Фридрих Евсеевич Незнанский

Профессиональный свидетель

Пролог

Не надо расходиться, господа, — кто знает, будет ли когда-нибудь еще так хорошо, как сегодня!

Адмирал Колчак

Жадность — один из вернейших признаков того, что человек глубоко несчастен.

Франц Кафка

«…Попробуйте перезвонить позднее. Билайн».

— Не работает! — Выслушав в очередной раз, что «вызываемый абонент в данный момент недоступен или находится вне зоны действия сети», китаец сунул сотовый телефон в специальный кармашек, предусмотренный для аппарата на комбинезоне для рыбной ловли.

— Так вот и не надо, уважаемый, — усмехнулся в ответ его собеседник. — Смею напомнить, что сами же, между прочим, настаивали на конфиденциальной беседе. Верно я говорю?

Китаец вежливо покивал.

— Ага! Так вот вам высшее проявление конфиденциальности — даже телефон нам не помешает и не повредит, выключили б вы его вообще, что ли… Да что же это такое?! Опять у вас клюет. И вы опять его отпустите?!

— Конечно. — Китаец осторожно снял с крючка скромную — всего килограмма на три — с одуревшими глазами рыбину и вышвырнул за борт.

Его партнер по рыбной ловле даже за голову схватился.

Неширокую в этом месте Ангару с обеих сторон вплотную обступала голубоватая в вечерних сумерках тайга. Самозабвенно стонали комары. Большую лодку чуть-чуть покачивало на мерных волнах, в мутной воде серебрились толстые спины спешащих на нерест лососей, прочерчивая видимую траекторию.

Два спутника иноземца — референты, они же по совместительству телохранители, похожие друг на друга, как братья, невысокие, крепкие, внимательные, в это время ужинали на заимке — маленьком охотничьем домике — вместе с людьми хозяина лодки. Но регулярно, раз в десять минут, выходили на берег справиться: не нужны ли их услуги патрону? Отнюдь. Патрону услуги не требовались. Хладнокровный азиат, попивая шотландское виски, вел негромкую и неспешную беседу с хозяином лодки. У хозяина между тем упорно не клевало.

— Я начинаю подозревать, что под водой сидит аквалангист и нарочно цепляет рыбу мне на крючок, — с почти незаметным акцентом, но слишком старательно выговаривая слова, заметил китаец. — Вы пытаетесь отвлечь мое внимание, чтобы подчинить меня своей воле? Это коварно. И, знаете, очень по-европейски.

— Если думаете, что там кто-то есть, забрасывайте осторожней, чтобы не порвать ему плавки.

— Ха-ха-ха. Вы, наверное, слишком много смотрите дешевых американских комедий. — Китаец отпустил очередную добычу. — Но что бы вы ни говорили, до того как заключать контракт, я хотел бы выяснить все юридические аспекты. Какие могут быть в этом деле, как у вас говорят… подводные камни? Или течения? Или… забыл слово. Ай! — сказал он вдруг, и в этом вот «ай» было уже что-то совершенно не китайское, не азиатское, не хладнокровное…

— Уважаемый Вонг Линь Имоу, — укоризненно покачал головой хозяин лодки. — Конечно, понятно, что крупные инвестиции в горнодобывающую промышленность в нашей области — это не копеечная сделка. Выяснять аспекты, само собой, надо, но быстро и тихо, потому что, поднимая шум, вы раздразните наших жадных коррумпированных чиновников, которые станут нарочно создавать препоны, вымогая взятки.

Китаец поплотнее закутался в теплую куртку — несмотря на весьма теплый вечер, он откровенно мерз, и виски не помогало. Затем, сложив молитвенно руки и закатив глаза, нараспев произнес:

Нельзя жить в этом мире, бездействуя.

Должно действовать, зная,

Что лишь сочетание судьбы и деяния приносит успех.

Тот, кто действует с этим сознанием,

Не падает духом при неудаче и не радуется успеху.

Хозяин лодки лихо выдернул пустую удочку, плюнул и забросил снова.

— Позвольте, я в ответ тоже процитирую из ваших классиков:

Люди полагают, что, размышляя над сложными делами,

они могут разобраться с ними.

Но не тут-то было!

Когда они задумываются над чем-нибудь,

у них появляются ложные мысли.

— Здесь Конфуций вступает в спор с Лао-цзы, — оформил свои слова хозяин лодки. — Правильно?

— Правильно, — легко согласился китаец. — Но там речь о познании себя и истины, а не о бизнесе, тем более бизнесе с русскими. Тихо ничего узнать не получится, я хочу встретиться с главным официальным лицом. А его телефон молчит. Между тем, кто, как не он, способен объяснить, что будет, когда зимой, по вашим обычаям, коммунальным службам не хватит топлива? Еще нужно поговорить с наиболее рьяными «зелеными». Вдруг они задумали диверсию или собираются мутить население? Вдруг на следующих мэрских выборах победит какой-нибудь особенно рьяный «борец за экологию»? А взяток в России все равно не избежать — это такой же природно-географический фактор, как январский мороз или ночной бриз. — Он забросил в воду последнюю пойманную рыбу и свернул удочку.

— А говорили, любите рыбалку, — хмыкнул хозяин лодки.

— Хотите притчу? — китаец наполнил стаканы. — В Шанхае жил аптекарь по имени Ди. Его отец однажды забавы ради убил спаривающихся змей. С той ночи у него в тайном месте стала расти болезненная опухоль, которая постепенно превратилась в страшный нарыв, и однажды, упав без памяти, он в одночасье скончался. Сын унаследовал дело отца. И отличался он тем, что имел редкостный, прямо сказать, превосходный мужской признак, с виду, словно бит вень восьмилетнего слона. И вот взял он себе жену; когда же впервые собрался соединиться с ней, крепкая дубинка его вдруг опала, став маленькой и мягкой, словно фитиль лампы, и никакого толку от нее не было. Он и конфузился, и раздражался, и негодовал, а в конце концов решил переменить жену, надеясь, что с другой повезет больше. Сменил он сотню жен, но так ничего и не достиг. Люди тихонько шептались, что такова, верно, была месть тех змей — пресечь его род…

Русский собеседник молчал, но видно было, что терпение его иссякает.

— Так вот, — продолжал тем временем невозмутимый азиат. — Жизнь всех существ и тварей, даже блох и вшей, должно ценить наравне с человеческой. Убивать же спаривающихся животных — самый большой грех.

— Жаль, господин Имоу, эта мамаша уже не вскормит деток моей или вашей кровушкой, — его собеседник фыркнул и выловил мизинцем правой руки, на котором не хватало одной фаланги, комара из стакана и размазал его по столу. — Меня иногда тоже тянет на эпосы. Слушайте, только что сочинил, по-моему, тоже вполне в стиле наставлений мудрых учителей. «Я сообщил тебе истину, составляющую тайну тайн. Поразмысли над ней на досуге и…»

— И? — вопросил китаец.

— «…И поступай, как хочешь». — И собеседник разразился хохотом.

— Замечательно, — вполне серьезно сказал китаец и вдохновенно уставился на восток, откуда быстро наползал бесформенными клубами туман.

Несколько минут они молчали. В конце концов, несмотря на деловую подоплеку встречи, рыбалка есть рыбалка.

Три недели спустя в газете «Пекин глобал ньюс» появилась следующая статья:

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ г-на ВОНГ ЛИНЬ ИМОУ

В России, в Белоярском крае, при невыясненных обстоятельствах исчез президент концерна «Имоу Ltd» г-н Вонг Линь Имоу и сопровождавшие его в поездке двое помощников — Люи Цинь и Пак Ван Сонг. Концерн в течение последних лет активно инвестирует средства в экономику России, несмотря на известные всем сложности ведения там бизнеса, всеохватную коррупцию и непредсказуемость политической ситуации. Вице-президент «Имоу Ltd» сообщил нам, что 37-летний Вонг Линь Имоу всегда лично занимался инвестиционными проектами в России, хорошо знал русский язык и местную специфику. Он неоднократно заявлял, что сотрудничество с нашим северным соседом в перспективе принесет концерну значительную прибыль и укрепит его положение на рынке, и вот неожиданный результат его благородных устремлений…

Часть первая О СЛОЖНОСТЯХ ПРОФЕССИИ

1

…Могучий самец орангутанга схватил девушку с азиатскими чертами лица и в мгновение ока взобрался с ней высоко на платановое дерево, а потом и вовсе скрылся в чаще джунглей. Сперва он долго никуда ее от себя не отпускал, но ведь с другой стороны — и не обижал. Кормил фруктами. Спустя некоторое время она родила на свет ребенка, который оказался наполовину обезьяной, а наполовину человеком. Получилось так, что они прожили вместе некоторое время. Но наступил тот долгожданный день, когда ей все-таки удалось бежать, ее похититель крепко спал в это время в своем гнезде. Она бежала по тропинке сквозь чащобу, прижимая к себе свое дитя. Однако орангутанг проснулся и кинулся ее догонять, легко перемахивая с одного дерева на другое. Он стремительно сокращал расстояние. Но девушка, достигнув берега реки, бросилась к рыбачьей лодке, которая как раз, на ее счастье, собиралась отчаливать. Рыбак уже готов был принять ее…

Тут Юрий Петрович оторвал голову от подушки в холодном поту. Волосы на лбу слиплись. Привидится же такое… И все ведь теперь, сна — ни в одном глазу.

Он посмотрел на светящийся в полумраке циферблат будильника. Половина шестого утра. Вроде полчаса еще имелось, чтобы подремать, но по многолетнему опыту Гордеев знал, что в таких ситуациях утренней бессонницы чем раньше встанешь, тем бодрее будешь. Он включил свет и побрел в ванную. Сперва — теплый душ. Затем более прохладный. Холодный. Обжигающе холодный.

— А-а-а!!! — Не стесняясь собственных воплей, Гордеев выскочил из душа и, обмотавшись изумрудным махровым халатом, ринулся на кухню за порцией свежего кофе. Изрядной порцией, ох и изрядной! А как же иначе? Сегодня ему предстоял большой день, и мозги нужно было прочистить хорошенько и заранее. Рудник никаких мелких просчетов не простит. Не тот, знаете ли, уровень. Кофе был выпит сперва растворимый, а потом уже — на чуть прояснившуюся голову — свежесваренный «Президент», недавний презент Дениса Грязнова. Тут Гордееву пришло в голову, что свежесваренный президент — в этом что-то есть, и он от души рассмеялся. Надо не забыть сказать Денису.

Потом уже были: омлет с сыром и ветчиной и ананасовый сок. И еще — пятнадцатиминутная беседа по телефону с Турецким. Хорошо, что Гордеев вообще догадался ему позвонить, и хорошо, что догадался, по какому именно из трёх мобильных загадочного Александра Борисовича можно было изловить в столь раннее время: один телефон у Турецкого был для жены, другой — для простых смертных, включая начальство, третий — для немногочисленных друзей, в число которых имел счастье попасть адвокат юрконсультации № 10 Юрий Петрович Гордеев.

Дело в том, что через некоторое время им предстояло встретиться, причем, так сказать, по разные стороны баррикад, и старые приятели были не против обсудить правила игры. Ситуация, как всегда, выглядела донельзя запутанной. Миллиардер Клеонский, интересы которого представлял Рудник, находился с государством в весьма противоречивых отношениях. То он был гоним, отсиживался в Лондоне и считался чуть ли не политическим диссидентом, то, напротив, возвращался с триумфом и входил в состав кабинета министров, чтобы через месяц-другой с треском покинуть «эту клоаку», по его же собственному выражению.

По большому счету, Гордеев с Турецким сходились в том, что Клеонский — человек и бизнесмен был весьма незаурядный, а вот политик из него каждый раз выходил никудышный. Но он все не унимался: то вступал в очередную свежеиспеченную партию, то занимал какой-нибудь государственный пост[1]. Турецкому-то как раз по долгу службы приходилось общаться с миллиардером неоднократно, но лучше других из близких знакомых Гордеева с ним был знаком директор ЧОП «Глория» Денис Грязнов. Гордеев, впрочем, с Денисом связываться по этому поводу не стал, это могло обождать: все-таки сейчас его непосредственным клиентом был не сам Клеонский, а его юрист — Гарри Рудник. Да-да, Гарри Яковлевич Рудник. Что уж тут можно было сказать, Гарри Рудник — это была легенда московской адвокатуры, знаменитый еще с 60-х годов юрист, с вечной бородкой клинышком, который, как говорили московские острословы, «плевако на всех хотел».

Гордеев тоже был не первый день в адвокатуре, и среди его клиентов побывали многие сильные мира сего, однако до сегодняшнего дня он все же пребывал на несколько ином уровне, да и не стоило забывать, что адвокатом Юрий Петрович стал уже после работы в Генеральной прокуратуре. Так уж сложилась жизнь. А вот Гарри Яковлевичу она сразу же указующим перстом прочертила необходимое направление усилий, и никакой тайны с младых ногтей для потомственного адвоката в том, чем он станет заниматься, конечно же не существовало. Биография его, впрочем, и так достаточно известна, чтобы останавливаться на ней подробно, достаточно взять любой справочник новейших времен. Но и по сей день Гордеев помнил первую лекцию Рудника, на которой ему довелось побывать.

«…Я не стану учить вас азбучным истинам, — сказал Гарри Яковлевич, — для того и без меня учителей хватает. Я хочу, чтобы ваша профессиональная деятельность была подчинена единственно защите интересов того вашего клиента, которого вы защищаете в настоящий момент, и чтобы ничего больше не было в вашей голове в это самое время. И тогда волей-неволей вы станете служить двум великим целям: свободе мысли и свободе личности. С тех пор как мы живем в относительно демократическом государстве, в отношении обеих этих целей достигнуто многое, но многое и утрачено! Новые опасности, несколько иные по форме, чем прежде, угрожают и той и другой свободе и, несмотря на то, что на их защиту может стать энергичное и бдительное общественное мнение, через сотню лет и той и другой может быть гораздо меньше, чем сейчас. Цель моей лекции — обратить внимание на новые опасности и рассмотреть способ бы, как избежать их. Позвольте начать с попытки разъяснить значение выражения «свободная мысль профессионального адвоката». Все мы в той или иной степени верящие люди, кто-то верит, что Бог есть, кто-то — что нет, кто-то может быть агностик — допускает ограниченную роль науки в познании мироздания. Так вот, если взять религиозный аспект, выражение «свободная мысль» имеет два смысла. В своем самом узком смысле это выражение подразумевает мышление, не принимающее традиционных догм. В этом смысле человек — «вольнодумец», если он, допустим, не христианин, не мусульманин, не буддист, не сионист и не член любой другой конфессии, исповедующий какую-либо унаследованную религию. В христианских странах, в такой, как наша, человека в прежние времена уже решительно называли «вольнодумцем», если про него нельзя было сказать решительно, что он верит в Бога, хотя этого, например, недостаточно, чтобы считать человека «вольнодумцем» в буддистской стране. Также вот вам предстоит в какой-то момент определиться с выбором вольнодумства в отношении своего клиента: сможете ли вы априори верить в его невиновность или нет. Но с того момента, как выбор вами, профессиональным адвокатом, юристом, стряпчим, ушлым делягой — называйте как хотите, будет сделан, в свою полную силу немедленно вступит Ее Величество Презумпция Невиновности. И что там на самом деле у вас в голове — уже никого не касается. И вы становитесь цепным псом на службе интересов клиента, вы будете отстаивать его права и интересы и ни в коем случае не станете доказывать, что он невиновен. Это уже будет дело прокурора — доказать обратное…»

Возможно, именно эта лекция совершила окончательный перелом в сознании Гордеева и заставила его изменить жизненный путь, если несколько прежде его желание или, скорее, даже попытка перестать быть следователем и сделаться адвокатом, носила чисто бытовой, практический характер, то теперь эта составляющая отошла на второй план. Что и говорить, Гарри Рудник был человеком выдающимся. И вот теперь он нуждался в его, Гордеева, помощи…

Примерно через час после телефонного разговора с Турецким, облачившись в серый английский костюм, Гордеев вышел из подъезда собственного дома на Новой Башиловке, сдержанно поглядывая на ручные часы «Омега» — ни дать ни взять Джеймс Бонд. Было десять минут восьмого. Еще через десять минут Рудник должен был заехать во двор на своем знаменитом на всю Москву болотно-зеленом «роллс-ройсе». Не исключено, что по пути к ним мог присоединиться и сам Клеонский, хотя Рудник Гордееву этого не говорил. Клеонский был человеком стремительным и малопредсказуемым. Так что своим «фордом» пользоваться в этот день Гордееву было не суждено. Ну и ладно. В конце концов, в такой машине, если не изменяет память, за всю его богатую приключениями жизнь Гордеев еще не ездил. Вполне легко можно было предположить, что таких старых «аристократических» моделей в Москве просто больше и не было.

Итак, он должен был прибыть вместе с Рудником и его собственным клиентом в Генпрокуратуру к 9.30 утра. Ситуация вырисовывалась деликатная. Рудник еще позавчера сам был адвокатом олигарха Клеонского, еще только-только представлял его интересы и вот уже проходил по общему объединенному делу как свидетель, а значит, личным юристом быть не мог, более того, сам (!) нуждался в юридической опеке. И кто — Гарри Рудник?! С ума сойти. Возможно, для Гордеева это был очередной взлет его карьеры.

Пресловутое Общее Объединенное Дело — это было очередное выступление Генпрокуратуры против Клеонского и группы олигархов по обвинению в неуплате каких-то там суперналогов со сверхприбылей, что происходило довольно регулярно и было связано с тем или иным небольшим изменением внешнего курса государства. У таких людей, как Турецкий или тот же Денис Грязнов, имелась на этот счет достаточно определенная точка зрения, но для Гордеева все это, по большому счету, принципиального значения не имело. У него была своя задача, которую он неутомимо и неуклонно выполнял, — исполнение собственных профессиональных обязанностей, напрямую связанный с этим карьерный рост и всего-навсего — чистая совесть каждый день и каждую ночь (что немаловажно, поскольку обеспечивает хороший и крепкий сон). Говоря попросту, Юрий Петрович не брался за дела, от которых нехорошо попахивало, и уж тем более за те, где его потенциальными подзащитными фигурировали заведомые мерзавцы.

Стоя на крыльце, поджидая Рудника и думая мельком о том, какое впечатление произведет его машина на видавших всякое не самых бедных жильцов дома на Башиловке, Гордеев сконцентрировался на мысли о том, почему Руднику понадобился такой запас времени, учитывая, что в Генпрокуратуре их ждали лишь в половине десятого. Даже с учетом московских пробок времени было больше чем достаточно. Скорей всего, чтобы уточнить диспозицию. Вероятно, они заедут в какое-нибудь уютное местечко в центре, выпьют по чашке кофе (впрочем, нет, кажется, Рудник, старый гипертоник, кофе больше не пьет, предпочитает зеленый чай с молоком) и все еще раз спокойно обсудят.

Гордеев догадывался, что за свою многолетнюю юридическую карьеру Рудник бывал во всяких ситуациях, разных ролях, в том числе неоднократно — и в роли свидетеля, и, возможно, даже обвиняемого (в 70-е годы он дружил со многими видными диссидентами, так что не исключено), но было очевидно, что сейчас Рудник нервничал. В воздухе сильно пахло жареным.

Гордеев снова машинально посмотрел на часы. 7.10. Странно. Всем было известно, что среди многочисленных странностей и чудачеств Рудника непунктуальность уж никак не значилась. И тут в кармане пиджака ожил мобильный телефон. Гордеев вытащил свою «моторолу» последнего поколения, и сразу же все объяснилось.

— Юра? — Густой бархатный голос Рудника сразу же успокоил, как хорошая доза армянского коньяка. — Ситуация немного изменилась. Выезжайте на своей машине. Встретимся прямо на Большой Дмитровке. Мне, к сожалению, еще придется кое-куда заехать.

— На Большой Дмитровке? — машинально переспросил Гордеев. — В смысле у Генпрокуратуры?

— Ну да.

— Через сколько вы там будете?

— В двадцать минут десятого. И ради бога, Юра, не созванивайтесь постоянно с Турецким.

Гордеев выключил телефон и удивленно покрутил головой: откуда Рудник это мог знать? Разве что он тоже сегодня уже успел поговорить с Александром Борисовичем и тот ему сказал? Ну да, это самое вероятное, конечно.

2

На бегу хорошо думается.

Мысли легкие и быстрые, а короткие перерывчики — оп-па! — только подстегивают их полет. Да что там — получается, как у Юлия Цезаря — сразу о многом подумать, причем одновременно. Это выходило так странно — вдруг выскакивало откуда-то слово, скажем «ложе», и начинало вертеться и так и сяк.

Позавчера, когда Локтев так же бегал, он придумал, из чего сделать ложе, кровать. А еще решил укоротить приклад своего винтаря и утоньшить ложе, чтоб было удобнее таскать по лесу. Думал об озере, лежащем в глубокой ложбине, из-за чего вода в нем всегда казалась черной. О ложном следе, который оставили не шибко хитрые злодеи, — Локтев эту хитрость легко раскусил и изловил негодяев.

А вот, например, сейчас Локтев думал о завтрашнем приезде дочери с женихом, о тропинке, которая осталась в стороне, о сбитых травинках, о единственном патроне, о четырех браконьерах, за которыми, собственно, и гнался, и даже слегка философски — о собственной жизни.

А слово, между тем вертевшееся в голове, было — «коса».

«Значит, Анастасия приедет к вечеру. Это хорошо. Посидят, выпьют — и спать… Душ на заднем дворе вполне цивилизованный, Настюшка сможет с дороги вымыть свои пышные волосы и заплести в тяжелую косу до пояса. А ловкое ложе — это как раз для жениха.

Оп-па — через поваленную пихту. По тропинке было бы легче, но намного дальше, та петляет и делает широкую косую дугу…

Надо будет выправить косу, скосить еще две лужайки и набить кормушки для косуль. Те уже так обленились, сами щипать не хотят, идут к кормушкам… Да и вообще, надо расчистить пространство, а то к концу лета многие травы поднимаются до трехметровой высоты, а знаменитая медвежья дудка — до всех четырех. А «лопух»-белокопытник?!

И-и-ух. Тут не налететь бы на яму…»

Браконьеры иногда копали глубокие ямы и прикрывали сверху ветками — авось туда свалится медведь. Или лесник.

«А накось выкуси. Я не первый день в тайге…

Да-да, правильно, выпьют немножко, окосеют слегка, мило поговорят о неважном, не до ссор будет. А что за жених — интересно, между прочим. Косая сажень в плечах? Или умный? Или, бывают же на свете чудеса, все сойдется разом…»

Того, что у жениха дочери достоинств может не быть вовсе, Локтев даже и не предполагал…

Следы чужаков Локтев нашел как раз на озерной косе. Может, отсюда и выскочила эта многообразная до навязчивости «коса»?

Вот теперь он мчался через ночной лес, держа на весу винтовку. Летел почти бесшумно. Он уже настигал браконьеров, уже все чаще пощипывал свою бороду с густой проседью — дурная привычка, появившаяся с тех пор, как борода слишком отросла. Привычка, выдававшая его волнение. Впрочем, кому выдававшая? Где здесь сыскать человека, который знал бы его настолько хорошо?

Хотя причина для волнения формально действительно имелась. У него был всего один патрон. И тот не в стволе, а в кармане. Мог этот патрон вообще не брать. Но так втемяшилось с прежних времен, с прошлой его работы, что раз есть оружие, то должен быть и патрон. Стрелять Локтев, конечно, не собирался. Еще ни разу за свою лесническую, с позволения сказать, карьеру он не стрелял в людей. Хотя иногда совсем близко было.

«Оттаскать бы ее за эту косу, — все-таки вырвалось наболевшее. — И вообще…

Оп-па…»

Тут остановились.

«Так-так-так… Устали. Если бежали От меня, то теперь ищи-свищи, если просто так, от страха — найду…

Тьфу, сбрить, что ли, эту бороду. А чем? Разве что той же косой. Или не стоит? И так выщиплю ее всю…

И.в кого только дочь такая пошла? Мать она не помнит. В меня?..»

Совсем близко. Локтев чуть не споткнулся от неожиданности. Взревел мотор.

«Ну все, сейчас укатят. Не успел. Не успел…

Нет, буду молчать, слова ей не скажу. Пусть там хоть что — хоть без косы, хоть покрасилась, хоть… хоть татуировку себе сделала (не дай бог!) — буду молчать. Это ж мука какая-то!..

Теперь свернуть сюда, сюда, в сторону, все-таки на тропу надо выходить, они туда вырулят… Только бы патрон не понадобился…»

Он, конечно, рассчитал точно, выскочил на широкую тропу как раз в тот момент, когда из-за пригорка вырвались снопы света, машина мчалась прямо на него. Локтев завел руку с винтовкой за спину, она спряталась за его широкой спиной, ложе удобно лежало в ладони — не зря он над ним трудился.

Ярко светила полная луна, машина летела, а Локтев стоял, чуть склонив голову, и пощипывал волосы из бороды. Свет фар его не ослепил, он специально смотрел в землю, словно не видел несущийся на него рычащий грузовик. Если это полные отморозки, он всегда успеет в последнюю секунду отступить, отпрыгнуть, отбросить свое тренированное тело в сторону.

«Я же не самоубийца… Да, не самоубийца я. Глупости все это — не собираюсь я помирать. И что за ерунда, с чего мне помирать? Можно еще пожить, вон, Настю в люди вывести надо. Хотя она и сама вообще-то без меня справится. И не заплачет, поди, сильно. Никто не заплачет. Так что можно, конечно, и того… Эта старуха с косой не такая уж и страшная.

Я же видел много раз, что если сразу — то ребята даже с улыбкой умирали. А если маханет меня по башке этот грузовик — наверняка сразу. Вот и все».

И Локтев улыбнулся.

Как раз в этот момент грузовик завизжал тормозами, вильнул тяжелым боком и встал метрах в четырех от лесника. Локтев то ли облегченно, то ли обреченно выдохнул. Шагнул вперед, все еще держа руку с винтовкой за спиной.

— Виктор Михайлович! — раздался испуганный вопль из машины. — Господи, что ж вы делаете-то?! — Высунулась из кабины голова в бейсболке защитной раскраски. — Мы ж вас задавить могли!

— Ладно, нормально, — сказал Локтев спокойным голосом. Не деланно спокойным, а по-настоящему — мужским, крепким, выдержанным. Кто услышит, тот сразу поймет, что за человек говорит таким голосом. А леснику больше и не надо.

— А мы к вам на пикник… Красивые места.

Лесник обошел машину сбоку, легко вспрыгнул на колесо и заглянул в кузов.

— Вот отдохнуть хотели после трудов праведных, как, не запрещено? — радостно тараторила «бейсболка».

В кузове сидели двое, натянуто улыбались.

Лесник перемахнул через борт, который отчего-то показался ему слишком высоким. Ткнул носком сапога в кучу брезента — под брезентом было пусто. Наклонился, потянул за край толстой веревки, на которой стояла нога одного из улыбавшихся.

— Вы, что ли, нас не узнаете? — тоже заглядывала теперь в кузов «бейсболка». — Мы ж из областного лесничества!

Локтев не ответил, дернул за веревку посильнее. Улыбавшийся неохотно убрал ногу. Веревка была привязана к другому куску брезента, на котором как раз и сидели двое. Кстати, они по-прежнему улыбались, но уже скорее по инерции, скорее, это уже были позабытые гримасы, которые самое бы время убрать с лица. Локтев наконец вынул из-за спины винтовку, но не направил ее на сидевших, а поставил к борту. Бесцеремонно, но не слишком грубо сдвинул сидевших с их сидений и сдернул брезент.

— Что ищете-то, Виктор Михайлович?

Под брезентом были сложены ватники. Больше в кузове не было ничего. Локтев взял винтовку и спрыгнул на землю.

— Можем ехать? — спросила «бейсболка».

Локтев снова не ответил. Он открыл водительскую дверцу, безмолвно приглашая шофера выйти из машины. Тот неохотно оставил свое сиденье. «Бейсболка» была уже рядом.

— Я не понимаю, Виктор Михайлович, мы что-то нарушили, мы что-то не так сделали? — В тоне его появилась напряженность, но вроде как не нервность, а как бы обоснованная, чуть раздраженная нормальная реакция на такие действия лесничего.

Локтев поднял сиденья.

Четыре карабина «Сайга» лежали там.

— Это мы так, на всякий случай, — еще больше заторопил свои слова человек в бейсболке, и Локтев, конечно, не мог этого не заметить, причем заметил не по нынешней профессиональной привычке, а по той, прежней, оставшейся среди прочих навыков и инстинктов от страшной работы, о которой хотелось забыть наконец навсегда, но все еще не удавалось, не отпускало.

— У нас все по закону, у нас разрешение есть, мы члены Общества охотников…

Локтев взял один карабин, передернул затвор, выскочил толстый красный патрон. Тогда он достал из кармана гвоздь и выковырял пыж — на ладонь упал тяжелый свинцовый шарик. Лесник отшвырнул распотрошенную гильзу. Сунул мизинец в ствол. На пальце Осталась гарь. Значит, стреляли.

— Это мы так, по банкам баловались, — снова затараторила «бейсболка».

Локтев взял другой карабин и, отведя дуло от рядом стоящего, трижды выстрелил по протекторам.

— Да вы что делаете?! Вы с ума сошли?! Да вы знаете, что вам за это?! — срывающимся от перепуга голосом закричала «бейсболка». — Мы вам не бандиты, мы не браконьеры! Мы никого не убивали! А вы?.. Вы за это ответите! Беспредел какой-то!!!

Действительно, убитых животных не было. Вполне возможно, что эти люди в самом деле стреляли по банкам. Но Локтев почему-то в это не верил. Он даже не стал разбираться в себе, искать — почему. Он еще раз обошел вокруг машины, даже заглянул под дно. Пусто. Вот разве что…

Он снова залез в кузов, снова согнал с насиженных мест улыбавшихся, отпихнул ногой ватники. «Бейсболка» влез следом. Локтев наклонился к самому полу. Тронул рукой одну доску, другую — есть. Снова гвоздем подцепил ее, и она легко подалась, вылезла из своего места.

Он успел упасть в последнюю секунду — когда сразу же вслед за щелчком грохнул выстрел. Пуля дунула возле уха и шмякнулась в железный борт кабины.

Из пистолета стрелял человек в бейсболке. Локтеву оставалось только резко вскинуть ногу в тяжелом сапоге. И пистолет, описав дугу, улетел в темноту. А в следующую секунду Локтев уже сидел верхом на «бейсболке», закручивая тому руки за спину и связывая их той самой толстой веревкой.

— Не надо, — посоветовал он дергающемуся браконьеру.

Остальные трое просто оцепенели. Но Локтев знал, что ненадолго. Поэтому, оставив лежать обездвиженного и рычащего от злобы типа в бейсболке (нет, не в бейсболке, та валялась рядом), подхватил свою «холостую» винтовку и направил на тех, что в кузове. Они по-прежнему скалились — но в лунном свете улыбками эту их мимику можно было назвать с огромной натяжкой. Не сводя с них ствола, Локтев подманил стоявшего поближе пальцем — тот сомнамбулически шагнул к леснику. Теперь можно было оставшимся куском веревки связать и его. Второй улыбавшийся наконец сменил гримасу на плачущую и натурально завыл.

— Мы не знали… мы случайно… мы просто испугались… Мы не будем… не станем… правда.

Локтев выдернул из брюк лежащего ремень и связал третьего. И в этот момент услышал, как затрещали кусты. Водитель дал деру. Гнаться за ним Локтев не стал. Этого найдут и без него. Хватит, пожалуй, он сегодня намотался по лесу. Нормально.

Троих связанных положил лицом вниз и снова вернулся к доске в кузове. Ну так и есть — не зря борта кузова показались ему слишком высокими — в грузовике было двойное дно. Когда Локтев поднял доски, увидел тушу кабарги с отрубленной головой. Дело ясное — голова с рогами в тайник не помещалась.

Конечно, ехать с пробитыми шинами — никакого удовольствия, машину все время заносило влево, но Локтев довез-таки троих браконьеров до своей избушки.

Вызвал по рации милицейский наряд. Перевел троих пленников в погреб, развязал им руки, дал чаю и хлеба. Наряд прибудет только утром. Так чего же людям мучиться? Он запер крышку погреба на крепкий замок, а сам сел к окну, уставился на темный лес, обступивший избушку голубоватой от лунного света, мрачной стеной. Вот ведь хотелось бы ему, чтобы вокруг была только эта стена, только тишина, покой и безлюдье — так нет же.

Браконьеров он ненавидел больше всего как раз не потому, что они били животных, что ставили капканы и рыли медвежьи ямы, он в первую очередь ненавидел их за то, что они нарушали его одиночество.

Вот и дочь свою он, конечно, ждет и, конечно, любит. Но когда и ее нет, когда никого нет — так покойно, так просто, так легко. Не лезут в голову больные воспоминания, не видится в каждом взгляде укор и обвинение. А сам со своей совестью он как-нибудь справится. Ну, не справится — старуха с косой всегда рядом, только протяни руку к удобному ложу винтовки, только вынь из кармана патрон и вставь, сунь дуло в рот и нажми крючок.

Нет, он не самоубийца, пока до этого не дошло. Пока…

Локтев не заметил, как склонилась голова, рука так и осталась в бороде, закрылись уставшие глаза — он спал. Не видел, как лес посветлел, как выступило из-за его края зеленоватое солнце, как наступило утро… Только когда мимо окна мелькнула чья-то тень, он вскинул голову.

3

Гордеев вывел свою машину со стоянки, которая находилась в какой-то сотне метров от дома, поздоровался с малознакомым охранником, перебросился с ним дежурными фразами о результатах вчерашнего «энхаэловского» тура, кто из наших легионеров забил, кто нет (у Буре, как всегда, сломано колено, Федорова, как обычно, не ценят, зато Хабибуллин не пропускает уже второй матч подряд), и поехал не торопясь. У Юрия Петровича была профессиональная память, и он отлично помнил, кто из охранников стоянки интересовался хоккеем, кто иными, менее высокими материями.

Гордеев включил музыку, в машине в зависимости от времени суток он предпочитал слушать музыку энергичную (утром), медитативную (днем) и исключительно расслабляющую (вечером). Сейчас соответственно было время энергетической зарядки, и в ход пошел компакт-диск со «Стеной» «Пинк Флойд», концертом немеркнущим и уникальным, который в дальних переездах мог играть для Гордеева все три роли. Он сразу поставил свою любимую композицию «Another brick on the wall» и принялся постукивать по рулю большими пальцами обеих рук.

«Another brick on the wall» — «и еще один кирпич в стене», — механически повторял про себя слова песни Гордеев, потом отчего-то вздрогнул. Еще один кирпич в стене. Страшное ведь дело, если вдуматься. Кто сегодня будет еще одним кирпичом? В какой стене? Я? В стене, которую Рудник пытается возвести вокруг Клеонского?

Нет, в порядочности знаменитого адвоката Гордеев не сомневался ни на секунду. Но запутанная юридическая ситуация вокруг его собственной персоны могла осложнить отношения с Турецким, а этого ох как не хотелось бы…

«Another brick on the wall»…

Уж Турецкий-то точно не кирпич ни в чьей стене. Одинокий волк на службе государства. Во веки веков. Аминь.

