами, пока он не падал с ног, просто потому, что он потерял пуговицу с лагерной формы. Все эти бесконечные избиения, унижения, стирания грани его человеческой сущности и оказали на него чудовищное влияние. Он видел, как людей убивали по простой прихоти — как охранники убивают зверя. Их убивали исключительно ради садистского наслаждения коменданта лагеря. Он видел, как мальчиков не старше четырнадцати лет вешали просто потому, что эсэсовцы хотели развлечься и немного скрасить серые будни — они спорили, кто из детей дольше подергается перед смертью.

— Мое терпение скоро исчерпается, Мольке…

— Да я уже почти закончил. Мой отец пережил концлагерь. Но он перестал быть моим отцом. Он был мертв, когда вернулся оттуда. — Подняв руку, Мольке покрутил пальцем у виска. — Словно призрак, он блуждал в нашем доме. Он был отцом, к которому мы никогда не могли приблизиться, так как боль окружала его, словно стена. — Он пристально смотрел на Гринцинга. — В Германии почти не осталось евреев, Гринцинг. Больше не осталось. Но есть турки, сербы, поляки и все остальные, которых вы, неонацисты, несомненно, сочтете людьми второго сорта только из-за их национальности. Они станут новыми козлами отпущения, грязью, которую надо смыть с лица земли. Они что, станут новыми евреями? Вы их тоже отошлете в печи?

В глазах Мольке стояли слезы. Постепенно он наклонялся в сторону Гринцинга. Тот откинулся на кресле и поднял повыше вальтер.

— Так что у меня к тебе вопрос, Гринцинг. Что бы ты сделал на моем месте? Если бы твой отец был узником Флоссенберга? Ты бы сидел тихо и наблюдал за бесчинствами неонацистов? Таких, как этот Шмельц? Верить человеку, которого вы считаете сыном Гитлера? Ты бы так поступил, Гринцинг? Или ты бы попробовал использовать свой шанс?

Заинтригованный речью Мольке, Гринцинг теперь, услышав его последние слова, смотрел на него с изумлением.

Иван поспешно сунул руку в карман и дернулся влево как раз в тот момент, когда выстрелил вальтер в руке Гринцинга. Первый выстрел попал Мольке в правое плечо, раздробив кость, и сила девятимиллиметровой пули, пробившей его тело, отбросила его назад. Вторая пуля вошла в аорту над сердцем.

А вот третья пуля вылетела уже из браунинга Мольке, который он все время носил в правом кармане. Один выстрел — перед тем, как заклинило затвор. Пуля попала Иоганну Гринцингу прямо в лицо, пробив аккуратную дырочку в его переносице и выйдя через затылок. Во все стороны брызнули мозги, и в лицо Мольке ударила струя крови. Он сполз со стула и упал на пол.

В тот момент, когда он ударился головой о ковер, снаружи донеслись крики, дверь в кабинет распахнулась, и комната наполнилась топотом ног. Чьи-то руки подхватили Мольке и начали его трясти, вытаскивая руку из кармана.

Уже теряя сознание, он слышал крики, ругательства, видел, как кто-то ощупывает Гринцинга, отлетевшего к стене. Затем его тело сползло, завалившись на правый бок, на пол, за столом. Его развороченная голова лежала прямо напротив головы Мольке.

Они смотрели друг на друга в предсмертный миг.

Последнее, что увидел Иван Мольке перед тем, как закрыть глаза навсегда, было выражение невероятного изумления на мертвом лице Гринцинга.

Глава 55

Когда машина, дернувшись, остановилась, Фолькманн опять пришел в себя.

Фары погасли, дверца машины открылась. Прямо возле дороги он увидел дом. Слева от дома стоял гараж. Дверь в доме была открыта.

На склоне росли сосны, за которыми виднелись огни города. Шел снег. Фолькманну показалось, что за соснами он видит огни других домов, и он догадался, что они находятся где-то в горах, недалеко от Мюнхена.

Оглянувшись, он увидел Вольфганга Любша, который стоял в освещенном дверном проеме. Снежинки, кружась, падали на его лицо. На нем была тяжелая куртка с капюшоном, свет отражался от стекол его очков.

Вверху светил фонарь. Террорист смотрел, как Фолькманна вытащили из машины, и через мгновение они оба уже сидели в теплой уютной гостиной. Стеклянная дверь вела из комнаты на балкон, все лампочки были включены. На столе стояла полупустая бутылка шнапса и несколько стаканов.

Любш пнул ногой стул.

— Садись, Фолькманн.

Фолькманн проигнорировал приказ, и тогда террорист сказал:

— При обычных обстоятельствах я бы не раздумывая всадил пулю тебе в голову. Ты не журналист, правда, Фолькманн?

Фолькманн смотрел на Любша. Морозный воздух, охладивший его лицо, когда его вытащили из машины, привел его в сознание, но ему все равно было сложно ориентироваться в пространстве.

Прикурив, Любш сказал:

— Мне не трудно было выяснить, кто ты такой, Фолькманн. Такие люди, как мы с тобой, чуем друг друга, как кошка собаку. Наш разговор на озере меня заинтриговал. Кто ты, собственно, такой? Почему тебя так интересовала смерть Винтера? Настолько заинтересовала, что ты рискнул разыскать меня, несмотря на мое предупреждение.

Фолькманн медленно выговаривал слова, словно выплевывал их, глядя в лицо молодому человеку.

— В аэропорту в Цюрихе были твои люди?

Любш выпустил колечко дыма.

— Мы следили за каждым движением и твоим, и этой девушки, Эрики, с того самого рокового дня на озере. Ты не знаешь, насколько близко ты был к смерти в монастыре, Фолькманн.

— А как…

Любш сел.

— Как мы за тобой следили? С девчонкой проблем не было. А вот с тобой… — Любш сунул руку в карман и вытащил крошечный электронный приемник с тоненькой антенной. Взяв его двумя пальцами, он показал устройство Фолькманну. — Мы засунули в твою машину простейший передатчик. И мы не теряли тебя из виду. То же самое касается твоего друга Мольке и его людей. Видишь ли, ты удивил нас, Фолькманн. Вообще нас все удивляло в этом деле, до сегодняшнего дня.

— Так ты что, не с Кессером и его людьми?

— Дай мне сказать, Фолькманн. Мы принимали его помощь, но это было вынужденным шагом.

— А где мы находимся?

— В тихом месте, где нас никто не побеспокоит.

Фолькманн обвел взглядом комнату. Двое людей Любша стояли у двери, ведущей на улицу. Один держал в руке вальтер. Фолькманн узнал обоих. Одним из них был уже известный ему Гартих, который бежал тогда за машиной, а вторым — человек со шрамом, который орудовал дубинкой. Оба смотрели на него с невозмутимыми лицами. Фолькманн повернулся к Любшу.

— Зачем ты привез меня сюда? Чтобы твои друзья могли свести со мной счеты?

— В общем-то, нет. Нам есть что обсудить.

— И что же мы будем обсуждать?

— Кое-что важное для нас обоих. — Любш помолчал. — Ты должен понять, почему мои люди так себя вели, Фолькманн. Но, видишь ли, мы подумали, что люди Кессера придут искать своего исчезнувшего дружка. А вместо этого пришел ты. Вот такой сюрприз получился.

Фолькманн посмотрел террористу в глаза.

— А где Кессер? Он у вас?

Проигнорировав его вопрос, Любш встал. Он подошел к окну и повернулся лицом к Фолькманну.

— У нас, немцев, есть свои недостатки. Мы можем вести себя слишком громко, агрессивно, быть бесчувственными. Но мы не звери, Фолькманн. Даже мы, так называемые террористы. И далеко не все мы хотим возникновения нового Рейха.

— Так ты знаешь, какова цель таких, как Кессер?

— Да, Фолькманн, знаю.

— Это Кессер тебе сказал?

— Ему было бы сложно это сделать. Он мертв.

Фолькманн хотел что-то сказать, но Любш его перебил:

— Двое моих ребят ждали его возле квартиры. Я приказал им взять Кессера живым. Я надеялся, что он расскажет все, что нам нужно знать. Кессер вышел из дома и поехал в горы. На середине дороги мои ребята обогнали его машину и заблокировали путь. Когда Кессер понял, что происходит, он вытащил пистолет и убил одного из наших. Мои стали отстреливаться. Один из них попал Кессеру в голову. Он был все еще жив, когда его привезли в безопасное место. Но к тому времени, как я туда добрался, он уже умер.

Фолькманн глубоко вздохнул, кипя от злости, а потом, выдохнув, спросил:

— Ты вообще понимаешь, что ты наделал, Любш?

— Этот мир стал лучше без него, поверь мне, Фолькманн.

— Ты и Винтера убил?

— Нет, это были люди Кессера.

— Почему они это сделали?

— Я тебе уже рассказал об этом на озере, Фолькманн. Винтер был хвастуном. В особенности, когда выпивал. Ему нравилось рассказывать о новом режиме, который они с друзьями планировали создать. О новой Германии. И чем меньше времени оставалось до этого момента, тем больше Винтер болтал. Так что Кессер стал использовать его все реже и реже. Винтер слишком много пил и слишком много болтал. И вот однажды Кессеру позвонили из Берлина и сказали, что Винтер сидит пьяный в баре и распускает свой поганый язык, мелет о чем не надо. За это Кессер приказал его убить. Так что они грохнули его неподалеку от станции Цо, чтобы копы подумали, что его убили из-за наркотиков.

Отвернувшись, Фолькманн посмотрел на огни города через стеклянную дверь балкона, а потом взглянул на Любша.

— И зачем вам понадобился этот Кессер?

— Затем же, зачем и тебе. Чтобы узнать, что собираются делать его люди. Двое моих ребят следили за твоей квартирой в Страсбурге. Они увидели, что девчонку забрали двое мужчин, приехавших на черном «мерседесе». Затем они узнали о взрыве и решили проследить за автомобилем. Им удалось следовать за «мерседесом» до самого Аугсбурга, но потом из-за плохой погоды они его потеряли. Мы думали, что именно люди Кессера стоят за всем происходящим, и решили нанести ему визит.

На лице Фолькманна выступил пот.

— Ты знаешь, где сейчас девушка?

— В том месте, куда ты следовал за Кессером, на Кальберге.

— Она жива?

— Понятия не имею, Фолькманн.

— А как ты узнал, что она в горах?

— Точно так же, как узнал о Винтере. После всего, что произошло с Кессером, мы пошли к его девушке. Когда мы показали ей труп Кессера, она быстро все рассказала. Она тоже во всем этом участвует, вот только ее верность идеалам не настолько сильна, чтобы она могла пожертвовать своей жизнью. Люди Кессера планировали забрать Эрику из Страсбурга. Они хотели узнать, что известно ей и, соответственно, тебе и твоим людям.

— А что еще рассказала девушка Кессера?

Любш пристально посмотрел на Фолькманна.

— Много чего: о людях, которые стоят за этим. О том, что они собираются сделать. Все, что она знала.

— Рассказывай.

Любш помедлил и, взяв бутылку с шнапсом, налил в один из стаканов. Он передал его Фолькманну, но Фолькманн оттолкнул стакан.

— Я не хочу пить, Любш. Я хочу знать, что сказала тебе девушка.

— Пей, Фолькманн. Это тебе пригодится, когда услышишь то, что я уже знаю. А потом, друг мой, я расскажу тебе, что мы будем делать.

За окном валил снег. Фолькманн опустошил стакан и поставил его на стол. Любш налил себе выпить и подошел к камину.

— У них на Кальберге ракета. У нее не обычная боеголовка, а ядерная. У них созданы ячейки неонацистов — и в армии, и в полиции, к тому же их поддерживают многие политики. Тот человек, о котором ты спрашивал меня на озере, Шмельц, сейчас там, в горах. Это он дергает за ниточки. Его люди пытаются повторить опыт с путчем — так же, как действовали нацисты в 23-м. Вот только на этот раз у них есть боеголовка, и если кто-либо извне попытается нарушить границы Германии и вмешаться в ситуацию, это будет чревато мировой катастрофой. — Любш выпил огненную жидкость одним глотком. — Девушка не была такой уж большой шишкой, чтобы все знать, но знала она достаточно. В первую очередь о том, что они собираются убить Долльмана и его министров.

Любш увидел, как изменилось выражение лица Фолькманна.

— Как?

— В Берлине возле озера Ванзее есть домик, где живет любовница Долльмана. Ее зовут Лизль Хенинг. Она человек Кессера. Долльман явится туда после полуночи, а там уже будет сидеть турок по имени Кефир Озалид, который собирается всадить ему пулю в лоб…

— А его министры?

— Этого девушка не знала. Она только рассказала, что после того, как застрелят Долльмана, всех министров убьют.

Фолькманн внезапно понял смысл слов, записанных на кассете. У него волосы стали дыбом.

— А почему Озалид? Почему не один из людей Кессера?

— Потому что они очень умные, Фолькманн. Как только Озалид покончит со всеми министрами, улицы городов наполнятся немцами, пылающими праведным гневом и жаждущими крови иммигрантов. Друзья Кессера все это очень ловко подстроили. Они обвинят иммигрантов-экстремистов в смерти Долльмана и его кабинета. Они настроят немцев против иммигрантов, страну охватит хаос, и путчисты пройдут к власти прямым путем, как на параде. — Любш поставил свой стакан на стол. — Они продумали все до мельчайших деталей. Ты же видел тот монастырь. А ты знаешь, для чего он? Это будет местом ссылки… для нежелательных элементов. Иммигрантов и всех остальных. Еще один Дахау. И это не единственное такое место. У Кессера большой список подобных «приютов», которые можно будет использовать, когда его люди придут к власти. А после убийства Долльмана и его кабинета большинство населения страны встанет на их сторону.

