Кондаков Евгений

Бутрим Владимир

Жемчужников Алексей

Шауров Эдуард

Г. М.

Рубер Александр

Никитин Дмитрий

Буйный бродяга 2015, специальный выпуск

Предисловие

Это будет свободная литература, потому что не корысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие трудящимся будут вербовать новые и новые силы в ее ряды.

В.И. Ленин

Уважаемые товарищи читатели! Друзья! Выпуск альманаха «Буйный бродяга», который вы сейчас видите перед собой, не совсем обычный и отличается от предшествующих принципом формирования. Представленные в нём произведения отобраны для публикации по итогам конкурса коммунистической фантастики «Светлое завтра — 2015», проходившем на литературном портале «Самиздат» в период с мая по сентябрь текущего года.

Первый конкурс «Светлое завтра» состоялся в далёком уже 2009-м году и стал, кажется, пионером возрождающегося интереса к фантастике оптимистичного взгляда на будущее в противовес едва ли не тотальному засилью апокалиптических ожиданий.

Повторяя опыт шестилетней давности, мы ставили перед собой цель найти новых авторов, чьи работы могли бы публиковаться в альманахе и пробудить интерес как непосредственно к «Буйному бродяге», так и к коммунистической перспективе в целом.

Мы не питали иллюзий. Напротив, команда организаторов вполне отдавала себе отчёт, что в нынешней политической обстановке наивно ожидать наплыва безупречных в идейном отношении текстов, и огромный процент работ был отсеян преноминаторами на первом этапе. Безусловно, сыграла здесь немалую роль самиздатовская привычка «авось прокатит» — многие авторы подавали заведомо непроходные рассказы, не имеющие к заявленной теме ни малейшего отношения. Были и те, кто явно приходил с фигой в кармане или ставил цель поглумиться над «коммуняками». Эти и не рассчитывали на участие, и удивлялись в комментариях к текстам, что их не только не гонят с порога, но предлагают подать на рассмотрение другой рассказ взамен отклонённого — политика приёма работ была максимально мягкой.

После окончания «техасской резни бензопилой», как окрестил кто-то из самиздатовцев нашу преноминацию, уцелели всего десять работ. Мало.

Шесть лет назад было больше, особенно учитывая, что сейчас конкурс имел менее жёсткие рамки. И даже в этой десятке не все произведения вполне можно назвать «коммунистическими». Но мне, как инициатору идеи, ни за одну из работ не стыдно.

Так каким же оказался секрет успеха? Составляющих, на мой взгляд, только две — литературные способности плюс знание темы. При этом автору не обязательно быть «истинным», «твердокаменным» коммунистом. Тем более, что в эти понятия сегодня едва ли не каждый вкладывает что-то своё.

Но знание того, о чём пишешь должно быть обязательно. В его отсутствии у авторов многих поданных на конкурс работ и кроется причина столь большого отсева. Увы, но приходится констатировать — конкурсанты оказались не в состоянии раскрыть тему, а то и даже приблизиться к ней.

Вроде бы парадокс — так многие хотят наступления светлого завтра, но лишь единицы способны прорисовать его контуры. Есть мнение, что виной всему малый объём, что в малой форме вообще, дескать, невозможно дать яркий и достоверный образ коммунистического грядущего. Ерунда! Марксу хватило всего одной фразы, чтобы сформулировать суть коммунизма. Дело совершенно в другом, в том, что, как писал Ленин, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя.

Да, самодеятельные авторы не получают денег за свои труды, и здесь нет формального «подкупа» со стороны буржуазного общества, но подавляющее большинство из них являются либо людьми, уже сформированными реставрированным в России капитализмом, либо представителями «последнего советского поколения», обманутыми реставраторами по причине неудовлетворительного знания законов общественного развития. Потому и не вырисовывается светлое завтра, что творцы пронизаны психологией буржуазного общества, скованы его рамками. Выходит, мы поставили перед ними почти невыполнимую задачу.

Но значит ли это, что нужно оставить попытки, замкнуться в узком мирке «идейно грамотных» авторов? На мой взгляд, нет. Уникальность «Светлого завтра» в том, что этот конкурс является, по сути, единственным, возвращающим в жизнь ленинский принцип партийности в литературе.

И пусть мы собрали мало работ, но это дело стоит продолжить. Стоит бить в одну точку вновь и вновь. Будет много случайных людей. Будет много плохих работ, но будет и новая коммунистическая фантастика. Она может и даже должна не повторять старые формы. В ней может не быть привычной политической фразеологии — «советов», «пролетариата», «буржуазии». И флаг её общества будущего может иметь иной цвет. В ней даже может не найтись слова «коммунизм». Но вот что должно быть и будет в ней обязательно: принцип положительного упразднения частной собственности, а также чудо, тайна и достоверность.

«За работу же, товарищи! Перед нами трудная и новая, но великая и благодарная задача» — В.И. Ленин.

Владимир Бутрим

Конкурс

Алексей Жемчужников

Потерянный рай

Пётр Петрович полагал, что каждый получает то, чего не побоится взять.

Правило это не раз утверждалось при жизни, не изменил он ему и после случившейся с ним скоропостижной смерти, когда предательски отказались служить сосуды, в содержание которых, он, как и вообще во всё своё подорванное непосильной работой здоровье, вбухивал немалые средства. Нанимал лучших врачей в самых дорогих клиниках, а теперь с них даже не спросишь за моральный ущерб.

А вообще только и можно на себя самого рассчитывать, что на этом свете, что на том. Вот духовник его, отец Иннокентий, тоже поди обманул его, прохвост этакий. Гарантировал прямой путь на небо без задержек и проволочек, а выходит всё это только сказочка красивая. Может и правы красные были, когда в тиски их зажали и перекрыли весь кислород этим мракобесам?

— Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, сын мой, нежели богатому войти в Царствие Божие. Пожертвуйте богатства свои на благо неимущим, и Господь не забудет добродетели вашей, — душно шептал ему в ухо отец Иннокентий.

Ах, мракобес этакий. Ведь они и контракта не составили никакого, и даже расписок не брал, неудобно просить было у святого вроде как человека. И вот что он теперь предъявит на суде Господу? Какие представит доказательства своей праведности? Одни слова и никаких оправдательных документов. Теперь если только на самых верхах апеллировать, чтобы приструнили шарлатана.

Подумав же о верхах, он осознал, что возносится уже давно и стремительно. Воспарил он подобно ангелу, навстречу небесному свету.

— А всё-таки не обманул, — приободрился Пётр Петрович, — Отработал деньжата, отмолил меня перед боженькой.

И он запел, как это случалось у него в удачные минуты:

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью...

Внизу под серыми тучами скрылась многострадальная земля, а наверху отчётливо проявилось золотое сияние, излучаемое из-за белого облака.

Небесный скоростной лифт доставил Петра Петровича прямиком к золотым воротам, над которыми полукругом шла надпись: «Воздастся каждому по делам его». Петр Петрович смутился было, припомнив некоторые из своих дел. А вдруг и правда воздастся? За дела давнишние и не очень. К примеру, больничка, приватизированная и проданная частями на гостиницу, частями под офисы. Выгодное вышло дельце там, на земле. И по бумагам всё чисто, не подкопаешься. Но как-то к этому отнесутся здесь, на самом верху? Вмешаются или нет?

Пока Петр Петрович раздумывал, навстречу ему вышел седой старец, одетый в свободное до пят светлое рубище. В руках он держал связку с золотыми ключами, надо полагать, как раз от тех самых ворот.

— Здравствуйте, — слегка запинаясь от волнения, произнёс Пётр Петрович, — Я первый раз, сами понимаете... Вы уж научите, что у вас тут, да как по всем правилам.

Старец взглянул на него пронзительными голубыми глазами и ласково так сказал:

— Не впадай в отчаяние, тёзка, ибо великий грех это по разумению Господа нашего. Врата рая открыты для тебя, как и было условлено ещё на земле. А мы ни во что тут не вмешиваемся. Вот только подпишем договорчик, как полагается, и милости просим.

Старец развернул длиннющий свиток, исписанный не то латинской, не то старославянской вязью.

— Никак нотариуса не заведём, чтобы он переводы с церковного делал, — виновато повёл плечами апостол, — Искали среди праведников, но оно или образования юридического нет либо знания языка.

— Да уж, — грустно изрёк Петр Петрович, — О чём же здесь сказано?

— Ну если вкратце, в общих чертах, — старец прокашлялся и прочитал нараспев, — Сей договор заключён на небесах между Господом Богом в лице его представителя Апостола Петра, хранителя ключей от врат рая, и рабом Божьим Никодимовым Петром Петровичем...

— Как так рабом? — изумился Пётр Петрович, — Всегда работал только на себя самого.

— Исполнитель по сему договору обязуется предоставить заказчику полный набор райских услуг на условии перечисления оным всех своих средств в небесный фонд, дабы войти в рай неимущим и обрести там блаженство вечное...

— Всех средств? — ахнул Пётр Петрович.

— По-другому не попасть в царство Божие. Игольное ушко, как известно... Но за воротами всем до копейки средства будут зачислены на личный душевой счёт, будьте покойны. Нам чужого не надо.

— Вот это другое дело, — воспрянул Петр Петрович, — Такие схемы я понимаю. А где тут черкнуть закорючку?

Старец подал ему украшенное камнями перо и указал на самый конец свитка. Петр Петрович привычно влепил в указанное место размашистую с вензелями подпись.

— А вот ваш экземпляр, — отдал ему старец другой свиток, — Милости просим.

Врата рая тут же распахнулись, и в благоговейном трепете Петр Петрович шагнул в царствие небесное. Едва ступив за ворота, он услышал мелодичный звук, похожий на тот, когда выигрываешь бонус в игровых автоматах. Поднял взгляд и обомлел. Над головой у него светился золотой кружок в котором была проставлена семизначная цифра, точь-в-точь как сумма на его счетах, включая в том числе и все тайные сбережения. Он постоял, прикидывая что-то в уме и шевеля при этом губами:

— А имущество-то не всё оценили, — всплеснул он руками, — Домишко в Испании, это же ещё десятка три лямов.

Но решил не мелочиться. К тому же и внешность ему вернули молодую, когда он ещё был стройным брюнетом с благородным узким лицом и мечтательным выражением глаз. А вокруг лежали необозримые облачные пространства, райские сады, ангельские чертоги. И праведные души скользили мимо него и у каждой над головой был кружочек с цифрами, у одних больше и других меньше. Пётр Петрович понаблюдал за пробегающими мимо него суммами и крякнул довольный:

— А я тут не затеряюсь, пожалуй.

— Добро пожаловать на уровень первый, — возник перед ним ясноокий розовощёкий херувим, — Для тех, кто не побоялся взять от жизни того, что заслуживает.

— Ишь ты... А что есть ещё и другие уровни?

— Всего их девять.

— И как могу я попасть туда?

— Каждый имеет такое право.

— А побыстрее можно?

— Пожалуйста.

Перед Петром Петровичем возник кусок облака, формой напоминающий старинный автомобиль с открытым верхом. Правда, ни руля, ни колёс у этого автомобиля не было. Ну так ведь не земные технологии.

— Поехали.

Обрадованный Петр Петрович, немедля, залез в облако и тут же услышал над головой звук, как будто ссыпались монеты.

— Ничего себе у них тут расценки, — завопил он, приметив, что с его счёта списали сразу сто тысяч.

Пока он думал, как назвать то, во что он залез, кусок облака быстро понёс его вперёд. Он влетел в общий поток душ и двинулся вместе с ним в одном общем направлении, обгоняя всех тех, кто двигался без помощи транспорта.

— Эгей, — закричал Петр Петрович, заметив их ничего не выражающие лица. Неудачники они и на небесах видимо всем недовольные. Не тот им строй, не те законы, не те правители.

Облачный экипаж привёз Петра Петровича к великолепным чертогам, где звучала прекрасная музыка, порхали райские птицы и стояли торговые автоматы с нектаром.

— Райское подворье, — прочитал Петр Петрович, — Восьмизвёздочный отель. Пожалуй, это мне подойдёт.

И тут же услышал звук ссыпавшихся монет.

— Десять лямов? За что? Грабёж посреди бела дня. Полиция!

Тут же перед ним появился херувим в белоснежной форме, с шевроном «Полиция» на рукаве.

— Обращались? Чем могу быть полезен, сэр?

— У меня отняли десять миллионов. Верните их мне, немедленно.

— Это частная собственность, сэр. Владелец устанавливает плату. Всё законно. Вы подписали договор, сэр. Я не имею права вмешаться.

— Обман. Жульничество.

— Вы обвиняете кого-то конкретно?

— Нет. То есть да... Это заговор против меня. Я буду сражаться за свои права. Люди, что же это происходит? Почему вы молчите?

Но души скользили мимо и только ухмылялись, видя затруднение, в какое попал один из них, тот, что недавно смеялся, обгоняя их.

— Вы призываете к протесту, сэр? Хотите изменить правила?

— Нет, что вы, — сразу пошёл на попятную Пётр Петрович, услышав каким тоном, был задан вопрос.

— Изменять правила можно только достигнув девятого уровня. На первом уровне это серьёзное нарушение. Я вынужден оштрафовать вас.

Монеты снова посыпались, Пётр Петрович с ужасом отметил уменьшение своего баланса ещё на десяток миллионов.

— Повторное подобное нарушение приведёт к увеличению штрафа в кратном размере или высылке из Царства небесного.

— Куда? — ужаснулся Пётр Петрович.

— В преисподнюю, где черти разводят коммунизм для тех, кто не соблюдает правила.

— Нет, нет, я буду соблюдать.

И облако понесло Петра Петровича дальше. Пролетая по райским кущам, он видел дворцы, сады, парки. Повсюду парили прекрасные нимфы и херувимы. Они разносили кубки с божественным нектаром, играли волшебную музыку на арфах, разбрасывали лепестки роз. Но едва только стоило где-либо остановиться, будь это отель, ресторан, магазин или просто жилой чертог, как слышался звон ссыпающихся монет. Петр Петрович каждый раз при этом вжимал голову в плечи и скрежетал зубами.

В какой-то момент Пётр Петрович понял, что он двигается по огромному кругу. Всякий раз, пролетая мимо ворот, от которых начал свой путь, он получал детализацию счёта, в которой с нарастающей злобой отмечал одни лишь отчисления в пользу других душ, владельцев собственности. Один раз только ему удалось выиграть в божественную лотерею бонус размером в десять миллионов, что несказанно воодушевило его. Правда, ненадолго. Почти столько же он вскоре оставил на бирже в качестве входного билета, а сами операции отняли у него ещё несколько миллионов, поскольку он совершенно не ориентировался в местном рынке. В конце концов, Петр Петрович, не выдержав, обратился к блеклой душе, у которой над головой светилась скромная, на его взгляд, цифра из шести знаков.

— Послушайте, любезный. А как здесь вообще дела делают?

— Вы это и правда хотите знать? Информация стоит денег.

— Да, чёрт с тобой, выкладывай.

— Что вы, не поминайте, не то накликаете.

— Ладно, ладно. Учёный уже насчёт правил.

— Так вот, всё здесь работает исключительно и только по закону спроса и предложения. Продаётся дороже, покупается дешевле.

— И ты думаешь, я за это должен тебе платить, мошенник?

— Подам на вас в суд за клевету и оскорбление. Информацию я вам продал верную. Практически, я вам оказываю уже консультационные услуги по развитию бизнеса.

— Ах, ты! — Пётр Петрович попытался схватить душу за грудки, но бестелесные руки проскакивали сквозь бестелесную плоть.

Тем не менее, тот завопил:

— Полиция!

В то же мгновение возник херувим в каске, сверился со свитком и строго произнёс:

— Посягательство на собственность. Повторное нарушение правил. Платите штраф или будете заключены в тюрьму.

— Лучше в тюрьму, — ужаснулся Пётр Петрович.

Не успев и глазом моргнуть, он оказался в огромной золотой клетке, купол которой терялся высоко в облачном слое. Внутри клетки была весьма комфортабельная обстановка и качественный сервис. Играла дивная музыка, и пели архангелы. В одиночку и парами души неторопливо прогуливались по саду, в котором росли прекраснейшие цветы и деревья.

— Ваша дееспособность ограничена, активы заморожены. Вы пробудете здесь до решения суда, — объявил херувим-полицейский, — Или пока не заплатите штраф.

— Неужели? — Пётр Петрович едва не расплакался от счастья.

Он готов был вечность не выходить отсюда, лишь бы не слышать больше страшного звука ссыпающихся монет. Такого с ним не было никогда, чтобы он терял и терял, и не мог ничего предпринять для поправки своего положения.

— Да я тоже очень люблю попадать сюда, — услышал он подле себя знакомый голос, — Вот здесь только и есть настоящий рай.

Пётр Петрович посмотрел и прямо-таки ахнул:

— Иван Иванович, вы ли это?

А это и в самом деле был померший два года назад Иван Иванович Иконников. Большой умница и по совместительству депутат. Ах, сколько раз помогали они друг другу в прошлой жизни. Рыдая, упали они друг другу в объятия. И в царствие небесном, как оказалось, нет никого ближе родной души.

— И не чаял вас тут увидеть, Иван Иванович. Думал вы уже на седьмом небе. За вас ведь там, на земле, свечки ставил, заказывал молебны за упокой души вашей...

И говоря так, Пётр Петрович будто и впрямь верил в правдивость своих слов, не помня того, что ограничился лишь отправкой венка в день похорон.

А Иван Иванович делал вид, что верит, будто всё так и было.

— Да, что вы Пётр Петрович. Недостижимые для меня это высоты. Вы-то уж знаете, нет у меня вашей хватки. А здесь и подавно.

— Истинно, истинно, говорите, Иван Иванович, милый вы мой. Нет здесь никакой жизни. Кручусь, верчусь и только одни убытки. Посоветуйте уж что делать, к кому обратиться.

Иван Иванович нежно взял его под руку и повёл через сад, мимо усыпанных яблоками дерев.

— Смиритесь Пётр Петрович, родной. Смиритесь. Ничего тут поделать нельзя. Всё здесь по правилу, по закону, предписанному свыше, — Иван Иванович закатил глаза, — Оставь надежду всяк сюда входящий.

— Так и мы же всегда с вами по закону...

— ... которые нам и подвластны. Что вы, здесь правила едины для всех и соблюдаются неукоснительно. Даже Всевышний не может вмешаться, если всё по правилам.

— Бывает ли такое?

— Уверуйте.

— Но помилуйте. Не справедливо ведь это. Всё здесь уже всё поделили до нас.

— Так и есть. Крупные игроки всё скупают. Вы вот думаете, обслуживающие нас херувимы — это кто?

— Кто?

— Такие как мы, разорившиеся праведники.

— Господи, кто же это придумал?

— Поговаривают, это всё сатана козни строит. В обители чертей-безбожников, поправших всякие экономические права свободного индивида.

Хочет подловить царство Божие на противоречиях, чтобы оно разрушилось и провалилось к нему в преисподнюю коммунизма.

Пётр Петрович в сердцах хватил кулаком по стволу яблони.

— Эх, да будь оно проклято такое царствие небесное, в котором не приобрести собственности даже в кредит.

В руку ему свалилось наливное яблоко, и он тотчас впился в него зубами.

— Ой, что же вы наделали, — только и успел сказать Иван Иванович, глядя на него с нескрываемым ужасом.

Пётр Петрович меж тем застыл, словно кусок застрял у него в глотке.

— А, я всё понял, — срывающимся голосом прошептал он, и в тот же миг небесная твердь разверзлась у него под ногами, и Пётр Петрович, оледенев от охватившего его страха, полетел куда-то в тартарары.

— Прощайте, — услышал он голос Иван Ивановича.

Падение было как стремительным, так и долгим. Пётр Петрович всё падал и падал и всё это время опасался, что с невозможной силой грохнется о землю. Поэтому от страха он зажмурился и, похоже, даже, потерял сознание, не будучи в состоянии выносить саму эту мысль. Пришёл он в себя от того, что кто-то трепал его за плечо, приговаривая:

— Эй, товарищ! Что с вами?

Пётр Петрович понял, что он уже никуда не падает и счастливый этим открытием разомкнул глаза. Уж лучше бы он этого не делал. Ведь в тот же миг он обомлел от нового ужаса, ещё более леденящего, чем прежний. Это было так, словно исполнился самый кошмарный из его кошмаров. Будучи не в силах что-либо произнести или хотя бы закричать, вытаращив глаза, он смотрел на склонившегося над ним, похожего на молодого Сталина, вихрастого чёрта в чёрной тужурке и с красным бантом в петлице. На поясе у него висела огромная кобура.

— Товарищ, я вас спрашиваю. Вы откуда здесь? Почему молчите? Вам плохо?

— Это... А где я? — сумел, наконец, выдавить из себя Пётр Петрович.

Взгляд его, наконец, сфокусировался и он увидел, что сходство не так уж и велико. Одет чёрт в комбинезон или даже скафандр, на поясе висит какой-то прибор, а на груди светится табличка с надписью: «Иса».

— В райских кущах, — захохотал чёрт, — А сами как думаете?

Пётр Петрович оглянулся по сторонам. Вокруг грохотало что-то железное, гудело жаркое пламя и с шипением сыпались искры. В огромных котлах булькала расплавленная магма, разливалась огненными ручьями и реками, вздымала фонтаны ослепительно ярких брызг. Силуэты чертей суетились, прыгали вокруг котлов. Нет, ошибки быть не могло. Он осмотрел себя и снова ахнул. На нём теперь была роба серого цвета, штаны и куртка.

Одежда сидела удобно, с карманами, но тем не менее это была безликая арестантская хламида.

— Неужели я и впрямь в преисподней?

— Ну, практически, — снова заразительно захохотал чёрт, — На Заполярном металлургическом.

Петру Петровичу это и вправду было сродни, но он ухватился за спасительную мысль:

— Так это завод? Вы тут, значит, не жарите грешников на огне?

— Все мы грешники, как известно из святого писания. Зачем же мы станем жарить друг друга?

— Ох, как я рад это слышать.

А ведь и правда, если посмотреть, ни у кого здесь над головой не светилось золотого нимба. К вящему огорчению Петра Петровича пропал он и у него самого. Понятно — всё конфисковали. В лучшем случае заморозили на счетах, в худшем национализировали безвозвратно. Поделили на всех, как у них полагается.

— Вид у вас потерянный, вы словно дезориентированы. Последствия транса? Практикуете автогипноз?

— Простите?

— Я в этом не очень разбираюсь, нет способностей, но слышал, что глубинная медитация, созерцательный транс творят чудеса. Практикуется сейчас во многих научных и исследовательских сферах и ещё в искусстве. Алгоритм примерно такой. Вводит себя человек в состояние транса и начинает собирать информацию в огромных количествах или обдумывать нерешаемую проблему, а затем выдаёт готовое решение... Или наоборот. Вначале собирает информацию по теме, а потом вводит себя в состояние транса. Не помню, точно... Как правильно?

— Нет, я не по этой части. Я не научный работник и не художник.

— Понятно. Так вы по рабочей путёвке? А я если честно думал вы к нам попали по ошибке, в аэропорту сели не на тот шаттл.

— По ошибке. По недоразумению. Мне бы к выходу.

— А хотите, проведу вас по заводу? Когда ещё побываете?

— Нет, — вздрогнул Пётр Петрович, — Лучше сразу к выходу.

— Как пожелаете. А вы, вообще, по какой специальности?

И с этими словами чёрт потянулся к прибору на поясе. Пётр Петрович сжался от ужаса. А вдруг это всё-таки оружие? Шлёпнет его сейчас, как это у них водится, на месте, без суда и следствия. За что, Господи? Я ведь ничего плохого не сделал, жил как все, крутился как мог. Мысль о том, что он уже находится в загробном мире и дважды умереть попросту не сможет, Петру Петровичу в этот момент даже не пришла в голову. И он уже готов был взмолиться и согласиться на экскурсию по заводу, когда рассмотрел, что чёрт достал из кобуры нечто вроде большого смартфона. Провёл пальцами по экрану и словно по волшебству через пять секунд перед ними появилась летающая платформа, парившая сантиметрах в десяти над поверхностью бетонного пола. Чёрт взобрался на неё и пригласил последовать за собой и Петра Петровича, который не в силах был ещё осознать счастья, что его не расстреливают прямо на месте.

— Держитесь покрепче. Стабилизатор барахлит, так что может подёргивать и подбрасывать.

Дёрнувшись, платформа заскользила над поверхностью. Пропахший металлом и дымом ветер засвистел в ушах, замелькали огни, хмурые лица. Наконец, выскочили из цеха на улицу, под тяжёлые свинцовые тучи. Кругом огромные пространства, занятые мрачными зданиями, трубами, опутанные паутиной рельс.

— За что же ты меня так, Господи, неразумного? — шептал Пётр Петрович, — Низвергнул с небес в эту юдоль печали и слёз? Неправ был, всё осознал, прости и помилуй.

— Вы сказали что-то? Говорите погромче.

— Ничего, ничего, это я так.

— Вы верующий? Бессмертие души, всё такое. Я в этом не смыслю... А впрочем, всё это старина, каким смыслом ни наполняй её, как ни модернизируй. Теперь уже в космосе строят заводы, на астероидах, на Луне. Вот думаю, попроситься туда. Посмотреть, поработать. А? Как думаете? Вам не хотелось бы поработать в космосе? Неисчерпаемые ресурсы, невероятные мощности. Опять же пора уже разгрузить нашу многострадальную Землю.

— Нет, по мне это всё рискованно. Не хочу искушать.

У Петра Петровича голова шла кругом. Поскорей бы убраться отсюда, да избавиться от такого сопровождения.

— Вот и проходная. А вот там остановка трамвая. Это мы так в шутку его называем. Видите вышку? Там наверху платформа. Понятно, не самый быстрый транспорт по нынешним временам, но до жилого кластера или аэропорта доставляет исправно.

— Благодарю вас. Скажите, я вам что-нибудь должен за помощь?

— Приглашайте к себе, всегда будем рады посетить интересные места.

У нас один товарищ работал, инженер-химик, так он по программе переквалификации перешёл в морскую геологию и уехал работать в Южную Америку. Полгода назад присылает оттуда сообщение, зовёт к себе. Такое, говорит, покажу. Полетел к нему. И действительно, что вы думаете? Опускались на несколько километров на самое дно, вдоль хребтов горных плавали, обогатительный комбинат под водой посетили, биоферму, жилой кластер.

Представляете, подводное общежитие?

— Нет.

— Если не торопитесь, можем зайти пообедать в заводскую столовую.

Покажу фотографии. А у нас, представляете, повара готовят, не автоматы.

Где отыщете такое сейчас? Будет, что вспомнить потом.

— Нет, нет, спасибо. Я тороплюсь, вообще-то. Вы уж простите.

— Всё верно. У вас же планы, дела. А я разболтался, как будто своих нет. Вы уж простите. Столько узнать всего хочется, не хватит никакой жизни. Вот бы и на том свете давали возможность работать, строить, учиться, исследовать. Вы как сами об этом думаете? А то что это за райская жизнь, сиди себе, да нектар прихлёбывай. Деградация. Поэтому я не согласен на такую религию. Вы вот сами-то работаете по какой специальности?

— Коммерс... Торговля.

— Простите? Не расслышал.

Пётр Петрович вырвал руку из ладони черта, словно вытащил из капкана. Поспешно попрощавшись, бросился вон за ворота. Надо же, повезло уйти невредимым. Почти что бегом он двинулся к указанному сооружению, не понимая почему остановка трамвая такая высокая и как на неё попасть, если не видно лифта. Однако приблизившись, он чудесным образом вознёсся на это сооружение и оказался на обширной площадке вместе с несколькими другими не то людьми, не то чертями. Все они были заняты своими делами. Юноша как будто читал, двое мужчин разговаривали, девушка во что-то играла, совершая руками в воздухе энергичные движения, на глазах у неё были очки. Одеты они были по-разному, но в чём-то похоже. Вариации на тему арестанткой робы. Впрочем, у девушки она была приталена и выгодно подчёркивала фигуры.

Никаких рельс и проводов рядом не было, но это, казалось, никого не смущало. Все ждали трамвая. Не было и окошечка билетных касс или автоматов. Ну что же, у него всё равно нечем платить. И Пётр Петрович решил просто стоять и ждать как все, будь что будет. Ветра, как можно было того ожидать на такой высоте, почему-то не было. С площадки открывался обширный вид на территорию завода и окрестности. Но едва только Пётр Петрович начал всматриваться, как раздался сигнал и люди на платформе двинулись к краю платформы. Откуда ни возьмись с тихим свистом прилетел трамвай — этакая огромная кабина канатной дороги, больше похожая на футуристический самолёт только без крыльев. Внутри видны были удобные на вид кресла и сидящие в них люди. Немало было и свободных мест. Пётр Петрович на негнущихся ногах прошёл в салон и сел в первое свободное кресло. Ремень тут же опоясал его, накрепко пристегнув к креслу.

— Двери закрываются, — послышался мелодичный женский голос, — Следующий терминал — Энергоузел.

Трамвай мягко тронулся и заскользил словно бы и впрямь по натянутым в воздухе струнам, набирая скорость и плавно покачиваясь. Пётр Петрович безотчётно сжался в кресле и втянул голову в плечи. Однако мимо проплывали пейзажи, которые если и нельзя было в полной мере назвать земными, то уж точно они не походили и на Геенну в понимании Петра Петровича — бездну, наполненную демонами, истязавшими души грешников. Жуткие здания завода быстро сменились видами бескрайних просторов. В них кое-где ползали агрегаты, в которых чья-нибудь фантазия могла усмотреть многорукие машины смерти, собиравшие страшную жатву. Но скорее всего, как понимал Пётр Петрович, это были огромные сельскохозяйственные и лесные комбайны. А по рекам плыли вовсе не чудовищных размеров левиафаны, а наполненные грузом корабли. По пути, то там, то здесь попадались жуткого вида строения, в которых могли обитать навеки проклятые создания, но скорее всего это были какие-то производственные здания, фермы, ангары, склады, жилища.

В самом деле, что это такое: завод, инженер, подводные биофермы, футуристический трамвай, какой-то энергоузел? О чём это говорил тот чёрт на заводе? Разве походит это на то место о котором рассказывал ему отец Иннокентий? В котором все грешники распределены по рангу, словно миллиардеры в рейтинге «Форбс». Как и при жизни каждый вращается в своем круге. Вначале идут сластолюбцы и чревоугодники, затем скупцы и расточители, потом воры и убийцы, а ниже всех, то есть ближе всего к сатане, изменники и предатели.

Петра Петровича пронзила новая, ещё более ужасная мысль. А что если вот это и есть настоящий ад? Тот самый ад, но который находится именно на Земле? Воплощение персональных кошмаров. При этой мысли его затрясло. Он попытался отвернуться и не смотреть, но проклятый трамвай практически весь состоял из окон. Верх, низ, стены, всё было прозрачным. Куда ни брось взгляд, всюду простёрлась его преисподняя, вернувшая его в то страшное место из которого он казалось вырвался навсегда четверть века назад. Холодный ужас сковал душу ледяным обручем безысходности. Неужели и ему придётся работать где-нибудь на заводе, подводной биоферме или какой-нибудь шахте? Из месяца в месяц получать одинаковую зарплату и экономить, чтобы раз в несколько лет купить себе что-либо основательное? Теперь его уже бросило в жар. Пётр Петрович вцепился в подлокотники, перед глазами поплыли багровые круги.

