Анатолий Иванов

Женихи и невесты или кое-что про любовь

Сказка и жизнь

ЖЕНИХИ И НЕВЕСТЫ или КОЕ-ЧТО ПРО ЛЮБОВЬ

Комедия-фарс в 3-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЛУПАНДИН НЕРОН ФЕОФАНОВИЧ, директор мебельной фабрики.

ЕЛИЗАВЕТА, сестра Лупандина.

ГАЛЯ, дочь Лупандина.

ТРОФИМ ЕВГЕНЬИЧ ЗАПОРОЩЕНКО.

МОШКИНА ПАВЛА ПЕТРОВНА.

КЛАВА ПЛАТОНОВА, продавщица мороженого.

ГРИША ВИХРОВ, милиционер.

УКЛОНОВ ЮЛИАН СЕМЕНОВИЧ.

АНАСТАСИЯ ПАВЛОВНА, врач.

Рабочие мебельной фабрики

НИКОЛАЙ

МИША

ШУРА

ПЕТЯ

ВЕРА

ВЕРА

ПАССАЖИРЫ

Действие происходит в небольшом районном городке.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Вокзальный перрон. На узлах дремлют пассажиры. Входит Клава с лотком мороженого. На лотке надпись: «Лоток № 8, от буфета мебельной фабрики».

Клава. Товарищи, внимание! (Ставит лоток. Пассажиры оживляются). Сейчас я вам прочитаю лекцию об одном великом древнем изобретателе. Римский император Нерон очень любил устраивать пиры. Однажды он несколько дней не ел, не пил, не спал — все думал, чем бы удивить своих гостей? Наконец придумал. Он позвал раба и приказал: «Принеси снегу, сбегай в гастроном…»

Усатый пассажир. Куда, куда?

Клава. В гастроном № 24 первого горпищеторга. «Купи фруктового соку и диетических яиц… Если яиц в продаже нету — потолкуй с глазу на глаз с директором, скажи — для самого императора, мол… Для руководителей он всегда держит в заначке дефицитные продукты».

Первая пассажирка. Вона откудова этот самый блат идет!

Вторая пассажирка. Не было честности на земле и не будет.

Клава. Тихо, граждане! Приносит раб продукты Император Нерон спрашивает: «Не кислый сок? Яйца не тухлые всучили? Теперь все это смешай со снегом, добавь по вкусу сахару…»

Усатый пассажир. Сахар-то был в магазине?

Клава. Был. Тростниковый. Раб смешал все это в золотом сосуде — и что у него получилось?

Первая пассажирка. Ну, что?

Вторая пассажирка. Ну, что?

Клава. Мо-ро-же-но-е! А теперь — налетай! (Раздает мороженое). Попробуй, дяденька, на вкус, да мотай себе на ус… Тридцать копеек с вас. Подходите, подходите, граждане! (Пассажиры окружают Клаву). Для чего был создан мир? Для того, чтоб есть пломбир!

Появляется милиционер Гриша Вихров.

Гриша. Совершенно точно. (Покупает мороженое). Клава! Так как же насчет кино?

Клава. Налетай, налетай! Кому не хватит, прошу не плакать…

Гриша. Клавочка! Вы обещали подумать насчет кино.

Клава. Потом, потом… (Смотрит на часы). Господи, где же они?

Голос радиодиктора. Граждане пассажиры! Поезд Москва-Владивосток прибывает на первый путь. Стоянка поезда — одна минута.

Торопливо вбегает Николай, тащит за собою Галю с чемоданчиком. За ними — Петя, Миша, Вера и Шура. Увидев Клаву с Гришей, Николай останавливается, отпускает Галину руку.

Клава. Галка! Коля!

Николай (Подозрительно). Это вы… о чем тут, а?

Клава. Погоня есть?

Галя. Ой! Есть! Есть!

Миша. Преследователей мы оставили нес… нес… (Чихает). Несколько позади.

Шура. Перестань ты чихать, пожалуйста.

Гриша. Клавочка! Когда же — потом?

Николай (К Клаве и Грише). Погодите… Вы чего тут, спрашивают.

Клава. Да скорее же прячьтесь. Коля! Гриша! Николай. Что Коля? Что Коля? Ты — объясни… Клава (толкает Николая). Объясню, объясню! Прячьтесь. (Грише). Ты смотри, если что — загородишь дорогу преследователям. Стань там. (Слышен шум и лязг подходящего поезда). Да скрывайтесь! Скрывайтесь!!!

Гриша. Заставляете злоупотреблять служебным положением Ах, Клавочка!

Галя, Шура, Петя, Вера и Гриша скрываются. Еще раз чихнув, скрывается Миша. Последним нехотя уходит Николай.

Слышно, как останавливается поезд. Пассажиры ринулись на посадку. Из вагона кто-то выталкивает Мошкину, бросает ей в лицо скомканный конверт.

Мошкина. Капитан! (Кто-то бросает ей в лицо узел с одеждой). Капитошенька-а… (Ей бросают перевязанный ремнем матрац). Ведь я хорошая-я! (Ей бросают чемодан).

Голос радиодиктора. Граждане пассажиры! Поезд Москва-Владивосток отправляется с первого пути…

Паровозный гудок, шум отходящего поезда. Из вагона кто-то выбрасывает Трофима, швыряет ему в лицо пальто.

Мошкина (бежит за вагоном). Капито-он! Капитоша! Я же люблю вас… (За сценой). Я люблю-ю вас…

Трофим (отряхивается, идет к Клаве, напевая) «Все было в порядке… Морковки на грядке… Однажды росли…» Здравствуйте.

Клава. С приездом вас.

Трофим. Благодарствую. (Представляется). Трофим Евгеньич Запорощенко. Специалист по вокалу и филармонии. Два пломбира. (Клава подает. Трофим один подает Клаве). Угощайтесь… И разрешите завести с вами знакомство. Близкое… более или менее.

Клава. Лучше — менее.

Трофим. Напрасно обижаете недоверием. Я — известный специалист в области народных талантов. (Входит Мошкина, заплаканная, садится на углу). Приехал изучить возможность создания в вашем городке коллектива высокохудожественной самодеятельности.

Клава. А это — кто? Ваша мама?

Трофим. Что вы, что вы… Так… в общем — тетя.

Клава. Кто это вас из вагона выкинул?

Трофим. Что вы! Нам… Э-е… просто подали вещи.

Мошкина. Тьфу! Такой жених сорвался!

Трофим (бросается к Мошкиной). Тетенька!.. (Шепчет). Тише! Посторонние же. Идемте, идемте…

Мошкина. Что тише?! Из-за тебя Капитон Игнатьевича упустила! (Тоскливо). Капитоша-а… Такой был податливый, хрупенький старичок… Дача под Владивостоком, на берегу океана!

Трофим. Хрупенький… (Трет затылок).

Мошкина. Едва в поезд сели, я поняла, что податливый. Зачем ты это дурацкое письмо написал?

Трофим. Какое письмо?

Мошкина. Вот это! (Поднимает с перрона и бросает ему в лицо скомканное письмо).

Трофим. A-а… Н-да… Надеешься на порядочность людей. А они чужие письма читают. (Кладет письмо в карман).

Мошкина. Океанские волны, говорят, почти под окна подкатывают. Растяпа! Ты же незапечатанным его в купе оставил.

Трофим. Ну ладно, ладно… (Оглядывается на Клаву). Неосторожно, признаю… Да идемте же… (Другим голосом). Вот сюда, тетенька, в скверик… Я такси поищу… (Берет вещи).

Клава. Гражданин! А деньги за два пломбира?

Трофим. Ах, да… (Ставит вещи. Мошкина тем временем уходит. Расплачивается. Из кармана вываливается скомканное письмо. Не замечая этого, берет вещи и уходит).

Клава (поднимает письмо, разворачивает). Будем хоть раз непорядочными. (Читает). «Друг Федя, привет! Как живешь — можешь? Выпить, поди не на что, бедняге?.. «Интересно… (Читает). «Пишу тебе, Федя, как писал своему другу ревизор Хлестаков из знаменитой пьески под названием… дай бог памяти… Кажется «Горе без ума». По сей причине, Федя, меня тоже хоть в комедию вставляй». (Отрывается от письма). Совсем любопытно. (Читает). «Вобщем, Федя, поглядел я как-то случайно эту пьеску и осенила меня прямо-таки гениальная идея. Эге-ге-е, подумал я, в темной царской действительности дураков было не мало, а разве в наше светлое время их стало меньше?» (Отрывается от письма). Какой наблюдательный. (Читает). «Правда, выдавать себя за ревизора сейчас опасно все-таки. Поэтому решил я выдавать себя за жениха. И привлек я еще к делу свою старую знакомую Павлу Петровну Мошкину. Да ты знаешь эту девицу перезрелых лет. У меня документы на имя Запорощенко Трофима Евгеньевича. И мы отлично наладили дело. Ездим по стране, выдаем себя то за брата с сестрой, то за племянника с тетей и без конца справляем свадьбы. То она замуж выходит, то я женюсь. Где уж как получится…» Да, специалист в области народных талантов. (Читает) «В прошлом году Павла Петровна была замужем за старичком-профессором. Полгода жили, не тужили, пока бывшая профессорская жена не подняла на ноги милицию. Почуяла что-то, старая крыса, видимо. Пришлось сматывать удочки, кое-что прихватив, разумеется, из профессорских накоплений. А сейчас в поезде познакомились с каким-то Капитоном Игнатьевичем, управляющим каким-то трестом во Владивостоке…»

За сценой шум, крики. Вбегает Уклонов с синяком под глазом, за ним — Елизавета.

Уклонов (чуть не плача). Где она? Где она?

Клава. Кто — она?

Елизавета. Где поезд Москва-Владивосток? Ушел?

Клава. Так поезд — не она, а он.

Елизавета. Господи! Некогда арифметикой заниматься. Ушел! (К Уклонову). Упустил невесту! Слюнтяй!

Уклонов. Попрошу однако… (Прикладывает платок к глазу).

Елизавета (подходит к Клаве). Дай пару мороженое.

Клава. Не мороженое, а мороженого. (Подает).

Елизавета. Ты мороженым или грамматикой торгуешь! (Протягивает порцию Уклонову). Остудись, успокойся. (Уклонов отворачивается). Как хочешь. (Клава). Языкастая какая. Не зря я настояла, чтобы Нерон Феофаныч из цеха тебя убрал. (Ест). Воруешь теперь?

Клава. Конечно. Торговые работники — все воруют.

Елизавета. Ишь ты! Так и бреешь! Гляди, порежешься.

Клава. Пока, вроде, вы обрезались.

Елизавета. Ну!

Клава (быстро). Еще парочку мороженов?

Елизавета. Ты! Ты…

Торопливо вбегает Нерон Феофанович Лупандин.

Лупандин. Где моя дочь? Позор! Позор!

Клава (зычно). Император Нерон очень любил устраивать пиры. Была у него дочь-красавица…

Лупандин. Замолчите, Платонова! (Нервно ходит). Как это называется? Как это понимать?!

Клава. Очень просто. Ваша дочь вышла замуж убегом. (Зычно). Рабы императора Нерона строго охраняли его дочь…

Лупандин. Перестань, ради бога!.. Позор, позор! Что теперь будут говорить в управлении местной промышленности облисполкома! (К Елизавете и Уклонову). Как это случилось?

Елизавета. Мы сидели, обедали. Они отомкнули дверь этой, как ее… отмычкой.

Лупандин. Кто?

Елизавета. Жулики.

Лупандин. Какие жулики?

Уклонов. Ваши, Нерон Феофаныч… с третьего цеха.

Елизавета. Галька сразу на шею Кольке… Говорила тебе, говорила: уволь ты этого Кольку с фабрики.

Лупандин. Уволь… Он лучший краснодеревщик у меня. Маяк!

Елизавета. Мая-як… Не для того их маяками делают, чтоб они чужих невест уводили.

Клава. Это он (тычет в сторону Уклонова) хотел чужую невесту увести.

Лупандин. Замолчите, Платонова! (К Елизавете) Ну, а дальше что?

Елизавета. Галька на шею Кольке… А Колька: «Вот у меня два билета на поезд, поедем, распишемся где-нибудь…»

Лупандин (хватается за голову). Распишемся? Милиция! Где милиция! (Бегает по перрону, заглядывает во все уголки).

Появляется Гриша.

Гриша. Милиция всегда на посту! Поскольку, так сказать, ваша милиция вас бережет. В чем дело? Вы Нерон Феофаныч, потерпевший? (Раскрывает блокнот К Уклонову). Вы — свидетель?

Уклонов. Я не свидетель. Я жених. Я потерпевший…

Гриша. Минуточку… Так вы жених или потерпевший?

Уклонов. Жених. Потерпевший.

Гриша. Спокойно. Потерпевший или жених? Ага, у вас синяк. Следовательно — вы потерпевший, фамилия?

Уклонов. Уклонов. Юлиан Семенович.

Гриша. Уклонов Ю. С. От кого потерпели?

Уклонов. От жениха. (Машет в сторону, куда ушел поезд. Но там в волнении ходит Лупандин).

Гриша. Нерон Феофаныч, вы жених или отец?

Лупандин. Я — отец. А жених — он. (Показывает на Уклонова).

Гриша (Уклонову). Позвольте! Вы сами себе, что ли, фонарь навесили? Милицию в заблуждение вводите!

Елизавета. Да не этот жених, тот. (Машет рукой).

Гриша. Тот — значит, Нерон Феофаныч.

Уклонов. Какой Нерон Феофаныч? Он — отец.

Начинается гвалт. Лупандин, Елизавета, Уклонов тычут друг в друга, выкрикивая: «Какой я жених, я отец», «Я жених, и тот жених», «Отец один, а женихов двое». «Остановите, остановите поезд» и т. д.

Елизавета. Милиция, а непонятливая. Преступник той порой скроется.

Гриша. Тихо! Тихо, граждане. Спокойненько! (Черкает в блокноте). Жених раз… жених два… Отец… Еще жених… хотя, это не жених, это уже отец…

Лупандин. Послушайте…

Гриша. Спокойненько. (Думает). М-да… Ну, ничего. Милиция и не в таких делах разбиралась. Жених этот… жених тот… Значит, невеста уехала с тем женихом?

Елизавета. С тем, с тем! С Колькой, который ударил Юлиана Семеновича.

Лупандин. Остановите же поезд!

Гриша. Остановим. Милиция все может… Жених, значит, тот… Позвольте, какой поезд?

Елизавета. С каким невеста уехала!

Гриша (прячет блокнот). Останавливать поезда милиция не может.

Уклонов. Но ведь она уехала с ним! Они — распишутся!

Гриша. Свадьбам, рождениям детей и счастливой семейной жизни милиция не препятствует. (Строго). В заблуждение вводите! (Берет под козырек. Потом с улыбкой отдает честь Клаве и уходит).

Лупандин. Мой авторитет! (Берется за голову). Мой авторитет среди работников управления местной промышленности облисполкома!

Уклонов. (Плаксиво, но с иронией). Да-а, был у вас авторитет. Прошу освободить меня от работы на вашей фабрике.

Елизавета. Но… Юлиан? Юленька…

Уклонов. Какой я вам Юленька? Не забывайте, что я сын начальника управления местной промышленности облисполкома товарища Уклонова. (К Лупандину). Чьим заместителем вы так хотели быть…

Лупандин. Но… Юлиан Семенович… вы обещали… И отец говорил…

Уклонов. Вы мне тоже обещали. А ваша дочь…

Елизавета. Галина взбалмошная. Она одумается.

Уклонов. Да? После медового месяца? Благодарю вас.

Лупандин. Но… как же трудовой стаж для поступления в институт?

Уклонов. Обойдемся. (Идет прочь). Я уезжаю.

Елизавета. Юлиан Семеныч! Юленька… Это ведь не повлечет на повышение Нерона Феофаныча? Вы человек порядочный…

Уклонов (с достоинством). Надеюсь. (Уходит).

Елизавета. Юлиан Семеныч… Юленька… Юлиан Семеныч… (Уходит).

Лупандин. Все пропало! Друзья уже с повышением поздравляли…

Клава. Ай-яй-яй… Какая должность уплыла! Номенклатурная. (Протягивает мороженое). Угощайтесь.

Лупандин. Вот именно… Номенклатура! (Ест) Областная! (Ест). Персональная машина… (Ест).

Клава. Слышно — отобрали персональные-то машины.

Лупандин. Ну, все ездят… (Ест). Приспособились. Уклонов этот, его отец, в персональном автофургоне для перевозки мебели ездит.

Клава. Кого держат вместо мебели, а возить должны, как мебель.

Лупандин. Да, да… Что?! Позвольте…

Клава. Не позволю! За что вы меня из цеха в буфет перевели?

Лупандин. За склоки. За клевету.

Клава. Я за дело вас критиковала. Наши диваны, кровати, серванты — это же… агрегаты какие-то! А людям нужна красивая мебель. Современная.

Лупандин. Мне план не по современности и красоте спускают. (Ест). А по валу. По рублям.

Клава. Завалит когда-нибудь вас этот вал.

Лупандин. Закаламбуритесь, смотрите, окончательно.

Клава. Переводите меня обратно в цех!

Лупандин (бросает остатки мороженого в урну) Черт знает, что за кислятина! Вот вы теперь, Платонова, качество своей продукции критикуйте. (Идет прочь).

Клава. Минуточку. А деньги?

Лупандин. Да, да… (Достает кошелек). Еще деньги берут.

Клава. За купеческие диваны нашей фабрики люди больше платят.

Лупандин (качает головой). Незрелый вы человек, Платонова. Там, в облместроме… и еще выше, глупее нас с тобой сидят?

Клава. Это которых в мебельных фургонах возят?

Лупандин. Они образцы утверждают. ГОСТЫ! А ты — купеческие. В кружок ходишь?

Клава. Хожу. В кружок бальных танцев.

Лупандин. Н-да… это (буравит себе пальцем висок) заметно. (За спиной чихает Миша. Голос Веры: «Шурка, зажми ему нос!»). Нда-а… Это уже любопытно, однако… (Идет на голос, но навстречу ему виновато выходят Петя, Миша, Вера, Шура). A-а… Ну-с, так-с. Все?

Петя. Все.

Лупандин. По какой причине удостоился чести видеть вас здесь?

Шура. Мы Галину с Николаем провожали.

Лупандин (строго). Да как вы…

Миша (Чихает). Извините, пожалуйста.

Лупандин. Как вы посмели?

Шура. Он не посмел, он простыл. Извините его.

Лупандин. Вы понимаете, что вы наделали?

Шура (с невинным видом). А что? Люди любят друг друга…

Шура (виновато). Они просили нас проводить.

Петя (больше Вере, чем Лупандину). Мы же не черствые.

Вера (Пете, ядовито). Некоторые из нас просто похожи на хлебный мякиш.

Лупандин (стучит пальцем в часы). В рабочее время!

Миша (чихает). Простите, пожалуйста.

Лупандин. Ну, вот что!

Шура. Он, ей богу, не нарочно чихает. Он простыл. (Дает Мише лекарство). Глотай! Нерон Феофаныч, вы дадите нам комнату?

Лупандин. Вы что — за идиота меня считаете?! Нашел место и… время…

Миша (снимает очки, протирает). Видите ли, Нерон Феофаныч… Вам ведь известно, что мы с. Шурой собираемся пожениться…

Лупандин. Прекратите скоморошество!

Шура. Не прекратим! Эту несчастную комнату мы уже полтора года просим у вас.

Лупандина обступают со всех сторон, шум, гвалт. Все требуют дать Мише и Шуре комнату.

Лупандин (прорывается из окружения). Комнату?! Ну вот что… Вам не комнату бы, а… В общем, вашу бригаду я распускаю.

Петя. За что?

Лупандин. За коллективный прогул! За…

Вера. Сейчас же обеденный перерыв.

Шура. А Коля вам заявление подал… Ему положено три дня отпуску. На свадьбу.

Лупандин. Вашего бригадира… перевожу в рядовые столяры.

Клава (зычно). Римский император Нерон был очень жестокий! Однажды похитили его красавицу-дочь…

Лупандин. Боже! Прекратите, Платонова…

Вера. Нет, не прекратим! Девочка! Ребята! Да что же это такое? Что за самоуправство?

Шура. Кто вам дал право, Нерон Феофаныч…

Снова поднимается шум, гвалт. Лупандин, зажав голову, убегает. Сразу наступает неловкая тишина.

Вера. Так… Достукались… (К Клаве) Заварила кашу.

Клава. Выручать же надо было Галку.

Вера. А нас теперь кто выручит?

Петя. Николай! Где вы там? Вылазьте.

Шура. Не видать нам теперь комнаты, как своих ушей.