Фолькманн долго смотрел в окно, ничего не говоря, а затем повернулся к Любшу.

— Ну и что ты собираешься делать?

— Я знаю, что мы можем сделать. Мы не сможем добраться до Берлина, но Кальберг в получасе езды отсюда. Я с моими ребятами отберу у них боеголовку. Нейтрализую.

— Ты совершаешь ошибку, Любш. Ты не сможешь провернуть все это сам. Давай я позвоню в Берлин. Они пришлют своих людей.

Любш покачал головой.

— Ты представляешь, сколько времени ты будешь их убеждать, что это необходимо, Фолькманн? А к тому моменту будет уже слишком поздно.

— А почему ты думаешь, что у тебя и твоих людей все получится?

— Фолькманн, в такую погоду нам обязательно повезет, надо только подняться на гору. Но если нам это удастся, у нас есть шанс. А если мы проинформируем Берлин, то шанса не будет. Девушка не знала, как именно друзья Кессера собираются убивать министров, но это должен сделать кто-то из них. Если убьют только Долльмана, страна это еще как-то переживет. А без правительства наступит полный хаос, и дружки Кессера смогут творить все, что захотят. Судя по словам девушки, в особняке не больше полудюжины вооруженных охранников. Со мной трое ребят. А если считать тебя и меня, нас пятеро, так что шансы у нас, в общем-то, равны.

— Вам потребуется оружие.

— А оно у нас есть. Пистолеты-пулеметы, гранаты. — Любш улыбнулся. — Большую часть всего этого нам поставили люди Кессера. Ирония судьбы… Как тебе это? — Любш помолчал. — Так что скажешь, Фолькманн. Ты с нами?

Фолькманн взглянул в окно на огни, переливающиеся сквозь пелену падающего снега, а потом повернулся к Любшу и внимательно посмотрел ему в глаза.

— Почему ты это делаешь, Любш? Почему ты мне помогаешь?

— Я тебе уже объяснил, Фолькманн. Я не хочу, чтобы возник новый «рейх» или нечто подобное. Для тебя я просто террорист. Но я верю в лучшее будущее для моей страны. Возможно, это будущее тебе и не нравится, и, конечно же, мои рассуждения грешат идеализмом, но в одном я уверен: таких, как Кессер, в моем будущем быть не должно. Я не хочу, чтобы повторились ошибки прошлого. Если это произойдет, то лучшей Германии никогда не будет. — Любш мрачно усмехнулся. — Я, конечно, знаю: тебе кажется абсурдным объединять с нами свои усилия, но это мое предложение. — Любш внимательно смотрел на Фолькманна. — Так что, ты с нами?

Фолькманн подумал.

— У меня есть два условия.

— Какие?

— Во-первых, я все-таки позвоню в Берлин.

Любш немного помолчал, а потом спросил:

— А во-вторых?

— Тот человек… Шмельц.

— Что?

Фолькманн отвернулся и снова посмотрел в окно на падающий снег, а потом повернулся к террористу.

— Если мы доберемся до вершины горы, то он — мой.

Любш снова помолчал.

— Это ведь не только из-за Эрики, правда, Фолькманн? Не только из-за этой Эрики Кранц?

— Девушка Кессера не все рассказала вам о Шмельце.

Террорист покачал головой, и в его голосе внезапно зазвучало напряжение.

— Нет, Фолькманн. Она нам все рассказала. Я не стал говорить об этом, так как решил, что ты сочтешь меня сумасшедшим. — Любш покачал головой, словно сам этому не верил. — С одной стороны, мне кажется, что она сказала правду, но, с другой стороны, я понимаю, что это безумие. И все-таки я знаю, что она не лгала. В особенности теперь — ты ведь подтверждаешь это? Говорят, история повторяется. Вот только в данном случае возможно ли в это поверить? — Он запнулся. — Чего же ты хочешь, Фолькманн? Отомстить за чью-то смерть?

Глава 56

БЕРЛИН. СУББОТА, 24 ДЕКАБРЯ. 00:16

«Мерседес» остановился на гравиевой дорожке.

На крыльце горел фонарь, и когда Риттер открыл дверь машины, канцлер выбрался из теплого нутра лимузина.

Девушка ждала его в холле. После того как Риттер прошел в кабинет, она закрыла входную дверь, и они с Долльманом направились в гостиную.

Стол в гостиной был накрыт к ужину: в серебряном ведерке с колотым льдом стояла бутылка «Дом Периньон», а рядом — холодные закуски в ассортименте. В вазе были свежие цветы, стол освещали две зажженных свечи. Девушка задернула шторы от любопытных глаз охраны, а когда Долльман плюхнулся в кожаное кресло у камина, она подошла к нему.

Девушка начала массировать его плечи, и Долльман постанывал от наслаждения. Через минуту он схватил ее за руку и притянул к себе. У него было звериное выражение лица, которое она видела уже не раз. Он любовался ее роскошной грудью, обтянутой блузкой.

Она видела нетерпение на его лице, но сказала:

— Давай сначала поедим.

Рука Долльмана скользнула по ее бедру, но девушка, улыбнувшись, перехватила его руку и повела его к столу.

Долльман жадно набросился на еду и выпил за ужин три бокала шампанского. Когда они приступили к десерту, девушка встала, чтобы подать ему шоколадный мусс. Он страстно смотрел на ее высокую грудь, любовался ее пышными манящими бедрами и длинными ногами в черных шелковых чулках. Он скользнул ладонью по внешней стороне ее бедра и нащупал пояс от чулок. Девушка улыбнулась ему.

— А как же десерт?

Канцлер ухмыльнулся.

— Я предпочту тебя любому десерту, сладенькая.

Она игриво улыбнулась, и Долльман, встав, взял ее за руку и повел на второй этаж, в спальню.

Через пять минут Долльман разделся, лег на кровать и стал наблюдать, как Лизль ставит диск в музыкальный центр. Комнату вновь наполнили звуки музыки Вагнера.

Девушка медленно разделась и, подойдя, легла рядом с ним на розовые шелковые простыни. Несколько секунд Долльман любовался ее идеальным телом, а потом страстно вошел в нее, лихорадочно двигая бедрами. Через пять минут он кончил, и по его телу прошла волна наслаждения.

Он поцеловал ее в плечо, и запах ее духов смешался с мускусным запахом секса. Он протянул руку, чтобы довести ее до оргазма, но она нежно ее оттолкнула.

— Спи, liebchen. Ты устал.

Долльман что-то пробормотал, благодаря ее за отказ, и повернулся на другой бок.

Девушка подождала несколько минут, а потом встала с кровати и, подойдя к окну, слегка сдвинула штору и выглянула в образовавшийся просвет. Она увидела три машины, припаркованные внизу: одна стояла на улице, а две — на гравиевой дорожке возле дома. Никакого движения во дворе не было. Как бы то ни было, люди Риттера все равно находились там, она это знала. Да и сам Риттер сидел внизу, в кабинете, — как обычно.

Отпустив штору, она повернулась и услышала, что Долльман начал храпеть. Его огромное тело сотрясалось под одеялом. Посмотрев на часы, она подошла к музыкальному центру и приглушила звук так, что музыка теперь звучала еле слышно. Она подождала ровно одну минуту, чувствуя, как бешено бьется ее сердце. Потом она постепенно увеличила громкость так, что музыка стала звучать по-прежнему. Надев шелковую ночную рубашку, она села у трюмо. Закурив сигарету, она снова взглянула на часы, чувствуя, как от страха и возбуждения начинает болеть желудок, как начинают трястись руки.

01:10.

Через десять минут все закончится.

Сидя в подвале, Озалид услышал, как музыка Вагнера стихла, и включил фонарик. Он смотрел на секундную стрелку. Прошла ровно одна минута, и музыка зазвучала с прежней громкостью.

До этого он слышал, как к дому подъехали машины, слышал шаги на лестнице, когда мужчина и женщина поднимались в спальню, но за последние полчаса ничего не происходило. До этого момента.

Он напрягся. Часы показывали час и десять минут. Выключив фонарик, он стоял в темноте, чувствуя, как сжимается от страха желудок, как волна ужаса проходит по всему его телу. Но он был собран, и адреналин гнал кровь по венам.

Сердце выпрыгивало из груди, а ноги затекли от долгого сидения. Положив «беретту» на пол рядом с сундуком, он пару минут массировал ноги. Потом он нервно поерзал и, сделав несколько глубоких вдохов, поднял оружие.

Пять минут. На всякий случай.

А потом он начнет действовать.

00:46

Кристиан Бауэр был главой берлинского Ландесамта. Это был высокий стройный мужчина лет пятидесяти с седыми, зализанными назад волосами и красивым лицом. На нем была синяя мятая пижама из хлопка, а сверху он набросил купальный халат, но даже в таком виде он производил впечатление дипломата.

Он приготовил кофе, но Вернер Баргель проигнорировал поданную ему чашку с горячей черной жидкостью. Со второго этажа донесся храп жены Бауэра, и тот виновато улыбнулся, но Баргель не ответил на его улыбку. Баргель позвонил ему пять минут назад и сказал, что заедет, что это очень срочно.

Это был деловой визит, и Бауэр удивился, увидев мертвенно-бледное лицо своего помощника. Однако разговаривал он с Баргелем спокойно, словно уже привык к неожиданным визитам среди ночи.

— Ну, рассказывайте, что же у вас произошло, Вернер.

Баргель глубоко вздохнул.

— Перед тем как я позвонил вам, сэр, у меня было два телефонных разговора. Оба раза мне звонили из Мюнхена. Первый звонок был от человека по имени Фолькманн. Он сейчас работает в DSE, но раньше работал здесь, в Берлине, в британском разведывательном управлении.

— Продолжай.

Баргель говорил быстро.

— Фолькманн сообщил, что человек по имени Кефир Озалид собирается совершить покушение на канцлера Долльмана. — Баргель сделал небольшую паузу, видя, насколько изумлен Бауэр. — Кроме того, он сказал, что готовится покушение на всех членов кабинета министров.

— Когда? — открыл от удивления рот Бауэр.

— Сегодня. Сейчас. Фолькманн не знает, каким образом будут совершаться покушения на министров, но сказал, что это произойдет после убийства Долльмана. — Баргель сглотнул. — Сейчас все министры находятся в Берлине, сэр, так как Вебер завтра утром проводит совещание со спецслужбами в Рейхстаге.

Поставив на стол чашку, Бауэр приподнял брови. Кровь отлила от его лица, а его заместитель демонстративно поглядывал на часы.

— Прежде чем приехать сюда, я попросил нашу охранную службу проверить, что у нас есть на Озалида. Кроме того, мы пытаемся выяснить, где сейчас канцлер.

— И какую информацию выдал компьютер?

— Действительно, существует некий Кефир Озалид. Он проходит по второй категории риска для безопасности страны. Турок. Эмигрировал в Германию в подростковом возрасте. Сейчас ему двадцать семь лет.

Бауэр нервно встал.

— Хорошо, у нас есть на него информация, но каков мотив? Зачем ему убивать Долльмана?

— Два года назад Озалид три месяца провел в тюрьме за попытку убийства чиновника министерства внутренних дел в Бонне. Срок заключения у него был бы намного больше, но суд принял во внимание смягчающие обстоятельства.

— Какие смягчающие обстоятельства? — спросил, удивленно подняв брови, Бауэр.

— В его личном деле значится, что он и его жена стали жертвами погрома в Эссене, совершенного группой праворадикальных экстремистов. Озалид получил ожоги второй степени, когда экстремисты забросали бутылками с зажигательной смесью иммигрантское общежитие, куда он с женой пришел в гости. Жена умерла от полученных ранений. Она была беременна. Экстремистов так и не привлекли к ответственности. — Баргель сделал паузу. — Канцлер Долльман был в то время министром внутренних дел и отвечал за федеральную безопасность. Насколько нам известно, Озалид несколько раз в письменном виде обращался к нему и обвинял его в том, что этих экстремистов не нашли и не осудили. Он считал, что Долльман несет за это личную ответственность. Чиновник, на которого Озалид совершил покушение в Бонне, был одним из подчиненных Долльмана.

— О Господи! — выдохнул Бауэр. — А в компьютере ничего не значится о недавнем прошлом Озалида?

— Год назад он покинул Германию и, по нашим данным, в последнее время находился в Стокгольме. Но он мог вернуться в Германию по фальшивому паспорту.

Бауэр немного подумал.

— А вы доверяете этому Фолькманну?

— Да.

— Где он находится в Мюнхене? Мы можем с ним поговорить?

Баргель сокрушенно покачал головой, понимая, что они теряют время. Его лоб взмок.

— Он позвонил мне домой, передал мне эту информацию чрезвычайной важности, а потом повесил трубку. — Баргель сделал паузу. — Но есть еще кое-что, сэр. Об этом тоже сообщил Фолькманн. Меня это очень беспокоит.

Бауэр внимательно смотрел на своего заместителя.

— Что именно?

Баргель глубоко вздохнул.

— По словам Фолькманна, покушение на убийство Долльмана и всех министров — лишь часть плана. Они собираются совершить путч.

— Кто — они? — Кристиан Бауэр был поражен.

Когда Баргель начал ему обо всем рассказывать, Бауэр качал головой и время от времени произносил:

— Господи Иисусе!

Баргель, ни на что не отвлекаясь, рассказал Бауэру о ядерной боеголовке, о ее предполагаемом месторасположении. На мгновение ему показалось, что его начальник вот-вот упадет в обморок. Баргель, чтобы перевести дыхание, сделал глубокий вдох. Лицо Бауэра было белым как мел.

— А где Долльман сейчас? — резко спросил директор Ландесамта.