Гордеев засмеялся и выключил музыку, включил радио, там было что-то джазовое, ненавязчивое, тоже смутно знакомое, изредка перебиваемое такими же нежесткими новостями. Вот это — в самый раз.

Времени в запасе было достаточно, и Гордеев немного попетлял по центру города, наслаждаясь временным бездельем, собственной машиной, Москвой, даже в таком обычном утреннем, сумасшедшем ее виде, и предаваясь приятным мыслям о сложной и запутанной юридической игре, в которой можно будет сполна проявить свои качества и «подкачать» интеллектуальные мышцы.

Гордеев был опытный водитель, он умудрялся смотреть во все стороны одновременно не только в глухой пробке. Сейчас он, например, обратил внимание на то, что наружной рекламы в центре стало как будто меньше, и это было даже немного странно. Впрочем, надо полагать, ненадолго. Скоро очередная нефтяная компания со своим машинным маслом или какая-нибудь финская компания со своим сливочным маслом начнут борьбу за подкорку москвичей.

Музыка прервалась, и приятный молодой женский голос сказал: «Реклама на лбу — вот последнее достижение американского маркетинга…»

— Надо же? — вслух удивился Гордеев. — Может, и у нас то же самое происходит, потому и щиты поснимали?

«…Американские студенты придумали свой ответ на вопрос, зачем человеку нужна голова, — они утверждают, что на ней очень хорошо размещать рекламу. В американском городе Провиденс основана компания по размещению рекламы на лбу. Согласившийся носить рекламное «клеймо» в течение недели получает до 150 долларов, передает ИТАР-ТАСС. На самое видное место наносится временная «татуировка» — чаще логотип компании, заинтересованной в нетрадиционной рекламе товара. На такую работу уже подрядились более 60 студентов. О смелом почине написал еженедельник «Бизнес уик», отмечающий, что предприимчивые студенты намерены привлекать к работе и тех, кому за 50, — чем меньше волос на голове, тем больше рекламного места!»

Гордеев расхохотался от души. Вот ведь странно: иногда новости снимают напряжение и поднимают тонус лучше, чем хорошая музыка, бывает и так.

Ровно в девять часов Юрий Петрович подъехал к хорошо знакомому зданию на Большой Дмитровке и припарковался на служебной автостоянке, благо Турецкий заранее позаботился о том, чтобы у него имелась такая возможность. Пропуск был выписан.

Оставалось еще время. На плече у Гордеева висел удобный мягкий портфель-сумка из тонкой кожи, куда одинаково незаметно помещались и незаменимый ноутбук, и папки с документами. Юрий Петрович подошел к киоску с прессой и запасся свежими изданиями: «Спорт-экспресс», «Коммерсант», «Ведомости», «Известия». Сложил все в портфель, оставив в руках лишь «Известия», и бегло пробежал первую полосу: ничего сверхнового, сверхважного и сверхскандального не сообщалось. Рудник с Клеонским на первой полосе не фигурировали. Ну что же, и на том спасибо.

Гордеев снова глянул на свою «Омегу».

9.10.

Итак, через десять минут появится зеленый «роллс-ройс», может быть, в сопровождении еще одной машины, теперь ведь Гордеев не знал, приедут ли Рудник с Клеонским вместе или порознь. Зазвонил мобильный. Это был Турецкий.

— Ну что, подгребаете уже? — без обиняков поинтересовался Александр Борисович.

— Саша, я уже тут, жду клиента, скоро будем.

— А чего это вы не вместе?

— Так получилось. Пробки. Не состыковались, — немногословно, но информативно ответил Гордеев.

— Но он приедет же? — забеспокоился Турецкий. — Никаких фортелей не будет?

— Что ты имеешь в виду?

— Откуда я знаю, что у него на уме? Может, он приготовился заявление для прессы сделать прямо на ступенях Генпрокуратуры, приковав себя наручниками к входной двери. А?

У Гордеева даже дыхание сперло. Не то чтобы он буквально верил в такую возможность, просто это было внятное (хотя и полуфантастическое) объяснение, почему Рудник поменял первоначальный план и предложил Гордееву приехать порознь.

— А… Александр Борисович, — осторожно сказал Гордеев, — а скажи мне, пожалуйста, ты ведь с ним сегодня уже разговаривал, верно?

— С чего ты взял? — фыркнул Турецкий. — Буду я со свидетелем по телефону до допроса трепаться. Ты в своем уме? А если он записывает разговор? С вас, адвокатов, станется…

— Или того хуже, — пробормотал Гордеев, — если кто-нибудь еще записывает разговор…

— То есть как это?! — оторопел уже Турецкий.

Гордеев дальше озвучивать свою мысль не стал.

То, что Рудник знал об их утреннем разговоре, напрямую теперь свидетельствовало, что телефон (чей? Гордеева? Турецкого?) прослушивается. Дальше следовало вести себя аккуратно. То есть, во-первых, болтать как ни в чем не бывало, во-вторых, не говорить ничего лишнего, ни полслова информации. Но как это дать понять Турецкому? По телефону — никак. Оставалось подождать несколько минут до непосредственной встречи.

— Да вот же он подъезжает, — сказал вдруг Турецкий, — что ты мне голову морочишь?!

— Где? — удивился Гордеев. — Я никого не вижу.

— А я стою у окна и вижу, — сварливо сообщил Турецкий. — Отвратительного цвета пузатая английская машина, верно?

— Да, — быстро сказал Гордеев, не вдаваясь в бессмысленный спор о том, что он совсем иного мнения об эксклюзивном транспортном средстве Рудника. — До встречи.

Юрий Петрович сообразил наконец, что, продолжая стоять возле киоска с прессой, он находится в «мертвой зоне» по отношению к переулку, из которого медленно выехал «роллс-ройс». Он сделал несколько шагов влево и увидел машину. Вид у нее в московском городском пейзаже действительно был несколько странный. А тонированные стекла, за которыми угадать что-либо было невозможно, не придавали ей более современный вид, а еще больше отчуждали от реальности. Следом за ней никаких серьезных машин, в каких мог бы пожаловать олигарх Клеонский, не было. Значит, Клеонский приехал все-таки с Рудником. Или, может, они где-то были вместе и что-то обсуждали. Не важно.

Гордеев посмотрел на часы. Было 9.19. Машина по-прежнему двигалась медленно, и похоже было, что к Генпрокуратуре Рудник подъедет не минута в минуту, а секунда в секунду.

Гордеев засунул свои «Известия» в портфель и перешел дорогу. «Роллс-ройс» как раз подкатывал к центральным воротам. Гордеев подумал, что это, пожалуй, слишком, не рассчитывает же Рудник в самом деле, что к нему подбежит мальчик из американского кино и отгонит его роскошное авто на стоянку. А оставить тачку тут все-таки невозможно. Придется старику об этом сказать.

Старику. Ха!

Руднику было от силы шестьдесят пять, и в том, что касалось физической формы, он давал фору еще многим пятидесятилетним юристам, страдавшим профессиональными «болезнями» — изрядным животиком, одышкой, мешками под глазами.

Тут снова зазвонил телефон, Гордеев глянул на дисплей, увидел, что это Турецкий, и включил трубку, в противном случае, если бы звонил кто угодно другой, он сейчас этого бы не сделал.

— Юра, — не сулящим ничего хорошего голосом сказал Турецкий, — лучше сразу скажи своему клиенту, пусть отгонит драндулет от ворот, потому что если он все-таки затевает какое-то шоу…

Гордеев вздохнул: Турецкий читал его мысли.

— Хорошо-хорошо, не волнуйся, сейчас мы поднимемся. Через пять минут будем у тебя.

— Без шума и пыли, — продолжал настаивать Турецкий.

— Можешь не сомневаться.

Когда Гордеев уже перешел дорогу и ждал, пока из «роллс-ройса» его заметят и подъедут ближе, он обратил внимание на редкий в центре города грузовик, мчавшийся со скоростью, наверно, никак не меньше шестидесяти километров в час. Похоже, это был армейский ЗИЛ, кабина, по крайней мере, была выкрашена в защитный цвет, номера соответствовали. Откуда он тут взялся, в запретной для грузового транспорта зоне?! Но самое ужасное, что, совершенно не глядя на него, перекресток переходили две тоненькие девочки лет двенадцати, с веселыми школьными ранцами. Гордеев еще как-то вяло и не к месту подумал: половина десятого, явно ведь прогуливают первый урок, а сам уже летел к ним. Девчонок и грузовик разделяло метров пятнадцать, Гордеев был от них — в трех-четырех. Схватить обеих под мышки не удалось, он просто снес школьниц на тротуар, по которому, истошно вопя, они проехались голыми коленками, локтями, ладонями — всем, чем могли, и то ладно, по крайней мере, не хорошенькими испуганными мордашками. Спустя мгновение ЗИЛ пролетел мимо. Причем так и не засигналив.

Поднимая на ноги девочек и поднимаясь сам, Гордеев вспомнил про Рудника с Клеонским и оглянулся. «роллс-ройс» уже остановился, стекло с водительской стороны было опущено, и оттуда смотрела изумленная физиономия знаменитого адвоката. Рудник не признавал водителей и всегда сам был за рулем, хотя к такой аристократической машине, на взгляд Гордеева, водитель в соответствующей униформе вполне подошел бы. Гордеев машинально улыбнулся Руднику, но больше в этот день он не улыбался.

Раздался хлопок, словно где-то из гигантской бутылки шампанского вылетела огромная пробка. Что-то ударило в «роллс-ройс» — его отнесло на несколько метров — еще ближе к Генпрокуратуре, и тут же машина взорвалась, мгновенно и полностью превратившись в ярчайший факел. На двух первых этажах здания Генпрокуратуры вылетели стекла.

ЗИЛ, механически пронеслось в голове у Гордеева, который снова оказался на асфальте. Отвлекающий маневр… Базука… Господи… Рудник… Клеонский… «роллс-ройс»… Голова раскалывалась от волны боли. Гордееву показалось, что на лбу у него что-то есть, будто выросло. Он с усилием провел пальцами и почувствовал железную крышку от бутылки, впечатавшуюся в кожу при ударе о землю. Он отодрал ее. Это действительно была пробка. Пиво «Сибирская корона». Реклама на лбу, тупо подумал Гордеев. Хорошее пиво.

Он с трудом повернул голову и увидел девчонок. Они были живы и, кажется, совершенно целы. Лежали раскрыв рты, словно смотрели потрясающее кино. И тогда Гордеев наконец потерял сознание.

4

Дочь приехала рано утром, хотя Локтев ждал ее лишь к вечеру. Приехала одна.

— Не возражаешь, я музыку включу? — Анастасия ходила по комнате, на ходу заплетая косу.

Он уже и забыл, насколько она хороша: русые волосы, падающие на плечи, серые глаза, сияющие, будто камушки на берегу озера, омытые водой, стройная фигурка. Хороша, но уж слишком импульсивна, вздохнул про себя Локтев. Вот и сейчас: косу не доплела, бросила, полезла в сумку и достала оттуда магнитофон.

— Откуда? — кивком головы Локтев указал на красный Панасоник.

— Заработала. — Она включила музыку.

Слова были русские, но складывались в такие фразы, от которых голова в недоумении раскалывалась на десятки частей. Да и музыка, с позволения сказать, странновата.

— Что это?

— «Мумий Тролль». — Анастасия опять схватилась за расческу. — Из Владивостока группа. Нравится?

Локтев пожал плечами и вернулся к прерванному процессу чистки картофеля.

— Тебе это в городе не надоело? В лесу нужно природу слушать…

— Пап, ну хватит настроение портить. — Анастасия, привыкшая к отцовскому ворчанию, была непробиваема. Она тихонько подпевала себе под нос, и волосы послушно ложились у нее под руками в витиеватую косу. Похоже, разговор будет трудным, прикинул Локтев. Правда, в этот момент он даже и не подозревал, насколько трудным.

— Как дела в университете? — он решил начать с нейтральной темы.

Анастасия плюхнулась на стул, взяла нож, придирчиво выбрала картофелину покруглей. Очистки тут же полетели в разные стороны.

— Как, как. Нормально.

Нормально — это вообще-то было его словечко. Научилась. Приятно.

— Кратко и по существу, — заметил Локтев.

Нельзя сказать, чтобы дочь облегчала ему задачу.

В последнее время он и так не знал, как себя с ней вести, о чем говорить. Она приезжала только на каникулы, и Локтев каждый раз долго готовился к этим приездам. Он очень ее любил, но она привозила с собой суету и какое-то беспокойство. Особенно остро это чувствовалось в первые дни, пока они заново привыкали друг к другу.

Анастасия потерлась щекой о его бороду.

— Я же дочь военного, забыл? Папка, да ведь тебе на самом деле совсем неинтересно, какие у меня дела в университете. Ты же сам говорил, что психологи — бездельники, делающие вид, что занимаются наукой, помнишь?

— И до сих пор не понимаю, зачем тебе это. Если у человека горе, ты ему не поможешь.

Локтев встал и забрал у дочери последнюю картофелину. Кастрюля отправилась на огонь. Он аккуратно собрал с пола просыпавшиеся очистки, бросил их в ведро. Анастасия сидела, опираясь руками на спинку стула, и задумчиво смотрела в окно. Пожала худенькими плечиками.

— А просто так в душе человеческой ковыряться… Как-то странно. Не знаю, я человек здравого смысла. Люблю то, что приносит конкретный результат. Вот я в питомнике саженцы выращиваю. Через несколько лет лес будет… Чего молчишь?

— А что говорить? Я тебе сто раз объясняла, что психология — не «ковыряние в душе», а серьезная наука. И наука не менее полезная, чем биология или там медицина. И тебе ли об этом не знать, службу свою прошлую разве забыл совсем?

— Не хочу об этом говорить.

— Ну и ладно. Тем более что вообще, по-моему, ты не об этом хотел поговорить. Разве я не права?

— Права.

Локтев понял, что не может сидеть спокойно. Встал и зачем-то начал подметать пол, но Анастасия выхватила у него из рук веник.

— Дай, я сама.

Он постоял, пощипывая себя за бороду, глядя, как мелькают ее тонкие крепкие руки, слегка тронутые легким загаром.

— Ну и где твой друг?

— М-м-м?

— Ты же писала, что приедешь не одна.

— Ну… писала, — Анастасия поставила веник на место, отбросила косу за спину. — И что? Тебя интересует, почему я приехала без него? Очень просто. Мы расстались, — она перевернула кассету. — «Ему не взять тебя с собою…» — замурлыкала Анастасия мумий-троллевскую песенку.

Не то чтобы Локтев был сильно удивлен, но все же некоторую паузу выдержал.

— Я думал…

— Что ты думал?

— Я думал, у вас все серьезно. Почему-то мне так показалось, знаешь ли, из твоего письма. Кто он вообще такой, чем занимается?

— Пап, ну какая теперь разница? Я же сказала, мы расстались.

— Он тебя бросил?

Анастасия удивленно посмотрела на отца и рассмеялась:

— Если это так важно, это я его бросила.

Локтев снова помолчал. Не так просто подобрать точные слова в разговоре с взрослой дочерью. Хотя какая она взрослая?

— Важно, представь себе. И мне совершенно непонятен твой смех. Может, я старомоден, но все же считаю, что если ты хочешь познакомить молодого человека с отцом, то это говорит о серьезности отношений. И если ты расстаешься с женихом, на это должны быть… не менее серьезные причины.

— Знаешь что? Ты невыносим, — Анастасия все-таки разозлилась. — Я не говорила, что собираюсь за него замуж! И не писала, что приеду с женихом!

— Да? Значит, я тебя неправильно понял. — Он сказал это быстро и понял, что тоже немного разозлился. Хотя с чего? Ну, нет жениха. И слава богу.

Наступило молчание, продлившееся, впрочем, не больше минуты. Первой заговорила дочь. Виноватым ее голос не был.

— Папа, я знаю, что ты за меня волнуешься. Но я уже взрослая и вполне могу самостоятельно справиться со своими проблемами.

— Не сомневаюсь. Как я понимаю, современная молодежь в наставлениях не нуждается. Как, впрочем, и любая другая. Наверно, во все времена так было.

— Ты недоволен, что я приехала? — Она прищурилась. — Это можно исправить, если тебя так раздражает мое присутствие.

Локтев посмотрел на дочь. Она стояла, выпятив вперед подбородок, сверкала серыми ледяными глазами, словно зеркальными бритвами разрезала воздух в комнате. Потом вдруг подошла к нему и обняла за шею.

— Извини, но я действительно не хочу обсуждать свои отношения с Олегом. Мне это неприятно.

— Он оказался плохим человеком?

— Да нормальный он человек, нормальный! И ничего плохого мне не сделал, не изменял с другими девицами. И если хочешь знать, даже говорил о любви.

— Тогда чем он тебя не устроил?

Анастасия отступила и забегала по комнате.

— Всем! — наконец сказала она, остановившись напротив отца. — Мы с ним совершенно разные люди. Вот!

Локтев в упор посмотрел на дочь.

— То есть замуж за него ты не хочешь? И вообще считаешь, что замужество — вещь устаревшая?

— Я считаю, что замужество может подождать. И уж тем более не собираюсь замуж за человека, с которым мне скучно! Скучно, понимаешь ты?!

— Ну конечно, тебе ведь нужен кто-то из этих модных мальчиков с длинными волосами. По ним и не поймешь, то ли это парень, то ли девица. Вот с таким тебе скучно не будет. Я правильно понял? Да выключи ты это мяуканье, в конце концов! — Он сам нажал на «стоп». Тишина ударила их по ушам сильнее самой громкой музыки.

— Это невыносимо! — На щеках у Анастасии выступили красные пятна. — Что ты меня учишь жизни? Зачем?! Ты же сидишь здесь, в глухом лесу, не знаешь, наверно, какой год на дворе, и считаешь, что все, кто не живет так, как ты, подлецы и мерзавцы?! Музыку я слушаю плохую, жениха не привезла, наверное, одеваюсь я тоже неправильно? — В принципе, ничего особо сверхъестественного на ней не было, просто голубые обтягивающие джинсы и розовая футболка с драконом. Локтев пожал плечами.

— Нормально ты одеваешься, — буркнул он. — Мне, конечно, всегда больше нравились женщины в платьях, но я понимаю, что в лесу это неудобно…

— Понятно. То есть все опять не так, как надо. И ты считаешь, что я такая современная, что противно!

Локтев благоразумно промолчал, но Анастасию уже было не остановить.

— Так вот, дорогой папочка, должна тебя огорчить! Знаешь, где я познакомилась с Олегом? Я работала официанткой в ночном клубе. В свободное от занятий время. Потому что найти сейчас работу по специальности я не могу. Никто не возьмет на работу студентку дневного отделения, а если и возьмет, то за сущие гроши. Или секретаршей, а я думаю, даже ты слышал, что за эти деньги пришлось бы спать с шефом…

— Анастасия!

— Да что — «Анастасия»?! Или ты и об этом не слышал в своем лесничестве?

— Я посылаю тебе все деньги, которые могу. И если ты упрекаешь меня в том, что это мало?..

— Нет, папа. Разве я когда-нибудь требовала от тебя денег? — Это была правда. Дочь никогда не сетовала, что они живут скромно. Казалось, что она просто не замечает этого. — И я вполне смогу заработать себе на жизнь. Дело не в этом. А в том, что ты настолько одичал в своем медвежьем углу, что понять не можешь, как мне тяжело! — В глазах Анастасии заблестели слезы, она отвернулась. — Я не люблю кофе, а предпочитаю чай. Не пью мартини и вообще ничего не пью. Вместо того чтобы остричься коротко, я до сих пор хожу с длинными волосами. Я почти не бываю на дискотеках и не знаю, чем помада от Маргарет Астор отличается от другой. И самое главное, знать не хочу. На свете есть вещи поинтереснее.

— Я и не спорю. — Локтев уже жалел, что завел этот разговор.

— Мне плевать на шмотки и на дорогие машины. У меня отец лесничий, и я этим горжусь! Да, горжусь. Потому что я тебя люблю… — Она все-таки взяла себя в руки. Глубоко подышала и продолжила уже спокойней: — Так вот, о моем знакомстве с Олегом. Я была официанткой в «Бармалее», а он приехал туда с друзьями. Отметить день рождения. У него родители не лесники. Денег для сына не жалеют.

— Это плохо?

— Мои подруги, между прочим, считают, что очень хорошо, — Анастасия с горечью засмеялась. — Они мне так и сказали, мол, не проворонь такой подарок судьбы. Любая из них была бы счастлива на моем месте. Знаешь, как за ним девчонки бегают?

— А ты? — тихо спросил Локтев.

— А я, знаешь ли, не Золушка. Мне эта сказка не нравится. Думаю, что мы с ним действительно слишком разные. И по воспитанию, и по образу жизни, и по интересам. Мне на дискотеках неинтересно. И вообще, история с Олегом закончена, — Анастасия схватила полотенце и вышла на улицу, громко хлопнув дверью.

— Ты куда? — крикнул Локтев ей вслед.

Она вернулась и полезла в большую спортивную сумку, которую привезла с собой.

— Купаться, — ответила она, вытаскивая из сумки купальник и какую-то коробку. — Я тебе привезла подарок. Бритву «Мак три» от «Жилетт». — Анастасия бросила на стол подарок. — Только тебе она теперь ни к чему, у тебя скоро борода будет до пояса, никакой «жилетт» не возьмет. — Она вышла, взмахнув полотенцем.

Локтев несколько минут сидел, собираясь с мыслями. Нет, ну что он за дурак, в самом деле? Чего полез к девочке? Кто дал ему право ее учить? Учитель из него…

Локтев подошел к магнитофону и включил этого ее «Мумий Тролля». Или «Мумия Тролля»? Может, действительно, музыка не так уж плоха? Но, как ни старался, ничего не понял. Вздохнул, взял топор и пошел колоть дрова.

5

…Старый, почти седой орангутанг неподвижно сидел в самой чаще джунглей высоко на платановом дереве. Он смотрел вниз, и почему-то взгляд у него был грустный. Словно он знал что-то недоступное, важное, вечное и одновременно бессмысленное… безнадежное… Другие обезьяны, помоложе, скакавшие мимо по деревьям, смотрели на него с уважением, но непониманием…

Тут Гордеев открыл глаза и увидел белый потолок. Высокий. Метра четыре с половиной.

Оба-на, подумал он.

Ничего особенного, потолок как потолок, но он сразу понял, что это — в больнице. Не вспомнил, что произошло, а сперва понял, где находится. Впрочем, никакой амнезии не было. Тут же вернулись все события кошмарного сегодняшнего дня.

Едва он пошевелил рукой, как сосед по палате, которого Юрий Петрович почему-то не видел, тот лежал, где-то сзади, тут же заорал диким голосом:

— Оклемался!!!

Гордеев слегка обалдел. Сколько же он был без сознания, если такая реакция? И что вообще происходит? Может, на самом деле, дурной (и навязчивый) сон — это не орангутанг, а взрыв «роллс-ройса»?

Все прояснилось довольно быстро. В палате тут же появились два доктора. Один молодой, не больше тридцати лет, высокий и худой, второй — такого же сложения, но явно за пятьдесят.

— Ага! — радостно сказал молодой. — Я же говорил. Проспорили, Петр Петрович, проспорили.

— Ты говорил, он сегодня оклемается, — несколько хмуро сказал тот, которому было за пятьдесят. — Говорил, что, может быть, к вечеру.

— И что? Или я не выиграл, если он пришел в себя раньше? Вы, Петр Петрович, вообще предвещали ему в кому впасть в ближайшем будущем.

Делать было нечего, Петр Петрович вздохнул и вытащил из кармана пятьдесят рублей, очевидно, цену их спора.

Тут Гордееву стало нехорошо. В кому впасть ему, видите ли, предвещали! Он прислушался к себе и вроде никаких особых признаков болезни или недомогания не ощутил.

— Подождите, господа эскулапы! — попросил он. — Что со мной, а?

— Вы что-нибудь помните? — хором спросили эскулапы.

— Да все я помню! Генпрокуратура. Взрыв. И так далее.

— И так далее — это что? — заинтересовался молодой.

— Обезьяна.

— Какая обезьяна?!

Гордеев нетерпеливо махнул рукой.

— Большая. Седая. Сколько я был без Сознания?

— Точно не скажу, но минут пятнадцать после того, как вас в палату поместили, наверняка, — рассказал молодой. — Но скажите… что вы видели? Действительно седую обезьяну?

— Значит, только пятнадцать минут, да? — Гордеев вздохнул с облегчением и сел на кровати. Выходило, что отключился он ненадолго, что скорее свидетельствовало о нервном потрясении, нежели о серьезной травме. Гордеев спустил ноги на пол.

— Но-но! — закричали доктора.

— Да ладно, — заворчал Гордеев. — Я в порядке. Скажите лучше, Турецкий где? Это же он меня сюда, верно?

— Кажется, он действительно в порядке, — удивился Петр Петрович. — Смотрите-ка! Все помнит. Действительно, господин Турецкий привез вас сюда и сказал, что вернется вечером, после семи часов, потому что раньше не освободится. А скорее — после восьми. Только у нас посещения возможны лишь до девяти вечера. И то — привилегированным клиентам. Так и знайте.

— Мне по барабану, — честно признался Гордеев.

Итак, прояснилось следующее. После взрыва Турецкий привез Гордеева в закрытую клинику на проспекте Вернадского, где обслуживали сотрудников частного сыскного агентства «Глория» и где (пока что) у директора «Глории» Дениса Грязнова был открыт неограниченный кредит («Ровно до тех пор, — как шутил Грязнов-младший, — пока кому-нибудь не придется делать пересадку мозга»). Соответственно все его ближайшие друзья этим пользовались. У Гордеева, видимо, было только сотрясение мозга. Никаких переломов, никаких травм. Осколками от взрыва машины его не задело, если не считать глубокого пореза на лбу от пивной крышки. Ирония судьбы. Его коллегу и учителя разорвало у него на глазах в клочья (да и еще одного человека, Аркадия Клеонского, между прочим, тоже), а его…

Слава богу, девочки-школьницы действительно не пострадали вовсе, если не считать ссадин от того толчка на асфальт, что был на совести Гордеева. Турецкий распорядился и на их счет, их отправили домой, а позже ими займется детский психолог, так что, в общем, все было в порядке. Насколько это возможно в таком случае.

Гордеев потребовал свою одежду, первым делом достал мобильный телефон, созвонился с Турецким и попросил его прислать кого-нибудь с его же, гордеевской, машиной, которая по-прежнему торчала на стоянке Генпрокуратуры. После этого Гордеев подписал отказ от госпитализации: на этой бумаге настоял Петр Петрович, а его молодой коллега только посмеивался и говорил, что тут и опасаться нечего, поскольку у Гордеева определенно чугунный лоб и все остальное, так что расшибить он себе ничего не в состоянии.

Положа руку на сердце, Юрия Петровича несколько подташнивало, и чувствовал он себя далеко не блестяще. Петр Петрович поглядывал на него с некоторым беспокойством.

— Только я вас умоляю, не геройствуйте, — попросил доктор, — хотя бы за руль сами не садитесь. — И вручил пациенту баночку с какими-то пилюлями — принимать три раза в день за полчаса до еды, в течение недели.

Меньше чем через час приехал Филипп Агеев, оперативник из «Глории», заботам которого Турецкий поручил попавшего в переделку адвоката. Агеев в «Глории» считался главным автоспециалистом и непревзойденным водителем (во времена работы в МУРе Филипп занимался автоугонами и кражами имущества из автомобилей). Он Гордеева вполне устраивал, хотя бы потому, что разговаривать сейчас ни с кем особенно не хотелось. Однако Филя в плане светской беседы — человек самодостаточный: всю дорогу до Новой Башиловки, до самого гордеевского дома, говорил без умолку, чем здорово утомил.

А у Гордеева перед глазами стояла сцена взрыва. Почему-то в его сознании смерть Гарри Рудника и Аркадия Клеонского, погибших в зеленой английской машине, как-то причудливо слепилась, трансформировалась, мутировала в гибель некоего цельного существа, имя которому было — «роллс-ройс».

Может быть, потому что он не совсем хорошо себя чувствовал, или потому, что эта машина отождествлялась со знаменитым адвокатом лучше, чем что-либо другое.

Рудник ездил на «фантоме-IV», выпуска 1967 года, предпоследнего собственно британского хита, ведь не так давно марка «роллс-ройс» была продана концерну «БМВ», и Рудник переживал это как личную трагедию. В английской национальности своей машины он видел особый смысл, странную смесь свободы, демократии и консерватизма, традиции высокого стиля. Рудник любил говорить: в «роллс-ройсе» все должно быть прекрасно. И, в общем, не согласиться с ним было трудно. Его старый «роллс-ройс» был автомобиль-дворец, автомобиль-статус. Другое дело, что на Западе это — символ высочайшего положения в обществе, символ, который всегда овевал запах благородства, богатства и успеха, в Москве же он выглядел странно даже на фоне неслыханных богатств нынешних нуворишей, того же Клеонского, к примеру. «Ролле» Рудника не был невероятно дорогой машиной. Более того, ему лично он не стоил ни копейки: это был гонорар, или, если угодно, подарок одного английского клиента. И подарок безошибочный. Видимо, большей любви в жизни Рудника никогда не было.

Рассказывая о своей машине, адвокат уверял, что она даже пахнет как-то очень индивидуально. Гордеев, к тому моменту знакомый с ней еще заочно, признаться, подумал, что тут уж Гарри Яковлевич слегка загибает. Отнюдь. Оказалось, действительно, в кабине его «роллс-ройса» — свой, особый, ни с чем не сравнимый тонкий запах. Его источали лучшие сорта натуральной кожи и ценных пород дерева, которые использовались для внутренней отделки машин. Оказавшись в салоне, Гордеев с изумлением почувствовал, что его нос непроизвольно втягивает в себя воздух.

Удовлетворенный произведенным эффектом, Рудник рассказал забавную историю, косвенно с этим связанную. Заказчики последней марки «роллса» — «Серебряного Серафима» почувствовали, что запах в салоне уже «не тот». Стали выяснять, в чем дело, и обнаружили, что вместо былого палисандра и красного дерева некоторые прежде деревянные детали отделки салона заменили пластмассой. На вид и на ощупь ее от дерева не отличить. Но запах действительно изменился, потускнел, развеялся. И вот привередливые владельцы новых машин-дворцов начали писать на фирму жалобы на непривычный им запах в салонах «роллс-ройсов». И что же? Производители всерьез занялись решением этой проблемы. Они разработали состав ароматических масел для обработки салонов всех «роллс-ройсов», которые вновь стали пахнуть дорогой кожей и деревом…

Теперь вот один из «аристократов дорог» превратился в груду искореженного металла. И случилось это на глазах у Гордеева. И сам он не сгорел тоже по чистой случайности… Или все-таки нет?

Почему же сейчас он так неотступно думает о «роллс-ройсе», а не о человеке, сидевшем в нем, точнее, даже о двух? Есть на это явные причины или просто срабатывает какая-то психологическая зашита? При чем тут, собственно, машина?

Над всем этим предстояло серьезно поразмыслить. В одиночестве. Некоторые юристы быстрее добираются до истины с помощью диалога, но только не он, он предпочитал внутренний монолог. Гордеев не был салонным адвокатом, у него за плечами — неплохая карьера следователя, и мало находилось случаев в его нынешней адвокатской работе, чтобы не приходилось что-то распутывать и расследовать самому, и преимущественно — в одиночку. Зал суда — хорошее место для вынесения оправдательного приговора его клиентам. Но и только. Храм правосудия, короче. А в храме хорошо молиться, медитировать. Но не думать и искать, Филя Агеев помог добраться до квартиры, и там Гордеев попросил его о последней услуге.

— Почему же это о последней? — обиделся Филя. — Мне Сан Борисыч сказал находиться при тебе, пока он сам вечером не приедет.

— Спасибо, Филя, но, думаю, в этом нет необходимости. Я более-менее в порядке. А до вечера вообще прилягу посплю.

— Вот это правильно, — одобрил оперативник. — Так, что еще требуется? Холодильник забить? Без проблем…

— Нет. Давай на денек поменяемся телефонами.

— Мобилами? А что случилось?

— Я точно не уверен, но есть подозрение, что меня слушают.

— Так отключи мобилу, и все дела. А городской аппарат на что?

— Видишь ли, Филя, если слушают, то его — в первую очередь.

Агеев присвистнул и посмотрел на Гордеева с уважением: ну и в передрягу же попал человек. Они поменялись мобильниками, и Агеев уехал, взяв с Гордеева обещание звонить, если что, прямо в «Глорию», где любой из сотрудников, оказавшийся на месте, будет рад помочь Юрию Петровичу.

После этого Гордеев сделал несколько звонков, в том числе снова Турецкому, договорившись с ним уже о точном времени встречи.

— Ты что это, уже куда-то лыжи навострил? — удивился Турецкий.

— В самую точку, — заверил Гордеев.

После этого достал из бара бутылку армянского коньяка «Ани», из холодильника — большой грейпфрут и завалился на диван. Едва он сделал первый хороший глоток и приготовился забросить в рот дольку цитруса, как зазвонил мобильник. Оказалось, что это Агеев.

— Филипп?! — ошарашенно сказал Гордеев.

— Не волнуйся, Юрий Петрович, я не с твоего аппарата звоню, я же не совсем пень, просто я уже в «Глорию» приехал, а здесь у нас связь чистая, не сомневайся, это регулярно проверяется. Кстати, как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, — буркнул Гордеев, засовывая-таки в рот дольку грейпфрута.

— Рад это слышать, — бодро отрапортовал Филя, словно они не виделись месяц. — Вот какое дело, Юрий Петрович, я совсем забыл, мы же проблему твоей связи решим в два счета, Сева Голованов верно подсказал…

Оказалось, что некоторое время назад клиентом «Глории» был владелец салона сотовой связи, который и по сей день расплачивался бартером: в случае необходимости аппараты, а главное — номера можно было менять через день.

— Слушайте, господа частные сыщики, — засмеялся Гордеев, — ну у вас прямо все схвачено! И медицина, и почта, и телеграф.

— Так привезти тебе сейчас пару подключенных телефонов?

— Завтра, если ты не против.

— Считай, что оно уже наступило, — засмеялся Филя. — Это я не в том смысле, что сейчас примчусь, конечно! — тут же поправился он. — Поправляйся.

6

Анастасия неслась по лесу, перемахивая через упавшие стволы, на хорошей спринтерской скорости. Ничто не снимает стресс лучше, чем хорошая физическая нагрузка, уж она-то, как будущий психолог, это знала. И еще — холодная вода, которая ждет ее впереди. Солнце поднялось уже высоко, и роса держалась только в тени, под кустами.

Постепенно сквозь чащу аянских елей ей открылось озеро. Темная, почти черная гладь воды издалека веяла прохладой…

Насте показалось, что за то время, что она тут не была, озеро стало словно меньше и будто постарело… Она поняла, что на самом деде думает об отце. Встряхнула головой, отгоняя грустные мысли.

Один узкий и мелкий конец озера зарос осокой и камышом; сильнее разрослись и наклонились к воде деревья, гораздо больше теперь было на темной воде листьев кувшинок…

Вот вспорхнули несколько белых куропаток.