Из сквера выходят Галя и Николай.

Галя. Ой, девочки! Ребята! Я вам так благодарна.

Петя. Мы тебе тоже. Особенно Верка с Шуркой.

Вера (Пете). Верки с Шурками на базаре семечками торгуют. (Гале). Бригаду нашу твой отец разгоняет.

Галя. Как разгоняет?

Николай (к Клаве). О чем это с милиционером ты шепталась?

Вера. А Николая из бригадиров в рядовые столяры переводит Ты слышишь, Коля?

Николай. Погоди ты… (К Клаве) Что это Гришка улыбался тебе?

Клава (сердито). В любви объяснялся.

Миша (чихает). Правда.

Шура. Ты перестанешь чихать или нет? Глотай (Высыпает Мише на ладонь пузырек таблеток, тот их ест). Петя. Пропал Колька. Отобъет у тебя милиция Клавку.

Вера. Ты в свободное время не изящной словесностью занимаешься?

Петя. А что?

Вера. Да культурность из тебя так и прет.

Клава. (Коле). Зачем ты этого… Уклонова-то, по глазу? Он пожаловался. Вихров твою фамилию записал.

Николай (Клаве). Так он вцепился в Галку, не отпускал… Втравила меня…

Миша (жует таблетку). Тьфу, черт, дай заесть. (Берет мороженое, ест). Ничего, Коля. По очереди передачи носить будем.

Петя. Итак, леди и товарищи… Подведем итоги, уясним ситуацию?

Вера. Почему это они — товарищи, а мы — леди?

Петя (ядовито). Женщин надо называть культурно…

Вера. Подумаешь, остряк-самоучка.

Петя. Чего мы добились. С одной стороны, благодаря идейному руководству Клавдии Платоновой, мы спасли от замужества положительную Галину Лупандину с неким отрицательным типом Юлианом Уклоновым. С другой стороны, нашу бригаду расформировывают, нашего бригадира переводят в рядовые столяры… (К Мише). Ну-ка, чихающий философ, как это сформулировать по-научному?

Миша (снимает очки, протирает. Охрипшим голосом). Если по-научному, то, по-моему, так: справедливость породила несправедливость.

Петя. Спиноза!

Шура. Хвачу я горя с этой Спинозой. Нагнись, дылда! (Обвязывает Мише косынкой шею). Да очки не урони.

Вера. Выбрала бы жениха пониже. Его там, наверху, ветерком прохватывает.

Шура (обидевшись). А ты бы — не такого колючего. Уж до крови искололи друг друга своими шпильками.

Вера. Кто выбрал? Я? Это кого же я выбрала? (Смотрит на Петю). Было бы кого выбирать.

Шура. Ладно уж… Видим.

Петя. Товарищи и леди… Мы отвлеклись. Что же получается? (К Гале и Коле). Вам теперь, получается, вместе жить надо. Условно.

Галя. Коля! Девочки! Девочки… Давайте разберемся…

Николай (К Клаве). Ты скажи, почему тебе Гришка улыбался?

Клава. Ну, что ты пристал? Никто мне не улыбался.

Николай. Ладно. (Хватает Галю за руку). Айда в загс… По-настоящему. А то устроили спектакль.

Клава (разнимает их). Погодите! Ну чего шуметь? (Трет виски). Ой, господи… Правда, я и сама запуталась уже…

Вера (смотрит на часы). Девчонки! Обеденный перерыв кончается!

Все схватываются, с шумом и гамом убегают. Остаются Клава, Галя и Николай.

Галя. Клава, а в самом деле… Как мы теперь? Домой я не могу…

Николай. В загс, а загс!

Клава. Перестаньте вы! (Думает). Домой тебе, действительно, нельзя (Николаю). А тебе — в общежитие… Надо сделать вид, что действительно живешь с… э-э…

Галя. Клава!

Клава. Ну, ну! Ну, что действительно вышла замуж. Пока Уклонов не уедет. Будешь пока у меня ночевать. А ты, Коля… Ты переночуй пару дней на вокзале, а?

Николай. Всю жизнь мечтал!

Клава (ходит). Что же делать?.. Что делать?

Николай. Что делать? Мне эта комедия надоела! Хватит! (Уходит, но возвращается). И чтоб я когда-нибудь еще… участвовал в твоих проделках! (Уходит, но возвращается). Ты знай наперед — едва затеешь что — я тебя тут же разоблачу! (Уходит, но возвращается). Тут же! На месте! Немедленно!!! (Уходит).

Клава (бежит следом). Коля! Коля… Ты не вздумай в общежитие заявиться! (Возвращается). Ух, Галка, так бы и разорвала твоего отца!

Галя. Клава!

Клава. На кусочки бы р-раздергала. Ух!

Галя. Да ведь он… он не всегда таким был.

Клава. Бригаду разгоняет. Кольку — в столяры. Моего Кольку! Да я за него твоему отцу глаза выцарапаю. Такого краснодеревщика днем с огнем поискать. А он — в рядовые столяры. Бух!

Галя. Он этого не сделает.

Клава. Не сделает?! Меня из цеха выгнал! Тебя замуж хотел за этого… рабиндраната.

Галя. Клавочка! Рабиндранат Тагор был великий писатель.

Клава. А я не про великого, я про этого… прощалыгу. Выкусил! Жениться захотел! А папа твой… Бюрократ он. Самодур.

Галя. Это все — тетка. Ты вспомни — каким отец был четыре года назад. (Вздыхает). А потом к нам тетка приехала… Замуж рассчитывала тут выйти.

Клава (загораясь). Что, что?

Появляется Трофим, осматривается. Галя стоит к нему спиной.

Трофим (нараспев). «Морковки на грядке… росли в беспорядке. Уезжать приходится Павле Петровне… пейзаж не понравился. Где у вас кассы дальнего следования?

Клава. В здании вокзала. Где же еще. Только касса закрыта сейчас. Открывается за час до прихода поезда.

Трофим. Буфет тоже закрыт. Провинция. (Уходит).

Галя. Что за этим?

Клава. Так что тетка?

Галя. Приехала и начала: в этой дыре так и закиснешь. Тут, говорит, и женихов-то нету. А в областном центре я бы сразу… Да и тебя, говорит, женила бы. И Галку, меня то есть, живо бы пристроили… День зудит, неделю, год… Отец и поддался. Он слабовольный маленько. Она и начала командовать. И дома, и на фабрике. Я ему говорила… Да разве послушает. (Плачет).

Клава. Так, так… (Ходит, раздумывая). Н-ну, я вам устрою! Да ты что?!

Галя. Если бы ты знала, сколько я слез выплакала. Бюрократ, самодур, верно… Только все это сверху, сверху, я-то знаю. Погибнет он. (Тычется в плечо Клаве).

Клава. Ничего, ничего… Успокойся. (Раздумывает). А знаешь, попробуем его вылечить. (В задумчивости отходит) А-ах, я вас полечу!!! Уж полечу! (Кольку он в столяры!).

Галя. Клава! Что ты опять задумала?!

На перроне появляется Гриша.

Клава. Галчонок! (Кружит ее). Ты только молчи, ладно? Никому, ничего… Особенно Кольке.

Галя. Да в чем дело?

Клава. Потом, потом. Вот ключ от моей комнаты. (Дает ключ). Ступай пока. Ступай, ступай. (Галя уходит). Гриша!

Гриша (подлетает). Есть Гриша.

Клава. Гриша, я хочу вас попросить…

Гриша. Клавочка! К вашим услугам — вся милиция нашего района.

Клава. Я сейчас буду с одним парнем разговаривать…

Гриша (разочарованно). Ясно. С Николаем… Я думал — вы согласились в кино.

Клава. Мы с вами сходим в кино… Обязательно.

Гриша. Клавочка!

Клава. Я буду с ним разговаривать… не с Колей, с другим.

Гриша (подозрительно). Непонятно.

Клава. Ну… это один мой… Тоже ухаживает. А я хочу ему сказать, чтобы не ухаживал…

Гриша. Теперь понятно! К вашим услугам вся…

Клава. А вы поблизости будьте. Как я громко скажу: «Трофим Евгеньич!» — вы во-он там, не спеша, пройдетесь. Только так… построже. Ладно?

Гриша. Чтобы он… не того? Не разволновался?

Клава. Да… Парень горячий.

Гриша. Будьте спокойны. Остудим. Задание понял. (Уходит).

Появляется Трофим.

Трофим. Кто меня звал? Не вы? Или мне показалось?

Клава. Я.

Трофим. О-о! Наконец-то боги обращают на меня внимание! (Падает на колени, хватает ее за руку). Я приобщу вас к искусству. Не прогадаете.

Клава. Ты тоже. Хватит ломаться. Поговорим о деле. Есть жирная морковка. Даже две. Для тебя и твоей тети.

Трофим. П-простите… Вы о чем? (Оглядывается). Я специалист…

Клава. Знаю, какой ты специалист.

Трофим. A-а… подслушала наш разговор с тетушкой! Так мы — шутили… Я действительно работник искусств. Спешу, извините! (Хочет уйти).

Клава. Трофи-им Евгеньич!

На перроне показывается Гриша, строго поглядывая по сторонам. Трофим беспокойно поеживается, старается стать к милиционеру спиной. Клава машет Грише рукой. Тот отдает честь и уходит.

Трофим. П-понятно. Шантаж. Сколько?

Клава. Чего сколько?

Трофим (достает деньги). Ловко работаете. Сколько — за ловкость? И разойдемся, как порядочные супруги, без суда.

Клава. Вы не совсем точно меня поняли…

Трофим. Тогда разрешите откланяться. (Хочет уйти).

Клава. Трофи-им Евгеньич!

Показывается Гриша, Клава делает ему знак, и он уходит.

Трофим (достает еще деньги). Надеюсь, теперь точнее.

Клава. Спрячь деньги. Дело вот в чем… Иди сюда… (Клава отводит Трофима в сторону, что-то объясняет. Время от времени Трофим взволнованно ходит взад-вперед, роняет возгласы: «Разыгрываешь», «Нет, не выйдет», «Липа, догадаются», «А тебе-то это зачем?» «Опасно. Мы работаем с более пожилым контингентом». «Что — сестра? Ах, в ней все дело?!», «Так… так». «Ну, что ж…» И, наконец: «Ладно, попробуем!» (Идут на прежнее место).

Трофим. Первый случай в моей практике…

Клава. Телеграмму из области даст моя подруга.

Трофим. А что за знаки милиционеру делала?

Клава. Да это так… Чтоб не подходил.

Трофим. Знакомы, выходит?

Клава. Мы тут все знакомы.

Трофим. (Думает). А эта твоя подруга из области не подведет?

Клава. Что ты! Разве ей трудно телеграмму дать.

Трофим. Решено! Согласен! Пойду инструктировать Павлу Петровну.

Клава. А я — на междугороднюю. Договорюсь с подружкой насчет телеграммы.

Расходятся в разные стороны. Трофим напевает: «Все было в порядке… Однажды на грядке морковки росли…»

КАРТИНА ВТОРАЯ

Вокзал. Зал для пассажиров. На деревянном диване спит Николай. Утро. Туда-сюда проходят редкие пассажиры. Входит Гриша.

Гриша (будит Николая). Гражданин! Куда едете? Гражданин!

Николай. Ну что, что?! (Встает). A-а… Ну, стукнул промеж глаз этого Уклонова. Не помер же он.

Гриша (строго). Пройдемте! (Ведет Николая по залу, подводит к тому же дивану). Садитесь. (Садится и сам).

Николай. Ты, Гришка, пойми — он жениться хотел на Галине. Против ее воли. Старые времена, что ли!

Гриша. Дело вот в чем. Я тоже люблю Клаву… (Николай встает). Гражданин, спокойненько!

Николай. Гражданин, гражданин… У меня имя есть. Я тебе еще не подсудимый!

Гриша. Недалеко и до этого. Уклонова бил? Вот… (Показывает блокнот). Жалоба с его стороны.

Николай (вскакивает). Давай, веди в милицию. А сам — к Клавдии. (Садится).

Гриша. Ты на милицию не дави… Служебным положением не злоупотребляем. Кхе-кхе… (Пауза). С одной стороны, я должен принять к тебе меры. С другой — ты меня подозреваешь в злоупотреблении… (Встает, ходит). Да-с, и милиция попала в переплет. Интересно получается.

Николай. Куда уж интересней.

Гриша (ходит). Давай рассуждать диалектически… Сам бы я на твоем месте ударил Уклонова? Ударил. Если бы не в форме был. Следовательно… (Вырывает из блокнота лист, мнет, кидает в урну. Садится). Справедливость — закон милиции.

Николай. Если закон — ты еще порассуждай. Диалектически. Насчет Клавы.

Гриша (нехотя). Что ж, давай. Я люблю Клаву. И ты…

Николай. Ты наоборот! Ты с меня начинай.

Гриша. Какая разница?

Николай. Большая разница! Говори — ты любишь Клаву…

Гриша. Я и говорю — я люблю…

Николай. Да не ты, а я!

Гриша. А я как говорю. Я и говорю, что я.

Николай. Ты не притворяйся! Я раньше тебя начал…

Гриша. Чего начал?

Николай. Любить начал.

Гриша. Хе! Ты когда начал, я уже продолжал.

Николай. Не ври, Григорий!

Гриша (строго). Разговорчики, гражданин! (Мягче). Ладно, Коля. Я люблю…

Николай. Гришка!

Гриша. Ну, хорошо, хорошо. Ты любишь Клаву. И я люблю Клаву. Мы вдвоем любим Клаву. Она двоих любить не может. Она может любить только одного. Кого — вот в чем вопрос, как сказал принц Гамлет? (Думает. Входит Клава). Хо! Да мы у самой Клавы и спросим!

Клава. Мальчики, здравствуйте! Ой, да вы помирились! (Садится между ними). И как же я вас люблю обоих! (Обоих обнимает) Я думаю: побегу, а то Гриша сегодня на станции дежурит…

Гриша (радостно). Клавочка! (К Николаю). Понял?!

Николай (кисло). У тебя график его дежурств на стене, что ли прибит?

Клава. …и как бы он, думаю, не ответил Колю в милицию за Уклонова.

Николай (радостно). Клава! (К Грише). А ты понял?!

Гриша (кисло), это еще ни о чем не говорит.

Клава (гладит Николая). Бедненький. Я тебе позавтракать принесла. (Развязывает узелок). Поезд не опаздывает?

Николай (к Грише). Так говорит это, или не говорит?

Клава (к Грише). Сегодня новая картина в клубе идет. Ты купишь билеты?

Гриша (вскакивает). Клавочка! (К Николаю, радостно). Это говорит, дорогой, но о чем говорит?!

Клава. Покупай четыре билета.

Гриша (кисло) …Есть… четыре билета.

Николай (раздраженно). Долго мне еще на вокзале валяться?

Клава. Все, Коленька. Уклонов уехал. Да, вы что-то хотели у меня спросить? (Гриша и Николай молчат, смотрят в разные стороны). Вы что, ребята? Что случилось? (Молчание). Так что вы хотели у меня спросить?

Гриша. Э-!.. хотелось узнать — для кого билеты?

Клава. Для нас троих. А четвертый для Галки.

Николай (смотрит уничтожающе на Клаву). Оч-чень интересно.

Клава. Вы завтракайте. Гриша, угощайся. (Сует ему яблоко). Я узнаю, не опаздывает ли поезд. (Уходит).

Гриша (ест яблоко). Все ясно. Два билета — для нас с Клавой. Два — для тебя с Галиной.

Николай. А может — наоборот. Два — для нас с Клавой, два — для тебя с Галкой.

Гриша. Рассуждая диалектически — не может быть. Галку от Уклонова ты спасал? Ты.

Николай. Ну и что? Я по-товарищески. Клавка попросила.

Гриша. Попросила? А для чего она именно тебя попросила? Женщины, они, брат, ого-го!

Николай. Что — ого-го?

Гриша. Все со смыслом делают.

Николай. С каким еще смыслом?

Гриша. Сперва она просит тебя спасти Галку от Уклонова. Потом — просит меня купить билеты в кино для тебя с Галкой. Полна диалектика!

Николай. А может, эта диалектика — для тебя?!

Гриша. Нет уж, браток. Милиция не ошибается. По всему видать — для тебя.

Николай. А вот и ошибаешься.

Гриша. А вот и не ошибаюсь.

Николай. А вот спросим у Клавы.

Гриша. Пожалуйста. Спросим у Клавы.

Возвращается Клава.

Клава. Опять хотите что-то спросить?

Николай (решительно). Хотим!

Гриша (решительно). Нам просто необходимо это! Дело вот в чем… (Теряет пыл, подталкивает Николая) Давай.

Николай (тоже теряясь). Мы хотели узнать… (к Грише). Спрашивай ты. Милиция всегда была решительной.

Гриша. Ладно! (Встает, снимает фуражку. Надевает). Так вот… Поезд не опаздывает? (Садится).

Клава. Вовремя! Да вы что?

Николай. Действительно, мямлит, понимаешь. (решительно встает). Тоже мне, бравый милиционер. Ты объясни нам, для чего эти… В общем… А для чего тебе поезд? Встречаешь кого, что ли? (Садится).

Клава. Какое-то начальство, говорят, к нам на фабрику едет. А я — страсть любопытная.

Николай (подозрительно). Значит, мне опять придется на Галке «жениться»?

Гриша. На этот раз по-настоящему.

Николай! Нет уж! Ни по-настоящему, никак. Спасай Галку от женихов теперь ты!

Клава. Да перестаньте вы, ребята… Начальство, может, пожилое, ему, может, не до женитьбы теперь, а вы… (Ест яблоко). Галку я сегодня домой отвела. Что там было, что было, когда они узнали, что мы их разыграли! Елизавета схватила пузырек, стала нюхать и упала в обморок. Условно, как говорит Петька. Нерон Феофаныч заревел, как бык: опозорили перед всем коллективом фабрики! Перед руководством облместрома! Елизавета подняла с полу голову: «А меня — перед всеми членами домового комитета!» Нерон Феофаныч по комнате мечется, будто стены собирается проломить. Я говорю — лучше переводите меня обратно, в цех.

Гриша. Зачем вам в цех, Клава! Работаете на чистом воздухе. Для здоровья полезно.

Николай. О здоровье он беспокоится. Правильно, требуй перевода в цех.

Вбегает Галина.

Галя. Ой, Клавочка! Ребята… здравствуйте. (Смеется). Что дома было! Что было!

Николай. Слышали уже.

Галя. Спасибо тебе, Коля.

Николай. На здоровье.

Гриша. Кланяйся, кланяйся, когда женщина благодарит (Нагибает Николаю голову). Милиция еще должна вас благородным манерам учить.

Николай. Некоторым из милиции… самым поблагородней не мешало бы быть.

Гриша. Рассуждая диалектически — некоторым маякам производства — и подавно.

Клава. Ну, хватит. Петухи. (Смотрит на часы) Коля… тебе на работу пора. А то Нерон Феофаныч…

Николай (к Грише). Тебе тоже… за порядком следить надо. Ступай, ступай…

Клава. Да, ребята… Идите. Идите.

Гриша. Эх, служба.

Николай и Гриша уходят.

Галя. Ну что, Клавочка?

Клава. Гриша купит четыре билета.

Галя. Спасибо, Клава.

Клава. Чудачка ты… Взяла бы, да и сказала: так, мол, и так, товарищ милиционер. Я нарушила всякие правила поведения. Я влюбилась в тебя.

Галя. Я-то скажу… когда время придет. Пусть помучается. Крепче любить будет.

Галя. Дура я, наверное… Гриша ведь тоже тебя любит… У тебя сразу двое влюбленных, а у меня — ни одного… кроме этого противного Уклонова.

Клава. Ну, ну… (Галя всхлипывает). Дурочка и есть. Какая там любовь у Гриши? Так он…

Галя. Тетка может обратно вызвать Уклонова.

Клава. Теперь не вызовет, я думаю.

Галя. Отец вчера телеграмму получил. Собирается встречать этого… как его? Заполощенко, что ли.

Клава. Запорощенко.

Галя. Ну, смотри, Клавка! Если что, я сразу все отцу раскрою…

Клава. Сдурела, Галка! Ты мне все испортишь! Гляди веселей, вон Гришка возвращается. Я пошла за товаром… (Галя порывается уйти). Сиди ты! Ну, дура прямо и есть. И делай, как я тебя учила. Ну! Смелей. (Входит Гриша). Вот, поручаю ее милиции. (Уходит).

Гриша. Клава, погоди! А на сколько часов билеты брать? Ушла… (Садится рядом с Галей).

Галя (смущенно теребит косынку). Бери на восемь часов.