— У своей любовницы.

— У которой из них?

— Наша служба безопасности считает, что у той, которая блондинка. Лизль Хенинг. Но наши люди в этом не уверены, и когда все выяснят, свяжутся со мной. — Баргель сглотнул. — Фолькманн сказал, что она тоже участвует в заговоре.

— Он назвал ее имя?

— Да, сэр. Я приказал офицеру службы безопасности связаться с личным телохранителем Долльмана Риттером и в качестве меры предосторожности проинформировать его о готовящемся покушении. Однако в связи с чрезвычайностью ситуации и требованием устава, я не могу отдать все необходимые приказы, так как для этого требуется ваше разрешение.

— Какие приказы вы уже отдали?

— Я передал дежурному офицеру список старших офицеров армии и сотрудников спецслужб, с которыми необходимо связаться. По вашему приказу они немедленно прибудут сюда. Команда, состоящая из двадцати человек, уже движется к дому девушки возле Ванзее — я взял на себя смелость отдать этот приказ, как только получил информацию от Фолькманна. — Баргель поспешно посмотрел на часы. — Они будут там с минуты на минуту. Другая команда сейчас в Мюнхене, готовится к операции на Кальберге. Мы сможем руководить их действиями отсюда по секретной линии. — Баргель помолчал. — Естественно, вы можете отменить мои приказы, сэр.

— А что насчет министров?

— Я уже приказал, чтобы их личную охрану поставили в известность о происходящем.

Баргель выжидающе смотрел на своего начальника. На лице Кристиана Бауэра блестели капельки пота. Он явно нервничал.

— Хорошо. Так мы и будем действовать. — Бауэр поспешно кивнул. — Сообщите, что я подтверждаю ваши приказы.

— А как быть с министром внутренних дел, сэр? Его также необходимо проинформировать.

В Федеральной службе безопасности Германии царила строгая иерархия, и Бауэр не мог пренебречь своим долгом. Министр внутренних дел и вице-канцлер Вебер находились на вершине пирамиды.

Испытывая сильный стресс, Бауэр затараторил:

— Я сам свяжусь с Вебером, но, Бога ради, установите контакт с Риттером!

В этот момент зажужжала рация, которую Баргель держал в руке. Он принял сообщение, а потом, прикрыв микрофон рукой, посмотрел на Бауэра и сказал:

— Долльман и его охрана в домике девушки на Ванзее.

Последовала короткая пауза — Баргель снова стал слушать, что ему говорили по рации, а потом резко сказал в микрофон:

— А вы попытайтесь! Бога ради, свяжитесь как-то с ним! Баргель снова прикрыл микрофон рукой и поднял голову. По вискам у него стекал пот, а лицо побледнело еще больше.

— Что случилось? — испуганно спросил Бауэр.

Баргель недоуменно пожал плечами.

— Речь идет о Риттере, сэр, телохранителе Долльмана. Он не отвечает на наши вызовы.

Карл Шмельц вышел на заснеженную террасу и застегнул зеленое полупальто на все пуговицы. Дойдя до угла, он всмотрелся в заснеженную тьму.

Призраки.

Кругом одни призраки.

Ледяной ветер завывал в долине, поднимая вихри снега. Шмельц смотрел в долину. Шел густой снег.

Он уже бывал здесь раньше, в этих горах, слушал, как гудит фён — теплый сухой ветер, характерный для долин Германии. Он знал это наверняка. Это осмос. Это у него в крови. Память была разлита в нем, словно легкая приятная боль.

Впервые он почувствовал себя… как дома? Собственно, он чувствовал себя на своем месте. Это его судьба. Он знал, что это признаки меланхолии, и всегда пытался подавлять такие мысли, но на этот раз он позволил себе это удовольствие.

Пушистые снежинки падали на его щеки. Прикосновение холодных снежинок приводило его в хорошее настроение.

Леденящий холод.

Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух проникает в легкие, словно его касались чьи-то холодные нежные руки.

Как хорошо!

В юности его привозили сюда, на юг страны, дважды. Он помнил лица, помнил имена: Борман, Менгель, Эйхманн. Тайные поездки, надежные дома, засекреченные встречи.

«Да, вот наш мальчик. Посмотрите на него хорошенько. Когда-то, возможно не при вашей жизни, когда наступит подходящее время, когда подвернется возможность…»

Арийская форма черепа у всех окружавших его людей. Крепкие рукопожатия. Клятвы верности. Знакомые лица, новые лица. Люди, которые продолжали нести свет идеи.

Кто бы мог подумать, что потребуется столько времени?

На террасу обрушился шквал ледяного ветра. Шмельц сделал еще один глубокий вдох и сцепил зубы.

Близко. Так близко.

Услышав какой-то звук, он повернулся и посмотрел на застекленную дверь. На террасу вышел Майер, под его ботинками захрустел снег.

Шмельц вопросительно взглянул на него, и Майер сказал:

— Девушка уже здесь.

Шмельц кивнул, и они пошли обратно в дом.

Озалид включил фонарик.

01:14.

Прошло четыре минуты. Все это время он слышал каждый удар своего сердца, каждый звук в доме, каждый шаг в холодной темноте за окном — там ходили охранники.

Он выключил фонарик.

Озалид сделал глубокий вдох. Он сгорал от нетерпения, жаждал действия. Он хотел, чтобы это, наконец, произошло. Чтобы все поскорее закончилось.

Он думал о Лайле.

О ее красивом загорелом лице, о ее улыбке и о том, что сделали с ней эти звери. Он чувствовал какую-то странную легкость в голове, и знал, что его час вот-вот пробьет.

Давай!

Времени думать не было.

Просто сделай это.

Он еще раз прислушался к звукам в саду и, не услышав ничего подозрительного, встал, включил фонарик и подошел к ступенькам, чувствуя, как дрожат ноги.

Сделав несколько глубоких вдохов, он попытался взять себя в руки. Когда дрожь в ногах прошла, он начал очень медленно подниматься по ступенькам.

Дойдя до двери, он снял «беретту» с предохранителя, выключил фонарик, положил его в карман, а затем легонько коснулся ручки двери.

Когда он приоткрыл дверь, то увидел, что свет в коридоре включен, а дверь в кабинет закрыта. Очевидно, свет в той комнате, где должен был отдыхать охранник, не горел.

Он тихо вышел в коридор.

На лестничном пролете, ведущем на второй этаж, было темно, он слышал, как из спальни доносятся негромкие звуки музыки. Он очень четко осознавал все происходящее вокруг, и внезапно страх исчез. Озалид чувствовал странную легкость в теле, расслабленность. Он знал, что мгновение, которого он так долго ждал, вот-вот наступит.

Дойдя до лестницы, он начал медленно подниматься по ступенькам.

Дойдя до площадки второго этажа, он остановился. Музыка теперь звучала громче. Дверь в спальню была слегка приоткрыта, из дверного проема струился свет.

Озалид глубоко вздохнул, тихо приоткрыл дверь и поднял «беретту» с глушителем.

А потом сделал шаг вперед, к свету.

В темноте кабинета Риттер внезапно услышал жужжание рации и проснулся.

Он прилег на диван и выключил настольную лампу, так как очень устал после сегодняшнего напряженного дня, проведенного с Долльманом. Он хотел дать отдых глазам, но быстро уснул, убаюканный успокаивающей музыкой Вагнера.

Он потянулся в темноте за рацией и сонно сказал:

— Риттер.

— Риттер, это Вернер Баргель. Где вас черти носят? Вы с канцлером?

Риттер протянул руку к настольной лампе и включил ее, чуть не сбросив со стола.

— Что случилось? — прохрипел он.

— Нет времени объяснять, просто слушайте, Риттер, и слушайте меня внимательно. На канцлера готовится покушение. Оставайтесь возле него. Вы меня слышите? Оставайтесь возле него! Не упускайте его из виду. К вам едет команда поддержки. Через пару минут они уже будут у вас. Главное — оставайтесь с Долльманом!

Риттер бросил рацию и встал. Он окончательно проснулся. Схватив вторую рацию, лежавшую на столе, он быстро отдал приказы охранникам. Сердце выскакивало у него из груди. Он не стал ждать, пока охранники в машинах ответят.

— Охранное подразделение! Экстренная тревога! Повторяю. Экстренная тревога! Охранное подразделение! — кричал Риттер в рацию, глотая окончания слов. — Перекрыть все входы и выходы в здание. Выполняйте!

Риттер метнулся к двери и побежал по коридору, на ходу лихорадочно вытаскивая девятимиллиметровый пистолет «Зиг и Зауэр» Р-6. Подняв пистолет в руке, он на бегу осматривал первый этаж. Теперь он слышал не только музыку, но и скрип ворот, беготню охранников, выполнявших его приказ.

Добежав до лестницы, Риттер увидел открытую дверь в подвал. У него сжалось сердце, и всем своим существом он ощутил опасность. Он помедлил секунду, мысли прыгали в его голове, которая, казалось, была охвачена огнем. Дверь всегда была закрыта, и сегодня тоже. В этом он был уверен. А если сейчас она открыта, значит, кто-то…

Господи!

Он слышал, как охранники лихорадочно бегают вокруг дома, но, не обращая внимания на эти звуки, бросился вверх по лестнице, слыша стук своего сердца. С пистолетом наготове он бежал вверх, перепрыгивая через три ступеньки.

Когда Озалид вошел в спальню, он увидел мужчину на кровати с розовым постельным бельем и молодую красивую женщину в ночной рубашке, сидящую возле трюмо с сигаретой в руке. Она молча с ужасом уставилась на него, но не издала ни звука.

Во всей этой ситуации было что-то нереальное, особенно учитывая звучавшую фоном оперу. На мгновение Озалид остановился, глядя на девушку.

Он узнал это красивое лицо — он видел девушку на фотографиях. Их глаза встретились, и когда она посмотрела на «беретту» с глушителем, которую сжимал в руке Озалид, ее, казалось, переполнил страх. Потом она нервно перевела взгляд на фигуру на кровати, словно указывая на мишень.

Озалид увидел Долльмана, наполовину прикрытого розовым покрывалом, его белые плечи, шею и часть торса, седые волосы на груди. Толстый живот размеренно поднимался и опускался.

Озалид почувствовал, что его переполняет ненависть. Сделав шаг вперед, он опустил руку с «береттой», прицеливаясь, и в этот момент услышал шум на лестнице, перекрывавший звуки музыки.

Кто-то бежал по ступенькам. Потом послышались и другие звуки внизу — стук по дереву и хлопанье двери… Озалид обернулся — дверь спальни распахнулась, и появился телохранитель с пистолетом в руке. Озалид понимал, что это верная смерть, и он был ей рад, но он обязан был выполнить свой последний долг…

Риттер увидел пистолет в руке Озалида, и это вызвало у него шок. Он явно был не в выгодной позиции.

Внезапно Риттер дернулся вправо, и Озалид в этот момент быстро выстрелил два раза подряд. Одна из пуль попала Риттеру в левое плечо. Охранник вскрикнул от боли, когда пуля впилась в мышцу и раздробила ему кость, но турок уже не обращал на него внимания. Он повернулся к своей мишени.

Он взял Долльмана на прицел как раз в тот момент, когда канцлер проснулся. На его лице застыло выражение изумления, его огромное тело дернулось.

Прежде чем канцлер успел что-нибудь сказать, Озалид выпустил две пули.

Он увидел пятно крови на левой щеке Долльмана, под глазницей, куда попала первая пуля, а потом тело Долльмана дернулось на кровати, когда вторая пуля пробила ему грудь.

Озалид уже нажимал на курок в третий раз, когда краем глаза увидел, что телохранитель поднимает пистолет.

Прежде чем он успел прицелиться в Долльмана еще раз, он услышал выстрел и почувствовал, как горячий свинец впивается ему в правый бок. Его отбросило в сторону — прозвучала серия выстрелов, пули рвали его тело в клочья. Телохранитель выпустил в него всю обойму.

Озалид стал заваливаться назад, глядя на женщину в розовой ночной рубашке, слыша ее крики.

Его развернуло при попадании еще одной пули, и пистолет в его руке выстрелил. Пуля попала женщине в горло, и она отлетела к стене, взмахнув руками, судорожно пытаясь вдохнуть. Ее красивое лицо исказилось, а глаза расширились от боли.

Когда последняя пуля попала в тело Озалида, он резко дернулся вперед и упал на мягкое розовое покрывало, которым прикрывался Долльман. Он уже не слышал топота ног на лестнице, криков людей, вбежавших в комнату, и лишь часть его сознания фиксировала, как чьи-то руки стаскивают его с тела канцлера.

И когда его глаза закрылись в последний раз, он думал только об одном.

О Лайле.

Через сорок секунд, ровно в час шестнадцать, Конраду Веберу позвонили в его номер на шестом этаже берлинской гостиницы «Кемпински» на Курфюрстендамм. Ему на мобильный телефон пришло сообщение из берлинского Ландесамта, предупреждавшее, что ему скоро позвонят по очень важному делу.

Несмотря на поздний час, Вебер был все еще одет и изучал документы. Положив кожаный «дипломат» на кровать рядом с собой, он сел и стал ждать звонка. Когда ему позвонили через десять секунд, Конрад Вебер с изумлением выслушал то, что рассказал ему Кристиан Бауэр — о том, что произошло с канцлером на Ванзее, и о готовящемся путче.

Когда Бауэр закончил пересказывать все подробности, в трубке зазвенела тишина, и Вебер воскликнул:

— О Господи!

Они разговаривали еще ровно шесть минут.

В Германии существует закон, гласящий, что в случае смерти или недееспособности канцлера в связи с плохим здоровьем, пост главы немецкого правительства временно занимает вице-канцлер — до момента выдвижения и избрания нового канцлера.