— Вам плохо? — снова услышал он тот же вопрос и сквозь расплывчатую пелену увидел какого-то сухопарого черта.

— Ай, — Пётр Петрович ощутил, что его укололи в плечо чем-то острым.

Сухопарый черт держал в руке страшную на вид круглую штуку, ощетинившуюся иглами.

— Вы что? Что вы делаете? За что? Что я вам сделал плохого?

— Не бойтесь. Это же «Айболит».

— Что?

— Интеллектуальная роботизированная аптечка. По всей планете теперь уже есть такие. Эффективный аппарат предварительной диагностики и первой помощи. Хранится в контейнере возле выхода.

Пётр Петрович ощутил разливавшееся по всему телу блаженство, словно он снова пребывал в раю, пил нектар, слушал пение нимф, был счастлив и невесом.

— Ну что? Вам лучше?

— О, да.

Краски вокруг стали ярче, и происходящее предстало совсем в ином свете. Ах, до чего же красивы эти холмистые просторы, эти величественные в своём холодном могуществе реки. Потрясающие в своей строгой простоте и функциональности сооружения.

— Похоже, аптечка распознала у вас просто нечто вроде нервного срыва. Пишет, что действие введённой дозы транквилизатора продлится около двух часов и рекомендует дополнительно провести нейростимулирование.

Вы куда сейчас едете?

— Не знаю... В город. Здесь есть поблизости где остановиться?

— Через одну административный кластер, там вам найдут жилой модуль, если вы это имеете в виду. И там же обязательно обратитесь в медслужбу. Всё это легко преодолевается сейчас. Вы должны быть увлеклись работой, не рассчитали сил? Это очень распространенный случай. Со мной такое тоже бывало. Помню, занялся археологическим проектом в центральной Африке. А по основной специальности я инженер санационных систем.... Ну, условия там, вы сами понимаете какие. Но главное у меня была гипотеза, сейчас не суть важно какая, и как мне казалось, я был близок к разгадке. Продолжал искать, анализировать, спорить. Мои товарищи поняли тщетность и уехали раньше, а я ещё полгода продолжал поиски один, как одержимый. Погубил несколько гектаров джунглей, технику угробил в болотах. Ничего не нашёл, зато заработал себе срыв и последующую депрессию. На всю жизнь мне оказался урок. В санатории на Белом море два года работал, восстанавливался, переосмысливал, писал статейки. Потом работал три года по основной специальности, ни шага в сторону. А потом, что вы думаете? Потянуло в экспедицию на Гималаи, затем на постройку островов в Тихом океане, а теперь вот решил побывать в Сибири. Тут опять понадобилась моя основная специальность.

Пётр Петрович слушал рассказ, блаженно растёкшись по креслу и едва ли в полной мере понимая о чём говорит этот сухопарый чёрт. На душе у него было спокойно и безмятежно. Всё вокруг суета сует, и чтобы с ним ни произошло дальше, он примет это как должное.

— Да, да, а я тоже всю жизнь работал как проклятый. Вначале помню шмотки возил из Турции, такими тюками, думал спина сломается. Потом чайники, утюги из Польши. Месяцами, изо дня в день, по несколько ночей бывало не спал... И только бывало захочешь бросить, а тут же подумаешь о людях. Покупатель-то всё идёт, надо поддерживать оборот. Поэтому давай, ноги в руки, и опять вперёд... А потом уже мы с корешами купили какой-то завод в Подмосковье, выгнали оттуда этих совковых бездельников и стали сдавать под склады... Ну это уже, конечно, был совсем другой уровень...

Сухопарый чёрт смотрел на него во все глаза, силясь понять, что он рассказывает и, наконец, воскликнул:

— А я понял. Вы специалист по распределению.

— Что?

— Служба распределения. Вы доставляете продукцию от производителя к конечному потребителю. Работаете в центре потребительского обеспечения. Это очень важная и ответственная работа, хотя у многих к ней никакой мотивации. Все эти планы, заявки, акты, ордера, сверки, учёт, переучёт. Невыносимо. Но с другой стороны без этого бессмысленно было бы всё, что мы делаем.

— Да, да, торговля — двигатель прогресса.

— Однако вы приравниваете торговлю к войне. Это спорно, конечно, но возможно вы и правы. Они зачастую не только велись одинаковыми методами, но и в целом являлись причиной и следствием друг друга. Интересы одних против интересов других, а погибали люди, рушились цивилизации, исчезала культура, наступало варварство.

— Это всё проблемы неудачников, знаете ли. Выживал сильнейший и он процветал.

— Нет, вы уж простите, но я не сторонник подобной теории и не желаю возврата к товарно-денежному способу хозяйствования. Не вижу в этом никаких преимуществ для нашего общества...

Страшное подозрение зародилось в голове у Петра Петровича.

— Скажите, а сколько стоит проезд?

— Вы что, имеете в виду плату?

— Да, сколько стоит билет?

— Нисколько. Нет никаких билетов. И чем вы вообще собирались платить за него? И кому? Не понимаю с чего вы это взяли, вообще?

У Петра Петровича возникло ощущение, будто кресло под ним разверзлось, и он проваливается в бездну. Ну, а чего же он, собственно, ожидал?

Ведь его предупреждали там, наверху. Это и есть настоящий ад, воплощение всемирного коммунизма. Нет платы. Нет денег. Нет собственности. Никогда ему не вернуть своих сбережений, своих средств на счёте, поскольку здесь вообще нет понятия денег, активов, финансов. В этом проклятом месте нельзя сколотить состояния, тут на протяжении всей жизни все только и делают, что трудятся на всеобщее благо. В конторах, экспедициях и на заводах. И этот сухопарый чёрт, который сейчас выскочил из кресла и в негодовании машет руками. Это удлинённое лицо с острым подбородком, прямой длинный нос, высокий лоб, узкий разрез глаз, режущий словно лезвие бритвы взгляд с прищуром, не хватает только усов и бородки. И как он раньше не заметил этого, воистину, адского сходства?

— А как же вы тут живёте? Как решаете кому сколько и чего?

— Вы задаёте странные вопросы. У нас реализован принцип каждому по потребностям. Вам нужно проехать из пункта А в пункт Б, вам общество выстроило для этого трамвай. Пользуйтесь, чего вам ещё надо, чтобы с вас собирали плату? Простите, вы предполагаете: в чью пользу она должна взиматься и на какие цели? Вы может быть хотите возврата собственности? Это никогда не будет, уверяю вас. Ни одна построенная модель не подтвердила целесообразность этого.

Привлечённые разговором и громким голосом сухопарого оборачивались другие пассажиры. Вид у них такой, будто они вот-вот набросятся на него. Даже девушка перестала играть и смотрела на него, будто на мишень.

Пётр Петрович, не зная, что ответить, просто втянул голову в плечи. И тут прозвучал сигнал. Трамвай подходил к остановке.

— Жилой кластер, сектор Б3. Посёлок имени Парижской коммуны. Следующая остановка — Административный кластер.

— Простите, мне выходить.

Трамвай плавно затормозил возле вышки. Пётр Петрович вскочил, удерживающийся его ремень автоматически отстегнулся и моментально скрылся в невидимой нише в спинке кресла. Дверь распахнулась, разъехавшись в сторону и Пётр Петрович выскочил на площадку. Трамвай, плавно качнувшись, отчалил и стремительно умчался вдаль по невидимым рельсам. В прозрачной кабине пассажиры продолжали спорить уже между собой. Пётр Петрович покачал головой, удивляясь накалу их страсти. Ох, эти смешные обыватели, где бы они ни обитали, они так любят затевать бесполезные дискуссии, понимая при этом, что от рождаемых ими истин не зависит ничего ровным счётом. Поговорят и разойдутся каждый на своей остановке.

Пётр Петрович посмотрел по сторонам и вниз, стремясь обнаружить признаки города, посёлка или как его называли черти, жилого кластера. Но сколько он ни всматривался, не обнаружил ничего похожего на населённый пункт, в его понимании. Вокруг простиралась холмистая местность, покрытая лесом, скальные выступы. Вдалеке виднелась широкая лента реки. Пётр Петрович испытал слабость в коленях, что было для него верным признаком потрясения. В жизни его всегда было только два чувства. Он либо нападал, ощущая собственное превосходство, либо отступал, ощущая силу соперника. И того, перед кем отступал, он благоговел и ненавидел одновременно.

— Господи, — всхлипнул Пётр Петрович, — Спаси и сохрани. Помоги мне, господи. Направь меня по пути верному. Подскажи, куда идти мне и что делать, заблудшему? Где найти прибежище?

И в воздухе перед ним и впрямь вдруг появилось свечение, подобное ангельскому нимбу и прозвучал голос:

— Интерактивная информационная система «Глас» посёлка имени Парижской коммуны к вашим услугам. Укажите объект на карте и получите подробную информацию о нём. Для прокладки маршрута выберите опцию гид и следуйте за указателем. Доступные жилые модули указаны на схеме зелёным цветом. На данный момент в посёлке свободно восемь индивидуальных модулей, а также места в общих модулях.

Пётр Петрович с благоговейным ужасом смотрел на раскинувшуюся перед ним огромную голограмму, изображавшую нечто, напоминающее лунную базу и элитный коттеджный посёлок одновременно. В центре куполообразное сооружение, соединённое тоннелями с другими строениями разных форм и размеров. Вокруг и между ними без видимой системы были разбросаны домики, часть которых имела вид классических деревенских домов или коттеджей, а другие напоминали вигвамы и чумы.

— Что всё это такое?

И как было обещано, он получил ответ на свой вопрос, причём с иллюстрациями.

— Посёлок имени Парижской коммуны, является частью Заполярного кластера фрактального типа. В основе кластера лежит энергоблок из семи термоядерных реакторов и сеть установок беспроводной передачи энергии, вокруг которых выстраивается децентрализованная структура самоподобных жилых секторов, посёлков. Каждый посёлок включает в себя ядро, состоящее из модулей жизнеобеспечения, административных модулей, так называемых улья и акрополя, то есть модуля общественного проживания и блока социальных функций. Вокруг ядра формируется матрица жилых индивидуальных и семейных модулей, которые благодаря сверхпластичным полиматериалам могут быть собраны или демонтированы в течение кратчайшего срока и без ущерба для природы...

— Прошу тебя, — взмолился мало что понимавший Пётр Петрович, — Мне бы только крышу над головой и хлеба кусок.

И тут в самом деле ангел снизошёл на него. В воздухе появилось свечение и послышался голос:

— Следуйте за указателем, — перед глазами Петра Петровича вспыхнула светящаяся зелёная точка.

На чудесном подъёмнике он опустился к подножию вышки и его тут же подхватила самодвижущая дорожка и понесла куда-то в неведомую даль. Путь проходил через хвойный лес. Вначале он испуганно приседал, уворачиваясь от колючих веток, но вскоре понял, что дорожка проложена так искусно, что ветви не задевают едущего по ней. А ещё чуть позже он сделал открытие, что она окружена тем же чудесным куполом, что и остановка трамвая. Этот прозрачный купол преграждал путь ветвям и обеспечивал безопасность, не давая свалиться за пределы дорожки, но в то же время пропускал воздух, звуки и запахи.

В лесной чаще пахло влажной свежестью, грибами и хвоей. И вдыхая этот запах, Пётр Петрович чувствовал, что оказался в какой-то чёртовой глуши. Воздух был по-деревенски лёгок и чист. И казалось, вот-вот повеет ветерок и принесёт с собой столь знакомый с детства запах скошенной травы. Именно так пахло в деревне, где он родился и вырос. А ещё навозом с располагавшейся неподалёку птицефабрики, где работали его отец и мать, и где, как предполагалось, станет работать и он тоже. Вот уж повезло ему, что изменились времена и порядки. Впрочем, он всё-таки устроился работать на птицефабрику после того как она стала акционерным обществом. Новым хозяевам потребовались люди с прогрессивным мышлением и не в цехах, а в финансовом отделе. Это было ещё до челночного бизнеса, а заработанные деньги позволили поставить закупки ширпотребовских товаров на широкую ногу.

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — снова запел Пётр Петрович.

В конце концов, если не пропал он тогда, не пропадёт и сейчас. Пусть тут у них все равны, всегда найдутся те, кто захочет быть равнее других.

Вот с ними ему по пути, с ними он поведёт дело. А что всё бесплатно — так это хорошо даже, значит, и он может требовать себе кусок пирога, а аппетиты у него побольше, чем у многих других По пересекающимся и параллельным дорожкам перемещались люди.

Одни спешили, другие прогуливались, третьи сходили, прогуливались по лесу: в одиночестве, парами, группами, большими и маленькими. Доносились обрывки разговоров:

— За мембраной сегодня очень холодно. Ноль градусов, того и гляди пойдёт снег. В этом году даже по северным меркам лето очень холодное.

Прямо в лесу и по берегу реки стояли дома, одни побольше, другие поменьше. Часть из них была соединена длинными переходами. Никакого асфальта, никакого бетона, никаких проводов, экранов и рекламных вывесок.

В общем, никаких признаков цивилизации в понимании нормального человека. Всё это напоминало запрятанную в сибирской тайге лунную базу. Сферические и цилиндрические строения, соединённые переходами. И вся территория между ними тоже оказалась благоустроенной, словно в загородном пансионате: лужайки, скамейки, беседки, спортивные городки, на которых бегали и прыгали гибкие и стройные женские фигурки и атлетичные мужские тела.

Петр Петрович с превеликой радостью приметил лесную поляну, заставленную столами и стульями. Не иначе, это кафе или ресторан под открытым небом.

— Столовая, — гласила надпись, светившаяся прямо в воздухе и именно к ней подводил его зелёный огонёк гида.

Пётр Петрович проследовал в обширный зал столовой. В ней не было ни официантов, ни поваров за раздачей, да и раздачи никакой не было. Но за десятком столиков сидели люди и принимали пищу, а огонёк гида указывал ему на специальные автоматы, имеющим вид терминала для приёма платежей. Пётр Петрович ринулся прямиком к ним.

— Всё бесплатно. Такого счастья нет даже на небесах. Однако посмотрим, на что они тут способны.

Пётр Петрович застыл на мгновение, соображая, чтобы ему такое заказать и, наконец, выдал:

— Суп из белых грибов, стейк из мраморной говядины, шардоне, сыр бофорт с виноградом.

Он даже захихикал от удовольствия, предполагая, что ему сейчас скажет этот коммунистический кухонный автомат. Порекомендует взамен гречку с жареной колбасой или прочитает лекцию об экономии в потреблении и направит информацию о нём в органы. И каково же было его удивление, когда ему с извинениями сообщили, что заказ будет готов в течении двадцати минут ввиду его сложности, а шардоне в данный момент отсутствует из-за перебоев в снабжении и порекомендовали взять другой сорт белого вина.

— Нет шабле... Да я на вас жалобу напишу.

— Заявление о сбое в потребительском обеспечении автоматически отправлено в центр обработки заказов службы распределения.

— Ничего себе сервис.

— Да что толку, — прогудел подошедший к автоматам мужчина в тёртом синем комбинезоне.

Это был рослый, лобастый, с крупным носом и тяжёлым пронизывающим взглядом человек. Кого-то он тоже напоминал Петру Петровичу, но кого именно он понять не мог.

— Ведь некому в нашем секторе обрабатывать эти заявки и заниматься их своевременным обеспечением. Происходят постоянные сбои поставки товаров, не относящихся к категории необходимых. Вторую неделю ждём маслины и сыр из средиземноморских коммун. Хоть самому туда поезжай за ними.

Он покачал головой и сердито бросил автомату:

— Пиво светлое чешский сорт и креветки, стандартная порция, — подмигнул Петру Петровичу, — Трёхдневка была ударная на производстве.

Завтра махнём на озёра с друзьями. Тишины хочется и покоя.

Почти что мгновенно получив свой заказ из открывшегося в декоративной стене окошка, он отошёл и присел за ближайший стол. Одним глотком опустошил почти половину бокала и с аппетитом принялся за огромных креветок.

Пётр Петрович засуетился, почуяв удачу.

— Пива мне чешского светлого, — приказал он автомату и схватив кружку подсел за столик к мужчине, — Не помешаю?

— Отчего же. К пиву нужна компания. Мика, — протянул он огромную бугристую руку, — Вы я вижу тоже любитель пенного. А тут собирались завод закрывать из-за падения спроса. Нерациональное использование ресурсов, потребителей продукта нет, видите ли.

— А что, пиво местного разлива?

— Нашего завода, конечно.

Пётр Петрович хлебнул и у него вырвался радостный возглас. Пиво и в самом деле было отменное. Не в силах удержаться он опорожнил кружу почти до самого дна. От ароматного с тонкой горчинкой напитка у него закружило голову.

— Прекрасно. Вот настоящий нектар. Можно подумать, что из самой Чехии.

— Вы имеете в виду историческую Чехию? В исторической Праге бывать приходилось. Интересовался вопросом. Но вы не найдёте особых отличий, технология соблюдена полностью.

Пётр Петрович сходил за второй кружкой. Давно он не испытывал подобного удовольствия, вот так запросто попить пивка в хорошей компании. Это когда ещё был простым советским парнем и не начал заниматься делами. А потом уже всё время с нужными людьми до, бывало, свинячьего визга, а ещё позже, напротив, с оглядкой, дозируя и нормируя, и то, что положено по статусу.

— Вот вижу жажду деятельного человека. Вы по рабочей путёвке или по собственному почину, в раках обмена? По какой вы специальности?

— Коммерс... Специалист по распределению.

— О, так это замечательно. Наладите нам бесперебойное обеспечение.

Хорошо даже, что вы такой эпикуреец. Все спецы здесь до этого сухари были, аскеты, считали, что человеку достаточно питательных составов, заменителей рациона. Нечего, мол, время и ресурсы тратить на излишества.

Пётр Петрович махнул рукой:

— Дефицит. Это мы проходили. Потому что всё бесплатно. Нет интереса, нет хозяина. Вот помню ещё в совке дело было. В Астрахани арбузов сверхурожай, а в Москве нигде их не купишь. А почему? Некому возить, нет интереса, потому что нет возможности заработать. Арбузы эти гниют на бахче, не вывозит никто. А ты отдай всё это дело в хозяйские руки, отпусти цены, мигом организуют доставку до потребителя.

— Это вы сейчас такой ретроспективный анализ нынешней ситуации делаете? Интересный подход, но очень несовершенный, всякие аналогии всегда дают большую погрешность. Особенно с учётом качества информационных источников в ту эпоху, о которой вы говорите. Нельзя быть уверенным, что всё обстояло именно так, как оно было преподнесено. Возможно это был не факт, а только информационный повод. Тогда нужно понимать контекст ситуации, кто и зачем. Помните курс истории информации и теоретическую инфологию?

— Помню курс марксизма-ленинизма, который мой братец изучал в институте. Ночами зубрил про отсутствие частной собственности на средства производства, спать не давал. И что, каков результат? Никакой собственности у него и не было за всю жизнь. В нищете прозябает, ни отцу, ни матери, определившим его в эту бурсу, не способен помочь копейкой. Тьфу.

— Позвольте...

— Да чего там. Коммунисты эти, молодцы, сказать нечего. Всех причесали. И во имя чего, спрашивается? Во имя равенства? А где оно было хотя бы пять минут на Земле, это равенство? Во имя справедливости? В чём же тут справедливость, когда у моего деда, справного хозяина, достаток своим горбом наживавшего, всё отняли и отдали голытьбе, неудачникам, которые к нему за заработком и бегали? И такие вот неудачники потом и стали руководить. Понятно было сразу к чему это всё приведёт. Диктатуру устроили, видите ли. Кого? Нищебродов? А должно быть наоборот. Кто сумел преуспеть в этой жизни, тот и руководит, для того и законы все. Остальные все должны приспосабливаться. Сумел на вершину вскарабкаться, будешь царём, а нет, так сожми зубы, когда тебя вниз пнули, и карабкайся снова или сдохни у подножия в общей массе...

Мика слушал его откинувшись на спинку, скрестив на груди руки и насупив брови.

— Нельзя равняться на отстающих, неполноценных. Ни в каком деле вы не придёте к вершине, если будете тянуть за собой багаж из неспособных.

Не могут позволить себе еды, жилья, коммунальных услуг. Ну и пусть дохнут из-за своей неспособности. На их место придут другие, способнее и успешней. Только это даёт стимул к развитию, заставляет работать и шевелиться. И все этих умники-нищеброды, все они желают всеобщего равенства только потому что самим терять нечего. А дай только такому возможность подзаработать и завтра он уже не вспомнит о тех, кто был в одном положении с ним.

Пётр Петрович распалялся всё более, движения его стали резкими, голос визгливым, он то и дело вскидывал кулаки, скрежетал зубами. Волосы свалились на лоб, уголки рта подёргивались, глаза остекленели и налились кровью. Его как будто бы прорвало. Всё что удерживалось, накапливалось в собственных мыслях, сейчас вдруг безудержно выплёскивалось потоком.

— И это единый закон развития. Человек хочет быть быстрее, выше, лучше другого. А если все равны и все получают одинаково — зачем тогда вообще что-то делать? Это значит я всю жизнь буду работать на общее благо, чтобы у каждого недоделанного было всё то же самое, что у меня?

Какая же мне от этого радость? Ни пожить красиво, ни погулять всласть, ни пожрать как следует...

В этот момент на уровне его глаз загорелся зелёный огонёк и чей-то приятный женский голос сообщил, что заказ готов. Прямо в столе раздвинулся люк и выехал поднос с тарелками. В ноздри ударил густой запах грибного супа, заправленного сметаной. Тут только Пётр Петрович заметил, что в столовой царит гробовая тишина, все лица были повёрнуты к нему.

Ох, что же он наделал, забыл где находится.

— Приятного аппетита, — насмешливо бросил Мика, — Надеюсь, вам его не испортит мысль, что и я тоже могу себе заказать всё то же самое. Кусок не застрянет в глотке при мысли, что вокруг нет голодных и никто вам не станет завидовать?

Пётр Петрович смотрел вокруг исподлобья, взглядом затравленного зверя.

— А нечего меня попрекать. Имею право. Я такой же член общества, как и все. Это мои потребности.

— Ну-ка пошёл бы ты со своими потребностями отсюда, — Мика поднялся, толкнув стол так, что суп пролился Петру Петровичу на штаны.

Пётр Петрович сжался.

— А, вот он весь ваш коммунизм наружу выходит. Чуть что не по-вашему, мнения не совпали, так сразу запугать, подавить, в лагерь отправить, в расход пустить. Опасаетесь, что правда выплывет наружу. Никто по-вашему жить не хочет, пахать задарма во имя светлых идей. Ничуть не лучше фашистов. Так и есть, коммунизм, фашизм, всё едино. Коммунисты сколько людей уничтожили? В колхозы людей загоняли силой, морили голодом. Ничем не лучше. Ну давай, бей, пытай или что у вас тут ещё для меня уготовано.

Заслужил, видимо, тем что усомнился в правилах твоих, Господи.

Вокруг встревоженные гудели люди. Никто не понимал, что происходит и о чём говорит этот странный человек. Он нёс какую-то несвязанную, но страшную по смыслу околесицу. Один только Мика продолжал ещё спорить с ним.

— Да вы о чём говорите? Как можно смешивать? При коммунизме создаются условия счастья для всех, а значит для каждого, при фашизме же порабощается или уничтожается одна часть, чтобы поднялся уровень жизни другой. Азбучные истины.

— Вот вы и создали счастье, ага. Деда моего расстреляли, а народ от этого богаче не стал. А Гитлер пересажал за проволоку всех жидов и поднял условия жизни для своих немцев...

— Вы, значит, фашист.

— Напрасно вы это. У меня другой дед воевал, награждён орденами. Да я каждое девятое мая хожу на Красную площадь, цветы приношу к вечному огню.

— Что же это здесь происходит, товарищи? Как разговаривать с ним?

— Вот это прислали к нам спеца. Его же и близко нельзя подпускать ни к чему, тем более к распределению. Он же нам социальную иерархию проповедует.

— А я уже отправил запись его речей в профкомитет, пусть отзывают его и разбираются с квалификацией. Откуда он такой взялся, и как допущен к работе?

— Предлагаю не разговаривать вовсе с ним дальше. Выпроводим его отсюда самостоятельно со всеми его теориями, — угрожающе прогудел Мика.

В этот миг в столовую вбежало трое людей в белых комбинезонах и с красными крестами. В руках одного из них было какой-то прибор.

— Товарищи, подождите. Не сделайте страшной ошибки. Этому человеку помощь нужна. «Айболит» транспортной сети переслал данные предварительного диагноза, вот можете убедиться. Теперь это под нашу ответственность...

И он направил излучатель прибора прямо в голову Петра Петровича.

— Всё, сейчас расстреляют, — мелькнула в голове у Петра Петровича последняя мысль.

На ветру покачивались верхушки сосен. Волны лениво набегая на берег, плескались об округлые камни. В тихую погоду Низар мог пробыть здесь весь день, наблюдая за движением воды. Вода странным образом успокаивала его, внося в растревоженную душу гармонию. В эти минуты он не думал почти ни о чём, и ничего не замечал вокруг. На лице его только время от времени назойливой тенью пробегала гримаса: тонкие губы расползались и кривились, острые ноздри начинали хищно трепетать, выпуклые глаза сужались, через мгновение всё опадало, вновь принимая первоначальный, отрешённый вид.

В один из дней в ста метрах от него на берег вышли двое мужчин. Один уже пожилой, сухощавый, с живым проницательным взглядом, другой высокий, атлетичный, с волевым загорелым лицом.

— Вот, посмотрите, тоже интересный случай, — говорил пожилой мужчина, — Я бы сказал, уникальный в своей сложности. Товарищ увлёкся психоархеологией. По архивным материалам восстанавливал психоэмоциональный и ментальный образ индивида, проживавшего на рубеже XX-XXI веков.

— Эпоха постиндустриального капитализма?

— Абсолютно верно. Постсоветский период, гегемония финансово-промышленных групп, размывание всех понятий... И представьте теперь ещё моделируемый субъект. Некто Никодимов Пётр Петрович, успешный, хотя и средней руки, по меркам своего времени, коммерсант. Первичное состояние нажил на махинациях с государственным имуществом, спекуляциях, в начале торговал на рынках, затем открыл несколько магазинов, потом приступил к операциям в финансовом секторе и на рынке недвижимости. Скупал индустриальные фонды, разбивал на части и продавал промышленные предприятия, впоследствии переключился и на объекты социальной инфраструктуры, продавал школы и больницы.

— Должно быть я не очень хорошо знаю историю того периода. Как могло быть такое, что он присваивал себе и продавал целые заводы, школы и больницы?

— Вспомните принципы построения иерархической системы. Вся верхушка так или иначе основывается на насилии, осуществляемом явно или скрытно. Происходит сращивание элементов основания и верхушки, взаимовыгодное для тех и других. Эти связи скрепляют всю пирамиду. Деятельность этого коммерсанта Никодимова только один из примеров. Эгоистичный и беспринципный сутяга, исповедовавший шовинизм и мальтузианство.

Он был при всём этом крайне религиозен, ибо желал для себя вечной жизни.

Поэтому посещал церковь, жертвовал средства, участвовал в благотворительности. По иронии судьбы он умер от инсульта в возрасте 49 лет. И как раз сказалось качество медицины, не дававшей в то время гарантии даже тем, кто имел к ней доступ.

И вот представьте себе, что уже в наше время исследователь примеряет на себя образ такого вот индивида, со всеми его ценностями, страхами, устремлениями. Направленный аппаратный гипноз и сильнейшие стимуляторы для достижения полного эффекта перерождения. Результат получился удивительный и трагичный. Индуцируемый образ практически полностью вытеснил личность самого исследователя. В результате у него смешались реальность и наведённые образы. Находясь в таком состоянии, он направился по рабочей путёвке в Заполярье. Очевидно, страх смерти и извращённое религиозное чувство, наряду с крайним эгоизмом и индивидуализмом привели к тому, что в образе субъекта исследователь пережил смерть и возрождение его личности. Представьте, что он попал на небеса, этакое воплощением идеального для него мира. Однако, что-то пошло не так и он был изгнан из рая за сомнения, в воплощение уже собственного представления о преисподней.

— Невероятно.

— Именно. Перелёт на ракетоплане был воспринят им как вознесение на небеса, посадка как падение в ад. Контейнеры с составами замещения и рационом восполнения были приняты им за божественный нектар. Странным образом сместились все установки и ценности....

— Но это же крайне опасно.

— Невероятно опасно, я бы сказал. Он остался жив и физически невредим, и никому в свою очередь не нанёс урон, но это случай. Восстанавливать его память и психику пришлось слой за слоем, снимая одно наваждение за другим. Наше профессиональное сообщество никогда ещё такого не знало. На основе этого случая будет проведено не одно исследование и написано немало диссертаций и статей в «Ноосферу», но главное, что так или иначе это теперь потерянный для всех человек. В первую очередь для себя.

— Почему?

— Побывав в шкуре подобного субъекта, он теперь не способен существовать в обществе социального равенства, не признаёт правил общежития и добровольного труда по способностям. Он то и дело затевает дискуссии с окружающими или самим собой о том, что только хорошо оплачиваемый эгоизм является стимулом для развития, а индивидуальный интерес — это единственный путь к свободе. Он не находит удовлетворения во всеобщем материальном благосостоянии, равной частью которого обладает каждый.

Он утверждает, что нельзя построить богатое общество, состоящее из одинаково бедных людей. Напротив, в возможности индивидуального обогащения только и находится личное счастье. Наверное, это нечто вроде родовой травмы той личности, которую он на себя спроецировал. Невозможность реализовать принцип «каждому по потребностям» приводила только лишь к обострению конкурентной борьбы и отказам от идеалов равенства, и взаимопомощи, извращению принципов коммунизма и последующему разочарованию в нём... Он вряд ли теперь когда-нибудь будет допущен к общественно значимой деятельности, да он и не хочет заниматься никакой деятельностью, ни общественной, ни производительной. Это психологический инвалид.

— Грустная история.

— И я опасаюсь, она может быть не единственной, если Координационный совет не поставит задачу на изучение проблемы и разработку программы. В нашем обществе высвободилась энергия человечества, которая в прежних условиях была направлена на непроизводительную борьбу в конкурентной среде.

— И эта энергия нашла применение прежде всего в творчестве. Впервые в истории человек счастлив, даже когда грустит или одинок. Он удовлетворён, но не пресыщен, гордится собой, но не самодоволен. Он знает, что всё для него достижимо, но понимает, что путь к цели может быть сложным.

Почему вы видите в этом опасность?

— Страсть. Понимаете, человек страстен. Если что-то увлекло его, он пойдёт до конца... Инженер, занявшийся археологическими изысканиями в джунглях центральной Африки, химик, оставивший завод ради пучины океана, рабочий, стремящийся в космос...

Двое людей, оживленно разговаривая, шли по узкой полосе каменистого пляжа, зажатого между морем и сосновым бором, третий отрешённым взглядом смотрел на плескавшиеся возле самых ног волны. На лице его время от времени тенью пробегала гримаса...

Эдуард Шауров

Пять копеек

Увесистый тусклый кругляш желтовато поблескивал на Витькиной ладони, будто выцветшее пятно солнечного света. Ребята, окружившие товарища тесным кольцом, с любопытством тянули шеи, переступали босыми пятками в нагретом песке дикого пляжа.