Гриша (сердито). Клава, что ли, так сказала? (Галя кивает). На восемь, так на восемь. (Пауза).

Галя. Гриша… (Хочет дотронуться до его плеча, но не решается). А ты любишь кино?

Гриша. Какое тебе еще кино?! (Галя обиженно поворачивается к нему спиной). Ай, черт! Прости, Галка. (Галя молчит). Ну, прощаешь, что ли? (Галя молчит). Да люблю, люблю. Сегодня вот идем… в это кино.

Галя. Очень мне нужно… с тобой ходить.

Гриша (расцветает). Галка! Значит, ты… с Колькой? (Хватает ее за руки). С Колькой?! Я вам отдельно билеты куплю.

Галя (далее всю сцену ведет отчаянно). Договорились! Ты знаешь, как я люблю… его? Мы ведь часто в кино с ним ходим…

Гриша. С ним?! С Колькой?!!

Галя. Ага.

Гриша (потирает от радости руки). Ну, Колька, ну, Колька! Дон-Жуан прямо!

Галя. Только свет потухнет, мы с ним вот так… (Прижимается к Грише, кладет голову на плечо).

Гриша. Галка… Люди же!..

Галя. А потом выйдем, сядем на скамеечке — и вот так! (Обнимает Гришу).

Гриша. Слушай! Я все-таки… при исполнении служебных обязанностей! (Встает, пытается освободиться). Галка! Да пусти же… (видел кого-то в окно). Отец! Отец твой приехал! И тетка! Сюда идут!

Галя. А когда прощаемся — вот так! (Снова обнимает Гришу, несколько раз целует, оставляя следы губной помады).

Гриша. Сдурела! Доложат по начальству — мне выговор! (Освобождается. Галя убегает. Гриша плюхается на диван). Да, выговор с интересной формулировочкой в приказе: «За целование с гражданкой такой-то… во время исполнения служебных обязанностей младшему сержанту Вихрову Григорию объявить выговор…» (Трет щеку). Однако… (Нюхает ладонь). Духи «Огни Москвы»… А может быть: не объявить выговор», а только «поставить на вид»? (Встает, ходит, потирает щеку, останавливается, задумывается). А духи — хорошие. И вообще. (Поднимает кверху палец). Однако стоп! Это что же получается? Если Галка и Николай любят друг друга, зачем только разыграли с этой свадьбой, а не по-настоящему? Думай, милиция, думай… Ничего не понимает милиция… (Ходит в задумчивости). Ага, да ведь Колька не ее любит. Не понимаю, чего он фордыбачится?

Торопливо входит Лупандин, за ним — Елизавета.

Лупандин. Вихров?! Где она?! Где она? Черт знает что?

Гриша (берет под козырек). Простите, Нерон Феофаныч, кто она?

Входит Клава с лотком.

Елизавета. Нерон Феофаныч спрашивает — где Галина?!

Гриша. Какая Галина?

Лупандин. Дочь, спрашиваю, где? (Заглядывает под диван). Ты сейчас целовался с ней! Я в окно видел!

Гриша (удивленно). Я? На посту? Да вы что, Нерон Феофаныч!

Лупандин. Черт знает что!!! В последние дни все кувырком идет. (К Елизавете). Может, мне показалось? Ты-то видела?

Елизавета. Что я, слепая? Целовался с кем-то. Ничего себе — милиция!

Лупандин. С кем-то… Я и сам видел — с кем-то. А с кем?

Клава. Со мной, Нерон Феофаныч.

Лупандин (садится без сил). О, боже! Опять она! Елизавета. Или избавь меня от нее… (Вскакивает). Или я убью ее!

Гриша. Спокойненько! Товарищ Платонова — прошу, для безопасности. А мы сейчас разберемся. (Клава выходит). Нерон Феофаныч, я фиксирую: с вашей стороны в адрес гражданки Платоновой была угроза… убийства. Такая угроза карается…

Лупандин (свирепеет). Какая угроза. Чего ты фиксируешь?! Это тебя гражданка Платонова зафиксировала! Сотри со щек губную помаду сперва!

Гриша (закрывает ладонями щеки и аж приседает). Зеркало, зеркало! Ползарплаты за зеркало! (Бежит прочь). Клава, зер… (Останавливается). А что Клава подумает! Елизавета Феофановна, зеркало! Умоляю.

Елизавета. Ладно уж… Иди, сотру. (Трет платком Грише щеки, но краску оставляет). Ступай. Милицейский кавалер.

Гриша (приосанивается, строго). Так насчет угроз, Нерон Феофаныч, попрошу! (Уходит).

Лупандин (нервно ходит). Нет, дьявол меня подери! В доме кавардак! На работе черт знает что творится! Перед облместпромом опозорился! И заметь, Елизавета, все началось после того, как ты ко мне переехала!

Елизавета. Я же и виновата. (Всхлипывает). Уж я ли не беспокоилась, чтоб вытащить тебя из этой дыры! (Плачет).

Лупандин (смягчается). Ну, хватит, хватит…

Елизавета. Ведь ты — талант! Ты — такой талант… в области мебельной промышленности. (Всхлипывает).

Лупандин. Гм… да… Ну, успокойся, успокойся…

Елизавета. Не будь я Елизавета, коль с помощью этого Запорощенко… я переведу тебя в областной центр. А может быть, и повыше. Предчувствия уж что-то у меня хорошие.

Лупандин. Я попрошу все-таки тебя, Елизавета, не очень… гм, да… Не так откровенно… В смысле — потоньше. Все-таки человек из Москвы. А может быть, и вообще ничего такого… Мне, собственно, и здесь хорошо.

Елизавета. Ему здесь хорошо! Да ты подумай, что говоришь! Твои однокурсники по институту где? Павел Прохоров — доктор этих самых… ученых наук, Терешка Самойлов — в Москве. Даже бывший директор здешней фабрики — теперь начальник облместрома. А ты? Чем ты хуже их?

Лупандин. Ну, хорошо, хорошо…

Голос радиодиктора: «Граждане пассажиры! Скорый поезд Владивосток-Москва прибывает на первый путь. Стоянка поезда — одна минута».

Елизавета. Пошли, Неронушка! Он в пятом вагоне. Или в шестом? Где телеграмма?

Лупандин. Да вот телеграмма. (Отдает ей телеграмму, уходит).

Елизавета (разворачивает). «Мебельная фабрика, директору Лупандину. Инженер главного управления мебельной промышленности тов. Запорощенко Трофим Евгеньевич…» Подумать только — инженер Главного управления. Из Москвы! Сердце заходится. «…тов. Запорощенко Трофим Евгеньевич совершает поездку по предприятиям мебельной промышленности области с целью ознакомления с образцами мебели, разработанными на местах…» Так, так… «Приготовить образцы… навести порядок на фабрике…» Так… Ага, вот: «К вам тов. Запорощенко прибывает 12 июля, поездом № 7, вагон 5. Просьба встретить. Начальник облместрома Уклонов». Просьба встретить! И без просьбы встретим. (Слышен шум подходящего поезда). Господи, опоздаю ведь! (Бросается из вокзала, в дверях сталкивается с Клавой и Гришей). Болтаются тут! Из-за вас товарища Запорощенко не встречу. (Убегает).

Гриша. Клавочка, значит — на восемь часов.

Клава. Бери на восемь.

Гриша. Два билета я беру отдельно. Для нас с тобой.

Клава. Это почему?

Гриша. Ну, зачем мешать влюбленным…

Клава. Каким еще влюбленным? (Замечает на его щеках губную помаду). A-а! Ну и гусь же ты!

Гриша. Клавочка! Клава! Не понимаю…

Клава. Не понимаешь! Меня в кино приглашаешь… билеты отдельно, а сам целуешься с кем-то.

Гриша. Клава, ни с кем… Клянусь…

Клава. Он — клянется! Смотри. (Сует ему зеркало).

Гриша (глянув в зеркало, стонет). О-о!.. Ну, Елизавета! (Яростно грозит кому-то). Клавочка, это не я… (Стирает краску). Ах, Елизавета!

Клава. О, боже! С Елизаветой! Ты целовался с Елизаветой!!!

Гриша. Да не с Елизаветой! Она мне стерла… Это Галка, понимаешь…

Клава. Та-ак! И с Елизаветой, и с Галкой. Нет, вы посмотрите, какой гусь!

Гриша. Клавочка, Клава…

Голос Елизаветы: «Прошу, прошу, Трофим Евгеньич…» Входят Трофим, Лупандин, Елизавета, Мошкина.

Елизавета. Чемоданчик сюда поставьте, Трофим Евгеньич… Передохнем. А я сразу догадалась, что это вы.

Трофим (хочет поставить чемоданчик, но, увидев Гришу, переставляет на другое место, становится к нему спиной. Клава делает ему ободряющие знаки). Уф. Устал, знаете, чертовски. Служба нервная.

Елизавета. Да уж, понятно, мы понимаем.

До конца сцены Гриша несколько раз пытается поглядеть в лицо Трофиму, но тот все время отворачивается.

Трофим. Нерон Феофаныч, я вам так благодарен, что встретили.

Лупандин. Чего там, Долг вежливости.

Трофим. Мне о вас много хорошего говорил… этот… этот… (Смотрит на Клаву, она делает ему знаки). Уклонов.

Лупандин. Уклонов. Начальник облместрома.

Трофим. Да, да, Уклонов. Фамилии перепутались. Устал. Я, знаете, уже возвращался в Москву, в родные, так сказать… столичные пенаты… Да Уколов… э-э, простите, Уклонов, попросил заехать. Посмотреть, что у вас тут и как…

Лупандин. И хорошо сделали.

Трофим. Да… надеюсь, гостиницу заказали?

Елизавета. Какая гостиница, Трофим Евгеньич! Помилуйте! У нас будете жить.

Трофим. Елизавета Феофановна… (Целует ручку. Многозначительно). Вы очень любезны.

Елизавета (заходится). Ох! Ну, что вы…

Лупандин. Живет, правда, не в центре, почти на краю города. Зато место дачное.

Клава делает Трофиму знаки, показывая на Мокшину.

Трофим. Да! (Хлопает себя по лбу). Вот что значит замотаться по службе. Я же не один. Знакомьтесь. Моя двоюродная сестра.

Мошкина. Да уж Тимчик такой рассеянный… (Знакомится). Павла Петровна… Павла Петровна. (К Елизавете). Какое на вас чудесное платье! В Москве у нас так не шьют.

Елизавета. Ну что вы!

Мошкина. Вы мне покажете здешнее ателье? Я платьев пяток у вас сошью.

Елизавета. Ну что вы? Это я сама…

Мошкина. Ох, Елизавета Феофановна! Вы извините, но я вас тогда попрошу… Поэтсклуатирую.

Елизавета. Павла Петровна… мне доставит удовольствие.

Трофим. Кто о чем, а женщины о платьях. Да, Павла Петровна начинает снова становиться женщиной. У нее, понимаете, трагедия — три года назад умер ее муж. Ее отец — известный профессор хореографии Петр Леопольдович Мошкин… Слышали, надеюсь?

Лупандин. Простите, не приходилось. В столице редко бываем.

Елизавета. А я, кажется, знаю. По телевизору показывали… Такой, с симпатичным бантиком на горле… палочкой махал… этой, хореографической. Не он?

Трофим. Возможно, возможно. Он часто по телевизору маха… простите, выступает. Да, так вот, ее отец попросил меня: возьми, говорит, Пашеньку с собой в командировку, пусть мир посмотрит. Развеется. И вот, ездим.

Мошкина. Да, спасибо Тимчику. Он меня развеял. Жизнь, кажется, возвращается.

Елизавета. Ну, что же мы! Поехали. Вам с дороги отдохнуть надо. Трофим Евгеньич! Павла Петровна. Будьте любезные.

Лупандин. Да, прошу. У меня — машина.

Уходят, пропуская вперед Мокшину и Трофима.

Елизавета (Лупандину, в дверях). Нерон… Женщина-то какая! Сколь тебе бобылем жить.

Лупандин. Ты выдумаешь еще.

Елизавета. Неро-он! Ты слушай, что я говорю! А я чую, чую, вот не быть мне Елизаветой Господи, сразу ведь можно в Москву! Нерон, это твоя судьба! (Уходит).

Клава. Уф! Пока, вроде, все хорошо.

Гриша (задумчиво). Где же я этого типа встречал? (К Клаве). Клавочка! Я хочу объяснить тебе с этим… (Трет щеку).

Клава. Не надо объяснений. (Идет прочь).

Гриша. Клава, Клава… Ну, а как же с билетами? Покупать?

Клава. Покупай. (Уходит).

Гриша. Так… Теперь, товарищ милиция, разберемся в обстановке. Будем рассуждать диалектически. Я люблю Клаву, это бесспорно. Колька любит Клаву — это тоже бесспорно. К сожалению, кого любит Клава — это неясно. Но кажется, подавала мне надежды. Теперь подавать не будет — она думает, что я целовался с Елизаветой и Галкой. Галка любит Кольку. Колька любит Клаву… (Берется за голову). Тьфу, черт все перепуталось. (Пауза). Но если Колька любит Клаву, почему он целуется с Галкой? И если Клава думает, что я целовался с Галкой или, тем более, с Елизаветой, почему она все-таки сказала, чтобы я покупал в кино билеты? (Пауза). Вся диалектика полетела вверх тормашками.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Вечер. Открытая веранда дома Лупандина, выходящая в сад. В саду стол. Лупандин, Елизавета, Трофим и Мошкина пьют чай. На Мошкиной — платье с большим вырезом.

Мошкина. Разрешите, я похозяйничаю. (Разливает чай). Нерон Феофаныч, вам покрепче? (Чуть не наваливается на Лупандина).

Лупандин (отстраняется). Да, да, лейте.

Мошкина. Ах, как у вас здесь чудно! Не то, что на нашей даче. Правда, Тимчик?

Трофим. Да, конечно. У нас, в Подмосковье, природа скромнее.

Мошкина. Век бы отсюда не уезжала.

Елизавета (многозначительно толкает Лупандина). Кушайте, кушайте, Трофим Евгеньич. Павла Петровна! Чем, как говорится, богаты. А коли нравится — отдохните недельку-другую. В Москве-то сутолка одна, под ногами — камень. А у нас — вот он, лес! Грибов нынче-е! В воскресенье за грибами сходим!

Трофим. Это же идея! Я черт знает сколько не был на лоне природы! Все заседания, совещания. То в управлении, то в министерстве.

Лупандин. Как вам наша фабрика?

Трофим. Фабрика… э-э, большая фабрика. Хорошая.

Мошкина. А это, Нерон Феофаныч, ваш собственный дом?

Елизавета. Его, его. Он не любит в казенных домах жить.

Лупандин. Да… простор люблю. Воздух. Взял у государства ссуду и построил. Между прочим, — все столярные, плотницкие, малярные работы сам сделал. Вот этими руками.

Мошкина. Что вы говорите! Да вы просто мастер.

Лупандин. Трудовую жизнь начинал с ученика столяра. Тут же, на этой фабрике…

Елизавета (толкает Лупандина). Вы кушайте! Трофим Евгеньич! Павла Петровна! Вот с этим вареньем попробуйте. Сама варила.

Лупандин. А как вам наша продукция?

Трофим. Изумительное варенье.

Лупандин. Я имею в виду продукцию фабрики.

Трофим. Ах, да, да… Диваны, столы, серванты. Я вам скажу — ничего. Правда, конечно… не очень.

Лупандин. Да, конструкции несколько устарели. Нас закритиковали, признаем. Сейчас разрабатываем новые.

Елизавета. Главная проблема у нас, — стул.

Трофим. В каком смысле?

Елизавета. В обыкновенном. Нет в городе стула.

Трофим. То есть? Какого стула, простите?

Лупандин. Обыкновенного. На котором сидят. В продаже нет.

Трофим. A-а, да, да… Мне говорили… Как же так?

Елизавета. Из области не присылают. Говорят — у вас своя фабрика. А наша фабрика стула не производит.

Лупандин. Собираемся осваивать. Разрабатываем модель.

Трофим. У меня есть с собой эскизы совершенно современного стула.

Лупандин. Это очень кстати.

Трофим. Да, да, я покажу. Вот отдохну, знаете, немного… (Смотрит на Елизавету) в вашей идиллии… от своей неуютной холостяцкой жизни.

Елизавета (отходит в сторону). Холостой! Холостой! (Возвращается). В самом деле, что ты, Нерон, со своим стулом? Дай гостям отойти с дороги.

Мошкина. Музыки хочется! (Глядя на Лупандина) И чего-то еще… (Лупандин неловко кашляет). Лизанька, я, кажется, пластинки у вас видела.

Елизавета. Сейчас принесу.

Мошкина. Что вы, я сама. Я знаю, где они лежат (Уходит в дом. Трофим закуривает, отходит к штакетнику).

Елизавета. Столяром начинал, учеником! Балда ты, Нерон… У нее натура, видать, этакая… культурная.

Лупандин. Во-первых, я ничего некультурного себе не позволил. Во-вторых…

Елизавета. Нерон! Ты не вздумай мне! Я знаю, что я делаю! Ты впечатление производи.

Лупандин. Да не хочу я производить впечатление! И жениться не хочу! У меня дочь уже студентка…

Елизавета (падает на стол, всхлипывает). Ну вот… Тут стараешься, стараешься, а он… Себя загубил в этой дыре, и меня хочет… (Сквозь слезу). А я женщина еще молодая… У меня еще мужа не было… законного.

Лупандин (беспомощно). Ну, ладно, ладно… Неудобно же! Перестань же, Елизавета… Прошу тебя.

Елизавета. Всегда так. Расстроишь сперва, а потом…

Голос Мошкиной. Нерон Феофаныч! Лизанька! У вас тут света нет. Я выключатель не найду.

Елизавета. Иди, иди… Покажи ей выключатель.

Лупандин. Ты бы сама…

Елизавета опять подносит платок к глазам.

Лупандин. Ну хорошо, хорошо… (Нерешительно идет, останавливается. Елизавета снова подносит платок к глазам. Лупандин обреченно машет рукой и уходит в дом).

Трофим (возвращается). Райские у вас места.

Елизавета. Перехваливаете. (Начинает убирать посуду).

Трофим Нет, отчего же… Позвольте, я вам помогу.

Елизавета. Не утруждайтеся, Трофим Евгеньич…

Трофим. Что вы, что вы, Елизавета Феофановна! (Берет у нее посуду). Какие у вас, простите, ручки (Хочет поцеловать руку).

Елизавета (стыдливо прячет руку). Что вы… рабочие руки.

Трофим. Не скажите… Куда посуду?

Елизавета. Поставьте на веранду. (Трофим уносит посуду). Неужели клюет?! Господи! Надо, однако построже… чтоб уж не сорвался… (Трофим возвращается) Садитесь, отдыхайте, Трофим Евгеньич. (Подвигает ему стул). У вас нервный вид кожи лица. Изводите вы себя работой.

Трофим. Да. В последнее время много работал над проектом стула.

Елизавета. Я уж понимаю. Нерон вот тоже. Как начнут новый диван или сервант осваивать — все его и рисуют, и чертят на бумаге. Дни и ночи, дни и ночи. Кажется — чего тут хитрого — диван! А все мучаются, мучаются…

Трофим. Оно и понятно, Елизавета Феофановна — вещь для населения. Мне особенно пришлось повозиться с этой… как ее? С верхней доской стула… вот с этой.

Елизавета. С сиденьем?

Трофим. Да, да… Форма никак не давалась. Надо было придать сиденью соответствующую форму.

Елизавета. Уж понимаю. Вот они где сидят у меня, эти формы. Нерон себя не жалеет, присматривать за ним некому.

Трофим. За мною — вы знаете, тоже некому.

Елизавета. Ну уж. У вас, поди, в столице-то поклонниц… Под окнами стоймя стоят, караулят.

Трофим. Бывает, да… Но я, знаете, разборчив. Мне нужна особая женщина. С большим интеллектом.

Елизавета (восхищенно). Какой вы, право.

Трофим. Что ж, я откровенно вам говорю.

Выходит несколько торопливо и смущенно Лупандин, за ним Мошкина с пластинками.

Мошкина. А теперь потанцуем. Люблю танцы. Нерон Феофаныч, где у вас проигрыватель?

Лупандин. Не знаю… Где-то был. Лиза, где проигрыватель?

Елизавета. В спальне, кажется… (Лупандин уходит). Включи там утюг!

Мошкина. Портновскую мастерскую, Лизанька, откроем уж завтра.

Трофим (бросает пустую папиросную коробку). Пашенька, у нас там остались папиросы?

Мошкина. В саквояже посмотри. (Трофим уходит). Только есть ли хорошая материя в магазинах?