Конрад Вебер был человеком прагматичным и рациональным и, как правило, спокойно реагировал на стрессовые ситуации. Он осознавал свои обязанности, несмотря на шокирующие новости о смерти Долльмана, и четко и ясно дал понять Кристиану Бауэру, что именно надо сделать для сохранения безопасности и целостности Федеративной Республики Германии. Вебер сказал, что незамедлительно приступит к обязанностям канцлера и в течение часа соберет экстренное заседание кабинета министров.

Угроза жизни министров была весьма реальной, и Вебер согласился с требованиями, выдвинутыми Бауэром, усилить меры безопасности. Офицеры службы безопасности Рейхстага уже связывались с министрами, остановившимися в гостиницах города: «Интерконтиненталь», «Швайцерхоф», «Штайгенбергер».

Также необходимо было усилить охрану Рейхстага — на случай нападения на здание или министров в течение ближайших часов.

Вебер собирался немедленно ввести чрезвычайное положение в стране и связаться с теми людьми из армии и полиции, лояльность которых не могла быть подвергнута сомнению. Как армейские подразделения, так и полицию необходимо было поднять по тревоге и перекрыть границы.

Вебер приказал Кристиану Бауэру уточнить месторасположение боеголовки, но избежать вооруженных конфликтов и не пытаться захватить боеголовку до момента, когда Вебер проинформирует правительство и обсудит с министрами план действий. Он твердо стоял на своем, и, несмотря на протесты Бауэра, Конрад Вебер сказал, что не собирается рисковать и подвергать Германию угрозе ядерной катастрофы, пока у него не будет всей информации относительно путча и заговорщиков. Он приказал Бауэру не предпринимать никаких действий до тех пор, пока он не проконсультируется с министрами и не сообщит им о последних событиях.

Счет шел на минуты и часы, Бауэр должен был докладывать ему и только ему, и неважно, кто какую должность занимает и какой властью обладает. Вебер сказал, что он сам будет контролировать действия армии и полиции, и все запросы по поводу использования армейских и полицейских подразделений должен санкционировать исключительно он сам.

Закончив телефонный разговор, Конрад Вебер, и. о. канцлера Германии, который, как правило, отличался сдержанностью и рациональным подходом к делу, почувствовал, что он весь взмок, а руки у него неудержимо трясутся.

Он остро ощущал, какой груз ответственности свалился на его — плечи. Вебер посмотрел на свой «дипломат» из коричневой кожи, лежавший на кровати. Он был уверен, что все подготовил для экстренного заседания кабинета министров, и был твердо убежден в том, что его намерения и действия соответствуют интересам немецкого народа. Теперь будущее Германии зависело от него и только от него.

Отерев пот со лба тыльной стороной дрожащей кисти, он стал звонить своему телохранителю, а также водителю, который спал в соседнем номере.

Глава 57

Водитель остановился на горной дороге в том месте, где автомобиль не был виден за деревьями. Он заглушил мотор и выключил фары. Из потрепанного «опеля» выбрались пятеро. Действовали они очень активно — распахнули багажник машины, стали суетиться, разбирая оружие. Один из террористов сунул Фолькманну в руки автомат Калашникова. Тот взял оружие и проверил, поставлено ли оно на предохранитель и заряжен ли магазин.

Фолькманн взглянул на горы. Погода ухудшилась, видимость была плохой из-за густого снегопада. Сосны покрылись снегом и стояли, словно окутанные туманом. В радиусе десяти метров ничего не было видно. За пеленой снега невозможно было различить даже очертания горы. Они с трудом преодолели крутой подъем, мотор ревел от напряжения, пока, наконец, они не остановились возле дороги, в пятидесяти метрах от начала частных владений. Последние двести метров водителю пришлось вести машину на маломощной передаче, чтобы не так сильно ревел мотор.

Мысли о том, что могло произойти с Эрикой, навязчиво лезли Фолькманну в голову, а он пытался отогнать эти ужасные картины, пытался сконцентрироваться на предстоящем деле. На лицо ему падали снежинки. Когда глаза привыкли к сумрачному свету, Фолькманн посмотрел на Любша. Тот разговаривал с Гартихом, а затем Фолькманн увидел, что Гартих кивнул, Любш похлопал его по плечу, и тот скрылся в метели, прижимая к груди «Калашникова». Любш подошел к Фолькманну.

— Мы с тобой пойдем через заросли. Как только мы приблизимся на нужное расстояние, я воспользуюсь вот этим. — Любш указал на передатчик. — Когда мои парни внизу получат приказ, они начнут стрелять в людей на плато. Если справиться с ними не удастся, мы, по крайней мере, попытаемся хотя бы их обезоружить. Гартих пошел искать телефонные кабели и электропровода. Если он их найдет, сразу же перережет. Тогда друзья Кессера окажутся отрезанными от окружающего мира. Возможно, это даст нам преимущество в случае, если они попытаются вызвать подмогу. Если нам нужно будет воспользоваться телефонной линией, Гартих нас подключит. В худшем случае мы сможем воспользоваться телефоном-автоматом в километре отсюда.

— А зачем искать линии электропередач? У них же может быть аварийный генератор.

— Несомненно, он у них есть. Но Гартих — эксперт в этих делах, и он утверждает, что провода нужно перерезать, — если аварийный генератор и включится, то электроэнергии хватит только на слабое освещение, да еще розетки будут работать, а вот более энергоемкие устройства, например, электромоторы, уже не потянут. Тогда боеголовка будет не опасна. — Любш улыбнулся. — Но на это особо рассчитывать не стоит, Фолькманн.

Любш глубоко вдохнул и выдохнул пар в холодный воздух.

— Будем действовать по обстоятельствам. У нас есть преимущество неожиданного нападения, так что остается только надеяться, что те ублюдки на плато, возле КПП, не заметят моих ребят. — Любш окинул взглядом деревья, покрытые снегом. — Ладно, не будем тратить время, Фолькманн. Посмотри внимательно, нет ли тут сигнальных проводов, — на тот случай, если с безопасностью у них лучше, чем нам говорила та девчонка.

Посмотрев на часы, Любш созвал всех своих. Они снова быстро прошлись по всем пунктам плана и через две минуты сверили часы.

Здание Рейхстага на Платц дер Републик было похоже на муравейник и светилось огнями, как рождественская елка.

Вернер Баргель еще никогда в своей жизни не видел такой активности, кроме, разве что, того момента, когда упала Стена и сквозь Бранденбургские ворота к Рейхстагу бросилась толпа людей. Это была памятная ночь.

Нечто подобное происходило и теперь.

Баргель стоял на ступеньках у стеклянной двери южного входа, со стороны Шайдеманнштрассе. Изо рта у него вырывался пар, и он начал нервно ходить туда-сюда по бетонным ступенькам, вдыхая морозный декабрьский воздух и думая о смерти Долльмана. Это событие его шокировало.

Собственно, это шокировало всех.

Массивное гранитное здание было свидетелем многих исторических событий. Оно пережило пожар, захват русскими, возведение и уничтожение Берлинской стены. Вот и сейчас оно стало центром исторических событий, которые вершились у всех на глазах.

Казалось, вокруг Рейхстага выстроилась половина всех полицейских Берлина. Здесь было, по меньшей мере, шестьдесят бело-зеленых «фольксвагенов» и столько же полицейских фургонов. Повсюду кишели полицейские в бело-зеленых защитных костюмах, при полном обмундировании, в белых шлемах с забралами из перспекса[52] и с газовыми пистолетами. Некоторые вели на поводке овчарок, а над головами собравшихся здесь людей летали четыре вертолета, их лопасти жужжали в темноте, разрываемой синими мигалками полицейских машин. Копы в зеленой форме сбивались в группки и нервно обсуждали происходящее, обеспокоенно поглядывая по сторонам. Другие группы прочесывали небольшой парк напротив. В темноте мелькали лучи их фонариков, лаяли собаки, раздавались крики, слышалось шипение раций, треск передатчиков в машинах. Везде развернулась лихорадочная деятельность. Казалось, вот-вот начнется третья мировая война.

О Господи!

Баргель покачал головой, чувствуя дрожь в ногах.

Угроза запуска ракеты с ядерной боеголовкой была вполне реальной, панику усиливали слухи о возможном покушении на жизнь министров. Все это вызывало сильное беспокойство у Баргеля.

Он взглянул на часы.

2:10.

Три министра уже приехали, и это не повлекло за собой каких-либо эксцессов. Все они с угрюмыми лицами, сильно нервничая, поднялись по каменным ступенькам на Шайдеманнштрассе, отгороженные от всего мира плотной стеной полицейских из антитеррористического отделения, и наконец вошли в здание Рейхстага. Смерть Долльмана потрясла их всех. Несомненно, угроза их жизням также не способствовала спокойствию. Штрайхер и был похож на труп. У Эккарта при себе был пистолет. Бартель посмотрел на толпу полицейских — и в форме, и в гражданском. У них у всех на лацканы были нашиты желтые кружки, обозначавшие их принадлежность к спецподразделениям. Но эти желтые метки ничего не гарантировали. Любой человек, идущий по улице, мог выжидать подходящего момента. Это мог быть и человек в форме. Баргель всматривался в лица полицейских, что-то нервно обсуждавших. Некоторые из них смотрели на вход в Рейхстаг.

Это может быть кто угодно. Один человек или группа.

Кому доверять?

О Господи!

Однако Баргель все же сомневался, что кто-либо, находясь в здравом уме, сейчас мог попытаться совершить нападение на министров. Это было бы равнозначно самоубийству. Пытаться пробраться сквозь заслоны полицейских вокруг Рейхстага сейчас — все равно что биться головой о Великую Китайскую стену. Никого не впускали и не выпускали без личного разрешения начальника полиции Берлина, за исключением разве что министров, охраны Рейхстага и самого Баргеля — по приказу Бауэра. Начальник полиции стоял на холоде в десяти метрах от него, и лицо у него было такое, словно кто-то перерезал ему артерии и из него постепенно вытекала кровь. Он разговаривал с тучным темноволосым мужчиной лет тридцати — Акселем Виглински, начальником службы безопасности Рейхстага. Они оба нервно рыскали взглядами по толпе.

Никто ни в чем не был уверен, несмотря на все меры предосторожности. Команда Виглински уже трижды обошла здание Рейхстага с полицейскими собаками, они проверяли каждую комнату, каждую щель, подвалы, каждый этаж, каждое крыло здания — северное, южное, восточное, западное.

Нигде ничего.

Никаких подозрительных личностей. Ни бомб, ни взрывчатки.

Баргель обсудил с начальником полиции план дальнейших действий. Когда приедут остальные министры, их отведут к лифту, на котором они поднимутся на третий этаж в северном крыле здания, в комнату под номером четыре. От входа с Шайдесаннштрассе до комнаты номер четыре идти было две минуты. Когда приедет Вебер с телохранителями, Баргель и Аксель Виглински лично отведут его туда.

Комната номер четыре имела в Рейхстаге и другое название. Ее называли «подвесным кабинетом» и использовали только в экстренных случаях и при встречах повышенного уровня секретности.

Это была даже не комната, а большая звуконепроницаемая коробка с входом в виде люка. Коробка была подвешена на восьми толстых стальных штырях. Размеры коробки — десять на десять метров. Прослушивать разговоры в ней было невозможно, так как ее стены, пол и потолок ничего не касались. Никаких телефонных кабелей. Никакой связи. Только вход, он же и выход — дубовые двери с пуленепробиваемым и взрывозащитным покрытием. И этот вход будет тщательно охраняться как охраной Рейхстага, так и антитеррористическим подразделением.

Баргель внимательно посмотрел на лица копов. Он думал о том, что сказал ему Фолькманн. Кто угодно из этих людей мог оказаться убийцей, ждущим удобного момента для атаки.

Но очень уж это было рискованно, поэтому маловероятно.

«Это должна быть бомба», — подумал Баргель. Однако они ведь проверили не только здание, но и подвесной кабинет, и даже личные шкафчики охранников из службы безопасности. Ничего. Чисто. Ни малейшего следа взрывчатки. Возможно, люди Виглински что-то упустили? Но в этом он сомневался. Аксель был дотошным до крайностей, и направил проверять здание три команды саперов, причем каждая команда проверяла одно и то же помещение — одна за другой. Они работали быстро и эффективно.

Если это не бомба, то что же?

Баргель еще раз поговорил с начальником полиции о мерах предосторожности, видя мрачное выражение его лица. На виске полицейского вздулся и часто пульсировал сосудик из-за нервного напряжения.

Потом начальник полиции отправился посовещаться со своими сотрудниками и Акселем Виглински, и тут послышался внезапный вой сирен, и у Баргеля оборвалось сердце.

На Шайдеманнштрассе выехала колонна «мерседесов» и полицейских на мотоциклах. Приехали некоторые министры. Они, явно нервничая, выходили из черных «лимузинов», из их ртов валил пар. Вокруг машин толпились копы, а вертолеты спустились пониже. Слышался треск раций.

Три министра поспешно поднялись по лестнице, и Аксель Виглински поздоровался с каждым из них у двери. Внутри их ждали восемнадцать вооруженных охранников. Каждый из охранников отвечал за определенного министра и должен был вместе с телохранителем министра проводить его в подвесной кабинет.

Снова послышалось завывание сирен, показались синие мигалки. Подъехали еще четыре министерских «мерседеса», потом еще два. Следующим был Конрад Вебер.

Суматоха усилилась еще больше, напряжение возросло, когда Вебер подъезжал к зданию. Сотрудники антитеррористических подразделений окружили машину, словно они не доверяли своим коллегам в зеленой форме.