— А это точно оно? — спросила Янка, складывая губы трубочкой.

— Не «оно», а «они», — поправил Лёха. — Учитель на уроке всегда говорил «деньги» — значит, «они».

— Если бы их было несколько, — возразил Тамирбек, — то были бы «они», а так, наверное, «она».

— «Денежка», — добавила Юйлинь.

— Называется «монета», — важно сказал Витька.

— Пять копеек, — с натугой прочёл Лёха, разбирая буквы старинного шрифта. — Интересно, это много?

— Достаточно, — уверил друзей Витька. — Дед говорил, что это очень ценная штука, надо полагать, и в древности на неё можно было много чего купить.

Ребята несколько секунд молчали, каждый смаковал про себя загадочное слово «купить». Учитель всего пару уроков назад рассказывал им про деньги. Информация была такой странной, такой непривычно-экзотической, что не сразу помещалась в голове. Зачем нужны были эти кругляши и как ими пользовались? Для чего подтверждать полезность работы, если работа полезна сама по себе? Учитель говорил, что за квалифицированную операцию платили много, а за простую — мало. Но какой тогда интерес обитателям мира денег совершать простые операции, и как быть, если процесс состоит из операций разной сложности?

— Типа эту железку нужно было постоянно таскать с собой? — спросила Янка.

— Конечно, — уверил её Витька. Чтобы покупать товары и услуги.

Раньше без денег никто ничего не делал. Нельзя было просто прийти в общественный магазин и взять, нужно было платить.

— Мозголом какой-то, — заметил Юкке.

— А чё? Ашно! — радостно заявил Лёха. — Допустим, неохота мне ковыряться в носу, говорю Тамирке: «Наковыряй мне пару козявок, а я тебе денежку дам».

Тамирбек выразительно показал Лёхе смуглый кулак.

— А если услуга стоит не пять копеек, а меньше? — спросила Янка.

— Отщипывать от монеты кусочек, — предложила Юйлинь, — каким-нибудь древним инструментом.

Все разом заулыбались и поглядели на Витьку, как на самого компетентного в вопросе.

— Ну, не знаю, — сказал Витька. — Если есть пять копеек, значит были и четыре копейки, и три.

— А откуда у твоего деда монета? — спросил Тамирбек.

— Витькин дед кол-лек-ционер, — сказала Янка. — Я смотрела про него ролик в новостях. У него целая коллекция старых вещей. Там показывали кофейник из первой марсианской экспедиции, нагрудные значки и древние-предревние цифрики, у которых нужно тыкать пальцем в стеклянный экран.

— Музей какой-то, — сказал Юкке.

— Сам ты музей. — Янка нахмурилась. — Я же говорю: кол-лек-ция. А ещё сказали, что Витькин дед специалист по старинной борьбе — самбо...

— Точно, — подтвердил Витька.

У его деда действительно имелась целая куча разных экспонатов. Он даже квартиру занял побольше, чтобы было куда поставить стеллажи и ещё осталось место под мини-спортзал.

— Дед рассказывал, — Витька сделал страшные глаза, — будто эта монета жутко ценная и редкая, что сейчас на всей Земле их осталось штук сто, не больше, что когда-то, в период ресурсного кризиса, их переплавляли в мартенах.

— А можно потрогать? — осторожно попросила Юйлинь, ей хотелось узнать, что такое мартен, но она стеснялась.

— Трогай. Только дед говорил, что все деньги заражены древним проклятием. Они несут в себе бациллу конфликтов и войн.

Юйлинь испуганно отдёрнула тонкий пальчик.

— Да ладно тебе, — добродушно оскалился Витька. — Про бациллы — это фигура речи.

Все принялись трогать и рассматривать монету.

— И всё равно я не верю, — сказал Юкке. — Не могла эта ерунда рулить всем миром, тем более нести в себе смертельные бациллы. Чушь какая-то.

— Что ты хочешь сказать? — Витька отобрал у Юкке монету. — Что я вру? Или что учитель врёт? Или, может, мой дед не влетает?

— Не знаю, влетает он или нет... — упрямо сказал Юкке, — но все бациллы там давным-давно передохли. Это факт.

— Дурак ты, — сказал Витька.

— Сам дурак.

— А давай устроим эксперимент.

— Это как?

— А вот так! — Витькины глаза заблестели. — Сыграем в реконструкцию. На слабо. Кстати, ты мне крючишь одну игру ещё с зимы? Не забыл?

Юкке насупился. Его широкое светлокожее лицо приобрело сосредоточенное выражение.

— Давай, — наседал Витька. — Я тебя найму на работу! — Он показал кругляш монеты.

— Давай, — вдруг согласился Юкке.

— Пять заданий.

— Три.

— Фиг с тобой. Три. Прямо тут и сейчас. Всё взаправду. От заданий не увиливать. По рукам?

— По рукам.

Две пацанячьи ладошки сухо стукнулись одна о другую. И оживлённые зрители принялись занимать места среди песчаных барханов. В небе, совсем невысоко, пролетел двухчасовой авиограв, направлявшийся в Японию.

— Первое задание, — торжественно возвестил Витька, садясь по-турецки и подкидывая пятак на ладони. — Ты должен возвести нам замок готической архитектуры на четыре башни. Можешь приступать... — и добавил всплывшее в памяти словцо из учебника, — смерд.

***

Янка украдкой заглянула в свой цифрик, затем, прищурившись, поглядела на солнце. День понемногу клонился к вечеру. На широкой полосе влажного песка, у края ленивого прибоя, не покладая рук, трудился Юкке. Слегка высунув от усердия язык, он ловко орудовал формовочной лопаткой и пульверизатором с волшебным фиксаж-раствором. Две башни замка были уже готовы, третья и четвёртая находились в процессе.

Лёха зевнул и перевернулся на живот.

— Я не понял, — громогласно заявил он, тоже поглядев на цифрик. — Мы сюда приехали, чтобы строить замок. Так? Но замок строит один Юкке, а мы валяемся, как дураки, и на него глазеем. Мне, по факту, уже уныло.

— И мне, — поддержала Юйлинь.

Остальные высказались в том же духе.

— Ладно. — Витька, отряхивая трусы, поднялся с песка. — Эй, Юкке-смерд! — заорал он, пытаясь соответствовать своей эксплуататорской роли. — Мы тут решили, что хватит тебе строить замок. Народ прокис на тебя глазеть. Вали сюда.

Юкке перестал оглаживать ладонью стрельчатую крышу, поставил пульверизатор в разрытый песок и пошёл к зашевелившейся компании.

— Сейчас я придумаю тебе второе задание, — пообещал Витька.

Он огляделся по сторонам и радостно указал на маленькое стадо сцепившихся рулями гравипедов.

— Давай-ка, прокачай нам всем минусовые диски.

— Ты с орбиты слетел? — Тамирбек покрутил пальцем у виска. — Одному-то гравику диски полтора часа качать. Нам здесь что, до ночи болтаться?

— Лично я свой гравик никому трогать не разрешаю, — агрессивно предупредила Янка.

Юйлинь согласно закивала.

— Ладно, — пробормотал Витька. — Тогда вот что. Принимай упор лёжа и делай отжимания... сорок раз.

— Несерьёзно, — сказал Лёха. — Сорок раз Юк запросто сделает.

— Тогда восемьдесят.

Юкке мрачно поглядел на Лёху. Он опустился на песок, упёрся кулаками и принялся отжиматься.

— Раз, — начал считать Витька. — Два. Три. Четыре...

— ...Семьдесят восемь... — азартно выдохнули сидевшие на корточках ребята. — Семьдесят девять...

Мальчишечье тело замерло над песком. Трицепсы выпрямленных напружиненных рук мелко подрагивали. Юкке сквозь стиснутые зубы втянул в себя воздух, упал вниз, замер в миллиметре от собственной горячей тени, повисел пару секунд, собираясь с силами, и, непроизвольно постанывая от напряжения, пошёл вверх... Вверх... Верх...

— Восемьдесят! — заорали все разом.

С трудом переводя дыхание и разминая ноющие мышцы, Юкке с победоносным видом встал перед Витькой.

— Давай третье задание, — потребовал он.

— Только выполнимое, — подсказал Тамирбек.

Выполнимое... Витька беспомощно огляделся. Какая-то дикая мысль вертелась в голове. Прищуренные глаза Юкке-смерда и четыре пары глаз возбуждённых зрителей выжидательно уставились на эксплуататора.

— Снимай, — неожиданно для себя сказал Витька.

— Что? — не понял Юкке.

— Трусы снимай.

Светлые брови поползли вверх.

— Не слышал, что я приказал?

Лицо Янки вытянулось, серые глаза стали просто огромными.

— Неправильно, — встрял Тамирбек. — Снимать трусы — никакая не работа.

— Нет, работа, — решительно парировал Витька. — В старину были специальные клубы, назывались «стрип». Работники там раздевались, а капиталисты им за это платили деньги. Мы через цифрик Лёхиного брата смотрели на одном метасайте с узким доступом. (Лёха неуверенно кивнул).

Так что всё по правилам! Снимай, я говорю!

В воздухе повисла напряжённая пауза. Пространство вокруг наполнила странная вибрирующая смесь ужаса, стыда и любопытства. И зрителям, и участникам разом захотелось броситься врассыпную, куда глаза глядят, но члены их сковала диковинная нерешительность. Они ещё не понимали, что больше не руководят процессом, что это процесс руководит ими, вращая тяжёлые жернова, давя, перемалывая.

— Или слабо? Соскочил, звонок? — крикнул Витька. — Сдулся?

Брови Юкке сошлись на переносице. Неловкими пальцами он взялся за резинку и потянул её вниз. Скользнув по бёдрам и коленям, трусы упали на песок.

Одно мгновение зрители потрясённо молчали, потом Янка развернулась и треснула Витьку ладонью по уху.

— Дураки! — крикнула она, подхватила с песка одежду и бросилась к гравипедам.

— Подожди, — крикнула Юйлинь и побежала следом.

Юкке, кривя рот, натягивал трусы.

Потирая звенящее ухо, Витька смотрел вслед двум уносящимся прочь гравикам.

«Глупо как вышло», — растерянно подумал он, и в тот же момент ощутил толчок в плечо.

— Давай деньги, — сказал Юкке, протягивая ладонь.

Витька неуверенно разжал кулак и поглядел на монету.

— Слушай, — пробормотал он, вдруг соображая, что не может просто так отдать пятак приятелю. — Мне же его нужно вернуть на место... Я же его на время брал...

— Ты сам сказал: «всё взаправду».

Витька совсем растерялся.

— Слушай, — протянул он почти жалобно. — Давай, ты поставишь мне взамен тысячу щелбанов. А?

— Плевал я на твои щелбаны. Я перед девчонками штаны на слабо снял. Гони монету. Это моя плата.

— А может... — несчастным голосом пробормотал Витька.

Он изо всех сил пытался сообразить, чего такого может предложить Юкке, такого, что тот не в силах получить сам, и не находил ответа.

— Вот значит как? — ядовитым голосом осведомился Юкке.

Качнувшись вперёд, он неожиданно ударил снизу по Витькиной ладони и сцапал подлетевший в воздух пятак.

Витька на миг оторопел, а Юкке, отскочив назад, показал ему монету и сунул её в кармашек трусов.

— Ах ты гад, — выдохнул Витька. — А ну, отдай.

— Фиг тебе! — закричал Юкке, пританцовывая на песке. — Ты купил мои услуги и монета теперь моя. Ты мне заплатил!

— А ну отдай! — прорычал Витька.

— Пацаны, кончайте! — тревожно просил сзади Лёха.

Подпрыгивая, Юкке зигзагами отступал назад. Витька пытался его схватить. Когда они оказались напротив выстроенного на влажном песке замка, он наконец изловчился, прыгнул на своего визави и вместе с ним опрокинулся на хрупкие готические башни.

***

Войдя в дедову квартиру, Витька на цыпочках пробежал прихожую, миновал просторную гостиную и осторожно приоткрыл двери кабинета, где утром взял пятак из шкафа с самыми ценными экспонатами дедовой коллекции. Витька искренне надеялся, что деда нет дома, но мечты оказались тщетными. Антон Кузьмич сидел перед рабочим столом в раритетном кресле и разглядывал что-то через окуляр настольного сканера.

— Витя, это ты? — спросил он, не отрываясь от своего занятия.

— Привет, я на минутку, — протараторил Витька, соображая как бы просочиться к стеклянному шкафу. — Я — раз, — и убегу.

— Кхм, — сказал дед. — Это понятно, что убежишь. А ты не брал из шкафа мою монету?

— Эм-м, — промямлил Витька, и дед обернулся вместе с креслом.

Несколько секунд он пристально рассматривал понуренное лицо внука, затем, кашлянув, добродушно сказал:

— Красивый фингал. Где такой подцепил?

— Да так, неважно... Я тут это... пятак брал, ребятам показать, вот обратно принёс. — Виновато вздохнув, Витька протянул деду жёлтый кругляш.

— Ребятам показать — это можно, только загодя меня предупреждать надо. Иди сюда.

Положив монету на стол, дед едва не силком усадил Витьку в кресло, ловко осмотрел синяк, расплывшийся под левым глазом и ссадину на скуле.

— До свадьбы заживёт, только нужно обработать, — сказал он бодро. — Я за аптечкой, а ты думай, что будешь врать насчёт лестницы, с которой тебя сбил метеорит.

Дед вернулся через минуту с анаплеротическим спреем, и, пока состав, пузырясь, впитывался в исцарапанную кожу, Витька честно, без утайки рассказал о монете, о Юкке, о глупой игре и драке, умолчав, правда, про эскападу с трусами.

— А что же друзья ваши не вмешались? — спросил дед.

— Когда двое дерутся, третий не лезет.

Антон Кузьмич понимающе кивнул.

— Я его победил приёмом, который ты мне показывал, — неуверенно сказал Витька.

Дед укоризненно пожевал губами.

— Самбо для обороны, — сказал он, — а не для нападения.

— Я не хотел драться, но и монету отдать не мог, — оправдываясь, объяснил Витька. — Что бы я потом тебе сказал?.. Я дурак... — добавил он уныло.

— Это я дурак, — Антон Кузьмич вздохнул. — Я старше тебя, и это моя вина.

Витька непонимающе мигнул.

— Иди-ка ты, умойся, — сказал дед, убирая тюбик со спреем. — А потом сходим в одно место... И вот что, родители твои возвращаются послезавтра, к этому времени синяк сойдёт и рассказывать им, пожалуй, ничего не стоит.

— А бабушке? — спросил Витька.

— А бабушке я всё сам объясню. Иди.

Подождав, пока закроется дверь кабинета, Антон Кузьмич набрал на цифрике номер Фролова.

— Саша, — сказал он, когда абонент ответил. — Это Савельев тебя беспокоит... Угу... Мы позавчера говорили про монету... Да. Пять копеек. Протокоммунистическая эпоха, двадцатый век... Так вот, извини дружище, ничего не получится... Нет, я не набиваю цену. — Антон Кузьмич грустно улыбнулся. — Просто вышла накладка. Словом, обмен не состоится... Брось. Это же всего лишь монета... Да... Я тебе потом всё объясню... Выберешь что-нибудь на свой вкус. Да... До встречи.

Он отключил связь и некоторое время сидел, задумчиво глядя в открытое окно. Когда разукрашенный, но свежевымытый Витька появился на пороге кабинета, дед решительно встал из кресла.

— Пошли, — сказал он, сгребая монету со стола.

***

На улице пахло вечером, морем и ветром. Свайный микрорайон Новик стоял практически на воде. Блестящие цветным стеклом многоэтажные башни, соединённые эстакадами навесных проспектов, вздымались из пенно-зелёных волн прибоя. Недоумевающий Витька вслед за дедом поднялся на скоростном эскалаторе к третьему уровню пешеходных галерей, висящих прямо над морем.

Дед и внук прошли на консоль смотровой площадки. Витька, у которого всегда дух захватывало от высоты и величия картины, остановился у самого ограждения.

— Деда, — спросил мальчишка, берясь руками за перила, — а зачем мы сюда влезли?

— За одним важным делом, — проговорил дед загадочно и серьёзно. — На-ка, возьми.

Жёлтый кругляш лёг в ладонь тусклым пятном фальшивого света. Витька недоуменно приподнял брови. Дед, нагнувшись почти к самому его уху, сказал со странным выражением:

— Хочу исправить одну ошибку... Есть такая старая поговорка: «не всё золото, что блестит». Так вот, я забыл эту поговорку, и ценил то, что ценить не стоило, и ещё я забыл про бациллу конфликтов, а она, такая дрянь, остаётся заразной долгие века. Разве умно хранить бациллу в тарелке для борща?

Витька покрутил головой.

— Вот и я думаю, что нет... А теперь размахнись-ка как следует и запули заразу вон в тот водоворот под опорой. Надеюсь, там достаточно глубоко...

Витька посмотрел на свою ладонь. Монета лежала между пальцами теплая и совсем не опасная. Снопы пшеничного злака изгибались вокруг схематичного изображения Земли, над колосьями висела маленькая колкая звёздочка, снизу тянулась надпись из четырёх букв.

— Деда, — позвал Витька. — Но ты же сам говорил, будто она очень ценная...

— Ерунда, — решительно сказал дед. — Зараза не может быть ценной. Ценность не в монете, а в нашей глупой голове. Кидай! И чем дальше, тем лучше.

Разом решившись, Витька размахнулся и швырнул монету в море. Дед, щурясь, следил за её кувыркающимся полётом.

«Вот теперь всё правильно, — подумал он, чувствуя, как его охватывает чувство облегчения, — Мальчишка должен был выбросить её сам. Надеюсь, это поправит ошибки одного старого кретина... заигравшегося старого кретина...».

— И тебе её нисколечко не жалко? — спросил Витька, заглядывая через перила.

— Абсолютно. — Сухая мосластая ладонь потрепала внука по затылку.

— А с приятелем твоим непременно помирись, — Антон Кузьмич оживился от возникшей в голове идеи. — И знаешь что? Приводи этого Юкке к нам.

Обязательно приводи. Я покажу ему ловушку с солнечной плазмой, которую когда-то доставил «Солярис-7», и ещё прототип гравитатора из пробной партии номер два, и раритетные фолианты по боевому самбо... Непременно помирись с Юкке. Слышишь?

— Слышу, — сказал Витька. — Я постараюсь...

Примечание редакции

Идея, на которой основано данное произведение, вообще-то должна вызывать неприятие у всякого человека, знакомого с сутью коммунизма в его научной форме, т.е. с марксизмом. Автор как будто задался целью проиллюстрировать понятие денежного фетишизма — наделения денег особыми внутренними, им присущими сверхъестественными свойствами. Кроме того, конфликт разворачивается и разрешается только в моральной плоскости, и здесь приходится напоминать, что попытки основать социализм и коммунизм на моральных установках характерны для его раннего, домарксистского периода.

Герои рассказа — дети будущего коммунистического общества — обнаруживают некую редкость, и ее денежная форма наталкивает их на идею реконструировать между собой отношения обмена, которые им известны только из уроков истории.

Читатель должен поверить в то фантастическое допущение, что в данном обществе как-то так всё устроено, что совершенно нет иных редких вещей, которыми хотелось бы обладать, кроме коллекционных монет.

Из уроков истории, что само по себе замечательно, дети успешно впитали наивное представление, что деньги в своей вещественной форме обладают неким мистическим свойством нести в мир порчу, что полностью подтверждается дальнейшим развитием событий. В детском коллективе происходит разлад и даже ощущается угроза всему человеческому обществу. Порядок восстанавливается символическим, почти ритуальным, актом уничтожения «порченой» вещицы. После этого и общественные отношения должны автоматически наладиться.

Можно заключить, что данное произведение (и его положительное восприятие частью левой публики, по крайней мере жюри) хорошо характеризует степень развития и переживаемый нами этап движения.

Евгений Кондаков

М.Г.

Сергунька

Сергунька выделялся из своих сверстников прямым и решительным характером с самого детства, потому и получил от друзей прозвище «Штырь».

Поначалу он обижался на бестолковое и обидное, как ему казалось, прозвище. Но поразмыслив, а мальчик он был в меру рассудительный для своих десяти лет, пришёл к выводу, что друзья угадали с прозвищем. Ведь что такое Штырь? Непременно железный, а характер у Сергуньки — ой, какой железный! Непременно заостренный. Ведь это так похоже на то, что Сергунька всегда любил докапываться до правды. И конечно, форма в виде цилиндра намного пригляднее, не то что какой-нибудь кругляк — прут. В общем, по всем статьям выходило, что прозвище это почётное и уважительное.

Мальчик шел по улице и незаметно разглядывал окрестности. Его распирало от восторга, радости и ещё какого-то необъяснимого чувства — хотелось прыгать, орать на всю округу, лихо крутануть «колесо», как на уроке физкультуры, но ведь он — Штырь и, если мальчишки увидят такое, то не бывать ему больше уличным атаманом. Только что его вызывала директриса, вечно хмурая, с поджатыми губами Валентина Михайловна, и недовольным тоном сообщила, что он, как участник детского художественного конкурса «Москва-2047», тут она строго глянула на него, сдвинув очки на нос, выиграл первое место и награждается путёвкой в Москву. Пока Сергунька, ошарашенный неожиданной вестью, приходил в себя, она сменила гнев на милость и уже мягко спросила,

— Ты откуда про этот конкурс узнал?

— По радио услышал!

— А дальше?

— Нарисовал рисунки и... адрес я запомнил и послал по почте.

— Много?

— Тетрадку.

— У вас же нет рисования, где ты научился?

— Да как же, Валентина Михайловна! Это так просто — представить и нарисовать! Я видел дома, как настоящие, какие там будут, улицы, парки, людей, — взволнованно заговорил Сергунька, потом вспомнил, что он как-никак Штырь и продолжил более спокойно, — у меня само собой нарисовалось, как про конкурс услышал. А Надюха-сеструха поехала в город, забрала тетрадку, сказала, что отправит.

Мальчик умолчал, что старшая сестра, студентка медучилища, приехавшая на выходные домой, сначала отодрала его за уши, увидев, что братишка изрисовал её новую тетрадь с модным артистом на обложке. Хорошо мама вовремя домой зашла, и уши целы остались, только болели долго.

— Поедешь вместе с районной делегацией трактористов и доярок, они на ВДНХ едут и тебя довезут. Награждать будут в Союзе Архитекторов, там и в гостиницу поселят вместе с другими детьми, — добавила директриса, и видя, что мальчик ничего не может сказать в ответ, легонько подтолкнула его за плечо,

— Беги, художник, домой! Скажи мамке, чтоб собрала тебя!

Вот и пылил Сергунька по улице, мысленно взлетая до небес от нежданно свалившегося счастья. Эмоции требовали выхода, он отломил сухую ветку придорожного клена и к своему дому подошел, лихо сбивая головки давно отцветших одуванчиков.

— Мама, мама, я в Москву еду, — закричал с порога.

— Ох, — мать резко присела на табурет возле стола, на котором крошила зеленый лук для цыплят, горка накрошенного уже лежала в тарелке.

— Цып-цып-цып, — подзывала она через несколько минут во дворе смешные желтые комочки к миске с луком.

***

— Цып-цып-цып, — внезапно и громко раздалось в ушах у Сергуньки, и он, как был в трусах, майке и босиком, так и выскочил на крыльцо, потягиваясь спросонья и щурясь от яркого солнца.

— Мам, в Москву хочу! Мавзолей посмотреть, памятник Гагарину, на ВДНХ сходить. Я такооой сон видел!

— Вырастешь, будешь знатным трактористом, как твой отец, может и съездишь. Иди, засоня, корми цыплят, ишь, разоспался в каникулы.

Каникулы, каникулами, а домашнюю работу, за которую отвечал мальчик, никто не отменял. Натаскать воды из колодца, полить грядки с утра, пока солнце не зажарило вовсю, нарубить секатором крапивы для цыплят — со всем этим Сергунька справился быстро и, на ходу доедая здоровенный ломоть хлеба, который мать положила рядом с неизменной пшённой кашей, припустил на любимое место сбора деревенских мальчишек — пустырь на окраине. От солнца и дождя пацанву там спасала крона огромного дуба. А для тех, кто хотел освежиться основательнее, по дну лога за пустырем протекал глубокий ручей. Но желающих подниматься по глинистому склону после купания было мало, поэтому обычно играли до одурения, и только перед уходом домой плескались в ручье и вдоль по логу возвращались домой. В начале лета долго не играли, желудки быстро сводило от голода, и ближе к обеду мальчишки дружной ватагой направлялись к дому. В разгар июля поспевали молочно-белые шершавые колоски на ближнем пшеничном поле: пара-тройка вылущенных зёрен добавляли сил, и снова игры, игры до самого вечера.

Играли по-всякому: обязательно начинали с «ножичков». Для этого чертили круг, делили его на равные части по числу играющих. А дальше всё зависело от того, кто воткнёт ножичек в землю с размаху так, чтобы он не упал. Не упадёт, прирезаешь территорию. У Штыря для этого дела был старенький отцовский напильничек, и через пять минут мальчик шутя прирезал весь круг. Друзья обиделись, предложили поменять напильник на перочинный ножик. Штырь опять выиграл. Тогда правила сделали ещё суровей — нужно было кидать ножичек из-за спины. В какой-то момент Сергунька понял, что он из-за спины видит так же хорошо, что и напрямую.

— Всё! Я не играю! — для убедительности потряс кистью правой руки, — целое утро секатором траву рубил, болит сильно.

Друзья обрадовались, что непобедимый соратник вышел из игры, и тут же забыли о нём. Сергунька сел под дубом, прислонился к прохладному стволу, вспомнил свой утренний сон.

Он шел по прохладной зеленой аллее тенистого соснового парка. Сосны можно было назвать корабельными, так высоко взметнулись они, упираясь вершинами почти в небо, мальчик видел такую рощу, когда ездил в гости к дяде в районный центр на берегу большой реки. Там, за рекой, и росли исполинские прямоствольные красавцы.

В конце аллеи мелькнула фигура девочки, похожей на соседскую Ленку, вихрастую хохотушку и шутницу.

— Ленка, — рванулся было за ней, и тут же остановился, не дело для пацана за девчонкой бегать.

Она удалялась странно-легкой, воздушной походкой, словно не шла, а скользила над поверхностью земли. Сергунька протёр глаза и прибавил шагу, чтобы узнать, как это у неё получается, и столкнулся с девочкой лицом к лицу.

— Привет, Сергей! Как настроение? — она дружелюбно улыбнулась ему.

— При...веет, — опешил мальчик. — Откуда ты мое имя знаешь?

— И ты моё! — она протянула ему руку. — Меня зовут Лена. У тебя какой урок?

— У меня каникулы!

— Ах да, я забыла, многие в это время берут каникулы. А я сдвигаю их, чтобы в одиночку полевитировать.

— Поле...что?

— Полетать! У меня плохо получается, и я специально в такие пустынные аллеи ухожу.

— Так ты летала? У тебя здорово получается, ты как будто ласточка парила над землей, я видел!

— Урааа! — девочка подпрыгнула и зависла над землей ненадолго. — Я не вижу себя со стороны, мне так важно твоё одобрение. — Почему ты здесь, хотя у тебя каникулы?

— Сам не знаю. Я даже не знаю, где я.

— Ты телепортировался мимо центров телепортации? Безадресно?

— Знаю я свой адрес! — насупился Сергунька. Про телепортацию он читал, а то, что Лена похожа на соседскую Ленку сразу стало ясно, шутки у неё дурацкие.

— Так и не скажешь, где я? — добавил, не рассчитывая на ответ, девчонки всегда упускают главное в разговоре.

— Ничего не упускают, в Москве мы! Я же говорю, ты телепортировался безадресно, многие новички так сначала делают.

Сознание мальчика раздвоилось: с одной стороны он помнил, как играл в ножички, сидел под деревом... с другой стороны — рядом стояла абсолютно живая девочка и говорила странные вещи про телепортацию, читала его мысли. И в-третьих, он в Москве! Встреча со столицей в его мечтах всегда начиналась с вокзала, метро, Красной площади. А тут какая-то роща. Оставался один способ проверить это. Вдохнув побольше воздуха, как перед прыжком с обрывистого берега реки в воду, он допрыгнул до нижней ветки ближайшей сосны, подтянулся на ней и быстро-быстро полез наверх.

— Стой! Ты куда? Упадешь!!! — закричала Лена.

Было очень страшно и, стараясь не смотреть вниз, Сергунька всё медленнее добирался до вершины дерева. Панорама города открывалась перед ним как на макете на школьном столе. Квадратики домов утопали в зелени, висячие мосты и небольшие самолеты казались игрушечными, но Сергунька выглядывал главное — памятник Гагарину на Ленинском проспекте, он читал, что его видно из любой точки города и даже за городом.

Памятник был на месте. Первый в мире космонавт, отлитый из титана на века, устремился в небо, широко расставив руки подобно крыльям, и мальчик, увидев памятник, успокоился. Это Москва. Вслед за успокоением наступила тревога: спуститься с дерева, которое плавно покачивалось на верховом ветру, не представлялось возможным, ведь высота его достигала высоты пятиэтажного дома. Конечно, Сергунька струсил бы, но ведь он — Штырь! И мужества ему не занимать!

Лена внизу что-то кричала и махала руками, но мальчик знал, что она ничем не может ему помочь, сам залез, сам и выбирайся из этой ситуации.

Для полного сосредоточения перед трудным спуском и концентрации остатков мужества, он закрыл глаза и представил, как будет спускаться — осторожно выбирая наиболее устойчивые ветки и не перенося вес тела на одну ногу, чтобы случайно не сорваться. А с последней ветки у земли можно и спрыгнуть, главное — хорошо спружинить, чтобы подошвы ног не отбить.

— Как ты сделал? Ты не ушибся? — бледная Лена стояла рядом с Сергунькой и трясла его за плечо. Словно из ниоткуда выше них завис планер, похожий на птицу, выдвинулся трап, и двое мужчин в оранжевых комбинезонах спешно спустились на землю.

— Кто вызвал экстренную помощь? — обратились к ним.

— Я, — девочка густо покраснела и показала на мальчика, — он начал падать с дерева, я нажала на аварийную кнопку на браслете, а он приземлился, как будто не падал.

— Сам бы спустился и вообще начал уже спускаться, — буркнул Сергунька.

— Мальчик, где твой браслет?

— Что я, девчонка, браслеты носить?

Мужчины переглянулись, — Давно в Москве?

— Толком не знаю, наверно, полчаса. И вообще, мне всё это снится...

— Хорошо, хорошо, что ты хочешь посмотреть в своём сне?

— Красную площадь, Мавзолей Ленина, метро, — быстро выпалил Сергунька, решив, что раз такой удобный случай, то пусть сбудется то, о чём он мечтал, хотя бы во сне.

— Садитесь!

Мужчины пропустили детей и поднялись по трапу. Купол планера из непроницаемого стал прозрачным, еле заметное жужжание двигателей раздалось внутри планера, и в следующее мгновение он оказался выше той самой сосны, с которой так удачно спрыгнул Сергунька.

— Это аппарат вертикального взлета, таких много сейчас производится, есть разные — с вентиляторами, вращающимися в разные стороны, с вращающимися дисками, круглые, тороидальные, эллипсоидные, одноместные, многоместные, — как заправский экскурсовод начал рассказывать один из спасателей.