Елизавета. Зачем нам магазин! У меня, Павла Петровна, есть чудные отрезы. Голубая шерсть, материя «Метро» называется. Вам будет к лицу.

Мошкина. Неудобно мне у вас брать.

Елизавета. Ах, какие пустяки! Просто вы меня обижаете. Да я уже скроила.

Мошкина. Ну хорошо, хорошо. Вы просто душенька, Лизанька.

Елизавета. Я только хотела спросить: вырезы больше делать?

Мошкина. Да, да… Мужчины, знаете, любят…

Елизавета. И Трофим Евгеньич? (Засмущалась). Ой, что я… Дура я.

Мошкина (притворно). Лизанька, да что вы! (Обнимает ее). Ах. Лизанька! Мы, бабы, действительно, дурочки. А Тимчик — мужчина представительный.

Елизавета. Нет, нет, что вы, Павла Петровна… Это я так. Они женщин и не таких видели. Что я?

Мошкина. Ну как не стыдно, Лиза! Да вы такая… — ну — прелесть. Хотите, я поговорю с Тимчиком!

Елизавета. Что вы, что вы? Ой, мне стыдно!

Мошкина. Дуры, дуры мы, Лизанька. Я сегодня тоже что-то… сама не своя. Музыки хочется, танцев… Забыться, Нерон Феофаныч давно холост?

Елизавета. Десятый год. (Волнуясь). А что?

Мошкина. Такой внушительный мужчина. Сильный. И один…

Елизавета. Ой, Павла Петровна!

Мошкина. Нет, нет, не подумайте. Это так, первое впечатление… Знаете, Лизанька, я как-то сразу чувствую мужскую силу. А сила требует подчинения.

Елизавета. Ой, требует… Фу, что это я?! Ну, где он там, с проигрывателем, Неро-он!

Мошкина. Откровенно вам сказать, Лизанька, я устала от одиночества, от какой-то пустоты…

Елизавета. Если откровенно, Нерон тоже. Ах, Павла Петровна! Если еще откровеннее — какая бы вы были пара!

Мошкина. Нет, нет… Первое впечатление бывает часто обманчивым. Вы, пожалуйста, ничего не говорите Нерону Феофанычу. Все это, знаете, такое деликатное…

Елизавета. У меня еще есть отрез оранжевого шелка. Завтра я и его скрою.

Мошкина. Вы такая, Лизанька, симпатичная…

Елизавета. Для хороших людей я открытая. Идут наши мужчины.

Мошкина. Лизанька! О нашем разговоре — ни слова, ни намека…

Выходят Лупандин с проигрывателем, Трофим Мошкина и Трофим выбирают, потом ставят пластинку.

Елизавета (вполголоса). Нерон! Пришла твоя судьба!

Лупандин. Елизавета, я прошу…

Елизавета. Тс-с… Ты мне не перечь! Я знаю, что я делаю… (в полный голос). Извините, пойду переоденусь. (Уходит).

Мошкина (Трофиму, вполголоса). У тебя пойдет легче, чем я рассчитывала. Эта Елизавета — дура набитая.

Трофим. А у тебя?

Мошкина. Со скрипом. Очень уж нерешительный, смущается. Но, на наше счастье, — под сапогом у Елизаветы. (В полный голос). Потанцуем! Нерон Феофаныч, пригласите меня.

Лупандин. Неважный, знаете, танцор. Я лучше посижу…

Мошкина (капризно). Нерон Феофаныч, женщинам надо уступать.

Лупандин. Ну, хорошо… Только уж извините.

Некоторое время танцуют молча.

Мошкина. Да вы скромник, Нерон Феофаныч. Отлично танцуете…

Лупандин. Куда там.

Мошкина. А ссуду вы уже погасили?

Лупандин. Какую ссуду?

Мошкина. Которую брали на строительство дома?

Лупандин. Ах, да, да… Давно.

Выходит Елизавета в платье с большим вырезом. В дальнейшем танцующие пары по очереди скрываются и появляются.

Трофим. О-о! Вы меня ослепляете.

Елизавета (смущаясь). Ну уж… Шутники вы, право.

Трофим. Я не шучу!.. Прошу (Подхватывает ее, танцует). Вы удивительно податливая.

Елизавета (кокетливо). Для кого как…

Мошкина. Какая у вас тяжелая рука.

Лупандин. Извините. (Снимает руку с ее спины, останавливается).

Мошкина. Нет, нет, что вы! Я в смысле — властная такая. Я люблю, знаете, властные руки. Правда, отвыкла. (Продолжают танцевать).

Трофим. Лиза, Лиза! Я сегодня будто попал в волшебный мир. Уют, музыка… И вы.

Елизавета. Это вам так кажется. Вы, холостяки, всегда разомлеваете… в семейной обстановке.

Трофим. Разомлеваемся. Если вам сказать по чести — я давно тоскую по женскому теплу.

Мошкина. Ах, Нерон Феофаныч! Какие у вас все-таки великолепные руки! (Тянет его руку к своей груди, прижимает).

Лупандин (отнимает руку). Ну, что вы! То есть, я хотел сказать — извините… (Плюхается на скамью). Уф!

Мошкина (садится рядом). Нерон Феофаныч! Это один из моих счастливых дней.

Лупандин (отодвигается). Возможно. Э-э… я очень рад.

Мошкина (пододвигается). Какая у вас благородная седина. (Пытается погладить его по голове).

Лупандин (отодвигается). Э-эм… Собственно, годы.

Мошкина (пододвигается). Какие там годы. Вы еще такой… интригующий мужчина.

Лупандин (отодвигается). Вполне возможно… То есть, я хотел сказать… Вы извините, мне надо… Извините (Встает).

Мошкина (удерживает его, сажает). Прошу вас — не ходите… Сегодня я могу наделать глупостей. Сегодня вы отвечаете за меня. Сегодня вы мой телохранитель.

Появляется Трофим с Елизаветой, прекращая танец.

Лупандин (отодвигается). Э-эй… Трофим Евгеньич, дайте, пожалуйста, закурить? (Встает).

Елизавета. Нерон! Ты же не куришь! (Лупандин обреченно садится).

Мошкина. Да, телохранитель… Пока — в переносном смысле.

Лупандин. Я, кажется… (Обрадованно). Утюг! Утюг! (Вскакивает).

Елизавета. Я выключила. (Лупандин садится).

Мошкина. На воздух хочется. В лес! В темноту. Я так люблю ночной лес!

Трофим. Действительно. Побродим, а? Лизанька?

Елизавета. С удовольствием! Перед сном подышать полезно.

Лупандин. Да, да. Вы, молодежь, идите, а я…

Мошкина (капризно). Нерон Феофаныч!

Елизавета (строго) Неро-он Феофаныч!

Лупандин (со вздохом). Ну хорошо, хорошо.

Мошкина. Я только плащ возьму! (Уходит).

Елизавета. И я… (Уходит).

Мошкина (из дома). Трофим, куда ты повесил мой плащ? Я не могу найти.

Трофим. Сейчас… (Уходит).

Лупандин на цыпочках крадется за веранду, прячется.

Елизавета (выходит). Это-то что за номер! (Вытаскивает его за шиворот).

Лупандин. Но, Лиза… Ведь ты сама говоришь — в облместпроме будут смеяться.

Елизавета. В облместпроме будут завидовать!

Мошкина (выходит). Погодка — чудная! (Вешает свой плащ на руку Лупандину). Вот так. (Берет его под руку. Лупандин только вздыхает). Идемте.

Трофим (выходит, берет плащ у Елизаветы). Позвольте. Я горю желанием быть вашим кавалером.

Елизавета. Ох! Уж вы такой манерный.

Трофим. Живем в столице, Елизавета Феофановна. А столица учит благородным манерам. Прошу… (Распахивает калитку).

Все выходят из калитки. Лупандин видит кого-то на улице, старается спрятаться за Мошкину и Елизавету. Он забегает вперед их, приседает, идет полусогнувшись, за руки увлекая за собой Мошкину и Елизавету.

Мошкина. Нерон Феофаныч, что с вами?

Лупандин. Так… Нога подвернулась… Сразу обе.

Мошкина. Давайте, я вас покрепче возьму.

Уходят Трофим приотстает. Вбегает, оглядываясь, Клава.

Клава. Ну? (Оглядывается). Как успехи? Да скорее, а то за мной идут…

Трофим. Клавочка, все в порядке. Елизавета — у меня в кармане! В воскресенье идем за грибами.

Клава. А Нерон? Нерон Феофаныч?

Трофим. От Павлы Петровны не уходил еще ни один жених.

Появляется Николай. Подозрительно прислушивается, прячась за деревом.

Клава. Ну да! От нее только уезжали.

Трофим. Вы имеете в виду инцидент на станции? Нет правил без исключения. Разрешите ручку! (Целует руку) Клавочка! Вы — прелесть.

Клава. Хорошо. Продолжайте. В воскресенье я тоже буду в лесу.

Трофим. Клавочка! У меня в ушах почему-то звенят строки этого… кажется, Гоголя: (напевает). «Там идет любовник молодой минуты сладкого свиданья…» (Уходит).

Николай. Та-ак… (Подходит).

Клава. Коля, я, ей-богу, тебя люблю.

Николай (ядовито). Не Гришку, а меня? Слышал уже! В кино. А сама договариваешься о свидании с этим…

Клава. Я должна тебе объяснить… Коля! Нет, я не могу тебе сейчас объяснить.

Николай. Не надо мне твоих объяснений.

Клава. Тише. Галка с Гришей подходят.

Вбегает Галя, бросается на шею Клаве, крутит ее.

Галя. Ой, Клавка! Клавочка!.. Я ему все сказала! Все! Только что! (Бросается на шею Николаю). Коля! Я такая сейчас, легкая, воздушная!

Николай. Я тоже.

Галя. Клава, Клава! Пойдем, я не могу быть сейчас одна! (Увлекает Клаву в дом).

Николай садится на скамейку, зажимает голову руками Появляется Гриша в штатском, рассеянный, задумчивый. На щеке — след от поцелуя.

Гриша. Клава или Галя — вот в чем вопрос! (Трет щеку, нюхает ладонь). Духи — «Огни Москвы». Кого любить, кого мне ненавидеть? (Ходит вокруг стола). Будем рассуждать диалектически. С одной стороны, я люблю… да, будем считать — любил — Клаву… (Трет щеку). Или все же «Огни Москвы»? С третьей стороны — Клаву любит Николай. И Клава распределила билеты в кино так, чтобы сесть с Николаем… (поднимает вверх палец). A-а, Николай… Я думал — ты ушел. (Садится рядом). Коля! Я должен с тобой посоветоваться. В моей жизни наступил переломный этап.

Николай. В моей тоже!

Гриша. Галина мне сейчас призналась, что любит меня.

Николай. Мне тоже!!!

Гриша. Все приходит в полную гармонию… (Вскакивает). Как — тоже?! И тебе — тоже???

Николай. Тоже, тоже! Отвяжись! (Отворачивается).

Гриша (трет щеку). Или тройной одеколон? (Печально). Нет в мире гармонии.

Николай. Клава, Клава мне призналась!

Гриша. Клава! Значит, не Галя! (Трясет его) Значит, не Галя?!

Николай. Да отвяжись ты! Чего пристал?

Гриша (трет щеку). Нет, все же духи «Каменный цветок». И все же — есть в мире гармония.

Николай. Гармония! Ты еще попляшешь под эту гармонию, как карась на сковородке.

Гриша. В каком смысле?

Николай. В прямом. Никакой гармонии в мире нет Есть женщины.

Гриша. Непонятно.

Николай. Клавка сейчас в любви мне призналась, а сама свидание назначила одному тут…

Гриша. М-да… Когда? Где? Кому?

Николай. Когда? Где? Кому? Как будто это так уж и важно.

Гриша. Для милиции это важно.

Николай. В воскресенье. В лесу. Какому-то командировочному.

Гриша. Все ясно. Командировочные — это, брат, проблема! Наш лейтенант не зря говорит: ребята, особенно повышенную бдительность проявляйте у гостиниц…

Николай. Мне не до твоих шуток!

Гриша. Помните, говорит, что от качества бдительности…

Николай. «От качества бдительности»… Выраженьице! Прямо ученый лингвист этот ваш лейтенант.

Гриша. При чем тут лингвист? Он просто четыре газеты выписывает. Привык выражаться, как газеты пишут.

Николай. Да перестань ты! Не до твоего лейтенанта мне.

Гриша. …помните, говорит, что вы охраняете не просто порядок на данных отрезках улиц, примыкающих к гостинице, а семейное счастье многих людей. От резкого повышения качества нашей бдительности, говорит… (Николай морщится, как от зубной боли), а… да, от образцового несения службы, говорит, от повышения наблюдаемости… (Николай морщится, отворачивается) …за поведением командировочных, резко уменьшается во всех городах количество семейных драм и даже трагедий. (Николай идет прочь). Коля! Мне одному тут… неудобно пока… (Идет следом). Галя обещала переодеться и выйти. Коля, будь другом, посиди.

Николай. A-а… (Машет рукой. Оба уходят. Потом Гриша время от времени прохаживается за штакетником, ждет).

Через калитку вбегает Елизавета, без сил прислоняется к штакетнику.

Елизавета. Господи! Все! Наконец-то! На коленях стоял… (Смотрит через ограду вдоль улицы, опускается на колени, копирует Трофима). «Лизанька! Солнышко!» (Копирует, как Трофим целовал ей низ платья. Затем вскакивает, копирует себя). «Ах, что вы, Трофим Евгеньич… Платье пыльное…» (Копирует Трофима). Это не простая-я пыль. Любовная. Она уже опылила мое сердце…» (Встает). Сразу видно какой столичный. Господи, ведь тоже в Москве буду жить! Тоже благородным манерам научусь…

Голос Трофима: «Лиза! Лизанька…» Елизавета прячется за дерево.

Вбегает Трофим. Клава появляется на веранде, прячется за дверью, наблюдая всю сцену.

Трофим. Лизанька… (Видит ее, но делает вид, что не замечает). Боже, что это со мной? Я ведь действительно без ума от нее! Какая женщина! Какая женщина! Как она засмущалась и убежала… Скромница! Пропал Трофим! Ах! Привезу ее в Москву — сослуживцы от зависти помрут. Куда же она убежала? Пойду, поищу. (Выходит за калитку). Лизанька! (Уходит).

Елизавета. Боже мой, боже мой! Еще утром — думала ли?! (Смотрит за штакетник). Ищет. Ищет. Возвращается… (Вбегает на крыльцо, делает вид, что выходит из дома).

Трофим (возвращаясь). Ах, вы уже дома! А я искал…

Елизавета. Мне надо ужин приготовить… (Берет со стола чайник).

Трофим. Вместе приготовим. (Тоже берется за чайник).

Елизавета. Что вы! (Пытается отнять чайник). Вы меня и так… я кругом в смущении… Да вы, верно, пошутили?

Трофим. Пошутил?! У меня намерения самые серьезные.

Елизавета. Так быстро все. (Отдает чайник). Я, право, не знаю, что и думать.

Трофим. Лизанька! Что тут думать? Любовь, это… это ведь субстанция!

Елизавета. Что?

Трофим. Субстанция. Это значит — дремлющая сила.

Елизавета. Ага, понимаю…

Трофим. Она приходит, как… как морская волна к берегу. Идет сильно, могуче, но, в общем, спокойно, вроде бы дремлет. А возле берега вскипает.

Елизавета. Вы так говорите… художественно.

Трофим. Потому что вы — мой берег. Я, приблизившись к вам — вскипел. Вот и все. Все понятно.

Елизавета. И все-таки… Вы такой… видный… А в Москве столько девушек. Красивые есть. А вы до сих пор холостой. Это непонятно.

Трофим. Елизавета Феофановна! Чего тут не понять. Это все просто. Девушки, конечно, там есть. Но у меня — особые потребности… Непонятно? Ну, как бы вам это объяснить? Сложно все, конечно… В общем, нет для меня в Москве достойной девушки.

Елизавета. Вы просто меня… переполняете.

Трофим. Переполню, переполню! Вы на море бывали?

Елизавета. Н-нет… Все собираемся, да у Нерона все дела.

Трофим. К черту дела! Я вас нынче же повезу на берег моря! На целый бархатный сезон! Там наши министерские дачи. Я там каждый год отдыхаю.

Елизавета (переводя дыхание). Господи!

Трофим. Вот именно! Я хочу, чтобы счастье из вас прямо плескалось! (Будто опомнившись). Боже, да я сам… выплескиваюсь! (Отдает ей чайник). Простите. Пойду, покурю. Успокоюсь… (Торопливо уходит через калитку).

Елизавета (взволнованно). Голова кругом идет! «На целый бархатный сезон»… «Чтоб счастье из вас плескалось». И все — культурно, без всяких там… Другой сразу руки распускает. Этот даже поцеловать не пытался… (пожав плечами) почему-то… (Голос Мошкиной) «Нерон Феофаныч! Неро-он? Где вы?» Возвращаются. Не буду мешать. (Уходит в дом).

Клава (в дверях). Все развивается, как говорит Гриша, диалектически.

За изгородью крадется Лупандин, смешно маскируясь газетой, почти на коленях вползает в калитку, бросается в дом. Но, увидев Клаву, шарахается назад, к самому столу, приседает на корточки. Клава скрывается в доме. Вбегает Мошкина.

Мошкина. Нерон Феофаныч? Где вы? Нету… (Идет вокруг стола. Лупандин торопливо ползет в противоположную сторону. Мошкина поворачивает обратно, чуть не сталкивается с Лупандиным, но тот успевает скрыться под столом. Мошкина садится у стола).

Появляется Елизавета с ведром.

Елизавета. Павла Петровна! Что же вы так мало погуляли?

Мошкина. Ах, Лизанька! Кажется, я… Пропала я, Лизанька.

Елизавета. Неужто… влюбилась? Павла Петровна!

Мошкина. Уму непостижимо! Я всегда была такая холодная… Бесчувственная, как бревно. Все мужчины говорили: у вас, Павла Петровна, вместо сердца даже не лед, а кусок антрацита. Лед тает иногда… (Всхлипывает). Что же мне делать, Лизанька?

Елизавета. Ну что делать… Прежде всего — успокоиться.

Мошкина. Уму непостижимо! Еще на вокзале, едва глянула на Нерона Феофаныча — и сразу… как бы это объяснить…

Елизавета. Понятно. Любовь-то эта самая… как субстанция.

Мошкина. Какая субстанция?

Елизавета. Дремлющая сила… которая вскипает.

Мошкина. Да, да… Глянула на него — и… земля из-под ног поплыла. В груди упало что-то…

Елизавета. Отдохнуть вам надо, дорогая… Успокоиться. Все будет хорошо! Нерон — он хороший для жизни. Самостоятельный. Покладистый. Пойдемте.

Мошкина. Да, пойдемте. Нет… Пойду, еще поищу его. Пропала я. Пропала! (Уходит. Мошкина — на улицу, Елизавета — в дом, оставляя ведро).

Лупандин (вылезает). Это я, я пропал!!!

Входит Трофим.

Трофим. Нерон Феофаныч! Ну, как погулялось?

Лупандин. Что? (Вздрагивает). Это вы?.. Я… знаете ли… Ваша сестра… Мне неудобно, конечно… Однако я должен с вами поговорить, как мужчина с мужчиной.

Трофим. Ради бога, Нерон Феофаныч. Какие могут быть церемонии. (На ухо). Я сам, скажу по секрету, ужасно влюбчивый. Ах, женщины, женщины — украшение земли и трагедия человечества!

Лупандин. Трагедия! Трагедия!!!

Трофим. Да-с, дорогой Нерон Феофаныч! Так мы и гибнем во цвете лет! Но я вам… помогу. Насколько я заметил, Павлина тоже…

Лупандин. Да, да… Существуют, знаете ли, — я вынужден, извините, сказать, правила приличия… У меня — взрослая дочь… Общественное положение…

Трофим. Я поговорю с Павлой, Нерон Феофаныч! Я все улажу.

Лупандин. Очень буду вам благодарен, Трофим Евгеньич. (Встает).

Трофим. Очень буду рад вам услужить. (Встает).

Лупандин. Извините, пойду, отдохну. Сегодня, знаете… (Делает жест) головокружение.

Трофим. Что за извинения! Я понимаю вас. Отдыхайте. Все будет в порядке. (Лупандин уходит. Трофим прохаживается, напевает). «Все будет в порядке… морковки на грядке… однажды росли…» Черт возьми, все идет лучше, чем можно было ожидать… (Из дома выходит Клава). А, вы еще здесь? Контролируете?

Клава. Я у подруги была. И контролирую. До воскресенья. (Уходит).