Не останавливаясь, сбрасывая на ходу майку, кеды, расстегивая джинсы, она добежала до берега, скинула штаны и начала натягивать купальник. «Господи, да кто меня здесь видит?» — мелькнула наконец единственная здравая мысль, и, бросив купальник на берегу, девушка голышом кинулась в воду, взвизгнув от холода, ожесточенно молотя руками и ногами, поднимая тучи брызг и наверняка распугав всю местную живность.

Через пару минут она привыкла к воде, и движения стали замедленными, потом — плавными. Она отплыла подальше от берега, перевернулась на спину, широко раскинув руки и ноги. Подумала, что, наверно, со стороны сейчас напоминает русалку.

«Нет, все-таки папа невыносим, — в который раз подумала она. — Вечно с ним так: скучаешь, подарки ищешь, торопишься приехать, а он раз — скажет что-нибудь, и привет, хорошее настроение как рукой сняло. На него уже можно ярлычок вешать: «Отличное лекарство от хорошего настроения. Принимать дважды в день независимо от приема пищи».

…Таким он был не всегда. Только последние годы, после этой проклятой войны и ужасной его работы. Конечно, после смерти ее матери отцу пришлось нелегко, но они оба приспособились к этому. Анастасия не обманывалась насчет истинной причины того, почему она выбрала профессию психолога. Ей всегда хотелось как-то разобраться в себе, в своих отношениях с окружающими. Но по-настоящему актуальным это стало теперь, когда ее отцу, как она ясно понимала, нужна была помощь. Хотя его намек насчет «ковыряния в чужой душе» слишком очевиден. Со своей болью он будет разбираться сам. Настоящий мужчина, понятное дело! Анастасия подумала, что такая полная закрытость от окружающего мира становится не совсем нормальной. «Вот и бороду отпустил, — с грустью глядя в ненатурально голубое небо, думала девушка. — Скоро совсем стариком сделается, а ведь ему всего лишь сорок лет».

Анастасия перевернулась и медленно, наслаждаясь каждым гребком, каждым движением, поплыла к берегу. Теперь, когда она успокоилась и обрела возможность соображать здраво, проанализировав собственное поведение, Настя пришла в ужас. Отцу было позволительно так себя вести, все-таки он беспокоится о том, как сложится жизнь у его единственной дочери, тем более он — человек с покалеченной психикой. А она-то хороша, будущий психолог! Ведь кому, как не ей, должно быть известно об искаженной обратной связи! То есть ты хочешь сделать человеку приятное, но вместо этого невольно его обижаешь.

«Конечно, я погорячилась, — размышляла она, вытираясь и укладываясь на полотенце позагорать. — Обиделась из-за Олега». Она не думала, что отец серьезно воспримет ее письмо с сообщением о Том, что с ней приедет ее парень. Оказалось, что он чуть ли не хлеб-соль приготовил. К тому же и его упреки в несерьезности поведения неожиданно сильно задели.

Она часто злилась на саму себя. Другие девушки живут в свое удовольствие, меньше всего думают о родителях, а больше — об удачном замужестве или связи с обеспеченным человеком. Такой подход к отношениям Анастасии претил. Все-таки она была дочерью офицера, о чем полушутя-полусерьезно напомнила отцу. Если схожесть характеров — то максимальная, если доверие — то полное, если любовь — то до гроба. Другого ей не хотелось.

А Олег Богомолов?.. А что Олег? Он вроде бы в нее влюбился, это верно. Но ведь он такой… такой папенькин сынок… Что и говорить, роскошная партия, как сказала подруга Анька, едва узнав об их романе. Но ведь ей с ним действительно неуютно. Начать с того, что она молода и самолюбива. И разница их положения, бросающаяся в глаза, ее задевает. Дочь отставного… неважно кого, лесника в перманентной депрессии, проживающая в общежитии, да для нее купить новые джинсы — уже проблема! А рядом — сын крупного чиновника в Белоярске, обеспеченный, упакованный, приезжающий в университет на собственной машине. Контраст…

Когда они познакомились, она поинтересовалась, что он вообще здесь делает, в Белоярске, почему, скажем, не уехал учиться за границу. Оказалось, что решение принимал за Олега отец. «Зато здесь я встретил тебя», — сказал молодой человек. Тогда Анастасии, конечно, польстил этот избитый комплимент.

Трудно было найти менее похожих людей, чем она и Олег Богомолов. В дорогих его сердцу компьютерах она ничего не понимала, сидеть ночи напролет в Интернете ей казалось несусветной глупостью. Виртуальное общение — нонсенс, для чего же тогда живые люди? Его друзья, образ жизни, привычки и взгляды — все это в корне отличалось от того, к чему она привыкла. Но самое главное, в чем она не хотела признаваться отцу, Олег был чересчур… правильным. Не отдавая себе в этом отчета, Анастасия втайне мечтала о бурном романе, приключениях, роковой страсти, которая навсегда свяжет ее с любимым. Вот это жизнь, а не какая-то там «в-в-в, точка ру». Какие уж тут страсти, если человек спит и видит, как бы изобрести новую программу, которая поможет создать еще десять новых программ. Ну что за бред, в самом деле, какое это имеет отношение к реальной жизни?

Она сказала отцу, что они расстались, но это было не совсем так. Она просто сообщила Олегу, что поедет к отцу без него. «В лесничестве даже телевизора нет, — сказала она Олегу. — Не говоря уж об Интернете». — «Не беда, у меня есть мобила и ноутбук. Подключусь. Все свое ношу с собой. Поработать на природе — это значит совместить приятное с полезным». Олег был настроен весьма решительно. Тогда Анастасия довольно резко возразила, что ее отец не любит все эти штучки, и вообще, ему будет сложно общаться с незнакомым человеком. Олег намек наконец понял. Он промолчал, отстал и даже не пришел ее провожать. И… слава богу. Теперь Анастасия надеялась, что осенью их отношения как-то определятся. Обижать его ей не хотелось, но не встречаться же с парнем из чисто дружеских побуждений. Ничего, за лето кто-нибудь из тех девиц, что крутятся около Олега, затмят ее прекрасный образ. Свято место пусто не бывает. Вот так-то!

Анастасия встала с полотенца, изрядно разомлевшая от солнца. Сразу идти в воду было нельзя, и она отошла в тень ближайшей сосны. Это место было ее личным «пляжем», частным владением. Они с отцом часто купались здесь, потому что берег тут спускался полого — заходить в воду было очень удобно. И место открытое, ветер сдувает мошкару и комаров. Просто курорт. Прошлым летом она даже соорудила тут нечто вроде трамплина для прыжков в воду. На длинный ствол упавшего вяза, уходившего в воду далеко от берега, она прибила доску. Получился импровизированный мостик.

Анастасия решила проверить, не развалилась ли за зиму ее конструкция. Войдя в воду, она подплыла к дереву. Ну, конечно. Доска, разумеется, отвалилась. Естественно, она же прибила ее кое-как. Нужно будет попросить отца, он сделает лучше. Анастасия вскарабкалась на дерево, для чего пришлось потрудиться: ствол был скользким и узким, руки соскальзывали. Наконец она закинула ногу на дерево, подтянулась и села на него верхом.

Вода струилась под ней, течение пронесло дырявый лист лопуха. Анастасия сидела на бревне, опустив руки в воду. Совсем рядом блеснула в воде серебряным боком какая-то рыбина. С ума сойти. В такие мгновения она хорошо понимала отца, который решил остаться здесь жить. Прямо над головой висели облака. «Их можно потрогать руками», — подумала Анастасия и вместо этого бултыхнула в воде ногой.

Пора было плыть назад. Она соскользнула в прохладную воду и тут заметила в камышах свою доску. Ага! Доска застряла среди тины и ила, но, похоже, еще не сгнила. Анастасия подплыла, схватила ее за край и потянула на себя. Безрезультатно. Доска застряла. Вставать на ноги Анастасии не хотелось, ей не нравился илистый берег в этом месте. «Ну и черт с ней, с доской. Найду себе новую».

Давно еще, когда ей было лет девять, она зацепилась ногой за водоросли в пруду и сильно испугалась. Ее друзья любили рассказывать страшные истории, в которых монстры утаскивали людей на дно. Разумеется, она уже тогда знала, что никаких водяных нет, но иррациональный страх остался с детства, и ощущение засасывающего, склизкого ила под ногами было ей неприятно, пробуждая нервозность и истовое желание поскорей добраться до берега. Вот и сейчас, почувствовав внизу что-то неприятно-холодное, Анастасия поспешно заработала ногами. Как в детстве, она испугалась и тут же почувствовала, что она здесь одна — обнаженная и одинокая и спасти от монстров ее некому. Прекрасный рыцарь сейчас пьет безалкогольный коктейль в каком-нибудь модном кабаке, а отец рубит дрова или пересчитывает свои драгоценные удочки.

От подобных мыслей, понятное дело, легче не стало. Анастасия подплыла к бревну и лихорадочно стала подтягиваться, пытаясь затащить непослушное тело на ствол.

Тут что-то холодное и мягкое действительно коснулось ноги. Взвизгнув, она отбила по этому «чему-то» пяткой и влезла-таки на свой насест. «Больше одна купаться не пойду!» — стуча зубами от холода и адреналина, Анастасия сидела на бревне, поджав ноги под себя, и пыталась собраться с силами. Сидеть так было неудобно, но и лезть на берег по стволу было бы последним делом, она все-таки девушка, а не царевна-лягушка, царапать нежную кожу о сучья не хочется. Анастасия представила, как выглядит сейчас со стороны на этом стволе, и пристыдила себя. Ей уже не десять лет, и пора бы знать, что никаких чудищ в простом лесном озере не водится.

— Никаких монстров нет! — вспомнив основы аутотренинга, громко сказала она сама себе. — Водяных нет! Даже русалок нет. Есть только лесник! А он — мой отец, между прочим!

Вода издевательски плеснула по бревну, и Анастасия дернулась. С тоской поглядев в сторону берега, она решилась. Всего-то проплыть десяток метров, и все. Хватай полотенце и одежду и дуй к папочке.

Анастасия решительно сделала глубокий вдох, зажмурила глаза и прыгнула в воду. Она не рассчитала и слишком глубоко ушла под воду, почти коснувшись руками дна. Вернее, лишь в первое мгновение ей показалось, что это дно. В следующую же секунду поняла, что отталкивает какой-то большой и мягкий предмет, от неожиданности выпустила воздух и с бешеной скоростью всплыла на поверхность, почти задохнувшись от переживаний. Полуослепнув от воды, шумно глотала воздух, приходя в себя и растирая глаза Кулаками…

И первое, что увидела перед собой, — страшное, распухшее лицо, нет, синюю морду, которая злобно косилась пустыми черными глазницами.

— А-аааааааа!!!

С диким воплем Анастасия рванула к берегу. Если бы кто-то засек время, которое потребовалось, чтобы преодолеть эти несколько метров до берега, ее рекорд обязательно занесли бы в Книгу Гиннесса. Но никого не было. Вязы, тисы и лимонники по-прежнему шумели листвой. Солнце светило полноценно, напоминая о том, что сейчас — совершенно материалистическое время суток. А в озере между тем плавало нечто, на что Анастасия боялась даже оглядываться. Она вылетела на берег, схватила свои вещи и через лес помчалась к дому, совершенно забыв о том, что она без купальника.

Отец, как она и думала, рубил дрова. При виде дочери топор выпал у него из рук.

Только сейчас она осознала, как выглядит. Растрепанная, мокрая, совершенно голая, с безумными глазами…

— Там что-то в озере! Оно плавает! — стуча зубами, она лихорадочно попыталась натянуть джинсы на мокрое тело.

— Что там такое может плавать? — изумился отец. — Рыба?

Но Анастасия уже тащила его в сторону озера. Страх этот смертный нужно было немедленно ликвидировать.

Близко к берегу она подходить отказалась. Стояла у сосны, ждала отца, пока он был у воды.

— Найди-ка мне палку подлиннее, — наконец отрывисто бросил Локтев.

Потом он скинул с себя одежду, взял длинный сук, протянутый дочерью, и полез в воду.

— Ну что? — нетерпеливо крикнула Анастасия.

Теперь, когда она немного успокоилась, стало стыдно из-за собственной трусости. Так перепугаться… Но ведь там действительно кто-то был, она видела его своими собственными глазами. И щупала руками. Или все-таки насочиняла?

Но вот отец зацепил что-то палкой, как багром, и пошел к берегу, волоча за собой тяжелое тело. Анастасия подошла ближе, взглянула на утопленника, побледнела и села на траву. Стыдно, но все-таки ей стало немного легче. Это — человек, когда он был жив, а сейчас уже нет. Но и не упырь, не монстр, не водяной. Уф-ф… Можно прийти в себя окончательно и… пожалеть его. Вот ведь судьба. Утонул, значит.

7

Турецкий приехал только без четверти десять, хмурый, даже зеленоватый от усталости. Плюхнулся в кресло, кивнул на бутылку коньяка: налей, мол, побыстрее. Выпил полстакана единым махом, потом молча побрел на кухню, что-то достал из холодильника и зачавкал. Про самочувствие Гордеева вообще не спросил. Видно, уж совсем его за здорового держал. Юрию Петровичу даже стало немного обидно. Впрочем, он тут же сказал себе: «Ладно, что я, в самом деле, за кисейная барышня? Сам весь день всех убеждал, что в полном порядке. Значит, так оно и есть, пора уже забыть». Однако это было не совсем правдой. Днем поспать удалось совсем немного. Затылок ломило, а при резком движении зрачками накатывала тошнота. Сотрясение мозга в лучшем виде. Оставалось, конечно, проверенное лекарство — армянский коньяк, запасы которого в квартире (даже несмотря на регулярные варварские набеги Турецкого в компании с Грязновым-старшим) все еще были внушительными.

Гордеев дождался, пока Александр Борисович утолит свой первобытный голод, и сказал:

— Рассказывай.

— Кофе свари сначала.

— Ладно.

Гордеев вытащил банку «Президента», взял турку на две чашки. Спросил по ходу:

— Стреляли из базуки?

— Как ты понимаешь, Юрец, результатов экспертизы пока еще нет, но… думаю, что да. Ты помнишь все, что ты видел?

Гордеев рассказал про военный ЗИЛ, мчавшийся на девочек.

— Номер запомнил?

Гордеев сказал.

— Проверим, конечно. Только если по свежим следам, перекрыв все, что было можно, в центре города, не удалось перехватить грузовик, то сам понимаешь, Юра, каковы шансы. Черт с ним. Тот, кто сидел в ЗИЛе много знать не мог, если вообще грузовик имел какое-то отношение к этой истории.

— Саша, ты часто видишь грузовики внутри Садового кольца? — поинтересовался Гордеев, разливая кофе по чашкам.

— Никогда.

— То-то и оно.

— Что «то-то и оно»?! — разозлился Турецкий. — Тогда объясни мне, как ты все это себе представляешь? При чем тут вообще грузовик, холера его возьми? Стреляли-то явно не из него! Кстати, если хочешь знать, пока что так и не определили откуда. Вероятно, из какой-то неприметной легковой машины. А снаряд из базуки влетел в машину Рудника практически перпендикулярно, в то время как ЗИЛ отъехал уже на полсотни метров в противоход «роллс-ройсу». Народу вокруг полно было, ты сам видел, но никто не заметил, откуда бахнули. Все с такой скоростью случилось, а, кроме того, еще ты со своими пионерскими подвигами внимание на себя здорово переключил. Даже я засмотрелся.

— Ну, знаешь!

— М-м-м… Классный кофе, — как ни в чем не бывало сказал Турецкий. Это был его фирменный стиль: легонько «наехать» и отскочить, посмотреть на реакцию.

— Денису спасибо, его презент, — прокомментировал Гордеев. — Ты хочешь знать, как я себе это представляю? Я думаю, что грузовик должен был максимально оттеснить «ролле» к тротуару Генпрокуратуры и заставить его остановиться у центрального входа.

— Так Рудник и без того это сделал! В смысле постороннего давления.

— Организатор покушения не мог знать, что Рудник так поступит. Точнее, мы понятия об этом не имеем. Ты помнишь наш телефонный разговор? Ты же сам взвился, когда увидел, что Рудник на своем… ну, когда увидел, что Рудник подъезжает, как коронованная особа. Я тоже обалдел. И, между прочим, сразу двинулся ему навстречу, чтобы уговорить припарковаться потактичнее, в сторонке. И, между прочим, если бы не ЗИЛ и не школьницы, ты бы сейчас спиритическим сеансом занимался и с моим духом коньяк распивал.

— Так, значит, тем более ЗИЛ — это случайность.

— Не обязательно, — снова возразил Гордеев. — Это школьницы — случайность! И для меня ситуация была — случайность… Саша, ты сколько лет работаешь в Генпрокуратуре?

— Ну ты спросил!

— Ты припомнишь подобную историю? Чтобы на вашем, что называется, крыльце такие баталии разворачивались? Это, конечно, не убийство Кеннеди в Далласе, но тоже ведь очень не хило. В центре города, на Большой Дмитровке… Тут нет места случайностям.

— Не хило, — согласился Турецкий. — Хотя подобные случаи уже бывали. Даже не раз. Но то были — вызовы! Значит, получается в этом духе?

— А кроме того, ситуация с телефонами!..

Гордеев объяснил Турецкому, что он имеет в виду.

Оказывается, еще утром Рудник знал, что он, Гордеев, уже разговаривал с Турецким.

— Значит, он сам нас и слушал! — немедленно взвился Александр Борисович.

— Не обязательно, — примирительно сказал Гордеев. — Я так не думаю. Я думаю, ему «доброжелатели» об этом сообщили. Те самые, которые его на тот свет и отправили. Продемонстрировали свои возможности. Можно будет организовать проверку моих телефонов?

Турецкий кивнул.

— Славе Грязнову сегодня позвоню, завтра этим займутся те, кому положено, не волнуйся, все проверят по-тихому, никого не спугнут. Если тебя действительно слушают. Но вообще-то, Юра, нехорошее это дело. Чем-то попахивает от него.

— Ты мне это говоришь? — удивился Гордеев. — У меня, можно сказать, учителя на глазах убили. Да еще за компанию с одним из самых богатых людей в стране. Кстати, если хочешь знать, и не школьницы меня спасли, а сам Рудник.

— Как это?

— Помнишь, ты меня спросил, почему мы не вместе приехали, а я сказал, что пробки, дескать, помешали состыковаться?

— Ну.

— Так вот, первоначально действительно предполагалось, что он заедет за мной прямо на Башиловку. Я уже из подъезда вышел, но Рудник позвонил и сказал, что план меняется и чтобы я двигался своим ходом. Вот так-то, понял? А ты про него злословишь. Хороший же был человек, жизнь опять же твоему другу спас.

Это весьма любопытно, — заинтересовался Турецкий, пропуская мимо ушей сентиментальную часть фразы. — Юрка, а как ты думаешь, Рудник тебе с мобилы звонил?

— Думаю, что да, почти уверен. По времени он где-то в пути был. Возможно, с Клеонским встречался.

— Если удастся восстановить его сегодняшние переговоры, возможно, это что-то прояснит. Но как ты понимаешь, после такого взрыва там ничегошеньки не осталось…

Турецкий тяпнул еще коньячку, многозначительно сообщил, что через полчаса он зверски проголодается, после чего вытащил три свои мобилы и стал звонить по всем по очереди: жене, Грязнову-старшему, каким-то знакомым криминалистам, спецам по связи… А в конце, как догадался Гордеев, набрал номер своего старейшего друга и непосредственного босса — зама генерального прокурора по следствию Константина Дмитриевича Меркулова и, фамильярно не здороваясь (скорей всего, они сегодня уже общались не раз), сообщил всего несколько слов:

— На троечку с плюсом. — Очевидно, таким образом проинформировав о ходе следствия.

Гордеев между тем готовил скромный холостяцкий ужин. Прислушиваясь к себе, по ходу дела он не без удовольствия отметил, что самочувствие после разговора с Турецким (и в предвкушении дружеского застолья) радикально улучшилось. Вот что значит правильная обстановка! А то лежал бы сейчас в этой навороченной клинике, в потолок бы пялился, болел бы на всю катушку, сны бы дурацкие про обезьяну смотрел… Бр-ррр!

8

Несмотря на такое экстраординарное событие, милиция приехала только к вечеру. И вот же бестолочи — даже фонарей не взяли. Локтеву пришлось брать свой и сооружать нечто вроде факела. Таким вот несколько мистическим строем они и двинулись к озеру. Анастасия осталась дома. Об озере она сейчас и слышать не хотела. Хватит уже.

— Когда нашли? — спросил по дороге милиционер, который так и не представился.

— Утром, — ровным голосом, безо всякой насмешки сказал Локтев.

Вот и весь разговор за дорогу.

К озеру спустились по пологому берегу. Локтев подвел милиционеров к месту, где Настя нашла утопленника, сдернул с лежавшего на берегу тела ветки. И только сейчас увидел, что тело какое-то… детское, что ли. Да нет, конечно, это был взрослый мужчина. В черных волосах — седые пряди, которые теперь из-за донного ила стали зелеными, но вся фигурка мертвеца казалась невозможно маленькой для взрослого человека.

— Обыщи, — сказал милиционер, беседовавший с Локтевым своему коллеге, тот натянул резиновые перчатки и стал ощупывать карманы мертвеца.

— Вот, — сказал Локтев, подавая милиционеру кожаное портмоне.

Тот вызверился на Локтева. Выхватил портмоне, с трудом открыл застежку.

— Это знаешь, как называется? Кто тебе позволил? Ты что, совсем, да?

Локтев отвернулся. Он не стал рассказывать милиционеру, что карманы мертвеца он не ощупывал, а портмоне нашел в воде у берега, когда тело уже вытащил. Не стал говорить и о том, что даже не открыл портмоне. Ему почему-то вообще вдруг расхотелось помогать милиции. Какого хрена, в конце концов?!

Локтев выключил свой фонарь — еще батарейки на них расходовать, повернулся и неспешно зашагал к дому.

— Локтев, ты куда? Эй! Локтев, вернись! Локтев, да куда ты?!

Локтев и не думал останавливаться.

— А, пусть идет! — махнул рукой помощник. — Без него справимся.

«Ага, — подумал Локтев, — справитесь. Вот и замечательно».

Какая-то мысль не давала ему покоя с того самого момента, как Настюха, голая, грязная и испуганная, прибежала к избе. Что это была за мысль, он, как ни концентрировался, выдавить на поверхность сознания не мог. Мысль, правда, усилилась, когда он вытаскивал тело утопленника на берег, а сейчас стала почти навязчивой. Но от того, что она так и не оформилась, а была какой-то аморфной и вообще, что называется, нечитаемой — раздражала сильно. В общем, вата какая-то в голове.

И что, собственно, произошло? В озере, которое облюбовали рыбаки, найдено мертвое тело. Человек утонул. Бывает. Грустно, но бывает. Редко, но случается. Он лежит на берегу в сером маленьком костюме, маленький человек, который, возможно, не умел плавать. Могла когда-то цыганка ему нагадать, чтоб он опасался воды?..

Стоп!

Локтев даже остановился. Конечно, серый костюм. Насколько успел разглядеть Локтев и насколько он вообще разбирался в костюмах — дорогой. Ага, вот в чем дело. Это очень странно, что человек надевает на рыбалку дорогой костюм, словно идет в гости или на прием.

«Да, — отвлек сам себя Локтев, — действительно, шел на рыбалку, а попал на прием к Богу…»

Он снова двинулся к дому. Хотя с другой стороны — мало ли чудаков. Но вот что еще — рыбалка. Это значит, где-то должны быть снасти, опять же лодка этого несчастного. Ах, черт побери, он зря потратил день, надо было поискать на берегу.

Впрочем, Локтев ругал себя напрасно. Он ведь искал на берегу, и единственной его находкой было то самое портмоне. Никакой рыбы или снастей…

И опять стоп!

Локтев от досады даже хлопнул себя по лбу. Как он мог упустить? Ведь озеро, которое называли Черным, было даже скорее не озеро, а как бы вылезшая на поверхность водяная вена. По дну его шли холодные, сильные течения, ключи били с такой силой, что утаскивали человека, рискнувшего залезть в озеро, иногда от одного берега к другому. Значит, что? Значит, плохо он искал. Завтра же надо будет обойти все озеро. Утопленника могло просто отбуксировать от места смерти к той заводи, где нашла его Настюха…

Ну вот и изба. Свет горит, и дурацкая музыка каких-то «Троллей» вязнет в ухе.

Локтев был раздражен, но дал себе слово сейчас с дочерью отношения не выяснять. Они просто посидят, попьют чаю, она-то ведь сюда за этим и приехала. А он ее — сразу воспитывать. Тоже хорош. Все, от-воспитывался, точка. Теперь принимай такой, какая есть. Вот сейчас войдет, обнимет ее, погладит по голове, по пышным ее русым волосам и скажет что-нибудь ласковое.

Он не успел распахнуть дверь, как Настюха вскочила с табуретки и бросилась ему на шею.

— Папка, ты меня прости, я такая дура! Я ведь тебя так люблю!

— Ладно, чего там, — почти строго сказал Локтев, сразу забыв о своем давешнем желании. — Только музыку эту выключи пока что Настя бросилась к магнитофону, вырубила мяуканье и стала быстро накрывать на стол. Как раз чай она и приготовила.

— А где милиционеры?

— Без меня справятся.

— Ой, папка, я только сейчас вот сидела без тебя и поняла, как страшно. Это ведь мертвец. Его ведь убили?

— С чего ты взяла?

— Что убили? А разве нет?

Локтев промолчал. Дочь думала так же, как и он.

— Правда, я чувствую, что его убили. И как же тебе тут страшно жить!

Ах, вон в чем дело — интуиция. Правильно, это дело женское. Логику оставьте мужикам. А на интуицию их больше не рассчитывайте, хватит уже…

Они попили чаю и действительно поговорили очень даже ничего себе. Настя собралась ложиться, а Локтев, в очередной раз выглянув в окно, снова взял фонарь и направился к двери.

— Пап, ты куда?

— Да, видать, не справятся там без меня…

— Ну вот…

Риторический был, конечно, диалог, оба это понимали.

Он вышел за порог и двинулся к озеру. Милиционеры торчали там уже два часа. Может, конечно, так оно и положено, может, они вообще должны провозиться до утра, но Локтеву стало неловко — тоже обиделся. На каждого хама внимание обращать — обидки не хватит. С другой стороны — люди же, нормальные люди все-таки. А он — вон даже браконьеров никогда голодом не морил. А ну как заблудятся? Тогда по-любому к ним топать пришлось бы…

Оказалось, как в воду глядел — милиционеров на берегу не было. Труп все так же лежал, теперь уже не накрытый ветвями, а милиционеров не было.

Локтеву хотелось смачно выругаться, но он когда-то постановил себе, что ругаться в лесу не будет, а во-вторых, разве это поможет — теперь всю ночь ходить искать пинкертонов. Тьфу все-таки.

Локтев сложил руки рупором и крикнул. Эхо прокатилось многократно, вернулось, снова убежало. Никто, кроме эха, не ответил. Локтев на всякий случай крикнул еще раз — нет отзыва.

Вчера он по смятым травинкам, по следам искал браконьеров, а сегодня вот будет искать милицию. Идиотизм все-таки, как в лесу ни прячься, а от городского идиотизма не укрыться.

Он посветил под ноги — следы вели в лес. Вот эти — его, а вот эти — милицейские. И что? Ну, до деревьев дошли правильно. А дальше? Ага, а дальше свернули почему-то влево, хотя идти надо было прямо. Локтев остановился — милиционеры вроде бы бежали. Почему? Торопились? Испугались? Преследовали кого-то? Да нет — больше следов не было. Торопиться им куда? У них ночное дежурство. Испугались? Так кого же?

Локтев и сам заторопился. Испуганный человек глупостей наделает и не заметит. Надо поскорее найти этих парней, а то по лесу можно и до утра бродить, и до следующего вечера, и неделю можно, и месяц…

Изба осталась далеко в стороне — эк куда их, родимых, понесло! Но ведь хамили? Хамили.

— Э-ге-гей! — вдруг донеслось до него слабое. — Ау-у-у!

Ну, слава богу.

— Эй! — крикнул Локтев. — Эй, я здесь! Идите на голос!

Через четверть часа милиционеры вынырнули из-за здоровенного медвежьего дудника с такими ошалелыми глазами, что Локтев решил — точно, кто-то их напугал. Медведь, может быть.

— Локтев! Ой, Локтев, куда же ты пропал? — нервным голосом запричитал следователь. — Мы так…

«Испугались», — хотел сказать, понятное дело. Ну, мальчишки, что с них взять. И нечего, значит, было на них злиться и дуться. Равно как на дочку.

— Что? — спросил Локтев.

— Да ведь заблудимся тут на фиг, — с виноватой улыбкой признался помощник. — У тебя ведь рация есть?

— Есть.

— Уф… А то наша не берет. А нам надо срочно связаться.

— Ясно, — сказал Локтев, ходко ведя милиционеров к своей избе.

— Ты знаешь, кого твоя дочка нашла?

— Мертвеца.

— Это ж китаец!

А он еще показался Локтеву мальчишкой. Маленький китаец утонул в Черном озере. На распухшем лице азиатские черты рассматривались не отчетливо. Теперь все становится на свои места — у китайцев, может быть, просто принято ходить на рыбалку в дорогих костюмах.

— Это же Имоу, слышал, наверно?

— Кто?

— Фу-ты, хоть радио слушаешь? Китайский миллионер, он тут у нас в Белоярске какие-то большие дела решал. И пропал с неделю назад.

— Так вы поэтому торопились?

— Ага! Его же все ищут!

— И что теперь? — спросил Локтев. — Вас похвалят? Нашли Имоу этого, значит, молодцы?

Милиционеры скромно промолчали.

Настя спать так и не легла. Спросила у сыщиков, не хотят ли они чаю, но те были заняты другим, они настроили передатчик Локтева на милицейскую волну и передали радостными голосами мрачное сообщение.

— Ну, Локтев, а ты завтра знаменитым станешь, — пообещали они. — И дочка твоя тоже.

— Может, все-таки чаю? — спросила Настя.

— Дома попьем, — от полноты чувств милиционеры даже пожали руки Локтеву и Анастасии, сели в свой «газик» и укатили. Вероятно, за наградами.

Спать уже не хотелось. Локтев снова сел за стол, Анастасия снова налила ему чаю.

— А между прочим… — вдруг сказала она.

— Что?

— Мне нравится твоя борода. Тебе идет. И… маме бы понравилась, — добавила она тише.

— Ну вот что… Спать ложись, — глухо сказал Локтев.

— А ты?

— Я тоже, не сомневайся, не железный.

Он вышел на крыльцо, сел, подперев руками подбородок.

Все та же загадочная смутная мысль не давала покоя. Но теперь она ушла далеко вперед, почему-то ей было неинтересно, убили китайца или он утонул сам. И была она тревожной, касающейся не постороннего иностранного рыбака, а именно его, Локтева, и, что особенно страшно, его дочери. Локтев вертел ее и так и этак — ничего не мог понять, а на душе становилось все муторнее.

Если бы рядом была жена…

Локтев встал. Думать о жене он себе запретил, потому что от этих мыслей к горлу подкатывал горький ком, а к глазам сильного и твердого человека подступала влага.

Он вернулся в избу. Ну вот и ладно: дочь уже спала.

Как же она похожа… Все, стоп, хватит!!! Надо ложиться. Локтев взглянул на часы. Ого, уже четыре. Оказывается, он просидел на крыльце, считай, два часа. Нет, спать, спать немедленно. Завтра будет много дел. Завтра сюда слетятся разные надутые люди. Если китаец действительно такая большая шишка, значит, расследование поручат кому-нибудь посерьезнее этих милиционеров.

Он не заметил, как снова сел, стал пощипывать бороду. Если бы была жива Оксана, все было бы проще. Она никогда не пыталась словами утешать или взбадривать его, она просто смотрела — ясными и добрыми глазами. Она не была по-мужски мудра, она была мудра по-женски, теплотой и лаской. Она бы сейчас посмотрела на Локтева, и ему стало бы легче…

Или, может быть, дело в другом? Может быть, он, здоровый, нормальный мужик извел сам себя анахоретством? Может быть, посмотри на него сейчас хоть как-нибудь обыкновенная женщина, ему бы стало легче? Нет. Локтев даже в мыслях не хотел этого, считал предательством ее памяти. Впрочем… иногда сам себе признавался, что Оксана, если она смотрит на него с небес, сказала бы своими глазами — глупый, жизнь продолжается, и я хочу, чтобы ты жил… Локтев вскинул голову. Он, не заметив как, задремал, сидя за столом.

Понял лишь, когда обнаружил себя в таком положении. «Это уже превращается в дурную привычку», — подумал Локтев сначала, а потом вспомнил, что разбудил его какой-то посторонний в лесу звук. Где-то совсем рядом.

Локтев вскочил, шагнул к двери, но она сама распахнулась.

На пороге стояла женщина и смотрела на Локтева. Напророчил.

9

Гордеев включил вытяжку над плитой. Эта нехитрая процедура родила у него странную ассоциацию с собственной работой- Хоть он вроде бы и вольный человек. Не на государевой службе, в отличие от Туредкого, состоит, и тем не менее и ему не чужды грустные, мысли о собственной марионеточности и несамостоятельности. Словно кто-то включает и выключает его в нужный для себя и непонятный для него, Гордеева, момент…

Генезисом ужина предполагались фаршированные перцы, которые уже давно ждали своего часа в морозильнике. Ненавязчивым гарниром — разнообразная овощная смесь, состоящая преимущественно из капусты — брюссельской, брокколи, цветной, всякой — потому что, как ехидно утверждал апологет здорового питания Денис Грязнов, мужчины средних лет должны именно таким образом заботиться об одной своей интимной железе. Точнее, и таким — тоже. А еще — разнообразная свежая (вчерашняя) зелень, включая загадочный шпинат, который на Западе, опять же по сведениям Грязнова-младшего, жрут в неимоверном количестве, и от этого им всем там — счастье. Овощная смесь — оттуда же, из морозильника, разогревалась за считанные минуты на сковородке, безо всяких микроволновок и закуской служила идеальной — легкой, гармоничной, как уже было сказано, ненавязчивой. Это ведь очень важно — чтобы закуска была ненавязчивой. Юрий Петрович с тревогой оглядел плацдарм предстоящих боевых действий: возможно, чего-то не хватало? Всякие мелочи, вроде нарезанных лимончиков, сейчас в расчет не шли. В принципе, в запасе еще имелись четыре роскошных свиных стейка. Гордеев чувствовал себя сподвижником Наполеона, каким-нибудь маршалом Неем, человеком безусловно ключевым, но отнюдь не стратегического ума, решающим пусть и гениально, но локальные задачи.

Наполеон же, тем временем, второй уже раз разговаривал с женой, малоуспешно пытаясь изменить тон с виноватого на наступательный:

— Ирина, ну что я могу поделать, если срочное совещание у генерального?! Как оно может происходить без его помощника? Ты представляешь себе родительское собрание в своем музыкальном училище, на которое ты сама не пришла? Ах, можешь?! Это кто не думает о семье? Это кто забыл, где он живет?!

Да, подумал маршал Ней, так битву не выиграешь.