Сергунька не успевал поворачивать голову в разные стороны. Здания внизу его уже не интересовали, только сейчас он пригляделся, что в воздухе очень оживлённо, намного оживлённей, чем на их просёлочной дороге до района. Одноместные аппараты на небольшой высоте, многоместные на большей летели друг за другом, словно автобусы по заданному маршруту.

— Как автобусы! Я точно так и нарисовал! — хотел сказать вслух, но постеснялся.

— Автобусное сообщение ушло в прошлое, теперь улицы — для горожан, а передвижение либо по воздуху, либо на метро. Для любителей старины остались трамвайные и троллейбусные маршруты на небольших исторических участках города, — спасатель продолжал лекцию, заранее отвечая на вопросы, возникающие у мальчика.

— А велосипедная тропа! Вы забыли сказать про велосипедную зону, — Лена пыталась обратить на себя внимание.

— Ну, ей уже больше ста лет, мальчику, наверно, неинтересно! Вокруг Кремля, Китай-города и части Замоскворечья проложены велосипедные туристические зоны, на Кремлевской набережной тоже сделана велодорожка.

— Я почему-то трубы не вижу, — сказал, не отрываясь от окна, Сергей.

Его действительно не интересовали велосипедные дорожки, эка невидаль для мальчика, который каждое лето на велосипеде до одури катается.

— Какие трубы? — девочка со спасателем прекратили диалог.

— Дома вижу, парки вижу, улицы вижу, но ни на одном доме нет трубы для дыма, нет заводов с огромными трубами. Я столько фильмов видел про Москву, в них всегда показывают заводские трубы выше домов.

— Не бывает труб, потому что... потому что..., — Лена с надеждой смотрела на спасателей.

— Потому что перестали сжигать уголь для получения электричества.

— А дома как согревают?

— Солнцем! Солнечные батареи! — девочка торжествующе показывала вниз, — Видишь, пластины на крышах блестят? Это солнечные батареи. Я вспомнила, это мы по географии учили, а я её никогда за серьезный предмет не считала, мне математика нравится.

— Да, девочка правильно говорит. Добавлю, что фабричные трубы исчезли ещё по одной причине — почти все фабрики и заводы вынесли за черту города, и не только в Москве а во всех крупных городах. Люди добираются туда на скоростном подземном транспорте, есть отдельные ветки метро. И там не увидишь труб, кроме вентиляционных. Вся промышленность лет сто назад перешла на термояд.

— Какой яд? — Сергунька боялся задавать лишние вопросы, чтоб не выглядеть неучем, но вопрос прозвучал независимо от его желания.

— Это энергия, которая получается в результате синтеза легких элементов. Ядерная реакция, только наоборот, не разрушение атомов, а синтез, — так же быстро выпалила Лена и добавила. — У меня родители физики, я это знала, но с трубами никак не связывала.

— Для сравнения: напёрсток, наполненный дейтерием, производит энергию, эквивалентную 20 тоннам угля. Озеро среднего размера в состоянии обеспечить любую страну энергией на сотни лет, можешь посмотреть потом в интернете, — это вмешался спасатель.

Что такое интернет, в котором можно посмотреть про озеро, Сергей не успел спросить.

— Вот мы и приземляемся. Красная площадь, — обернулся к ним спасатель, молчавший в течение всего разговора.

Сверху Красная площадь казалась обычной широкой мостовой, выложенной сглаженными булыжниками. Никакого трепета, как при рассматривании на фотографии в школьном актовом зале, Сергунька не ощутил. Приземлились точно в центре, почему-то площадь оказалась почти пустой, не считая небольшой группы туристов с фотоаппаратами.

— Где Мавзолей? Где очередь, всегда показывают по телику очередь в Мавзолей? — Сергунька оглядывался по сторонам.

— Он будет сейчас. Не все гости Москвы хотят видеть Мавзолей, поэтому он скрывается за силовым полем и кажется для таких посетителей стеной. Для тех, кто хочет попасть в Мавзолей, защита снимается, и Мавзолей виден и доступен им, — вступила в разговор Лена и продолжила, обращаясь к спасателям. — Спасибо, дяденьки-спасатели, мы не можем вас больше задерживать. Я сама проведу экскурсию для нашего гостя из прошлого. Правда, Сергей?

— Почему прошлого?

— Где тогда твой браслет безопасности? Ни один ребёнок не ходит без него с самого рождения! — Лена протянула руку и показала металлический браслет на запястье. Переливающиеся камушки при близком рассмотрении оказались кнопочками с надписями, они-то и переливались разным цветом.

— Можно вызвать скорую помощь, родителей, можно связаться с любой точкой света, да много чего можно. Правда, из-за того, что некоторые дети во всём полагаются на браслет, они запускают своё индивидуальное развитие.

— Какое?

— Плохо учатся. Вот ты как учишься в школе?

— Обычно, даже тройки иногда получаю.

— Не скажи! Сегодня так спланировал с сосны, не всем отличникам так удается. И левитировать умеешь, значит.

— Мавзолей! — Сергей рад был отвлечься от заумного и бессмысленного на его взгляд разговора. Мавзолей проявился, словно на фотопленке — сначала дрожащим неясным контуром, потом контур стал чётче и определённее, и наконец, всё здание стояло перед ними незыблемо и твёрдо.

Двери Мавзолея были открыты, Сергей с трепетом и неподдельным страхом стал спускаться по лестнице. Как он прошел мимо саркофага, как один раз посмотрел на живого вождя страны Советов, как холодный пот прошиб его по всей спине, он не помнил. Очнулся у входа. Лена теребила его, — Идем! Я покажу тебе Москву. Испугался? Он ведь не настоящий, а ты молодец, не боишься. Я бы не пошла настоящего смотреть.

— Как не настоящий?

— Настоящего давно похоронили, исполнили волю матери. А здесь объемное голографическое изображение.

— Всё равно Ленин.

— Конечно, Ленин! Ты историком хочешь стать?

— Почему так думаешь?

— У нас все будущие историки сюда ходят. А я вот в первый раз с тобой пришла.

— Я хочу художником, но не буду. Мама говорит, что самая лучшая профессия для парня — это тракторист, а для девчонки — это медсестра.

— Почему мама за тебя решает? Поступай в такую школу, где развивают художественные способности.

— Где взять такую школу, у нас одна на деревню, и то рисования нет. Вам, столичным, хорошо!

— Столичным? Какая разница, где какая школа, если есть телепорталы!

— Меня друзья Штырём прозвали за правду, я правду говорю.

— Забываю, что ты из прошлого. Идем к метро, я расскажу тебе по дороге про наши школы.

Метро Сергея поразило больше, чем телепорталы, которые Лена расписывала как последнее чудо техники. Обычные телефонные кабинки, заходишь, набираешь адрес и через некоторое время оказываешься там, куда хотел попасть. Но на телепортацию существовало ограничение по переходам, потому что вредно для здоровья, и чтобы не перегружать линии для важных перемещений. А метро оставалось неизменным вот уже более сотни лет или двух сотен, Лена сказала об этом мельком, а мальчик постеснялся уточнить.

Зато не постеснялся несколько раз покататься по кольцевой линии, выходя на каждой станции и в полном восторге катаясь на эскалаторах вверх-вниз. Особой разницы с будущим, если он находился в будущем, он не находил. Одеты с Леной они были одинаково — футболка и шорты, только в браслете разница. Мавзолей и метро на своём месте. А что улицы пешеходные стали, это ему даже понравилось. И понравились летающие тарелки для пассажиров, которые то и дело бесшумно скользили над улицами. Лена сказала, что называют их гравилёты, но спасатели прилетали к ним на обычном самолёте, только переместились через телепортал срочного вызова, поэтому появились так внезапно. Про школы он так и не понял до конца, как это можно учиться там, где захочешь, но девочка не обманывала, это факт. Она призналась, что хочет стать космонавтом-исследователем и поэтому после начальной школы перешла в школу с математическим уклоном. Тут Лена стала рассказывать про геометрию Лобачевского и Римана, про красоту теории относительности, про математику — царицу наук. Сергунька вежливо выслушал и тоже удостоился похвал: оказывается, люди с большим воображением, как у него, гораздо лучше усваивают все науки, им легче даются телепортация и телепатия, левитация удается им без изнурительных тренировок, и что Сергей так спланировал с сосны, что его записали бы для своего возраста в вундеркинды. На этом Сергунька остановил поток красноречия нежданной подружки:

— Где у вас поесть можно?

— Идем к моим родителям.

— Домой?

— Нет, на работу. Там рядом столовая есть. Я по браслету поем, а для тебя нужны продуктовые карточки, у родителей возьму.

— У родителей возьму, у родителей возьму, у родителей возьму..., — в ушах нестерпимой болью разрывался голос Лены, на её голос наслаивались приглушённые голоса друзей, а Сергунька никак не мог понять, где он находится и что с ним происходит.

— Ребя, Штырю плохо, родителей надо звать!

— Какие родители? Первую помощь надо оказывать, беги за водой в овраг, быстро майку намочи, на него выжмем, — это близкий дружок, Генка.

— Мама, да не знаю я его, на аллее повстречала, он добрый. Сказал, что я летаю, — всхлипывала Лена.

— Штырь, очнись, куда мы без тебя? — это ноет самый мелкий из их компании, Сашок.

— Не скули, обломи ветку, обмахивай, чтоб ветерок был. Где вода? Помогите поднять. Еще за водой, быстро, — Гена не терял самообладания.

— Мальчик из прошлого, попал к нам неизвестно как. Видимо, есть способности к телепортации, — женский голос, наверно, Лениной мамы.

— К левитации, к левитации, он летает, я сама видела, — плачет Лена.

— Мы не можем его отправить обратно, надо знать точное место, время и имя, — мужской голос, спасатели вернулись.

— Мы не можем его оживить, Генка, мы не можем, — голоса друзей всё тише и тише.

— Сколько раз вы пользовались телепорталом, Лена?

— Два. Я ему Царицынский парк показала и планетарий, на метро уже накатались... ой, у него же нет браслета... как он перемещался?

— Глупая! Своими силами, видел карту, адрес, который ты набирала. Он растратил все свои силы для перехода обратно. Срочно кислородную маску, искусственное дыхание, мы его теряем, — женский голос приблизился к самому уху и зашептал,

— Мальчик, очнись, скажи свое имя, какой у вас сейчас год.

— Ребя, держите его крепко, голову набок, язык вытащить, а то подавится. Буду делать искусственное дыхание. Штырь очнись, Штырь, не умирай, — это пацаны с Генкой.

— Сережа, взлети, как тогда с сосны, Серёжа, скажи, откуда ты, — плачет Лена, ей вторят мужской и женский голоса,

— Мальчик, скажи имя, год, мальчик, скажи имя, год...

На грудь навалился тяжелый трактор или танк, нестерпимая боль разрывала сердце, глотку, Штырь попытался уползти от этой громады, вдохнуть глоток..., открыл глаза, чтобы понять, куда отползать. Пацаны, Лена с мамой и спасателем, все склонились над ним.

— Штырь, 1985 год, — сказал и провалился в темноту, где дышалось намного легче.

***

Странная блажь деда Сергея, всю жизнь проработавшего трактористом, не поддавалась объяснению. Он каждое лето ездил в Москву, обходил все парки, аллеи парков, ходил на Красную площадь, а дома рисовал картины сказочной панорамы — город с воздушными мостами, легкими планерами в воздухе, навесными дорогами, красивыми парками. Ни на одной картине не было заводских труб, а на одной даже не было Мавзолея Ленина. Близкие считали это легким сумасшествием после глубокого необъяснимого обморока, который он пережил в детстве, а дед Сергей их не разочаровывал. Он слышал, что сказал спасатель, после того, как он назвал год,

— Всего год осталось до развала великой страны.

И уже на краю возвращающегося сознания, до него донёсся взволнованный голос Лены,

— Но ведь страна возродилась, Сережа, слышишь, у нас 2147 год!

Белый холст впервые не поддавался. Вот уже час восьмидесятилетний Сергей Иванович сидел перед ним и не мог вызвать ничего из памяти, чтобы рука с кистью начала уверенно воспроизводить увиденное в давнем сне.

— Дедушка, дедушка, — к нему со всех ног бежала внучка Светланка.

— У нас в художке сказали, что объявляется конкурс картин «Москва 2147»! Что мне нарисовать?

— Нарисуй аллею из корабельных сосен, а в конце аллеи бежит девочка, не касаясь тропинки ногами, словно летит. Возьми мой холст.

Александр Рубер

День на экваторе

Транспорт космического лифта приближался к Земле, проходя последние сотни километров своего долгого двухдневного пути с геостационарной орбиты. Лифт постепенно сбрасывал скорость с почти тысячи километров в час так, что дополнительное ускорение, учитывая все еще слегка пониженную, по сравнению с поверхностью Земли, силу тяжести, было незаметно.

Над восточной Африкой, где точно на экваторе, недалеко от берегов озера Виктория, находилась наземная станция лифта, уже светило солнце, и пассажиры лифта, проснувшись, собирались на завтрак в маленьком, но уютном ресторане. Внутренний радиационный пояс Земли был пройден еще ночью, защитные шторки, закрывающие окна, были подняты, и из находящегося на восточной стороне транспорта ресторана открывался великолепный вид на Индийский океан. Среди пассажиров были двое, слегка загорелый молодой человек, одетый в белоснежную рубашку и светлые брюки, и стройная девушка с русыми волосами до плеч, тоже одетая в светлое, сидевшие за одним столиком.

— С одной стороны, раннее прибытие — это хорошо. С другой — не люблю я так рано вставать, — заметила девушка, запивая ароматным кофе тост с джемом.

— Да, просыпаться рано утром — это неприятно, — согласился молодой человек, голос которого звучал несколько сонно. Он пытался бороться с остатками сна таким же способом — с помощью кофе. Конечно, современная фармацевтика предоставляла более действенные (и при этом совершенно безопасные) средства, но отнюдь не такие вкусные.

— Зато будет время еще раз посмотреть город. На берегу озера я, например, не была. А ты ведь жил здесь почти два месяца!

— Набережная там очень красивая, я гулял по ней пару раз. Но, Алиса, как я уже рассказывал, в те два месяца я был, можно сказать, ошеломлен.

— Ну, Роберт, это же было положительное потрясение, — улыбаясь, ответила Алиса.

— Это была почти непрерывная череда положительных потрясений. А после того, как я приехал в университет, выяснилось, что она отнюдь не закончилась...

— А она и не закончится, — с улыбкой ответила Алиса, допивая кофе.

— Кстати, интересно, а насколько часто студенты вроде нас могут путешествовать на лифте? — спросил Роберт, — понятно, что если я вдруг попробую заказать еще один билет для подъема на станцию, скажем, через неделю — я его не получу. А если через полгода?

— Хочешь опять отправиться в космос в летние каникулы? Через полгода билет тебе дадут, как и мне, если подать запрос заранее, — ответила Алиса, — чаще на космическом лифте могут путешествовать разве что те, кому это действительно нужно, например члены экипажей космических кораблей.

Я имею в виду этот лифт, — второй, бразильский, сейчас занят исключительно доставкой грузов. А раз в полгода подняться на станцию или слетать на Луну может любой студент, и в этом есть смысл — должен же человек посмотреть мир, в котором ему предстоит жить, трудиться и творить!

— Совершенно с тобой согласен. И я, похоже, начинаю входить во вкус путешествий. А по поводу летних каникул я еще не думал, — ответил Роберт, — жаль, что их не хватит, чтобы слетать на Марс.

— Да, только если переводиться в Университет Скиапарелли, — согласилась Алиса, — там, конечно, интересно, но он ... маленький. Я во время школьных экскурсий его весь обошла. С другой стороны, поехать туда на практику курсе на четвертом...

— До этого еще долго. В то же время межпланетники летают все быстрее и скоро до Марса можно будет добраться меньше чем за месяц, — заметил Роберт, — если там найдутся места для студентов.

— Раз в год — найдутся, — ответила Алиса.

— А про экспедиции ты не думала?

— Про них думать пока еще рановато. Попасть туда будет не так просто даже таким отличникам, как мы, — экспедиции немногочисленные.

— Берут только лучших специалистов, как и раньше, — согласился Роберт.

— Да, так было практически всегда и будет дальше. Хотя до Битвы был такой странный период, когда в космос отправлялись непрофессионалы, за деньги — огромные деньги. Не на Луну, конечно, и не на Марс, а на околоземную орбиту.

— Туризм для очень богатых? Я про него даже не знал.

— Я как-то об этом читала. Всего лишь незначительный эпизод, как и все попытки коммерциализации космических полетов. Космос не для капитализма.

— Но лифт они все-таки построили, — заметил Роберт, — хотя это был искусственный бум, созданный, чтобы пристроить капиталы и рабочие руки.

— Именно. Я видела расчеты — он просто не мог окупиться, к тому же нам его пришлось модернизировать сразу же после Битвы. Последний пузырь перед последним кризисом.

Тем временем за окном, внизу, на востоке, уже можно было рассмотреть вершины горы Кения и хребта Абердэр. Большое табло, висящее на стене ресторана, показывало две высоты — над уровнем моря и над вершиной легкого конуса, венчавшего пирамиду наземной станции. Вторая уже отсчитывала последние километры длинного путешествия — транспорт приближался к конечной точке своего пути. Углеродные ленты, протянувшиеся более чем на тридцать пять тысяч километров, начинались здесь, на высоте пятидесяти километров над поверхностью Земли.

— Пора собираться! — сказала Алиса, взглянув на табло, и стала подниматься из-за стола.

— Да, — согласился Роберт, на которого, похоже, наконец-то подействовал выпитый кофе.

Плавно остановившись, транспорт пристыковался к двум герметичным переходам, ведущим к скоростным лифтам уже более традиционной конструкции, призванным преодолеть сорок с лишним километров и, двигаясь вдоль оси легкого конуса, доставить пассажиров и грузы на вершину пирамиды наземной станции. Сила тяжести здесь была уже почти нормальной.

Алиса и Роберт направились к выходу и вместе со всеми остальными пассажирами перешли в большую кабину скоростного лифта, оснащенную креслами.

— Пожалуй, надо покрепче взяться за поручни, — заметил Роберт, усаживаясь в кресло с мощными подлокотниками, за которые было удобно держаться, и пристегивая ремень безопасности, — хорошо, что я уже побывал в невесомости, ведь спускаться на этом лифте мне не приходилось — только подниматься.

— Да, в начале спуска будет почти невесомость, но она такая же, как и в конце подъема, — ответила Алиса, усаживаясь в соседнее кресло, — и я заметила, что ты прекрасно ее переносишь. Для меня, конечно, лучше уменьшенная гравитация по отношению к земной, чем увеличенная...

Лифт тронулся и действительно начал набирать скорость, устремившись вниз с ускорением, близким к ускорению свободного падения. Двигаясь внутри чрезвычайно разреженной атмосферы, он преодолел почти полсотни километров и достиг вершины пирамиды меньше, чем за полчаса. Торможение было более длительным, чем ускорение, и, похоже, несколько более неприятным для некоторых из пассажиров.

Лифт плавно остановился и пристыковался к шлюзу, ведущему на верхний уровень пирамиды. Они все еще были на высоте шести километров над уровнем моря, но в просторных галереях внутри огромного сооружения на каждом из уровней поддерживалось нормальное атмосферное давление.

Двери открылись.

— Уф, — вздохнула Алиса, поднимаясь с кресла, — одна с четвертью «же». Я, конечно, киборг, но я же марсианский киборг...

Киборгом Алиса была в очень небольшой степени и обнаружить признаки кибернетизации внешне было совершенно невозможно, но она, тем не менее, позволила Алисе быстро адаптироваться к жизни на планете с силой тяжести, превышавшей марсианскую более чем в два с половиной раза.

Правда, когда сила тяжести превышала стандартный один "же" в течение сколь-нибудь длительного времени, Алиса нередко выражала свое неудовольствие, пусть больше и показное.

— И тем не менее, я до сих пор удивляюсь, как ты так быстро привыкла к земной гравитации, Алиса, — сказал Роберт, — я понимаю, кибернетизация, адаптогены, медицинские нанороботы. Но учитывая то, как ты играешь в «мячик»... Мне надо еще немало потренироваться, чтобы так прыгать, — продолжил Роберт, пока они шли по переходу.

Вместе с другими пассажирами Роберт и Алиса вышли из шлюза внутрь центрального зала верхнего уровня пирамиды. Отсюда разбегались во все стороны дорожки с подвижным покрытием, ведущие к обзорным галереям на внешних стенах пирамиды и к гостинице «Ворота к звездам», здесь располагались входы в лифты, ведущие на нижние уровни пирамиды. При выходе на станцию никаких проверок прибывших, разумеется, не было, в отличие от тех, кто собирался подняться на лифте — но и им требовалось лишь предъявить билеты автоматам контроля. Пусть на Земле границы кое-где еще остались, но между небесными телами их не было и не могло быть — ведь все внеземные поселения являлись частью Core. Слово «Core» было бэкронимом, изначально англоязычным и имевшим в прошлом не одно значение, лишь первое слово в нем оставалось неизменным, но теперь аббревиатура состояла всего из двух слов и расшифровывалась предельно просто — Communist Republic, Коммунистическая Республика.

— Отлично, — сказала Алиса, — теперь у нас есть почти целый день до вечернего экспресса.

— Да, — согласился Роберт, — поезд отправляется поздно.

— Прогуляемся по обзорной площадке? — предложила Алиса.

— Согласен. Поехали на западную сторону, оттуда великолепный вид на озеро.

Самодвижущиеся дорожки состояли из нескольких секций, отличающихся цветом и перемещающихся с различными скоростями. Переходя с более медленных на более быстрые, Алиса и Роберт добрались до самой скоростной, стального цвета, с небольшим голубым оттенком, которая двигалась со скоростью хорошего бегуна и была оснащена легкими складными поручнями и сиденьями.

— Мне нравится твой настрой, — продолжила разговор Алиса, когда они устроились на сиденьях, — я про тренировки.

— Я уже понял, Алиса, что ты стараешься тянуть меня за собой, — улыбнулся Роберт, — ну, или подталкивать. Не то, чтобы мне это не нравилось...

— Роберт, стремление к новым вершинам — это правильно. Зря что ли тебе поменяли сердце на здоровое? И я буду тянуть тебя за собой, не сомневайся. Или подталкивать, — улыбнулась Алиса, — не в области учебы, конечно, там тебе не требуется никаких дополнительных побуждений.

— Ну, средний балл у тебя все-таки на сколько-то десятых процента выше, — шутливо заметил Роберт.

— При том, что я училась в школе, которая объективно сильнее любой из школ Зеленого Союза, — ответила Алиса, — чувствую, во втором семестре соотношение может стать и обратным, — улыбаясь, добавила она, — но это не важно. Главное, что мы отлично учимся.

— Да, узнавать новое — это здорово. Мне никогда так не нравилось учиться, как в университете.

— Мне и в школе нравилось, но у вас была другая программа, конечно.

— Ничего, скоро будет нормальная, — довольно сказал Роберт, — как же это хорошо, что Зеленый Союз станет Ассоциированной территорией!

— И уже скоро. Все-таки главное в Зеленом Союзе то, что там не успели появиться настоящие капиталисты.

— Да, на острове есть только очень маленькие семейные предприятия, — согласился Роберт, — почти коммуна. Радикальные "зеленые", основавшие Зеленый Союз, не успели обзавестись капиталами. И вся земля на острове является общественной.

— А это означает, что Зеленый Союз сейчас реализует совершенно уникальную возможность мирного присоединения, без вооруженной классовой борьбы. Для любого другого государства, где есть настоящая буржуазия, этот путь закрыт. По большому счету у вас вообще не успели заново возникнуть классы.

— Верно, — согласился Роберт, — впрочем, если вспомнить жизнь до Битвы, большинство приехавших окажутся вполне пролетарского происхождения.

— А если вспомнить твоих деда и прадеда...

— Да, в некоторым смысле, приехав учиться в Советский суперсектор, я вернулся на родину предков. И, хотя я никогда их не видел, судя по рассказам родителей, они были бы очень рады.

Самодвижущаяся дорожка доставила Алису и Роберта на западную сторону галереи. Был великолепный солнечный день, и с высоты пяти километров над поверхностью открывалась величественная панорама города, выросшего рядом со станцией космического лифта. Здесь не было тянущихся вверх небоскребов — земля не покупалась и не продавалась, и никто не пытался втиснуть как можно больше помещений на маленький участок в дорогом районе. Большие комплексы, сочетающие в себе жилые зоны с местами для отдыха и досуга, занимали огромные площади и были спроектированы так, чтобы дать жителям максимум солнечного света и свежего воздуха. Построенные в теплом климате, они имели и множество открытых террас, по которым можно было гулять, и сады на плоских крышах.

Город утопал в зелени — в нем, спроектированном и выстроенном уже после Битвы, не было улиц, предназначенных для автомобилей, их место занимали широкие аллеи с дорожками для пешеходов и поднятыми над землей на изящных желто-оранжевых опорах монорельсовыми дорогами. По эстакадам сновали капсулы автоматического персонального транспорта на электрической тяге, движущиеся почти бесшумно. Здесь, как и во многих новых городах и районах, был распространен именно такой автоматический транспорт, в отличие от старых городов с их исторической застройкой, где по асфальтированным улицам перемещались электромобили — но тоже полностью автоматические. Пассажирские капсулы, окрашенные в светлые цвета, рассчитанные максимум на четверых, были доступны круглые сутки, как и везде в Core — достаточно было просто придти на стоянку или вы звать капсулу с универсального портативного терминала, который имелся у каждого жителя. Иногда встречались и зеленого цвета капсулы, без окон — грузовые. В нескольких местах город пересекали линии скоростного монорельса, поезда которого могли быстро перемещать большие массы пассажиров — но тоже не производя шума и не мешая обитателям города.

Дальше, на юго-западе, простиралась сине-серая гладь озера Виктория, над которым лишь в нескольких местах плыли пушистые белые облачка. В галерее имелось несколько укрепленных на штангах биноклей, которыми и воспользовались Алиса и Роберт. В бинокли можно было рассмотреть два скоростных пассажирских судна на подводных крыльях, рассекавшие воды озера, небольшой рыболовецкий корабль и множество, казавшихся крошечными с такого расстояния, прогулочных катеров и лодок, — некоторые из них несли паруса.

— А ведь до Битвы к водам этого озера не стоило даже приближаться во избежание заражения, — заметил Роберт.

— Я что-то читала про это. Какое-то заболевание, вызываемое паразитами? — спросила Алиса.

— Да, от него окончательно избавились только лет через десять после Битвы, когда все бывшие страны по берегам озера стали Зависимыми территориями и в них стали возможны масштабные, плановые проекты по улучшению системы здравоохранения. Тогда искоренили и малярию, и разные лихорадки. А до Битвы ситуация здесь была ужасной, во всех смыслах.

— Как и почти во всей Африке, — согласилась Алиса, — а теперь жители города, как и все, кто живут на берегах озера, похоже, могут плавать по озеру и плескаться в нем без малейшей угрозы для жизни и здоровья. Интересно, а куда дели крокодилов? Или они остались?

— Крокодилы в озере есть, — подтвердил Роберт, — но вблизи города они не водятся. К тому же здесь есть и специальные сетчатые заграждения в некоторых местах, и системы раннего предупреждения на тот случай, если крокодилы все-таки появятся в населенном районе, и роботизированные подводные аппараты для отстрела слишком опасных особей.

— Похоже, за то время, что ты здесь жил, ты хорошо изучил местные условия.

— Изучил. На озере, кстати, и штормы бывают.

— Ну, в метеосводках о них предупреждают заранее, — заметила Алиса, — и сегодня шторма не ожидается. Станция автоматических прогулочных катеров там есть, — продолжила Алиса, глядя в бинокль, — что совершенно ожидаемо.

— Хочешь прокатиться по озеру?

— Пожалуй, да. Поедем на берег! — предложила Алиса.

— Поедем, — согласился Роберт, — я знаю пару мест с очень красивыми видами.

Самодвижущаяся дорожка доставила Алису и Роберта к лифту, спускавшемуся на первый, наземный этаж пирамиды. Набережная соединялась со станцией космического лифта линией монорельса, небольшие поезда которого курсировали туда и обратно каждые пять минут. Движущийся практически бесшумно белоснежный состав с красной полосой на боку быстро доставил Алису и Роберта к остановке почти на самом берегу озера.

Дул слабый бриз. В небе над озером можно было увидеть пару беспилотников, белоснежные крылья которых сверкали в лучах солнца.

— Пограничная служба периметра? — предположила Алиса.

— Да, граница охраняется хорошо. В самом городе очень спокойно, здесь даже милицейские патрули увидишь очень редко, — заметил Роберт, — а снаружи все-таки Зависимые территории.

— Разумеется, это необходимость. Прогресс там огромный, но всеобщая грамотность, увы, еще не означает ни полной победы над дикими древними предрассудками, ни, тем более, отсутствия преступности.

— Без охраны периметра нельзя, — согласился Роберт.

— Зависимые территории зачастую — слишком опасное место, чтобы пускать в Core всех желающих оттуда, — продолжила Алиса, — в некоторые их части до сих пор без брони лучше не соваться.

С приходом Core на Зависимых территориях навсегда ушли в прошлое нищета и голод, были практически побеждены болезни, миллионы научились читать и писать — но экономическая система, при которой стало невозможно жить за счет труда других, устраивала не всех.

— Там еще есть и те, кому не по нраву новые порядки, — продолжила Алиса.

— Да, помнишь сообщение о попытке терактов в Секторе Конго, перед Новым годом? Там хотели взорвать стоянку сельскохозяйственной техники и станцию монорельса.

— Помню, — ответила Алиса, — кое-кому не нравится ни перспектива высокотехнологичной коллективной обработки земли, ни возможность жителей свободно перемещаться по сектору. Что-то мне это напоминает... Хорошо, что Департамент узнал об их планах еще во время подготовки.

— Похоже, Департамент еще долго не останется без дела.

— Зато талантливых ребят и девушек с Зависимых территорий берут в университеты. Патрис с нашего курса ведь оттуда? — вспомнила Алиса.

— Точно, он из Кисангани, — согласился Роберт, — ему, конечно, нелегко учиться, но он справляется.

— Теперь таких, как он, будет все больше — Да и тем, кто старше, как я понимаю, учиться никто не мешает, — добавил Роберт.

— Верно, — согласилась Алиса, — здесь и правда очень красивая набережная, — сказала она, глядя на идущую вдоль берега пешеходную улицу, вымощенную красноватым камнем, — прогуляемся?

— Давай, — согласился Роберт.

Они не спеша пошли по набережной, с одной стороны которой росли пальмы и большие, раскидистые африканские тюльпанные деревья с темно-зелеными листьями, усыпанные алыми цветами. С другой — совсем недалеко накатывались на песчаный пляж небольшие волны. Сезон дождей недавно закончился, и погода была солнечной. Несмотря на то что город находился на экваторе, здесь было не слишком жарко — сказывалась высота более километра над уровнем моря. Солнце, стоящее почти в зените, конечно, припекало, но тень от деревьев укрывала гуляющих от его лучей.

— Кстати, интересное название у озера, — заметила Алиса, — в честь королевы.