Трофим. «Все будет в порядке…» У подруги? У какой подруги, у Елизаветы, что ли? «Морковки на грядке…» Хотя у Нерона дочь какая-то, студентка Вероятно, такая же непроходимая дура, как Елизавета. «Однажды росли..» (С крыльца сходит Галя в фартучке. Трофим тупо смотрит на нее, моргает, машет головой, будто отряхивая наваждение).

Галя. Что с вами? (Берет ведро).

Трофим. П-простите… Как сказал поэт: не образумлюсь, виноват. Вас вижу — и не понимаю… Вы кто?

Галя. Галя.

Трофим. Очень приятно. Запорощенко. Трофим Евгеньич. (Галя уходит на веранду). «Морковки на грядке…» (На крыльце мелькает Елизавета, машет Трофиму рукой). Да-с, морковка. Целая свекла! (Садится, встает). Где же она раньше была, эта морковочка?.. (Думает, водит пальцем туда-сюда). Лиза — Галя… Свекла — морковочка… Черт бы побрал меня, товарищ Запорощенко. (Думает). А если срочно переключиться… Со свеклы на морковь? А? Правда, там уже дело верное… (Думает).

Появляется Галя с ведром воды.

Трофим. Позвольте, помогу… (Берет ведро, одновременно целует руку. В это время за штакетником показывается Гриша).

Галя. Ну, что вы. Я вся грязная, картошку чистила. (Хочет). Ну, что вы…

Трофим (целует другую руку). Ах, ручки, ручки Терпсихоры, как сказал поэт. (Гриша мечется за оградой).

Галя. Ножки.

Трофим. Что?

Галя. У поэта — ножки.

Трофим. Да, да, Ручки-ножки Терпсихоры. А я, знаете, сразу в вас… с одного взгляда… (Появляется на крыльце Елизавета, подозрительно прислушивается. Гриша скрывается).

Галя. Что?!

Трофим (увидев Елизавету) …с одного взгляда угадал в вас ценительницу поэзии. (Елизавета уходит). Я очень люблю Пушкина. А вы?

За штакетником появляется Гриша.

Галя. Я тоже люблю! (Оба поднимаются на крыльцо, уходят).

Гриша. Нет в мире гармонии! (Понуро уходит).

Трофим возвращается, потирая руки.

Трофим. Извините, говорит, мне надо переодеться! Переодеться!!! И эта — готова! «Все стало в порядке, морковки на грядке… однажды росли…» Но что же делать — с той? Любят же меня, шельмеца, женщины! И чем я поражаю их воображение? «Морковки на грядке..» В общем-то, я парень, конечно, интеллигентный. Пушкина люблю. И этот знаю фольклор. «Морковки на грядке… однажды росли…» Да, но что же делать с Лизой? (Уходит, думает). Ах, черт! (Выходит Галя в нарядном платье. Трофим загораживается, как от яркого света). Пощадите!

Галя. Щажу. И ухожу.

Трофим. Позвольте проводить.

Галя. Нет, зачем же… Не беспокойтесь.

Появляется ЕЛИЗАВЕТА.

Трофим. Галина Нероновна! Какое беспокойство! И — с удовольствием…

Галя. Нет, прошу вас, товарищ Заколощенко…

Трофим. Запорощенко! Трофим Евгеньич.

Галя. Не беспокойтесь, товарищ Заполощенко.

Трофим. Запорощенко! Как можно так поздно, одной…

Елизавета. Трофим Евгеньич…

Трофим. Э-э… «Морковки на грядке… росли в беспорядке…»

Елизавета. Трофи-им Евгеньич… (Подходит). Ужинать сей час…

Трофим. Да, да… Мы хотели… Собственно я хотел… воздухом подышать…

Елизавета. Мы… Вы же только, что дышали, Трофим Евгеньич.

Трофим. Я… неглубоко дышал…

Елизавета. Прошу вас, помогите мне… стол накрыть… (К Гале). А ты гляди у меня, недолго!

Галя уходит.

Трофим. Э-э, Галина Нероновна… (Идет к калитке).

Елизавета. Трофим Евгеньич… (Удерживает).

Трофим. Я, собственно, Лизанька… Я думал — опасно ей одной… Ночь. Хулиганы.

Елизавета. Ну что вы! Какие у нас хулиганы… (Берет его под руку). Идемте…

Трофим. Да, да… (Сквозь зубы). «Морковки на грядке…»

Елизавета. Да что вы! Морковь любите? Что же вы раньше не сказали?

Трофим (раздраженно). Стеснялся.

Елизавета. Я сейчас надергаю из грядки свеженькой! А вы как любите — целиком или в салате?

Трофим (зло). В салате — особенно. (Уходит в дом).

Елизавета. Он неглубоко дышал! Это что же получается? Этак он может… (Нервно ходит). Что же делать? Надо же что-то делать?! (Ходит). Отправить куда-нибудь Галку? В деревню, к бабушке! (Останавливается). А главное — Уклонов! Уклонов!! Телеграмму! Нерон! Неро-он!

Появляется Лупандин в пижаме, пугливо оглядывается.

Лупандин. Я же сказал — не буду ужинать.

Елизавета. Какой ужин! Срочно вызывай обратно Уклонова!

Лупандин. Ты в своем уме? (Подходит к столу).

Елизавета. Я в своем! И я не позволю разбивать мое семейное счастье…

Лупандин. Какое счастье? Галина не любит его…

Елизавета. Зато я люблю.

Лупандин. Ты? Уклонова?! (Шатается, опирается о стол).

Елизавета. При чем тут Уклонов? Трофим Евгеньича…

Лупандин. Так зачем Уклонов?

Елизавета. Для Галины…

Лупандин (берется за голову). Она передумала, что ли?

Елизавета. Это я передумала! Галина должна выйти замуж за Уклонова!

Лупандин. Ну, знаешь! Я опозорился раз…

Елизавета. Тогда я сама вызову!

Лупандин. Елизавета!

Елизавета. Что Елизавета? (Делает шаг к Лупандину. Тот отступает). Я не позволю жениха из кармана вынимать. (Бегают вокруг стола).

Лупандин. Какого жениха?

Елизавета. Моего! Трофима Евгеньича…

Лупандин. Кто у тебя его отбирает?

Елизавета. Галина отбирает.

Лупандин (шатается). Ничего не понимаю…

Елизавета (падает на стул, всхлипывает). Всегда ты так! Как дело до моего счастья доходит — ты ничего не понимаешь. Изверг ты…

Лупандин. Но… Лиза… Прошу тебя…

Елизавета. Узурпатор! (Поднимается). Не зря тебя Клавка римским императором зовет.

Лупандин. Лиза… (Отступает).

Появляется с улицы Мошкина, сразу бросается к Лупандину. Все начинают бегать вокруг стола.

Мошкина. Нерон Феофаныч! Ну, куда же вы делись?!

Лупандин. Боже! (Пятится).

Елизавета. Феодал ты!

Мошкина. Я вас искала, искала… (Пытается поймать его).

Елизавета. Эксплуататор!

Мошкина. Нерон Феофаныч…

Елизавета. Рабовладелец!

Мошкина. Нерон…

Лупандин (вбегает на крыльцо). Вызывай черта, дьявола! (Захлопывает дверь, потом приоткрывает, кричит в щель). Только оставьте меня в покое!!! (Захлопывает дверь, приоткрывает). Хотя бы ночью!!!

Елизавета, плача, падает грудью на стол. Мошкина с досадой ходит у стола.

Мошкина. Ух! (хлопает кулаком в ладонь). Ничего. Штурм не удался — возьмем измором!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Лесная поляна. Пугливо озираясь, с разных концов входят ЛУПАНДИН и ТРОФИМОВ с корзинками, не видя друг друга.

Голоса Елизаветы и Мошкиной (почти одновременно). Трофим Евгеньич! Нерон Феофаныч!

Лупандин и Трофимов мгновенно прячутся за кусты. Появляются с разных концов Мошкина и Елизавета с корзинками.

Елизавета (кричит). Трофим Евгеньич! Идите сюда-а! Я нашла грибное место-о…

Мошкина (кричит). Нерон Феофаныч! Я заблудилась… Помоги-ите!

Пауза.

Елизавета (чуть не плача). Ну, где же они?

Мошкина. Найде-ем! Ну, ну, Лизанька… За счастье надо бороться… Ты телеграмму дала?

Елизавета. Дала, дала… Да толку ли! Галина на порог не пустит Уклонова.

Мошкина. Ничего, Лизанька… Пока то, да се — Трофим у нас будет в загсе. Н-ну, задам я ему головомойку, попадись он мне! (Кричит). Неро-он Феофаныч!

Елизавета. (Кричит). Трофим Евгеньич!

Мошкина. Давай, ты — туда, я сюда… (Расходятся чуть пригнувшись, словно подкрадываясь к кому-то).

Из укрытия, осторожно пятясь, выходят ЛУПАНДИН и ТРОФИМ. Сталкиваются и тотчас ныряют в свои укрытия.

Лупандин (раздвигает ветки). Ах, это вы, Трофим Евгеньич. (Выходит).

Трофим. Это я… Извините, я вас не заметил. (Выходит). Курите… (Дает папиросу, подносит спичку). Вы не тем концом…

Лупандин (швыряет папиросу). Я, собственно… хотел спросить: вы долго… извините, конечно… у нас рассчитываете пробыть?

Трофим. A-а, понимаю, понимаю… (Фамильярно хлопает по плечу). Развитие чувства, конечно, процесс деликатный, требует времени… Не беспокойтесь, Нерон Феофаныч… Я могу продлить командировку… Сегодня позвоню в Москву.

Лупандин. Вы меня не так поняли!

Трофим (будто не слыша). Да, Нерон Феофаныч, дорогой вы мой! Мы, мужчины, очень застенчивы в любви. Это очень нам мешает. Но я обещал вам помочь — и помогу! Я уже говорил с Павлой о вас…

Лупандин (нервно ходит). Но… Трофим Евгеньич!

Трофим. Успокойтесь, Нерон Феофаныч. Реакция Павлы, скажу вам по секрету, была за-ин-те-ре-со-ван-ной!

Лупандин (хватается за голову). Я же просил наоборот! Вы меня в такое положение поставили!

Трофим. Ну-ну, Нерон Феофаныч, смелее! Еще скажу вам по секрету — такое положение женщины любят. Павла — во-он туда пошла. Догоняйте. (Подталкивает Лупандина).

Лупандин. Но… послушайте… Я хотел бы как можно скорее посмотреть ваши эскизы образцов мебели… И хотел, чтобы вы…

Трофим (подталкивает). Смелее… Посмотрим эскизы… Смелее, вы же мужчина! (Выталкивает Лупандина, трет руки). Так-с. Но где же Галина? «Морковки на грядке росли в беспорядке…» (Кричит). Галина Нероновна! (Появляется Гриша в форме). Гали-и… (Увидел Гришу, сразу запел). «Галя-Галина, купеческая дочь…» (Пытается улизнуть).

Гриша. Одну минуточку… (Обходит его кругом).

Трофим. О-о, наблюдаете, так сказать, и бдите… Очень похвально…

Гриша. Бдим. Фамилия?

Трофим. З-Запорощенко. Трофим Евгеньич.

Гриша. Род занятий?

Трофим. Э-э-м… работник мебельной промышленности. В данное время — командировочный… (Оправляется от испуга). Собственно, по какому праву вы меня… И таким тоном? Я инспектирую мебельные предприятия. Когда я сюда прибыл, вы, кажется, находились на вокзале и видели… Меня встречал Нерон Феофаныч Лупандин.

Гриша. Видеть-то видел… Но мне кажется, где-то я вас до этого приезда видел.

Трофим. Ошибаетесь. Уверяю вас.

Гриша. Вполне возможно… Предъявите-ка документы. Для порядка.

Трофим. Какие документы? Я — на отдыхе. Документы — на квартире у товарища Лупандина. (Показывается Лупандин). Нерон Феофаныч! Объясните товарищу…

Лупандин. В чем дело? (Озирается. Трофим поспешно уходит).

Гриша. Служба, Нерон Феофаныч. Откуда этот товарищ?

Лупандин. Из Москвы, дорогой. (Вздыхает).

Гриша (участливо). Качеством мебели сильно недоволен?

Лупандин. Да, Гриша… Настали для меня черные времена.

Голос Мошкиной: «Неро-он Феофаныч… Простите, Гриша… Кажется, грибное место нашли. Зовут. (Идет прочь).

Гриша. Вы не туда. Кричали с той стороны.

Лупандин. Тут… тропинка лучше. (Уходит).

Гриша. Где же я все-таки видел… этого работника мебельной промышленности?

Появляется Елизавета.

Елизавета. Григорий! Трофим Евгеньича не видел? Командировочного?

Гриша. Грибное место нашли?

Елизавета. Видел или нет, спрашиваю?

Гриша. Туда пошел.

Гриша и Елизавета уходят. Появляется Трофим.

Трофим. Уф! Тяжелы волны жизни. Живешь, словно в джунглях. На каждом шагу опасности. «…Росли в беспорядке… морковки на грядке…» (Кричит). Галина Нероновна-а!

Из кустов появляется Елизавета.

Елизавета. Трофим Евгеньич! Ну, куда же вы делись…

Трофим. Э-э… Грибочки под листочками прячутся… (Пятится, намереваясь скрыться). Искал, увлекся… Простите, у меня с Нероном Феофанычем сейчас разговор… Он ждет меня… там…

Елизавета (сухо). У меня тоже разговор с вами.

Трофим. Но… у меня производственный разговор. (Пятится).

Елизавета. У меня — еще производственнее… (Хватается за Трофима). Од-дну мин-нуточку! (Уводит его).

Появляется Клава, а за ней — Николай.

Клава. Ну, что ты за мной следишь? Тебе не стыдно? Маяк производства называется…

Николай. У маяков тоже есть сердце.

Клава. Маяки должны быть сознательными. Где это видано, чтоб маяки ревновали?

Николай. Клава, я серьезно должен с тобой поговорить… в конце-концов! То ты с Гришкой, то с этим, командировочным…

Торопливо входит Гриша, следом — Галя.

Гриша. Извините… (Идет прочь).

Галя. Гриша! Гриша! Ну погоди же… (Хватает Гришу за рукав).

Пауза.

Клава. Ну что? Снова будем выяснять отношения? (К Грише). Тогда покупай билеты в кино.

Галя. Я не могу ждать до вечера. Я в деревню уезжаю. Тетя Лиза сказала, что бабушка заболела. (Смотрит на часы). Через полчаса электричка.

Клава. Полчаса-то вам хватит? (Гриша и Галя мнутся). А нам с Колькой и пяти минут достаточно. Но смотри у меня! Если ты мне испортишь дело… Пошли. (Уходят с Николаем).

Гриша. Опять Клавка чего-то выстраивает… Чего она?

Галя. Не знаю…

Пауза.

Гриша. Ну, я пошел. Извините.

Галя. Гриша! Честное слово… тогда, после кино, я выходила на улицу. А тебя не было.

Гриша. Я был… Потом ушел. Ты с этим… командировочным объяснялась.

Галя. Да ничего я не объяснялась. Он воду помогал нести.

Гриша. Я не глухой. В милицию пока глухих не принимают.

Галя. Ну, как тебе объяснить… (Смотрит на часы). Ой, ведь я опаздываю. Он объяснялся мне в любви…

Гриша. Именно это я и слышал.

Галя. Гриша! Да не мне…

Гриша. Слушай! Дураков в милицию тоже не принимают. Мне, не мне… Может — Пушкину?

Галя. Именно! Пушкину!

Гриша. А Лермонтову не объяснялся?

Галя. Нет. Только Пушкину. Он сказал: «Я люблю стихи Пушкина». Я ему ответила: «Я тоже люблю». (Смотрит на часы). Ой, опаздываю, Гриша… Ну, Гришка!.. Да тебя же я люблю, понимаешь ты это, чертов милиционер! (Целует его в щеку, убегает).

Гриша (опускается на пень). Или принимают в милицию дураков? (Трет щеку).

Сзади появляется Уклонов.

Уклонов. Привет блюстителям порядка. Говорят, Лупандины за грибами пошли?

Гриша. Колька ты? Как ты думаешь — принимают в милицию дураков?

Уклонов. Дураков везде принимают. Лупандиных не видели?

Гриша (очнувшись). Опять вы. По каким надобностям снова в наши края?

Уклонов. По личным, дорогой. По личным.

Гриша. Не жениться ли снова приехал?

Уклонов. Вы удивительно проницательны, мой друг. Хотя что удивляться — милиции это свойственно.

Гриша. На ком, а? Если не секрет.

Уклонов. Счастье не скрывают, дорогой. Им наслаждаются открыто. Читайте, Завидуйте… (Дает телеграмму).

Гриша (читает). «Дорогой Юля, я поступила жестоко…»

Уклонов. Какой дорогой? Дорогой? (Отбирает телеграмму). Грамматику надо изучать. (Читает). «Дорогой Юля, я поступила жестоко. Чтобы проверить твою любовь, мы с друзьями разыграли всю эту историю с моим побегом и замужеством. Прости меня. Тетя Лиза потом мне рассказывала, как ты переживал и мучился. Я люблю тебя и только тебя. Немедленно приезжай. Твоя Галя. Лупандина». Вот так!

Гриша. Ну-ка… (Берет телеграмму, читает. Идет прочь зигзагами, как пьяный).

Уклонов. Минуточку! Документ… (Догоняет, берет из Гришиных рук телеграмму). Насчет дураков — не знаю. А пьяниц, кажется, начали уже в милицию принимать. Безобразие! (Уходит).

Появляются Клава и Николай с письмом в руке.

Николай. Но это же… Не-ет, я сейчас же скажу Гришке!

Клава. Гриша сразу арестует их!

Николай. И правильно! Мы упустим преступников!

Клава. Так я и знала. Он их арестует, а я опять мороженым торгуй… (Всхлипывает). Фабрикой пускай Елизавета командует!

Николай. Да как ты хочешь Елизавету устранить?

Клава. С помощью этих авантюристов.

Николай. Влипнешь ты в историю!

Клава. Коленька, милый… Ты ведь любишь меня?

Николай. Опять двадцать пять…

Клава. Ну, дай мне еще… дня два-три сроку, а? А потом… (Вздыхает). Потом, ладно, рассказывай все Грише.

Николай (подумав). Ладно. Только я с ребятами дом Лупандина под наблюдение возьму. Ясно?

Голос Трофима. Поймите, Елизавета Феофановна…

Голос Елизаветы. Не хочу, не хочу, не хочу понимать…

Клава (торопливо). Ясно, ясно, бери… Пойдем. (Уводит Николая).

Появляются Трофим и Елизавета.

Елизавета (чуть не плача). Это очень даже с вашей стороны несамостоятельно…

Трофим. Наоборот… В чувствах у меня всегда самостоятельность.

Елизавета. Вы мне в любви объяснились.

Трофим. Да, конечно, но… Я предупреждал — любовь — это субстанция.

Елизавета (плача). Ну да, субстанция… дремлющая сила… которая, как волна… вскипает у берега.

Трофим. Мои чувства, Елизавета Феофановна, действительно, вскипели… а потом разбились об вас.

Елизавета. Обманщик вы! (Садится на пенек). Переполнить меня хотели. К морю увезти…

Трофим. Что делать, Елизавета Феофановна. Чувствами человек не научился еще управлять.

Елизавета. Да поймите вы — у Галины жених есть. Юлиан Семенович Уклонов. Он сегодня должен приехать. Они давно любят друг друга…

Трофим. Разрешите вам, хе-хе, не поверить… Оставить, так сказать, себе надежду… Это вы выдумали. С отчаяния.

Елизавета. Ладно, сами убедитесь. (Встает, сморкается в платок). Нехороший вы… и даже этот… стиляга… (Уходит).

Трофим. Уф! Баба с возу, кобыле легче… (Вытирает платком). Ах, женщины, женщины! На какую ложь вы не пускаетесь… в своих последних интересах. «Морковки на грядке… росли в беспорядке…» Но где же, однако она, моя морковочка? (Кричит). Галина Неро-новна-а!

Появляется Уклонов.

Уклонов. Здравствуйте.

Трофим. Привет. Пионерский.

Уклонов. Простите. Вы, кажется, мой друг, звали Галину Неровну? Она здесь?

Трофим. Допустим… (Свысока оглядывает его)… мой друг.

Уклонов. Я с утра ее ищу.

Трофим (подозрительно). На какой, извините, предмет?

Уклонов. Я приехал по ее вызову… Кинул чемодан в гостиницу, и вот… ищу…

Трофим. То есть как… по ее вызову?

Уклонов. Я ее жених.

Трофим (пошатнулся). Ваша, извините, фамилия?

Уклонов. Уклонов. Юлиан Семенович Уклонов, мой друг.