Баргель молился о том, чтобы никто из сотрудников этих подразделений не явился сюда с целью убить Вебера. Охранники выстроились в колонну по четыре человека, а когда Вебер дошел до лестницы, Баргель расстегнул под плащом пиджак — под ним в кобуре у него был пистолет «Зиг и Зауэр» Р-6. Он сделал это на всякий случай, но уже почему-то знал, что здесь ничего не произойдет. Он стал ждать Вебера у стеклянной двери, а тот поднимался по лестнице: длинное темное пальто било его по ногам, а побелевшее лицо было мрачным. По бокам от него шли двое охранников, которые никому не доверяли, даже начальнику берлинской полиции, который их вел.

Пройдя в стеклянную дверь, Вебер грустно кивнул Баргелю. Баргель указал на длинный коридор, ведущий к лифту и подвесному кабинету, а потом облегченно вздохнул. Сейчас, когда Вебер был уже внутри Рейхстага, Баргелю стало спокойнее. На мгновение он замялся. Как ему теперь называть Вебера? Господин вице-канцлер? Господин канцлер? Ладно, лучше употребить обтекаемую формулировку.

— Сюда, господин Вебер, — мрачно сказал он.

Баргель проводил его по выложенному паркетом коридору, а охранники и Аксель Виглински их сопровождали.

Выйдя из дома, Майер направился к освещенной заснеженной дорожке, ведущей к бетонному зданию.

Зайдя внутрь, он щелкнул выключателем, и холодная комната наполнилась светом. Закрыв дверь, он прошел к панели управления и столику с телефоном, бросив быстрый взгляд на серую боеголовку, установленную в центре зала. Он поднял трубку, чувствуя, что нервничает все сильнее.

Двадцать минут назад ему позвонил Бреннер и сообщил новости из Берлина. Оказывается, не только Долльмана убили. В голосе Бреннера звучала паника, и у Майера кровь отлила от лица.

Гринцинг тоже был мертв.

Кессер и его девушка пропали, в квартире Кессера обнаружили следы борьбы.

Бреннер сказал, что перезвонит через десять минут, так как его люди обыскивают квартиру Кессера в надежде найти хоть какую-то зацепку и пытаются также разузнать что-нибудь о Гринцинге.

Но никто до сих пор не позвонил. Линия была разъединена.

Выругавшись, Майер попытался воспользоваться оставшейся линией. Он чувствовал, что на лице выступает пот. Он знал, что все остальные сидят в доме и ждут, когда он вернется, кроме Крюгера, который пошел к КПП, чтобы выяснить, что происходит.

Вторая линия тоже не работала.

Он несколько раз нажал на рычажок телефона, чтобы убедиться в этом, но ничего не изменилось. Бросив трубку, он услышал отдаленный звук. Где-то стреляли.

Он замер на несколько секунд, прислушиваясь и почти не дыша, словно животное, почуявшее опасность. Его сердце на мгновение замерло, а потом забилось в бешеном темпе. Наконец ему удалось взять себя в руки, и под звуки пальбы он бросился к двери.

Кружила метель, Фолькманн и Любш наконец вышли из зарослей справа от подъездной дороги.

Впереди все заливал свет прожекторов, на заснеженной дороге виднелись следы шин. Тут было пусто, если не считать двух «мерседесов», припорошенных снегом. Справа виднелась покрытая белым снежным покрывалом крыша плоского бетонного здания. Они тихо двинулись в том направлении и спрятались за одним из «мерседесов».

Фолькманн вглядывался в дом сквозь пелену снега. Там горел свет, но из-за снегопада за окнами ничего видно не было.

Фолькманн повернулся к Любшу, и террорист, кивнув, включил рацию на передачу и что-то быстро сказал, а затем посмотрел на Фолькманна.

— Гартих перерезал телефонные провода. Будем надеяться, что он найдет и линию электропередачи. Ты готов?

Фолькманн кивнул. Любш поспешно что-то скомандовал по рации.

Через секунду послышался треск выстрелов, и лес и долина отозвались эхом на звуки выстрелов.

Фолькманн двинулся по заснеженной гравиевой дорожке к бергхаузу, а Любш последовал за ним. И в этот самый момент они услышали, как за их спиной открылась дверь.

Выйдя в снегопад, Майер увидел двоих мужчин, которые с изумлением оглянулись и мгновенно взяли его на прицел своих автоматов Калашникова.

Майер застыл от ужаса. Снежинки, кружась, падали на его лицо.

Темноволосый мужчина приложил палец к губам и тихо сказал:

— Не вздумай даже пикнуть. Держи руки на виду. — Он сделал шаг в сторону Майера. — Где Шмельц и девушка?

На мгновение Майер замялся, и мужчина приставил дуло автомата прямо к его голове.

У Майера подогнулись ноги, он сглотнул. Мужчина ткнул дулом «Калашникова» Майеру в лоб.

— Отвечай!

— В доме.

— Как тебя зовут?

— Майер.

Мужчина с «Калашниковым» посмотрел на серое бетонное здание, из дверного проема которого лился свет.

— Возвращайся внутрь, Майер.

В голове Майера все смешалось, и он бросил взгляд на второго мужчину. Тот был совсем молодым, лет двадцати, и свет прожекторов поблескивал на его очках. Эхо от пальбы звучало все явственнее, и Майер удивлялся, почему все остальные этого не слышат и не выходят из дома.

Холодное дуло «Калашникова» больно ткнулось ему в голову, и Майер дернулся.

— Иди давай, или я тебе голову разнесу.

В глазах мужчины горела безумная ярость, но ему, слава Богу, пока удавалось ее контролировать. Несомненно, если он захочет, то нажмет на курок.

Майер вошел в бетонное здание. Сзади послышался какой-то шум, и через секунду им навстречу из дома выбежал Крюгер с вальтером в руке. По его лицу было видно, что он в панике.

За долю секунды Крюгер осознал увиденное и поднял пистолет. Не успел Фолькманн навести на него дуло автомата, как Крюгер начал палить. Тело Майера отбросило назад, а у Фолькманна из руки выбило автомат, еще одна пуля попала ему в ладонь.

На них посыпался град пуль, донесся крик Любша, который принял огонь Крюгера на себя. Пули бились о бетонную стену и впивались в его тело.

Фолькманн упал и откатился вправо по снегу, чувствуя, как еще одна пуля попала ему в правое предплечье. Он увидел, что Крюгер быстро бежит к дому, по-прежнему отстреливаясь.

Фолькманн схватил «Калашникова» левой рукой, поднял его и поспешно выстрелил в тот самый момент, когда Крюгер добежал до двери.

Автомат изверг град пуль, часть из которых попала Крюгеру в левый бок, и он резко дернулся.

Фолькманн снова нажал на курок.

Вторая очередь попала Крюгеру в шею, практически снеся ему голову. Его тело изогнулось дугой и упало.

Еще какое-то время звучало эхо выстрелов, но вскоре стало тихо.

Фолькманн застыл на месте, внезапно осознав, что онемела правая рука. Он посмотрел на свои раны. Пуля пробила правую ладонь, из сквозной раны шла кровь. Вторая пуля раздробила кость прямо над локтем, и на рукаве расползалось красное скользкое пятно. Боли еще не было, только ее смутное предощущение, но боль должна была скоро прийти.

На снегу лежали тела Любша и Майера. Глаза Майера расширились и застыли, на месте лица Любша было кровавое месиво, а его очки валялись рядом.

Невдалеке доносились звуки непрерывной пальбы. Парни Любша, судя по всему, встретили ожесточенное сопротивление. Но все это, казалось, происходило очень далеко, словно в другое время и в другом месте.

Было такое ощущение, что он выпал из времени, однако он чувствовал, как бьется его сердце, как уплывают драгоценные секунды и как чудовищная боль пронзает его руку.

Внезапно все вокруг погрузилось во тьму, погасли все прожекторы. Фолькманн стоял в темноте, чувствуя, как снег падает ему на лицо, и слышал стук своего сердца.

Через пару секунд все вокруг снова было залито светом, в лучах которого кружились снежинки.

Гартих перерезал электрокабель, и включился аварийный генератор.

Лампочка на крыльце и прожекторы над головой несколько раз мигнули, потом стали светить немного тусклее и, наконец, зажглись ярко, как и прежде, — генератор стал работать в нормальном режиме.

Обернувшись, Фолькманн взглянул на бетонное задние. Дверь по-прежнему была открыта, но внутри было темно.

Если Гартих ошибся…

Звуки выстрелов стали громче, а потом стихли.

И тут наступила внезапная, потрясающая тишина, которая, казалось, заполнила снежную тьму, словно некая волшебная сила.

Он повернулся к дому, глядя на освещенное окно коридора, и, бросив тяжелый автомат, вытащил окровавленными пальцами из кармана «беретту». Его охватила слабость, сознание затуманилось, и он закрыл глаза — раны были очень болезненными. Открыв глаза, он сделал глубокий вдох, отчаянно пытаясь не потерять сознание. Холодный воздух наполнил легкие.

Быстро пройдя к двери мимо тела Крюгера, Фолькманн вошел в дом.

Глава 58

В камине горел огонь, застекленная дверь вела на террасу. За окном была кромешная тьма, снежинки бились о стекло. У камина стоял мужчина. На его лице было удивление, но не страх. Рядом с ним стояла Эрика. Когда Фолькманн вошел в комнату, она увидела пистолет и хотела что-то сказать.

— Всем стоять! — приказал Фолькманн.

Держа оружие в вытянутой руке и глубоко дыша, он попытался осознать увиденное. Эрика и мужчина стояли рядом, совсем близко друг от друга, словно они были хорошо знакомы. Девушка испуганно смотрела на Фолькманна, и он смутился. Из простреленной руки текла кровь, сознание мутилось.

Он посмотрел на мужчину. Подтянутый. Загорелый. Симпатичные морщинки вокруг добрых глаз. Красавец с серебристыми волосами. Это, без сомнения, был Шмельц. Фолькманн увидел, что тот посмотрел на пистолет, а потом перевел взгляд на него.

Эрика двинулась ему навстречу, и мужчина не попытался ее остановить.

— Джо.

Фолькманн перевел пистолет на нее и хрипло сказал:

— Я сказал: всем стоять! Делай, что я говорю.

Побледнев, девушка замерла на месте.

Фолькманн прицелился в голову мужчине и указал на стол.

— Отойди от девушки. Медленно.

Шмельц замялся, но потом сделал так, как велел Фолькманн. Свет в комнате мигнул, а потом снова стал гореть ровно. Шмельц взглянул на потолок.

— Садись за стол и положи руки перед собой, — сказал Фолькманн.

Немного помедлив, мужчина подошел к столу и положил узкие изящные кисти на полированную поверхность стола, невозмутимо глядя на Фолькманна.

— Кто вы? — спокойно спросил Шмельц.

— Моя фамилия Фолькманн.

В голубых глазах Шмельца что-то промелькнуло, а затем он посмотрел на пол перед Фолькманном.

Фолькманн тоже опустил глаза. На ковер капала кровь, оставляя красные пятна. Из него вытекала жизнь. Щеки у него пылали, а на лбу проступили капельки пота.

— Джо, послушай меня, пожалуйста! — сказала девушка, и он оглянулся.

В ее голосе слышалась забота. Или это ему только показалось? Фолькманн чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Вся эта сцена выглядела нереальной.

Несколько раз быстро моргнув, он попытался сфокусировать зрение. Девушка снова начала двигаться в сторону, на этот раз медленнее. Фолькманн прицелился в нее. Поколебавшись, девушка застыла, изумленно глядя на него.

— Я сказал тебе: не двигайся. Молчи.

— Если вы пришли сюда, чтобы остановить то, что происходит, то вам не удастся это сделать, — внезапно сказал Шмельц, качая головой и укоризненно глядя на Фолькманна. — Вам это не остановить.

— Это еще почему?

— Все зашло слишком далеко. От того, убьешь ты меня или нет, ничего не изменится. Ты хочешь убить меня, Джозеф?

Фолькманн проигнорировал вопрос, пытаясь фокусировать взгляд и не потерять сознание.

— В Берлине есть люди, которые все знают о происходящем. Им удастся это остановить.

Шмельц посмотрел в окно. О стекло бились снежинки. На его лице было такое выражение, как будто сейчас все уже было неважно. Повернувшись к Фолькманну, он покачал головой.

— Едва ли это имеет значение. Долльман уже мертв, поверь мне, Джозеф.

— А остальные? Что ты намерен сделать с ними?

У Шмельца расширились глаза, когда он осознал смысл услышанного. Его лицо побледнело, и он взглянул на девушку, а потом снова перевел взгляд на Фолькманна.

— Откуда ты знаешь? — его голос почти перешел в шепот.

— Отвечай на вопрос. Что произойдет с министрами?

— Какая разница? Сейчас это уже не остановить, поверь мне.

Пальцы Фолькманна крепче сжались на рукоятке пистолета.

— От этого зависит, останешься ли ты в живых.

Шмельц помолчал, словно задумавшись.

— Ты ведь пришел не один, правда? — Он посмотрел на телефон. — Твои сообщники перерезали телефонные кабели, не так ли?

Фолькманн кивнул.

Шмельц отвернулся.

— Это было достаточно глупо. Телефон был бы вашим единственным шансом предупредить Берлин. Но сейчас уже слишком поздно. И не важно, останусь я в живых или умру. Невозможно ничего сделать, что могло бы остановить происходящее, Джозеф.

Фолькманн подошел ближе и приставил ко лбу Шмельца дуло пистолета. Мужчина дернул головой, его глаза расширились от страха, но Фолькманн не прекращал надавливать «береттой» на лоб Шмельца.

— Рассказывай давай. Быстро! Иначе я нажму на курок..