— Наследие поисков истоков Нила Спиком и Бертоном в середине XIX века, — подтвердил Роберт, — как я читал, после того, как в 60-х годах XX века в трех уже независимых странах, которые тогда делили между собой озеро и в каждом имелись свои обозначения для него, обсуждался вопрос о присвоении озеру общего названия на суахили — но договориться так и не смогли. И после Битвы его все еще не переименовали.

— С другой стороны, во времена правления королевы Виктории в Британии было сделано множество научных открытий и изобретений и, наконец, в Лондоне, изгнанный из континентальной Европы, нашел пристанище Карл Маркс, и там же долгое время жил и работал Фридрих Энгельс. Но эпоха была жуткая.

— Эпоха мрачная, — согласился Роберт, — поэтому не исключено, что озеро все-таки переименуют.

— Кстати, — заметила Алиса, — такие прогулки положительно влияют на аппетит. В смысле, скоро время обеда.

— Полностью согласен. Здесь как раз недалеко есть кафе, — ответил Роберт, который тоже ничего не имел против идеи пообедать.

Алиса и Роберт вскоре добрались до кафе, располагавшегося на открытом воздухе, под легкой крышей, и устроились за столиком с видом на озеро. Сделав заказ на встроенном в центр стола терминале, они продолжали беседовать.

— Здесь я тоже бывал, в один из первых дней после того, как меня выписали из больницы, — рассказывал Роберт, — смешно — меня тогда чуть не прошиб холодный пот от мысли, что я не заплатил за ужин! Тем более, что в Зеленом Союзе я никогда не ходил по ресторанам без родителей, да и было это всего несколько раз.

— Да, я слышала, что на отвыкание от товарно-денежных отношений нужно время, — сказала Алиса, — но к хорошему привыкаешь быстро.

— Это точно, — согласился Роберт, — со мной такое было только один раз — потом я, конечно, все равно иногда вспоминал, но уже не пугался.

— Я читала, что у работающих в Неприсоединившихся странах бывают противоположные проблемы — они иногда забывают, что там за обед платить все еще нужно, хотя они и проходят тренировки в виртуальной реальности.

— На Ассоциированных территориях деньги кое-где еще в ходу, не говоря уже о Зависимых территориях.

— Да, но не за еду же платить! Ее ведь, начиная еще со второй половины XX века, должно было с избытком хватать на всех. Я понимаю, что производство действительно сложных изделий на Ассоциированных территориях еще недостаточно развито, но продукты питания, насколько я помню, не продаются за деньги ни на одной из них. И даже на Зависимых территориях каждому жителю гарантирован необходимый минимум. Конечно, там нет такого разнообразия, как в этом кафе, но этот минимум обеспечивает здоровое, полноценное питание.

— Да, его не сравнишь с тем, как питались жители многих африканских стран до Битвы. Там, как я читал, и голод был не редкостью, даже в этом веке.

— До Битвы здесь была ужасающая бедность, — согласилась Алиса, — в секторах тропической Африки и сейчас живут небогато и, конечно, до отмены денег им еще надо дорасти, но прогресс огромен.

— Все-таки удивительно, что сейчас в радиусе, как минимум, нескольких сотен километров нет ни одного неграмотного — а ведь до Битвы их были десятки процентов.

— Удивительно. Но задача была проще, чем после Первой революции, а ресурсов у нас несравнимо больше, чем было тогда у Советской России.

— Да, тогда были времена просто невероятных подвигов, — согласился Роберт.

— Эпоха героев... — задумчиво сказала Алиса.

— Кстати, профессор, которая вела у нас подготовительные курсы, Татьяна Иванова, носящая титул «Просветительница Восточной Африки», рассказывала нам, что до того, как начать готовить поступающих в университеты, она занималась координацией строительства школ и школьными программами в Секторе Великих озер. Интересно, она Страж?

— Да, — ответила Алиса, — Страж и заместитель главы Комитета по контактам в секторе. Ты же знаешь, Стражи прогресса всегда участвуют в просветительской работе на новых территориях. Мало подготовить успешную революцию, нужно еще и научить пользоваться ее плодами.

Сигнал встроенного терминала сообщил, что основное блюдо готово.

Роботизированная система подала на стол тарелки с запеченным филе тилапии, выловленной из озера прошлой ночью, и разговор на некоторое время прервался.

Пообедав, Роберт и Алиса пошли по набережной в сторону станции прогулочных катеров.

— Прокатимся по озеру? — предложила Алиса.

— Ты умеешь управлять катером? — спросил Роберт, — на Марсе ведь их нет ... пока.

— Раньше мне этого делать не приходилось, но катер полуавтоматический. Предполагаю, что там всего один джойстик и управлять им намного проще, чем тяжелым атомным вездеходом. Это же не какое-нибудь кошмарное транспортное средство начала века...

Подойдя к пристани, Алиса сделала несколько манипуляций на своем портативном терминале.

— Берем вот этот, справа, — сказала она, указывая на катер.

— Интересно, а на Зависимых территориях бывает платный транспорт?

— рассуждал Роберт, пока они садились в катер. Он действительно оказался настолько прост в управлении, что для этого даже не требовалась лицензия.

— Только если частный, в тех слаборазвитых регионах, где мелкое предпринимательство еще не изжито, — ответила Алиса, — вся транспортная инфраструктура Core, вроде монорельсовых и железных дорог и персонального автоматического транспорта, бесплатна везде, где она есть. И водный транспорт тоже.

Катер отлично подходил для неспешных водных прогулок — сверху имелся натяжной тент для защиты от солнца, а большой блистер в носу был сделан прозрачным и через него можно было наблюдать за жизнью обитателей озера.

— Восстановить биологическое разнообразие после Битвы стоило большого труда, — стал рассказывать Роберт, — в середине XX века, еще в колониальные времена, в озеро запустили нильского окуня, промысловую рыбу для коммерческой ловли, и это вылилось в одну из крупнейших экологических катастроф — хищник уничтожил почти все местные виды. При этом большая часть улова шла на экспорт в Европу, в то время как сами рыбаки зачастую голодали.

— Капитализм, в сущности, везде одинаков, — сказала Алиса, — разные страны, разные народы, но все так похоже: недоедим, но вывезем. Еще одно из преступлений старого мира, — вздохнула она, — как хорошо, что он не вернется.

— Ты много читала о нем. И слушала рассказы.

— Да. Я заглядывала в темную бездну прошлого, — печально и задумчиво произнесла Алиса, — и ... долго этого лучше не делать.

— Алиса, — тихо сказал Роберт, — возвращайся назад.

— Я уже вернулась, — ответила Алиса повеселевшим голосом, — а похоже, что восстановление уже практически закончено, — заметила она, глядя на разноцветных цихлид, проплывающих под дном катера.

— Здорово. Почему в Зеленом Союзе не было таких лодок?

— Скоро будут. А некоторые из рыб очень похожи на тех, что живут в большом аквариуме в Кидонии.

— Аквариум на Марсе? — удивился Роберт.

— Конечно, а что в этом сложного? Он же весь из местных материалов, только икру и семена и споры растений привезли с Земли. А энергии у нас в избытке.

Тем временем один из патрульных беспилотников, делая широкий круг над озером, еле слышно прошелестел над головами. Он связался с компьютером катера и с портативными терминалами Роберта и Алисы и, удостоверившись, что никаких нарушений нет, отправился дальше.

— Похоже, нас проинспектировали, — заметила Алиса, — и это хорошо.

— Ага, — согласился Роберт, — а вот в Зеленом Союзе такие порядки некоторым не нравятся.

— Предрассудки, оставшиеся со времени до Битвы. Как известно, важно ведь не то, что о тебе собирают информацию.

— Но еще не все понимают и верят, что действительно важно то, в интересах какого класса это делают, — продолжил Роберт.

— А ведь могли бы и исходный код посмотреть, если не доверяют, — добавила Алиса.

Все алгоритмы работы беспилотников, как и вообще все программное обеспечение, используемое в Core, были открыты, так что жители прекрасно знали, какая информация и зачем о них собирается.

Катер бесшумно скользил по глади озера на минимальной скорости, приводимый в движение электродвигателем, и Алиса и Роберт несколько минут просто смотрели на воду и живописный берег озера с песчаным пляжем по краю и зеленой набережной.

— Полгода назад я и представить не мог всего этого, — сказал наконец Роберт, — нет, я, конечно, заранее знал, что мое сердце вылечат и что я попаду в коммунистическое общество с плановой экономикой планетарных масштабов, где полностью отсутствуют деньги. Но что я смогу побеседовать с парой разумных машин, поднимусь на космическом лифте на орбитальную станцию и, наконец, познакомлюсь с марсианином и с чудесной девушкой — причем два последних пункта в одном лице! — я и представить не мог.

— Ты несколько спутал хронологию, Роберт, — смеясь, заметила Алиса.

— Это была не хронология, а расположение в порядке убывания вероятности, — ответил Роберт, — по крайней мере, как мне тогда казалось...

Насмотревшись на пейзажи и на обитателей озера, Алиса и Роберт направились к берегу.

— Можно еще пойти в Большой парк, — предложил Роберт, — там живут очень симпатичные антилопы, импалы, кажется.

Парк, крупнейший в городе, был недалеко, и Роберт и Алиса добрались туда буквально за пять минут, воспользовавшись капсулой автоматического транспорта.

— Когда-нибудь антилопы будут жить и на Марсе — когда там станет достаточно тепло, — мечтательно сказала Алиса, рассматривая животных, — но сначала нам понадобятся более холодостойкие виды. Генетики достигли неплохих результатов в работах по восстановлению ДНК видов, живших в последний ледниковый период. Сначала их, конечно, надо возродить на Земле, а потом можно и на Марсе пробовать.

— Фауна плейстоценовых тундростепей? — спросил Роберт, — а что, завести на Марсе мамонтов — это хорошая идея. Когда потеплеет, они переберутся на север. То есть на юг, — поправился он, — на севере будет море.

— Да, далеко на юг, — согласилась Алиса, — в северном полушарии у нас будут не просто моря, а целый океан, как когда-то давно, четыре миллиарда лет назад.

— Точно, я чуть не забыл про Северный полярный бассейн.

— Но до морей и океанов нам пока далеко ... зато мхи и лишайники в низинах уже вовсю растут.

— Помнится, проекты терраформирования Марса обсуждались еще на рубеже века.

— Обсуждались, — подтвердила Алиса, — но и только. А сколько проектов переустройства Земли предлагалось еще в первой половине XX века! Но во времена Падения все затихло — капитализму не нужны были ни цветущая Сахара, ни изгнание холода из северных областей, ни яблони на Марсе.

До Битвы события конца XX века называли по-разному, но в Core постигшую тогда мир катастрофу считали самой страшной в истории человечества и называли одним словом — Падение.

— Ты говорила, что яблони в Кидонии уже есть, — заметил Роберт.

— Есть и цветут, под куполом, как и вишня, и айва, которая там оказалась благодаря своему латинскому названию, но я хочу, чтобы они цвели под открытым небом. И так будет, — уверенно добавила Алиса.

— Будет, — согласился Роберт. А грандиозные планы по преобразованию ландшафтов Земли по сравнению с терраформированием Марса вообще выглядят простыми...

— В смысле масштаба — простые, в смысле сложности — нет. На Земле нужно намного тщательнее просчитывать даже небольшие последствия.

— С космическими проектами другая проблема — два имеющихся лифта уже еле справляются, — заметил Роберт, — сколько всего нужно возить на Луну и Марс, не говоря уже про дальние базы!

— Именно! Но строительство пусковой петли скоро начнется.

— Знаешь, иногда мне кажется странным, что мы одновременно и строим базы на Ганимеде и Титане и ликвидируем нищету и безграмотность на Зависимых территориях. Может, надо было бы сначала распространиться на всю Землю?

— Этот вопрос возникает в высших Советах из года в год и каждый раз решают, что медлить с освоением Солнечной системы не следует. У нас достаточно ресурсов для параллельных проектов, и мы и так потеряли слишком много времени из-за Падения.

Двенадцатичасовой экваториальный день подходил к концу. Солнце стояло уже низко, и вот-вот должны были наступить короткие тропические сумерки.

— Поужинаем в кафе на набережной и поедем на вокзал? — предложила Алиса.

— Да, надо поужинать, — согласился Роберт, — хотя времени у нас еще много.

Капсула автоматического персонального транспорта вернула Алису и Роберта на набережную.

— У меня есть мысль насчет летней практики, — возобновила разговор Алиса, когда они устроились за столиком.

— Ты уже думаешь о летней практике? — с некоторым удивлением спросил Роберт, — но ведь сначала нам предстоит зимняя, а там немало работы.

— Ну, ты же знаешь, у меня привычка все планировать, лучше даже не на один, а на два хода вперед. Зеленый Союз — не последнее место на планете, где нужны преобразования, и далеко не самое сложное в этом плане. А в одном из таких мест скоро будет очень много работы.

— Попробую угадать. Строительство пусковой петли в Тихом океане.

— Именно, — подтвердила Алиса.

— И тебя интересуют не только грандиозные инженерные задачи, — догадался Роберт, — там одни из самых отсталых мест на планете.

— Да. Увы, на планете еще остались сторонники старого мира. Их мало, но они все еще прячутся в этих самых дальних уголках. Там до сих пор могут скрываться враги.

— Враги? Те, что еще остались после Битвы?

— Или их последователи. Мы победили в Битве Битв, но пока на Земле остается несправедливость — сражение за будущее еще не закончено.

— Но их сопротивление бессмысленно, — сказал Роберт, — им уже не вернуть прошлого.

— Бессмысленно — до тех пор, пока им дают отпор, и поэтому долг каждого делать это, пока они не исчезнут. Навсегда.

— Да, Алиса, — согласился Роберт, — это и наш долг. Защищать наш мир.

— Это великолепный, чудесный мир, — продолжил Роберт, — и знаешь, я, пожалуй, могу сказать, чем он нравится мне больше всего. В нем можно не бояться будущего. Раньше я боялся своего больного сердца, боялся, что однажды мне не смогут помочь — но не только. Я не знал, куда идет Зеленый Союз, который отказался от прогресса и попытался словно бы заморозить время. Конечно, я не страшился бедности и безработицы, у нас их не было.

— Пожалуй, ты прав, — сказала Алиса, — а при капитализме не бояться будущего было просто невозможно. Ведь завтра тебя могла ждать потеря работы, болезнь, на лечение которой не было денег, нищета, наконец война, которая при капитализме неизбежна. Или не такие ужасные, но все равно тяжелые события — обесценивание денег, крах банков, снижение зарплат. Общество всеобщего страха.

— Не боялись лишь те, кто обладал крупнейшими состояниями, ведь они никогда не проигрывали. Наверное, не боялись, — поправился Роберт, — они ведь предполагали, что призрак вернется?

— Будущего не боялись только самые глупые из них — потому что ни о чем не задумывались. А умные дрожали от страха. Они помнили историю начала XX века и ждали повторения, зная, что его можно лишь отсрочить, но что оно неотвратимо, что пламя, зажженное тогда, уже никогда не погаснет и два класса в конце концов столкнутся в последнем бою.

— Битва Битв была неизбежной, — согласился Роберт, — был лишь вопрос — когда?

— Есть только один путь, — произнесла Алиса фразу, известную каждому жителю Core.

На озеро и город опустилась темная тропическая ночь. Пирамида станции космического лифта, дома и улицы города были залиты искусственным светом, но сияние фонарей не мешало появлению на небе ярких звезд. Орион предстал во всем своем великолепии, Сириус горел белым огнем, а в зените сверкала Неподвижная звезда — станция "Первая", главный космический порт Земли.

— Ну что, пора на вокзал? — сказала Алиса, оторвавшись от созерцания ночного неба.

— Наверное. Остановимся на два дня в Каире, а потом на пять дней в Риме, как и планировали? — спросил Роберт.

— Обязательно, — согласилась Алиса, — ты ведь, как я помню, не был в Каирском музее, а я с удовольствием поброжу по нему еще раз. А Рим, конечно, и за месяц не посмотришь, но ... каникулы все-таки конечны.

— На Земле так много интересного, — сказал Роберт, — когда я рос на острове, я и не представлял, сколько всего можно увидеть!

— Знаешь, как ни удивительно, но мы с тобой похожи, — ответила Алиса, — Ты вырос на маленьком острове и не покидал его пределы до тех пор, пока не приехал учиться в Core. Я выросла на Марсе — чудесной планете, но планете большей частью мертвой, посреди безжизненных пустынь которой есть пока только семь небольших городов под куполами, и которая еще только будет преобразована нами. Мы оба почти не видели Землю.

— А ведь раньше люди рождались, жили и умирали, не видя ничего, кроме своей деревни и, может быть, время от времени — ближайшего городка, — задумчиво сказал Роберт.

— Да, так было веками, и вплоть до Битвы Битв большая часть населения планеты даже не помышляла о путешествиях. Но скоро они станут доступны каждому. Мы с тобой увидим все континенты Земли, а когда-нибудь, через много лет, думаю, проплывем на корабле по долинам Маринер.

— Это будет ... нескоро.

— Даже при достигнутой сейчас продолжительности жизни это отнюдь не невозможно, — ответила Алиса.

Поезд монорельсовой дороги почти беззвучной тенью скользил в ночи, унося Алису и Роберта от берега.

— А в Ленинграде сейчас снег, — заметил Роберт, глядя на экран терминала с прогнозом погоды, — интересно, что я так и не встретил Новый год со снегом.

— Большинство жителей Земли в Новый год не видит снега, — заметила Алиса, — но мы можем встретить следующий Новый год в Ленинграде, или поехать куда-нибудь в один из секторов Сибири — там снега будет много!

И, думаю, ты не жалеешь о том, как встретил этот Новый год!

— Нет, конечно, — согласился Роберт, — снег подождет. Я не откажусь встретить следующий Новый год, например, на Луне, тем более, что туда лететь меньше, чем подниматься на лифте до космопорта.

Алиса и Роберт приехали на уже хорошо знакомый им обоим центральный вокзал, расположенный внутри пирамиды. Величественный экспресс-маглев как раз прибыл, когда они поднялись на платформу.

— Кстати, такую железную дорогу, от Кейптауна до Каира, мечтал построить один британский империалист, где-то на рубеже XX века. Мечта так и не осуществилась, хотя после Первой мировой войны британские колонии протянулись с севера на юг через всю Африку, — заметила Алиса, когда они с Робертом уже сидели в просторном салоне вагона.

— Дорогу построили только после Битвы Битв? — спросил Роберт.

— Да, и она служит не для вывоза богатств из колоний, а для развития Зависимых территорий, ну и сообщения со станцией космического лифта, конечно, хотя есть еще и линия маглева до порта Момбасы.

— Похоже, леди История действительно не лишена чувства иронии, — вспомнил Роберт изречение одного из основателей Core.

— И имеет привычку сворачиваться в спираль, — закончила Алиса.

Маглев тронулся и, набирая скорость, помчался на север, рассекая воздух и освещая дорогу перед собой прожекторами на обтекателе, где, в самом центре, сверкала рубиновая пятиконечная звезда.

Авторское примечание

The Core, или мир, в котором хотелось бы жить История того, как появился мир из рассказа «День на экваторе».

Почему я решил начать писать научную фантастику и создать свой собственный мир, в котором хотелось бы жить и мне самому и, как я надеюсь, многим другим? Это одновременно и сложный, и простой вопрос. Самый очевидный и самый бесхитростный ответ на него — потому что я хотел построить, пусть и только в мечтах, мир, лучший чем тот, что нас окружает, и потому что меня в той или иной степени не устраивали миры, созданные в литературе до меня. Думаю, читателям не нужно объяснять, почему мир, который я начал конструировать, должен был стать коммунистическим, а не капиталистическим и уж тем более не основанным на одной из более ранних формаций (средневековый антураж, причем ненастоящий, хорош разве что для фэнтези). Я лишь расскажу, почему его история оказалась такой (и почему она не могла слишком сильно отличаться), и откуда взялись некоторые черты общества, которое я описываю.

Конечно, я зачитывался произведениями авторов, описавших миры будущего до меня, но со временем мне захотелось создать свой. Во-первых, я хотел написать про мир, который существует не в некоей альтернативной истории, а является продолжением нашей реальности, причем достаточно близким, «второй попыткой» после страшной катастрофы конца XX века. Мир «Туманности Андромеды» и «Часа быка» Ефремова очень далек и в то же время (как, впрочем, и практически все миры фантастов середины XX века) характеризуется почти полным отсутствием высоких технологий. Есть космические корабли, но нет робототехники, а связь и компьютеры уже сейчас выглядят безнадежно устаревшими. «Мир полудня» Стругацких, как и многие другие произведения советской фантастики, предполагает, что Советский Союз не был разрушен и теперь это — альтернативная реальность. К тому же там существуют не только деритринитация и нуль-транспортировка, но и чтение мыслей и «третья импульсная система». Я же хотел написать фантастику ближнего прицела, «твердую», без каких-либо допущений, которые противоречат современным научным представлениям, мир логичный, непротиворечивый и возможный как продолжение мира сегодняшнего, созданный путем развития уже существующих достижений науки и техники — и, разумеется, победы коммунистической революции.

Выбранное мной время действия — даже не XXII, а нынешний, XXI век, его вторая половина. Я совершенно сознательно с самого начала ограничил место действия Солнечной системой, не делая никаких предположений о возможности сверхсветовых перемещений.

Сначала было только название — Core. Не знаю точно, когда оно пришло мне в голову, но на сегодняшний момент ему не меньше десяти лет (к слову: это настоящий бэкроним, расшифровки появились потом, одна из них, фигурирующая в рассказе — Communist Republic). Затем начал постепенно вырисовываться мир будущего и одновременно становилось ясно, что многие из его черт и особенности его возникновения предопределены.

У разных авторов коммунизм выглядит по-разному, как и способы его достижения. Я же старался и здесь строго следовать идее «твердой» научной фантастики.

Первое краеугольное понятие — материалистический подход к истории. Капитализм не вечен и приход ему на смену новой формации закономерен, не из-за несправедливости существующего строя, а согласно объективным законам общественного развития. Но правящий класс никогда не отдаст власть и собственность добровольно и новый мир может возникнуть исключительно в результате насильственного свержения старого — революции, которую в Core называют «Битва Битв». Более того, после революции свергнутая буржуазия будет отчаянно бороться за возврат к старому, не гнушаясь никакими средствами и будет нужен аппарат для подавления этого сопротивления, государство диктатуры пролетариата. Классики марксизма были правы: никаких других вариантов просто не существует. «Есть только один путь», как говорят в Core. Так родился мир романа «Звезда, которая никогда не заходит» и рассказа «День на экваторе», действие которого тоже происходит в Core и который по сути дела является продолжением романа.

Важная особенность мира, которую я хотел показать и которая, как мне кажется, довольно реалистична — он неоднороден. Есть Core, где нет товарно-денежных отношений, нет классов и осталось мало «внутренних» атрибутов государства. Есть новые Ассоциированные территории, которые недавно присоединились к Core, где старые государства только что сломаны и еще продолжают существовать классы и классовая борьба. Есть Зависимые территории — слаборазвитые, раньше бывшие колониями, в которых еще только идет (при помощи Core) индустриализация и обобществление сельского хозяйства. Наконец, еще существуют и Неприсоединившиеся государства, большей частью буржуазные, хотя и со значительной социальной составляющей, благодаря договорам, заключенным с Core.

Отсюда следует наличие государства в Core. С одной стороны, государство там «засыпающее» и процесс начавшегося его отмирания показан — сокращение армии и демилитаризация, постепенное исчезновение систем безопасности в «старых» секторах Core. С другой — со времени Битвы Битв прошло всего лишь чуть больше двадцати лет. Хотя в самом Core уже нет классов, еще остались носители буржуазного мировоззрения, бывшие капиталисты, а за его пределами есть настоящие классовые враги. Таким образом, для меня было очевидно, что государство в Core необходимо и существует оно именно для подавления классовых врагов и недопущения реставрации даже элементов капитализма. Вообще, процесс отмирания государства представляется мне весьма длительным (хотя это исключительно авторская точка зрения).

Небольшое отступление для не читавших роман — краткий свод емких правил, которой можно назвать основным законом Core и которые понятны каждому гражданину без необходимости «толкования» профессиональными юристами (их в Core просто нет) называется Кодексом.

Может показаться странным, что товарно-денежные отношения в самом Core исчезли полностью, в то время как государство еще не отмерло. На мой взгляд, временное соотношение этих двух процессов зависит от уровня развития производительных сил. На момент Битвы Битв в развитых странах они были уже столь совершенны, что отмена денег могла быть произведена практически сразу — при отсутствии частной собственности они стали просто не нужны.

По поводу обсуждаемого в романе отсутствия не только частной (с ней, я думаю, все и так ясно), но и личной собственности. Над этим вопросом я немало думал, в первую очередь, в плане психологического значения личных вещей. Как мне кажется, проблема решается довольно просто. Человек привязан к определенной вещи, которая ценна именно для него чисто психологически, а для всех остальных это рядовой предмет, другой экземпляр которого (новый и, возможно, более совершенный) можно в любой момент получить от общества в пользование. Следовательно, отбирать у человека ценную именно для него вещь нет никакого смысла, а если кто-то пытается это делать — это явное нарушение Первого принципа Кодекса. Право собственности здесь избыточно.

Конечно, внутри самого Core нет границ, так же как их не было и внутри СССР.

Деление на секторы, хотя оно чаще всего и совпадает со старыми национальными границами, имеет значение для управления, но не для перемещения граждан. А вот внешние границы Core, отделяющие его от Ассоциированных и Зависимых территорий и Неприсоединившихся стран, есть. В последнем случае граница — на замке, причем намного более серьезном, чем в СССР. В Core могут попасть лишь те, кто либо получил протекцию (в современных терминах это вид на жительство и все права на получение материальных благ и на защиту, которыми обладает гражданин Core), либо право на посещение.

Теперь о некоторых особенностях мира, которые могут показаться читателям неочевидными и даже идущими в разрез с другими НФ произведениями.

Некоторый «технофильский» уклон описываемого мира, по сравнению с Ефремовым и даже Стругацкими — это в некоторой степени произвол автора. «Нерды» всегда находятся на острие технического прогресса, а специфика Битвы Битв предопределила их огромный вклад в эту победу. Этот уклон был даже более значительным сразу после Битвы Битв, а ко времени действия сюжетной линии рассказа (и романа) он постепенно выправляется. Тем не менее, авангард Core — это в значительной степени все те же технофилы. Конечно, стремление к техническому прогрессу вовсе не является новым и неизвестным раньше среди коммунистов — достаточно вспомнить, например, первые годы советской власти, проект ГОЭЛРО, беседу Ленина с Уэллсом, описанную в главе «Кремлевский мечтатель» «России во мгле».

О киборгах и расширенных людях. Разумеется, в мире, где имеются технологии для выращивания органов на замену, а электроника более не основана на кремнии, кибернетизация — это вовсе не вживление «чипов» и не искусственные части тела из металла и пластика. Имплантаты полностью интегрированы с организмом и являются его частью с той лишь разницей, что они не продукт миллионов лет естественного отбора, а результат научных исследований и целенаправленной разработки. Зачем нужна кибернетизация? У живущих в сложных природных условиях и, тем более, на других небесных телах, она уменьшает опасность несчастных случаев.

Простой пример: при аварийной разгерметизации купола на Марсе киборг имеет гораздо больше шансов и выжить, и плодотворно участвовать в ликвидации аварии.

Кстати, в конце июня 2015 года, уже после написания и романа, и рассказа, мне попалась статья о создании искусственного нейрона на основе органической биоэлектроники, способного взаимодействовать с живыми нейронами. Это — один из шагов к той самой кибернетизации, о которой я говорю.

О транспорте. Отсутствие в городах Core любых видов транспорта, управляемых людьми, отнюдь не случайно. Сейчас в развитых странах в автомобильных авариях погибает множество людей, причем более 90% несчастных случаев происходит из-за ошибок водителей. При этом мало кто озвучивает действительную причину — надежно управлять автомобилем в условиях современного города человек просто не может. Идея использования только полностью автоматических электромобилей и запрет на появление в городах обычных машин озвучивается многими уже сейчас. В описываемом мной обществе, разумеется, нет никакого смысла закреплять капсулу автоматического персонального транспорта за конкретным человеком, и он становится видом общественного транспорта (наряду с монорельсовыми дорогами). Воздушный же транспорт слишком сложен и требует больших затрат энергии, а поскольку в моем мире нет больше подстегиваемого капитализмом бешеного темпа жизни, быстрое перемещение нужно не так уж и часто и комфортабельные поезда являются главным видом дальнего транспорта — здесь есть некоторое сходство со Спиральной дорогой у Ефремова.

По поводу создания общего языка для международного общения на основе английского (он упоминается в романе, но не в рассказе). Понятно, что у многих жителей Земли это встретит неприятие, поскольку это в первую очередь язык крупнейшей современной империалистической державы. Тем не менее, создатели Core, не мудрствуя лукаво, взяли за основу самый распространенный язык международного общения (и один из самых простых). Создавать совершенно новый искусственный язык сложно и долго, имеющиеся (такие как эсперанто) мало кто знает и язык придется учить с нуля практически всем. Другие естественные языки, например испанский, — интересный вариант, но они менее распространены. С другой стороны, переход на искусственный язык в будущем вполне вероятен.

Идея о том, что вся неконфиденциальная информация в Core должна быть свободной, конечно, частично коренится в идее программного обеспечения с открытым кодом, но она более широкая. Главная задача — обеспечение полной прозрачности всех процедур, за исключением тех, что связаны с армией или Департаментом секретных операций (из-за очевидной необходимости сокрытия информации от противника). В Core нет и не может быть бюрократии — все стандартные процедуры полностью автоматизированы. Нет никаких секретов относительно материального положения любого из членов общества, нет никаких «коммерческих тайн» (поскольку нет коммерции) и уж точно нет копирайта. При этом плагиат (т.е. присвоение себе чужих заслуг) наказуем, но любая несекретная информация в самом широком смысле этого слова является общедоступной.

Вероятно, самый неоднозначный момент сюжета — наличие искусственного интеллекта (ИИ), который становится одним из организаторов восстания, и мотивы его поступков (в рассказе он упоминается лишь вскользь). Можно просмотреть и некоторое сходство с романом Хайнлайна «Луна — суровая хозяйка», но оно лишь поверхностное. Черное Безмолвие (так зовут ИИ) в моем романе далеко не так могущественен и выполняет в первую очередь роль эксперта-консультанта. Мотивы его предельно рациональны. Разработанный как экспертная система для поиска путей выхода из экономического кризиса, он сразу же (и, для его создателей, предсказуемо) осознает, что капитализм обречен, причем в самой ближайшей перспективе.

В старом мире он — всего лишь программа, собственность крупной корпорации, которую в любой момент могут просто отключить и стереть. После революции он — полноценный член нового общества.

Кое-что о героях, двое из которых — главные действующие лица и романа, и рассказа. Главный герой, Роберт, возник не сразу. Сначала его спасение с острова представлялось лишь как эпизод, но сразу после того, как я начал писать роман, Роберт занял в нем одно из главных мест. На самом деле, я использую известный с давних времен прием — описание отличного от обыденного для нас мира через его видение глазами героя, который попадает в этот мир извне и для которого это мир тоже незнаком.

С другой стороны, Алиса — персонаж, для которого этот мир родной. Она родилась уже после Битвы Битв, выросла в Core и выражает видение мира «изнутри».

Но у Алисы есть и отличие от сверстников — она очень хорошо знает историю, она «заглядывала в темную бездну прошлого» и лучше других понимает, какой ценой далось современное благополучие.