Трофим (крайне растерянно). Н-не может быть…

Уклонов (пожав плечами). То есть почему не может быть? Читайте. (Дает телеграмму. Трофим читает, плюхается на пенек). Тут, кажется, сегодня всеобщее пьянство. Безобразие! (Берет из рук Трофима телеграмму, уходит).

Трофим (чуть не плача). «…M-морковки на гря-яд-ке… росли в беспорядке…» Но ведь это… может получиться… ни морковки, и ни свеклы… (Вскакивает, кричит). Елизавета-а Феофановна!

Прямо сквозь кусты продирается взъерошенный ЛУПАНДИН. Чуть попозже вбегает запыхавшаяся МОШКИНА.

Лупандин (обрадованно). Трофим Евгеньевич! Голубчик!.. (Хватается за Трофима). Не оставляйте меня одного.

Трофим. Извините, тороплюсь… (Освобождается).

Лупандин (умоляя). Трофим Евгеньич! Я могу заблудиться.

Трофим (Мошкиной). Не оставляйте, пожалуйста, Нерона Феофаныча одного. (Уходит).

Мошкина. Ах, Нерон Феофаныч… (Обмахивается платком). Вы прямо… первоклассный бегун… на дальние дистанции.

Лупандин. Да? (Все еще тяжело дышит). Спасибо за комплимент.

Мошкина. Мой покойный муж… тоже любил такую игру… Он убегал, а я догоняла…

Лупандин. Я, знаете, счастлив это узнать. (Садится).

Мошкина. Уф! Но он щадил меня… бегал чуть потише. А вы… (Чуть капризно). Нехороший.

Лупандин. Э-э… Павла Петровна… Я должен откровенно с вами поговорить… Мы взрослые, знаете ли, люди…

Мошкина. Нерон Феофаныч! Я вижу, вам трудно… Но надо говорить. Со мной брат говорил об этом.

Лупандин. Но он не так говорил!

Мошкина. Ах, какое это имеет значение — так или не так… После разговора с ним я не сомкнула глаз всю ночь.

Лупандин. Боже мой, боже мой!

Мошкина. Это уму непостижимо. Я всегда была такая холодная, бесчувственная, как бревно. Все мужчины говорили: у вас, Павла Петровна, вместо сердца даже не лед, а кусок антрацита. Лед тает иногда…

Лупандин. Павла Петровна! Послушайте! (Встает).

Мошкина. Умоляю вас, не говорите ни слова. (Садит его). Мне приятно… сказать все самой. Да лед, говорят, тает иногда… А на вокзале, едва увидела вас… земля из-под ног поплыла… В груди что-то упало… то есть зажглось. Антрацит загорелся…

Лупандин (встает). Но, поймите… у меня взрослая дочь!

Мошкина. Она поймет нас. Она сама женщина.

Лупандин. О-о! (Ноги его подкашиваются, но он встает). Павла Петровна, позвольте вам…

Мошкина. Зовите меня, дорогой, просто Пашенька. (Садит его).

Лупандин. Дайте же мне слово сказать (Встает). П-пашенька! (Шатается). Боже!

Мошкина (садит). А еще лучше — Пашунчик! Так меня покойный муж называл.

Лупандин (в бешенстве). Пашунчик?! (Встает).

Мошкина. Нерончик… (Садит его).

Лупандин (вскакивает). Значит, Пашунчик?!

Мошкина (садит его). Нерончик… (Ложится к нему на колени). Милый!

Лупандин. Что вы делаете? Что вы делаете?!

Мошкина (обхватывает его за шею). Поцелуйте меня.

Лупандин. Отпустите меня! Люди! Люди…

Мошкина. Скорее целуйте… Вот так… (Целует).

Лупандин пытается освободиться, но тщетно. Появляется Уклонов.

Уклонов. Кто кричал? Та-ак-с… Однако! Кажется, сыграем две свадьбы. Дуплетом. (Не спеша обходит Мошкину и Лупандина. Мошкина не обращает на Уклонова внимание, целует. Входит Клава).

Лупандин (вырывается, отбегает, прижав ладонь ко лбу). Боже мой! Позор! Позор!

Уклонов (снимает шляпу, картинно кланяется). Здравствуйте. Прибыл немедленно. По телеграмме.

Лупандин. По какой еще телеграмме?!

Клава. Нерон Феофаныч! Что с вами? (Мошкиной). Поздравляю вас. Мы — свидетели.

Лупандин. Меня же в президиумы выбирают!

Мошкина. Нерончик, дорогой! (Подходит к нему). Успокойся!

Лупандин. Не подходите! (Прячется за Клаву).

Мошкина. Нерончик… (Протягивает руки к Лупандину).

Лупандин. Не подходите! Платонова! Юлиан Семеныч! Голубчик! Не оставляйте меня здесь одного.

Клава. Не оставим. Не оставим.

Уклонов. Нерон Феофаныч! Да вы что?! Больны, что ли?

Лупандин. Я здоров… То есть да, болен, болен! (Оседает на землю). Доктора! Доктора! Доктора-а!!!

КАРТИНА ПЯТАЯ

Часть веранды и двора дома Лупандина. У стола нервно ходит Трофим. Недалеко от стола стоит кровать.

Трофим. «Однажды на грядке… росли в беспорядке… морковки росли…» (Входит Елизавета с ведром). Елизавета Феофановна! Лизанька!

Елизавета. Оставьте меня, пожалуйста…

Трофим. Я вам должен объяснить…

Елизавета. Хватит с вас объяснений… (вытирает фартуком слезы, уходит).

Из дома появляется Мошкина.

Трофим. Ну?

Мошкина. Что — ну? Заперся, не впускает. Болею, говорит, вы можете заразиться… А у тебя?

Трофим. A-а… Полная обязанность добродетели.

Мошкина. Остолоп ты, Трофим. Ух! Так и хочется по роже съездить! Распустил слюни перед свеженькой юбкой. Идиот!

Трофим. Попрошу, однако! Что я сделаю? У меня повышенная восприимчивость и влечение… к красоте.

Мошкина. Влечение… Как бы к нам влечения… кое у кого не появилось. Что-то уж больно старается для нас эта… продавщица мороженого. Вон, опять идет…

Входит Клава.

Клава. Здравствуйте.

Мошкина (с улыбкой). Добрый день, Клавочка.

Клава. Как здоровье Нерона Феофаныча? Все притворяется?

Мошкина. Не впускает.

Клава (осматривается). Впустит. Кровать поставили во дворе?

Мошкина. Да. Не понимаю только — зачем вам кровать.

Клава. Нужно. Теперь — нарвите букет цветов.

Мошкина. Зачем?

Клава. Больному жениху. Хотя цветы — потом. Сначала вызовите скорую помощь. Телефон-автомат за углом.

Мошкина. Зачем? Он говорит — не надо врача.

Клава. Вот мы и разоблачим больного… И не пугайтесь, сейчас сюда ребята с фабрики придут… справиться о его здоровье. (Мошкина уходит. Трофиму). Как с Елизаветой?

Трофим (разводит руками). Помогите.

Клава. Помогите… Как я теперь могу помочь? Эх, ты! Все испортил. (Ходит у стола, останавливается).

Трофим (бросается к ней). Ну?!

Клава. Нет, пожалуй, так нельзя… (Ходит). А что, если…

Трофим. Ну?

Клава. Нет. И так не выйдет… (Ходит). Есть! Есть!

Трофим. Ну?!!

Клава. Значит так… (Шепчет что-то Трофиму в ухо. Тот мотает головой, отходит. Клава снова шепчет). Понял? И смелее, смелее… Ей-богу, это на нее подействует. (Оглядывается). Идет Елизавета, идет! Ну, обнимайте покрепче… Целуйте. (Падает в его объятия, Трофим целует). Но-но, не в губы! Понарошке, как в кино.

Трофим. В кино по-настоящему же… Я разбираюсь. (Целует).

Появляется с одной стороны Елизавета и роняет ведро. С другой — Николай, Петя, Миша и Шура. Девчонки взвизгивают, Клава пробует освободиться, но Трофим увлекся, Николай плюхается на стул. Елизавета плетется к крыльцу, садится и плачет.

Петя (к Мише). Ну-ка, философ, как это сформулировать с абсолютной научной полнотой?

Миша (снимает очки, протирает). Если с абсолютной, то, по-моему, так: инженер Главного управления мебельной промышленности целует Колькину Клавку.

Николай встает, опустив голову, идет прочь, Клава наконец освобождается.

Клава. Коля! Девочки… я сейчас объясню. Задержите его.

Все, кроме Трофима и Елизаветы, с шумом и гамом убегают.

Трофим. Лизанька…

Елизавета. Как вы осмеливаетесь меня так называть. Даже после этого?! (Встает).

Трофим. Это я исключительно… из любви к вам.

Елизавета. Из любви? Ко мне! Насмешечки строите?! (Со слезами). И как таких в начальниках де-ержат…

Трофим. Елизавета Феофановна! (Падает перед ней на колени).

Елизавета. Перед Клавкой становитесь.

Трофим. Лизанька… Солнышко! Выслушайте! А потом — казните или милуйте. Что вам стоит выслушать?

Елизавета. Ладно. Ничего не стоит. (Вытирает слезы). Говорите. Ничтожный вы человек…

Трофим. Я просто хотел зацементировать вашу любовь ко мне. По-столичному.

Елизавета. Чего-чего?

Трофим. По-столичному, говорю, хотел зацементировать вашу любовь… Но… недоучел, что вам это будет… несколько странно… Вы в глуши живете. В провинции.

Елизавета. Это как же… зацементировать по-столичному?

Трофим. Видите ли… был такой поэт Пушкин. Большой специалист в таких делах.

Елизавета. Ну?

Трофим. Он вывел такой закон: чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей…

Елизавета. Ну?

Трофим. Я хотел, чтоб больше… И потому — с Галиной… А сейчас — с Клавой. Елизавета Феофановна! (Подползает на коленях).

Елизавета. Не подходите… (Отходит).

Трофим. Лизанька! (Подходит).

Елизавета (отходит). Я сказала — не подходите… пока.

Трофим. Солнышко вы мое! (Берет ее за руку).

Елизавета (отходит, но руки не отнимает, только отворачивается). Интересные у вас, в столице, законы.

Трофим. Ей-богу, я люблю только вас! Я вам докажу это!

Елизавета. Опять с кем-нибудь… зацементируете?

Трофим. Что вы? Что вы? (Встает). Я вижу, чувствую — ваша любовь ко мне и без того зацементирована. Правда ведь, Лизанька? А? Правда, правда, я уверен!

Елизавета (по-прежнему отвернувшись). Скажите, какой вы… самоуверенный.

Трофим. А об моей говорить нечего. Осталось только обе любви… э-э… заштукатурить…

Елизавета (отнимает руку). Это опять что такое.

Трофим. В смысле — осталось только… в загс сходить.

Елизавета. Ой! (Прижимает руки к груди). Хе-хе… Напугали даже…

Трофим. Зачем, зачем бояться загса? Лизанька?!

Елизавета. Я не боюсь. Только… (Чертит носком по земле). Не знаю… Я подумать должна.

Трофим. Лизанька, и подумаешь. У тебя еще будет несколько дней. В загсе ведь как?

Елизавета. Ну — как?

Трофим. Приходим — и говорим: так и так, любовь наша… того, в общем, любим друг друга, желаем, как сознательные люди, вступить в брак. Отлично… (Потирает руки) говорят, пишите за-яв-ле-ни-е.

Елизавета. Господи! И на любовь надо заявление!

Трофим. Конто-ора! А вообще-то в жизни на все надо писать заявления… Да, мы садимся, пишем. Отлично… (Потирает руки) говорят, теперь идите и несколько дней подумайте — на самом ли деле вы хотите вступить в сожи… э-э, в брак.

Елизавета. Не верят, значит?

Трофим. Сомневаются, черт бы их побрал. Канцеляристы! Сухари! Им нипочем, что у женихов и невест от нетерпения… нервы перетягиваются.

Елизавета. А потом?

Трофим. Потом мы приходим, расписываемся… Я беру твою ручку… (Берет ее руку)… надеваю на пальчик обручальное кольцо… вот так… (Надевает кольцо). Затем вот так… (Целует ей руку). Затем вот так… (Берет под руку, ведет к калитке).

Елизавета. Вы так показываете художественно… будто уже не раз… (Останавливается). Откуда вы все это знаете? (Снимает кольцо).

Трофим. Лизанька! Ну, как же… В книгах читал, друзья женились… Да что вы?!

Елизавета. Ну да, ну да… Я так…

Трофим. Ах, Лиза, за что я люблю женщин… теоретически, — это за подозрительность. Это говорит об их чистоте… о человеческом беспокойстве за сохранность любви… семейного очага. А колечко наденьте заранее…

Елизавета. Положено ведь там… в загсе.

Трофим. Ничего, это можно и раньше. (Надевает ей кольцо). И — пойдемте. Не будем времени терять.

Елизавета. Вы прямо меня смущаете, Трофим Евгеньич. Не могу я так… сразу. (Чертит ногой).

Трофим. Разве сразу? Мы уже три дня знакомы. Идемте.

Елизавета (сопротивляется, но не очень). Нет, не могу… Да я и не знаю, где загс.

Трофим. Спросим у кого-нибудь. (Тянет ее).

Елизавета. И не одета я…

Трофим. Вы очень даже к лицу одеты. Передничек только снимем. (Снимает, кладет на штакетник). Идемте. (Возится с калиткой, не может открыть).

Елизавета. Нет, нет, не могу… (Становится спиной к калитке, открывает запор). Дайте мне все же подумать.

Трофим. Лизанька! Я тоже не могу. Только не могу ждать. Я духовно — просто истерпелся. (Берет ее за руку, тянет).

Елизавета. Вы, право, такой настойчивый… Не знаю, как мне и быть.

Появляются Миша, Шура, Петя, Вера. За ними Клава, она ведет за руку хмурого Николая.

Трофим. Молодые люди, где у вас штукатурное заведение?

Петя. Какое?

Трофим (к Николаю). Я спрашиваю, где у вас тут загс?

Николай (раздраженно). Какой еще тебе загс! (Проходит, садится у стола).

Петя. Ах, загс! Это у Мишки надо спросить, он наводил справки про загс. Слышь, Мишка?

Миша (снимает очки, неторопливо протирает). Я действительно наводил справки. Загс работает с 9 до 5 часов вечера. Минуточку… (Достает блокнот, смотрит). Да, с 9 до 5, перерыв на обед с часу до двух…

Петя. По-моему, с 10 до 6. А перерыв на обед с двух до трех.

Вера. Ах, и ты наводил справки? Интересно, с какой целью?

Петя. В недалеком будущем я собираюсь, как и Миша, кое на ком жениться.

Вера. На жениха ты, правда, похож… (Обходит Петю кругом). Но очень отдаленно.

Трофим. Я спрашиваю — где он расположен, этот загс?

Миша (смотрит в блокнот). Там, кажется. (Показывает направо).

Елизавета. Да не там, а вон там! (Сама теперь уводит Трофима налево). Тут, Трофим Евгеньич, всего полтора квартала. (Смотрит на часы). Ой, через пятнадцать минут закрывается. (Хватает Трофима и тащит).

Пауза. Ребята и девушки бесцельно ходят вокруг стола.

Клава. Коленька… Ведь я тебе все объяснила.

Николай (вскакивает). Уберите ее от меня!

Вера. Ты, Коля, просто несознательный. Клава же, действительно, объяснила… почему она…

Николай. Вы все можете объяснить.

Шура. А что? По-моему, логично она объяснила.

Миша. Интересная у вас логика.

Шура (толкает Мишу). А ты бы помолчал.

Миша. То есть, почему я должен молчать? Я имею свою точку зрения.

Петя. Пока еще имеешь.

Миша. То есть почему — пока?

Шура (заступаясь). Именно — почему это — пока он имеет?

Вера. Миша… Шура… ребята, давайте, разберемся…

Поднимается шум, гвалт.

Петя. Тихо! Тихо! Не на базаре, действительно. Подведем итоги, уясним ситуацию. Итак, товарищи и леди…

Вера. Почему это они — товарищи, а мы — леди? Только не повторяйся в своих остротах.

Петя. Ну-у… Леди… Это похоже на «люди» (обходит кругом Веру), но очень отдаленно. Итак, подведем итоги. Командировочный целовал Клаву условно…

Николай. Условно?! Точка! Я пошел за Гришей! (Идет к калитке). Это уж не условно, а в самом деле!

Клава. Коля! Коля…

Николай. Хватит! (Уходит).

Все садятся, принимают различные позы. Пауза.

Миша. Конечно, ты, Клава, несколько странно, все-таки…

Клава. Странно… А вы с Шуркой хотите квартиру получить?

Миша. Да, но… не таким путем.

Шура. Молчи! Все пропало.

Клава. Ничего пока не пропало. Гриша сейчас на новом посту. Колька его не скоро найдет. (Смотрит в сторону). Мошкина идет. Сматывайтесь живо, но будьте поблизости.

Шура, Вера, Миша и Петя уходят. Появляется Мошкина с цветами.

Мошкина. Вызвала скорую помощь. По дороге цветы купила.

Клава. Какой букет! У вас хороший вкус, Павла Петровна.

Мошкина. Спасибо. Это все говорят.

Клава. Не будем терять времени. Главное — нам его из комнаты вытащить. Идите сюда. (Подводит Мошкину к окну). Лезьте.

Мошкина. Но…

Клава. Лезьте, лезьте… Дома никого нет.

Мошкина лезет в окном, Клава ей помогает.

Голос Лупандина. Я болен! Болен!!!

Мошкина. Я посижу около вас. Я цветы вам принесла. (Скрывается в комнате).

В доме шум, крики, звон посуды.

Выбегает Лупандин, в пижаме, держась за сердце. Следом — Мошкина.

Клава делает вид, будто только что входит через калитку.

Лупандин. Да вы понимаете, что я болен?!

Мошкина. Нерон Феофаныч…

Клава. Здравствуйте. Галя дома?

Лупандин (мечется, не зная, куда спрятаться. К Клаве). Платонова! Голубушка! Спрячьте меня… Я болен.

Клава. Так что же вы?! В постель! В постель! (Берет Лупандина под руку, ведет к кровати).

Лупандин. Но… (Пробует освободиться) Ведите меня в комнату.

Клава. Можно и в комнату. Павла Петровна, помогите мне. (Мошкина берет Лупандина с другой стороны).

Лупандин. Нет, нет… Мне душно в комнате. Давайте лучше сюда.

Клава. Можно и сюда. (Укладывает его). Сейчас врач будет.

Лупандин (вскакивает). Не надо врача.

Мошкина. Нерон Феофаныч… Успокойтесь.

На улице шум автомобиля, гудок.

Клава. Ну вот и врач. (Отходит в сторону).

Лупандин. Все! Конец!

Мошкина. Что вы! Наоборот. Я попросила, чтоб самого лучшего врача прислали.

Входит врач Анастасия Павловна, забавная старушка с хохолком.

Машина отходит в сторону, прохаживается с Клавой.

Анастасия Павловна. Неро-он Феофаныч! Ай-я-яй… Что же это вы? Нехорошо, нехорошо. (Садится у кровати) Ну-с, что с вами, голубчик? (Ставит градусник, берет пульс). Я ведь помню, мальчиком вас лечила. Такой вы были, знаете, карапузенький… И оч-чень, очень крепкий мальчик.

Лупандин. Вот, понимаете… Вчера за грибами ходили… Сердцебиение…

Анастасия Павловна. Что вы, какое сердцебиение? Пульс нормальный.

Лупандин. Душно мне, понимаете…

Анастасия Павловна. Покажите язык… Та-ак. Скажите — «а-а…» Так. Ну, послушаем… (Слушает) Так-с. Дышите… Не дышите… Лягте на живот… (Прикладывается к груди ухом).

Лупандин. Голова раскалывается, знаете… Тело все горит.

Анастасия Павловна (вынимает градусник, смотрит). Мда-с… Говорите, горит?

Лупандин. Горит. Просто ужасно горит.

Анастасия Павловна. Шуточки изволите шутить над старухой? Да вы совершенно здоровы, уважаемый. (К Мошкиной). Кто врача вызывал?

Мошкина. Я, Анастасия Петровна.

Анастасия Павловна. Пав-лов-на, любезная.

Мошкина. Простите, Павловна. Нерон Феофаныч с утра в кабинете заперлись. Болею, говорит. К ужину не выходят, к завтраку не выходят, к обеду не выходят… Что же осталось делать?

Анастасия Павловна. Вы, действительно, шутник, я вижу… А мальчиком, знаете, впечатление производили… скромное. Очень скромное.