Конрад Вебер обвел взглядом лица сидящих за столом в подвесном кабинете.

В ярком неоновом свете все лица казались мертвенно-бледными.

Двери закрыли, и заседание началось. Вебер остался стоять. Он говорил почти две минуты без перерыва, описывая происшедшее министрам. Он остановился, чтобы перевести дыхание, и увидел изумление на лицах людей, сидевших вокруг стола.

— Господа, у меня есть несколько предложений по поводу того, как справиться с этими беспрецедентными проблемами, — продолжил он, обращаясь к семнадцати министрам. — Необходимо принять чрезвычайные меры.

Голос Вебера звучал твердо и решительно, но на его лбу и верхней губе от волнения появились капельки пота.

— Я надеюсь на ваше сотрудничество и поддержку каждого из этих предложений. Президент проинформирован о ситуации. Старшие офицеры армии и полиции, чья лояльность не вызывает сомнения, уже заняли ключевые посты. Все силы, находящиеся в распоряжении Федеральной республики, могут быть задействованы в любой момент. То, что произошло с канцлером Долльманом и что может произойти в ближайшее время, — это чудовищно и угрожает существованию республики. Те, кто причастен к этому, ответят за все, что совершили. Едва ли я должен напоминать вам о том, что не только жизнь граждан республики находится в опасности, но и наши жизни тоже. — Вебер прочистил горло, видя, как министры обреченно кивают. — Во-первых, необходимо немедленно ввести чрезвычайное положение в стране. Во-вторых, необходимо издать декрет по защите народа и федерации, который отменит все гражданские и конституционные права до тех пор, пока государство не очистится от элементов, угрожающих демократии. В-третьих, я хочу, чтобы каждый неонацист и экстремист, без уважения относящийся к основным политическим течениям, был интернирован. Это будет согласовано с отделениями Ландесамтов и BfV. — Сделав паузу, Вебер достал из кармана носовой платок и вытер пот со лба. — Наличие ядерной боеголовки вызывает ужаснейшие опасения. Как только Бауэр и BfV получат больше информации об организаторах этого террористического акта и поймут, какие меры стоит предпринять для нейтрализации угрозы, мы начнем действовать. Если действовать прямо сейчас, не имея достаточной информации, это может привести к чудовищным последствиям. Господа, я должен просить вас о полной поддержке во всех этих вопросах.

Вебер смотрел на мертвенно-бледные лица, на то, как министры испуганно кивали, и чувствовал, как под мышками скапливается пот. В наступившей тишине Вебер услышал странное тиканье, и в панике посмотрел вниз. Звук стал громче. Вебер поднял голову и понял, что это тикают часы на стене. Секундная стрелка медленно вращалась по кругу. Он вздохнул, осознав, что у него уже началась паранойя, и посмотрел на министров за столом.

— Господа, — решительно заявил он, — по действующему законодательству я должен позвонить президенту и поставить его в известность, прежде чем мы реализуем эти предложения, равно как и все остальные, которые сочтем нужными. Вы все согласны на эти меры?

Вебер посмотрел на серьезные лица министров и стал спрашивать всех министров по очереди, согласны ли они, — этого требовал регламент.

Свое согласие дал каждый из них.

За окном кружился снег, а в камине потрескивали поленья.

Фолькманн по-прежнему держал Шмельца под прицелом своего пистолета. Он чувствовал, как снова наплывает слабость. Рукоятка пистолета была липкой от крови, красные капли падали на ковер. Перед глазами все плыло. Поморгав, он сделал глубокий вдох и попытался взять себя в руки.

— Джо… Дай я тебе помогу! — Казалось, голос девушки доносился издалека, и в нем слышалась паника.

Если она подойдет ближе, то сможет отвлечь его, и Шмельц сумеет что-нибудь предпринять. Он заставил себя не обращать внимания на ее голос.

Внезапно по его телу прошла тягучая волна боли, и он, дернувшись, сел на стул. Он с трудом открыл глаза, продолжая удерживать пистолет.

И тут девушка снова сказала:

— Прошу тебя, Джо!

— Двинешься еще раз — и я стреляю, — сказал Фолькманн, не глядя на нее.

Он увидел, что Шмельц откинулся на спинку кресла и спокойно сказал:

— Ты ведь истечешь кровью, Джозеф. Послушайся девушку.

— Рассказывай, что должно произойти.

— Поразительный ты человек, Джозеф. Ты это знаешь?

— Рассказывай давай.

— Поразительно, что ты понял, что происходит. Что ты нашел меня. Я восхищаюсь твоими способностями, твоим упорством. Твоим мужеством. — Шмельц помолчал. — У тебя немецкое имя, но ты ведь не немец, не так ли, Джозеф? Ты англичанин.

— Рассказывай, Шмельц. Кем бы ты, черт побери, ни был.

— Ты знаешь, кто я, Джозеф. Как и я знаю, кто ты. И я знаю все о твоем отце.

Лицо Фолькманна исказила ярость. Он бросил быстрый взгляд на девушку, и она сказала:

— Джо, он заставил меня рассказать обо всем.

На ее лице отразилась боль. Это правда или ложь? Несколько минут назад он хотел спросить ее, что она им рассказала и почему она это сделала, но теперь это почему-то было неважно. Единственное, что имело значение, — это Шмельц, чье лицо временами расплывалось, когда у Фолькманна расфокусировалось зрение.

Шмельц наклонился ближе и заглянул Фолькманну в глаза.

— Послушай, я хотел бы объяснить. Ошибки прошлого не повторятся. То, что случилось с твоим отцом, больше не повторится, Джозеф. Никогда.

— Я в это не верю, Шмельц. И ты не веришь. Возможно, это и не произойдет с евреями, но с другими людьми такое обязательно случится. Твое время вышло. Скажи мне, что произойдет в Берлине, или я убью тебя прямо сейчас.

Шмельц помедлил, глядя на телефон. В его кротких голубых глазах светилась уверенность.

— Ты не сможешь остановить то, что происходит. Не сможешь предупредить ваших людей в Берлине или министров.

— Рассказывай! Быстро! — Пальцы Фолькманна сильнее обхватили рукоятку пистолета. — РАССКАЗЫВАЙ!

Вопль Фолькманна эхом отразился от стен комнаты. Зрачки Шмельца расширились, и он сглотнул, дернув кадыком. Голос у него звучал хрипло.

— Заседание кабинета министров состоится в здании Рейхстага. Обязанности Долльмана сейчас исполняет Вебер. Он предложит меры для того, чтобы остановить происходящее. Но эта встреча — часть нашего плана.

— Как это возможно?

— После того как Вебер выдвинет свои предложения и их примут, он извинится и под каким-то предлогом выйдет из комнаты. Пойдет в свой кабинет.

Шмельц замялся. Фолькманн посмотрел на его лицо и снова сильнее стиснул рукоятку пистолета.

— Продолжай.

— Вебер оставит свой чемодан внутри, в подвесном кабинете. Отойдя на безопасное расстояние, он активирует устройство в чемодане. Бомба взорвется, убив только тех, кто находится внутри подвесной комнаты, в которой сейчас заседает кабинет министров. Там никто не выживет. Все министры погибнут. Вебер будет все полностью контролировать. Он один.

Шмельц помолчал. Наступила тишина, и Фолькманн посмотрел на девушку.

Она умоляющее смотрела на него, а в уголках ее глаз стояли слезы. Он хотел верить ей. Хотел, чтобы она остановила его боль. Но сомнения, раздиравшие его, никуда не исчезали.

Его сознание снова начало затуманиваться, и по телу прошла еще одна волна боли.

Чувствуя, как пот стекает по его вискам, он повернулся к Шмельцу.

— А ты тут при чем?

— Вебер займет этот пост временно. — Шмельц смотрел на дуло пистолета. — Моя роль не столь важна. По крайней мере, сейчас. — Он перевел взгляд на Фолькманна. — Даже если ты убьешь меня, Джозеф, это уже ничего не изменит. Семя уже попало в почву. После того как министры будут уничтожены, возврата назад не будет. Только Вебер сможет сплотить Германию. Вебер и такие как он. Мужчины и женщины, верные завету своих отцов. — Шмельц наклонился вперед. — И они это сделают, Джозеф, поверь мне. Так и будет.

Шмельц явно испытывал восторг. Фолькманн встал, и лицо Шмельца снова расплылось перед ним.

Фолькманн отвернулся, пытаясь сосредоточиться, но не смог. На месте лица Шмельца было лишь размытое пятно.

— Она тоже из ваших?

Он скорее почувствовал, чем увидел, что Шмельц посмотрел на девушку и криво улыбнулся.

— Нет.

Истина или ложь? Фолькманн бросил быстрый взгляд на девушку, и ее черты тоже казались ему расплывчатыми, словно он видел ее сквозь запотевшее стекло. Он старался дышать глубже. Медленные глубокие вдохи. С трудом моргнув, он постарался сфокусировать зрение. Ему хотелось верить ей. Но все было как в тумане, даже то, что находилось перед ним. Он попытался сосредоточиться на лице Шмельца.

— Не все немцы поддерживают нацистов. Не все согласятся пойти на это.

— Многие согласятся. Мы это все спланировали до мельчайших деталей.

— Как?

— Вебер обвинит в убийствах иммигрантов-экстремистов, совершивших этот предательский акт для дестабилизации положения в стране. Это приведет к невиданному за последние пятьдесят лет подъему национального самосознания. — Сделав паузу, Шмельц взглянул на него. — Послушай меня, Джозеф. Делай как я говорю, и тебе не причинят вреда. Ты сможешь просто уехать отсюда. Я даю тебе слово. Австрийская граница…

— Встань.

Шмельц медленно встал, глядя с высоты своего роста на Фолькманна.

— Что ты собираешься делать? — В его глазах промелькнуло беспокойство.

— Не-ет, это что ты собираешься делать? Ты выйдешь отсюда вместе с девушкой и пойдешь к машине. Если тут остался кто-то из твоих людей и он попытается меня остановить, я всажу тебе пулю в голову.

Шмельц нервно облизнул губы.

— Если ты хочешь успеть добраться до телефона, то зря тратишь время. К тому же сюда скоро приедут наши, потому что не смогут дозвониться. Далеко тебе не уйти.

Фолькманн махнул рукой с пистолетом, и на ковер упала капля крови. Он почувствовал, что теряет сознание, и схватился за спинку стула.

— Джо, Бога ради… Ты же истечешь кровью и умрешь!

Фолькманн посмотрел на Эрику. По ее лицу катились слезы.

Он заметил, что Шмельц дернул рукой, только в последний момент. Он ловко перехватил «беретту» и направил ее на Фолькманна.

Прозвучал выстрел.

Эрика закричала.

Горячий свинец вошел Фолькманну прямо в голову, звук выстрела отдался в его голове болезненным эхом.

Как только Шмельц ухватился за «беретту», Фолькманн вслепую обеими руками вцепился в его руку, забыв о боли, забыв о ранах на руке и гудении в голове. Шмельц попытался вырваться, но Фолькманн надавил сильнее и услышал хруст ломающихся костей. Шмельц закричал от боли и снова нажал на курок.

Раздался еще один выстрел.

Пуля попала в девушку, и Фолькманн с ужасом увидел, что Эрика отлетела к стене. Шмельц пытался высвободиться, и Фолькманн навалился на него всем телом. Они оба упали и, разбив застекленную дверь балкона, вывалились наружу. Шмельц выронил оружие, когда они покатились вдоль террасы. Под их переплетенными телами хрустел снег и битое стекло. При падении Фолькманн ударился о бетонный пол террасы, и у него перехватило дыхание от боли, а через долю секунды на него упал еще и Шмельц.

Холодные порывы ветра, метель.

Боль. Леденящий холод.

Холод не давал ему потерять сознание, несмотря на огонь в груди. Боль терзала его в том месте, где пуля пробила череп.

Фолькманн попытался шевельнуться, и тут почувствовал, что тело Шмельца на него больше не давит. Он закрыл глаза, а потом снова их открыл. Очертания фигуры Шмельца расплывались перед ним — тот подполз к краю террасы и начал лихорадочно что-то искать в снегу. Он запыхался, словно загнанное животное.

Фолькманн заставил себя встать и увидел, что Шмельц за чем-то потянулся.

И тут Фолькманн рванулся вперед.

Он обрушился Шмельцу на спину, и тот громко вскрикнул.

Фолькманн перелез через него, и тоже стал шарить в снегу, в панике пытаясь найти оружие.

И тут из ниоткуда появилась рука Шмельца и изо всех сил надавила на спину Фолькманна, так что у того перехватило дыхание. Шмельц взял шею Фолькманна в захват и начал его душить, костяшками пальцев надавливая на горло, сминая шейные мышцы.

Пытаясь вдохнуть, Фолькманн чувствовал, что теряет сознание. Он пытался отодрать руку Шмельца от своего горла, но эта попытка была не только болезненной, но и бессмысленной.

Из последних сил Фолькманн извернулся и стряхнул с себя Шмельца.

Шмельц перелетел через Фолькманна и упал в снег.

И тут Фолькманн увидел темный металл оружия на белом снегу в метре от него. Он попытался дотянуться до пистолета. Было холодно, так холодно! Так трудно было различить, где лежит пистолет, так трудно двигаться.

О Господи, пожалуйста!

Он нащупал что-то твердое. Металл был еще теплым.

Нащупав рукоятку оружия, он перехватил пистолет левой рукой.

Повернувшись, он увидел, что Шмельц ползет к террасе.

Держа пистолет в вытянутой руке, Фолькманн прицелился Шмельцу в голову, пытаясь оценить расстояние — метра два, не больше.

— Не двигайся! — Клокотание слов болью отдалось в голове.