— …А я тебе в десятый раз объясняю, что то, что ты полчаса назад не застала меня на рабочем месте, ровным счетом ничего не значит! Я сейчас просто по этажам летаю! — убеждал Турецкий, полулежа в кресле. При этом он еще пытался лезть на рожон: — А вот сейчас я как раз забежал в свой кабинет, так что ты, любимая, позвони мне сейчас, вот позвони, и увидишь, кто снимет трубку! Я сниму! Понятно? Не звонишь? А почему? Потому что и так уже со мной разговариваешь! Слушай, Ирка, ты даже не представляешь, какая у нас тут катавасия! Ты только вообрази себе, что сейчас вообще в городе творится! Как — что случилось!? Ирка, не будь дурой! Подожди, так ты ничего не знаешь?! Ты хоть новости слушала сегодня? Ах, тебе некогда, ты работаешь?! Ну тогда о чем вообще говорить? — Тон стал оскорбленным. — Да мы тут все, можно сказать, чуть на воздух не взлетели! Ты Юрку Гордеева помнишь? Хороший мужик был, верно?

Гордеев слегка вздрогнул, но продолжал неутомимо трудиться на кулинарном фронте.

— Что? — кричал Турецкий. — Нет, кто сказал «был»? Это я сказал «был»? Я не говорил «был»! Хотя до этого, извини за тавтологию, было недалеко! Рукой подать! Его контузило, если хочешь знать, да! И я его на собственных руках сегодня в больницу отвез. В какую больницу? В нашу больницу, там, где у Дениса все схвачено. Не понял, что ты сделаешь? Отнесешь завтра передачу? Слушай, твоя подозрительность не имеет разумных границ! Ну и что, что ты жена следователя? А если я — муж музыкантши, и ты во мне сейчас оскорбляешь чувство гармонии?! Ирка, не будь стервой! Да говорю я тебе, не нужно ему никакую передачу, там такой сервис, ты себе не представляешь, и, кроме того, он… он вообще, наверное, уже дома. Я же говорю, легкая контузия — и все. Что? Что за безумные фантазии? Да с чего ты взяла, что я у него на кухне сижу?! Да я через пятнадцать минут на пресс-конференции вместе с Меркуловым буду сидеть, ты лучше телевизор включи!

Гордеев потер виски от напряжения: чем черт ни шутит? И как вообще разобраться в сумасшедшем наборе сегодняшнего дня? Вдруг он сейчас включит телевизор, а там и правда — дражайший Александр Борисович собственной персоной? В прямом эфире!

Через несколько минут он закончил свои приготовления, а Александр Борисович — дежурную перебранку с женкой, многотерпеливой Ириной Генриховной, повидавшей и испытавшей на своем веку всякое, но от этого не утратившей ни молодой своей красоты, ни всепоглощающей любви к мужу.

Турецкий вышел на кухню, потирая ладони в предвкушении, и вдруг в негодовании уставился на бутылку все того же армянского коньяка (бутылку-то уже другую, разумеется).

— Юрец, да ты что, издеваешься?!

— А что? — слегка испугался маршал Ней.

— Драгоценный десертный напиток — и под горячие закуски?!

— Ты хочешь сказать…

— Я не хочу сказать, я громогласно заявляю: водка, водка и ничего, кроме водки! Немедленно и по пятьдесят.

Из холодильника была изъята початая бутылка «Русского стандарта» и под созревшие перцы опрокинуты первые рюмки.

Прислушиваясь к себе, к разливающимся по пищеводу, по сосудам ощущениям, Гордеев медленно, но верно ощутил, насколько руководящий работник Генпрокуратуры был прав. В затылке непостижимым образом ломить перестало.

— Теперь так, — распорядился Турецкий, беря бутылку в руку и снова безошибочным резким движением исключительно ровно наполняя рюмки. — Признаю, что был резок в отношении твоего коллеги, тем более что ничего не доказано, а ведь мы с ним даже формально никогда не были по разные стороны баррикад. Вот! Помянем Гарри Яковлевича.

Несмотря на немного ернический тон своего приятеля (да ведь никогда не узнаешь, насколько он серьезен, даже в такой момент!), Гордеев почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Наконец произошло то, что должно было произойти. День как бы закончился, время завершило свой бег по очередному кольцу, и все события, к которым он чувствовал сопричастность, уже непоправимо отступили в прошлое, стали историей…

Они встали и молча, не чокаясь, выпили. Тут уже в голове у Гордеева зашумело. Только не сзади, а спереди. Он давно замечал, что, когда чокаешься, вроде бы легче идет. Глупость, конечно, но что ни говори, опыт — сын ошибок трудных…

— Закусывай, Юрец, закусывай, — доброжелательно предложил Турецкий. Он, напротив, чувствовал себя все лучше и лучше. И как водится, теперь-то как раз и стал рождать версии происшедшего — одну гениальнее другой.

Время от времени у него звонили два телефона — оба по служебным причинам. Ирина Генриховна больше не беспокоила, звонили криминалисты, спецы по связи, дважды Денис Грязнов интересовался самочувствием Гордеева. Кое-какая информация уже появилась. Машина ЗИЛ, непостижимым образом попавшая в центр города, с теми номерами, которые запомнил Гордеев, на балансе Министерства обороны не значилась. Зато эти номера принадлежали автомобилю «ниссан-патрол» сына генерал-майора Шепитько, работавшего в управлении тыла Министерства обороны. Очевидно, каким-то образом они были сняты, если семейство тылового военачальника не имело отношения к утреннему преступлению. Пока что все находилось в стадии разработки, проще говоря — проверки. Итак, одно было ясно наверняка: ЗИЛ появился действительно не случайно.

— Ну и что, ты доволен? — спросил Турецкий, налегая на зелень.

— Удовлетворен.

— Понятно, типа — отрицательный результат тоже результат? — усмехнулся Турецкий. — Ну а теперь у меня для тебя положительный результат.

— Ага! — обрадовался хозяин.

— Не ага, а чем закусывать будем?

Полководцы-соратники молча оглядели поле битвы: перцы исчезли, овощи растворились, водки поубавилось, но она все еще была и призывала к действию.

На плиту была водружена специальная ребристая сковородка, через минуту на ней закипело масло и туда были опущены стейки. Наблюдая, как их поверхность медленно меняет цвет от термообработки, Турецкий хитро улыбнулся.

«Что еще он мне приготовил?» — подумал Гордеев. Из телефонных разговоров, которые вел Александр Борисович, он не понял ничего. Турецкий говорил по преимуществу междометиями и больше выслушивал поступающую информацию, нежели комментировал ее. Профессионал — он везде профессионал, и у Гордеева на кухне тоже.

Гордеев пытался сосредоточиться на стейках, но что толку на них сосредоточиваться? Чем меньше их трогать, тем лучше выйдут. Пришлось проявить недюжинную силу воли, чтобы выждать необходимое время и не соскользнуть на главную тему.

Когда куски мяса были, наконец, в тарелках, Турецкий сдобрил свой аджикой, разлил водку и как-то машинально, буднично сказал:

Ну, желаю, Юрка, тебе счастливого пути! На посошок, так сказать! — И легонько опрокинул водку в рот. Аккуратно поставил стопку на стол и принялся не закусывать, но есть.

— Спасибо, конечно, — сказал интеллигентный Гордеев и последовал его примеру. И тут же закашлялся. — Какой посошок? Какого пути?! Что такое вообще?!

А Турецкий уже рвал зубами мясо и говорить никак не мог, только глазами показывал вниз: высокий, мол, класс получился, прожарился стейк, не. высох, без крови, но сочится, а уж аромат… Вот сколько всего было в одном мимолетном взгляде этого классика кухонных застолий.

В общем, пришлось ждать еще несколько минут. Гордеев пока попил минеральной водички и прочистил кое-как горло. Попробовал было тоже пожевать замечательное мясо, но совершенно не почувствовал вкуса. Вытер пот со лба. Ему снова стало нехорошо.

Против ожидания, издеваться Турецкий больше не стал, а очень коротко и внятно сообщил, что настоятельно советует Гордееву, как своему близкому другу и человеку, который ему весьма дорог, поскорее уехать из Москвы. Просто от греха подальше. Почему? Потому что каша заварилась страшная. Его, Гордеева, телефоны действительно слушают, это уже установлено, и пусть он, Гордеев, даже не просит рассказать, кто и из какого ведомства этим занимается, хотя и ребенку ясно, что это — те же самые люди, что следили за Рудником и Клеонским. И поди им докажи, что он, честный адвокат Гордеев, ни в чем ни ухом ни рылом. Так что, если без обиняков, оставаясь в Москве, Юрий Петрович находится на мушке.

— Надолго уехать-то? — осипшим голосом спросил Гордеев. Он как-то сразу и безоговорочно поверил. Что и говорить, умеет Турецкий быть убедительным.

— Хотя бы на пару недель.

10

Женщина смотрела на Локтева всего мгновение, потом деловито перевела взгляд на его жилье и сказала:

— Татьяна Казаченок, руководитель пресс-службы мэра Белоярска. А где наша доблестная милиция?

— Здравствуйте, — ответил Локтев. — Милиция — ноль-два.

— Смешно. А вы кто вообще-то? — Она бесцеремонно вошла в избу, села за стол и достала из сумки тонкую белую пачку сигарет «Вот». Локтев помнил, что стоят они дорого, да и, кстати, не был уверен, что продаются в Белоярске.

Локтев не ответил, ушел за занавеску, вынес пепельницу и поставил перед странной гостьей.

Руководитель пресс-службы мэра Белоярска закурила, одновременно набирая какой-то номер на мобильном телефоне.

— Алло, да, это я, а кто же еще. На месте… Да нет тут никого… И что, до утра пусть все катится само по себе? Нет, я так не могу… Да многое, многое можно сделать!

Локтев стал открывать окна.

— И когда они приедут?.. Ясно. Значит, придется самой тут разбираться… Да ходит тут какой-то малохольный с бородой, — посмотрела она на Локтева, как на пустое место. — Разберусь, конечно. Все, пока.

Она убрала мобильник.

«Ну и ну», — подумал Локтев.

— Это вы нашли труп?

— Нет.

— А кто?

— Дочь.

— Какая дочь? Где она?

— Тише, пожалуйста. Она спит.

— Так будите ее немедленно, мне надо посмотреть место происшествия! Наваждение какое-то, все спят!

Локтев снова ушел за занавеску и вынес незваной гостье часы с кукушкой. На часах было четыре часа.

— И что?! И что?! — вскинулась госпожа Казаченок. — Да вы знаете, что тут произошло?! У вас хоть чуть-чуть варит? Или у вас одна извилина и та делит мозг пополам? Погиб наш гость! Гость! Где он?! Будите вашу дочь!

Локтев вздохнул, отнес часы, снова повесил их на стенку, а потом накинул куртку, положил в карман, вышел к Татьяне — все молча — взял ее за руку и потащил к выходу.

— Эй! Эй!!! Вы что? Вы что делаете?! Вы что себе позволяете? С ума сошли?! Пустите меня!

Но Локтев вывел ее на двор и повел к озеру. Он специально выбрал трудную дорогу — с завалами, ямами, травой по пояс.

— Куда вы меня тащите?! Я сейчас закричу!

«Это будет очень эффективно», — подумал Локтев, а вслух сказал:

— Вы же хотели увидеть труп?..

— А… Да… Хорошо, ладно, отпустите, я сама пойду.

Локтев отпустил ее руку, и в тот же момент Татьяна, зацепившись за корягу, свалилась на муравейник. Оставшуюся часть дороги до озера она отряхивалась от набившихся, под одежду маленьких черненьких тружеников, которые ползали по ней и ужасно щекотали. Впрочем, она не жаловалась. И Локтев даже чуть-чуть стал уважать ее за это. Хотя, конечно, слишком городская дамочка, с лесом сразу в конфликт вошла.

Наконец добрались. Он скинул ветки с трупа специально резко и посветил в раздувшееся лицо, чтобы испугать ее. Но ничего подобного не случилось. Татьяна деловито подошла к телу, присмотрелась.

— Да, это он. Несомненно. И мертв, мертв, китаец, мертвее не бывает. Вот черт! Знаете, что теперь будет?! Кошмар. И чего его потащило сюда? Ведь никому же не сказал. А где его переводчик, референт?

Локтев пожал плечами. До женщины наконец, кажется, стало доходить, что он тут вообще ни при чем.

— Так… Где его нашли?

Локтев повел лучом фонаря на воду.

Татьяна подошла к воде, присела на корточки, словно собиралась что-то увидеть в черной воде. Наверное, увидела, потому что сказала:

— Ясно. Здесь глубоко?

Локтев кивнул.

— Очень?

Локтев взял длинный, метра четыре, шест, тоже подошел к воде и опустил шест в воду. Шест уперся в дно, только когда на поверхности осталось сантиметров десять.

— Глубоко… Интересно, он умел плавать? Надо будет узнать. — Она достала блокнот и сделала в нем пометку.

Локтев потащил шест обратно и сказал первое слово за долгое время. Вернее, это был вопрос:

— Все?

— Все, — кивнула Татьяна.

— Тогда пошли. — Локтев бросил шест рядом с телом, снова накрыл мертвеца ветками. Двинулся к лесу.

Татьяна не тронулась с места.

— Ну? — оглянулся Локтев. — Вы идете?

Татьяна медленно повернула к нему голову. Глаза у нее стали огромными. Она жестом показала на воду и отступила.

Локтев перевел луч фонаря туда, куда показывала Татьяна, — в воде плавали еще два трупа.

— Ну что же, вот вам и референт с переводчиком, если я не ошибаюсь, — сказал Локтев. Зрение у него было что надо, и теперь азиатские черты он мог различить даже в сумерках.

Они вернулись в его дом. Обратную дорогу молчали, но Локтеву не показалось, что его спутница подавлена или напугана. Нет, энергии ей было не занимать, и этот жизненный избыток ощутимо бодрил молодую женщину…

Утром, когда Локтев собирался обойти озеро, чтоб найти снасти и лодку, снова появились гости. На сей раз знакомые.

Следователь городской прокуратуры Коваленко крепко пожал руку Татьяне, кивнул Насте, а на Локтева даже не посмотрел.

— Что ж вы так долго? — тут же напустилась на него Татьяна.

— Кто обнаружил труп?

— Первый труп — вот она, — кивнула на Анастасию Татьяна.

— А что, есть еще? — вскинулся Коваленко.

— Да, двое. Мы с Локтевым их нашли.

— Пойдемте. — Коваленко, не ожидая ответа, вышел на улицу и подозвал экспертов.

На этот раз бригада прибыла серьезная. Семь человек.

— Мне с вами идти? — спросила Анастасия отца.

— Не стоит. Чего тебе там делать…

Пока шли до озера, Коваленко о чем-то вполголоса говорки с Татьяной, а та то и дело искоса поглядывала на Локтева и кивала.

Локтев шагал бойко. Словно и не было бессонной ночи. Впрочем, часа два-то он соснул. Снова вернулась та тревожная мысль, но теперь уже ей было хоть какое-то объяснение: Коваленко. Вот что ему приготовило это происшествие. А он думал, что уже никогда не вернется туда, в прошлое. Что для остальных все забыто, быльем поросло. Оказывается, нет. Вон, Коваленко волком смотрит. Значит, до сих пор точит зуб. А точить зуб надо бы Локтеву. Хотя бы на того же Коваленко. Словно откликаясь на душевную боль, заныло плечо. Локтев сцепил зубы.

Это раненое плечо его тогда спасло. Боевики ходили и добивали выстрелами в голову его ребят. Локтев сквозь затуманенное сознание считал эти выстрелы —…десять, одиннадцать, двенадцать… Он был тринадцатым. Но боевики почему-то в его голову не выстрелили. Может, пропустили, обсчитались, может, решили, что мертвый. Локтев был залит кровью с головы до ног, когда они ушли. И, отлежавшись, пока руки и ноги стали хоть как-то слушаться, он пополз к своим.

Он потерял двенадцать человек — весь свой отдел, тщательно подобранный и выпестованный, — всех до единого. Да, конечно, засада была смертельная, боевиков раз в десять больше, били по ним, как по мишеням в тире. Даже развлекались беззащитностью разведчиков. Но это все равно не оправдание. Он все равно виноват. Не по суду, как пытался доказать Коваленко, нет. По совести. Впрочем, сидеть бы ему в тюрьме, возможно, и по сей день, если бы не помощь квалифицированного московского адвоката. Тот взял на себя все тонкости юридической защиты и сумел-таки прищемить Коваленко нос. Да, следователь Коваленко. тогда служил на Кавказе — в военной прокуратуре. Тогда-то вот они и познакомились, если только эту сразу возникшую непримиримую вражду можно назвать знакомством. Ох, как же Коваленко хотелось засадить Локтева! Надолго засадить, навсегда… Не понимал следователь, что никакая тюрьма не была бы для Локтева большим наказанием, чем его собственный суд. Вот и это лесничество он придумал, чтобы наказать себя. Но наказать чем? Наверное, одиночеством. Хотя нет, что там лукавить: только одиночество и было для него сейчас благом… Но надо же, как судьба сложилась: через год после того, как он уже работал в лесничестве, Коваленко перевели в Белоярск. А еще говорят, что Сибирь большая. Да она — наперсток, в котором вся судьба умещается.

Вообще же странная история тогда вышла. Со всех сторон — нетипичная. Следствие с самого начала вела военная, конечно же, прокуратура. Но на каком-то этапе вдруг прислали надсмотрщика из прокуратуры Генеральной, высокого мощного мужика — следователя по особо важным делам со странной экзотической такой фамилией, не то Персидский, не то Иранский, не то еще что-то в том же духе. Локтеву он почти не запомнился, звали его Борис Александрович, что ли? Удивляло только то, насколько независимо этот «важняк» держался с высокими военными чинами. Так вот он по логике вещей должен был бы, наверно, поддерживать Коваленко, но, заглянув в материалы дела, «важняк» покрутил носом, а потом неожиданно взял да и присоветовал майору антитеррористического подразделения ГРУ Локтеву обратиться к услугам гражданского адвоката — Юрия Петровича Гордеева. Локтеву было уже почти все равно, и он согласился. И вон как вышло…

— Ты чего, Локтев, куда это ты нас ведешь? — оторвал от невеселых мыслей голос Коваленко.

— Мы с вами шли другой дорогой, — с некоторой тревогой высказалась и Татьяна.

Локтев не ответил, а просто ускорил ход. До озера было уже рукой подать.

— Вот они, ваши убитые, — сказал он, выводя всю компанию к озеру.

— Да вы что?! — вдруг, как показалось Локтеву ни с того ни с сего, возмутилась Татьяна. — Кто вам сказал?! Вы что, эксперт?! Никакие они не убитые, они утонули на рыбалке! — В голосе ее звучало неприкрытое отчаяние.

Воля ваша, подумал Локтев, разбирайтесь.

— Разберемся, — кивнул Коваленко. — Но твои слова, Локтев, мы запомним.

Локтев не сразу сообразил, что это — угроза.

На этот раз он не стал стоять столбом возле экспертов, а решил проверить свою догадку, пошел вокруг озера. Почему-то был уверен, что никаких снастей, никакой лодки не найдет. Татьяна увязалась за ним. Всю дорогу шли молча — Локтев впереди, Татьяна сзади. Иногда Локтев лопатками чувствовал ее прожигающий взгляд. И чем дальше они шли, тем горячее и злее был этот взгляд.

Наконец Локтев не выдержал, остановился. Татьяна словно налетела на стену.

— Нету никаких снастей, — сказал Локтев. — Убили ваших иностранцев.

Теперь они были только вдвоем, и ее не смущало присутствие Коваленко.

— Вас это как будто радует!

— Да мне все равно.

— А мне не все равно! Это катастрофа, если их убили! Понимаете, этого не может быть! Не должно так быть! Люди приехали к нам в гости, очень важные для Белоярска люди… — Она обессиленно опустилась на землю. — Их не убили… Если об этом узнают…

— Проще простого. Отдадите команду — ваши следователи вообще скажут, что их инопланетяне увезли для опытов. Подержат немножко и вернут обратно.

Татьяна встала:

— Все-таки их не убили, не могли убить. Я не верю. Пойдемте, мы найдем снасти и лодку, вот увидите.

Локтев в который уже раз пожал плечами. Течением мертвые тела могло отнести только отсюда. Но объяснять это Татьяне он не стал. Двинулись дальше. Теперь Локтеву стало даже немного жаль эту женщину. Тоже работенка — дергайся, выкручивайся, покрывай какого-то чужого дядю… Служба, что уж тут сказать.

Они уже обошли почти все озеро. Осталась маленькая заводь. Добраться туда через бурелом, через густые кусты было почти невозможно.

— Как вы думаете, может быть, мы все-таки что-то пропустили? — с последней надеждой сказала Татьяна и молящими глазами посмотрела на Локтева.

Он не ответил. Нечего ему было ей отвечать. И тогда Татьяна повернулась и пошла в обратную сторону. Она потеряла надежду. Локтев уже хотел было двинуться следом, но остановился. Две ветки на кустах вокруг заводи были поломаны. Может, медведь ходил к воде, может, косуля… Локтев вздохнул и стал продираться через заросли. Надо посмотреть для очистки совести.

На маленькой полоске между кустами и водой стояло ведро, лежали две удочки, банки с наживкой, недалеко в воде плавала брюхом вверх перевернутая лодка.

— Эй! Идите сюда! — крикнул Локтев, заглянув в ведро, где — вот чудо — плескалась еще живая рыба.

Татьяна продралась сквозь чащобу стрелой. Только блузку чуть порвала, впрочем, не сильно расстроилась, не до того было, понятное дело.

— А я вам говорила! Я говорила вам! — восклицала она, бегая вокруг снастей. — Их не могли убить. Я же говорила, так?

Локтев не отвечал. Он не слушал ее. Он нашел сучковатую палку, вошел в воду и, зацепив сучком, потянул к берегу лодку.

Полчаса спустя Коваленко уже занимался своим обычным делом — составлял протокол. В какой-то момент оторвался от бумаг и посмотрел на радостную Татьяну.

— Так, значит, это лесничий вас вывел на снасти?

— Да! — подтвердила она. — Я уже решила, что мы не найдем…

— Интересно. И утопленников нашел, и снасти… Слушай, Локтев, а не ты ли?..

Локтев молча развернулся и пошел по направлению к своей избе.

— Стоять! — загремело за спиной. — Стоять, Локтев!

Локтев даже не обернулся.

— Взять его! — крикнул Коваленко, понимая, что авторитет его в глазах экспертов и оперативников сейчас сильно пошатнется, если не настоять на своем.

Локтев услышал за спиной топот ног, уже собрался внутренне — первого он, не поворачиваясь, свалит ударом ноги в живот, второго на развороте уложит локтем в горло, третьего примет на противоходе… Но остановился. Не стал. Повернулся к догонявшим.

— Что? — спросил у Коваленко.

Догонявшие неловко остановились.

— Вернитесь, Локтев. Я вас еще не отпускал.

Локтев медленно подошел.

— Значит, вы говорите, труп нашла ваша дочь? Интересно. А снасти нашли вы? Любопытно. И ничего подозрительного вы здесь не видели и не слышали до этого? Чудесно. Если тут никого не было, почему бы не предположить?..

— Да вы что?! — неожиданно вступилась за Локтева Татьяна. — Нам никакого убийства не нужно! Они утонули на рыбалке!

— Это не вам решать, — оборвал ее Коваленко. — Следствие покажет.

— Да все ведь ясно!

— А вот мне ничего не ясно! Я уже сталкивался с этим типчиком, — кивнул Коваленко на Локтева. — Он и не такие штуки выкидывать может. Он в зоне вооруженного конфликта отправился спасать заложников, а вместо этого завел в засаду свой отряд и положил там всех, а сам…

Договорить Коваленко не успел. Локтев без размаха влепил ему оплеуху.

В следующее мгновение оперативники с трудом держали не сильно-то и рвущегося Локтева, а Татьяна — визжащего и размахивающего кулаками Коваленко. Причем оперативники с трудом удерживали Локтева, а Татьяна — почти даже не напрягалась.

— Я тебя засажу, сволочь! При исполнении!.. Ты у меня тюремную баланду!..

Локтев уже совсем успокоился, перестал рваться, сказал:

— Все, отпустите.

И когда оперативники отпустили его, не обращая никакого внимания на Коваленко, подошел и выплеснул на траву рыбу из ведра, которое нашел в заводи. И покрутил головой, дескать, ну надо же.

— Что такое теперь? — тут же спросила, ожидая нового подвоха от этого странного человека, Татьяна.

— Следователь в чем-то, может, и прав. Иностранцев ваших все равно убили, — сказал он. — Такой рыбы отродясь в этом озере не было. Разве что на Ангаре где-нибудь…

11

Авиалайнер набрал высоту.

Гордеев перестал смотреть в иллюминатор, когда город перестал походить на топографическую карту, а потом уменьшился настолько, что просто исчез. Гордеев откинулся в кресле покомфортнее и взял с подноса приветливой стюардессы апельсиновый сок. Можно было на выбор еще красное и белое вино, но Юрий Петрович поморщился при одной мысли о спиртном. Хватит уже на больную-то (пока еще в буквальном смысле) голову. Он механически развернул вчерашнюю газету, между прочим одну из тех, что купил в киоске напротив Генпрокуратуры незадолго до взрыва, и пробежал взглядом пару страниц. Взгляд ничто особо не задерживало. Разве что вот, пожалуй…

ТРАНССИБ СО СКОРОСТЬЮ 160 КМ/Ч

На Транссибирской магистрали завершена модернизация первого участка, позволяющая развивать скорость поездов до 160 км в час. Об этом сообщили в понедельник в управлении Восточно-Сибирской железной дороги. На участке железной дороги между узловой станцией Нахчопинск и краевым центром Белоярском заменены провода, несущий трос и опоры контактной сети. Новая контактная сеть снабжена так называемой компенсированной подвеской, учитывающей изменения температуры в летнее и зимнее время и позволяющей поездам преодолевать не 80 — 100 км в час, как в настоящее время, а двигаться почти вдвое быстрее, сообщает ИТАР-ТАСС. И это несмотря на своеобразие ландшафта под краевым центром, который придется преодолевать поездам, в частности, в знаменитом Чупринином Закуте. При пуске первого скоростного состава присутствовали мэр Белоярска и депутат Госдумы Прокопьев…

Однако, подумал Гордеев, цивилизованно живут в Сибири. А я сомневался. Может, еще и не заскучаю. Белоярск — красивый город, хотя и целиком советской застройки. Из тех, про которые лет двадцать назад принято было говорить: молодой промышленный центр. Конечно, насчет этого — все истинная правда, повышенной индустриальности у Белоярска было не отнять. Кажется, все традиционно сибирские богатства (включая водку и пельмени) там имелись в избытке. Вообще же Белоярск в качестве временного убежища для Гордеева был выбран по вполне тривиальной причине: чтоб никто не догадался; в Белоярске Гордеев уже бывал и город знал, что существенно. Но на борт Ту-154 он поднялся под чужой фамилией (Хромеко Юрий Павлович, 1963 года рождения, прописан в Санкт-Петербурге, дальнейшая легенда пока в развитии), это, разумеется, было организовано Турецким.

Юрий Петрович, правда, первоначально робко высказался о возможной поездке куда-нибудь на юг (хоть бы даже и за границу, в Турцию, например, или на Кипр, почему нет, ведь лето же все-таки!). Но хитроумный Александр Борисович высказался категорически против. Почему? Да потому что любой дурак станет искать Гордеева именно в том направлении. А вот, допустим, на востоке — совсем другое дело. На каком таком востоке?! А на Дальнем. Спор был недолгий, но жесткий, в конце концов Гордеев выторговал себе Центральную Сибирь. Можно было подумать, что они — монархи сопредельных государств, которые делят результаты союзнической победы. Было бы забавно, если б не было так грустно.

Благодаря техническим ресурсам «Глории» Гордеев был снабжен тремя новыми мобильными телефонами, у двух из которых уже были зарегистрированные федеральные номера, а третий следовало подключить на месте и сделать роуминг — возможность дальней связи. Сами аппараты были новыми лишь для Гордеева, на самом же деле — б/у, но в этом и состояло их главное достоинство, еще совсем недавно ими пользовались какие-то вполне заурядные граждане, что запутывало следы для вероятного отслеживания Гордеева.

Турецкий заверил, что будет держать его в курсе событий, что вообще-то звучало немного издевательски, учитывая, как мало он ему рассказывал. Но, по крайней мере, обещал немедленно известить о том счастливом моменте, как только тучи начнут рассеиваться и можно будет вернуться в европейскую часть страны, точнее — в город-герой Москву. Гордеев вздохнул: если бы он хоть отдаленно мог понимать, что вообще происходит… Ох, как же неприятно чувствовать себя марионеткой и как же несправедлива жизнь: ведь ничего сверхважного он так и не успел узнать — ни от Рудника, ни тем более от Клеонского! Конечно, никакой обиды на Турецкого у Гордеева не было и в помине, он прекрасно понимал, что Александр Борисович делает, что должен и что может. Наверно, и он на месте своего друга поступал бы так же.

Между тем в выборе Белоярска имелся один существенный плюс. Там у Гордеева помимо некогда хорошо ему знакомых особ женского пола, с коими он имел душевные контакты, когда защищал одного из местных предпринимателей, обвиненного во всех смертных грехах[2], жила теперь его коллега — Валя Карандышева. Пару лет назад у них случился мимолетный служебный роман, из тех, что заканчиваются благополучно благодаря тому что люди живут в разных городах. Тридцатипятилетняя Карандышева была достаточно известным провинциальным адвокатом, что случается в общем-то нечасто. Прославилась она в первую очередь благодаря нескольким процессам, в которых защищала одного правозащитника, военного журналиста, который умудрился насолить многим сильным мира сего. Гордеев, как ни старался, не смог вспомнить его фамилию, хотя она была звучной, к тому же так и вертелась на кончике языка. Поскольку в деле были замешаны военные и истцом, требовавшим упрятать ушлого журналюгу на нары, пока в Белоярске не вырастут ананасы, было Министерство обороны, то заседания высоких судов пару раз проходили в столице. Журналист в своей Сибири к Карандышевой привык и менять адвоката на какого-нибудь знаменитого столичного категорически отказался. И не прогадал, между прочим, она ведь и дальше продолжала его вытаскивать из бесконечных неприятностей. Но Карандышевой волей-неволей пришлось искать профессиональной помощи у московских коллег, тогда вот они с Гордеевым и познакомились.

Звонить перед вылетом в Белоярск и предупреждать Валю о своем визите Гордеев не стал. Во-первых, опять-таки из соображений безопасности, а во-вторых, пусть будет сюрприз. Кто знает, вдруг это путешествие из вынужденного превратится в приятное? Симпатичный город, иная природа, лесные или горные турбазы, что-нибудь полезное для здоровья, вроде чудодейственных источников. И в довершение картины — умная и симпатичная женщина в качестве гида! А с другой стороны, если окажется, что Вали в Белоярске сейчас по какой-то причине нет, настроение испортится еще больше, а так он хотя бы несколько часов будет пребывать в иллюзии, что летит к близкому другу. Женского рода.

Лету до Белоярска, по всем прикидкам, было не меньше четырех часов. Гордеев закрыл глаза и попробовал вспомнить наставления Дениса Грязнова по медитации. Грязнов-младший был в таких вещах человек искушенный, особенно после того, как прошел курс обучения непосредственно в Индии, в какой-то привилегированной школе. Наставления вспомнить не удалось, а вот заснуть — да. Седая обезьяна не снилась, Вообще ничего не снилось. Он будто провалился в черный омут и все летел ко дну, которого не было… Спасительной оказалась легкая рука все той же милой стюардессы, которая легонько потрясла адвоката за плечо. Он открыл глаза и несколько ошалело уставился на нее. Девушка была хорошенькой, как картинка. Стюардесса, одно слово.

— Пристегнитесь, пожалуйста, мы приземляемся.

Гордеев расправил затекшие плечи. Голова чудесным образом прошла. Настроение было ничего себе. Впереди предстоял кусок какой-то новой жизни. Интересно же, черт возьми!

12

…А после полудня В лесу случилось то, что и должно было: он непривычно наполнился людьми — понаехало журналистов. Немыслимое вроде дело, но факт. Оказывается, о смерти китайского бизнесмена уже сообщили информационные агентства, поэтому прилететь в Белоярск умудрились и американцы, и англичане, и немцы.

И вот теперь они бегали вокруг избы Локтева, заглядывали объективами чуть не в туалет, а один даже ухитрился забраться в душевую, когда там мылась Анастасия. Ну, она ему и дала! Но главное их любопытство было связано, конечно, с происшествием на озере.

Татьяна Казаченок жесткой рукой все взяла под свой контроль. Прямо во дворе дома лесника она устроила пресс-конференцию, на которой подробно описала опасности здешних мест, посожалела о том, что погибшие гости оказались весьма легкомысленны и неосторожны, привела даже статистические данные о несчастных случаях во время купания или рыбалки в водоемах Белоярска. О расследовании пресс-секретарь мэра лишь заметила, что оно будет проводиться самым тщательным образом, но уже теперь можно с полным основанием говорить об отсутствии злого умысла в отношении погибших. И на этом Татьяна закончила заявление, в котором, как она решила, удалось исчерпывающе ответить на все возможные вопросы.

Но журналисты были куда въедливее.

Корреспондент Би-би-си, например, высказал недоумение столь трагическим исходом, поскольку, как ему было хорошо известно, господин Имоу был неплохим спортсменом и как будто даже занимался плаванием.

Французский журналист обратил внимание на то, что господин Имоу никогда не увлекался рыбалкой, охотой или чем-нибудь в этом роде, потому что не раз заявлял о своей приверженности к сохранению животного мира на планете.

Американский репортер вспомнил о том, что господин Имоу вообще был вегетарианцем и выступал за полное изъятие из рациона человечества мяса и рыбы.

Татьяна, надо отдать ей должное, довольно бойко справилась и с этими вопросами. Возразила, что, к сожалению, тонут даже чемпионы мира по плаванию, что как раз в этом месте подводные течения особенно сильны и коварны, что вода там ледяная, что рыбалкой, скорее всего, увлекались референт и переводчик господина Имоу, а тот только составил им компанию. Между прочим, было найдено всего две удочки.

Но когда собственный корреспондент столичных «Известий» спросил:

— А кто обнаружил погибших? — Татьяна долгое время не знала, что ответить, и старательно уводила разговор в сторону.

— Простите, коллега, — перебили ее. — Мы хотели бы проинтервьюировать человека, который обнаружил тела погибших.

— К сожалению, сейчас это невозможно, — сказала Татьяна, искоса поглядывая на Локтева, который стоял в сторонке. — Дело в том… У этого человека сейчас «берет интервью» следователь прокуратуры. Так что, увы.

Журналистов проводили к озеру, показали места, где были найдены тела и рыбацкие снасти. После этого они подробно сняли на фото- и видеоаппаратуру, как упакованных в полиэтиленовые мешки утопленников грузят в «труповозку» и увозят.

Тут к Локтеву подошел маленький рыжий очкарик и спросил:

— А вы ничего не видели?

Татьяна, которая находилась в этот момент совсем в другом углу двора, увидев эту сцену, прилетела как пуля. Но не успела, Локтев уже открыл рот.

— Нет, — сказал Локтев, — ничего.

— Я же говорила вам, — улыбнулась Татьяна рыжему, профессионально уводя его подальше. — Человек, обнаруживший тела, сейчас в прокуратуре, в соответствующее время вам будет дана возможность… — И тут только оглянулась на Локтева. В глазах ее была благодарность.