Лупандин. Анастасия Павловна… Я здоров… но я хочу заболеть.

Анастасия Павловна. Что-о?

Лупандин. Сделайте, чтоб я заболел. Ну, что вам стоит? Укольчик какой-нибудь?..

Анастасия Павловна. Что-о-о?!

Лупандин. Вы меня давно знаете. Мальчиком лечили… Сделайте, пожалуйста.

Анастасия Павловна. Помилуйте! Вы что говорите? И — кому? (К Мошкиной). Он что говорит?

Мошкина. Шутники они, это правда. Мы командировочные, из Москвы. Так прямо захохотались.

Лупандин. Иначе меня женят! Женят! А я не хочу!

Анастасия Павловна. Знаете, любезнейший… Я для таких шуток, извините, немного старовата. (Встает) Да-с… (Идет к калитке). А мальчиком, знаете, впечатление производили серьезное… Очень серьезное. (Уходит).

Мошкина. Нерон Феофаныч… (Подходит).

Лупандин. Не подходите. (Встает).

Мошкина. Ах, какой вы обманщик. (Кладет его на кровать).

Лупандин. Пустите меня! (Хочет встать).

Мошкина (садится на кровать). А мы все переволновались.

Лупандин (пытаясь встать). Я вас прошу… в конце концов…

Мошкина (наваливается на него грудью). Любимый вы мой…

Лупандин. Какой я вам любимый?! (Вырывается).

Мошкина. Ну, поцелуйте же меня. (Бежит).

Входит, насвистывая, Уклонов, с букетом цветов.

Лупандин. Это переходит, в конце концов… (Вырывается, наконец, вскакивает с кровати)… всякий границы. Здесь посторонние.

Уклонов. Нерон Феофаныч — здравствуйте. (Кланяется).

Лупандин. И вы прибыли. По каким надобностям?

Уклонов (удивленно). Здравствуйте! (Достает телеграмму). По телеграмме.

Мошкина (притворно плача). Границы… Вчера, когда целовали меня… так без границ.

Лупандин. Я? Я?..

Мошкина. А кто же?

Лупандин. Да вы… вы меня… это самое.

Мошкина. Нет, вы!

Лупандин. Люди видели все. Вот Платонова… Скажите ей.

Клава. Нерон Феофаныч! Разве может женщина первой целовать? Мы ведь скромные.

Мошкина. Да! Мы — скромные.

Лупандин. Юлиан Семеныч, вы-то… порядочный человек! Вы же видели… Скажите, кто кого?

Уклонов. Простите — что кто кого?

Лупандин. Ну, кто кого… это самое?

Уклонов. A-а… Обычно это самое первым делаю всегда я.

Лупандин. Да вы что — сговорились?!

Мошкина. Все ясно — отпираетесь? (Решительно подходит к Лупандину). Не позволю!

Лупандин. Одну минутку… При чем тут…

Мошкина. Ни одной минутки! Меня ни в какой провинции не скомпрометируешь!

Лупандин. Позвольте…

Входит Трофим и Елизавета.

Мошкина. Не позволю! Женитесь!

Лупандин. Боже! (Чуть не падает).

Мошкина. И падать не позволю! Стойте! (Ставит его). Вот так. Иначе в партком напишу заявление. В облместпром! В правительство!

Елизавета. Обойдемся без заявлений! Нерон — женись!

Лупандин. Но… Лиза. Я не могу!

Елизавета. Можешь! Жениться — нетрудно.

Лупандин (становится на колени перед Елизаветой). Лиза… Если ты хочешь сама — я ведь не возражаю. Но я…

Елизавета (показывает кольцо на пальце). А я — уже… Почти уже. А ты с Павлой — завтра? С утра… Мы с Трофимом в магазин зашли, обручальные кольца для вас купили… (Отдает кольца Мошкиной). Обручайтесь!

Мошкина. Лизанька! Душенька! (Целует Елизавету). Нерон Феофаныч, позвольте? я вас… обручу.

Лупандин. Нет, нет… (Встает, прячет руку).

Елизавета. Неро-он! (Хватает его руку. Мошкиной). Обручай!

Мошкина (надевает кольцо Лупандину, потом себе). Боже мой! Это самый счастливый день в моей жизни. И в твоей, Нерончик. Правда ведь?

Елизавета. Правда, правда…

Лупандин только обреченно садится.

Трофим (прохаживается). «Морковки на грядке… росли в беспорядке…»

Елизавета (Трофиму). До отъезда в Москву кабинет Нерона переоборудуем в нашу спальню… (Лупандину). И смотри у меня. Завтра утром — загс. Хотя нет, в кабинете будет спальня Нерона с Пашенькой. (Клава уходит за калитку). А мы устроим спальню в Галкиной комнате.

Уклонов. Позвольте! А где наша спальня будет?

Елизавета. Чья спальня?

Уклонов. Наша с Галиной. Я же по телеграмме… (Протягивает). Где же Галина?

Елизавета. Погоди ты с Галиной.

Уклонов (разводит руками). Странно. Очень странно.

Трофим (прохаживается, потирая руки). «Морковки на грядке… Трам-пам-пам… росли в беспорядке…»

Елизавета. Господи! Чего же мы стоим! Отпраздновать надо. (Входит Клава, Петя, Вера, Миша, Шура). А вы… вы зачем? Кто звал?

Петя. Позвольте… у вас — торжество.

Вера. Мы — поздравить хотели… Поздравляю вас, Елизавета Неофановна.

Елизавета. Ну… если так — спасибо.

Шум, гам. Все по очереди подходят к Елизавете, Лупандину, Трофиму, и Мошкиной, поздравляют, жмут руки.

Петя. Как это, философ, по-научному сформулировать?

Миша (протирает очки). Любовь — есть форма продолжения жизни.

Клава. Я — серьезно. Могу помочь. (Расставляет тарелки).

Лупандин. Никто мне же не может помочь.

Клава. А я — помогу.

Лупандин. Клавушка! Голубушка! По гроб обяжете…

Клава. Спокойно. Вот здесь ваше спасение. (Показывает конверт).

Лупандин. Что это?

Клава. Так… Одно письмецо Трофим Евгеньича своему другу.

Лупандин. Дайте!

Клава. Спокойно. Обратно меня в цех переведете?

Лупандин. Голубушка! Какой разговор!! Да я… я тебя готов своим заместителем сделать!

Клава. Ну, в заместители я не гожусь, пожалуй.

Лупандин. Клавушка! Считай, что ты уже в цехе! Что там, в письме?

Клава. Сестре своей перестанете подчиняться?

Лупандин. Перестану. Ей-Богу, не стану больше ее слушать.

Клава. А то ведь, сами понимаете, — в тряпку она вас превратила.

Лупандин. В тряпку, в тряпку.

Клава. Люди уже смеются.

Лупандин. Смеются. Давайте же… письмо!

Клава. Шурке с Мишкой комнату дадите!

Лупандин. Дам, дам… Квартиру дам из трех комнат!

Клава. Ну, положим, и однокомнатную пока хватит.

Лупандин. Клава! Все, все сделаю!

Клава. Этого… (Кивает на Уклонова)… дурака с телеграммой прогоните?

Лупандин. Да хоть сейчас!

Клава. Нет, зачем сейчас? Пусть посмешит людей.

Лупандин. Не тяните, Клава! Ведь время идет, узел затягивается. Я задыхаюсь… с каждой секундой.

Клава. Ну, хорошо! Только еще одно… последнее условие!

Лупандин. Согласен! На какое угодно! Говорите! Скорее же!

Клава. Письмо я кладу вам в карман. Вот… (Кладет). Но… до появления Гриши читать нельзя.

Лупандин. Какого Гриши? Ах, Вихрова Гриши… Но — почему?

Клава. Нельзя — и все. Спокойно!..

Елизавета. Ну, дорогие наши гости — прошу к столу!

Все шумно рассаживаются. Клава садится рядом с Лупандиным. Одному Уклонову не хватило места.

Уклонов. Но… позвольте, в конце концов! Где же моя невеста?

Елизавета. Надоели вы со своей невестой, Юлиан Семеныч.

Уклонов. То есть — как надоел? Как надоел? (Ему никто не отвечает, он обиженно отходит, садится на крыльцо).

Елизавета. Трофимчик! Скажи, пожалуйста, первый тост. По-столичному.

Трофим. Одну минуточку… Прошу налить! (Наливает себе). Уважаемые гости! В одной популярной песне поется: «Морковки на грядке…» То есть, простите, поется так: «Счастье бродит всю ночь одиноко…» (Лупандин морщится, как от зубной боли, незаметно пытается вытащить письмо. Клава его предостерегает). Да-с, друзья мои, оно бродило… так сказать, одинарное счастье. (К Елизавете). Теперь будет бродить двойное.

Елизавета (одиноко хлопает в ладони). Господи, слова-то какие! Столичные! (Толкает соседей) Вы что: Некультурность? Хлопайте!

Трофим. Я тост не закончил, Лизанька. Мне хлопают сразу. Да-с, двойное счастье теперь… Даже четверное…

За калиткой показывается Гриша, за ним — Николай.

Клава (толкает Лупандина). Читайте!

Лупандин достает письмо.

Мошкина. Что это у тебя за письмо?

Лупандин. Так… деловые записи.

Мошкина (притворно). От женщины, наверно? (Пытается взять).

Лупандин. Нет-нет… деловое. (Встает).

Мошкина. Нерончик… (Пытается отобрать. Лупандин пятится к крыльцу. Миша, Петя, Вера и Шура вылезают из-за стола).

Трофим. Товарищи, товарищи… Уважайте оратора (Стучит по графину).

Елизавета. Что вы, в самом деле! Неро-он! Куда?

Мошкина. Письмо, письмо… Покажите!

Клава. Павла Петровна! Успокойтесь… (Держит Мошкину, давая возможность Лупандину уйти в дом. Ребята и девушки тем временем одевают повязки дружинников, становятся в разных концах двора, у калитки).

Мошкина. Отпустите меня! Отпустите. У него — письмо.

Трофим. Какое письмо?

Мошкина. Твое, дурак! (Убегает в дом). Неро-он!..

Трофим (испуганно). «Морковки на гря-ядке…» (Лезет из-за стола).

Гриша (отдает ему честь). Ваши документы…

Трофим К-какие документы! Что за безобразие!

Гриша (отдает ей честь). Все приходит в гармонию. (Смотрит на Уклонова). Хотя и не полную.

Елизавета. Это же — мой жених!

Гриша (вежливо). Это — мошенник, Елизавета Феофановна.

Елизавета. Вы с ума сошли! Я буду жаловаться. (Расталкивает дружинников). Неро-он?!

Трофим. Безобразие… безобразие… (Воспользовавшись суматохой, бросается к калитке. Но там стоит Петя). Оскорбляете личность недоверием (Бросается в дом).

Голос Лупандина. Во-он!! (Из дома мимо Трофима пулей вылетает Мошкина, прямо в руки Грише).

Гриша. Не спешите, пожалуйста.

Мошкина. Не прижимайте меня!

Гриша (передает ее дружинникам). Смотрите за ней.

Елизавета. Неро-он! Да скажи им ты, что это твоя невеста… И мой жених! (Бросается в дом).

Голос Лупандина. Во-он!! (Мимо Елизаветы из дома пулей вылетает Трофим, прямо в руки Грише).

Гриша. Не разбейтесь, пожалуйста.

Трофим. Это недоразумение! У-уверяю…

Гриша. А я все думал — где же я вас видел… Это ведь вы разговаривали на перроне с Клавой до того, как прибыть в командировку?

Трофим. Где я разговаривал? Нигде я не разговаривал.

Гриша (передает его дружинникам). Смотреть за ним!

Голос Лупандина. Во-он!

Из дома пулей вылетает Елизавета, прямо в руки Грише.

Гриша. Не падайте, пожалуйста. (Передает ее дружинникам). Смотреть… хотя стоп, за этой можно не смотреть. Отойдите в сторонку.

На крыльцо выбегает Лупандин.

Лупандин. Вон! Во-он!! Во-он!!! (Срывает обручальное кольцо, топчет его, срывает кольцо с пальца Елизаветы).

Елизавета. Не дам! Не дам!! Это ошибка какая-то… Трофим Евгеньич… объясните им…

Лупандин. Ошибка? Читай! Он тут объясняет… в какой он командировке. (Дает Елизавете письмо, сам бросает под ноги ее кольцо, топчет, Елизавета читает, начинает икать).

Елизавета (Трофиму). Ах, ты… (Икает). Ах, ты мошен… (Икает). Ах, ты… (Икает). В каком положении ты меня оставил?!

Трофим. Виноват… Я успел лишь поцеловать вас один раз… к сожалению.

Елизавета (жалобно). А с виду — такой обходительный… Столичные манеры знает… (Плачет).

Уклонов. Успокойтесь, Елизавета Феофановна… Я искренне разделяю ваше горе.

Лупандин. Уведите их отсюда! Скорее!

Гриша (к Трофиму и Мошкиной). Ну что же, граждане… Ваша командировка кончилась. Пошли.

Лупандин. Ну, Платонова… (Берет Клаву за плечи). Выручила ты меня.

Клава. Осторожно, Нерон Феофаныч… У меня жених ревнивый.

Николай (виновато). Ладно уж тебе…

Лупандин (Клаве). В какой же цех тебя назначить? К Николаю?

Елизавета. Нерон! Ты в уме! Не позволю. Она там опять критику разведет!

Лупандин. Молчи! Невеста… кхе-кхе… гм.

Вбегает Галя.

Галя. Папа! Тетя Лиза! Да вы что? Бабушка совершенно здорова!

Уклонов (поправляет букет). Галина Нероновна! Наконец-то… (С поклоном вручает ей букет).

Галя (отстраняет его вместе с букетом). Погоди… Гриша! Гриша!!

Гриша (дружинникам). Одну минутку. Смотреть за ними… (К Гале). Ну что — Гриша? К вам жених приехал. Его, к сожалению, я арестовать не могу.

Галя. Какой жених?

Уклонов. Я — жених. По вашей телеграмме. (Дает ей телеграмму).

Галя. A-а… Так это опять тетя Лиза… Вас не я, а тетя Лиза вызывала.

Уклонов. Позвольте… Тут написано — Галя.

Галя. Тетя Лиза немножко перепутала свое имя с моим.

Уклонов (плачуще). Елизавета Нероновна…

Елизавета. Галина! Ты мне норов не выставляй. (Тычет в Уклонова). Вот твой жених.

Галя. Нет. Вот мой жених. (Обнимает Гришу).

Елизавета. Я лучше знаю… Я не позволю! Нерон!

Клава (требующе). Нерон Феофаныч!

Лупандин (Елизавете). Замолчи!!

Уклонов (к Грише). Но — позвольте! Вы же сознательный человек. Я — по телеграмме… (Сует ему телеграмму).

Гриша. Дорогой мой! Все приходит в полную гармонию. (Обнимает Галю, хочет поцеловать, но сперва обращается к дружинникам). Смотрите за ними. (Целует).

Уклонов (протягивает телеграмму Лупандину). Но… я же по телеграмме. (Лупандин отворачивается. К Елизавете). Я же по телеграмме… (Елизавета всхлипывает, отворачивается, вытирает платком глаза. К зрителям). Я же по телеграмме. Недоуменно разводит руками. В одной руке у него по-прежнему букет, в другой — телеграмма.

Занавес.

1964

СКАЗКА И ЖИЗНЬ

Рассказ

Для банкета был снят лучший зал самого лучшего в городе ресторана. Леонидов не поскупился, столы, уставленные яствами, чуть не прогибались, сам он беспрерывно мотался из зала в вестибюль ресторана и обратно, боясь проворонить и начало прибытия гостей, и какое-нибудь упущение в сервировке столов. Но гостей, хотя назначенный час сбора наступил, пока не было, точно к сроку приехала лишь театральная гардеробщица Екатерина Ивановна. Леонидов бросился ее раздевать. Отдавая ему дорогое, с воротником из голубой норки пальто, она сказала:

— Всю жизнь я людей раздеваю, так хоть разок ты, батюшка Леонидов, побудь в роли гардеробщика.

— Спасибо, что пришли, Екатерина Ивановна. Очень вам благодарен.

— Да это тебе, батюшка, спасибо. Я тридцать лет у вешалки стою, а вот на театральный банкет первый раз приглашена.

— Да как же — такое событие у меня! Наконец-то премьера — и успех! Я весь театр пригласил.

Пожилая гардеробщица внимательно поглядела на Леонидова. Взгляд ее был строгий, какой-то пронизывающий, и Леонидов смутился.

— Я знаю, что ты добрый человек, батюшка, — сказала гардеробщица. — И драматург талантливый.

— Спасибо, Екатерина Ивановна! Спасибо… — еще более смутился Леонидов.

— Я, значит, первая гостья твоя, — произнесла она, осматривая пустой угол вешалки, где висело ее единственное пальто.

— Сейчас приедут все. Идемте в зал, Екатерина Ивановна.

Пожилая женщина привычно повернулась к зеркалу, поправила аккуратную стрижку, достала из сумочки флакончик дорогих духов, подушила крашенные в фиолетовый цвет волосы. На ее груди острыми искрами поблескивала бриллиантовая брошь.

— Я, батюшка Леонидов, рада успеху твоей пьесы.

— Это заслуга Великанова Вениамина Григорьевича. Он талантливый режиссер.

— Венька-то Полозкин?

— Какой Полозкин?

— Да Великанов. Это же псевдоним его. А так он Полозкин.

— Да? А я, представьте, не знал.

— Так вот, батюшка Леонидов, ты не заблуждайся-ка насчет этого Полозкина-Великанова. Он глуп как пробка.

— Но… — Леонидов внезапно растерялся. — Но ведь он… уже год тому… как назначен главным режиссером театра… И поставленный им спектакль имел такой успех. Я думал, потолок рухнет от аплодисментов.

— Так ведь спектакль поставлен по твоей пьесе. А она настолько талантлива, что, как говорят, любая постановка по такой пьесе обречена на успех.

— Так уж любая… — пробормотал он.

— Любая, батюшка. — И женщина опять сухо и строго поглядела на Леонидова.

Шагая по ковровой лестнице вместе с Екатериной Ивановной на второй этаж ресторана, Леонидов был обуреваем сразу несколькими чувствами. Как ни странно и как ему самому было ни неприятно, но он испытывал какую-то зависть к этой пожилой гардеробщице. Сколько же она получает в месяц? — крутилось у него в голове, а вот дорогие духи, бриллианты… И чувствуется, ресторан для нее привычен, как театральная вешалка. Ну да, какие-то деньги они, театральные гардеробщицы, за прокат театральных биноклей берут, и еще что-то там… А вот его, драматурга Леонидова, жена нынче на вечер серьги у подруги одолжила. Платье к этому банкету она, правда, сшила хорошее, из модного темно-коричневого бархата, но на это ушли их последние деньги, значительную сумму на оплату нынешнего банкета тоже пришлось одалживать. Да ничего, если пойдет теперь эта новая пьеса по театрам, их с Машенькой финансовое положение поправится. В последние несколько лет его творческие дела, сказать мягко, обстояли неважно. Первые пьесы вроде бы имели успех на сцене, отзывы были самые хорошие, публика заполняла театры до отказа. Имя Леонидова начало мелькать на страницах газет, и его часто приглашали выступать на театральные темы. И вот однажды в одной из статей он высказал несколько критических замечаний в адрес одного из маститых театральных деятелей города, который на свой вкус и лад перелицовывал драмы и комедии Островского, выбрасывая даже некоторые сцены и вписывая новые, собственного сочинения реплики, в корне меняющие порой смысл пьес. «Разве можно так бесцеремонно обращаться с бесценными произведениями великого драматурга!» вырвалось в этой статье у Леонидова. «Не можно, не можно», — сказал, почти пропел в день выхода этой статьи главный режиссер одного из театров, возвращая Леонидову его пьесу, уже почти принятую к постановке. «Что — не можно?» — растерянно спросил Леонидов. «Пьесу вашу, мой молодой юноша, ставить не будем». «Но… вы же ее хвалили. И обещали…» — «Да, а нынче ночью вчитался… В общем, я не вижу, как ее поставить, обратитесь, мой молодой юноша, если хотите, в другие театры».

Но и в других театрах не приняли пьесу. Не приняли и вторую, и пятую… И Леонидов начал терять веру в свои творческие способности, всерьез подумывал заняться чем-то другим, ибо надо было как-то содержать семью.

Однажды Леонидов после какого-то спектакля одевался у Екатерины Ивановны. Подав ему изрядно потертое пальто, она, сочувственно вздохнув, тихонько спросила: «Что, батюшка Леонидов, тяжеленько?» Леонидов, подавленный творческими и жизненными трудностями, ничего не ответил, только устало махнул рукой. «Я вот в деревне выросла, — сказала гардеробщица. — Мой отец говаривал, бывало: подними дерьмо на вилы — оно и потечет».