Шмельц проигнорировал команду и встал. Его грудь неровно вздымалась, и на лице была кровь — Фолькманн сломал ему переносицу. Расширенные от ужаса глаза.

— Я же сказал: не двигайся!

Время исчезало.

Падал снег. Их окружала тишина, прерываемая только звуками тяжелого дыхания и завыванием метели.

— Послушай меня, Джозеф…

Запыхавшись, Фолькманн встал, глядя в лицо Шмельцу. Он пытался подавить подступающую к горлу тошноту и дергающую боль возле виска, где пуля пробила кость. Все его тело покрывал холодный пот.

Оглянувшись на балконную дверь с разбитым стеклом, он увидел тело Эрики, лежавшее у стены, и его охватила волна ненависти.

Внезапно послышалось жужжание вертолета. Фолькманн поднял голову. Звук все приближался. Явно вертолетов было несколько. Слышалось гудение лопастей, рассекавших морозный воздух.

Это люди Баргеля. Или Шмельца.

Фолькманн направил дуло пистолета в центр лба Шмельца.

У того расширились глаза.

В голове Фолькманна чей-то голос крикнул:

Давай!

Он сделал глубокий вдох, пытаясь контролировать свою ярость.

Нужно подождать. Ради справедливости.

Но ведь вот она, справедливость. Вот она!

Он подумал о фотографиях на белых стенах. Мертвая женщина, прижимающая к себе безжизненное тело своего ребенка. Ухмыляющийся эсэсовец рядом.

Боль его отца.

Он сделал еще один глубокий вдох. С лица ручьями стекал пот. Глаза сузились в щелки.

Давай!

Словно издалека, до него донесся голос Шмельца:

— Джозеф, послушай меня…

Шмельц придвинулся ближе.

Сознание Фолькманна совсем затуманилось, ему казалось, что он куда-то падает. Его тело изогнулось. По нему прошла чудовищная, кошмарная волна боли, от которой Фолькманн чуть не задохнулся. Он сжал зубы, отгоняя боль. Стало очень холодно, и он вздрогнул. Что это, смерть? Он глубоко вздохнул.

А потом выдохнул.

Медленно.

Шмельц подошел еще ближе.

— Я тебе, тварь, приказал не двигаться!

Шмельц остановился.

Фолькманн прицелился Шмельцу прямо между глаз.

Глухое гудение лопастей приблизилось.

Шмельц взглянул на небо сквозь метель, а потом перевел взгляд на Фолькманна.

Фолькманну хотелось выкрикнуть эти слова очень громко, но он тихо произнес:

— Существует библейское высказывание: и воздастся вам по делам вашим. Ты в это веришь?

Фолькманн взглянул на Шмельца.

Ответа он ждать не стал.

Прозвучал выстрел.

Он пришел в себя на носилках.

Он увидел переливы сине-белых мигалок в кружащемся снегу и услышал завывания сирен, а откуда-то сверху доносился металлический стрекот лопастей вертолета. Отчаянное бормотание голосов то наплывало, то отдалялось, кто-то гортанно выкрикивал приказы, и все кружилось вокруг в ледяном вихре. Он видел призрачные фигуры в белых теплых комбинезонах. Они появлялись словно ниоткуда, держа наготове оружие, но тут окружающая реальность опять начала расплываться, и он закрыл глаза.

Внезапно над ним наклонился мужчина с морщинистым лицом, в таком же белом солдатском комбинезоне, с пистолетом-пулеметом «Хеклер и Кох», висевшим у него на шее, и внимательно посмотрел в лицо Фолькманну.

Улыбнувшись, он коснулся плеча Фолькманна, словно пытаясь приободрить его. Фолькманн попытался заговорить, рассказать ему о Вебере, попросить связаться с Берлином, сказать о девушке, но когда он открыл рот, с его губ не слетело ни звука.

Мужчина оглянулся. Ему кто-то что-то сказал, и откуда-то, из окружавшей Фолькманна белизны, донеслись звуки выстрелов. Помрачнев, мужчина отвернулся и резко выкрикнул приказ. Снег заскрипел под ногами бежавших людей, и лицо мужчины пропало из поля зрения.

И тут, казалось, жизнь снова стала покидать Фолькманна. Он увидел расплывчатый свет наверху, голова стала необычайно легкой, а потом боль охватила все его тело, и через мгновение кто-то поднял носилки, на которых он лежал, — или это ему показалось? — и его словно подбросило в воздух.

Очищающая волна чудовищной боли нахлынула на него, заполняя все его существо.

Он погрузился во тьму.

За три минуты Конрад Вебер дошел до своего кабинета на третьем этаже Рейхстага.

За Вебером следовали Вернер Баргель, Аксель Виглински и двое телохранителей.

Когда они дошли до кабинета вице-канцлера, Вебер открыл дверь и вошел внутрь, а потом закрыл ее за собой, оставив всех снаружи.

В обшитом дубом кабинете Вебер подошел к столу и сел.

Его ладони были мокрыми от пота, а руки лихорадочно дрожали. Открыв ящик, он вытащил пусковое устройство и зажал его в левой руке.

Стиснув пальцы правой руки в кулак, он глубоко вздохнул.

У Вернера Баргеля зазвонил мобильный телефон, который он держал в руке.

— Баргель, вы где? — В голосе Бауэра звучала паника.

— Возле офиса вице-канцлера.

— Господи Иисусе, Баргель, послушайте меня, Бога ради…

Конрад Вебер услышал крики в коридоре, услышал треск ломающейся двери — в его кабинете выбили дверь. Он увидел пистолет «Зиг и Зауэр» в руке Баргеля. Когда Баргель поднял пистолет и прицелился, Вебер нажал на кнопку.

Послышался отдаленный взрыв, прокатившийся по Рейхстагу, словно гром.

Эпилог

Фолькманн пришел в себя в отдельной палате Центральной мюнхенской больницы около десяти утра через два дня.

Откуда-то доносились звуки радио, за закрытой дверью играла музыка. Tannenbaum[53]. Услышав эту песню, его отец всегда начинал плакать. Ему тоже захотелось заплакать, но не из-за музыки, а из-за того, что он дышал. Жил.

К нему были подсоединены трубки аппарата искусственного жизнеобеспечения, а к рукам и груди от прибора возле кровати тянулись датчики. Его сердце билось синхронно с белыми кривыми на зеленом экране. Голову по-прежнему что-то сжимало — не стальной обруч, а что-то мягкое. Он прикоснулся к повязке. Еще одна повязка была на его правой руке, — твердая корка белого гипса.

У кровати сидел Вернер Баргель. Словно ниоткуда возникла медсестра, и вокруг него стало что-то происходить.

Он услышал голос Баргеля.

— Как ты себя чувствуешь?

Он с трудом попытался разлепить губы.

— Паршиво.

Баргель смог поговорить с ним только через двадцать минут после того, как врачи провели консилиум. Медсестра поднесла к его сухим потрескавшимся губам прохладную воду. Он проглотил несколько желтых таблеток. Медсестра провела влажной губкой по его лицу и шее. Это освежало. Остужало.

Он видел, что Баргель разговаривает с врачами, но не слышал, о чем. А затем комната опустела, дверь закрылась, и они с Баргелем остались наедине.

Баргель сел на стул рядом с кроватью.

— Врачи уверяют меня, что ты скоро поправишься, но эти два дня ты был на грани между жизнью и смертью.

Фолькманн попытался приподняться, но снова опустил голову от боли. Резкая боль в правом виске становилась все невыносимее.

— Спокойно, Джо. Они дали тебе обезболивающее, оно скоро подействует. Собственно, тебе повезло, что ты вообще остался жив. Не говоря уже обо всех остальных ранах, пуля задела череп, и у тебя было сильное сотрясение мозга.

Баргель придвинулся ближе.

— Видимо, судьба улыбнулась тебе, друг мой. Войди пуля на несколько миллиметров глубже, — и на небесах появился бы новый арфист. А сейчас тебе лучше всего расслабиться. Торопиться все равно никуда не надо.

— Эрика? — спросил Фолькманн.

Баргель поерзал на стуле.

— Она в отдельной палате этажом ниже. Команда врачей подоспела вовремя. Не волнуйся, Джо, с ней все будет в порядке.

Баргель улыбнулся. Фолькманн повернул голову, пытаясь осмотреть комнату, но перед глазами все плыло, и он медленно сфокусировал взгляд на Баргеле.

— Она думала, что ты сошел с ума, когда напал на нее и Шмельца в горах. — Баргель помолчал. — Когда ты зашел в ту комнату, ты ведь по-прежнему не знал, можно ли ей доверять, не так ли, Джо?

Фолькманн медленно покачал головой.

— Я не знал, что и думать.

Баргель кивнул.

— Ты потерял много крови. Удивительно, что ты вообще оставался в сознании. Девушке тоже нелегко пришлось. Ее пытали и накачали наркотиком правды — скополамином, чтобы она все им рассказала. — Баргель покачал головой. — Но она никогда не была одной из их шайки.

— Она рассказала тебе о Шмельце?

Баргель кивнул с серьезным видом.

— Она рассказала нам все, что знала. Об остальном мы догадались.

— Я давно без сознания?

— Два дня.

— Расскажи мне, что произошло.

Баргель говорил минут десять. Долльман и все министры были мертвы, за исключением Вебера, который находился теперь в камере строгого режима в тюрьме Моабит. Президент взял на себя обязанности канцлера, и было сформировано временное правительство. В сейфе в кабинете Гринцинга нашли список заговорщиков, и они составили Веберу компанию в Моабите. Все неонацисты-экстремисты, о которых мы знаем, были арестованы. Одного из людей Любша убили во время перестрелки, все остальные сбежали в горы прежде, чем приземлились вертолеты.

Рассказав об Иване Мольке, Бартель увидел боль на лице Фолькманна.

— Иван был хорошим человеком, Джо. И хорошим немцем.

Фолькманн отвернулся и посмотрел на белую стену, но голос Баргеля вернул его к действительности.

— То, что пытались сделать Любш и его люди, — это поразительно. Это вселяет в меня надежду на будущее этой страны. — Баргель немного наклонился вперед. — Когда девушка рассказала мне о Шмельце, я ей сначала не поверил. Все это казалось безумием. Я подумал, что она сошла с ума от пыток. Это звучало так невероятно, просто немыслимо!

— А почему же вы ей поверили?

— Нам все рассказал один из людей из списка Гринцинга. Офицер армии по имени Браун. Все, что рассказала нам девушка, все, что вы домыслили, — это правда. У Гели Раубаль был сын. Семейство Шмельцев отвезло его в Южную Америку в 1931-м. Он жил там с ними, и все считали его их сыном, пока Ди Шпинне не взяло на себя роль его опекуна.

— А ее труп?

— От него тайно избавились.

— И где он?

Баргель покачал головой.

— Этого даже я тебе не могу сказать, Джо. — Он помолчал. — Сейчас на улицах военные восстанавливают порядок. Большинство людей не знают, что произошло. Выпущен указ об информационной блокаде до того момента, пока все не будет под нашим контролем. Эта страна могла быть отброшена в своем развитии на пятьдесят лет назад. Мы, конечно, принимаем экстренные меры, но хотим убедиться в том, что прошлое больше не вернется.

Фолькманн взглянул в окно, а потом повернулся к Баргелю.

— Я вот только одного не понимаю. Отец Эрики служил в Лейбштандарте СС. Почему же они с ней не связались, как с остальными?

Баргель кивнул.

— Она была в их списке, но список был очень большим, и она была лишь одной из многих. Судя по тому, что мы знаем, сам Винтер должен был связаться с ней незадолго до того, как его убили. Но он не считал это очень важным. Возможно, он думал, что девушка — просто мелкая сошка. А может быть, все дело в том, что, так как он был с ней знаком по Гейдельбергу, то знал, что она им не поможет. К тому же сам Винтер разочаровался во всем этом задолго до того, как люди Шмельца решили от него избавиться. Он должен был знать, что, если девушка откажется от сотрудничества, ее убьют. — Баргель пожал плечами. — Какими бы ни были причины, это, скорее всего, спасло ей жизнь.

Баргель видел, что Фолькманн очень напряжен. Он встал.

— Мы еще поговорим, Джо. А сейчас отдохни немного. Я твой должник. И не только я, но и вся наша страна. Я хочу, чтобы ты это знал.

Баргель подошел к двери, а потом повернулся и улыбнулся Фолькманну.

— Я скажу девушке, что ты пришел в себя. Ей не терпится с тобой поговорить.

Когда они ехали на такси из Хитроу, начал идти снег, но когда они подъехали к небольшой площади, окруженной домами в викторианском стиле, снег прекратился.

Вокруг было бело и пустынно. Канун Нового года.

Рейс из Франкфурта задержали, и он позвонил из аэропорта, чтобы сообщить матери о своем приезде. В ее голосе звучало удивление, и она сказала: «Как замечательно, что ты приедешь!»

А когда он сказал ей, что с ним приедет девушка и они останутся у нее на несколько дней, в ее голосе прозвучала такая же радость, как в голосе молодой женщины на пляже в Корнуолле. Да, такой он ее и помнил: с собранными в хвост волосами, улыбкой на губах, окруженной аурой счастья, именно она и была причиной, по которой его отец женился именно на этой женщине. Сильной и счастливой женщине, которая боролась с тьмой и победила.

Когда такси остановилось на углу площади, было уже четыре часа дня. Сгущались сумерки. Ворота крошечного парка были открыты, ветви деревьев отяжелели от снега. Повсюду виднелись следы на снегу — тут бегал какой-то ребенок, а за ним ходил взрослый. В парке никого не было. Пусто.