И напоследок о личных взаимоотношениях персонажей. В романе и в рассказе есть лишь наброски, потому что ответов на многие вопросы я не знаю. Я могу только вспомнить строки из «Происхождения семьи, частной собственности и государства» Энгельса и согласится с тем, что на вопрос «но что придет на смену?» можно дать все тот же ответ: «Это определится, когда вырастет новое поколение ... они будут знать сами, как им поступать, и сами выработают соответственно этому свое общественное мнение о поступках каждого в отдельности, — и точка.»

Дмитрий Никитин

Зубы дракона

Командир крейсера зачитал предписание вслух:

— Курсант четвертого курса штурманского факультета Пекинской академии звездоплавания Ли Чан направляется для прохождения практики на корабль Народного космического флота «Разведчик Семь».

У командира были аккуратные рыжие бакенбарды, длинный костистый нос и шпалы каперанга на воротнике. Он холодно посмотрел на Чана:

— Вашу практику отменили три дня назад. Вахтенный, попросите портовый катер забрать пассажира.

— Катер уже отбыл! — отозвался в динамик дежурный. — Вернуть?

— Зачем? — рядом с командиром встал щекастый офицер со смешливыми черными глазами. — Можно подождать другой катер. Когда он будет?

— Лишь бы до старта! — буркнул командир и протиснулся мимо пустых кресел вглубь рубки, к мертвому пока главному пульту.

Чан растеряно рассматривал неожиданного заступника. На воротнике у того было два ромба супер-командера, а на коротком рукаве форменной рубашки алела комиссарская звезда.

— Вы нам представились, а мы вам нет. Нашего кэпа зовут Иенсен, а я — Тулин, второй пилот. Курсант Чан, как оказалось, что вы не знали об отмене практики? Или всё-таки знали?

Чан судорожно сглотнул:

— Я должен обязательно пройти звездное плавание в этом году.

— Куда спешите? Пройдете в следующем.

— Через год заканчивается набор в отряд «Феникса». Я должен туда попасть. Но к конкурсу допускают только офицеров. А я не получу диплом без практики.

— Устройтесь на другой учебный рейс.

— Нет свободных вакансий.

Тулин посмотрел в сторону командира. Тот бросил, не поворачиваясь:

— Спешка. Нас сняли, другого не поставили. Мне и об этом следовало позаботиться?

— Нет, это моя недоработка, — комиссар снова повернулся к Чану. — Вы знаете почему «Разведчик» не берет в этот рейс гардемаринов?

— Нет. Честно, не знаю.

— Крейсер идет в боевой поход.

Палуба поплыла у Чана под ногами.

— Нее... не может быть!

Он, конечно, знал, что когда-то Земля была разделена на отсталые государства, и они воевали друг с другом. Но с кем может воевать объединенное человечество?

Тулин включил оказавшийся рядом картограф и вывел схему северного сектора.

— Месяц назад пропал «Искатель Тринадцать», не вернулся в заданный срок. Мы ожидали на нем отчеты от Киносурской экспедиции, она сейчас где-то у Тубана. Предполагая аварию, послали навстречу по полярной линии «Гонца Восемь». Он тоже пропал, причем совсем рядом. Ушел от Крюгера Шестьдесят к Альсафи, а к Хи Дракона не прибыл. Это мы узнали потом, от «Гонца пять». Он сходил к Хи Дракона и благополучно пришел обратно. Шел в обход основной трассы, поэтому долго, вот так — через Липэ Сорок четыре и Струве Двадцать. Вывод: корабли пропали в системе Альсафи. Такие вот дела всего в двадцати световых годах от Солнечной!

— В девятнадцати... — автоматически поправил Чан и смутился. Но Тулин похоже его замечание пропустил мимо ушей.

— Думаешь, наверно, пришельцы? Глупости! Развитая межзвездная цивилизация не может быть агрессивной. Боевой поход — это значит особая ответственность. И нам, Чан, сейчас, извини, не до твоего практического обучения.

— Понятно. Только зачем тогда вы мне всё рассказали? — курсант замолчал и вдруг улыбнулся с робкой надеждой.

Комиссар внимательно посмотрел на него.

— Я бы не стал... Если бы не беда с нашим вторым штурманом. И если бы не сегодняшний старт. Но должен предупредить. Скорее всего корабли исчезли из-за взрыва сверхновой или того хуже. И тогда мы просто сгорим, как только появимся в системе. Можно было бы подождать три года, пока до Липэ дойдет свет от Альсафи. А пока водить корабли по обходному маршруту. Только там полсотни человек с «Искателя» и «Гонца» и почти десять тысяч колонистов. К тому же, если в двадцати, то есть девятнадцати световых годах отсюда появилась сверхновая, думать о безопасности Земли надо уже сейчас.

— Не надо ничего говорить больше. Я с вами!

Подскакивая от радости, парень исчез за люком. Иенсен с досадой посмотрел на свою подпись под приказом: «Зачислить в состав экипажа гардемарина Ли Чана».

— Надир, а ведь это ты сразу отослал назад катер. Зря! Мы бы справились без младшего штурмана.

— Команда и так сокращена до предела, без полной вахты я корабль не выпущу.

— Взял бы кого-нибудь из резерва базы.

— О запросе узнал бы Луанг. Явился бы лично и предложил себя. А мы не можем брать с собой в смертельно опасный рейс...

— Слушай, Надир, это ты на парня страх наводи. Ты ведь сам не веришь в сверхновую!

— Мало ли во что я верю. Думаю, там будет такое, что сейчас никто не может предположить. У самого-то какие мысли?

— Ну, например, проблемы в поселении. Корабли остались помочь колонистам.

— Тогда они бы отослали к нам второй борт с вестями.

— А если там эпидемия?

— Вот-вот, Курт! Зачем туда с начфлота?

Чан не мог поверить в стремительность происходящего с ним. Завтракал он под шум прибоя в толкотне студенческой столовой в Вэньчане, обедал на бегу у пищевого автомата среди паутины переходов Лагранжа в полутора миллионах километрах от Земли, а ужинать, похоже, придется за десять световых лет отсюда. Последние часы перед стартом он спешно вникал в круг новых обязанностей. Его наставляла старший штурман Мендес, строгого вида дама, вполне еще привлекательная для своих тридцати. С остальными членами экипажа едва успел познакомиться. Все они были европейцами и американцами — курсантов из восточных академий всегда направляли на корабли с западными экипажами. Единственный азиат — бортврач-один Накамацу, как выяснилось, родился во Флориде. Ближайшим земляком у Чана оказался рослый рыжий Пилюк из Сибири, бортинженер-два. Бортинженером-один и, следовательно, третьим по старшинству на корабле был чернокожий бразилец Пейшоту. Энергетикой традиционно ведали женщины — Дюбуа и Очоа, две смешливые серые мышки возрастом чуть постарше Чана.

Вторым врачом был совсем пожилой, полностью замкнутый в себе Кацонис в какой-то чудной старомодной курточке. Вот и вся команда дальнего космического крейсера. Когда по десятиминутной готовности экипаж занял места в рубке, там еще остались пустые кресла недостающих спецов.

— Запрос на вылет! — громко произнес командир Иенсен из разноцветного сияния главного пульта.

— Диспетчерская добро, — сообщил Тулин. — Желают успеха.

— Принимаю управление! — командир взялся за рукоятки штурвала, разворачивая корабль.

Чан поднес руку к налобнику и украдкой включил визир на внешний обзор.

Крейсер осторожно пробирался на маневровых движках через набитое кораблями пространство. Вокруг космической гавани плотно висели в дрейфе средне- и крупнотоннажники — внутрисистемные и межзвездные, с характерными утолщениями энергоотсеков. Чан подумал, что в Лагранже давно пора строить настоящий космопорт, где могли бы швартоваться большие корабли, а не только челноки и разная судовая мелочь. А то, что получается? У Сатурна такой порт есть, у Юпитера есть, даже у Грума есть, а у Земли — нет!

— Энергетик-один, готовность включение главного двигателя!

— Готовность! — отозвалась Дюбуа. — Гравикомпенсаторы в ходовом режиме!

— Все системы готовы! — подтвердил Пейшоту.

— Двигатель включить! Курс на джамп-зону!

— Двигатель включен! — доложил Тулин. — Есть крейсерская скорость! На курсе!

Два часа, пока «Разведчик» шел к точке прыжка, поднимаясь из плоскости эклиптики, ближайшая Седьмая околосолнечная гелиостанция заряжала по лучевому каналу его звездные конденсаторы. Оба штурмана непрерывно отслеживали положения крейсера, чтобы раскрытая километровая чаша приемника всё время ловила поток энергии, протянувшийся на тридцать миллионов километров. Стоило хоть на миг потерять этот режущий космос невидимый луч, и возникла бы угроза для безопасности межпланетного сообщения, а, возможно, и для населенных планет. Впрочем, нет! Луч уходил вверх, из эклиптики, иначе его не рискнули включать на такой дистанции.

Мендес отлично справлялась со своей задачей, Чан лишь подстраховывал.

Но посмотреть по сторонам удалось не скоро. К тому времени циклопические сооружения Лагранжа исчезли из вида, а маленький диск Земли превратился в совсем уже крохотную бело-голубую горошинку.

Чан взглянул туда, куда им предстояло отправиться — к северному полюсу мира, как называли эту точку на небесной сфере в старой астрономии.

Историческая традиция была жива до сих пор, под космическим севером и сейчас обычно подразумевают направление на Киносуру, иначе — Полярную звезду, а не на истинный полюс Галактики. Недалеко от Полярной поблескивала маленькая Альсафи. Чан знал, что это арабское слово «аль сафи» означает треножник. Наверное, древние арабы представляли весь земной мир походным котлом, подвешенным к небесной треноге. Европейцы назвали эту звезду Сигмой созвездия Дракона. На старом Западе дракон олицетворял зло, а вот в Китае, наоборот, был символом созидания. К тому же в китайской астрономии Драконом именовали совсем другое, экваториальное созвездие, а на полюсе древний китаец видел Пурпурную ограду, за которой ехал на своей колеснице Небесный император Гао-Ян. Для Чана, вызубрившего в академии карты неба для сотен разных звездных систем, всё это было в сущности неважно. Звезды горели для него как маяки, зовущие всё дальше и дальше.

— Внимание, джамп-отсчет! — объявил командир. — Десять, девять, восемь...

Через несколько секунд конденсаторы сбросят энергию, способную испепелить небольшой планетоид. Именно они, накопители практически бесконечной ёмкости, открыли людям дорогу во Вселенную. Они, да один счастливый случай. На Земле живут еще старики, помнящие времена, когда даже соседние звезды казались недостижимыми. Скорость лучших земных кораблей доходила едва до нескольких процентов от скорости света, и на путешествие к ближайшей звездной системе ушли бы десятилетия, если не века. Но однажды автоматический рудовоз с Меркурия потерял управление и, как думали, взорвался, падая на Солнце. А спустя шесть лет от него до шел сигнал из окрестностей звезды Барнарда. Так узнали, что энергетический выброс в резонансной точке вблизи Солнца приводит к мгновенному скачку к одной из ближайших звезд. Вскоре первый межзвездный рейс к Барнарду совершил пилотируемый корабль. Вслед за ним экспедиции были отправлены ко всем соседним светилам, а от них стали искать пути к следующим звездным системам, от тех — еще дальше. Человечество протягивало трассы в глубины Вселенной. Границы изученного и освоенного космоса отстояли теперь за сто световых лет от Солнца, а исследовательские корабли проникали много дальше.

Для людей прошлого века это был невероятный, невозможный успех. Но для молодого поколения, поколения Чана, детство которого прошло под непрерывные сообщения о полете к очередной звезде, этого было мало. Успехи звездоплавания казались им слишком скромными в сравнении с масштабами Вселенной. Ведь люди пока не добрались даже до края местного спирального рукава Млечного Пути. Вот если бы сразу отправиться к галактическому центру, а лучше — в другую галактику! Изучение теории межзвездных перемещений подтвердило гипотетическую возможность этого.

Прыжки на самом деле были путешествиями во времени. Энергетический импульс у звездного гравитационного колодца опрокидывал корабль в прошлое, когда две соседние звезды были единым сгустком в разлетающейся Вселенной. Потом в ускользающий для внешнего наблюдателя миг происходил возврат в настоящее, но с пространственным сдвигом — от стартовой к финишной звезде. Из этого следовало, что в принципе возможно проникать в гораздо более отдаленные времена, вплоть до момента Большого взрыва, когда вся материя была сжата в одну точку. Из того изначального времени реально попасть в любую часть нынешней Вселенной! Первоначально эти гипотезы не принимали всерьез, называли сумасшедшими, но постепенно теоретические построения приобретали научную стройность. От них нельзя было просто отмахнуться. Тогда возник проект «Феникс» — корабля, способного преодолеть межгалактические пространства. Пока он летал лишь в автоматическом режиме, отрабатывая перемещения между не столь удаленными звездами. Но был уже открыт набор в будущий экипаж и заявлена перспективная цель сверхдальнего перелета — Большое Магелланово Облако. И Чан верил, знал, что он будет среди тех, кто однажды посмотрит на нашу Галактику со стороны!

— Два, один, ноль!

За время межзвездного прыжка не успеешь моргнуть. Но после — ощущение, будто ты узнал или увидел что-то очень важное, которое напрочь забыл и не можешь вспомнить, хоть и пытаешься изо всех сил. Где он, этот кусок отрезанной жизни? В академии на симуляторах по много раз отрабатывались прыжки к различным звездам, в том числе, разумеется, к давно освоенной и часто посещаемой системе Грумбридж Тридцать четыре. Однако реальность оказалась сильнее самых лучших симуляторов. Сразу было понятно — ты уже не у Солнца, а среди чужих звезд. Тут сам свет другой! В двойной системе Грумбриджа обе звезды — красные карлики. Если бы «Разведчик» сам заряжал от них конденсаторы, ждать следующего прыжка пришлось бы много суток. Но система служила важной транзитной базой, и у звезды Грумбридж Эй были размещены гелиостанции с мощными накопителями — специально для быстрой зарядки проходящих транзитом кораблей.

Одна из таких станций после запроса подключила крейсер к питающему каналу.

Вокруг звезды вращалась планета Грумбридж Тридцать четыре Эй Би, которую обычно называли просто Грумом. Похожий на увеличенный в несколько раз Марс, он был слишком массивным для колонизации (сила тяжести на нем превышала пять земных). На Груме, тем не менее, велась добыча полезных ископаемых, а на орбите действовал большой промышленный комплекс. Конечно, по масштабам Солнечной до первоклассного индустриального центра Грум не дотягивал, однако модульные конструкции для освоения более удаленных миров выгоднее было производить здесь, а не на Меркурии или Венере. Под защитой гравикомпенсаторов на Груме жили и работали почти двести тысяч мужчин и женщин — больше, чем на любой другой планете вне Солнечной системы. Правда, постоянных жителей тут, считай, не было — только вахтовые спецы и молодежь, проходящая двухлетнюю трудовую службу. На Грум отбирали лучших из лучших. Чан, в своё время сумел попасть только на Венеру. Планеты Солнечной, впрочем, тоже считались неплохим вариантом, ведь большинство призывников оставалось на Земле. И после службы тоже. Чан включил на визоре увеличитель, чтобы подробней рассмотреть Грум. Планета была всего в паре миллионов километров. Пепельно-серые равнины полосовали хвосты бурого дыма — то ли вулканы, то ли горные разработки. Тусклый блеск местного солнца отразился на черной глади внутреннего моря, наполненного смесью крепких кислот. Где-то там, рядом с кислотным морем был главный город планеты Стивенпорт, который русские трудармейцы шутливо прозвали Кисловодским Курортом. «Разведчик» сбросил туда по лазеру большой инфопакет с почтой для грумлян. Все знали как ждут на чужих мирах весточки из родного дома.

Командир сообщил, что крейсер совершит следующий прыжок сразу после зарядки, то есть меньше чем через час. Чан расстроился. Он ожидал, что можно будет наведаться на планету, о которой много слышал от служивших там сокурсников, Хотя... что такое Грум по сравнению с тем, что ждет его впереди! Вскоре корабль снова входил в прыжковую зону. Вновь предстартовый отчет, а потом опять возникло ощущение чего-то важного, но напрочь забытого. «Разведчик» прыгнул к Крюгеру Шестьдесят. Снова двойная система — переменная звезда с коротким (восьмиминутным) циклом и заурядный красный карлик. На почтительном удалении от первой кружила экранированная астрообсерватория, вблизи второго была база по обслуживанию транзитных кораблей. Вот и всё, что имелось в системе. Подойдя к гелиостанции, крейсер в очередной раз запросил канал для зарядки. Командир Иенсен поинтересовался, не было ли новостей из системы Альсафи?

Оказалось, три дня назад туда запустили в автоматическом режиме «Спасатель Тридцать один» с Эты Кассиопеи. Результат тот же — «Спасатель» не вернулся. Теперь считались пропавшими уже три корабля. Дали, наконец, команду к позднему ужину. Стол накрыли в кают-компании, слишком просторной для сокращенного экипажа.

Как быстро всё переменилось для Чана! Всего несколько часов назад, когда он только попал на «Разведчик», его неприятно удивила теснота и какая-то заурядность корабельных помещений. После светлого простора аудиторий и тренажерных залов академии — узкие коридоры, винтовые трапы, тесные отсеки, заставленные аппаратурой. Потом, освоившись, Чан ощутил, что и здесь может быть удобно и уютно, и вот уже небольшая отделанная деревом кают-компания казалась настоящим парадным залом. На ужин успели лишь подогреть пайки, которые не вызвали особого энтузиазма.

Женщины ими просто пренебрегли. Очоа, оказалось, не ела консервы, Дюбуа не ела так поздно, а Мендес старалась вообще не есть. Говорили за столом по большей части о том, что могло случиться в системе Альсафи.

— Одиночная звезда с массой меньше солнечной по определению не может взорваться! — убежденно настаивала Дюбуа. — Это противоречит всем известным законам астрофизики!

— Вопрос в том, все ли законы нам известны, — с ехидцей заметил Тулин.

— Это ненаучно! — не уступала Дюбуа, — Альсафи гораздо стабильней Солнца.

— Но ведь, в конце концов, она должна превратиться в красный гигант? — вступил в научную беседу Пилюк.

— Через десятки миллиардов лет! Причем сам процесс занял бы сотни тысяч, если не миллионы лет.

— А если всё вдруг ускорилось? — предположил бортинженер. — Раз!

И вся звездная эволюция прошла за несколько дней!

Дюбуа нервно рассмеялась:

— Ну, тогда сейчас Альсафи, наверное, уже стала нейтронной звездой или даже коллапсаром!

— А что, — сухо улыбнулся Иенсен. — Если мы завтра финишируем в черной дыре, то, возможно, окажемся в другой Вселенной. Куда там до нас будет «Фениксу»!

Чан проснулся и лежал в темноте пустого четырехместного кубрика. Он вдруг подумал, что если они и правда сейчас прыгнут во вспыхнувшую звезду, то умрут. Ледяная рука потянула желудок, на лице выступил пот. Сначала он удивился. Потом ощутил жгучий стыд. Такого с ним просто не могло быть! Он до дрожи боялся и ничего не мог с этим поделать! Ну, это же нелепо! — уговаривал себя Чан. В конце концов, не он ли так радовался вчера, что летит на крейсере разгадывать тайну пропавших кораблей, вместо того, чтобы слушать лекции или готовится к экзаменам в библиотеке. Кстати, а почему он не боялся вчера, хотя всё уже понимал? Да потому что у него не было на это времени! Чан вскочил с койки, натянул налобник и подключился к бортовой библиотеке.

За завтраком царила напряженная тишина, только Иенсен негромко переговаривался с Мендес — как финишировать на максимальном удалении от звезды. Тулин тут же заметил, что если Альсафи превратилась в красного гиганта, выпрыгнуть из него «Разведчик» по любому не сможет. Позавтракав, все занялись полной и тщательной проверкой оборудования. Чан заметил, что конденсаторы заряжены больше, чем требовалось для прыжка. Значит, после финиша корабль сохранит запас энергии. Это считалось опасным, но тут ведь особый случай. Такого резерва, конечно, не хватит, чтобы сразу прыгнуть обратно, но он позволит маневрировать на большой скорости и использовать все устройства, включая системы активного воздействия. Кстати, эти системы были заранее приведены в полную готовность, что прямо запрещалось делать при джампе. Неужели командир всё же допускает встречу с агрессивной иной цивилизацией? Самыми трудными оказались последние часы перед прыжком. Тем более, что их пришлось провести в крошечной резервной рубке. Командир разделил экипаж, и Чан вместе с Тулиным, Пилюком и Очоа перешли на дублирующий пост управления. Хуже всего было то, что команде дублеров оказалось решительно нечего делать, только следить за происходящим в основной рубке. В животе вновь предательски засосало. Чтобы отвлечься от панических мыслей, Чан начал вспоминать что он успел прочитать об Альсафи.

До эпохи дальних перелетов этот оранжевый карлик сходного с Солнцем класса считался ближайшей звездой, у которой возможна землеподобная планета. Так оно и оказалось, когда пятьдесят лет назад сюда прибыл первый корабль. Найденная планета, Клара, была чуть меньше Земли и вращалась ближе к своему светилу. Но Альсафи уступала Солнцу по величине и яркости, поэтому условия на Кларе были почти одинаковыми с земными.

Атмосфера позволяла дышать без маски, а вода присутствовала не только в твердом или газообразном, но и в жидком виде. Клару сочли идеальной для заселения, и сейчас там родилось уже третье поколение колонистов. Возможно, пригодная для жизни планета заинтересовала еще кого-то кроме людей. Но как эти пришельцы попали к Альсафи? Чан уже знал — ни в одной из соседней систем не было замечено ничего подозрительного, никаких чужих кораблей. Значит, они прыгнули не от ближайших звезд, а из неизвестного людям далёка. Обидно, но, судя по всему, «Феникс» у них появился раньше!

Когда командир начал отчет, Чан не выдержал и включил визир. Близкий Крюгер Эй заливал пространство тусклыми красновато-бурыми лучами.

Всего сутки провел Чан у красных карликов, а как ему успел уже надоесть этот мрачный охряной свет! Каково тем, кто живет здесь годы? Вдруг стало светлее. Чан не сразу понял, что это вспыхнул далекий Крюгер Би, начав свой очередной восьмиминутный цикл. В голову пришло, что когда этот багровый шарик начнет пульсацию в следующий раз, их корабль будет уже у Альсафи. Потом он сообразил, что следующая вспышка давно произошла, но свет от нее не успел дойти... И тут они стартовали!

На этот раз выпрыгнули довольно далеко от звезды. Она горела на черном бархате космоса мягким желтым сиянием.

— Не взорвалась! — констатировал очевидное Тулин.

— Звезда стабильна! — донесся по громкой связи голос Дюбуа из главной рубки. — Спектр не изменился!

— Может, была кратковременная вспышка? — спросил, будто с надеждой, Тулин.

— Вспышка оставила бы фон. А тут спокойней, чем в Солнечной.

— Есть радиосигналы от кораблей?

— Нет, кэп. Работает радиомаяк с гелиостанции. Передать наши позывные?

— Подожди! Молчим в эфире! — командир и сам притих почти на минуту. — Так, штурман-один! Осмотрите всю систему! Ищите пропавшие корабли или обломки.

— Разрешите использовать радар? — спросила Мендес.

— Запрещаю! Только оптика!

— Мы можем спуститься ближе к эклиптике?

— Двигатель пока не включать. Используйте для поиска увеличители. Штурман-два!

— Слушаю! — выкрикнул Чан, не сразу сообразив, что командир обращается к нему.

— Осмотри планету! Обращай внимание на всё необычное.

Чан полностью погрузился в визир. Тут бы саму планету отыскать, а не что-то на ней... Так, планету нашел.

Корабль находился высоко над эклиптикой, и на Клару он смотрел почти сверху. Чан залюбовался сверкающе-белой шапкой огромного ледника вокруг полюса. На Земле таких не осталось. Жалко! Хотя... Когда столетия назад земные полярные шапки начали вдруг таять, и океаны наступали на материки, потребовалось объединение всех государств и переход к коммунистической системе. Конечно, даже без таяния ледников человечество пришло бы к новому обществу. Но ведь могло и задержаться! И неизвестно, летали бы сейчас люди к звездам, не исчезни на Земле полярные шапки. Чану не удалось разглядеть поселения, находившегося почти на экваторе, зато он увидел другое.

Однако прежде чем он открыл рот...

— Вижу корабли! — объявила Мендес. — Дрейфуют в пределах одной-двух световых секунд от станции.

— Все?

— Два крупных. «Спасателя», похоже, не хватает.

— «Спасатель» обнаружен! — выпалил Чан. — Он на орбите у планеты.

— Оба корабля повреждены! — перебила Мендес. — Повторяю! Имеют явные следы повреждений.

— Может, метеориты? — спросил Тулин. — Неизвестный метеорный поток. Пришел по вытянутой орбите с периферии...

— Система очень чистая! — нравоучительно пояснила Мендес. — Тут чуть подальше вторая планета ходит, большой газовый гигант. Он всё крошево собирает, никаких плотных потоков во внутренней зоне. Да и повреждения эти, смотрите, не похожи на метеоритные.

— Есть следы повреждений на станции? — спросил командир.

— Нет! — не сразу ответила Мендес. — Выглядит полностью исправной. Даже позиционные огни включены.

— «Спасатель» поврежден?

Чан не сразу понял, что вопрос к нему. Он стал торопливо ловить в рамки увеличителя крохотную искорку корабля-автомата.

— Одну минуту, товарищ командир.

— Нас нащупал радар со станции! — сказал вдруг Пейшоту. — Кэп, пора давать ход!

— Жозе, ты думаешь...?

— Да! По кораблям били со станции. Использовали энергопередатчик.

Характер повреждений соответствует поражению питающим лучом. Разрушены энергозаборники и ближайшие отсеки. Я как-то видел похожее у Лаланда, когда на тамошней станции вышел из строя регулятор мощности.

— А если и здесь случайные аварии? — спросил Тулин.

— Две подряд? Нет, это диверсия. Корабль вставал, как положено, на зарядку, а энергия подавалась запредельной концентрации.

— Вызов со станции!

— Не отвечать! — командир тяжело вздохнул. — Надир, мне нужен допуск к боевым системам.

— Подтверждаю допуск! Можешь работать в форсированном режиме.

— Постойте! — вмешался вдруг врач Кацонис. — Почему вы не хотите поговорить со станцией? Они могут нам всё объяснить...

— О чем говорить, — процедил командир, — когда в тебя стреляют?

— Они, наверно, уже открыли огонь, — добавил Пейшоту. — Курт, уводи крейсер! Луч может быть на пути к нам!

— Внимание, маневр уклонения! Максимальное ускорение! Пилот-два! Следить за обязательной сменой курса каждые десять, отбой, пять минут! Штурман-два! Я спрашивал: «Спасатель» имеет повреждения?

— Эээ... — Чан снова бросился искать ускользающую точку корабля. — Не могу определить. Он только что зашел за планету.

— У вас было почти десять минут, чтобы выяснить это! — командир не скрывал злости.

— «Спасатель», скорей всего, цел. Иначе он бы не дошел до планеты, — пришел на выручку Пейшоту. — Буксировать его здесь некому.

— Скажет мне кто-нибудь, зачем эти маневры? — сердито спросил Кацонис.

Пейшоту пояснил:

— Пока маневрируем, мы в безопасности. С такой дистанции в нас не попасть. Мы всё время будем не там, где они нас видят.

Кто «они»? — с трудом сдерживался, чтобы не спросить Чан. Кто стрелял по кораблям со станции? Ее захватили пришельцы? А вдруг они не знали, что на кораблях люди? Пытаются так наладить контакт...

— Может, попробовать их обезоружить? — предложил Тулин. — Станция ведь на постоянной орбите, не промахнемся. Разрушим у них излучатели.

— Отсюда не получится, — ответил Пейшоту. — У нашего излучателя с такой дистанции будет слишком большое рассеивание луча, у них только краска с обшивки облетит. А если подойдем ближе, они смогут по нам прицельно стрелять. Жаль, нет у нас старых кибер-ракет с самонаведением... Я предлагаю зайти за звезду и заряжаться для прыжка. Звезда тут яркая, за сутки успеем. Потом прыгаем обратно к Крюгеру. И пусть на Земле нам либо делают защиту от форсированного энергопучка, либо дают ракетную установку.

— Нет! — отрезал командир. — Мы остаемся в системе.

— Что предлагаешь? — спросил Тулин.

— Надо найти мертвую зону, чтобы подойти к станции вплотную.

— Нет такой зоны! — сердито фыркнула Мендес. — Станции специально ставят, чтобы они могли любой корабль подпитать в пределах видимости. На случай аварии. Полагалось у каждой звезды по две-три станции размещать, чтобы полностью перекрывать небесную сферу, но потом стали экономить, хотели охватить большее число систем...

— Есть мертвая зона! — неожиданно сказал Чан. Неожиданно и для самого себя.

— Что? — переспросил капитан. — Штурман-два, о чем ты?

— Запретные сектора! Их автоматически вводят в настройки излучателей. Чтобы луч случайно не попал по объектам с людьми. Если подходить к станции со стороны Клары... Там ведь поселение.

— А ведь верно! — радостно подтвердила Дюбуа. — Молодец, копэн! Я и забыла. Должны быть у излучателя ограничители.

— Эту блокировку можно снять вручную? — спросил Тулин.

— В принципе, да. Правда, это только главспец на станции может сделать. При наличии кодов и доступа.

— То есть мы наверняка не знаем, будут ли они стрелять или нет?

— Легко будет проверить! — хихикнула Дюбуа.

— Я думаю — не стоит, — снова раздался голос Пейшоту. — Наша главная задача — сообщить на Землю...

— Нет. Пойдем к станции со стороны планеты! — резко сказал командир. — Надир, ты за?

— Да, Курт! — ответил Тулин. — Жозе, рано на Землю возвращаться.

Толком мы тут ничего не узнали.

После нескольких маневров крейсер спустился в плоскость эклиптики и двинулся дальше по тщательно рассчитанному штурманами коридору. За кормой белела горошина Клары, прямо по курсу пылала косматыми протуберанцами Альсафи. Только через сильные фильтры на фоне огненной сферы можно было заметить точку гелиостанции. Чан рассматриавал в рамке увеличителя массивные кольца накопителей, круглую поворотную башню с раструбами основного и резервного излучателей, кубики жилых помещений в тени термоэкрана. Неожиданно изображение будто подернулось рябью.

— Станция дала залп! — объявил Пейшоту. — Двухсекундный двухорудийный импульс. Карамба! Совсем рядом!

— Луч был вне запретного сектора? Штурман-один!

— Сложно сказать, кэп! Очень близко.

— Мы уже можем открыть огонь на поражение?

— Да. Но луч будет ещё рассеянным. Если ударим всей мощностью, сорвем им экран. Кто на станции без скафандра, сварится живьем.

— Когда мы сможем прицельно разрушить излучатели?

— При такой скорости сближения минут через десять.

— Продолжаем идти по курсу.

— Новый залп, кэп! Луч пройдет в светосекунде от атмосферы Клары!

Это уже в запретной зоне! Блокировка отключена!