На следующий день Локтев проснулся со смутным ощущением, что ничего еще не кончилось. Нет, он, конечно, знал, что Коваленко вызовет и его, и Анастасию на допрос, что будет докапываться, что, возможно, придется отбиваться серьезно. Но предчувствия Локтева лежали совсем в другой области.

Он вышел на пустой двор; лес встретил его не гомоном журналистов, а пением птиц, стояли у кормушек пятнистые олени. Все было, как прежде, но все уже было иначе.

А Анастасия побежала в душевую. Она мылась в ней раз пять на дню. Так ей понравилось это приспособление, что Локтев едва успевал накачивать воду в бак.

За эти дни они почти не разговаривали. Вокруг все время вертелись какие-то посторонние люди, но дело было даже не в этом. Локтев понимал, что в глубине души и он, и дочь даже рады немного, что не могут остаться наедине, что нет нужды разговаривать по душам. Ничем пока что, кроме ссор, эти разговоры не кончаются.

— Папка, а эта дамочка на тебя запала, — сказала Анастасия, выходя из душа и вытирая волосы полотенцем.

— Не болтай, — усмехнулся Локтев.

— Правда-правда. Она так на тебя смотрела…

Когда завтракали, Анастасия стала рассказывать о книге, которую якобы «читают-перечитывают все интеллектуалы». Название ее было — «Парфюмер». Что-то там о человеке с феноменальным нюхом.

Локтев слушал невнимательно, хотя кивал и поддакивал, поэтому пропустил, как Анастасия ухитрилась перейти к другой теме.

— А что, папка, в самом деле, ты еще совсем не старый. Сорок лет, разве это возраст? Давай-ка мы тебя побреем, пострижем, я же знаю, ты — красавец.

— Чего? — встрепенулся Локтев.

— Съездим в город, пригласишь эту даму в ресторан…

— Прекрати, — мрачно сказал Локтев. — И больше никогда не смей.

Анастасия посмотрела на отца почти с сожалением.

— Пап, — сказала она тихо, — маму не вернешь. Надо жить…

Локтев встал, поблагодарил за завтрак и, взяв ружье с укороченным ложем, отправился в лес.

Нет, лучше бы они не разговаривали вообще…

Неделя прошла спокойно. Анастасия больше не заводила таких бесед, если и говорила с отцом, то на темы посторонние, например о кино или о погоде, хотя, с другой стороны, в Белоярске прогноз погоды никогда нейтральной темой не был.

Коваленко тоже не тревожил, корреспонденты не появлялись, и Локтев решил, что предчувствие его обманывало.

В один из дней он отправился на дальнюю делянку, надо было пометить деревья под вырубку. Да заодно посмотреть, что там с семейством кабарог, которое начало захаживать в его лесничество.

Дорога была дальняя, но Локтев собирался до вечера вернуться. Анастасия пообещала, что от избы далеко уходить не будет. На всякий случай Локтев оставил ей винтовку. Уже когда отошел от избы далеко, подумал, что раньше не стал бы так опасаться за жизнь дочери, раньше тут было спокойно. Да и сейчас, может быть, ничего не изменилось… Или все-таки изменилось?

Глупости это, сам себя успокоил Локтев. Просто он привык жить отшельником, а стоило только оказаться в центре людской суеты, и вот он уже запаниковал.

Дорогу Локтев решил спрямить, хотя пробираться теперь придется через глубокие овраги, скорее напоминающие ущелья, но зато он пройдет мимо водопада Добрыня Никитич. Один из самых больших в России-матушке, почти 140 метров.

Когда здесь не было туристов, Локтев любил посидеть в оглушающем грохоте и водяной пыли, которая радугой закруглялась вокруг водопада. Впрочем, сегодня он вряд ли станет останавливаться у Добрыни. Сегодня надо быстрее возвращаться домой…

Ух!

Он едва успел схватиться за сук в последнюю секунду, иначе полетел бы в яму, убиться — не убился бы, но шлепнулся бы серьезно.

Опять браконьеры.

Теперь, значит, тащи сюда лопаты, закапывай медвежью ловушку. Вот же звери! Скольких животных с переломанными ногами, побитых и обезумевших вытаскивал Локтев из таких ям! Браконьеры то ли забывали проверять свои ловушки, то ли боялись, а звери гибли и гибли.

Локтев отступил от края ямы и оглянулся, примечая место, куда завтра вернется с лопатой, как услышал из ямы тихий стон.

Ага, и сюда кто-то влетел. Он наклонился над ямой, заглядывая в темноту, и увидел… человека. Мужчину, парня в измазанной рубашке, облепленных репейником брюках. Кажется, правая нога у него была неестественно завернута.

— Эй, — позвал Локтев. — Ты как там?

— Иди отсюда, дед, — вдруг вполне ясно сказал парень, — иди, если жить хочешь.

Локтев решил, что парень все-таки не в себе — кто ж хочет остаться на дне ямы! Но в этот момент совсем рядом зарычал мотор, и из-за деревьев вылетел черный джип, который, сминая кусты и подпрыгивая на ухабах, мчался прямо на нею.

Локтев отскочил в сторону, джип проехал мимо и скрылся в чаще.

— Беги, дед, беги! — крикнул парень из ямы. — Мне все равно крышка! А тебя они кончат как свидетеля!

Ишь ты, дедом обозвали. Но действительно, джип возвращался, это было слышно по приближающемуся реву мотора.

Бежать? Еще чего!

Локтев кубарем откатился в ложбинку и залег. Джип снова вылетел из-за кустов. Теперь Локтев увидел, что из бокового окна торчит ствол автомата. Вот оно что. Это уже не браконьеры, это — убийцы. А он ружье оставил дома, дочке. Нехорошо, так нехорошо, что просто паршиво, вот до чего нехорошо. Если найдут парня… Впрочем, о плохом Локтев старался не думать. Он вообще сейчас не думал. Действовал почти механически. Это ведь была когда-то его профессия — воевать. Точнее — отвоевывать. И делать это он умел мастерски.

Глаза сами нашли подходящую корягу, достаточно извилистую, мощную и не сухую. Локтев с силой подтянул ее к себе, выдрав остатки корней из земли, а когда джип в очередной раз вылетел к яме, просто швырнул корягу под колеса.

Оказывается, джипы тоже умеют летать. Правда, невысоко и недолго, а вот приземляться — не умеют. Этот, налетев всей тушей на корягу, взлетел над землей — раздалась безадресная автоматная очередь, — а потом грохнулся капотом о дерево.

Пока подушки безопасности спасали его пассажиров, Локтев успел долететь до машины и тремя четкими ударами надолго обездвижить вооруженных здоровяков. Те и рыпнуться не успели. Впрочем, все равно надо было торопиться. А вдруг этот джип не один?

Локтев быстро обрубил длинную ветку тесаком, спустил ее в яму и вытащил парня. Идти тот не мог. Как только попытался встать, взвыл от боли и упал.

Локтеву пришлось взвалить его на плечи.

— Ты что наделал, дед? Ты их убил? — ошарашенно вертел головой парень. — Как ты ухитрился?

— Ты помолчи, ладно? Живы они. В больнице поваляются с недельку и как новые будут.

— Ну… не знаю, что и сказать. Спасибо тебе. — Парня явно лихорадило, от странного чувства едва минувшей опасности он поневоле разболтался. — А ты кто вообще такой? Меня Борисом зовут.

— Я — лесничий. Ты помолчи все-таки, потом познакомимся.

— Да отпусти ты меня, я сам смогу, наверное… Ох!

— Сможешь, — не послушал парня Локтев. — Но сейчас экспериментировать некогда. — И он прибавил ходу.

Парень на его плече затих. А потом сказал:

— А я уж было решил — все, хана мне.

— Ничего, еще поживешь.

— Если дадут, — загадочно произнес Борис.

13

Небо было ясное, на него и смотреть теперь не интересно. Хватит уже, пора обратить взор на грешную землю.

Гордеев с портфельчиком в руке спустился с трапа и сел в автобус, подкативший к самолету и отвозивший пассажиров непосредственно в здание Белоярского аэропорта.

Он позвонил Карандышевой в офис, телефон там был занят. Позвонил домой — не отвечал. Снова позвонил в офис — теперь и там не отвечал. Ну что ж, у деловых людей подобное случается, а Валя была, конечно, деловым человеком. Номера ее мобильного телефона у Гордеева не было. Точнее, был номер телефона, которым она полтора года назад пользовалась в Москве, но Юрий Петрович отлично помнил, что сам же Валентине его и подключал…

К этому времени багаж еще не подошел, и Гордеев немного рассеянно огляделся, увидел проходившую мимо стюардессу, ту самую, с его рейса, — милое двадцатилетнее создание, лебединая шея и глаза-бусинки.

— Багаж ждете? — улыбнулась стюардесса. — Здесь обычно быстро. Кажется…

Гордеев помнил, что самолет был московской авиакомпании и, значит, стюардесса тоже не местная. Скорей всего. На плече у нее висела небольшая сумка’ — не сугубо дамская, декоративная, а как раз такая, чтобы можно было укатить куда-то на сутки или даже на несколько дней. Интересная, наверно, жизнь у некоторых стюардесс. Почему он не стал летчиком? Хотел же когда-то в детстве…

Гордеев развел руками: жду, мол, человек подневольный, все свое с собой не ношу.

— А вы не подскажете, — спросил в свою очередь, — где мне в городе лучше мобильный телефон подключить? В центре же, наверно, есть какие-то?..

— Зачем далеко ходить? — прощебетали лебединая шея и глаза-бусинки. — Прямо в аэропорту есть! Здесь клевый аэропорт!

И действительно, следуя взглядом по направлению, указанному длинным тонким пальцем, Гордеев обнаружил салон сотовой связи и там буквально через десять минут подключил свой третий телефон по тарифу с загадочным названием «Уникальный».

Вскоре багаж был получен. Гордеев вышел из здания «клевого аэропорта» и был немедленно атакован желающими «прокатить с ветерком». Таксисты просили до города пятьсот рублей, что, вероятно, по здешним меркам было нормальной таксой, но Юрий Петрович умело сбил до трехсот и был даже за это удостоен уважительного отношения от своего водителя — крепкого загорелого седоволосого мужчины. Таксиста звали Степан Иванович, и всю дорогу до города они вполне цивилизованно трепались.

Нельзя сказать, чтобы водитель был сильно разговорчивый, но Гордеев особенно не прессинговал, вышло, что он и так получил некоторую полезную информацию. Во-первых, лучшая гостиница в городе — по-прежнему «Енисей», что в самом центре. Есть еще неподалеку, напротив, «Московская», но та — поскромнее. Остальные — полный отстой, как говорит молодежь.

Под лобовым стеклом у Степана Ивановича болтался обычный сувенир — собачки на цепочке. Странно только, что было их две и обе представляли собой точные микрокопии немецких овчарок — игрушечные мордочки были не слишком дружелюбными. Ребенок таких штучек, пожалуй, испугался бы.

Степан Иванович, заметив взгляд Гордеева, сказал:

— Интересуетесь? Развожу я этих псов.

— Вы на все руки мастер?

— Да, уж жизнь заставит, — усмехнулся Степан Иванович. — Такой вот у меня модус вивенди.

Гордеев удивился еще больше: в Москве от таксистов тоже всякое можно услышать, но чтобы вот так приехать в провинцию и сразу же, за здорово живешь, нарваться на латынь? Модус вивенди — это ведь означает «образ жизни», термин не такой уж малоизвестный, но сугубо юридический. Между тем впечатление интеллектуала, какого-нибудь любителя «Что, где, когда?» мужик не производил, скорее — бывший служака, вполне возможно, из прокуратурских, у таких людей старой закалки из правоохранительных органов как раз и сочетается нередко служебная эрудиция и некоторая внешняя неотесанность.

— И как у вас собачки получаются, ничего? — спросил Гордеев.

— Серьезные охранники получаются, гарантию даю. Так что если что вдруг — милости прошу. — И таксист дал свой телефон.

Гордеев попросил высадить его возле «Енисея». Подождал, пока Степан Иванович уедет, подхватил свою объемистую сумку на плечо и пошел через дорогу — к гостинице «Московская». Так, на всякий случай. В принципе документы у него на имя Хромеко Юрия Павловича, 1963 года рождения, питерского бизнесмена, вполне надежные, но если что, можно будет и квартиру понеприметнее снять. Пока же он довольствовался вполне приличным и очень таким советским, если оценивать интерьер, номером на четвертом этаже. Горячая вода была, холодильник был, телевизор работал. Еще имелся балкон. Чего дальше душа потребует, Гордеев еще не знал и был удовлетворен.

Юрий Петрович принял душ, переоделся, вышел на балкон. В городе было душновато. Он вспомнил, что в сумке у него оставалась незаконченная бутылка полуторалитровой «Новотерской» воды. Он помыл стакан, наскреб в морозильнике вполне чистого льда и снова вышел на балкон. Как раз на стакан и хватило. Подумал и для полного блаженства вытащил туда стул. Прихлебывая остуженную минералку, Гордеев, кажется, наконец расслабился… Машинально посмотрел на часы и хлопнул себя по лбу: тугодум несчастный, разница же во времени! Он перевел часы на пять часов вперед, и стало теперь не за полдень, а ощутимо к вечеру.

Хотя как же ощутимо?

Прислушался к себе.

И что же?

Гордеев давно не летал на большие расстояния и только помнил, что вроде бы знающие люди говорят, будто все это не просто так, будто акклиматизация в таких случаях должна занимать какое-то время: потому что не то в сон клонит, не то болит голова, не то еще какие-то недомогания… С ним же, как всегда, все не как у людей. Еще вчера — сотрясение мозга, а сегодня он уже переносится за несколько тысяч километров, и в результате — как огурец. В общем, полшестого так полшестого.

Центр города с балкона смотрелся неплохо. Огромная площадь. Серые, желтые, коричневые изначально здания, сугубо советской застройки, но все разные, вперемешку — и сталинской эпохи, и хрущевской, и брежневской — лишь немного были искажены современной атмосферой, рекламой в первую очередь. Наверно, вечером, когда совсем стемнеет, будет красивое освещение. Хотелось бы, чтобы было. Что-то он такое должен был сделать? Ах да, с головой все-таки не все в порядке. Надо же дозвониться до Валентины. Гордеев позвонил ей теперь с телефона, который подключил уже в Белоярске. Дома снова трубку никто не брал. Интересно, подумал Юрий Петрович, какая у нее квартира и где — в центре или, может быть, тут нынче модно жить в пригороде? Нет, вряд ли, все-таки известный адвокат, деловой человек, станет она много времени на дорогу тратить. Валя водила машину, и очень недурно, это Гордеев помнил. В Москве она взяла напрокат маленькую спортивную «хонду», потому что в Белоярске у нее было что-то похожее. Он позвонил в офис, и — ура — наконец-то ответили. Голос был женский, но Гордеев усомнился, что это Валя, хоть они и давно не общались, все же, наверно, что-то внутри него сработало бы, откликнулось сразу же.

— Могу я поговорить с госпожой Карандышевой?

— По какому вопросу?

— Я ее потенциальный клиент.

— Представьтесь, пожалуйста.

Хм, все же надо быть осторожным и помнить о конспирации.

— Юрий Павлович Хромеко, бизнесмен из Санкт-Петербурга.

— Минуточку, пожалуйста…

14

«Голубушка, да ты в него просто втюрилась!» — наедине с самой собой незачем было притворяться. Это случилось. Ее прекрасный принц прибыл, правда, не на белом коне, а на отце, который приволок его, точно мешок с картошкой, и сбросил на ее нежные ручки — лечить? Ему, разумеется, казалось, что женщина с этим справится лучше. Ну что же, в определенной логике отцу не откажешь. В приключенческих романах дамы всегда штопают симпатичных авантюристов.

Анастасия ответа на свой вопрос не получила. А отец и Борис загадочно молчали. Локтев, конечно, никогда не отличался разговорчивостью, но Анастасия, хорошо знавшая его характер, понимала, что он чем-то не на шутку озабочен. Борис же был для нее полной загадкой, и, положа руку на сердце, Анастасия понимала, что именно это в нем ее и привлекло. Появился непонятно откуда, с вывихнутой ногой, прячется у них от кого-то… То, что он именно прячется, было ясно даже ей. Если бы не прятался, то просто уехал бы отсюда, отец отвез бы его до ближайшей больницы. Так нет, сидит здесь, и главное, у них с отцом есть какая-то общая тайна! А когда отец, взяв-таки главную медицинскую процедуру в свои опытные руки, вправлял ему ногу, только скрипнул зубами да сжал кулаки.

Пару раз, когда Анастасия входила в дом, они прерывали разговор, и по хмурому лицу отца и напряженному — Бориса она понимала, что при ней они не хотят что-то такое обсуждать. «Конспираторы!» — с досадой думала Анастасия, но у нее была уверенность, что она все равно узнает, в чем тут дело. А уверенность основывалась только на женской интуиции. Анастасии казалось, что Борис к ней неравнодушен. В самый первый раз, когда он с отцом появился в их доме, Борис так на нее посмотрел!.. Даже голова закружилась. Она, в общем-то, привыкла к тому, что мужчины обращают на нее внимание, но в его взгляде было нечто большее. Она почувствовала, что под его взглядом у нее запылали уши, и быстро ушла за водой, чтобы как-то прийти в себя.

Анастасия вытащила из колодца ведро воды и немного плеснула себе на ноги, даже не заметив этого. Ее совершенно ошеломило собственное открытие.

Влюбилась! А как же Олег? Да ну его к черту, в самом деле. Может, не слишком благоразумно влюбляться в первого встречного, о котором ничего не знаешь, но разум — это не то качество, что присуще влюбленным.

Но как же Борис на нее смотрит! Как-то… оценивающе, причем от этого ей становится жарко до смущения. Есть в нем что-то открытое, мальчишеское, и вместе с тем чувствуется, что жизненный опыт у него большой. «Не то что у Олега!» — подытожила Анастасия и пошла с ведром к дому. Но на полпути ее перехватил Локтев.

— Хотел тебя предупредить. Врать, конечно, я тебя не учу, но ты взрослый человек, так что отбросим ханжество и…

— Короче, папа! — нетерпеливо сказала Настя.

— Имей в виду, если кто-то посторонний будет интересоваться нашим гостем, ты должна сказать, что никого не видела.

— Кто — посторонний? — поразилась Анастасия.

— Да хоть кто-нибудь, — отрезал отец. — Ясно?

— Что происходит, наконец? — не выдержала Анастасия. — От кого он прячется? Чего вы боитесь?

— Я думаю, Виктор Михайлович, ваша дочь должна быть в курсе, — раздался голос Бориса, и отец с дочерью повернули головы в его сторону. Молодой человек стоял, опираясь о стену дома. — Это будет справедливо, ведь она, как и вы, рискует из-за меня…

Локтев слегка поморщился на этот замечание, но промолчал.

— Дело в том, что меня ищут. — Борис смотрел на нее с какой-то странной смесью печали и нежности, и у Анастасии защемило в груди. — И боюсь… К сожалению, эти люди вряд ли ограничатся тем, что поговорят по душам.

— Что, не поделили девушку с новым русским бандитом? — засмеялась Анастасия, чувствуя, правда, внутри некоторую растерянность и явный выброс адреналина. Решительно ситуация становилась все более интересной.

Борис смеяться не стал.

— Нет, к сожалению. Это было бы проще.

— Так в чем же дело?!

— Дело в том, что у меня случайно оказались материалы, которые кое-кому кажутся настолько занимательными, что они готовы на все, лишь бы получить их.

— Какой-то компромат? — Анастасия тряхнула головой.

— Вроде того.

Тут Локтев впервые подал голос:

— Ну и с кем нам придется иметь дело?

— Мне бы пока не хотелось говорить. Надеюсь, что здесь они не объявятся, а я успею исчезнуть… И для вас действительно будет лучше не знать подробностей.

Разговор поручился тот еще. Сплошные загадки и намеки, можно подумать, они с отцом не годятся ни на что больше, кроме как вправлять ему вывихи и мыть за ним посуду. «Тоже мне, тайны мадридского двора! — несколько рассерженно подумалось Насте. — Слишком много он о себе воображает. И вообще, никаких фактов, сплошной пафос: «Секретные материалы… готовы на все, лишь бы получить…»

Она надела купальник, натянула сверху платье на завязках, схватила полотенце и выскочила во двор, где отец с Борисом складывали дрова под навес.

— Я хочу купаться, — объявила Анастасия тоном, не терпящим возражений.

Мужчины молча смотрели на нее с разным выражением лиц. И если у отца Анастасия заметила все нарастающее раздражение, то Борис, кажется, напротив, получал от происходящего удовольствие.

— Так я пошла. — Не дождавшись ответа, она двинулась мимо них к лесу.

— Ты забыла, о чем я тебя просил? — Локтев с трудом сдерживался.

— Помню, ну и что? — Она с вызовом смотрела на отца.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не вмешался Борис:

— Я пойду с вами.

Локтев махнул рукой, бросил полено и пошел в дом.

— Для начала предлагаю перейти на «ты», если не возражаешь, — улыбнулся Борис.

— Годится. — Теперь девушке и самой стало ясно, что в глубине души она рассчитывала именно на его компанию. Можно сказать, вся эскапада с купанием была направлена на это. — Только пойдем на речку.

Они отправились на речку, потому что Черное озеро больше не внушало доверия. Кто знает, что там еще плавает? Вдруг на дне найдется еще парочка мертвых китайцев? Китайцев ведь так много… Лучше быстрая прозрачная река Верхняя Калтырка — неширокий, но сильный приток Ангары. Там дно видно до последнего камушка, и всю гадость сносит течением.

Шли по лесу, и сначала разговор не клеился. Анастасии до смерти хотелось выяснить, в чем же все-таки дело с этими «материалами». Но придумать, как половчей его выспросить, она не могла. «А еще психолог», — думала с досадой. Борис же молчал, ничего не говорил и смотрел на нее. Это было так непривычно, потому что обычно мужчины считали своим долгом развлекать ее, рассказывали глупые анекдоты, говорили комплименты и старались завоевать ее расположение. И обычно ее это раздражало, потому что она привыкла к тому, что ее отец все больше молчит, а если уж говорит что-то, то только по делу.

— О чем ты думаешь, Настя? — Борис все-таки прервал затянувшуюся паузу.

Анастасия вскочила на упавшее дерево, пробежалась по нему и собиралась спрыгнуть, но он ловко подхватил ее и осторожно поставил на землю. Она почувствовала, что краснеет, и от смущения выпалила правду:

— О тебе.

— Интересно. — Борис усмехнулся. — И что ты думаешь?

— Мне хочется знать, от кого ты прячешься. И что происходит, — честно призналась Анастасия.

— Любопытно, значит?

Она фыркнула, не зная, что ответить, и побежала к воде.

Речка всегда была быстрой и чистой. Еще совсем недавно по ней шел на нерест лосось, а сейчас просто стайка мелкой рыбешки дрожала и плескалась рядом с берегом, и их было видно, как в аквариуме. Анастасия скинула платье и осторожно ступила в ледяную воду. Борис, прихрамывая, последовал за ней, бросив футболку и джинсы на берегу.

— Холодно, — пожаловалась Анастасия, поджимая ноги.

Борис не стал тратить времени на то, чтобы привыкнуть к воде, и кинулся вперед, обрызгав Анастасию. Некоторое время они просто плескали друг на друга водой, громко хохоча. В какой-то момент Анастасия потеряла равновесие, но он поймал ее. И на этот раз не спешил отпускать. Их головы сблизились как намагниченные.

От поцелуя у нее закружилась голова, а вокруг уже плыло все: вода, воздух, плавившийся на солнце, как дрожащее желе, водоросли под ногами, облака над головой. Казалось, весь Белоярский край движется вместе с ними. Мысли Анастасии утекали вместе с каплями воды, и только одно осталось реальным: руки Бориса, крепко держащие ее, не дающие уплыть…

Спустя полчаса они загорали на берегу, и Анастасия отчаянно старалась побороть все нарастающую неловкость, которая от телесной близости только увеличилась…

— Наверно, я скоро уеду, — рука Бориса гладила ее узкую спину, спускаясь от шеи вниз, пересчитывая все позвонки. — Надеюсь, что уеду, — поправился он, не уточняя то, что и так было понятно: надеется, что не поставит их с отцом под удар.

— Когда? — Ее сердце совершило кульбит и оказалось в горле. Она с трудом протолкнула его обратно. Как это он уезжает?! Почему? Ах да, там какие-то проблемы… — Так ты не расскажешь, в чем дело? От кого прячешься?

Борис нехорошо засмеялся:

— Да что тут говорить. Мне действительно случайно попали в руки доказательства… ну, скажем так, доказательства некоторых нечистоплотных сделок. Кое-кто хорошо погулял на государственные денежки. И, естественно, теперь хотел бы, чтобы никто об этом не узнал.

— Что значит «кое-кто»? Прекрати говорить намеками!

Но Борис опять уклонился от ответа.

— Если бы ты хотела спрятать что-то здесь, куда бы ты это дела? Только не говори, что в лесу, сам знаю. Но мне нужно, чтобы это не промокло, и вообще…

— На пасеке, — не колеблясь ни минуты, ответила Анастасия. — Там у меня тайник в одном из ульев.

Ответ, видимо, оказался так хорош, что он даже рот открыл от изумления.

— Ни фига себе! — наконец озвучил свое восхищение Борис. — И ты не боишься пчел?

— Зачем их бояться? — удивилась Анастасия. — Я же не голыми руками к ним полезу. А тайник я себе давно там устроила. Сделала двойное дно в улье, и порядок.

Борис полез в джинсы и вытащил из кармана маленький пластиковый футляр, открыл его и показал: там лежал компакт-диск окружностью гораздо меньше стандартных. Анастасию тут же укололо чувство вины. Диск напомнил ей о компьютерном гении Олеге, но она легко поборола неуместные воспоминания.

— Я бы хотел, чтобы ты это спрятала в своем улье, — Борис протянул ей футляр. — Если со мной что-то случится…

— Боря, а ты не хочешь обратиться в милицию?

— Смеешься?! Ты хоть представляешь, о ком я говорю? Да на него все менты наши работают. Кому из нас поверят, мне или ему?

— Прекрати говорить загадками! Кому «ему»?! Кто этот «он»?

— Да Богомолов же! — выпалил Борис, с досадой махнув рукой.

— Кто?! — Анастасия сбросила полотенце и резко села. — Ты сказал — Богомолов? Мэр Белоярска? Богомолов?! Не может быть. Не верю…

Борис устало кивнул: дескать, еще как может.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это значит и почему я прячусь у вас. Его люди ни перед чем не остановятся. Тем более они в Белоярске хозяева.

— Но почему… Что он вообще такого сделал? — Анастасия почувствовала, что ее лучезарное настроение безвозвратно улетучивается. Она, конечно, любит приключения и неожиданности, но такого она не ожидала. Олег, может быть, слишком правильный, не авантюрист и не мачо, но он не заслуживает, чтобы его отец был предводителем головорезов. Абсурдно, конечно, родителей не выбирают, вот она же не выбирала своего отца, но все-таки счастлива, что он, майор в отставке Виктор Михайлович Локтев, — именно такой человек, каким является.

— Не надо это обсуждать, — Борис серьезно смотрел на девушку. — Я уже говорил, что лучше тебе знать как можно меньше…

Дома их встретил Локтев, уже приготовивший обед. Анастасия машинально расставляла тарелки, резала хлеб, разливала суп, а сама думала об Олеге и его отце. Как же так? Почему именно Богомолов? Значит, вот какой ценой обеспечена Олегу красивая жизнь? А ведь казался таким милым… Бедный Борис! Как же трудно ему придется, во всяком случае, ему нужно уезжать из Белоярска подальше… Или, напротив, сидеть в их избушке до самого снега, но ведь найти их так легко…

Словно в ответ ее мыслям, из открытого окна донесся легкий шум. Рука Бориса с ложкой замерла на полдороге ко рту. Анастасия похолодела. Локтев аккуратно положил свою ложку на стол и вышел из дома. Анастасия кинулась к Борису:

— Господи, а вдруг… это они?

Вернулся мрачный Локтев.

— Машина. Едет сюда. Давай, парень, быстро на улицу. Спрячешься за душевой, если что, сразу уходи в тайгу. Анастасия, убирай вещи.

Она вскочила из-за стола и… нет, не посмела на глазах у отца поцеловать Бориса, хотя очень хотелось. Борис вышел, а Анастасия кинулась наводить порядок — надо, чтобы никто не заметил, сколько людей сидело за столом. Спохватилась, достала из кармашка своего платья диск и сунула за печку. Ничего умнее придумать просто не успела. А Локтев вышел встречать незваных гостей.

Анастасию трясло — то ли от страха, то ли от злости. Больше всего ей хотелось выйти вместе с отцом, потому что сидеть в доме и ждать неизвестно чего было выше ее сил.

Невидимая пока машина остановилась рядом с домом. Девушка затихла, затаилась, стараясь не дышать, раствориться. Представляла себе Бориса, как он будет один-одинешенек брести по тайге, а потом его съест медведь…

— Анастасия!

Она нехотя вышла из дома, стараясь придать лицу максимально кислый и скучный вид, и тут увидела знакомый синий автомобиль. «Ниву». И от неожиданности просто открыла рот.

— К тебе гости. — Локтев и сам с удивлением смотрел на худого загорелого парня в болотного цвета штанах и майке, несколько скованно топтавшегося у машины.

— Олег? Что ты тут делаешь? — не веря своим глазам, обалдело спросила Настя.

— Решил навестить. — Олег улыбнулся и пошел было к ней, но Анастасия остановила его движением руки. Ее начало трясти. Слишком много впечатлений за один день. Сначала Борис, их стремительные отношения, потом Богомолов-старший… А теперь его сын приехал сюда как ни в чем не бывало! А… может, он приехал специально, по наводке папочки?! Господи! Нельзя, чтобы он остался и увидел Бориса. Кроме всего прочего, она любит Бориса. Тогда зачем здесь Олег? Что ему тут делать? Нет, так нельзя, психолог она или нет, в конце концов? Надо немедленно взять себя в руки.

— Зачем ты приехал? — чеканя каждое слово, спросила Анастасия.

Улыбка Олега увяла.

— Просто соскучился. Это что, преступление? — спросил он, как бы не понимая, в чем дело.

— Я же сказала, тебе нечего тут делать! — все-таки Анастасию несло. Лучше бы она не знала о преступлении.

Олег молча и грустно смотрел на нее, что окончательно разозлило девушку.

— Какого черта? Если бы я хотела, чтобы ты приехал, я бы так и сказала. Ты что, намеков не понимаешь? Так я объявлю тебе это открытым текстом: все кончено! Кончено, понимаешь?! Уезжай отсюда к своему папочке, оставь меня в покое!

Олег помедлил секунду, у него было такое растерянное лицо, что показалось даже, будто парень сейчас заплачет. Но он взял себя в. руки, повернулся и достал из машины ведро с черешней.

— Отдай отцу. Не везти же мне все это обратно в город.

— Не нужно нам, забирай! — топнула ногой Анастасия, но Олег уже сел за руль и захлопнул дверцу. Взревел мотор, и «Нива» развернулась в ту сторону, откуда только что приехала.

Обернувшись, она увидела отца. Тот смотрел то на нее, то на удаляющуюся машину.

Молчаливый обычно, Локтев сказал пару фраз:

— Я так понимаю, это твой… бывший парень? Чего ж ты с ним так грубо?

— Да ты хоть знаешь, кто это был? — На нее вдруг навалилась дикая усталость, и она просто плюхнулась на ступеньки. — Его зовут Олег Богомолов, и он — сын нашего мэра! Надеюсь, ты в курсе, что Бориса ищет именно этот ужасный Богомолов?!

Не дожидаясь ответа отца, девушка спрятала голову в коленях и заплакала. На душе у нее было невыразимо гадко.

15

Юрий Петрович с телефонной трубкой возле уха прождал минуты три, а то и все пять. Наконец тот же ровный женский голос вернулся к нему:

— Юрий Павлович, извините за то, что пришлось ждать. Валентина Всеволодовна не сможет сейчас с вами переговорить, у нее клиент. Но вы можете передать все через меня, я ее секретарь. Диктуйте, я записываю.

Гордеев вздохнул. Хорошо бы сейчас, например, сказать: «Записывайте. «Привет, Валька! Помнишь позицию шестьдесят девять у меня на Новой Башиловке? Передаю по буквам…» Но нет, надо держать себя в рамках. Он — бизнесмен из Питера. Он варит пиво. Здесь у него — деловой интерес. И активный отдых.

— Может быть, я могу, допустим, записаться на прием?

— К сожалению, не на этой неделе. Только в понедельник… Хотя нет, простите, послезавтра Валентина Всеволодовна улетает во Владивосток. Но она вернется буквально через два дня. А вы, Юрий Павлович, извините, надолго у нас в городе?

Гордеев слегка дернулся на «Юрия Павловича», но уже несильно, почти привык. Ну что ж, зайдем с другого фланга.

— Это зависит от Ва… вашего босса. — Пришлось сменил тон на чуть более жесткий.

— Как это? — опешила секретарша.

— Мое дело не терпит отлагательств, не может ждать. Каждый день я терплю большие убытки. Я сейчас оказался в Белоярске по счастливому стечению обстоятельств, я у вас тут отдыхал. Но у меня в Белоярске деловые партнеры, которые не выполняют своих обязательств. Грядет большой скандал. Если я не найду до конца недели квалифицированного юриста, придется возвращаться в Санкт-Петербург и продолжать вести дела оттуда.

Секретарша некоторое время обалдело молчала.

Возможно, на Карандышеву давно не сваливались «толстые» клиенты. Наконец она сказала:

— Пожалуй… я сейчас посмотрю, что можно сделать.

— Уж будьте любезны, посмотрите где-нибудь там, — процедил Гордеев.

Еще через несколько минут была достигнута договоренность, что ради такого исключительного случая рабочий день адвоката будет продлен и Гордеев сможет встретиться с госпожой Карандышевой сегодня в 20.48 вечера в ее офисе, расположенном на проспекте Адмирала Колчака (да вот именно, его!), в доме № 13. Только, пожалуйста, именно в 20.48, а не в 20.45, поскольку в это время Валентина Всеволодовна будет еще занята.

Такая педантичность Юрия Петровича восхитила: неужели в провинции еще умеют работать, буквально по минутам соблюдая все договоренности? В столицах былая пунктуальность давно разменяна транспортными проблемами.

Ну что же, до рандеву было еще больше двух часов, и тут Гордеев сообразил, что с этим переводом времени он может остаться без обеда. Следовало что-то немедленно предпринять.

— Эй! — закричали где-то неподалеку.

Он машинально обернулся, но тут же понял, что нет, это не из номера, да и некому ведь — из номера, горничной там делать нечего, кроме того, голос был какой-то задорно-фамильярный, девичий. Посмотрел влево-вправо: безрезультатно.

— Эй, мы сверху! — снова услышал он.

Гордеев поднял голову, и губы поневоле растянулись в улыбке. Сверху, с пятого этажа, с балкона, расположенного не прямо над ним, а на соседней вертикали, ему махала давешняя стюардесса — лебединая шея, глаза-бусинки. Рядом, очевидно, была ее подруга и коллега, ростом с Гордеева и килограммов, наверно, восьмидесяти весом. Адвокат с неудовольствием подумал, что не знал и даже не думал, что таких берут в стюардессы. Наверно, ее в салон не выпускают, готовит кофе для экипажа или что-то в таком духе.