Они с Эрикой зашли в парк через ворота, Фолькманн поставил их чемоданы возле лавочки и смел с нее снег. Девушка села рядом с ним. Их окружала белая пустыня, и между деревьями виднелся дом. Свет уже горел в окнах его дома, из трубы поднимался столб серого дыма.

Во всех домах вокруг тоже горел свет. За стеклами, затянутыми изморозью, дрожало пламя свечей и мигали лампочки гирлянд на елках — напоминание о недавнем Рождестве. Оставалось восемь часов до Нового года.

В ветвях над ними закурлыкал голубь, с еловых веток посыпался снег. Послышался шум крыльев.

— Дом, — сказала Эрика. — Ты так мне и не сказал, который из них твой.

Фолькманн указал на здание из красного кирпича, и Эрика долго его рассматривала.

— Он совсем как ты.

— В каком смысле?

Она улыбнулась.

— Крепкий. Немного старомодный. Но надежный.

Он улыбнулся ей в ответ, и Эрика посмотрела на парк.

— Это тут ты играл, когда был ребенком?

— Да.

Эрика закрыла глаза и сказала:

— Ты знаешь, я могу представить себе эту картину — по фотографии, которую видела в твоей квартире.

— Расскажи мне, что ты видишь.

— Тихого и очень серьезного мальчика. Нелюдимого, но любопытного. Этот мальчик очень любил своих папу и маму.

— Ты это все видишь?

Она снова улыбнулась.

— Я это представляю.

Открыв глаза, она убрала прядь светлых волос с лица и взглянула на Фолькманна. Она так хотела прикоснуться к его красивому лицу! Фолькманн молча смотрел на заснеженный парк.

Словно читая его мысли, она спросила:

— Это место. Оно для тебя особенное, правда, Джо?

— Когда-то я приходил сюда с отцом.

Он почувствовал прикосновение ее руки, шелковое тепло ее пальцев, нежно опустившихся на его руку. Это его успокаивало. Он удивлялся, как мог когда-то в ней сомневаться.

— Его боль теперь отмщена, — сказала она. — Как и боль всех остальных, которые страдали тогда.

— Ты в это веришь?

— Да, я в это верю. Потому что ты не дал произойти катастрофе, не дал снова погубить многих людей. Ты можешь похоронить боль своего отца.

Фолькманн посмотрел на ее лицо. Он сжал ее пальцы в своей ладони, поднес их к губам и нежно поцеловал холодные кончики пальцев, а затем медленно встал, глядя на заснеженные деревья.

— Хотелось бы мне в это верить!

За деревьями виднелся дом. Мать ждала их.

Он заглянул в глубокие синие глаза Эрики.

— Пойдем. Мама нас ждет. Я так хочу, чтобы вы познакомились!

Она встала, и Фолькманн взял чемоданы. Они пошли по аллее парка к ряду домов из красного кирпича.

Из номера на верхнем этаже отеля «Хилтон» открывался великолепный вид на горный массив. В Мадриде в первый день нового года было холодно и ясно. У окна сидели двое. С этой стороны гостиницы не было никаких зданий, кроме того, они предприняли и другие необходимые меры предосторожности.

Одному из мужчин было лет тридцать. Высокий, стройный. Его «дипломат» был открыт, и на кофейном столике лежала кипа бумаг.

Второму мужчине было лет пятьдесят. Его загорелое лицо было осунувшимся и уставшим, что было неудивительно после двух суток без сна.

В гостинице он был зарегистрирован под именем Федерико Рамирес, но за последние сутки, после вылета из Асунсьона, он дважды успел сменить паспорт и билеты.

Времени на пустые формальности он терять не стал и даже не предложил своему гостю выпить.

— Сколько человек арестовано и задержано? У вас есть последние цифры?

Молодой человек быстро заглянул в свои заметки и сказал:

— По данным на 24:00 их количество составляло двадцать три тысячи.

На лице мужчины постарше не отразилось никаких эмоций в этой связи, и его гость продолжил говорить:

— Но ситуация по-прежнему нестабильна, и число арестованных может увеличиться. На данный момент нам точная цифра не известна. Кроме людей из списка представители власти арестовывают также людей, которые в прошлом поддерживали нацистов, так что, скорее всего, этих людей отпустят, если ничего не смогут доказать.

— А в каких условиях содержатся заключенные? — нетерпеливо спросил пожилой.

— На востоке к ним относятся с терпимостью. В остальных регионах наши люди действительно страдают. Но урон на самом деле не столь уж велик. Можно сказать, что нам относительно повезло.

Пожилой встал и резко сказал:

— Повезло?! Почему так получилось, Рауль? Какого черта все пошло наперекосяк? Мы же были так близки к цели! — Пожилой свел два пальца вместе, показывая, насколько близка была цель.

Молодой вздохнул, глядя на своего начальника.

— Вы же еще в Асунсьоне получили предварительный отчет. Боюсь, это все, что мы можем сейчас сделать. Через несколько дней у нас будет более четкое представление о происшедшем. Несомненно, ответственность за это ложится на тех двоих — мужчину и женщину, Фолькманна и Кранц. — Молодой человек помолчал, а потом наклонился вперед. — Но некоторые позитивные последствия происшедшего все-таки есть. Этого не было в полученном вами отчете. Я хотел рассказать об этом вам лично.

— О Господи! И что же это?

— Многие из наших сторонников не верили, что мы попытаемся сделать это. Сейчас, когда они знают, что произошло, у них больше решимости продолжить борьбу. — Молодой человек наклонился еще ближе. — На этот раз нам не повезло, но в следующий раз мы будем более подготовленными. Мы учимся на собственных ошибках. Вы же знаете, что западные демократические страны не могут решить своих проблем. Иммигранты. Безработица. Сокращение производства. Они уже сейчас идут ко дну. Мы повторим попытку — это только вопрос времени.

— И каковы ваши прогнозы?

Молодой человек покачал головой.

— Сейчас трудно что-либо прогнозировать. Пока мы должны укреплять свои позиции.

— Я могу говорить об этом в Асунсьоне?

— Несомненно. Вы же знаете, что у нас есть ресурсы. Это только вопрос времени.

Пожилой сел и закурил.

— Вы знаете, что произошло с трупом Шмельца?

— Пять дней назад он был кремирован. Прах похоронен в лесу недалеко от польской границы.

Пожилой вздохнул и покачал головой.

— Мужчина и девчонка, Фолькманн и Кранц. Как они узнали обо всем?

— В особняке в Чако они нашли фотографию Гели Раубаль. Это стало для них зацепкой, и на этом базировалось их расследование. На этом, и на смерти журналиста. — Молодой человек посмотрел на своего начальника. — Вы хотите, чтобы мы с ними разобрались?

Пожилой немного подумал, а потом покачал головой.

— Не сейчас, Рауль. Но впоследствии они заплатят за это, вне всякого сомнения. — Он взглянул на часы, а потом перевел взгляд на своего гостя. — Вы летите в Германию сегодня вечером?

Молодой человек покачал головой.

— Сначала у меня встреча с нашими друзьями в Париже. Там проблемы с иммигрантами усугубляются. Французы хотят ознакомиться с нашим отчетом по террористическим актам и узнать, каковы наши намерения на предмет возможного сотрудничества. То же касается наших друзей в Риме. Хасс туда уже вылетел. А вы?

— Сегодня — в Лондон. А затем в Асунсьон через Рио.

Молодой человек посмотрел на него.

— Они получили предварительный отчет, но прошу вас, убедите их в том, что мы не отказались от своих планов. Пусть они не сомневаются в нашей решимости.

Пожилой положил своему гостю руку на плечо.

— Я им передам, Рауль, не волнуйтесь. И спасибо за то, что вы пришли.

Молодой человек взял «дипломат», спрятал бумаги и защелкнул замок, выставив цифры кода. Он взял свое пальто, и пожилой проводил его до двери.

Они крепко пожали друг другу руки, и, прежде чем выйти из номера, молодой человек выглянул в коридор.

Он нажал на кнопку вызова лифта, и двери лифта уже открылись, когда пожилой его окликнул:

— Вот еще что, Рауль…

— Да?

— Чуть не забыл. Счастливого Нового года.

— И вам того же.

Послесловие

Зимой 1941 года, через десять лет после того, как тело Гели Раубаль обнаружили в квартире ее дяди в Мюнхене, представители фашистских властей в Вене отдали тайный приказ полностью разрушить могилу девушки и ближайшие к ней захоронения на венском Центральном кладбище. Причины указаны не были. Вскоре приказ был приведен в исполнение.

И по сей день участок № 23 на старом Центральном кладбище не занят — заросший травой пятачок посреди скопления могил и семейных склепов. Покоится ли там прах Гели Раубаль, остается загадкой. Неоднократно, в том числе и в последнее время, поднимался вопрос о необходимости разыскать останки и провести эксгумацию, но венские власти не разрешают это сделать, и тайна остается нераскрытой.

Через много лет после «самоубийства» девушки некоторые утверждали, что знают правду о ее смерти, «тайну», которая и была причиной ее гибели.

Все эти люди умерли насильственной смертью, включая журналиста Фрица Герлиха, вскользь упомянутого в этой книге.

Что же это была за тайна?

Вот из чего мы исходили.

В конце 1931 года, через месяц после смерти Гели Раубаль, Эрхард Иоганн Себастьян Шмельц, фашист-фанатик и близкий друг Адольфа Гитлера, вместе со своей сестрой загадочно исчез из своего дома в Мюнхене. В Германии их больше никогда не видели.

Через семнадцать лет, то есть через два года после окончания войны, бывший офицер СС, которого разыскивало ЦРУ в связи с делом об исчезновении нацистского золотого запаса и переправкой его в Южную Америку, написал письмо другу в Мюнхен из своего нового дома в Асунсьоне, в Парагвае. В этом письме он выразил крайнее удивление по поводу того, что встретил в отдаленном городке к северу от столицы Парагвая сестру своего давнего довоенного друга.

Его друга звали Эрхард Шмельц.

А рядом со старшей — незамужней — сестрой Шмельца автор письма с удивлением увидел печального темноволосого юношу не старше семнадцати лет.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Mestizo — метис (исп.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Buenas tardes, amigo — добрый день, друг (исп.).

3

По Фаренгейту.

4

«Je ne regrette rien» — «Я ни о чем не жалею» (фр.).

5

Comprende — понимаешь (исп.).

6

Muchas gracias — большое спасибо (исп.).

7

Sind Sie da, Werner? WERNER! — Вернер, вы там? ВЕРНЕР! (нем.).

8

Scheisse! — Вот черт! (нем.).

9

Скремблер — устройство для защиты телефонных линий от прослушивания.

10

Schwein — свинья (нем.).

11

Гуарани — денежная единица Парагвая.

12

Por favor — будьте любезны (исп.).

13

Bundespolizei — немецкая федеральная полиция.

14

Direction de Sécurité Européenne — Управление европейской безопасности (фр.).

15

Raison d’être — смысл существования (фр.).

16

Seguridad — служба безопасности.

17

Нож Боуи — крупный охотничий нож в ножнах, длиной 20–30 см, его создатель — Джеймс Боуи.

18

Weinstuben — винные магазины.

19

Hausfrau — домохозяйка (нем.).

20

Bierkeller — пивная (нем.).

21

Berghütte — хижина в горах (нем.).

22

Gnädige Frau — настоящая женщина (нем.).

23

Осси — житель ГДР.

24

Coup de grâce — удар милосердия (фр.).

25

Quid pro quo — компенсация (лат.).

26

Sicherheitsdienst — Служба безопасности (нем.).

27

Smorgasbord — шведский стол (нем.).

28

Allaha ismarladik — на все воля Аллаха (тур.).

29

Lederwaren bei Bruno & Karen Gries — кожаные товары от Бруно и Карен Гриз.

30

Федеральное бюро по защите конституции.

31

Sturmableitung — штурмовые отряды — военизированная фашистская организация в Германии (нем.).

32

In absentia — заочно (лат.).

33

SIS — Секретная разведывательная служба (центральный орган британской разведки).

34

Kameradenwerk — товарищество (нем.).

35

«Хёрц» — одна из крупнейших общенациональных компаний, занимающихся прокатом автомобилей.

36

Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei — национал-социалистическая рабочая партия Германии (нем.).

37

München Braunes Haus — Мюнхенский Коричневый дом (нем.).

38

Fabrik Werkmeister — начальник цеха на заводе (нем.).

39

Hauptquartier — рекомендация из штаб-квартиры (нем.).

40

Einsatzgruppen — оперативные группы (нем.).

41

Feldgendarmerie — полевая жандармерия.

42

Deutsche Volksunion — Немецкий народный союз.

43

Весси — житель ФРГ.

44

Тако — кукурузная лепешка с начинкой из рубленного мяса, помидоров, сыра и листьев салата.

45

Fait accompli — свершившийся факт (фр.).

46

«Deutschland über alles» — «Германия превыше всего» (нем.), гимн фашистской Германии.

47

Geheim — секретно (нем.).

48

Бергхауз — горная хижина в Германии.

49

Buona notte! — Доброй ночи! (итал.).

50

Arbeit Macht Frei — работа делает свободным (нем.).

51

Ратхауз — ратуша в немецких городах.

52

Перспекс — фирменное название органического стекла, выпускаемого концерном «ИКИ»; обладает большой механической прочностью.

53

Рождественская елка (нем.). «О Tannenbaum» — песня, которую в Германии традиционно поют на Рождество.

Content

Глен Мид
Кровь фюрера

Благодарности

Пролог

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ 2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ЧАСТЬ 3

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

ЧАСТЬ 4

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

ЧАСТЬ 5

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

ЧАСТЬ 6

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Эпилог

Послесловие

Примечания