Словно электрический ток прошиб Леонидова. Он вспомнил: в тот давний день, когда вышла газета с его статьей в защиту пьес Островского, Екатерина Ивановна встретила его в театре словами, «Читала, читала, батюшка Леонидов, твою статью. Смелую правду ты там высказал». — «Спасибо…» — поблагодарил Леонидов. — Только ты, батюшка, там ошибочку одну допустил». — «Какую же?» — «По нынешним-то временам считается, что великих драматургов нет, есть великие режиссеры, а ты…»

Вспомнил все это Леонидов и только тут понял наконец-то, какую ошибку допустил он тогда в статье, в чем причина его бед и неудач в последние годы. «Да как же? Как же?! — с искренним недоумением воскликнул он спустя час перед женой. — Да я же считал этого человека высокоталантливым, высокочестным художником… допускающим… ну некоторые ошибки в постановке пьес Островского. Ведь творческий разговор коллег… простая товарищеская критика. Как же это, Машенька?!» — «Ничего, переживем… — ответила жена Леонидова, женщина верная и добрая. — Только… не надо больше так. Не трогай ты их… этих театральных корифеев».

Через несколько лет тот театральный корифей, всегда цветущий и улыбчивый, неожиданно заболел, от болезни так и не оправился. Леонидов был на его пышных похоронах, слушал речи о его величии, искренне верил в них, думал, что этот художник сделал, конечно, много, а мог бы еще больше, если бы имел способность прислушиваться к советам и дружеским замечаниям своих коллег, умел бы относиться к ним творчески.

Прошел еще год. Ранее сочиненные пьесы лежали в столе мертвым грузом. Но Леонидов рискнул написать еще одну. Она была, как говорится, на самую что ни на есть прозаическую тему, но называлась несколько загадочно — «Сказка и жизнь». Главный конфликт пьесы строился на том, что молодой и талантливый инженер, недавно назначенный начальником механического цеха, энергично борется за дисциплину, за повышение производительности труда. Некоторым лицам, привыкшим к полусонной жизни цеха, к опозданиям: а то и к прогулам, и при всем этом к высоким заработкам, это, естественно, не нравится, они решают опорочить молодого руководителя и снять его с работы.

Такой нравственно-производственный конфликт был многократно использован в драматической литературе, и он немного уже стоит, но Леонидов придал ему необыкновенную остроту тем, что заговор против передового руководителя возглавил секретарь цеховой партийной организации. «Да ты что-о?! — испуганно ахнула жена, узнав о таком замысле. А что, — ответил Леонидов. — Не бывает так? Не пробираются разве в партийные органы нечестные люди?» — «Если и бывает, так ведь с ними борются там». — «А я что делаю? — упрямо спросил Леонидов. — И я борюсь с такими».

По ходу пьесы выяснялось, что секретарь цеховой парторганизации оговаривал начальника цеха во имя того, чтобы поставить на его место своего друга, такого же прохиндея, как сам. Дело, естественно, перекинулось в заводской партком, где вдруг обозначились сторонники не только передового инженера, вследствие чего залихорадило и партком. Истину вынужден был восстанавливать райком партии.

«Ну, это все жизнь, а в чем сказка-то?» — не оставляло беспокойство жену. «Не знаю, не знаю, — отвечал попервоначалу Леонидов. Но по мере работы над пьесой объяснял: — Мой герой — молодой неженатый человек, у него возникает чистое и высокое чувство к девушке, его подчиненной. Но этим воспользовались заводские подлецы, принялись валять молодых людей в грязи, обвинили их в распутстве и прочем… А у них чувства необыкновенные, как у нас с тобой, вот! Даже возвышеннее, сильнее».

Последние три слова говорить, наверное, было не нужно, потому что осветившая было лицо жены улыбка тут же дрогнула и стала таять. Он мгновенно понял свой просчет, схватил ее за руку, воскликнул: «Ну вот скажи, скажи… Ты когда-нибудь видела… предоставляла меня в виде месяца?!» — Что-о?! — удивилась тогда Маша. Удивилась, к его удовлетворению, до испуга. «Ну вот… А моя героиня своего возлюбленного представляет. И идет к нему на свидание». — «К кому… на свидание?» — спросила совсем упавшим голосом она. «К месяцу. Правда, во сне, все это ей приснилось. А она потом поет об этом в песне. Вот в этом и сказка». — «Ничего не понимаю, — призналась жена, — ты… нормальный ли?» — «Нормальный, нормальный», — рассмеялся он.

Все это Леонидов вспомнил, провожая Екатерину Ивановну на второй этаж ресторана. Шевельнувшаяся было зависть к маленькому благополучию старой гардеробщицы давно исчезла, уступила место удовлетворению и даже гордости за сделанную им работу. Да, этот поворот… этот сказочный мотив в чувствах его героев был счастливой творческой находкой, которая ярко окрасила всю пьесу, придала ей необыкновенную оригинальность. Сцена, когда героиня, охваченная необыкновенным своим чувством, рассказывает в песне, как ей приснилось, что ее любимый в виде молодого, недавно народившегося месяца спустился с неба, стал бродить лугами и покосами в поисках своей подруги, а она поднялась с постели и пошла навстречу, смотрится и слушается зрителями всегда в гробовой тишине. В этом полнейшем безмолвии как-то особенно эмоционально и впечатляюще звучат последние слова песни:

Навстречу шли друг друга мы,

брели покосами.

А нам березки кланялись

и осыпали росами.

Девичий голосок у актрисы здесь бывал до того нежен и хрупок, до того переполнен чувством приближающегося небывалого счастья, что у Леонидова каждый раз останавливалось сердце, и он боялся, начнет ли оно биться вновь. Такое же состояние испытывал, видимо, каждый зритель, ибо по окончании песни еще несколько секунд в театре стояла все та же мертвая тишина. А меж тем актриса, одетая во все белое, медленно скрывалась за облитыми лунным светом деревьями, сцена некоторое время оставалась пустой. Потом обвалом взрывались аплодисменты и гремели долго-долго…

Эти аплодисменты тоже слышал сейчас Леонидов, шагая рядом с Екатериной Ивановной по ковровой лестнице, и его душа замирала от мысли, что теперь-то он будет слышать их всегда, что отныне его жизнь будет наполнена только творчеством, а их с Машенькой дом — благополучием.

…Банкет начался с опозданием на час с четвертью, ибо все не было Великанова. Люди толклись возле сервированных столов, сперва в зале стоял возбужденный говор, беспрерывно раздавался громкий смех, затем стал звучать пореже и потише, потом и разговор пошел на убыль, в какие-то минуты грозил прекратиться. Леонидов, дежуря в вестибюле ресторана, улавливал все звуки, доносящиеся сверху, и ему казалось, что у гостей иссякает терпение, вот-вот они начнут расходиться. Аплодисментов своего спектакля он уже не слышал, да и вообще-то радостное чувство, которое он испытывал, ведя в банкетный зал Екатерину Ивановну, давно растаяло, исчезло, его все более охватывала тревога от мысли: что же будет, если Великанов не приедет? Леонидов вроде сделал все как надо, отблагодарил Великанова за спектакль, как говорится, и устно, и печатно и, чего греха таить, материально, подарил — не ему лично, нет, а его жене, большой любительнице антикварных вещей, — старинную шкатулку, инкрустированную перламутром, доставшуюся ему по наследству от бабушки, теперь вот банкетный зал снял самый лучший. Великанов обещал быть с женой. Маша купила для нее огромный букет болгарских гвоздик. Господи, да чего там бабушкина шкатулка, гвоздики — ничего не жалко за такой спектакль, за эту жизнь, которую дал Великанов его пьесе! Нет, не права, не права Екатерина Ивановна — Великанов очень талантливый режиссер. Да, как всякий талантливый художник, он несколько своенравен и, конечно, несмотря на молодость, на то, что, в сущности, только начинает, уже немного капризен. И если за что-то обиделся на него, Леонидова, если не придет, что же тогда станут говорить в театре, в городе, что станет со спектаклем, с его пьесой? Катастрофа!

Но наконец Великанов с супругой прибыли. Валентина Сергеевна Великанова держала в руках букетик из пяти свежих камелий, оглядела вестибюль ресторана, приподняла и без того крутые брови.

— А Машеньки разве нет? Я хотела ее поздравить этими цветами.

— Она есть, она там, с гостями, — торопливо произнес Леонидов. И прокричал: — Маша, Маша!

Жена его, занимаясь наверху с гостями, краем уха прислушивалась к тому, что происходит в вестибюле. При первых звуках голоса мужа она, оставив гостей, бросилась вниз.

— Извините, извините за опоздание, — прокуренным голосом, нараспев, говорил Великанов. — Вот эти цветы долго искали. Захотелось Валеньке, хоть режь, достать камелий.

— Спасибо, спасибо, — произнес Леонидов, принимавший шубку у Великановой. Потом он, отступив на шаг, молча наблюдал, как жена режиссера вручала его смутившейся жене камелии. Она что-то говорила при этом, но Леонидов не слышал, что, потому что сам Великанов заглушал ее голос:

— Камелии — зимой! Ты, Леонидов, оцени.

— Да я же и говорю… Вы так всегда… необыкновенно и гениально, — пробормотал Леонидов, наблюдая, как режиссерша, сверкая платьем из какой-то немыслимой материи, прошитой серебряными нитями, по-хозяйски уводит его жену вверх по лестнице.

— Ладно, — усмехнулся Великанов. — Что кислый-то такой? Истомился в ожидании? Ничего. Искусство, голубчик, требует терпения. Это мой афоризм. Ну пошли.

Настроение у Леонидова испортилось окончательно. Тревога за то, что Великанов на банкет не придет и тем самым повергнет его в катастрофу, казалась теперь ему непонятной, нелепой. Леонидов вдруг ощутил, как шевельнулось в нем чувство осуждения к самому себе эту тревогу, за многодневное беспокойство о банкете, за всю ту какую-то торопливую суету перед Великановым, да и перед актерами с момента сдачи пьесы в театр и до теперешней минуты. И вот этот жалкий букетик из пяти камелий, этот афоризм, который Великанов назвал своим. Не остроумно, Леонидова обидел и даже чем-то оскорбил этот букетик, и этот «афоризм», и как он ни старался себя убедить, что обида его напрасна и неуместна теперь, она не проходила, причиняла ему уже самую настоящую боль.

В таком вот кислом, как выразился Великанов, состоянии Леонидов вместе с ним поднялся наверх, пригласил рассаживаться за столами, в таком же состоянии, почти не слыша своих слов, поблагодарил артистов и сотрудников театра за то, что они откликнулись на их с Машенькой приглашение отметить общий для всех праздник, общую творческую победу, ставшую возможной прежде всего потому, что за постановку его скромной пьесы взялся талантливый художник, человек щедрой творческой души Вениамин Григорьевич Великанов…

Сказав это, он повернулся к главрежу. Далее Леонидов хотел говорить о великой силе театрального искусства, которому все они служат, и провозгласить тост за это искусство, но ни того ни другого сделать уже не мог, потому что, едва он обернулся к Великанову, грянул гром аплодисментов. Под этот гром Леонидов лишь тупо глядел на режиссера. А тот, по-домашнему откинув на спинку стула уже оплывшее жиром, но еще подвижное тело, приподняв бокал, удовлетворенно кивал головой направо и налево.

С другой стороны от Леонидова сидела его верная и безответная Машенька. Сделавшаяся в последнее время, видимо, в результате их жизненных трудностей еще более тихой и пугливой, она опустила голову вниз, обнажив кусок белой слабенькой шеи. И Леонидов понял, что аплодисменты эти ей так же неприятны, как и ему. Еще постояв, он сел. Машенька подняла грустные глаза. Она знала, что он должен был сказать в своем первом тосте, они его вдвоем еще несколько дней назад обговорили и обсудили, и теперь на ее молчаливый вопрос он лишь пожал плечами: что ж, мол, поделаешь…

Леонидов своим первым тостом как бы задал тон всему вечеру, никто из говоривших затем не обошел персоны Великанова. Более того, если в начале вечера еще упоминалось имя Леонидова, то постепенно делать это перестали, каждый из актеров расписывал всепроникающий и всеохватывающий талант Вениамина Григорьевича, не будь которого, не было бы и театра. Шум, пьяный гвалт нарастал. Екатерина Ивановна много раз порывалась что-то сказать, но ей долго не давали. Наконец она поднялась и, так и не уняв до конца ресторанного говора, произнесла:

— Праздник-то общий, сказал тут Леонидов: а виновник праздника кто? Не-ет, милые мои актеры-режиссеры, давайте-ка кесарю кесарево и отдадим. Праздник этот — его, Леонидова. Не было бы его пьесы — вокруг чего, извините, огород городить? А пьеса какая талантливая! Ее каждый режиссер будет ставить с успехом…

Великанов лишь как-то по-особому, не то снисходительно, не то презрительно сложил губы. И весь этот актерский, весь театральный народ пьяный-пьяный был, а мгновенно уловил настроение главрежа, шум и гвалт сразу поднялся волной, волна эта задавила и без того слабенький голос Екатерины Ивановны, она, тоже немного выпившая, лишь беспомощно махнула рукой и села. Ни одного хлопка не раздалось ей, будто она и не говорила.

Леонидов обратил на это внимание, опять поглядел на жену. Та сидела все такая же молчаливая и грустная.

А банкет, теперь уже никак не управляемый, катился своим чередом. Перед горячим потанцевали на «пятачке» у дверей современные танцы под магнитофон, подергали руками и ногами, попрыгали. Потоптался возле Маши Леонидовой и Великанов. Они танцевали молча, а жена Великанова во время танца спросила Леонидова: «Что сейчас пишете?» — «Да царапаю одну вещичку…» — «Вениамин Григорьевич очень любит ваше творчество…» — «Спасибо. Я чувствую это и знаю… Я так ему благодарен…»

Леонидов говорил это и стыдился за ложь в словах, за ложь в голосе. Увы, сейчас он если и не понимал пока отчетливо, то догадывался, что Великанов не любит его творчество, равнодушен к нему, если… если не права еще Екатерина Ивановна. «Не заблужайся — насчет этого Полозкина-Великанова, он глуп как пробка», — загудели вдруг в ушах недавние ее слова.

После танцев все сосредоточенно занялись котлетами по-министерски. В последнее время блюдо с таким пышным названием во всех ресторанах превратилось в чисто символическое: перед каждым на тарелке лежала маленькая лепешка из куриного фарша, щепотка сухой картофельной соломки да пластик соленого огурца. Энтузиасты произнесли еще три-четыре тоста во имя Великанова, потому что подобные мероприятия не заканчивались без выступления на них главного гостя.

И Леонидов, поглядывая на сидящую за дальним столом Екатерину Ивановну, ждал слов Великанова. «Давайте кесарю кесарево и отдадим…» Леонидов как-то повзрослел на этом банкете. Для постороннего глаза ничего необычного в этом вечере вроде и не было, а ему неожиданно открывалось или начало открываться что-то большое и важное. И он с грустью думал: «Милая и добрая Екатерина Ивановна, да ты же сама как-то говорила, что кесарь-то в нынешнем театре вовсе не автор драматического произведения, не автор, вон даже классиков переделывают как хотят, а чего уж с нами, грешными, церемониться? Прав у нас, кроме как устроить после премьеры вот такой банкет, нет никаких. Но это уже не право, а обязанность».

Леонидов с нетерпением ждал теперь слов Великанова, ибо ему интересно, очень интересно было теперь узнать, почему тот взялся «огород городить», что его привлекло в пьесе, что взволновало, в чем он увидел его поэтику, ее философию, ее ценность…

Великанов поднялся, когда подали кофе.

— Друзья мои, — сказал он устало. — Да, сегодня у нас у всех праздник, сегодня мы празднуем нашу творческую победу… А признаться, я ведь долго не хотел ставить эту пьесу, потому что не понимал ее сути, ее идеи, не видел, как ее поставить.

Леонидов слушал, все-таки волнуясь, вдруг начисто забыв о характеристике Великанова Екатериной Ивановной, от волнения на висках у него даже проступил пот. И Машенька, добрая его Машенька, волновалась, она чуть прислонилась к Леонидову, и он чувствовал, как подрагивала ее рука.

— Но искусство, как говорится, требует терпения, и я, обдумывая образы и драматургические ходы пьесы, терпеливо чего-то ждал, — продолжал Великанов. — И однажды у меня мелькнула счастливая мысль. Простая, знаете, мысль. Но ведь в простоте всегда заключается великое. Персонажи пьесы, подумал я, в борьбе за истину, за справедливость тратят свои нервы, свое здоровье, зарабатывают инфаркты и инсульты. А ведь жизнь дается каждому один раз. И надо, как говорится, прожить ее так, чтобы не было мучительно за бесцельно прожитые годы… С этого мгновения я уже знал, как надо ставить эту пьесу. Ну и, как говорится, результат налицо…

Последние слова его потонули в рукоплесканиях. Великанов, благодаря за них, чуть склонил голову вправо, влево. А когда гром аплодисментов утих, Великанов добавил:

— Поблагодарим нашего дорогого драматурга за прекрасную пьесу и пожелаем ему новых больших творческих успехов.

В разных концах зала раздалось несколько хлопков.

Леонидов сидел как оглушенный. В голову его долбило, «И это все, что он мог сказать о пьесе: О тех причинах, которые вдохновили… или хотя бы побудили его взяться за воплощение пьесы на сцене? Все! Да он не действительно глуп как пробка…»

Где-то в дальнем конце одного из столов Леонидов поймал грустные глаза Екатерины Ивановны. Глаз своей жены он не видел — она сидела, снова опустив голову к столу, обнажив кусочек белой и слабенькой шеи.

Леонидов понимал, что хотя главным лицом на банкете был Великанов, заканчивать ресторанное сидение надлежало ему. Но что сказать в заключение, он не знал. Он сидел и думал, что пройдет какое-то время и Великанов обязательно станет одним из маститых театральных деятелей города…

Тоскливо и неуютно было Леонидову.

1983 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

«ВРАЖДА»

Повесть

Впервые напечатана в журнале «Огонек», 1979, № 37–48. В 1980 году выпущена отдельной книгой в изд-ве «Современник». Опубликована в «Роман-газете», 1981, № 1.

«ЖИЗНЬ НА ГРЕШНОЙ ЗЕМЛЕ»

Повесть

Впервые напечатана в журнале «Огонек», 1970, № 29–32. Входила в сборники писателя: «Алкины песни. Повесть и рассказы», изд-во «Молодая гвардия», 1972; «Жизнь на грешной земле». Избранные произведения в 2-х томах, изд-во «Молодая гвардия», 1975. Вышла отдельной книгой в изд-ве «Современник», 1975. В 1976 году киностудией «Мосфильм» по повести создан одноименный кинофильм.

«АЛКИНЫ ПЕСНИ»

Рассказ

Впервые напечатан в журнале «Сибирские огни», 1956, № 2, март-апрель. Рассказ неоднократно включался в сборники писателя, выходившие в Новосибирске, Томске, Москве. В 1964 году по рассказу автором была написана одноименная пьеса, постановка которой в том же году состоялась в Новосибирском театре юного зрителя. Материалом, легшим в основу рассказа, заинтересовался Новосибирский академический театр оперы и балета. По предложению театра автор написал по мотивам рассказа оперное либретто. В 1967 году театр осуществил постановку оперы под названием «Алкина песня». Автор музыки — новосибирский композитор Г. Н. Иванов. Новосибирской студией телевидения по оперному спектаклю был снят в 1973 году телевизионный фильм.

«ЕРМАК»

Повесть

Впервые напечатана в журнале «Россияне», 1990 г.

«ПЕЧАЛЬ ПОЛЕЙ»

Повесть

Впервые напечатана в журнале «Огонек» в 1980 г.

«ПОВЕСТЬ О НЕСБЫВШЕЙСЯ ЛЮБВИ»

Повесть

Впервые напечатана в журнале «Огонек», 1981 г.

«ЖЕНИХИ И НЕВЕСТЫ»

Пьеса

Не публиковалась.

«СКАЗКА И ЖИЗНЬ»

Рассказ

Впервые опубликован в журнале «Россияне», 1984 г.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анатолий Иванов
Женихи и невесты или кое-что про любовь
Сказка и жизнь

ЖЕНИХИ И НЕВЕСТЫ или КОЕ-ЧТО ПРО ЛЮБОВЬ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

КАРТИНА ПЯТАЯ

СКАЗКА И ЖИЗНЬ

ПРИМЕЧАНИЯ