— Мы же соседи, блин! — между тем радостно прокомментировала тоненькая и так очевидный факт.

Гордеев вспомнил «клёвый аэропорт» в ее исполнении. Наверно, когда она не находилась в салоне, молодежные и прочие неформальные словечки так и сыпались из ее хорошенького ротика. В самолете же, Гордеев помнил, она была сама цивилизованность и светскость. А стюардесса-2 тоже улыбалась Гордееву — за компанию. Хм…

— Увидимся, — формально кивнул он и ушел с балкона.

Набросил легкий льняной пиджак и спустился на первый этаж. Портье кивнул ему уже как старому знакомому — причем не фамильярно, а уважительно, но при этом и с достоинством. Юрию Петровичу это понравилось, он сделал было шаг к выходу, но повернулся и спросил:

— Какую минеральную воду вы мне порекомендуете? — Гордеев в деликатных вопросах пищеварительного тракта был человеком педантичным. Он совершенно серьезно считал, что в его работе от этого очень многое зависит, в чем без устали убеждал коллег и друзей из юридического цеха. Но понимание находил лишь у Дениса Грязнова — совершенного апологета здорового образа жизни. Остальные, те же Саша Турецкий и Грязнов-старший, обычно лишь снисходительно посмеивались. Нет, конечно, ничего против холодной минералки они не имели («Страшное заблуждение, — кричал Юрий Петрович, — ни в коем случае так нельзя делать!»), но пить ее два раза в день по часам — это уж увольте. Разумеется, эти небольшие гастрономические разногласия ничуть не мешали всем троим проводить время в хорошем дружеском застолье с обильным количеством спиртного, а также жирной и острой пищи.

— А вот у нас есть такая — «Чупринка-2», — сказал портье, — советую, очень хорошая вода, целебная, только больше трех стаканов в день не рекомендую. У меня язва была, так что, извините, знаю, что говорю.

— Больше трех — это само собой, и так понятно. «Чупринка-2», говорите? Значит, именно второй номер стоит пить?

— Первой не существует, — усмехнулся портье. — Как и остальных. Это название скважины. Ее же почти в самом Чупринином Закуте добывают. А первая высохла лет двадцать назад. Иссякла.

— Ну да, конечно… — И Гордеев, отдав ключ от номера, вышел из гостиницы.

В номере оставался ноутбук, по поводу которого можно было, в принципе, и поволноваться, но, во-первых, он лежал в малозаметном отделении легкомысленного на вид портфельчика, во-вторых, Юрий Петрович еще в Москве предусмотрительно «избавил» его от всей важной информации. Каковая была переписана на три компакт-диска и которые, в свою очередь, забрал Филя Агеев, отвозивший Гордеева в аэропорт. Диски теперь хранились в «Глории», что, как известно немногим избранным, было надежней, чем в швейцарском банке, только что процентов не приносило.

Чупринин Закут, сказал портье, и это что-то напомнило Гордееву… Ну, конечно, он же читал в самолете про транссибирский экспресс, который разгоняется со скоростью в полторы сотни километров, несмотря на какой-то там своеобразный ландшафт. Понятно теперь, в чем своеобычность железнодорожной трассы, если она проходит через скважины с минеральной водой.

Гордеев вышел на улицу, огляделся. Да вот же, кстати, гостиница «Енисей», где он когда-то проживал, но нынче на всякий случай селиться не стал, светится рекламой своего ресторана. Он зашел в длинный ресторанный зал, приветствуемый подобострастным швейцаром с бородой (ну и ну!). Сел за столик у окна и был немедленно замечен метрдотелем. Официант подлетел через мгновение… Нет, знакомых по прежним приездам лиц не было.

В половине девятого вечера Гордеев неспешным шагом свернул с улицы Кирова на проспект Колчака. Да, именно такое фантастическое сочетание имело место в славном городе Белоярске. А что, подумал Гордеев, проспект Адмирала Колчака в городе со звучным названием Белоярск — в этом действительно что-то есть. Не то чтобы признак хорошего вкуса (потому что ясно, что имя проспекту давали на волне очередных ура-патриотических настроений), но некоторая издевка истории, что ли. Колчак в этих краях, конечно, немалый след оставил.

Офис известной адвокатессы Карандышевой располагался на втором этаже двухэтажного домика, в котором на первом был шахматный клуб. Перед входом была припаркована только одна машина — маленькая черная «тойота».

В 20.45 из дома вышел высокий сутулый человек, подозрительно осмотрелся и нацепил черные очки. Быстро глянул на Гордеева и зашагал вниз по улице. Гордееву это что-то напомнило. Отчего-то появилось абсурдное чувство, будто этот человек был когда-то его клиентом. Абсурдное потому, что Гордеев всех своих многочисленных клиентов за годы адвокатской практики помнил не только в лицо, но по имени и фамилии. На свою профессиональную память он не жаловался. Так с чего же тогда такие эмоции? Чушь какая-то. Наверно, он просто был на кого-то похож. Чего только в юридической практике ни случается, подумал Юрий Петрович, вот помню… но сам оборвал собственную мысль и вошел в дом. Поднялся на второй этаж, иронично поглядывая на часы: было 20.47 и еще полминутки. Значит, как раз вовремя, питерский бизнесмен Хромеко пунктуален. Интерьер «офиса» Карандышевой — всего-то две с половиной комнатки — был деловой и как бы это сказать… динамичный, точнее даже, рациональный — ничего лишнего, хотя всего много. В частности, Гордеев обратил внимание на значительный бумажный архив. Неужели все это не компьютеризируется? Случись что… дом-то деревянный, наверно, наполовину, перекрытия — уж точно. Не дай бог — вспыхнет, как свечка.

Секретарши в приемной не оказалось, очевидно, ее уже отпустили.

— Вы позволите? — Он приоткрыл обитую кожей дверь, которая даже не скрипнула.

Карандышева была одна. Она сидела за широким коричневым столом, прижимая плечом к уху телефонную трубку. Правая рука ее что-то строчила в блокноте, левая — лихорадочно листала какой-то справочник.

При появлении посетителя она рассеянно глянула на него поверх очков и… телефонная трубка шмякнулась на стол.

— Юрка! — ахнула Валя, бросаясь ему на шею.

Гордеев с удовольствием подумал: не изменилась.

Импульсивная и стремительная.

16

Теперь отходить далеко от избы Локтев не рисковал. Теперь по лесным своим делам он мчался безо всяких остановок. Не до лирических созерцаний природы, не до раздумий было ему.

Парень, свалившийся в яму, здорово осложнил жизнь Локтева и Анастасии. Но Локтев, бежавший от людской суеты, почему-то не тяготился гостившим Борисом. Он даже удивлялся себе, не подозревая, что в нем еще дремлют такие эмоции и экспрессия. Наоборот, ощущение опасности как-то взбадривало, кажется, даже молодило, придавало осмысленность однообразной и даже, если честно говорить, в чем-то бесцельной жизни Локтева. Нет, он ни в коем случае не считал, что занимается ненужным делом. Просто, может быть, все последние годы он занимался чем-то не своим? Кто знает ответ на такие вопросы… Он честно выполнял обязанности лесника, делал гораздо больше, чем положено по инструкции, но в душе навечно был, как говорят американцы, солдатом удачи, бойцом, военным и конечно же — сотрудником анти-террористического отдела ГРУ, которому отдал лучшие годы своей жизни. И вот сейчас, когда Локтев как бы снова вернулся к своей главной профессии, тягостные мысли отлетели прочь. Есть приказ, который обсуждается только в сторону его лучшего исполнения, и надо действовать.

Вокруг избы он понаставил сигнальных ловушек, которые не убьют подкрадывающегося врага, но напугают сильно, а еще дадут знать самому Локтеву — опасность близко. Этому он научился еще до Чечни: на подмосковном учебном полигоне насовал в землю «хлопушек», которые взрывались вонючим цветным дымом, взрывались оглушительно громко, детонировали остальные, и получалась канонада на славу. Пока противник приходит в себя, ты уже готов к бою. Потом в Чечне кто-то приписал это «ноу-хау» фээсбэшникам. На здоровье. Армейской разведке лишняя слава ни к чему.

Впрочем, Локтев все-таки надеялся, что никакого боя не будет. Бог даст, Борис отлежится у него, отъестся, поздоровеет, а потом Локтев отведет его в город к надежным людям — нечего здесь молодому парню, время тратить, тем более что у него дела, по всему видать, крупные. А такие боевые действия, наверное, не проходят без полномасштабных баталий, а значит, без жертв. Чего в лесу прятать бомбы, это же не «вонючки» Локтева — это важный гражданский материал. От этого, не исключено; зависит, как будут жить тысячи людей в Белоярске, а может, и по всей России.

Сегодня Локтеву надо было только скосить две делянки на ближних опушках, давно уже собирался, да вот за этими неотложными делами руки не дошли. С утра наточил он косу-литовку, припас веревок связывать и таскать сено в кормушки, взял только хлеба и воды и отправился пораньше, пока еще не жарко было, пока не проснулась голодная мошкара, которая к полудню не то что косить — жить не даст.

Анастасия еще спала. Локтев, конечно, был не слепец, он видел: дочь поначалу смотрела на пришельца как-то слишком уж строго. По его наблюдениям, это и был первый признак — глянулся ей парень. Видел Локтев, как о чем-то долго и увлеченно молодежь разговаривает, как размахивает руками Борис, как смеется, то и дело поправляя косу, Анастасия, как вдруг спрятала она простенькое платье и стала ходить в цветастом на тесемках, облегающем ее ладную фигуру так ловко. Ну и, конечно, эта история с Олегом… Сын ведь за отца не отвечает, а Анастасия так его отшила — только пыль столбом. Даже Локтеву неловко стало… Значит, кто-то другой уже занял прочно место мэрского сынка. И этот кто-то очень даже ясен — Борис.

Кстати, о надежных людях. Локтев перекладывал в голове пасьянс из не такого уж большого количества собственных городских знакомых, все пытаясь понять, кто из них надежен? К кому он может переправить парня? Или, может, его все-таки не отпускать в Белоярск, здесь-то он под надежной защитой. Вот теперь уж точно — как-никак Борис теперь Настин кавалер. И этого кавалера, может быть, чем черт не шутит, будущего мужа дочери, он отправит в опасный Белоярск?!

Локтев вышел на поляну. Сложил под кустик рюкзачок и винтовку, накинул москитную сетку, взял в руки косу. Остро блеснуло на солнце стальное лезвие. Вжи-ик, вжи-ик, поехали!..

Когда косишь — главное попасть в ритм, чтобы и сердце, и дыхание, и руки, и ноги работали вместе, тогда — никакой усталости, промахать так можно хоть весь день. Но вот начинать всегда трудно. То руки заторопятся, то сердце отстанет, то дыхание собьется. А тут еще следи, чтоб гнезда птичьи не порушить, малым зайчатам, которых мамашки утащить не успели, уши не постричь…

Грохот докатился до Локтева безобидной дальней грозой. Будь на его месте кто-то другой, наверно, подумал бы, что где-то начался ливень. Но Локтев, мигом разладив руки, ноги, дыхание и сердце, напоролся косой на кочку, споткнулся, бросил все и, только захватив ружье, погнал, как был — в москитной сетке, в тяжелых от росы сапогах, к избе. Это сработали его «хлопушки». Он бежал на всякий случай. Так только, для подстраховки. И Борис, и Анастасия знали, что делать, если бабахнут «вонючки». Парень укроется, Анастасия по рации вызовет милицию, а сама тоже спрячется в погребе так, что, пока их будут искать, Локтев вернется из самого дальнего уголка своего лесничества и разберется, что. к чему.

Но он даже не думал об этом, даже не допускал, что до этого дойдет. Нет, не смеют сюда сунуться охотники за Борисом, будь их хоть армия. Тут, в лесу, Локтев хозяин. И это знают все. Конечно, какой-нибудь отморозок может попытать судьбу, но ему же дороже выйдет. Да и потом — какая еще армия? Это дела сугубо гражданские. Никто не захочет шума, шума все боятся, а мэр — тем более. Вон как Татьяна крутилась, чтоб гибель китайца выдать за простой несчастный случай.

Локтев был уверен — это ложная тревога. В худшем случае — браконьеры. Но все равно бежал что было сил, даже на всякий случай зарядил ружье. Так, действительно на всякий случай. А на полдороге к дому вдруг услышал пальбу, и уже не своих «вонючек», а пистолетную, даже автоматную. На секунду не поверил своим ушам — да как же так? Не может этого быть, но уже в следующее мгновение отлетели рассуждения, и снова включилась машина военных действий. Никакого особенного плана не было, да его и незачем было составлять. Главное — выскочить в нужном месте и в нужный момент. А там — по обстановке. Проверенные рефлексы сработают. Нужное место Локтев знал, поэтому взял чуть левее, чтобы выйти к избе не сзади, а с парадного крыльца, куда, конечно, и подъехали… кто? Кто подъехал? Да кто ж осмелился?! Неужели Борис и впрямь так сильно наступил кому-то на больную мозоль? Ничего, Локтев эту мозоль вообще отдавит.

Он выскочил как раз в нужном месте и в нужное время. Сразу заметил автобус с зарешеченными окнами, два «козлика», которые пустовали без пассажиров. Увидел три спины в камуфляжной форме, которые согнувшись шли к избе, держа на изготовку короткоствольные «калаши»… Даже не успел удивиться, что видит настоящую армию, четко, как на показательных учениях, тяжелым ударом в затылок уложил ближнего — тот ткнулся в землю носом и замер. Второй обернулся на шум, а Локтев только этого и ждал — резким движением отвел ствол автомата в сторону и тут же шмякнул автоматчика ребром ладони в переносицу. Легонько, убивать не собирался, но нос сломал основательно.

А третий уже нажимал пальцем на курок — Локтев видел это словно в замедленной съемке, но мысль-то быстрее любой пули. Он подкатился третьему под ноги и ударом кулака в промежность — жуткая боль, между прочим, вырубает мужчину надолго — свалил автоматчика рядом с двумя его коллегами.

Ну, теперь у него было хорошее оружие, теперь он мог воевать долго, теперь пусть хоть дивизию шлют.

Локтев быстро обыскал валявшихся куклами камуфляжников, выпотрошил их боезапасы, запихивал рожки с патронами в сапоги, за пояс, за пазуху, дернулся было уже к дому, как замер. Хорошо, что он этих ребят только чуть оглушил, а мог ведь под горячую руку и кончить молодые федеральные жизни. Так вот, значит, какие высоты штурмует Борис! Так вот что за компромат у него греется!..

Ну, погодите, ребята. ФСБ Локтев, в принципе, уважал, но подонков везде хватает, сюда же пришли явные подонки, он их поучит. Нет, не станет убивать, но поучит, может, для острастки кое-кому и задницу ремнем исполосует.

Он залег за ближайшим кустом, прицелился и выпустил очередь в бак душа, под которым как раз сгрудились трое. Было у него старое военное наблюдение — голый и мокрый солдат воюет раз в десять хуже одетого и сухого. Эти трое теперь точно будут воевать хреново. Их обдало таким потоком холодной воды, что они даже взвизгнули по-бабьи, бросились от бака в разные стороны, а вот здесь уже их поджидал Локтев. Первому, бежавшему от искусственного дождя, он просто подставил ногу. Тот такой детской шалости от обыкновенного куста не ожидал, тяжелым кулем грохнулся прямо в объятья Локтева. Впрочем, Локтеву было не до объятий, он хлопнул парня по ушам, тот затих. Второго пришлось догонять, хотя он и не знал, что за ним гонятся. А как догнал, просто придал движению дополнительную скорость, пнув в зад ногой. Этот новой скорости не выдержал и налетел всей дурью на крепкий локтевский забор, а проломить его оказался не способен.

В рядах нападавших наконец заметили, что кто-то быстро и продуктивно уменьшает их ряды: ведь из двенадцати человек пятерых уже было не дозваться. Началась у них не то чтобы паника, но какое-то легкое замешательство.

А Локтев высматривал командира. Это ясное дело — первая статья, достать командира, тогда солдат уже можно брать голыми руками. Но командира видно не было. Наверное, Локтеву надо было все-таки заходить сзади.

Но почему стреляли? И кто? У Бориса оружия не было. Анастасии он строго-настрого запретил стрелять. Если они хотят просто убить парня, Локтев не даст. Тогда перестанет миндальничать, будет бить наповал. Руками, ногами, пулями, годовой. Но лучше бы до этого не дошло…

Теперь надо было пробраться к задней стене избы, а фээсбэшники уже стали догадываться, откуда исходит опасность. Кто-то, наверное, успел заметить перебегающего Локтева, и туда было отправлено за десять секунд пуль сто, не меньше.

Локтев понимал, палили нападавшие почти вслепую. Скорее от страха, чем расчетливо. Он еще и запустил в обстрелянное место сучком, чтоб те не отвлекались от увлекательной стрельбы в «молоко», пока Локтев будет добираться до их командира.

Еще несколько выстрелов искрошили кусты, в которых никого не было, а Локтев уже находился у задней стены. Здесь шло настоящее сражение. Трое фээсбэшников лупили из автомата по окнам. И оттуда — что за черт! — тоже кто-то палил.

Анастасия?! Ох, он ей и всыплет! Локтев секунду оценивал обстановку, когда вдруг стрельба смолкла. Фээсбэшники бросились к дому, но Локтев остановил их плотным огнем сразу из двух стволов, целил под ноги — фонтаны пыли окружили нападавших, они залегли, Локтев хотел было уже вскочить, чтобы догнать их, отключить одного за другим, когда услышал, как взревел мотор «козлика».

Он вскочил чуть не в полный рост — вот черт, так и есть!

Трое волокли к машине Бориса, заломив руки за спину. Анастасии видно не было. Стрелять отсюда Локтев не мог — запросто попал бы в Бориса, он еще надеялся добежать до них, но «козлик», как только Бориса бросили в него, выбив из-под колес шлейф пыли, помчался прочь от избы.

Все, конец. Парня теперь не спасти…

Была еще у Локтева надежда, что успеет добежать до второго «козлика», что сможет в секунды завести его и пуститься в погоню за первой машиной. Но над головой засвистели пули, пришлось залечь, а фээсбэшники в это время успели погрузиться в свой транспорт, втащить туда малоподвижных коллег и укатить.

«Идиот, дубина!» — ругал себя Локтев, перекатываясь в сторону, чтобы пули не задели, когда он вскочит на ноги и сделает стремительный бросок к прикрывающему отход. Надо же было сперва вывести из строя машины. Понадеялся, что некому будет ими воспользоваться. Вот и «сработали старые рефлексы»… Теперь расхлебывай, разведка..

Когда же он вскочил на ноги, то увидел только, как третий «козлик», прыгая на ухабах, летит прочь от опасной избы. Все было кончено. Локтев обессиленно сел на траву и чуть не взвыл от бессилия и злости. Но тут же вскочил. Настюха! Где она? Если с ее головы упал хоть волос — он ведь все равно найдет их всех до одного и ни капли милосердия не останется в его солдатском сердце…

Часть вторая О ПРЕИМУЩЕСТВАХ БЕЗДЕЛЬЯ

1

Импульсивная и стремительная в обычной жизни Валентина Карандышева в зале суда становилась воплощенным спокойствием и рассудительностью. Уверенность в победе и какая-то внутренняя собранность сразу же привлекали к ней потенциальных клиентов, способных оценить впоследствии и ее ум, и хватку, и цепкий взгляд, который не скрывали даже толстые стекла очков. У Вали была приличная близорукость, кстати, вовсе не мешавшая ей без устали гонять на машине, и Гордеев помнил, что впервые увидел ее без очков, только когда впервые же и поцеловал. Очки куда-то девались, и они долго тогда про них не вспоминали. В самом деле, нужны ли очки, если глаза закрыты?

Когда Валя была в Москве, Гордеев знал, что она в разводе, и кольцо она носила тогда на безымянном пальце левой руки. Сейчас же первое, что ему бросилось в глаза, это самое колечко, он его хорошо помнил — узенькое, неброское, с продольной глубокой чертой, оно переместилось на правую.

Она наконец отпустила его шею и перехватила взгляд. Но сказала другое:

— Что же не предупредил?.. — Потом спохватилась: — Вот черт, как назло, у меня сейчас клиент важный будет, какой-то занудный тип из Питера напросился… Нет, Юра, я просто поверить не могу! Или?.. — Тут она внимательно посмотрела ему в глаза. — Подожди-ка, это ты, что ли?!

Гордеев кивнул.

— Но что за странности? Ты же запросто мог вообще ко мне не попасть! У меня дел невпроворот, и я улетаю на днях… Назвался бы своим именем… Господи, Юрка, да что случилось-то?

Тогда он коротко объяснил ей, что вынужден был уехать из Москвы по не зависящим от него причинам, что это не надолго и вообще ничего страшного, просто лучше перестраховаться.

— Как же ты тут перестрахуешься? — буркнула Валя. — Со своим-то паспортом?! Ты же небось в гостинице уже остановился?..

— Не волнуйся, документы у меня в порядке.

— В порядке, в смысле, на чужое имя?! И это ты называешь в порядке? — Она даже побледнела немного, и это ей удивительно шло. — Вот черт, черт возьми, ну что такое, а? Как приличный человек, так обязательно в какое-нибудь…

— Что, я разве не первый? — засмеялся Гордеев.

— А, — махнула рукой Карандышева. — Ладно, это я так, к слову, не обращай внимания. Все, хватит тут торчать, а то меня тошнит уже от кабинета, поедем сейчас ко мне домой, хоть поужинаешь по-человечески.

— Вот уж не откажусь, — с удовольствием признался Гордеев, благоразумно оставивший в желудке резервные места. — А… как же муж?

— Объелся неспелых фруктов, — безо всяких эмоций сообщила Валентина, собирая документы со стола и виртуозно, как иллюзионист, рассовывая их по ящикам стола, в свой портфель, в сейф, который, как заметил Гордеев, закрывался банальным ключом. Через несколько минут они сели в спортивную «тойоту» (это была ее-таки машина), и Валентина объяснила: — На самом деле я уже почти в разводе, кольцо не снимаю из суеверия, пока бумажку не оформлю.

Гордеев хмыкнул:

— Это, как я помню, говорилось и полтора года назад. Но сейчас…

Она резко вывернула руль вправо, и Гордеева немного прижало к стеклу.

— Я в разводе-два, если так понятней. В процессе. За то время, что мы не виделись, успела еще раз выйти замуж и еще раз почти развестись. Будет интересно — расскажу, без проблем, ты же знаешь. В моей личной жизни — все, как в правовом государстве: что не запрещено, то разрешено.

— У вас тут все — два, как я посмотрю, — заметил Гордеев. — Развод-два, «Чупринка-2» из этого самого закутка, как он там у вас называется, такой уникальный?.. Или он один?

— Он точно один, — почему-то мрачновато усмехнулась Валентина и спросила: — А что ты слышал про Чупринин Закут? У меня сейчас как раз дело с этим местом связано.

— Мне сказали, что вода минеральная, которую там добывают, — самая лучшая.

— А… То есть больше ты про него ничего не слышал?

— Вроде нет.

— Понятно. Нет, Юрочка, она не самая лучшая, а просто единственная. Есть и еще вода, но та — халтура минерализованная, а эта — настоящая, не хуже, чем на Северном Кавказе.

— А что у тебя за дело, не расскажешь?

— Пока рано, — коротко объяснила она, и он вопросов больше не задавал.

Наконец они подъехали к ее дому, и, пока Валя парковала машину, чтобы завтра удобнее было выезжать — сразу же лицом к городу, Гордеев смог оценить внешний вид жилья. Это действительно оказался пригород, и — самый настоящий особняк, причем поставленный явно бог знает когда и бог знает кем, по дизайну и архитектуре это было заметно.

— Ну как? — спросила она.

— Прямо усадьба! — восхитился Гордеев.

— Скажешь тоже.

Оказалось, дом этот она купила почти год назад, к своему второму замужеству, сейчас жила тут одна, хотя, по сути, только-только его обставила. Валя сказала, что дом был построен в 1931 году, когда здесь жил командующий округом командарм 2-го ранга Чебанадзе. А за дюжину лет до него на этом же самом месте дислоцировался штаб какого-то колчаковского генерала, и прямо вот в этом белогвардейском штабе «верховный правитель российского государства» адмирал Александр Васильевич Колчак, как известно, отличавшийся крайней скромностью и неприхотливостью в быту, часто останавливался и ночевал на своей походной кровати. Такое вот историческое место. Большая веранда и балкон шириной во весь фасад. Что чаи гонять, что водку пить, наверно, все здесь было делать одинаково замечательно. А в двухстах метрах отсюда фактически уже начинался лес.

С ума сойти — вот так жить, подумал Гордеев, но так и не понял, что сам имел в виду, крайнюю степень восторга или наоборот. Скорее восхищения перед чем-то неизведанным, вроде инопланетного корабля.

В доме оказалось два этажа и семь комнат — четыре на втором этаже и три на первом. Кроме них, на первом этаже располагалась большая, метров в двадцать квадратных, кухня, а под ней — три подвала. В одном из подвалов специально для командарма Чебанадзе было построено очень специальное сооружение — сацнахели — там выдавливался виноградный сок, в другом делали вино для его домашней коллекции, в третьем — хранили это сокровище.

— Феноменально для тридцать первого года! Но где же он брал в Белоярске виноград? — поразился Гордеев.

— Чебанадзе был тут большой человек, — пожала плечами Валя. — Виноград ему привозили на специальном самолете из Батуми. У него в роду, видишь ли, все были виноделами, так что это вроде как он наверстывал упущенное за годы Гражданской. Между прочим, построил тут, в Белоярске, винно-водочный завод. У Сталина одно время в любимчиках ходил.

— Ты знаешь такие подробности?..

— Ну, во-первых, как я уже сказала, Чебанадзе для Белоярска — действительно крупная, или, как сейчас принято говорить, знаковая фигура, а во вторых, — тут она улыбнулась, — так вышло, что я училась в одной школе с его внуком. Его потомки и сейчас тут живут.

— Смотри как! — удивился Гордеев. — Любопытно, ведь обычно эти знаменитые красные командиры исчезали бесследно, а семьи их становились лагерной пылью.

— У Чебанадзе исключительная судьба. Совершенно нетипичная. Ты еще что-то хочешь о нем узнать, господин историк?

Между тем они были уже на втором этаже, в спальне.

— Извини. Пошел он к черту, этот красный герой! — И Гордеев впился в губы хозяйки дома.

Про ужин они вспомнили несколько часов спустя. Спустились на сверкающую чистотой кухню, и Гордеев подумал о том, как же ей удается содержать в чистоте этот огромный дом? Словно читая его мысли, Валя сказала, нарезая холодную буженину:

— Приходится держать домработницу. Но я все равно рада, что у меня есть этот дом. Если бы ты знал, сколько я о таком мечтала!

— А я рад, что ты можешь себе это позволить. Это говорит о том, что дела у тебя и в самом деле неплохи, — отметил Гордеев, разливая красное вино по бокалам. — Ну, так все же расскажи мне о муже, раз уж сама предложила.

Она негромко вздохнула:

— Давай… со встречей, что ли!

Выпили. Немного пожевали.

— Особенно рассказывать нечего. Мой нынешний муж и есть внук Чебанадзе. Его зовут Реваз. Он театральный режиссер. Примерно твоих лет, хотя… я ведь даже не знаю, сколько тебе, Юрочка. Сорок уже есть?

— Замнем для ясности, — предложил Гордеев.

— Ну и дела! — всплеснула она руками. — Интересно у нас получается! Я вроде бы женщина, это же у тебя сомнений не вызывает, верно? Но ты все про меня знаешь, в том числе и про возраст, а теперь, вот даже с мужем заочно познакомился. Я же о тебе — шиш с маслом. О чем это говорит?

— С бывшим мужем, — уточнил Гордеев.

— С фактически бывшим.

— Ваша честь, прошу последнюю реплику считать недействительной и занести это в протокол, — воззвал Гордеев к воображаемому судье.

— Ладно, считай, занесено. Так о чем же это говорит, мой дорогой?

— О том, что я, как юрист — профессиональнее тебя. Ты мне рассказываешь то, что мне нужно знать, потому что я этого хочу, а я тебе — не рассказываю того, что тебе знать совсем не обязательно, тем более что на самом деле ты этого знать и не хочешь.

Она смотрела на него долго и довольно грустно. Отчего-то вздохнула.

— Может быть, может быть…

Пауза затянулась.

— Вообще-то ты рассказывала о своем Ревазе, — напомнил Гордеев.

— Помню пока еще, в маразм не впала, несмотря на свой преклонный возраст.

— Ну хватит, Валечка!

— Ладно. Реваз — человек очень творческий и… совершенно ненормальный. Впрочем, наверно, таким и должен быть грузин, уже во втором поколении рождающийся в Сибири. Он тут… — она поискала подходящее сравнение. — Как банан, что ли, тропический, в общем, фрукт, понимаешь? У нас же морозы за тридцать, а он хоть и местный, но до сих пор в толк взять не может, для чего зима существует.

— Наверно, высокий жгучий брюнет? — деланно ревниво уточнил Гордеев. — Стройный, как березка, широкий в плечах, как целый Тбилиси, верно?

— Все наоборот: маленький, толстоватый, лысоватый.

— Быть не может, ни за что не поверю, что ты в такого втрескалась!

Валя, смеясь, кивнула на стену позади Гордеева. Тот повернулся и увидел фотографию. На ней Валентина стояла обнявшись с каким-то небольшим мужичком на фоне большого загадочного забора.

— Так, значит, он театральный режиссер… Ну что ж, понимаю, — тоже смеясь, сказал ГорДеев. — Интересная жизнь, наверно?

— Невозможная, — уточнила Валя. — Совершенно невозможная. Я встаю в шесть — он спит, я уезжаю на работу в семь — он спит, я приезжаю в обеденный перерыв — он спит, я приезжаю с работы усталая, с ног валюсь, а у него только день начинается и настроение — лучше не бывает. Потом вваливается его тусовка театральная, и начинается какая-то абракадабра: Юджин О’Нил — то, Жан Жене — это, Ленком — это отстой, Фоменко — это сила, и так далее… Литературные споры, киношные, такие, сякие, я поначалу в них ничего не понимала, но потом, знаешь, к. своему ужасу, даже стала втягиваться как-то в эти полуночные бдения. Дым коромыслом и беспрерывное застолье.

— Это железное здоровье надо иметь, — уточнил Гордеев.

— Точно. Сперва мы у него жили. У него в городе большая квартира, у меня тоже ничего была. На работе моей такая жизнь, конечно, паршиво отражалась, да и вообще постепенно как-то все наперекосяк пошло. Ну а когда я дом его деда купила, тут уж совсем плохо стало… Дом-то, кстати, бесхозный стоял. Раньше тут музей был — героев революции и Гражданской или что-то в этом роде, потом какие-то коммунальные службы гнездились. А потом вышла такая возможность, ну и я ее не упустила. В долги, правда, немного залезла. Ну да ничего, не жалею. Я сюда когда приезжаю после работы, мне уже никто не нужен. То есть не то я хотела сказать… Я здесь правда счастлива, Юра, ты веришь?

— Да, — после паузы сказал Гордеев, внимательно глядя ей в глаза.

— Вообще, это трудно объяснить. Налей мне еще, пожалуйста, тебе нравится это вино? Мне очень, я люблю десертное… Ха! Между прочим, никакое оно не португальское, не верь этикетке, его делают на нашем местном заводе, на том самом, что Чебанадзе построил. Так о чем я? Ну да, о Ревазе, одоме… Когда я его купила, тут уж была жирная точка поставлена, этого он пережить не смог. Дом деда, понимаешь, и он не купил, а женщина смогла, — все-таки кавказская кровь, ее же в раковину не сольешь. Вот и разбежались. И всем на пользу, вот удивительно! Мы уже опять друзья, и главное, его вскоре после этого главным режиссером театра назначили, вот чудеса, а? Тут у него и богемная эта жизнь, что меня с ума сводила, кстати, разом прекратилась. Все теперь, режим у него, с раннего утра едет в театр, все там контролирует, к каждому рабочему пристает, просто ненормальным стал человек от такого счастья. Знаешь, как говорят: не было ни гроша, да вдруг алтын…

— Подожди, подожди, я за тобой не успеваю! Так что же получается? — изумился Гордеев. — Получается, что этот грузин, полтора метра на коньках и в кепке, от тебя, такой раскрасавицы, умницы, спортсменки и комсомолки, ушел, а не наоборот? Не ты от него?

— Выходит, что так, — подтвердила Валя.

— Ну и дела… А режиссер-то он хороший?

— Хороший, только в основном безлошадный. Надеюсь, скоро все изменится.

— В каком смысле — безлошадный, что это значит?

— В том, что театр у нас много лет не работает.

— Это как же тогда?

— Он тщательно реставрируется, — она усмехнулась, — очень тщательно — много лет, потому что тоже какая-то там архитектурная или историческая ценность, вроде моего дома. На самом деле просто заморозили стройку, и все. Проворовались, наверно, стройматериалы закончились, тут вообще такие дела в девяностые творились, не до театров было. Дураки, конечно…

— Я все-таки не понимаю. А твой Реваз высокохудожественный что тогда делал? Не вино же, в самом деле?

— А мой Реваз высокохудожественный вообще-то по образованию историк, он местный университет закончил, истфак, потом копался тут в архивах довольно много, жизнь своего деда изучал, как тот с Колчаком в наших краях сражался. Диссертацию даже защитил. Но вообще Реваз всегда к театру тянулся и еще студентом ставил спектакли, представь, ха-ха, даже я однажды в таком играла!

— Не представляю что-то, — признался Гордеев.

— Я тоже, — засмеялась Валя. — Тому уже лет пятнадцать назад. Ерунда какая-то, не помню. Но потом он серьезной драматургией увлекся, классикой, закончил в Москве театральный вуз, вернулся и почти десять лет ставил спектакли во всяких там бывших ДК и заводских клубах. Но вот сейчас за наш драмтеатр вроде взялись, с полгода городское начальство стройку под личный контроль взяло, и уже буквально через неделю обещают все закончить. Сразу и премьеру сыграть должны. Если будешь еще здесь, приходи, это наверняка окажется жутко интересно…

— Хм.

— В Москве ты такого точно не увидишь, я тебе гарантирую, потому что у Реваза очень интересный взгляд на классику. Самобытный. Вот.

— Могу себе представить, — ухмыльнулся Гордеев. — Небось Чехов какой-нибудь? «Чайка» там, «Вишневый сад»…

— Откуда ты знаешь?! — Она чуть не подпрыгнула. — Это же был большой секрет!

— Да я и не знаю, просто предположил. Мне кажется, во всех провинциальных театрах на премьере играют Чехова. Это какой-то необъяснимый закон природы. Но смотреть, как правило, невозможно, в печенках уже сидит.

— Ну конечно, — обиделась Валя, — мы темные провинциалы, куда уж нам! Была я в твоей столице, сам меня по театрам таскал, разве забыл? Что-нибудь действительно стоящее мы с тобой тогда посмотрели, несмотря на весь твой блат и лучшие места?