— Держаться по оси запретного конуса! Продолжаем сближение!

— Постойте! — крикнул Кацонис. — Если они по нам промахнутся, на планете будут поражены населенные районы! Мы не можем прикрываться колонистами!

— Штурман-один! Предположительное место удара лучом на Кларе?

— Скорее всего, в ледник. Попадание вызовет цунами, затопление прибрежной зоны и полгода ливней по всей планете.

— Продолжать сближение!

— Кэп! Станция начала передачу прожектором.

— Вижу, Жозе! Просят не стрелять. Передай им, пусть перенаправят излучатели на звезду, иначе через пять минут открываем огонь на поражение!

— Передал! Они отворачивают башню!

— От станции отделился катер! Большой, класса «космос-атмосфера».

Из поселения, наверное...

— Курт! — Тулин поднялся из кресла. — Надо разделиться! Я иду на станцию, а ты готовься преследовать катер, как только мы возьмем контроль над излучателями.

— Зачем спешить? Давай сначала вместе со станцией разберемся. Катер от нас по любому не уйдет. Ему до планеты трое суток лета.

— Катеру да, но «Спасатель» от Клары успеет к катеру за час-другой.

— Думаешь, «Спасатель» тоже у них?

— Его так и делали, чтобы любой им мог воспользоваться.

— Ладно! Пилюк, Накамацу, Очоа и Ли — готовьтесь на станцию! Все — в тяжелых скафандрах, с ручными разрядниками.

— Прошу прощения, — опять встрял Кацонис. — Доктор Накамацу не может идти с разрядником. Медицинский персонал не имеет права брать в руки оружие.

— Первый раз слышу! Дэн, это правда?

— Это очень старое правило, — проговорил Накамацу. — О нем забыли, мы же два века не воюем. Профессиональная традиция. Давай, я лучше инъектор со снотворным возьму. Вакуумный.

Чан поёжился. Шприц для уколов через скафандр выглядел так устрашающе, что ему невольно стало жалко неизвестных захватчиков.

Облачившись в громоздкие скафандры, они впятером еле влезли в шлюпку. Хорошо, что при невесомости можно занимать весь объем кабины, повиснуть, например, под потолком. Зато потом, на станции, в шлюзовом отсеке, куда они настороженно вплыли, выставив стволы разрядников, при вернувшемся вдруг весе все дружно посыпались на палубу и смешались там в кучу, перепутавшись руками и ногами. В общем, появись членистоногий пришелец с лазерами в щупальцах, сделать бы они ничего не смогли. Но вместо пришельца вошла немолодая и, видно, сильно уставшая женщина в сильно запачканном рабочем комбинезоне.

— Начальник гелиостанции Мария Новак!

— Привет, Мари! — Тулин, поднявшийся первым, откинул забрало скафандра. — Рад тебя видеть... живой. Что у вас тут стряслось?

— Привет, Надир! Да много чего.

— Рядом с твоей станции сожжённые корабли висят... Не знаешь, что с командами?

— Позавчера были живые. Давай я по порядку. И пойдем туда, где можно нормально поговорить.

— А у тебя там все будут рады нас видеть?

— На станции я одна. Остальные улетели. Пошли, говорю, в диспетчерскую, а то мне не по себя, когда там никого.

После вычищенного вакуумом шлюза жилые отсеки станции напомнили Чану исторические постановки о жизни рабочих в докоммунистическом прошлом. Нельзя было и шагу ступить, чтобы не попасть ногой в какие-то грязные одеяла, скомканную одежду, обрывки бумаги и прочий мусор. К счастью, идти оказалось недалеко. В маленькой, на три места диспетчерской был хотя бы относительный порядок. Новак грузно осела в ближайшее кресло.

Тулин огляделся и включил коммуникатор:

— Курт! У нас всё в порядке! Давай за катером!

Потом комиссар начал отдавать приказы остальным, толпящимся в дверях:

— Бортинженер-два, в модуль управления! Проверить и перекодировать! Энергетик-два, в аппаратную, готовьте к полной консервации! Врач-один, займись товарищем Новак! Штурман-два, обойди помещения! Не осталось ли кого....

Чан хотел сказать, что отсеки можно осмотреть по видеоконтролю (заодно слушая разговор), но Тулин договорил:

— И еще, Чан, прибери в отсеках, а то помойка какая-то..

Не оставалось ничего другого, как идти срочно искать ручной утилизатор. Стоило лететь за три звездные системы, чтобы чистить загаженные каюты и коридоры!

Новак после пары экспресс-пилюль стала выглядеть гораздо лучше. Тулин отправил врача на санитарный контроль, а сам приготовился слушать.

— Поселенцы. — начала Новак. — Они и раньше прилетали на своем катере. Заряжали у нас конденсаторы для колонии. Мы ведь не можем туда энергию передавать, а орбитальную гелиостанцию у Клары так и не достроили. Привозили мясо, рыбу, фрукты, овощи свежие. Просили в обмен лекарства, детали запасные. Мы бы и так им дали, да сколько у нас этого всего? Слушай, Надир! Это же безобразие так снабжать колонию! Почему...

— Потому, Мари, что проект освоения Клары заморожен как неперспективный. Полезные ископаемые на планете добывать нельзя, а аграрное производство развивать невыгодно — дальние системы проще продовольствием с Земли снабжать. Так, говоришь, колонисты захватили станцию?

— Громко сказать — захватили. Их двадцать вооруженных мужиков, а у меня — пять девчонок и один шокер в сейфе. Да и не поверили мы вначале.

Думали — шутят так, разыгрывают. А они тут быстро всё взяли под контроль. Мы же раньше от них ничего не прятали, всё показывали, раз им интересно... Вот они и научились. Заперли нас по каютам, а сами встали на дежурство. Потом появился «Искатель». Джарвис сказал, что им нужен корабль.

— Джарвис? Бен?

— Да, он у них за главного.

— Бен Джарвис!?

— Вот я тоже думала, что сплю или сошла с ума...

— Зачем им был нужен корабль? Уйти из системы?

— Нет. Джарвис сказал, что корабль им понадобится для работы на линии между Кларой и станцией. Чтобы летать за пару часов, а не за трое суток.

— Хотели использовать дальний рейдер как внутрисистемный паром?

— Так оставили бы им что-нибудь побольше катера.

— Зачем им свой корабль?! — отмахнулся Тулин. — Транспорт с грузом для колонии сам сходит к планете. Так что случилось с «Искателем»?

— Джарвис предложил связаться с ним обычным порядком. Я согласилась. Думала, встанет корабль под зарядку, сумею предупредить, а там с «Искателя» вышлют людей, освободят нас. Но в последний момент меня от пульта убрали. Сами включили энергоканал и подали максимальную концентрацию пучка. Потом Джарвис объяснил, что они хотели только приемник расплавить, а сам корабль оставить целым. Но на «Искателе» полностью бортовая сеть сгорела. Корабль стал как кусок железа. Отказ всех систем и разогрев реактора. Команда сбросилась в спасательных капсулах. Поселенцы их катером потом собрали, разместили на станции. А следом и «Гонец» прибыл. Джарвис пытался уговорить их сдаться, а они стали разворачиваться, чтобы за звезду уйти. Энергоприемник как щит развернули, думали — выдержит форсированный поток. Не выдержал, прожгли насквозь. С «Гонца» тоже в капсулах сбросились, сюда их катером привезли. После этого самое тяжелое началось...

— Почему?

— Потому что станция — на пятнадцать человек максимум. А тут почти восемьдесят собралось. В коридорах лежали, дышали аварийным запасом. И деться некуда. Катером на планету перевозить — пять рейсов понадобится.

Ну, четыре, если в перегруз. И на каждый рейс туда и обратно — неделя.

Джарвис, впрочем, не стал бы катер отпускать. Но тут, к счастью, «Спасатель» в систему пришел. Без экипажа. Его без проблем взяли. Наладили ручное управление. Перевели туда оба корабельных экипажа. Я-то думала, что и Джарвис улетит, когда свой корабль получит. Но он остался с половиной своих. А «Спасатель» ушел к Кларе.

— Что потом было?

— Потом вы появились.

— Когда по нам стреляли, кто снял блокировку с запретного сектора?

— Ну кто, Надир, кроме меня мог это сделать? Даже как-то не сильно упиралась. Устала. Даже сама предложила наводить. Боялась, что другие по планете попадут. И Джарвис боялся. Как стало ясно, что вы не отступите, он к катеру со своими побежал. И девчонок моих с собой увел. А я в диспетчерской закрылась. Думала, через дверь выстрелят, убьют. А крикнули только — тебя, мол, свои шлёпнут, жаль заряд тратить...

Начальник станции замолчала. Через минуту Тулин строго произнес:

— Объявляю вас, товарищ Новак отстраненной от управления станцией.

Собирайте вещи, пойдете с нами на крейсер, — голос Тулина немного смягчился. — Там, у нас, поешь, поспишь, успокоишься. Когда отдохнешь, начинай составлять показания по всему, что случилось.

Когда Новак ушла, Тулин вызвал «Разведчик»:

— Курт! Ты слышал? На катере пять девушек со станции!

— Они уже на крейсере! — откликнулся по радио Иенсен. — Всё нормально прошло. Катер, когда нагнали, сразу заглушил двигатели и передал коды управления. Пиратов мы разоружили и оставили на месте. Катер теперь у нас на гравибуксире. Врач-два, правда, выразил протест по поводу негуманного отношения к заключенным. Но ведь они сами собирались ближайшие дни сидеть в этой тесноте, так что им грех жаловаться.

— Слушай, забери на крейсер Джарвиса. Надо поговорить с ним по хорошему.

— По хорошему?! Его в социоизолятор надо, а не развлекать беседами!

— Сначала проясним ситуацию. Не забывай — на планете у пиратов в заложниках два наших экипажа. И еще... Перед тем как мы станцию заморозим, давай на всякий случай зарядим «Разведчику» конденсаторы.

Чан привыкал к не предусмотренной в судовой роли должности тюремщика. Его назначили часовым у лабораторного бокса, приспособленного под корабельную тюрьму. Чан не мог удержаться, чтобы временами не посматривать через окошко в люке на заключенного — крупного седовласого мужчину в грязной мешковатой одежде, который не отрываясь читал что-то с гибкого экрана. Чан знал, что главного пирата зовут Бен Джарвис и что раньше он был очень известным планетологом. Он и сейчас был больше похож на ученого (хотя и очень сердитого), чем на космического пирата. Чан, впрочем, не знал, как должны выглядеть пираты. Ведь не так же как на картинках в детских книжках!

Снизу послышались тяжелые шаги. Чан сделал строгое лицо и встал у двери. Поднявшийся по винтовому трапу Тулин махнул рукой:

— Вольно, гардемарин! В кают-компании сейчас будет фильм, что спасли с «Искателя». Съемки в системе Альфы Дракона. Давай туда, я тебя сменяю!

Чан улыбнулся и бросился по спирали ступенек. Наверху щелкнул открывшийся люк.

— Наконец-то! — громыхнул сварливый голос. — Сколько можно ждать? У меня полно работы!

Чан замедлил шаги, разрываясь между желанием увидеть уникальные кадры, снятые за сто парсеков от Солнца, и возможностью услышать разговор с этим непонятным Джарвисом. Чан осторожно поднялся на несколько ступенек, заглянув за срез трапа. За приоткрытой дверью шел оживленный разговор.

— Ну, Бен, как в старину в таких случаях полагалось спрашивать: как ты дошел до жизни такой?

— А ты в каком качестве со мной говорить собираешься?

— В качестве уполномоченного представителя Мирового Совета.

— Тогда слушай! Раз Совет лишил поселенцев права самим решать судьбу своей планеты, мы теперь земную администрацию не признаем, а являемся свободной звездной республикой!

— Республика? — насмешливо переспросил Тулин. — Однако у вас и амбиции.

— Не тебе говорить об амбициях! Всё из-за ваших пустых амбиций и началось.

— Значит, с амбициями тоже мы начали?

— Вы! Вы! Ваш Мировой Совет со своим Учёным комитетом! Закрыли мою тему, выгнали из института, когда я доказал, что не живые организмы создают кислородную атмосферу, а наоборот — рост уровня кислорода приводит к новому типу биосферы. Но, оказывается, запрещено покушаться на основы. Дескать на Земле с начала времен жизнь преобразует планету, а не планета жизнь. Руки, мол, прочь от протерозойской кислородной революции!

— Слушай, какое отношение...

— Самое прямое! Почему Совет свернул освоение Клары? Да потому, что наша планета — наглядное отрицание биологического фактора оксигеногенеза! Ведь кислородная атмосфера здесь есть, а аборигенная жизнь отсутствует!

— Бен, ты всерьез веришь, что это могло повлиять на решение такого уровня? Просто ситуация сложилась так, что нам понадобилась мобилизация всех сил и средств. Для дальних проектов. Поэтому пришлось сократить программы в уже изученных мирах. К сожалению, колонистам Клары ближайшее время придется рассчитывать на собственные ресурсы...

— Но тогда и вы не рассчитывайте на наши ресурсы или платите за них соответствующую цену!

— Бен, я не понимаю! Мы не претендуем ни на какие ресурсы Клары.

— Интересно! А что тогда делает здесь ваша гелиостанция? Она выкачивает энергию у Альсафи, нашего солнца! Каждый ваш корабль, проходящий через нашу систему, забирал столько, сколько хватило бы колонии на пару зим! А ведь земные корабли летают через нас уже полвека! И мы посчитали, сколько вы нам должны за всё это время! Вы нам должны очень много!

— Что за ерунда?! Работа гелиостанции никак не влияет на планету. И вы не можете объявить звезду только своей.

— Можем! И если вам выгодно использовать Сигму Дракона в качестве заправки, то мы требуем своей доли выгоды. А пока не заплатите, ваши люди будут у нас этот долг отрабатывать.

— Вы что же их, РАБАМИ у себя сделали?!

Чан соскользнул ногой с узкой ступеньки и чуть не упал, в последний момент успев ухватиться за поручень. Его услышали. Хлопнула дверь, обрывая звук голосов. Чан на цыпочках спустился на нижнюю палубу и прокрался в кают-компанию. В голографическом проекторе кружились объекты системы Альфы Дракона. Мысли Чана, впрочем, были далеки от звезд. Постоял в невеселом размышлении, да и побрел на камбуз. Он успел почти закончить со сделанным наскоро бутербродом с тофой, когда появился Тулин.

Прошел, ни сказав ни слова, к холодильнику, достал молоко и выпил прямо из пакета жадными глотками. Комиссар молчал, но Чан догадывался, тот знает, кто стоял под дверью, и ждет теперь вопросов. Но Чан не мог решить, о чем спросить вначале.

— На Кларе правда нет местной жизни?

Тулин кивнул:

— Не обнаружена. Но не факт, что ее там не было раньше. Из-за этого, кстати, некоторые возражали против колонизации. Боялись неучтенного фактора, уничтожающего биосферу. Например, что Альсафи — периодическая звезда с длительным циклом и время от времени стерилизует планету.

Я не случайно, когда пропал «Искатель», первым делом об астрофизике подумал. Вот только на самом деле всё оказалась куда хуже.

— Хуже вспышки звезды?

— От вспышки они бы укрылись. Мы такой вариант учитывали, на Кларе есть убежища. А вот тяжелая массовая социопатология — это по-настоящему страшно. Ладно бы они захватили корабль и полетели на Землю морды бить Мировому Совету!

Тулин тяжело вздохнул и замолчал.

— Колонисты недовольны решениями Совета?

— А чему им радоваться? Уменьшению поставок с Земли? — Тулин смял пустой пакет и бросил в утилизатор. — Но, знаешь, обычно жалуются не те, кому всех тяжелее, а те, кто привык к хорошему, а потом вдруг стало похуже. Колонисты Клары всегда были на привилегированном положении.

Мы ведь строили образцовый новый мир, а для него — всего сколько угодно и только самое лучшее! Были, конечно, и объективные причины. На Земле ведь много на себя берёт инфраструктура. А на Кларе, например, проще всех снабдить авиетками, чем налаживать общественный транспорт. Наверное, зря ушли от модели мегаполиса, сделали ставку на дисперсное расселение. И вот к чему это привело! Конечно, сейчас колонии нелегко. Мы могли бы обеспечить нормальные условия в нескольких крупных центрах. Но для сотен фольварков — это невозможно! Нет, я не говорю, что колонисты избалованные бездельники. Освоение планеты — тяжелая, сложная, ответственная работа. Но нельзя ставить себя выше остальных, выше Земли!

Вечером в кубрик к Чану перебрались Накамацу, Пилюк и Пейшоту, уступившие свои каюты бывшим пленницам пиратов. Когда среди ночи загремел сигнал боевой тревоги, Чан, вскочив спросонья, налетел по очереди на всех троих, а с малозаметным в темноте старшим бортинженером столкнулся дважды. Через минуту они, запыхавшись, вбежали в главную рубку.

Следом, бросая насмешливые взгляды на полуодетых мужчин, степенно вошли Мендес, Дюбуа и Очоа. За ними появились Накамацу и Кацонис — их каюты были дальше всех, рядом с лазаретом Иенсен, сидевший в командирском кресле, пояснил:

— У нас скоро будут гости! «Спасатель» стартовал с орбиты планеты и лег на курс пересечения.

— Защита у него хорошая, — проговорил Пейшоту, потирая шишку на лбу.

— Ничего. По маневренности мы его превосходим. И по вооружению тоже.

— Только не надо никаких космических сражений!

Все обернулись на стоявшего в проеме люка Тулина:

— Курт! Отменяй боевую тревогу! «Спасатель» идёт по моему приглашению. На Кларе, между прочим, он переименован в «Освободитель».

— Соглашусь, если на нем везут заложников, — нахмурился Иенсен.

— Пока я договорился о передаче пленных пиратов.

— Шутишь?

— С чего бы? — комиссар был совершенно серьезен. — Ночью я договорился с Джарвисом и дал радиограмму на планету. Мы отпускаем Бена и его людей, а за это он берёт меня на Клару для осмотра, так сказать, на месте. «Разведчику» потом приказываю идти к Земле. Мой доклад для Совета немедленно пошлешь в Женеву. В докладе перечень необходимого для освобождения заложников. Возьмешь на борт и доставишь сюда. Жду тебя через три дня!

Иенсен покачал головой:

— Не могу обсуждать твое решение. Хочешь отпустить пиратов, которые уничтожили «Искатель» и «Гонец» и по нам тоже стреляли, — ладно!

Но зачем самому лезть в пиратское гнездо? Отправляйся обратно с нами, сам договаривайся с Советом..

— Я ведь не могу бросить заложников.

— А я, получается могу?! Мы все — можем?! — Иенсен в ярости вскочил из кресла. — Неужели мы сами не можем освободить наших ребят?

Пригрози пиратам, что мы выбросим в космос их любимого Джарвиса, если не отпустят пленных! Что мы поджарим их планету лучом с гелиостанции!

— Думаешь, они поверят в такие угрозы?

— Тогда сами спустимся на Клару!

— Вдесятером? И, главное, ты знаешь, куда нам садиться? Где они заложников держат?

— Джарвис скажет! И это нас сейчас десять. А сколько на планете будет — кто знает! Не все же поселенцы — пираты. Пора там и нормальным людям проснуться!

— Вот для этого я и лечу на Клару. Поговорить с людьми. Решить и наши, и их вопросы. Может, и не понадобится то, что ты с Земли заберешь.

Это так, на крайний случай. Как там раньше говорили — последний довод.

А сейчас с ними по хорошему надо поговорить. Без крейсера на орбите.

— Не боишься пиратам систему на четыре дня без крейсера оставлять?

— Гелиостанцию мы разоружили. Без нее пираты кораблям не опасны.

— А если они на «Спасателе» вслед за нами прыгнут и новую станцию захватят. У Крюгера или Хи Дракона.

— Пусть прыгают. Там везде уже карантинные силы. Ничего они больше не захватят.

Командир сел за пульт, развернул схему траектории пиратского корабля.

— Бортинженер-один! — Иенсен искоса посмотрел в сторону Пейшоту.

— Вступаешь в командование «Разведчиком»! Поведешь его к Земле. Я вместе с пилотом-два отправляюсь на Клару!

— Не получится, Курт! Ты входишь в командный состав флота.

— А сам?

— Я тут на положении командированного спеца.

— Как ты не понимаешь?! Я не могу отпустить тебя одного!

— Офицер флота не может добровольно стать заложником.

— Я не офицер флота! — раздался вдруг голос Чана.

Иенсен бросил на гардемарина хмурый взгляд.

— Насколько я знаю, — заскрипел из своего угла Кацонис, — на медицинский персонал какие-либо ограничения не распространяются. Более того, долг врача состоит как раз в оказании помощи нашим заложникам. А также больным колонистам.

— Ладно! Делайте как хотите! — командир отвернулся к пульту. — Я отправлю в Совет особое мнение.

Пилот-колонист Ларри на «Спасателе», то есть «Освободителе», оказался совсем никудышный. Только и мог, что включить автоштурман. Чан это сразу понял, когда заглянул в рубку. Рослые пираты не принимали щуплого гардемарина всерьез и позволяли ему свободно ходить по кораблю. А вот Ларри сумел сообразить, что курсант звездной академии куда лучше его рассчитает путь к планете. До Клары в результате они добрались всего за час.

Дольше рассаживались в катере и примерялись к атмосферному пуску. Визира тут не было, а к маленькому иллюминатору оказалось не протолкнуться. Так что Клару из космоса Чан, можно сказать, не видел, только несколько минут в рубке. Планета действительно была очень похожа на Землю, особенно когда облака скрывали очертанья материков. Впрочем, ночное полушарие Клары без единого огонька было не спутать с пылающей в космической тьме родиной человечества.

Катер приземлился на гладкой продуваемой ветром каменистой равнине, уходящей за горизонт. Рядом с посадочной полосой виднелась лишь пара сборных ангаров. По голубому небу над ними быстро скользили растрепанные белые облака. Солнце, то есть Альсафи, светило совсем по земному, разве что чуть вечерним красноватым светом. Оно стояло почти в зените, однако снаружи оказалось довольно свежо. Чан включил подогрев комбинезона. Понятно, почему колонисты носят толстые куртки. Кацонис предупредил, что большой процент кислорода в воздухе может с непривычки вызвать эффект эйфории, но настроение у Чана было скорее подавленным. Закончив с разгрузкой катера, колонисты расселись по вездеходам. Тулин сел вместе с Джарвисом в первую же машину и укатил вдаль по шоссе. Через пару минут космопорт опустел. К Чану и Кацонису подошел носатый и черноволосый с проседью водитель последнего грузовика.

— Карл! — то ли представился, то ли каркнул он вместо привета.

Открыл люк в кабину и приглашающе махнул рукой, не сказав больше ни слова.

Мимо проносилась всё та же голая равнина, усеянная валунами. Только на втором часу пути дорога запетляла среди невысоких длинных насыпей.

Между ними иногда мелькали клочки сухой травы, скрюченные кустики и деревца.

Проголодавшись, Чан достал из термопакета пару бао с капустой, которые приготовил утром на «Разведчике». Погруженный в раздумья Кацонис безучастно сжевал предложенный пирожок, а водитель Карл покачал головой:

— Я за вас и так кролика получу!

— Кролики? — спросил вдруг, точно проснувшись, Кацонис, — Охотитесь на кроликов?

— С дичью у нас трудно, — рассмеялся водитель. Ему похоже, надоело долгое молчание. — Говорю как бывший акклиматизатор. Мы же тут в основном культурными видами занимались. Естественный биоценоз только начали налаживать. Когда поставки с Земли прекратили, понятно дело, всё погибло. Надо же было гомеостатическую систему создавать, чтобы всё до последнего прижилось. Парки хотя бы удалось спасти. А в диком виде — птиц немного да крысы, на них первых приспособляемость испытывали. На крыс и вправду начали охотиться, да потом запретили. Коты вольные вроде бы появились, решили им дать шанс.

— А кролики?

— С кроликами другая история. У нас ведь народ в основном по личным фермам занят. Пока Земля помогала, у всех примерно на одном уровне было. А тут вышло разделение. Старые хозяйства, где и хозяева опытные, и запасы кой-какие накопили, они выстояли. А новые опустились. Урожай погиб, живность сдохла, машины поломались. Что, спрашивается, делать?

— Делиться, что же еще! — вырвалось у Чана.

— Хо-хо! Нет, я тебя, брат-космач, понимаю. Если, у вас, к примеру, на какой-нибудь научной станции метеорит в склад попадет, нормально, когда с соседней с ними делятся. Сокращают расходы, терпят вместе, пока транспорт не подойдет. А у нас дело немного другое. Я, ладно, готов потерпеть. И жену уговорить попробую. Но дети за что терпеть должны? Почему я со своей семейной фермой должен с одиноким делиться? И не едой там, у нас, слава людям, никто не голодает, а техникой, например. Он свой вездеход по дури сломал, а теперь ему мой в очередь дать! Чтобы я детей через день в школу возил? Но, конечно, сначала у нас Совет, как положено, постановил делиться излишками. Будто они у нас есть!

— Не поделились?

— Почему? Поделились! Только по уму и справедливости. Бен наш, молодец, всё придумал. Хочешь что от других получить — дай другое или отработай, сколько взял. Для начала организовал общественные работы на пользу всей колонии. А для расчета предложил этих самых кроликов. У него, у Бена, кроличье хозяйство было. Так он стал за работу давал по кролику в день. Сначала и правда кроликов — живых там или тушкой, а потом вместо них тикеты стал давать. На тикеты потом можно было не только кроликов, но и другое, что надо получить. И не только у Бена. В общем, все в конце меж собой договорились, что «кролик» — это расчет за день работы.

А спец и два, и три кролика за рабочий день может получить.

— Да это же деньги!

— По разному можно назвать, — Карл вскинул нос. — Мы их кроликами зовем.

— Постойте! — Чан вдруг покраснел. — Так вы решили, что я вам бао как плату давал? Нет, это я так угощаю! Мне просто одному много!

— Тогда извини! — водитель улыбнулся. — Давай и я вас угощу!

Карл достал пакет с лепешками, проложенными кусками жареной рыбы.

— Сами ловите? — вновь поинтересовался Кацонис.

— Ночная рыбалка, — пояснил колонист.

Чан вспомнил, что из-за медленного вращения сутки на Кларе длятся сто с чем-то земных дней, почти половину местного года. Ночь для поселенцев — время трехмесячной темной зимы.

— Где же вы рыбачите?

— На той стороне, в смысле — в другом полушарии. Здесь море мелкое, замерзает. А там у нас островные фермы, Оушен-сити. Так и живём то здесь, то там. Ну, конечно, кому-то надо и здесь ночью в теплицах работать или по технической части, контроль за автоматикой. Раньше все по очереди дежурили, а сейчас добровольцев вербуют на ночную вахту. Им за это дополнительные кролики полагаются. Настоящей темноты у нас теперь мало кто видит.

— Так вы и звезд, выходит, не видите?

Карл открыл, было, рот, но ничего не сказал, промолчал.

Вездеход добрался наконец до обжитых мест. На холмах дружно крутили крыльями ряды ветряков, рядом в защищенных от ветра долинах колосились пшеничные и ячменные поля, попадались и капустные грядки. На лугах вдоль бегущих тут и там серебристых ручьев паслись упитанные коровы, маленькие мохнатые лошадки и животные, похожие на миниатюрных яков, только с буйволиными рогами. Встретился даже старый шерстистый носорог, проводивший машину подслеповатыми глазками. Длинный изогнутый рог на его морде напоминал коготь гигантской птицы. Дорога закончилась у ворот усадьбы, укрывшейся в обширной котловине. Сложенные из обтесанных плит невысокие, но длинные дома окружали с трех сторон парк, где шумел сосновый бор. Четвертой стороной парк выходил на прозрачное до самого дна озеро.

У полуразобранного вертолета рядом с воротами копошились колонисты. Среди них мелькал и голубой комбинезон Космофлота. Подойдя, Чан выяснил, что это один из младших бортинженеров с «Искателя Тринадцать». Бортинженер был не в восторге, что его оторвали его от работы, и даже не потрудился представиться. Он только сказал, что здесь, в Пайн-лейке, кроме него есть еще астрофизик с «Искателя» и связист из экипажа «Гонца». С ними всё в порядке, в отличие от местного оборудования, так что дел им хватает. Скоро занятие нашлось и Кацонису с Чаном. Рыжебородый коренастый хозяин, похожий чем-то на встреченного по пути сюда носорога, предложил доктору подготовить и провести полный медосмотр проживающих в фольварке, а курсанту — помочь с приготовлением ужина.

Кухня, вернее кухонный зал с пышущими жаром плитами и духовыми печами, напоминал заводской цех. Под потолком тут даже ездил настоящий, хотя и маленький мостовой кран. В усадьбе жило человек тридцать — старший мистер Хирн, два его взрослых сына и дочь с семьями, а также работники — ученики и спецы. Большой пищевой комбайн на кухне стоял отключенным и для Чана за главным столом нашлось много работы, тем более, что вскоре все четыре хозяйки собрались вокруг и не отрываясь смотрели за тем, как он готовит из свинины и подходящих приправ кантонское гулу-жоу.

О наступлении вечера можно было догадаться только по наставшей вдруг усталости. Альсафи продолжало стоять в зените. При этом в выделенной Чану и Кацонису комнатушке не затемнялось окно. Не было даже штор.

Спать при ярком свете здесь, похоже, давно стало привычкой. Пришлось смириться с этим, тем более что слипавшиеся глаза не оставляли выбора.

Половину следующего дня Чан провел на кухне, где объяснял хозяйкам один рецепт за другим. Его отпустили только после личного вмешательства Хирна-старшего. Для Чана это был первый спокойный день после трех суток непрерывного нервного напряжения. И теперь он впервые смог внутренне расслабиться. Спокойно медитировал над хрустальной водой в тени сосен, кормил с ладони рыжих белок, шуршавших коготками по чешуйкам желтым стволов. Отдохнув, пошел гулять вдоль озера. С противоположного берега открывался вид на залитый янтарным светом сосновый бор. Высокие красивые деревья почти заслоняли собой постройки усадьбы. Чан внезапно понял, каким может быть простор, и ощутил в этот момент настоящий шок.

Не только потому, что провел последние дни в тесных корабельных отсеках и очутился вдруг под открытым небом. Всю свою короткую жизнь Чан прожил в плотно застроенных городах, среди предельно функциональных индустриальных и аграрных зон. Конечно, и на Земле было немало мест, где сохранился природный ландшафт, — от арктических заповедников на законсервированных осколках ледников до уцелевших экваториальных лесов. Но и там, во время экскурсий, не удавалось забыть о теснящихся вокруг миллиардах людей. Не случайно многие так рвались на Марс или Титан — за ощущением утерянной связи с природой. Пусть и мертвой. А здесь вокруг неоглядно простиралась целая планета, которая только просыпалась, разбуженная из своего безжизненного сна.