Гордеев поднатужился, но вспомнить ничего такого не смог. Он протестующе поднял руку: мол, я и не имел в виду ничего плохого, просто…

Но она уже не давала и слова вставить.

— А у Реваза, между прочим, Шекспир — любимый драматург! Ему «Макбет» уже много лет снится, он просыпается и все записывает! А Чехов просто в нашем городе когда-то останавливался, у нас тут где-то доска об этом висит, и у Реваза теперь просто выхода нет! Хотя он говорит, что писатель Чехов потрясающий, а драматург — никакой! И все равно спектакль будет гениальный! А ты в театре ничего не понимаешь! Я всегда это подозревала! А он — талантище, он вообще интеллектуал и эрудит, а ты… а он…

Битва двух профессиональных ораторов была безнадежно проиграна московским, впрочем, — он не сильно-то и переживал. Улыбаясь, Гордеев притянул женщину к себе, и слегка захмелевшая Валя постепенно смолкла.

2

Гордеев открыл глаза и не сразу понял, где находится. Ага. Потолок высок, но незнаком, за окном ненормально голубое небо и, кажется… лес чернеет… Елки зеленые! Причем в буквальном смысле? Что это?! Тьфу ты, ну конечно, Азия, Сибирь, Белоярск, Валентина! Он поглазел в обе стороны: Вали в комнате не было. Не без труда нашел свои часы: оказалось, что уже больше двух часов дня. Ну и дела! Он не помнил, когда с ним последний раз случались такие приступы тунеядства. Впрочем, все можно списать на разницу во времени, допустим, она его все-таки скосила. Гордеев поднялся и пошел искать душ. Вроде бы хозяйка ему что-то такое говорила, где он находится, ведь вчера они туда так и не попали…

Через полчаса он уже был на кухне и готовил себе завтрак: варил овсянку, в которую намеревался бросить чернослив и курагу, счастливым образом найденные в буфете. Больше у известной белоярской адвокатессы, оказывается, в доме ничего не было. Остальное они съели вчера. Или даже сегодня, если уж быть точным, потому что приступы голода периодически накатывали на них посреди бурной ночи.

Зазвонил телефон, висящий на стене кухни. Гордеев недовольно покосился на него, но трубку брать не стал — если это не сама Валя, а кто-то другой, то зачем этому кому-то знать, что у Карандышевой гости? Ни к чему это знать. А Вале он и сам сейчас перезвонит. Он ведь, кажется, забыл ей дать номер своего мобильника. Гордеев подождал, пока звонки прекратятся, и двинулся было к телефону, но тут из его недр раздался мужской голос:

— Валентина, ты, может быть, все-таки здесь? Нигде не могу тебя найти, почему не отвечаешь?

Гордеев поначалу не заметил встроенный в базу автоответчик, а это сейчас говорил тот, кто и звонил.

— Ладно, ты ведь все равно приедешь сегодня в свой обожаемый дом, да? Так вот я тебя прошу, верни, пожалуйста, поскорей в архив карту Чупринина Закута. А то мне уже неудобно… Пока. Позвонила бы как-нибудь, что ли…

Дальше раздались короткие гудки.

Может, это тот самый режиссер, подумал Гордеев.

Грузин, как его… Реваз? Реваз, да. Говорит, правда, совсем без акцента.

Что-то невнятно шебуршилось у него внутри и не давало покоя, что-то еще со вчерашнего дня. Минералочки бы сейчас… Он проверил холодильник. А нету, кончилась… Ах да, этот мужчина говорил о карте Чупринина Закута, которую Валя должна срочно вернуть. Наверно, что-то по работе, едва ли это грузин. Да! «Чупринка-2», вспомнил Гордеев, она где-то там добывается.

И что?

А ничего.

Так что же шебуршилось-то? Тут он еще припомнил разговор с Валей. Он пошутил, что у них в Белоярске все под вторыми номерами — «Чупринка», разводы. А она немного резко среагировала на эти слова и тут же переспросила, не слышал ли он еще что-нибудь об этой минеральной воде, кроме того, что она в Белоярске — самая лучшая, а точнее — единственная натуральная. Почему она так спросила? Ее дела, дела ее клиентов как-то с этим связаны, наверно. Какая-то карта, ее надо вернуть в какой-то архив. Интересно все же, чем она сейчас занята. Про дела-то они с Валей как раз и не говорили, то есть, конечно, без упоминания их профессии не обошлось, но с некоего общего молчаливого согласия так, ничего конкретного Карандышева не рассказывала — чем именно сейчас занимается, чьи интересы отстаивает и так далее. Что-нибудь еще вчера было примечательное?

Гордеев заварил зеленый чай в широкой чашке с азиатским мотивом рисунка — ива над водой, лодка, в которой сидела тоненькая фигурка в широкой треугольной шляпе. Потом снова полез в холодильник, он помнил, что видел там, на блюдечке, одинокую дольку лимона. Так и есть, нашел! А шебуршение вдруг прекратилось, и из глубин подсознания выплыло слово «Черноволов». Точнее, это была фамилия. Конечно же Черноволов. Он вспомнил наконец! Вот как звали журналиста-правозащитника, адвокатом которого была Валентина, благодаря чему они и познакомились.

Гордеев всегда радовался таким маленьким и вполне бессмысленным победам над самим собой, которые свидетельствовали о том, что он еще в приличной форме и до старости (маразма, ревматизма, вредных внуков и т. д.) достаточно далеко.

Он снял блюдце с чашки, ложечкой убрал бесполезные в смысле заварки «дрова», положил полторы ложки сахара, осторожно опустил в чай лимон и выдавил из него ложечкой все, что можно было. Чай посветлел и теперь был окончательно и бесповоротно готов. Только бы сейчас не зазвонил телефон… Надо было его отключить…

Гордеев, священнодействуя, сделал пару глотков, чутко прислушиваясь к тому, что происходит внутри него…

Хорошо-ооо!

Остановись мгновение, ты прекрасно! И не надо больше желать чего-то еще, когда тебе хорошо, так ведь можно все испортить. Уж кто-кто, а мужчины средних лет в этом должны разбираться. Если мозгов, конечно, хватает. Потому что жадность — это не что иное, как самый верный признак того, что человек глубоко несчастен. Вот так-то! А кто, кстати, это сказал? Кто-то жутко известный… Юрист какой-то? Государственный деятель? Миллионер наш доморощенный? Гарри Рудник? Аркадий Клеонский? Вот черт! Забыл!

Но зато тут же он вспомнил кое-что другое. Сутулый человек, который выходил вчера из офиса Валентины до того, как он, Гордеев, вошел туда, был именно тот самый Черноволов. Теперь, когда у него снова появилась фамилия, Гордеев четко сопоставил ее с пару раз виденным в Басманном суде столицы лицом. Смешно было предполагать, что Черноволов был не в офисе Валентины Карандышевой, а в шахматном клубе, располагавшемся на первом этаже. Увольте от таких совпадений! Вчера ему показалось, что он видел этого типа где-то прежде, ощущение было вроде того, что едва ли тот не был его же, Гордеева, клиентом. Юрий Петрович, конечно, сразу понял, что это не так, но все-таки отделаться от ощущения не мог. Теперь все ясно. Просто он не воспринимал Валентину как постороннего человека и соответственно ее дела (и в юридическом, и в более широком смысле) были ему не безразличны. Конечно, видел он когда-то Черноволова мельком, запомнил, видимо, недостаточно хорошо. Но все же запомнил, для того чтобы не сомневаться…

Однако немного странно, ведь Валентина защищала этого Черноволова уже довольно давно и, кажется, бесплатно. Мыслимо ли, чтобы она до сих пор с ним возилась, с этим нахлебником, какой может быть прок от такой работы для хорошего адвоката, которому жизненно нужен качественный рост — квалификация, клиенты, гонорары? А с другой стороны, почему бы и нет? Мало ли какие моральные дивиденды журналист-правозащитник ей принес, нюансы этой истории ведь неизвестны. В сущности, ведь после того процесса дела ее в Белоярске и пошли в гору. Кроме того, Гордеев не видел Валентину уже много времени, кто знает, что случилось за этот период в ее жизни, какие юридические проблемы и интересы теперь ее занимают?..

Он позвонил ей на работу, потом на мобильный телефон, номер которого нашел на клочке бумаги в спальне, — его она оставила специально для Юрия. Однако ни первый, ни второй телефоны не. отвечали, о чем, собственно, можно было догадаться после звонка мужчины, просившего отдать что-то там в какой-то архив. Карту Закута.

Отчего-то Гордеев почувствовал, дискомфорт. Все-таки он не у себя дома, это неправильно и даже немного неприлично, как бы легко он ни относился к женщинам… Надо, наверно, возвращаться в гостиницу. Все-таки это не слишком удобно — оставаться в большом пустом и, главное, чужом доме; Чей бы он ни был.

Так и не дозвонившись Вале, он вышел из дома, закрыл дверь и забрал с собой ключи, которые она ему вручила, заверив, что он может появиться тут, когда захочет. Гордеев прошел пару кварталов, пока не начали попадаться машины. Остановился, и поднял руку. Спустя пару минут одна из них остановилась. С шашечками. Как раз такси.

— Ба, старые знакомые, — сказал таксист без особых, впрочем, эмоций.

Разумеется, Гордеев тоже узнал его. Это был тот самый человек, что вез его из аэропорта, — Степан Иванович. Гордеев не особенно удивился. Совпадение так совпадение, а слежка так слежка. Разберемся в свое время. А если не разберемся, это будет означать, что нас ударили по голове и положили в деревянный ящик. Или закопали в каком-нибудь Чупринином Закуте.

Совпадения в жизни случаются, но бывают времена, когда к ним относишься с подозрением.

— Куда вас отвезти? — спросил Степан Иванович.

— В центр, — сказал Гордеев.

— В смысле, к гостинице?

— Ну да. — Он чуть не добавил: к «Московской».

Довольно быстро они снова разговорились.

— Как ваши собачки поживают?

— Отлично, — немного оживился Степан Иванович, — благодарю вас. Не хотите, кстати, завести себе псину? Ах да, вы ведь, кажется, приезжий. Откуда вы, простите, я запамятовал?

Вообще-то я тебе этого не говорил, подумал Гордеев. К чему такое любопытство? Или обычный дорожный треп? В прошлый раз Юрий Петрович предположил, что перед ним — профессиональный юрист. Что он там такое говорил? Модус вивенди. Ничего особенного, конечно, но все-таки…

— Из Санкт-Петербурга. Юрий Павлович Хромеко, к вашим услугам.

— Спасибо, — засмеялся водитель, — только какие мне от вас услуги? Вы на отдых, в командировку?

— Совмещаю приятное с полезным. У меня в вашем городе деловые партнеры, мы пиво вместе делаем.

— Вон как! — уважительно отозвался Степан Иванович. — И как вам у нас работается?

— Не безоблачно, честно говоря, — сохраняя легенду, сказал Гордеев. — Ваши бизнесмены не слишком торопятся выполнять свои обязательства, и меня это беспокоит.

— Баклуши бьют? Это у нас запросто. — Но уточнять ничего не стал.

Тогда Гордеев сам развил тему.

— Вообще-то я пытался их снова вразумить, но теперь, боюсь, придется судиться. Не хотелось мне драчку затевать, однако, видно, ничего не поделаешь…

— Неужто у нас в Белоярске станете судиться? — весело удивился водитель.

— А что, разве не стоит?

— Да так, дело ваше, конечно. — Степан Иванович усмехнулся. — Знаете, Юрий Павлович, как здесь говорят? Законы у нас дубовые, а исполнение их — липовое.

— Не слышал.

— Про законы или исполнение?

— Поговорку. Она сугубо местная? Или это какой-то общесибирский опыт?

— О, молодой человек, думаю, вы еще много чего у нас не слышали.

А Гордеев подумал, что разница в возрасте у них всего не больше десятка лет, но указывать на фамильярность не стал, ему показалось, что Степан Иванович оседлал любимую лошадку и сейчас разговорится. И Гордеев оказался прав.

— Не знаю насчет всей Сибири, но у нас в Белоярске… Вот однажды…

Оказалось, Гордеев действительно не ошибся: Степан Иванович (опять же, если верить его словам) в недалеком прошлом был работником местной прокуратуры, следователем, но его «ушли». Рассказ его был и типичен, и странен. По его словам, когда прижали, ему бескорыстно помог человек, больше в его жизни не появлявшийся.

Степан Иванович и сам был не совсем обычным человеком. Никакой приниженности потерпевшего в нем не наблюдалось. Скорее, в нем была уверенность в том, кто некогда имел власть над меньшими, а затем едва ли не добровольно и по причинам, на его взгляд, не подлежащим обсуждению и для чужого разумения недоступным, изменил свою жизнь. И все-таки рассказ его при всей внешней связности звучал каким-то… вздором, что ли… Не то чтобы у Гордеева создалось впечатление, будто, рассказывая одно, Степан Иванович пытается скрыть другое, нет, просто его история не умещалась в рамки, которые, с точки зрения Гордеева, являлись границами нормальных административно-чиновничьих распорядков. Вроде как у него был шанс остаться в прокуратуре или потом вернуться, едва ли не с повышением в должности и в зарплате, но он, человек нетщеславный, уже выполнил свой долг перед обществом, ну и дальше в таком же духе… Разведение «собачек» — суровых немецких псин — как-то не очень со всем этим вязалось.

И тут Гордеев вспомнил, что кто-то назвал жадность верным признаком того, что человек глубоко несчастен. Франц Кафка это сказал. Великий и несчастный человек, современниками при жизни непонятый и неоцененный. Вот вам и юрист, и миллионер, и несчастные Рудник с Клеонским в придачу. Хотя… Оба они уже были не молоды и не такую уж плохую жизнь прожили. Но тут Юрий Петрович подумал про себя: хорошо все-таки, что сам он — юрист, а не, скажем, писатель вроде Кафки. В юности ведь были какие-то подобные устремления — потрясти мир силой своей мысли и слова. А вообще-то пора прекратить это безумие беспрерывно вспоминать, кто, когда и что говорил. Он все-таки на отдыхе. Хоть и в бегах.

Самое же интересное заключалось в том, действительно ли новая встреча с таксистом случайна, либо он все-таки следит за ним? Вообще-то Белоярск — город не такой уж и маленький, и столкнуться вот так, за здорово живешь?.. Хм. С другой стороны, зачем Степан Иванович сам рассказывает про то, что он профессиональный юрист, следак? Или это — просто легенда для запудривания мозгов? Мол, таксисты — народ словоохотливый, и вся эта болтовня затеяна, чтобы перебить его, Гордеева, нюх, расслабить, а потом… Что потом?

Гордеев вздохнул, расправил плечи и спросил:

— Значит, как профессионал, вы считаете, что здесь мне судиться не стоит, а лучше вытащить ответчиков в Питер?

— Я же не знаю ваших обстоятельств.

— Ну, а адвокаты здесь стоящие есть? — невинным тоном спросил Гордеев. — Начинать-то, наверно, надо с этого — обзавестись качественным юристом…

Степан Иванович усмехнулся и, даже не глядя на своего пассажира, сказал:

— Возможно, я и в отставке, так сказать, но не станете же вы меня уверять, будто там, где я вас подобрал, вы просто бродили по лесу, прогуливались — в таком-то цивильном виде? Что-то мне подсказывает, что вы как раз и были у нашего самого приличного юриста. Только вот дома ее не застали, верно?

— Верно, — тут же согласился Гордеев. — Нигде не могу найти. Но не ищете, пожалуйста, подвоха в моем вопросе. Если я не договорюсь с Карандышевой, мне понадобится другой юрист. Кстати, почему вы решили, что ее нет дома?

— Да видел ее машину в городе с полчаса назад. Неслась куда-то как угорелая, не заметить трудно, обе приметные — и тачка и женщина. А что касается другого юриста?.. Не советую. Она лучшая, — уверенно сказал Степан Иванович. — По таким делам, как ваше, уж точно. Не знаю, может, и есть еще кто, но лучше вам не рисковать и вернуться в Ленинград, простите, в Петербург, за собственным адвокатом. Может, эти ребята, которых вы наймете вместо Карандышевой, давно уже вашими хитрыми партнерами подмазаны? Знаете, как сейчас это делается? Глазом не успеете моргнуть, а вас уже обвели вокруг пальца. Насчет этого у нас народ ушлый, причем все поголовно, кроме тех придурков, конечно, которые клады в Чупринином Закуте ищут.

— А что за клады?

— Да кто его знает, говорят, там чуть ли не с Октябрьской революции или Гражданской что-то закопано. В наших местах большие бои были. И вроде, когда железнодорожный туннель пятьдесят лет назад рыть начали, чтоб ветку КВЖД продолжить, так про эти клады кто-то из стариков и вспомнил, вот строительство тогда и закрыли. Потом метро по той же причине Законсервировали.

— Быть такого не может, — усомнился Гордеев. — Чтобы отменили огромное строительство из-за сомнительных слухов?! А что там может быть? Библиотека Ивана Грозного?

— Я тоже не слишком верю, — усмехнулся Степан Иванович.

— Да? А вот вы кое-что сказали сейчас насчет моих партнеров… Разве Карандышеву они не могут м-м-м… подмазать?

Тут водитель наконец посмотрел на него в упор, и Гордеев, кажется, даже уловил в этом взгляде толику презрения. Степан Иванович не ответил. Имелась ли в виду безупречная репутация Валентины или что-то другое, осталось неизвестным.

Так кто же он на самом деле, подумал Гордеев, когда высадился из машины у гостиницы «Енисей», «топтун» или действительно безобидный таксист с незаурядным прошлым? Черт, я же ему фамилию Хромеко назвал! Теперь при желании он быстренько узнает, что ни в каком «Енисее» я не остановился, а как раз напротив — в «Московской»… Ну и плевать. Черт с ним. Если таков у них тут способ слежки, то этот Степан Иванович и так уже наверняка знает, где я живу.

Гордеев пересек улицу, зашел в свою гостиницу и попросил у портье ключ от номера.

— А вам записка, — сказал портье.

3

Записка, которую вручили Юрию Петровичу, лежала в незапечатанном конверте и представляла собой маленький квадратик белой бумаги. На нем был написано: «Приходите в гости!!!!!»

Хорошенькое дело, подумал Гордеев, к кому и когда? И куда?! Он же тут никого не знает, кроме Валентины. Да и его как будто никто не знает. Или все-таки оправдываются худшие подозрения?

Он спросил у портье, кто оставлял записку, но тот лишь пожал плечами, это был другой портье, а записка была оставлена в предыдущую смену.

Поднимаясь на свой четвертый этаж, Юрий Петрович еще раз посмотрел в записку. Пять восклицательных знаков, ишь ты! Так от кого же?

Гордеев со всех сторон осмотрел конверт и бумажный квадратик, даже понюхал — ничего, никаких следов, никаких больше надписей, зацепок, даже крохотных деталей, которые могли подсказать хоть что-нибудь. Бумага ничем не пахла.

О! Поднявшись в этот момент на свой этаж, Гордеев даже остановился на мгновение. Может быть, стюардесса? По имени Жанна, невольно пришло на ум. Та самая, которая в самолете — такая предупредительная, а в реальной жизни — такая современная… Ну да, по имени Жанна… И на самом деле он ведь даже не знает, как ее зовут. Но зато он знает, где она живет! Почти прямо над ним — в соседнем номере. Так что же, навестить? Левая нога невольно приподнялась, чтобы ступить на следующую ступеньку. Хм… А соседка? Образ воздушной барышни сразу же заслонила многопудовая фигура ее соседки. Нет уж, решил он, не пойду. Если это не она прислала — еще окажусь смешон, что почтенному бизнесмену-пивовару не очень-то к лицу… А кроме того, все это чушь. Она наверняка уже улетела в Москву обратным рейсом. Зачем ей торчать в такой глухомани? И… вполне может быть, между прочим, что записка — от Валентины… тьфу ты, ну конечно же это она прислала, так, на всякий случай, впрок, догадалась, что он в какой-то момент сбежит в гостиницу. А сделать это было и несложно — все-таки у него тут все вещи.

Наверно, просто захотела ему скрасить существование, поднять настроение. Получилось довольно остроумно: он у нее погостил немного, едва успел в гостиницу вернуться, а там его уже ждет записка от нее: приходите, мол, еще, Юрий Петрович. Все-таки Валечка, несмотря на весь свой деловой имидж, очень теплый человек, надо отдать ей должное. И — сделать что-нибудь приятное. Надо только придумать что-нибудь оригинальное. Впрочем, он уже и так соригинальничал — один питерский бизнесмен Хроменко чего стоит!

Так что же, просто цветы послать в офис? Почему нет? Всегда беспроигрышный вариант. Гордеев, достаточно хорошо себя зная, чтобы быть в меру жестким и циничным, понимал, что его интерес к ней сегодня — временный и даже вынужденный. Сексуальное влечение преходяще, а вот дружба — вечна. И потом, ведь подсказала же ему интуиция из огромного разнообразия вариантов (ох, а огромного ли?) именно Белоярск. И не потому ли, что здесь живет она?

Гордеев вошел в свой номер, быстро окинул его взглядом и по некоторым микроскопическим деталям понял, что, кроме горничной, тут никого не было. Слава богу. Хотя и горничная может оказаться агентом ЦРУ. Вообще-то это паранойя, конечно. Как бы расслабиться, наконец?

Как, как! По-настоящему его расслабит лишь сообщение от Турецкого о том, что охота на него, непутевого адвоката Гордеева, наконец-то закончена, все уроды пойманы живьем и можно хоть сейчас прийти надрать им уши. А если позвонить Турецкому? В самом деле, Юрий Петрович понял, что испытывает настоятельную потребность в разговоре с кем-то из хорошо знакомых ему людей, причем желательно — близких. Это сейчас было жизненно необходимо, как витаминная добавка в рационе спортсмена перед решающим стартом. В Москве в такое время дня он успевал пообщаться уже с добрым десятком людей — и подпитаться их энергией, и отдать им часть своей собственной.

Он позвонил Турецкому с мобильника с федеральным номером и со второй попытки дозвонился. Турецкий отозвался энергичным, полным деловых забот и, как всегда, неунывающим своим полутенором-полубаритоном. Все-таки, подумал Гордеев, услышав этот бархатный голос, определенно Александр имеет куда больший успех у женщин, чем он. Но подумал привычно, безо всякой зависти, скорее, с долей законной гордости за достижения своего приятеля.

— У аппарата! — еще раз прокричал Турецкий.

— Саня, привет! — обрадовался Гордеев, стряхивая с себя разом все белоярское оцепенение. — Как ты там?

— О, какие люди! Рад вас слышать, Владимир Григорьевич! — бодро отрапортовал Турецкий. — Дела идут, контора пишет.

— Ты чего, опупел? Какой я тебе Владимир Григорьевич?! Ты меня слышишь вообще?

— Н-да… — Теперь в голосе Турецкого появились нотки дежурного недоумения какого-нибудь конторского служащего в тот момент, когда ему сообщают, что текущие документы утеряны или перепутаны местами: — Что вам сказать?.. Прекрасно понимаю ваши проблемы, Владимир Григорьевич! И рад сообщить, что мы тоже не стоим на месте. Есть, конечно, кое-какие результаты, хотя с выводами не стоит торопиться.

— А, — скис Гордеев, — ты не можешь свободно разговаривать, да?..

— Всецело справедливый упрек, всецело его принимаю! — радостно пропел помощник генерального прокурора с такой энергией, что Гордеев даже отодвинул трубку ото рта. — А связь у нас, Владимир Григорьевич, действительно на троечку, давайте я попозже вам сам перезвоню. Например, завтра. Договорились? Вот и ладненько, вот и чудненько…

Вот и поговорил. Поднял настроение, нечего сказать. Впрочем, возможно, в Москве действительно уже есть какие-то сдвиги, как ни наивно было бы этого ждать, ведь прошли всего сутки, как он улетел. По некоторым словечкам («ладненько, чудненько», «всецело справедливый упрек») Гордеев предположил, что Турецкий находится рядом с каким-то важным чиновником либо в чьей-то высокопоставленной приемной. Турецкий говорил с ним на советском административном сленге, лишь немного адаптированном к современной среде. Турецкий мимикрировал, в зависимости от текущих обстоятельств, блестяще, его друзья знали этот прием и могли иной раз сделать кое-какие выводы из вполне безобидных фраз. Может, и правда, завтра он перезвонит с какими-нибудь обнадеживающими новостями, подумал Гордеев.

Итак, на повестке дня один-единственный вопрос. Зато глобальный и определяющий. Что, собственно, дальше делать? Есть два варианта развития событий.

1. Разобраться во всех вопросах и недомолвках, уже успевших накопиться за время его недолгого присутствия в Белоярске. Проявить, так сказать, активную гражданскую позицию.

2. Грубо говоря, забить на все это и придумать себе какой-нибудь более-менее активный отдых за городом. Тут же наверняка существуют многочисленные турбазы, так что определенно можно пристроиться где-нибудь в лесу, возле реки или на байдарке, например, куда-нибудь сплавиться. У Гордеева однажды был такой опыт, и он тогда показался незабываемым.

Что же выбрать?

Положа руку на сердце Юрий Петрович понимал, что первый вариант — это (помимо загадочного таксиста Степана Ивановича) не что иное, как подспудное желание провести как можно больше времени с Валентиной. Но как это сделать, если она — вся в делах, вот опять же завтра собирается во Владивосток улетать? Может быть, у нее на самом деле все в порядке и никакая мужская помощь ей не требуется, а? Выдаем желаемое за действительное, господин адвокат? И то сказать, неизвестно, чего ему больше хочется — общества хорошенькой женщины или нормальной рабочей ситуации, в которой можно применить свои руки и голову…

В принципе, конечно, можно было бы просто поработать прямо тут, в гостинице, и немного вырасти над собой. У Гордеева в ноутбуке было несколько любопытных статей одного крупного английского юриста, за которые он все намеревался взяться в свободное время. Время теперь было. А желание напрочь отсутствовало.

Гордеев вздохнул в сто первый раз и вдруг — кинулся на пол. Сразу, с упора лежа, не щадя дыхания стал отжиматься. Десять раз, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, после тридцати заныли трицепсы, но он продолжал и дошел до сорока пяти. Тут уже движения стали даваться если не с болью, то с предельным напряжением каждой клеточки тела.

Пятьдесят. Уф!..

Он перевернулся на спину и лежал так некоторое время. Немного помогло. Зудящие, неприятные мысли отступили на задний план, уступая место нормальной физиологической реакции — восстановлению сил. Он встал и, сбросив рубашку, походил по комнате, поднимаясь на носки и медленно взмахивая руками. Но что, если так называемый Степан Иванович?.. Так, а теперь еще разок!..

Следующий комплекс отжиманий Юрий Петрович делал на кулаках и ограничился тридцатью пятью, выполненными в бешеном темпе. В самый раз показалось, чтобы в глазах слегка потемнело и извилины в мозгу временно распрямились. Наконец он встал и побрел в ванную. Принял только теплый душ, холодный сейчас для разгоряченного нагрузкой тела был ни к чему. Не взбадриваться ему нужно, а, напротив, впасть в правильное медитативное состояние. Эх, Денис Грязнов, недоучил-таки азам хитрой йоговской методики, как бы сейчас она пригодилась!..

Гордеев вышел из душа, когда ему показалось, что его кто-то зовет. Разумеется, это был абсурд. Просто нервы расшалились. Разве что коварный таксист проследил-таки за ним и сейчас притаился за дверью с заточкой в руке. А что?..

— Ха! — Гордеев резко распахнул дверь, так что если бы кто-то и стоял, то получил бы сразу приличный удар по лбу. Но сделал это Юрий Петрович, конечно, в основном для собственного развлечения.

— Эй! — раздался знакомый девичий голосок. Возможно, не в первый раз, возможно, его-то он и слышал, когда был в ванной, так что нечего на себя клеветать…

Теперь Гордеев больше не колебался. Выскочил на балкон, потому что узнал голос и услышал, откуда он доносится. Удивительно, но факт: лебединая шея и глаза-бусинки никуда пока что из Белоярска не уехали.

— Привет! — замахала она ему сверху.

— А… где ваша коллега? — не нашел ничего лучшего спросить он.

— Какая, блин, коллега? — удивилась стюардесса.

— Ну, та, полная? — Он ведь не знал имен ни одной, ни другой.

— М-м-м… А! Так это же просто соседка по комнате, она из Иркутска была. Вчера съехала. Прикольная толстушка, вам тоже понравилась, да? А вы решили, она — стюардесса? — Тут она хохотнула, и Гордеев сразу же понял всю нелепость вчерашней идеи: действительно, какая из той стюардесса?! — Нет у меня никакой коллеги, вы че, — прокричала она. — У нас же насквозь мужская команда, кроме меня — только стюарды! И вообще, вы в гости собираетесь или как? Обманули бедную девушку, выходит?

У Гордеева даже дыхание сперло. Во-первых, она была чертовски, чудовищно, непоправимо хороша. Да что там, запредельно хороша! А во-вторых, когда это он ее обманул, каким образом?! А как хотелось бы обмануть! У него затекла шея от сложного ее изгиба. И он решил принять предложение. Ни слова больше не говоря, Юрий Петрович вышел из своего номера и взбежал на пятый этаж. Дверь стюардессы оказалась не заперта, об этом она прокричала, едва он постучал. Она по-прежнему болталась на балконе. У нее там оказался шезлонг, и она в нем загорала, подставив солнышку длинные смуглые ноги. На ней были шорты и короткая майка, открывавшая пупок. Гордеев был в курсе, что именно такая мода этим Летом — самый писк. Где-нибудь на море, на курорте, конечно. Но и в Москве, часто обедая в модных и доступных учащейся молодежи местах, он встречал девушек, демонстрирующих свой пупок окружающей среде. Он уже насмотрелся на эти пупки по «самое не могу» и вовсе не думал, что какой-то другой пупок еще так его взволнует. Впрочем… нет-нет, не надо ничего анализировать! Надо расслабиться наконец, и точка!

Ее звали Ниной. Она работала стюардессой уже два года. Месяц назад ей исполнился двадцать один. Ей нравилась ее жизнь, и хотя она была человеком импульсивным, пока не хотела ничего менять. Глаза-бусинки смотрели то вызывающе, то насмешливо, то… почти с нежностью. Или ему показалось?

— Почему же вы считаете, что я вас обманул? — спросил Гордеев.

— Как это — почему? Я пригласила вас в гости, портье сказал, что вы согласились и, в свою очередь, приглашаете меня поужинать, я пошла переодеваться, и тут оказалось, что вы… исчезли.

— Ну и ну!

Гордееву показалось что он бредит. Он заставил ее все повторить, и наконец мистическая эта ситуация разъяснилась. Записку ему она оставила вчера. И вчерашний же портье сказал ей, что оперативно передал ее Гордееву, при этом зачем-то сочинив ответ от него, когда Юрия Петровича уже не было в гостинице.

— Будем считать, что портье ничего не сочинил. Но так уж сложилось, что я провел вечер в гостях, — объяснил Гордеев. — У меня в Белоярске живет старый приятель.

— Понятно, — протянула стюардесса довольно двусмысленным тоном:

— Правда-правда. Коллега.

— Да какая мне разница, жаль только, что вечер вхолостую прошел…

— Я, признаться, думал, вы уже улетели.

— Сегодня должны были, но наш экипаж перекинули на другой рейс.

Они решили пообедать, потому что оказалось, что оба сегодня еще этого не делали.

— Подождите, Юра, я захвачу бумажник, — сказала Ниночка, уже сменив шорты на такую же символическую юбчонку.

Не желая пускаться во вранье, он назвал ей только имя, которое с бизнесменом Хроменко у них было одинаковым.

— Какая в этом нужда? — удивился джентльмен Гордеев.

— Не оставлять же его в номере, — резонно возразила стюардесса.

Пока она возилась со своей сумочкой, Гордеев обратил внимание на ковер. Для гостиницы такого класса, да еще в двухместном номере, он был необычно хорош — толстый, мягкий, с изощренным восточным рисунком — маленькие верблюдообразные существа танцевали по всему периметру. Гордеев знал толк в таких вещах. Не ручная работа, конечно, но все равно превосходный ковер. На таком ковре хорошо просто бесцельно валяться, да и… заниматься другими приятными вещами.

Они спускались на лифте. Гордеев в первый раз им пользовался, он презирал лифты и рассчитывал только на собственные крепкие ноги, даже в московских высотках. Зря он, что ли, боксировал столько лет? А сейчас в тесной кабине, когда пространство вокруг них замкнулось до минимума и это юное создание старалось не смотреть ему в глаза, он чувствовал, как воздух вокруг наэлектризовывается. А когда удалось наконец поймать ее взгляд, показалось, что он снова чуть странен, и еще было в нем нечто по-хорошему обнадеживающее и как бы одновременно — ожидание чудес на ровном месте. Не сделаю ни одного шага к ней, подумал Гордеев, до обеда, по крайней мере.

А после обеда, который был безжалостно съеден все в том же ресторане гостиницы «Енисей», они погуляли часок по городу, и Ниночка на правах «завсегдатая Белоярска» показывала Гордееву, где тут что есть интересного. Потом она сказала:

— Я устала. Пойдем домой. — Сказала это просто и откровенно.

Они уже перешли на «ты», и оба чувствовали себя свободно и понимали, что произойдет, и хотели этого, и от такой ничем не замутненной ясности простоты чувств и мыслей Гордееву стало снова легко и радостно.

В номере, не отпуская его, она ногой захлопнула дверь. Через несколько мгновений они оказались на ковре, том самом, мягком, толстом, с верблюдиками.

Он запустил руку в задний карман джинсов, где должна была лежать упаковка контрацептивов. Но не обнаружил ее там. Ах да, она же в других джинсах. Конечно, это было не слишком романтично — обрывать такую чудесную прелюдию, но принципы существуют для того, чтобы их придерживаться.

— Я сейчас, — Гордеев поднялся на ноги.

— Куда ты собрался?

— Меня не будет буквально пару минут.

— Ты уходишь? — удивилась Ниночка. — Зачем? Что это еще за глупости? — Изумление ее было понятно, но она заговорила какими-то более «взрослыми», что ли, чем прежде, фразами. — Ну, как знаешь. — Тон стал даже чуть отчужденным. Обиженным.

Гордеев, пожав плечами, вышел в коридор. Ничего, как обиделась, так и отойдет, да и не успеет она обидеться, он же сейчас вернется…

Шестое, или даже седьмое, чувство заставило его сделать шаг назад. Он неслышно приоткрыл дверь в ее номер. Ниночка ходила по комнате и, приложив руку к уху, бубнила:

— Ушел, ушел, убежал, козел, говорю, только что…

Гордеев даже не сразу сообразил» что в руке у нее зажат мобильный телефон.

4

— Да не знаю я, куда он пошел! — тихонько визжала Ниночка. — Может, к себе в номер, может, за сигаретами, поди пойми, что у мужика на уме, когда член встать еще толком не успел… А может, как раз успел и он за гондонами побежал! Не надо рисковать! Ты лучше закругляйся и сматывайся, а ноутбук с собой забирай, если не успе…

Гордеев ворвался в номер и вырвал у нее телефон. Гримаса исказила ее хорошенькое личико, некоторое время она решала, стоит ли сопротивляться, потом вцепилась своими отточенными коготками в его запястье. Бить женщин Гордеев не умел, но она не оставила ему выбора, пришлось двинуть локтем под ребра, не слишком сильно, но чувствительно — так, чтобы дыхание перехватило основательно и ей стало ясно, что в любой момент она может нарваться на более серьезные неприятности.