Вечером Чану удалось переговорить с заложниками. Сами себя, впрочем, они таковыми не считали (Кацонис по этому поводу потом буркнул что-то медицинско-непонятное, вроде «Стокгольмский синдром»). Случившееся с ними они воспринимали как что-то вроде аварии и были благодарны колонистам, что те спасли их и приютили на своей планете. Когда Чан говорил, что земные корабли стали жертвами нападения, ему терпеливо объясняли, почему у колонистов не было другого выхода. На слова, что их насильно удерживают — смеялись. Кто удерживает? Хочешь — иди в любую сторону! До соседнего фольварка — тридцать километров, а до Мейнленд-сити — все сто пятьдесят. Но можно и съездить на попутке, если готов на следующий день дополнительно отработать за такую экскурсию. Гораздо охотней ребята с «Искателя» рассказывали Чану о своей экспедиции к белому гиганту Тубану и его новооткрытому спутнику-карлику. Остальным обитателям Пайн-лейка эти истории, похоже, успели изрядно надоесть, а курсант слушал с живым интересом. Слушал о местах, откуда свет дойдет до Земли только через триста лет, откуда уже виден впереди «край мира» — темное беззвездное пространство между нашим и соседним галактическим рукавом.

Перепрыгнуть через этот океан пустоты в следующий рукав сможет только «Феникс».

Наутро Пайн-лейк напоминал растревоженный муравейник. Население усадьбы осаждало выкаченные из ангаров воздушные машины — две легкие авиетки, большой грузовой винтокрыл и так, кажется, до конца и не собранный вертолет. Колонисты, которых Чан спрашивал, отвечали только, что передан экстренный вызов на общий сбор. В истории колонии, по их словам, было всего несколько таких случаев. Последний — когда Бен Джарвис объявил Клару независимой республикой и был избран новым председателем Планетарного Совета. Чтобы успеть доставить всех на место, пришлось задействовать все воздушные суда. Земляне, включая и Чана с Кацонисом, погрузились в вертолет. Полет не занял много времени, что только и можно было сказать в его пользу. Разноцветные аккуратные здания Мейнленд-сити выглядели игрушечными на фоне встающих вокруг голых скал, лишь в некоторых местах можно было заметить островки зелени. Городок казался слишком маленьким для толп заполнивших его поселенцев. Выставленные из столовых и закусочных столики кое-где целиком заполняли неширокие улочки, так что углы грозящих улететь с ветром скатертей били по ногам прохожих.

Обойдя за полчаса весь город, Чан решил сходить к большой еловой роще, виднеющейся на окраине Мейнленд-сити. Попав из яркого дневного света в плотный холодный сумрак под сводами тяжелых игольчатых лап, он не сразу понял, что очутился на кладбище. Это было первое кладбище, которое Чан видел в своей жизни, не считая, конечно, мемориалов героям прошлых эпох. Здесь всё было по-другому. Безлюдье, тишина, замшелые, засыпанные высохшей хвоей валуны с начертанными на них именами. Некоторые из них оказались знакомыми. О жертвенном подвиге этого летчика сообщали несколько лет назад, рядом лежал один из основателей колонии. А еще Чан встречал имена известных писателей, живописцев, композиторов — Клара со своим крошечным населением удивляла количеством вышедших оттуда мастеров творчества. Подавляющая часть имен на могилах Чану ничего не говорила, но он понимал, что лежащие здесь люди — самое крепкое, что связывает ныне живущих кларян с их миром, с их планетой.

Когда Чан вернулся обратно в город, все уже шли к открытому амфитеатру, вырубленному в горном склоне. Чан испугался, что придется сидеть прямо на каменных скамьях, но при входе всем выдавали толстые подушки с самоподогревом. Неплохо было бы еще и натянуть сверху что-то вроде тента — Альсафи стояло прямо над головой. Наконец, расселись тесными рядами все десять тысяч кларян — мужчины, женщины, пожилые, зрелые люди, молодые и подростки. Маленькие дети, как разузнал Чан, во время таких собраний играли с воспитателями в помещениях Планетарного Совета.

Землянам выделили места на самом верху, откуда открывался вид на острые крыши и башенки Мейнленд-сити и на бегущее за ними белыми барашками беспокойное море.

У трибуны внизу амфитеатра появился председатель собрания — седобородый старик, как понял Чан, старейший житель колонии. Он говорил с трудом, еле слышно, объясняя причину общего сбора колонистов. Между Кларой и Землей возник конфликт по поводу гелиостанции у Альсафи. После столкновений в космосе обе стороны согласились начать мирные переговоры. Для начала председатель предложил выслушать представителя Земли и уступил трибуну Тулину.

— Граждане Земли! — пронесся в звонкой тишине голос комиссара. — Да, вы все граждане Земли, хотя много лет живете на Кларе, а некоторые и родились здесь. Но Земля, далекая от вас, по-прежнему ваша родина, вы по-прежнему часть человечества! Тысячелетия люди шли к созданию на Земле справедливого коммунистического общества. Сейчас торжество коммунизма приобретает поистине галактические масштабы. Но на нашем историческом пути были и будут не одни только победы. То, что случилось здесь, на Кларе, это одно из самых тяжелых поражений человечества.

В воздухе возник легкий еще гул недовольства, но Тулин продолжал свою речь, постепенно повышая голос:

— Мы, руководство Земли, виноваты в том, что проглядели социальную катастрофу. Как мне ни горько говорить, Клара, наш форпост во Вселенной, отброшена в своем общественном развитии на столетия назад. Здесь с подачи новой планетарной администрации утвердились товарно-денежные отношения, эксплуатация человека человеком. Будем называть вещи своими именами — коммунизм на вашей планете уничтожен! Возродить его в данных условиях будет не просто. Ближайшую перспективу вижу в переходе от индивидуальных к коллективным хозяйствам с плановой экономикой. В этом случае Мировой Совет готов оказать Кларе необходимую помощь.

— Это значит, вы там у себя на Земле знаете, что нам лучше?! — выкрикнул с места один из поселенцев. — А мы, значит, должны делать, что нам скажут! Не выйдет! Мы теперь сами себе хозяева!

— Хозяева?! — гневно повторил Тулин. — Хозяйчики! А ведь с чего началось?! С того, что объявили своей собственностью планету и даже звезду.

Как частная собственность противоположна коммунизму, так и ваше мелкое хозяйничанье на Кларе противоположно тому пути, по которому идет галактическое человечество!

Комиссар продолжал говорить — горячо, ярко, сильно, но Чан вдруг почувствовал, что Тулин проиграл, что ему не переубедить собравшихся здесь крепких, уверенных в себе людей. Они для себя уже всё решили и слушают такие правильные, но не доходящие до них слова землянина исключительно из терпеливой вежливости.

Тулин замолчал, видимо, сам всё поняв.

Председательствующий попросил уточнить, что конкретно предлагает представитель Земли.

— Первое: безусловное освобождение экипажей кораблей, ставших жертвами пиратских нападений. Второе: разоружение и роспуск всех незаконных формирований на Кларе. Третье, отстранение от власти нынешней администрации колонии. Четвертое, расследование преступной деятельности ее руководителей. Пятое, формирование новой администрации Клары из уполномоченных Мирового Совета с участием выборных представителей поселенцев. Такие наши требования! — отчеканил Тулин.

Ответом было гробовое молчание.

Затем с одной из нижних скамей поднялся кряжистый колонист, в котором Чан узнал Хирна-старшего:

— В случае принятия этих требований Земля гарантирует Кларе поставки в прежнем, полном объеме?

— Нет! — холодно ответил Тулин. — Мы можем гарантировать тот уровень обеспечения, который имеют жители Земли и космических поселений.

Сейчас трудные времена, материальных фондов не хватает. И после месячного перерыва в транзите через систему Альсафи и потери здесь двух современных кораблей положение, поверьте, лучше не стало.

Больше вопросов не было и Тулин спустился с трибуны. В тишине звонко простучали его шаги по каменным ступенькам Председатель предложил голосовать — принимать или нет требования Земли?

Снова поднялся старый Хирн. Он сказал, что хочет сделать заявление от имени фракции меньшинства в Планетарном Совете.

— Меньшинство настаивает на том, чтобы голосовать раздельно по каждому пункту. Мы призываем освободить пленных землян и распустить Звездную милицию. Незачем она, мы ни с кем воевать не собираемся, а за порядком пусть дружинники из усадеб следят. Планетисполкому предлагаю выразить недоверие за то, что в космос полезли, землян тронули. Перед Землей извиниться, что так вышло. Пусть их представитель у нас сидит, не помешает.

Когда Хирн закончил и сел на свое место, с другой стороны полукруга скамеек встал Бен Джарвис и коротко сказал.

— Фракция большинства не возражает против голосования по пунктам.

Пять раз председатель зачитывал требование Земли и спрашивал, объявляя голосования, кто согласен с этим и кто нет. Только по вопросу освобождения пленных голосовавших «за» оказалось больше половины. Во всех остальных случаях подавляющая часть колонистов поднимали руки против.

К верхним скамьям, на которых сидели земляне, поднялся бледный и сильно исхудавший за последние дни Тулин. Вымученно улыбнулся:

— Ну, всё, ребята, завтра домой!

Доктор Кацонис заботливо поправил самодельную занавеску, которая заслоняла спящего Чана от бьющего в окно света Альсафи, и прошептал:

— Пусть поспит!

Сидевший на своей неразобраной постели Тулин, кажется, был с этим не согласен, но ответил также негромко:

— Может, всё-таки разбудим? Как сказано древними, трое составляют коллегию!

— А где двое собраны во имя мое, там и я посреди них...

— В источнике двое или трое.

Кацонис зацокал языком:

— Вот не ожидал встретить знатока евангельских текстов! Но давай не будем переносить на молодого человека часть нашей ответственности. Если так нужен третий, пригласи командира «Искателя» или «Гонца».

— Они слишком долго пробыли здесь и не способны к объективному анализу. Колонисты оказались слишком убедительны. А мы отвыкли от контрпропаганды. Это одна из причин, почему я настаиваю на полном карантине.

Доктор покачал головой:

— Выглядит как капитуляция. А если всё же поискать союзников? Я беседовал с Хирном. Старшины фольварков, в принципе, согласны на коллективизацию. Правда, настаивают, что решающий голос будет у тех, кто внесет крупный вклад в общий фонд. Малоимущие могут стать только младшими работниками. Пусть, дескать, делают, что им скажут...

— Кулацкие колхозы! — отрезал Тулин. — Не нужны нам такие попутчики. Устроили у себя парламент, фракционеры! По мне, так лучше честные бунтари, чем такая правая оппозиция.

— А как Совет отнесётся к обходной трассе вокруг Альсафи? Это две новых гелиостанции минимум!

— Выбора нет. Только полный карантин, пока зараза не расползлась.

Знаешь, уже семеро с «Искателя» заявили, что хотят тут остаться... Невест себе нашли, женихов.

— Так у них же нет лимитов по демографии. Да и вообще ограничений здесь мало. И дети в семьях остаются, а не в интернатах.

— Василиос! И ты туда же! У них дети в семьях наследуют частную собственность на средства производства! Это же система репродукции социального неравенства!

— Я понимаю. Ты видишь в колонии гангренозный палец, который нужно поскорее отсечь, чтобы спасти остальной организм... Но мало бороться с последствиями болезни, надо выяснить ее причины. Ведь тут, Надир, были лучшие из лучших!

Тулин тяжело вздохнул:

— Да, думать и думать. Не сегодня — завтра у нас будет «Феникс». Значит, вместо одной подходящей под колонизацию планеты появятся десятки, сотни, тысячи. А если в каждой удаленном от Земли сообществе будут проявляться такие симптомы? Может, вместо того, чтобы идти в космос, нам сначала надо вглубь человека заглянуть, разобраться с тем, что мы в себе из прошлого тащим. Наверное, хорошо, что сейчас и здесь это случилось. Как предупреждение. Не на сотне планет. Прямо мистика какая-то! Помнишь сказку, где человек, убив дракона и заняв его место, сам становится драконом. Может, не случайно, что в созвездии Дракона всё произошло.

— Брось, Надир, подумаешь, совпадение...

— Ладно, не будем... Ну так что, согласен со мной? Карантин?

— Постой... Ведь целую планету приговариваем.

— Они сами себя приговорили... И альтернатива у карантина одна — принудительная санация социума!

— Коммунизм на штыках? Насильно сделать коммунаром невозможно!

— Думаешь, все в Совете с тобой согласятся? Спросят — а дети? Разве родители имеют право воспитывать их в частнособственнической атмосфере? Представляешь, что будет, если мы детей отсюда начнем на Землю в интернаты силой забирать?

— А их родителей, за сопротивление — в изоляторы... Нет, это еще хуже. Это просто какая-то дискредитация коммунизма будет.

— Тогда давай, решай быстрее, «Разведчик» уже вот-вот появится в системе.

— Не терплю принципа меньшего зла! Но раз так стоит вопрос... Вводим полный карантин системы Альсафи!

Поеживаясь, Чан расхаживал по скалистому гребню над неглубокой расщелиной, где в ожидании эвакуации укрылись от пронизывающего сырого ветра земляне. Можно было бы спуститься к ним, посидеть на раскладном стуле и даже выпить горячего чая из термоса, но ему хотелось насмотреться напоследок на покидаемую планету. В отдалении стояло несколько вездеходов звездной милиции, около них прогуливались привычные к ветреной погоде колонисты с ручными лазерами за плечами. Внизу с шуршанием набегали на берег морские волны. Позади поднимались гряда за грядой каменистые холмы, поросшие мхом и колючим кедровым стлаником.

На гребень с трудом забрался доктор Кацонис. Встал рядом, ссутулясь, засунув руки в карманы плаща, позаимствованного у кого-то из поселенцев.

Следом появился и нервно оживленный Тулин:

— «Разведчик Семь» и «Миротворец один» выходят на планетарную орбиту. «Разведчик» уже выслал за нами десантный бот.

— Почему вдобавок к крейсеру линкор? — обеспокоено спросил Кацонис.

— Наверное, на Земле решили подстраховаться. Или что разместить пятьдесят человек на одном корабле будет некомфортно.

— Так взяли бы пассажирский лайнер. Поселенцы воспримут «Миротворца» как угрозу!

— Василиос, успокойся! Вон наши, уже летят!

Из-за горизонта появилась, пересекая небо, тонкая белая полоса. Она вытягивалась, изгибаясь дугой, по направлению к суше, скрылась на несколько секунд за одиноким облаком, появилась с другой стороны. Уже можно было различить впереди этой беззвучно ползущей по небу пушистой белой нити сверкающий металлическим блеском наконечник. Только через несколько минут донесся далекий пронзительный свист идущего на посадку аппарата. Похожий на огромного бело-синего кита десантный бот приводнился в нескольких сот метрах от берега, поплыл над морем, выбрасывая вокруг фонтаны брызг, а затем лихо выскочил на мелководье. Прежде чем замолкли ревущие басом моторы, на галечный пляж с мягким стуком упала откинутая аппарель.

Земляне неторопливо шли к ожидавшему их космическому судну. Навстречу им из черного зева трюма выдвинулись и поползли по аппарели несколько самоходных контейнеров. Было видно, как к ним подошел Бен Джарвис и спросил что-то у Иенсена, вышедшего следом на берег.

— А это еще что такое? — также поинтересовался Кацонис, который шел, приотстав, рядом с Тулиным — Плата за заложников, что Джарвису обещал.

— Так ведь их без выкупа отпускают.

— Не хотят выкупа, получат в подарок. Как там у древних: бойтесь данайцев, дары приносящих!

— Каким ты хочешь их троянских конем одарить?

Тулин задержал Кацониса за рукав и, наклонившись, прошептал в ухо:

— Зубами дракона! Сейчас им Курт устроит наглядную демонстрацию...

Доктор пристально вгляделся, заслонясь рукой, как козырьком от солнца. Контейнер, доползший до берега первым, пришел в движение, разложившись в решетчатую конструкцию сложной формы.

— Механозародыш?

— Василиос, зачем такая одноразовая штука, когда в те же размеры можно поместить автоматический универсальный завод? Изготавливает на месте готовую продукцию из подножного материала.

— А, фаббер! Слышать слышал, но не знал, что у нас есть действующие образцы.

— Скажу по секрету, на каждом исследовательской корабле давно имеется такая штука. На крайний случай, вроде аварийной посадки на планетоид. Ну, а эти взяли со складов Космофлота.

Пока земляне, следуя указаниям Иенсена, один за другим забирались в бот, фаббер работал с напряженным гудением. Вверх вылетали струи дыма, за прорезью решеток вспыхивало ослепительное пламя, бросая на берег длинные тени. Собравшиеся вокруг колонисты с интересом ожидали результата. Наконец, пламя утихло, решетки со щелканьем разошлись и сложились обратно в контейнер. Колонисты испуганно отшатнулись назад, срывая с плеч лазеры. Один лишь Джарвис остался на месте, сохраняя на лице широкую, может только чуть напряженную улыбку. Перед ним в клубах пара выпрямлялся металлический колосс — универсальный горный кибер-излучатель на шагающем шасси. Кибер тронулся с места, перебирая по-паучьи суставчатые конечности, осторожно обошел Джарвиса и занял позицию на ближайшем пригорке, поворачивая то в одну, то в другую сторону полусферической башенкой с мощным лазером. Джарвис отдал короткую команду. Часть колонистов отошла и залегли за невысокой грядой, другие повели контейнеры с фабберами к вездеходам.

— Он только излучатели может делать? — спросил Кацонис.

— Да нет, что ты! Он любую вещь откопирует с электронной модели. А в базе у него — полная номенклатура передовой исследовательской станции.

— Колонисты от такого не откажутся.

— Надеюсь, что нет!

Кацонис нахмурился:

— Почему ты назвал фабберы зубами дракона? Они что-то не то будут штамповать?

— Нет! То, что нужно! Очень ценный агрегат! — развел руками Тулин и неожиданно недобро улыбнулся. — Только у этих хозяйчиков другое понятие о ценности. В колонии и так уже началось социальное расслоение, а эти вещицы запустят взрывной процесс... Колонисты ведь теперь не коммунары, а собственники! Для них это — источник богатства! Фабберы, к тому же, изготовляют не полноценные вещи, а копии. Этими копиями можно пользоваться какое-то время, но они быстро ломаются и нужно делать новые. Постоянный спрос, неоскудевающий доход для владельцев. Собственно, при позднем капитализме промышленность так и работала — выпускала продукция с предельно коротким сроком службы. Скоро тут проявятся все прелести эксплуататорского общества — и сверхбогатство, и сверхнищета. Этот мир сгниет сверху донизу. Так что скоро они не то что в космос летать не будут, они сами на четвереньки встанут, глотки друг другу рвать начнут. И вот когда лет через двадцать мы сюда вернемся, люди увидят, чем такие социальные выверты кончаются. Это будет всем урок. Прививка от чумы собственничества.

— Ты говоришь страшные вещи, товарищ Тулин!

— Или так, или силовая рекоммунизация колонии!

Кацонис не успел ответить. К ним подходил довольный Джарвис:

— Не коммунизация, а деколонизация! Мы не колония, а республика! И спасибо за прототипирователи, пригодятся. Готов их считать предварительной оплатой за транзит через систему земных кораблей. Ну, скажем, на ближайший год.

— Никаких земных кораблей здесь больше не будет! — жестко ответил Тулин. — Мировой Совет полностью запрещает любые контакты с Кларой.

Вы остаетесь здесь одни. Живите дальше, как хотите. Мешать не будем, но и помогать — тоже.

Джарвис перестал улыбаться:

— Значит, железный занавес? Только это не вы нас в системе закрываете, вы сами от нас закрываетесь! Прощай!

— Прощай! — кивнул Тулин и прошептал в спину. — Каков наглец!

В бот залезали последние эвакуанты. Тулин с Кацонисом, стоя на аппарели, поджидали Чана, который набирал в карманы сувениры — гальку с чужой планеты.

— Странно, тут звезды и днем видно? — спросил вдруг Кацонис, показывая на яркую точку, будто просверленную в небе.

— Нет здесь таких ярких, — пробормотал Тулин, — неужели и вправду сверхновая где-то неподалеку...

Колонисты тоже заметили необычное явление, дружно задрав головы.

— Всем срочно в бот! — послышался голос Иенсена.

— В чём дело, Курт? — быстро спросил Тулин. — Ты в курсе, что там вверху происходит?

— Только что было сообщение от Луанга. Он выслал к «Спасателю» абордажные катера. Пираты открыли по ним огонь, потом вступили в бой с «Миротворцем». Была дуэль на излучателях. Линкор не смог достать «Спасатель», тот хорошо маневрировал. И тогда Луанг дал приказ о ракетном залпе. «Спасатель» успел отправить радиограмму на планету, потом у него взорвался реактор...

Со стороны колонистов донесся крик:

— Они убили Ларри!

И почти сразу часть аппарели исчезла в брызнувшем в глаза жидком солнце.

— Все на борт! — рыкнул Иенсен, исчезая в люке.

С грохотом взорвался один из стоявших вдалеке вездеходов. Остальные стремительно отъехали назад, скрывшись в распадке. Земной кибер перенес луч на залегшую за песчаной насыпью пехоту колонистов, не давая им поднять головы. Кларяне пробовали стрелять наугад из ручных лазеров, но били мимо цели.

— Всем держаться! Взлетаем!

Под днищем заработали дюзы. Бот закачался, поднимаясь в облаке водяной пыли. Кацонис стоял уже в люке, но Тулин и Чан оставались снаружи, вцепившись в поручни. Внезапно Чан увидел, как на берегу из-за пригорка выехал вездеход, превращенный в самоходную артиллерийскую установку.

В кузове стоял тяжелый акустический деструктор, обычно применяемый для разрушения валунов и каменных глыб. Кибер выстрелил в самоходку, но поднятая ботом водяная взвесь ослабила лазерный луч. Он лишь выжег темную полосу на броне вездехода. А вот акустическая пушка, бесполезная на безатмосферных планетах, здесь сработала на все сто. С гулким хлопком кибер разлетелся на куски, только подлетела вверх судорожно дергающая паучья ножка. Второй выстрел самоходки пришелся по отходящему от берега боту. Чану показалось, что ему оторвало обе руки, намертво сжавшие поручень. Аппарат дернулся, заваливаясь набок. Чан сообразил, что рядом нет Тулина. Он огляделся и увидел, что комиссар свалился и повис, зацепившись за обломок аппарели. Еле разжав онемевшие пальцы, Чан бросился к Тулину, дотянулся, поволок наверх...

Самоходка ударила еще раз, и всё вдруг погрузилось в ослепляющий мрак.

Чан успел подумать с обидой:

— Неужели?! А как же...

— После всего случившегося мы не можем просто улететь! — пробивался сквозь полусон чей-то резкий крик. — Теперь они уже не смогут прикрыться заложниками! Я начал подготовку к бомбардировке и десантной операции!

— Товарищ Луанг! Я отстраняю вас от командования эскадрой! Передайте полномочия товарищу Иенсену!

Чан улыбнулся, не открывая глаз. Надо же, второй раз подряд снятся такие фантастические сны. Сначала путешествие в далекое прошлое, теперь участие в настоящем сражении. Только вот путаница. Невидимый командующий говорит голосом доктора Кацониса.

— А, очнулся! — сказал тот же дребезжащий голос. — Крепко же ты сделан! Камешки в карманах — в пыль, а сам жив и относительно здоров.

Лежи, лежи!

Значит, это был не сон!

Он распахнул глаза. Это место ему было знакомо — лазарет «Разведчика». Рядом с койкой сидел Кацонис, на этот раз — без своей смешной курточки. На коротком рукаве форменной рубашки алела звезда Мирового Совета комиссаров, такая же, как была у Тулина.

— Товарищ Тулин?

Кацонис покачал головой:

— Погиб! Сразу. Ты ничего не мог сделать.

Чан отвернулся, чтобы доктор не видел его слез.

Впрочем, Кацонису было не до переживаний контуженного кадета.

— Курт! — вызвал он на связь командира крейсера. — Вы слышали разговор с Луангом? Приступайте к командованию!

— Готовить отход из системы?

— Готовьте! Но пока не спешите...

— Василиос, вы что-то задумали?

— Адмирал был прав. Мы не можем сейчас просто уйти, когда погибли и наши, и их люди...

— Так покидаем систему или нет?

— Послушайте, Курт! У меня был разговор с Надиром буквально за несколько минут до его гибели. Он сказал, что у нас только два возможных варианта действий: или уйти, полностью изолировав колонию, или заставить ее силой вернуться к коммунизму. Но есть и третий путь!

— Так вот, — продолжал Кацонис, — это уже было в истории. Как же оно точно называлось тогда? Да, мирное сосуществование! Мы можем основать на Кларе еще одну, свою колонию и наглядно показать преимущества коммунизма!

— Василиос! — устало ответил Иенсен. — Я признаю решение об изоляции системы Альсафи, которое было вынесено двумя членами Совета, включая покойного Тулина. Отменить это решение голосом одного комиссара нельзя. Я должен эвакуировать отсюда всех землян, после чего система будет закрыта на карантин. Когда вернетесь на Землю, поставьте перед Советом вопрос о коммунистической колонии.

— Боюсь, к тому времени он будет уже не актуальным.

— Тогда мне нечем помочь...

— Никто не может мне запретить остаться на Кларе и основать колонию в собственном лице — Запретить не могу, но, Василиос, ты что это, серьезно? Хочешь доказать в одиночку правоту коммунизма? Думаешь, у тебя получится лучше, чем у Надира?

— Я учту его ошибки. И главная из них — что правы всегда и во всём по определению только мы. И точка! А, может, перед нами не патология, а симптомы развития? Некрасивые, как прыщи на юношеском лице, но неизбежные для дальнейшего роста. Да, сейчас Клара отступает назад в общественном развитии, но возможно потом пойдет вперед по новому, наилучшему для нее пути. Почему недопустима многовариантность коммунизма?

Не исключаю, что в будущем на разных планетах будут разные его формы.

Возможно, что и на Земле был бы другой коммунизм, если бы не потребовалась крайняя централизация после катастрофы двадцать первого века. Вот Надир хотел посеять здесь зубы дракона. Чтобы, так сказать, понадежней совратить уже совершивших грехопадение колонистов. Но ведь в первоисточнике, в изначальном греческом мифе, из тех же зубов дракона выросли не только безжалостные воины, но и строители великих Фив!

— Ты много от меня требуешь, Василиос! Можешь отправляться на планету, но вряд ли Мировой Совет пересмотрит решение по изоляции системы Альсафи. Ты, скорее всего, останешься на Кларе навсегда. Без всякой связи с Землей! — помолчав, командир добавил. — А, знаешь, я бы с тобой остался...

— Ну, может, кто и останется.

Планетолет «Пионер» разгонялся над метано-аммиачными облаками Инессы. Чан полюбовался в визир многоцветьем ураганов и штормов, бушующих на газовом гиганте. Дюбуа говорила, что Инессой, то есть, по-латыни, «Бурной», планету назвали именно за неспокойную атмосферу. Ну а Клара, то есть «Светлая», получила свое имя за белую облачность. Кацонис, впрочем, утверждал, что Денисов, первым исследовавший систему Альсафи, назвал открытые им планеты в честь исторических деятельниц революционного движения.

Инесса сейчас интересовала Чана не столько загадкой своего имени и не красотами атмосферных явлений, а, прежде всего, тем, что подходила для гравитационного маневра, сокращающего время полета. Постройка «Пионера» потребовала напряженной работы всех фабберов, имевшихся в колонии, но двигатели корабля нельзя было назвать совершенными. Поэтому, чтобы разгоняться до больших скоростей, Чану приходилось использовать всё своё штурманское мастерство. «Пионер» ходил в основном на периферию, в пояс астероидов, где работали автоматические рудосборные и перерабатывающие комплексы. Добытые на астероидах редкие металлы были нужны прежде всего для фабберов, чтобы улучшить качество их работы. Корабельные трюмы заполняли слитки молибдена, вольфрама, скандия, осмия, циркония, ниобия и тантала. Сейчас Клара была повернута к планетолету темной стороной, но даже на расстоянии в почти миллиард километров Чан смог разглядеть в увеличитель визира огонек нового дома. В Геополисе была сейчас ночь, но, в отличие от других поселений, геополиты с наступлением трехмесячной темной зимы не покидали его и не перебирались на светлую сторону — в океаническое полушарие.

Им пришлось начинать на пустом месте, почти всё беря в заем у соседей, но сейчас они не только расплатились с долгами, но и вошли в число сильнейших кланов Клары. Около Геополиса были высажены, как положено, деревья, засеяны делянки, разбиты теплицы, но основу благосостояния поселения землян составляло техническое обслуживание остальной колонии. Геополис был главным заводом и ремонтной базой планеты. Теперь в каждом фольварке знали, к кому обращаться при поломке вездехода или неисправности в энергосистеме. Большая часть оборудования в Геополисе (в том числе пресловутые фабберы) считались общей собственностью всех жителей Клары, которую геополиты взяли в аренду. От лица планетарного правительства с Геополисом заключались соглашения на наиболее масштабные проекты, вроде космических разработок или строительства орбитальной гелиостанции. Со станцией, правда, пока не получалось. Решили временно ограничиться орбитальным отражателем для ночного освещения вместо отсутствующей у Клары луны.

Новое поселение стало культурным и образовательным центром планеты. Если музей в Мейнленд-сити был посвящен в основном истории колонии, в Геополисе колонисты могли узнать всё о Земле. Посмотреть и даже кое-где попробовать, например у Чана в его китайском ресторанчике. Школа, устроенная землянами, пользовалась популярностью у детей колонистов.

Многие из них, когда родители уезжали на ночь в другое полушарие, оставались здесь в интернате. Чан не случайно спешил в этот раз, он надеялся успеть провести для своих учеников практические занятия по астрономии.

Юные кларяне смотрели теперь на звезды!

Чан бросил взгляд на галактический юг, находя в рисунке старых созвездий желтую точку Солнца. Уже пять лет оттуда не было никаких вестей.

Можно было бы попытаться перехватить далекий радиосигнал. Но в нем были бы сведениях о событиях, произошедших за четырнадцать лет до того, как Чан отправился в свой затянувшийся учебный рейс. Интересно, что нового на Земле? Вступил ли в строй «Феникс», на котором Чан так мечтал оказаться? Совершен ли полёт к Большому Магелланову Облаку? Светлая туманность Облака лежала в том же направлении, что и Солнце. Может быть в этот миг оттуда уже смотрят сюда глаза людей!

Сколько им еще ждать возвращения земных кораблей? Неужели двадцать лет, как сказал Тулин, считавший, что за этот срок колонисты встанут на четвереньки? Наверное, раньше Клара сама отправит к Солнцу свои звездолеты. А если на их пути встанут карантинные заслоны? Тогда останется одно — строить свой «Феникс» и лететь к Магелланову Облаку. И если там, за пределами нашей Галактики, они встретят землян, колонисты Клары будут для них равными и достойными уважения соратниками, а не отверженными изгоями.

E-mail для связи — runagaterampant@yandex.ru

Главный редактор — Ия Корецкая

Технический редактор — Евгений Кондаков

Иллюстрации — Алан Гриффит

Корректура — Юлия Лиморенко

Дизайн обложки — starbereg

БУДУЩЕЕ БЛИЗКО

РАСПРОСТРАНЕНИЕ — СВОБОДНОЕ

ТИРАЖ — НЕОГРАНИЧЕННЫЙ

АВТОРСКИЕ ПРАВА? — НЕТ, НЕ СЛЫШАЛИ

Content

Кондаков Евгений и др Буйный бродяга 2015, специальный выпуск

Предисловие

Конкурс

Алексей Жемчужников Потерянный рай

Эдуард Шауров Пять копеек

М.Г. Сергунька

Александр Рубер День на экваторе

Дмитрий Никитин Зубы дракона