— Говори, стерва, где мой ноутбук?! — зарычал Гордеев.

— Я не брала, не брала я! — завизжала Нина.

Долго не рассуждая, он связал ей руки и ноги своим брючным ремнем, сунул в рот носовой платок. Мобильный телефон забрал с собой, а больше у нее вроде бы ничего не было, проверил на всякий случай.

Закрыв номер, он побежал вниз, на свой этаж. В номере, оказывается, хозяйничала толстуха, та самая, которую он видел с Ниночкой на балконе. Она действительно копалась в гордеевском ноутбуке. И ни в какой Иркутск не уезжала. Так вот из-за чего весь сыр-бор — ноутбук им, видите ли, адвокатский понадобился! Ну что ж, пришлось разбираться и с толстухой. Тут, правда, без сложностей не обошлось. Толстуха швырнула в адвоката вазой, промахнулась и резво обежала вокруг стола. Гордеев, уже совсем не рефлексируя, опрокинул стол на нее и, свалив на пол, попытался скрутить с помощью ремня из других брюк, тех самых, в которых лежали презервативы, между прочим. Не тут-то было. Толстуха неожиданно упруго вскочила на ноги, сбив Гордеева, и теперь они поменялись местами. Она умудрилась усесться ему на грудь и немного неловко, но зато прицельно двинула немаленьким кулачком в нос. Пожалуй, так нагло его давно не били. У Гордеева промелькнула мысль, что все это какой-то дурной сон. Драться с женщинами — и зачем, ради чего, хоть кто бы объяснил?! От следующего удара он успел увернуться, и толстуха врезала кулаком в пол. Она взвыла от боли и потеряла равновесие. Гордеев воспользовался этим и сумел-таки сбросить с себя любительницу чужих ноутбуков. Пришлось еще повозиться некоторое время, прежде чем она утихомирилась. Наконец и она была связана, пришлось пожертвовать рубашкой и спортивными штанами. Тут Юрий Петрович вспомнил, что видел в гостиничном ларьке на первом этаже, среди прочей ерунды — скотч. Вот то, что ему сейчас было нужно. Он поднялся с пола, восстанавливая дыхание. Взял лед в морозильнике, приложил к носу. Кажется, стало полегче дышать, да и просто жить…

Итак, что же происходит?

Гордеев глянул на толстуху. Она была озлоблена, но не испугана. От нее сейчас толку не добьешься. Вот Ниночка, та — другое дело, скорее, стоит за нее взяться.

Он вернулся в ее номер, на пятый этаж.

— Будешь себя плохо вести, нос сломаю, — пообещал адвокат, демонстрируя свой внушительный кулак. Разумеется, ничего такого делать он не собирался, но следовало продолжать держать девчонку в страхе. — Я тебе задам сейчас несколько простых вопросов, а ты, отвечая на них, думай только о собственном благополучии, все остальное выбрось из своих куриных мозгов. Ясно?!

Ниночка быстро закивала. Она лежала в той же позе, в которой он ее и оставил, — на боку, сжав ноги вместе. Коротенькая юбчонка задралась, обнажив почти все прелести, узкая полоска трусиков намокла, наглядно демонстрируя, что она и так уже порядочно перепугана. Увы, она мало что знала. Она была приманкой, отвлекала внимание. Где она на самом деле работает — в авиакомпании или другой, более специальной организации, Гордеев даже спрашивать не стал. В такие экзистенциальные минуты он умел правильно выбирать приоритеты.

Вообще, конечно, не дело бегать туда-сюда по этажам. Он спустился наконец в холл и купил скотч. Потом вернулся к «стюардессе», замотал ей руки спереди клейкой лентой, а ноги развязал. Она нерешительно поднялась. Гордеев зло сказал:

— Только пикни у меня…

Выглянул в коридор. Никого. Набросил ей кофточку на связанные руки и, крепко ухватив за локоть, потащил за собой.

Уже из своего номера Гордеей позвонил Турецкому по номеру, который был известен лишь близким друзьям Александра Борисовича. Турецкий отозвался мгновенно. Гордеев коротко рассказал, что произошло.

— Местные власти не впутываем, — ответил Турецкий после короткой паузы. — Если подготовка была мощной, то кто знает, что там у них творится. Жди. Мне понадобится несколько часов, чтобы тебе помочь.

— Ты… шутишь, наверно?

Ответом Гордееву были короткие гудки.

После этого Гордеев кое-как заволок толстуху в ванную и запер там. Потом снова спустился на первый этаж, спросил у портье, когда должен появиться его вчерашний напарник.

— А что-то случилось?

— Ничего особенного, просто он обещал для меня кое-что узнать. — Гордеев хотел знать, задействован ли давешний портье во всей этой комбинации. — Так когда же?

— Может быть, я могу быть вам полезен?

Юрий Петрович стал терять терпение.

— Возможно, и можете, только мне неизвестно в чем! Слушайте, дайте мне его телефон.

— У него нет телефона, — портье замялся. — И дома его нет. Такая странная история, — он понизил голос. — Короче, пропал он.

— Как это — пропал?

— Обыкновенно. Как все люди пропадают?

— Кто — все?! — похолодел адвокат. — Что у вас вообще тут творится?

— Да я так… в широком смысле… — испугался портье. — Я ничего такого не имел… Вы спросили — я ответил. Как люди пропадают? Просто был человек, а потом хлоп — и… Знаете, как в «Секретных материалах», видели такой сериал?

— Хотите сказать, что его забрали маленькие зелененькие человечки?

— И вы считаете, что это возможно? — обрадовался портье.

— О господи! — Гордеев вытер пот со лба. — Можете по-человечески объяснить, что произошло?

А произошло вот что. Несколько дней назад в гостинице «Московская» появился новый работник — тот самый портье. Именно вчера он впервые вышел на службу. Благополучно отработал первую часть своих суток, после чего вчера же вечером отлучился в туалет, и больше его не видели. Домашний адрес, который он оставил при поступлении на работу, оказался липовым.

Гордееву все было ясно. Ловушка, которую расставили вокруг него, была виртуозной. Несмотря на все усилия друзей, его явно «вели» из Москвы и в Белоярске все подготовили для встречи «дорогого гостя». Более чем вероятно, что если бы он остановился не в «Московской», а в том же «Енисее», то и там случилось бы нечто похожее.

«Бизнесмен Хроменко» в заблуждение никого не ввел. Стюардесса Нина, или как там ее на самом деле, вместе со своей гениальной, подругой заселились бы этажом выше или ниже, а за стойкой был бы другой подставной портье. И все пошло бы по той же схеме. Теперь понятно, откуда роскошный ковер в тривиальном двухместном номере. Девчонка, видно, привыкла заниматься сексом в комфортных условиях. Ничего не скажешь, профессиональная подстилка. Ну и подготовочка у них. Кошмар. У кого вот только — у них?

В кармане ожил телефон. Гордеев включил его и с облегчением услышал голос Турецкого.

— Юрка, ты как там? — закричал Турецкий.

— Да ничего…

— Уф… Продержишься еще несколько часов? Скоро все будет.

— Что будет? — изумился Гордеев. — Ты космонавтов ко мне приземлишь?

— Вроде того. Юра, давай договоримся о пароле, чтобы ты не волновался, тех ли вообще людей пускаешь. Скажем, ты помнишь, как звали доктора в платной больнице, к которому я тебя отвозил?

— Молодого или постарше?

— Сам выбирай.

— Пусть будет тот, что постарше.

Люди от Турецкого приехали даже быстрее, чем Александр Борисович обещал. Через полтора часа после телефонного разговора в номер Гордеева постучали.

— Кто там? — спросил он, стоя у стены слева от двери, чтобы не оказаться, если что, на линии огня.

— Петр Петрович, — последовал лаконичный и радующий слух ответ.

Действительно, именно так и звали пожилого доктора в больнице, куда Турецкий привез его после взрыва у Генпрокуратуры. Гордеев впустил гостей. Двое улыбчивых молодых мужчин забрали девушек, на лицах которых при их появлении возникла маска ужаса.

— Спокойно, барышни, — сказал один из них, слегка горбоносый. — Мы просто отвезем вас в Москву. Вы же и так туда собирались, верно? Значит, так. Сейчас я вам сделаю по уколу, и вы заснете. Проснетесь уже в Москве, в Генеральной прокуратуре. Не сразу, сперва мы выйдем из гостиницы и спустимся к машине.

Толстую эти слова не успокоили, и она задрыгала ногами.

— Нехорошо, — укоризненно покачал головой горбоносый. — Ведь будет только больно. Лучше посмотри на свою подругу и стань такой же умницей.

Подруга между тем была в предобморочном состоянии. Напарник горбоносого быстро сделал им по уколу, и теперь у них обеих были слегка затуманенные взгляды. Девиц на слегка подгибающихся ногах поволокли. Напарнику горбоносого приходилось непросто — он тащил толстуху.

Гордеев преградил им выход.

— Только один вопрос. Скажите, как вы сюда добрались?

— На вертолете, — спокойно ответил горбоносый. Он, видно, ждал чего-то подобного или был проинструктирован.

— Вы военные?

— Это уже второй вопрос, но я могу ответить. Да, мы военные, наша часть расположена в Белоярской области. Вы не волнуйтесь, Юрий Петрович, все происходит по закону. Мы получили очень строгие и четкие инструкции из военной прокуратуры…

«А те, в свою очередь, — из Генпрокуратуры», — сообразил Гордеев.

5

Турецкий перезвонил уже под утро. Он сообщил, что девиц переправили в Москву на военно-транспортном самолете, который, по счастливой случайности, как раз улетал из Белоярска. Толстуху Александр Борисович уже допросил и смог сделать из полученной информации кое-какие выводы. Но сообщать их Юрию Петровичу он пока, к сожалению, не может. Во-первых, они предварительные, а во-вторых, он не имеет права.

— Ты издеваешься, что ли?! — взорвался Гордеев. — Я тебе все на блюдечке с голубой каемочкой подношу, а что взамен получаю? Из Москвы меня выдавили, теперь сижу в этом Мухосранске, как глухой и слепой! Какого черта, Саня?!

— Ты там нервы подлечи, что ли, — хмуро предложил Турецкий. — Кажется, пора уже. Водички какой-нибудь целебной попей, есть там, говорят, какая-то «Чупринка». И гостиницу заодно смени.

На этом разговор закончился.

Насчет гостиницы Турецкий был, как всегда, прав. И вообще он, наверно, во всем был прав, тем паче если даже знал про пресловутую «Чупринку».

И утром Гордеев переехал в «Енисей». В какой-то момент он хотел было позвонить Валентине и поинтересоваться, остается ли в силе ее предложение, но, положа руку на сердце, чувствовал, что это не слишком корректно в данных обстоятельствах — потерпев позорное фиаско в любовном приключении, искать утешения у давней подруги. Нужно создать правильный моральный настрой. Правда, Валя, должно быть, уже улетала во Владивосток, так что дом все равно оставался пустым, но все же Юрий пока предпочел гостиницу.

Когда портье, которого Гордеев на сей раз незаметно, но внимательно и придирчиво рассмотрел — молодой упитанный мужчина, портье, в общем, как портье, — предложил ему номер, он сразу оговорился:

— А… вы случайно не суеверны, Юрий Павлович?

— Почему спрашиваете? — удивился Гордеев.

— Понимаете, ваш номер — хороший, очень удобный, комфортабельный; но… видите ли, в нем жил человек, который недавно… умер.

— Экая неприятность, — расстроился Гордеев. — Он что же, прямо в номере и умер?

— Да нет, что вы! Он утонул. У нас тут китайцы гостили, — интимно понизил голос портье, — бизнесмены. Миллионер с двумя охранниками. Миллионер люкс снимал, и один охранник при нем все время находился, а второй рядом — как раз в вашем номере он несколько дней и прожил. Или менялись они между собой, я точно не знаю. Того, что числился в вашем номере, звали Люи Цинь.

— Очень ценная информация, — насмешливо сказал Гордеев. — И как же он умер?

— Утонул на рыбалке, представляете?

— Что-то не очень.

— Вот и я тоже! А в городе поговаривают, что убили их.

— Кого — их? — не понял Гордеев.

— Ну, китайцев же!

— Так они что же, все умерли?

— Ну да! Утонули все трое. В Черном озере.

Гордееву показалось, что он вроде бы что-то уже слышал или читал. От номера же решил не отказываться, он его устраивал.

Приняв душ и побрившись, Юрий позвонил Карандышевой на работу и через секретаршу передал привет, заодно убедившись, что Валя пока еще в своем офисе. Улетала она глубокой ночью, точнее, даже утром, в 3.45. Поэтому было еще предостаточно времени, чтобы успеть прислать ей на работу цветы. А может быть — и проводить в аэропорт. Пусть человек ступит на борт самолета с хорошим настроением и улыбкой на лице. В конце концов, не одним же молоденьким сукам, всяким там ниночкам, улыбаться в авиалайнерах. Потом он позвонил портье и договорился насчет цветов, в «Енисее» был продвинутый сервис, и организовать доставку букета — им раз плюнуть.

Валя перезвонила через полтора часа и поблагодарила, сказала, что ни от кого сто лет уже не получала просто цветов, все клиенты приходят почему-то с конфетами, а потом, они же — клиенты…

Гордееву не совсем понравился ее голос, показалось, что она чем-то встревожена или просто возбуждена. Договорились, что вечером он заедет к ней и проводит в аэропорт. Валя сказала, что мобильный у нее работать уже не будет, на карточке кончились деньги, новую она покупать не станет до возвращения из Владивостока — через неделю. Так вот, если у нее будет занят телефон, значит, линия подключена к Интернету, и тогда пусть Юра пошлет ей электронное сообщение — так они быстрее свяжутся. Но без звонка приезжать не нужно, потому что у нее вечером предстоит важная деловая встреча.

Итак, у него оставалось много свободного времени. «А не посидеть ли и мне в Интернете?» — подумал Гордеев, но тут позвонил Турецкий.

— Твоего таксиста, этого Степана Ивановича, уже «пробили», — сказал Турецкий. — Он действительно работал некогда следователем в Белоярской прокуратуре и был вынужден уйти в результате какой-то неприятной истории. Сейчас за ним ничего нет. Это все.

— Ладно, — сказал Гордеев.

Пора действительно подключиться к Интернету, подумал Гордеев и с помощью мобильного телефона осуществил эту нехитрую операцию. Почитал спортивные новости, прогноз погоды в Москве, а потом поискал сведения о китайском бизнесмене и его телохранителях. Сначала Гордеев нашел переводную статью из какого-то пекинского издания.

НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ г-на ВОНГ ЛИНЬ ИМОУ

Как уже неоднократно сообщала наша газета, в России, в Белоярском крае, при не выясненных до сих пор обстоятельствах исчез президент концерна «Имоу Ltd» г-н Вонг Линь Имоу и сопровождавшие его в поездке двое помощников — Люи Цинь и Пак Ван Сонг. Концерн в течение последних лет активно инвестирует средства в экономику России, несмотря на известные всем сложности ведения там бизнеса, всеохватную коррупцию и непредсказуемость политической ситуации. Вице-президент «Имоу Ltd» сообщил нам, что 37-летний Вонг Линь Имоу всегда лично занимался инвестиционными проектами в России, хорошо знал русский язык и местную специфику. Он неоднократно заявлял, что сотрудничество с нашим северным соседом в перспективе принесет концерну значительную прибыль и укрепит его положение на рынке.

По словам вице-президента, нынешняя поездка г-на Имоу в самое сердце Сибири была связана с изучением вопроса о возможном участии китайской стороны в интенсивном развитии горнодобывающей отрасли промышленности под Белоярском, в частности, в Чупринином Закуте. Накануне своего исчезновения вечером г-н Имоу, как обычно, связался с ним по телефону, чтобы выслушать доклад (он установил для себя правило делать это не реже двух раз в день и соблюдал его неукоснительно). И сообщил, что на завтра у него назначен ряд важных встреч, к сожалению не пояснив, с кем именно. Поскольку в течение двух дней никаких вестей от г-на Имоу не было и на звонки по спутниковому телефону он не отвечал, вице-президент концерна обратился в наше консульство в Белоярске с просьбой выяснить, все ли в порядке с г-ном Имоу. В гостинице «Енисей», где остановился г-н Имоу, представителю консульства ответили, что за последние два дня уже несколько человек обращались к ним с подобным вопросом, так как г-н Имоу не явился на ранее назначенные встречи и не отменил их, что для пунктуального человека, каким он, вне всякого сомнения, является, совершенно не свойственно. Тогда консул потребовал от российских властей незамедлительно произвести расследование и получил заверение, что оно будет начато немедленно. Тем не менее из-за различных бюрократических проволочек первые шаги к розыску г-на Имоу были предприняты лишь два дня спустя. Местная милиция ограничилась допросом персонала гостиницы и двух человек, с которыми он в гостинице встречался.

Подробности следствия не разглашаются, однако совершенно очевидно, что никаких сведений, позволяющих пролить свет на исчезновение г-на Имоу, милиции раздобыть не удалось. В ответ на официальный запрос представителю консульства было заявлено, что в номере Имоу найдена его записная книжка, но для ее расшифровки понадобится не один день, поскольку в местном милицейском управлений нет сотрудников, владеющих китайским, а личные записи г-н Имоу никогда не вел на английском. Предложенная нашим дипломатом помощь была отвергнута.

Этот факт как нельзя лучше характеризует отношение к делу российских властей, которые лицемерно заявляют о своей заинтересованности в скорейшем установлении судьбы г-на Имоу, но ничего для этого не предпринимают.

В заключение интервью вице-президент «Имоу Ltd» посетовал, что русские вообще иной раз отличаются необязательностью и подобное поведение властей и милиции типичны для России. Но слова его, на наш взгляд, не более чем проявление дипломатичности. Вице-президент концерна не желает обострять отношения с администрацией Белоярска, от содействия которой во многом зависит успех поисков г-на Имоу. Ибо всякая неорганизованность, даже являющаяся национальной традицией, имеет естественный предел, за которым просматривается уже не просто всеобщее разгильдяйство, но чей-то злой умысел.

Потом Гордеев отыскал местный сайт с более свежими новостями, в частности, о том, как были обнаружены трое мертвых китайцев. Потом заказал обед в номер. Потом просидел в Интернете еще несколько часов, затем пару раз безуспешно пытался дозвониться Валентине и наконец заснул. Проснувшись, снова увидел, что уже стемнело. Одеваясь, он снова позвонил Карандышевой — безуспешно. Что делать? Ах да, она просила сначала отправить электронное письмо! Он написал несколько слов и просидел, ожидая ответа, минут десять. Результата не было. Тут он заметил, что электронная страница с местными белоярскими новостями обновилась, и на экране ноутбука появился текст:

Сегодня вечером сгорел дом известного адвоката Валентины Карандышевой. Пожарные приехали слишком поздно и ничего не смогли сделать. В доме были обнаружены два обгоревших трупа — мужчины и женщины. Предположительно это хозяйка дома В. В. Карандышева и ее постоянный клиент, известный журналист и правозащитник Черноволов. Дом, который в 30-годы был построен для командарма Чебанадзе, был деревянным и сгорел очень быстро. Причина возгорания пока неизвестна.

— Дом был деревянный и сгорел очень быстро, — хрипло прочитал Гордеев вслух.

Почему-то он вспомнил, как вчера, увидев ее офис, побеспокоился о сохранности архива, подумав тогда, что, не дай бог, загорится. А загорелся другой дом, ее собственный…

Гордеев едва не швырнул ноутбук в стенку. Он почувствовал слепое, тупое, ни с чем не сравнимое отчаяние. Снова зачем-то принялся звонить Валентине, но телефон не отвечал. Включил телевизор, нашел местные новости, и через полчаса все подтвердилось.

Какое-то время он провел, лежа на кровати и глядя в стену. Отчего-то совсем некстати вспомнился таксист Степан Иванович. Что-то он такое говорил?.. Что же?.. Ах да, о Чупринином Закуте. О нем и Валя упоминала, прямо встрепенулась, когда речь зашла…. какие-то у нее были дела, с этим связанные. Возможно, и журналист-правозащитник Черноволов имел к ним отношение.

Гордеев сел. Он вспомнил, что конкретно говорил ему Степан Иванович. О городском фольклоре, о том, что в Чупринином Закуте, на месте былых сражений, возможно, закопан какой-то клад. Так, может быть, в этом и дело?

6

Найти Реваза Чебанадзе оказалось не слишком сложно. Сперва Гордеев просто наудачу съездил в драматический театр. Там ему сказали, что репетиция сегодня отменена, а последние строительные работы, которые вот-вот должны закончиться, не требуют присутствия главного режиссера. И без проблем дали домашний телефон. Город хоть и миллионный, но кто же тут не знает Реваза Чебанадзе — скрываться ему не от кого, так расценил это Гордеев. В Москве подобная ситуация, конечно, была невозможна. Там скорее бы помог гениальный компьютерщик из «Глории», умеющий находить людей, не вылезая из своего кресла. Но в любом театре, в любом учреждении адвоката послали бы подальше, попроси он телефон их шефа.

Гордеев вышел из театра и набрал семь цифр.

— Слушаю, — сказал мужской голос.

— Это Реваз Чебанадзе?

— Да, это я. Кто говорит, что-то не узнаю?

Зато Гордеев его узнал. Это был голос того самого человека, который звонил Валентине Карандышевой домой, когда Юрий Петрович готовил там себе завтрак. Гордеев отметил, что Чебанадзе действительно разговаривает не только без малейшего кавказского акцента, но и без характерного центрально-сибирского выговора, что, наверно, объяснимо — все-таки интеллектуал, эстет, в Москве пожил…

— Мы не знакомы, но я знаком был с Валентиной Всеволодовной и хотел бы с вами кое-что обсудить.

Пауза была секунд десять, Гордеев уже успел подумать, что связь нарушилась, но вот Чебанадзе сказал немного дрожащим голосом:

— Вы… знаете, кто это сделал?

— Не по телефону.

— Записывайте адрес и немедленно приезжайте.

Через полчаса Гордеев приехал на такси. На всякий случай он высадился за квартал и дальше пошел пешком, немного намеренно поплутав.

Гордеев отметил, что выглядел театральный режиссер паршиво — серый цвет лица, мешки под глазами. Да и то сказать, с чего бы ему выглядеть хорошо — только что погиб близкий человек, и в театре постоянно какие-то проблемы, реставрацию все никак не закончат, премьера из-за этого фактически срывается…

Юрию Петровичу почему-то показалось, что в квартире есть кто-то еще, хотя, соответственно, лишней пары обуви или какой-либо верхней одежды он в прихожей не видел.

Чебанадзе проводил гостя на кухню, хотя трехкомнатная его квартира была большой и просторной, на стенах комнаты, которую мельком успел разглядеть, проходя открытую дверь, Гордеев, висели какие-то театральные маски, кинжалы, кривые сабли. Впрочем, возможно, бутафорские, театральные. Впечатление человека воинственного и пристрастного к оружию Чебанадзе отнюдь не производил. Он был похож… Гордеев подумал и решил, что, наверно, на молодого Калягина в слегка уменьшенном варианте.

Хозяин предложил кофе, Гордеев отказался и попросил, если можно, минеральной воды. Чебанадзе достал из холодильника «Чупринку-2». Естественно, а что еще он мог достать? Гордеев попил эту «Чупринку» и коротко объяснил, кто он такой, разумеется, без подоплеки своего поспешного отъезда из Москвы и появления в Белоярске. Сказал, что адвокат, что помогал Карандышевой в столице полтора года назад и что его зовут Юрий Павлович Хромеко. Хотя, кто знает, вдруг Валентина успела рассказать о нем режиссеру? Нет, вряд ли, прикинул Гордеев, на нее не похоже, все-таки она была профессионалом и лишнего говорить не стала бы, наверно, даже самым близким людям.

Чебанадзе между тем по-прежнему молча смотрел на Гордеева. Он ждал продолжения.

— Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли Реваз… простите, не знаю, как вас по отчеству?

— Нэ нада, — сказал Чебанадзе вдруг с небольшим акцентом. Наверно, от волнения у него вдруг проснулись какие-то гены.

— Что не надо?

— Не надо отчества. Реваз — и все. — Эти слова были снова произнесены на чистом русском языке.

— Хорошо, тогда и вы зовите меня по имени, договорились? Так вот, дело в том, Реваз, что мне не безразлично то, что произошло, — осторожно сказал Гордеев. — Я думаю, что все эти ужасные события связаны с… Колчаком.

— С кем?!

— С адмиралом Колчаком. С которым ваш дед воевал. Вы же знаете?

Чебанадзе побледнел. Задрожавшими руками взял с подоконника пачку сигарет. Поискал спички, зажигалку. Не нашел. Включил электрическую плиту, прикурил от конфорки.

— Что вы хотите знать, я не понимаю? — наконец спросил он. — Почему я вам понадобился? Вы знаете, кто поджег дом? И почему она не смогла оттуда уйти? Она что, уже была убита?!

— Почему вы так решили?

— А как еще объяснить?

— Я пока не знаю, но думаю, что смогу докопаться до истины, если вы расскажете мне о Колчаке — все самое интересное. А лучше — то, что считаете важным.

— Зачем это вам? Что вы будете с этим делать? Вы же не следователь, насколько я понимаю?

— Нет, я обычно представляю противоположную сторону. Но опыт работы следователя у меня тоже имеется. И я, например, знаю, что накануне гибели Валентины вы звонили ей и просили вернуть в архив документы.

— И что?! — Чебанадзе явно закипал.

— Вот-вот, тогда вы тоже были взволнованы, говорили ей на автоответчик, что нигде не можете ее найти. Что это были за документы, Реваз?

Гордееву показалось, что в прихожую кто-то вышел. Впрочем, может, только показалось.

— Слушайте, какого черта вы в это лезете, я не понимаю, а?! — закричал грузин.

В прихожей негромко хлопнула дверь.

— Кто это был? — спросил Гордеев.

— Не ваше дело!

— А если мое?

— Не ваше! — Чебанадзе вскочил на ноги и попытался толкнуть Гордеева, который тоже невольно поднялся, грудью в грудь. Выходило плохо. Выходило грудью — в живот.

Гордеев сообразил, что окна соседней комнаты выходят на ту же сторону дома, что и балкон, и, ни слова больше не говоря, кинулся туда. Но было поздно: гость Чебанадзе уже оказался в мертвой зоне. А сам Чебанадзе, тяжело дыша, стоял у Гордеева за спиной. «Еще драться полезет, — подумал Юрий Петрович. — И ведь будет прав: я у него дома и почему-то сую нос в его жизнь. В самом деле, зачем я это делаю? Интуиция хороша, когда она хоть чем-то подтверждается, а я последнее время, мягко говоря, не на коне… В отличие от командарма Чебанадзе. Тот, кажется, был лихой кавалерист».

— Давайте вернемся на вашу любимую кухню, — примирительно предложил Гордеев.

Еще спустя десять минут разговор удалось более-менее наладить.

…— Отец Колчака тоже был военным, — рассказывал Чебанадзе.

Гордеев отметил про себя это «тоже».

— …А еще — инженером и металлургом, он вышел в отставку в чине генерал-майора. Он участвовал в Крымской войне и оставил воспоминания о севастопольской обороне. Звали его, между прочим, Василий Иванович. Забавно, верно?

— И что? — спросил Гордеев.

— Разве это вас не интересует? Не история?

— Я думал… — В самом деле, о чем он думал? — Извините и продолжайте, пожалуйста.

— Знаете, — Реваз Чебанадзе нервно закурил, — меня всегда подспудно бесило, что в советском кино и литературе Колчака изображали морфинистом, алкоголиком, всегда слегка невменяемым. Кто теперь знает, каким он был на самом деле?.. — грустно сказал он.

— А вы, вы разве этого не знаете? Валентина Всеволодовна говорила, что вы в архивах много времени провели.

— А что она еще обо мне говорила? — тут же нахмурился Реваз.

— Только хорошее.

— Правда?

— Абсолютная.

Лоб режиссера разгладился.

— Да… Было время. Глотал пыль архивную.

— И диссертацию про своего деда защитили.

Теперь хозяин слегка побагровел.

— Кто вам сказал такую чушь?!

Гордеев удивился:

— Так Валентина же и сказала.

— Не может быть! — безапелляционно заявил Чебанадзе. — Что за бред, а?! Вы что, меня оскорблять тут пришли?! — Маленький сибирский грузин снова вскочил на ноги, кулачки его сжались, и в глазах опять полыхнул нешуточный гнев. — Какого черта, в самом деле?! Что вы себе позволяете?!

— Реваз, не нервничайте, пожалуйста. Если я вас чем-то невзначай обидел, простите великодушно, но уверяю, что первый человек, который в Белоярске рассказывал мне про вас, была Валентина Карандышева. И то, что я сейчас сказал, — услышал именно от нее.

— А я говорю — не может быть! Вспомните точно, как она сказала!

«Прямо следователь, — подумал Гордеев. — Ну и городок…»

— Значит, так… Она говорила… Сейчас… Вы закончили Белоярский университет, исторический факультет. Правильно? Вот. Потом много копались в местных архивах, изучали жизнь своего деда, в частности, то, как командарм 2-го ранга Чебанадзе сражался здесь с Колчаком. И даже диссертацию успели защитить — еще до того, как стали профессионально театром заниматься.

Реваз Чебанадзе вздохнул и сел на табуретку.

Закрыл глаза. Устало сказал:

— Все правильно. Это я вас не так понял. А вы — ее. Я действительно защищал кандидатскую диссертацию по истории. Только вот не по Чебанадзе, а по Колчаку.

Настала очередь Гордеева удивляться.

— Но почему?

— А потому что меня совершенно не занимал этот красный разбойник, который по ужасному стечению обстоятельств был моим дедом. Тем более что я узнал про него кое-что такое…

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете!

Хозяин ушел в комнату, а спустя несколько минут вернулся с объемистой папкой, протянул ее Гордееву. Это были, надо понимать, материалы, которые не вошли в диссертацию, хотя пятнадцать лет назад можно было публиковать уже многое. Гордеев полистал.

..Лихой мичман, собравший приличный набор служебных взысканий, или гидролог и океанограф, изучавший тихоокеанские течения, а потом и слегка авантюрный полярный исследователь? Между прочим, еще до войны императорское Географическое общество наградило его высшей наградой — Большой Золотой Константиновской медалью. И наконец, талантливейший морской стратег, очистивший Черное море от вражеских кораблей в Первую мировую войну.

В Харбине на принадлежавшей Российской империи КВЖД сохранялась прежняя администрация. КВЖД управлял русский генерал, но китайские полицейские уже били русских городовых. Однако в Харбине собирались русские офицеры. Колчак был популярен, и именно ему предложили возглавить…

Значит, вполне вероятно, что он и сам имел непосредственное отношение к Китайско-Восточной железной дороге, сообразил Гордеев.

…Будучи, с другой стороны, вполне традиционным православным верующим, он увлекался и средневековыми мистиками, а потом и дзэн-буддизмом, прочими восточными духовными практиками. В Японии и вовсе научился приемам погружения в медитативный транс…

Гордеев вспомнил Дениса Грязнова и свои неудачные попытки медитации.

…До разгрома еще был год относительных успехов. Но все же Колчак был, скорее, знаменем Белой армии, нежели ее полководцем, стратегом. Зимой 1919/20 года ему предстояло последнее путешествие — через Сибирь по забитым брошенными составами полустанкам. Насквозь промерзшие вагоны были заполнены трупами умерших от тифа солдат колчаковской армии. Транссибирскую магистраль оседлали чехи — бывшие царские военнопленные, но в некоторый момент они готовы были предать и колчаковцев — паровозов им не давали. И тем не менее пять железнодорожных составов с колчаковским правительством и его сопровождением пробивались на Дальний Восток, впереди и позади — два бронепоезда…

Ага, вот опять речь идет о железной дороге. Кто знает, может, и правда все это не случайно?

— Но я все-таки не понимаю… Объясните мне… Как же случилось, что он все-таки проиграл свою войну? Ведь у него за спиной лежала большая часть Сибири, да и денег, говорят, у Колчака было немерено?

— Как случилось? Обыкновенно случилось. Как вообще проигрывают гражданские войны. Красные Колчака потихоньку теснили, чехи не давали проехать, крестьяне тоже не отличались особым дружелюбием — просто стреляли в спины. Когда же в тылу подняли мятеж эсеры, их поддержала часть его собственной армии, и его эшелон блокировали два батальона пятьдесят третьего полка. Представьте, Колчака арестовал штабс-капитан собственной армии, просидевший потом в советских лагерях больше сорока лет! Вот такая судьба! — грустно хмыкнул Реваз.

— А сам Колчак?

— А адмирал Колчак был расстрелян шестого февраля двадцатого года на берегу замерзшей Ушаковки, в Иркутске. Попросил не завязывать ему глаза. Тело его тут же спустили под лед. Вот такая жизнь. Знаете, я бы хотел сделать о нем спектакль. Лучше — фильм.

Так и вижу его с бородой и в грубом свитере — на палубе судна, приближающегося к берегам Таймыра. Или в белом кителе на своем флагмане Черноморского флота! А еще лучше — просто в серой шинели, стремительно шагающего по пыльной степи, а сзади не поспевающих адъютанта и ординарцев. И ничегошеньки они не понимают в том, что скрывается за этим аскетичным лицом. Э-ээх!..

— А вы понимаете? — осторожно спросил Гордеев. Кто знает, вдруг сейчас снова вспыхнет сибирский кавказец, как свечка. Но — ничего подобного.

— Я понимаю, — тихо сказал Реваз. — Все это враки. Ему это все навязали.

— Что навязали?

— Роль спасителя России. Она ему и даром не нужна была. А вот если не даром, если за большие деньги…

— Также известные как бабки, лаве, мани, — вставил Гордеев.

Реваз Чебанадзе смотрел на него немигающим взглядом.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я точно не знаю, но думаю, что вам известно многое о золотом запасе Колчака, который сумел добыть один командарм второго ранга с грузинской фамилией.

— Откуда вы знаете?!

— Я не знаю, я просто делаю выводы. Я юрист и руководствуюсь тем, что есть у меня на руках. В данном случае — слова Валентины о незаурядности вашего дедушки, который сумел уберечь свою семью от репрессий в тридцатые годы. Каким образом? Возможно, он знал, где золото Колчака, и это каким-то образом облегчило участь вашей семьи? Расскажите мне, если знаете…

Чебанадзе еще минуту смотрел на непрошеного гостя с изумлением, но потом черты его круглого лица разгладились, и он пожал плечами. У него был вид очень уставшего человека, которому уже нечего скрывать.

— Не знаю, как вы догадались, но, ткнув пальцем в небо, попали в десятку…

Через полчаса запыхавшийся Чебанадзе догнал Гордеева уже на лестнице.

— Стойте, адвокат! Я забыл сказать вам самое главное!

— Да? — удивился Гордеев. — Неужели есть что-то еще важнее? И что же это?

— Любимая фраза Колчака, которую он повторял обычно на рассвете, знаете какая была?

— Откуда же мне это знать, — пожал плечами Гордеев.

— Он говорил в таких случаях: не надо расходиться, господа, ни в коем случае нельзя расходиться, ведь кто может знать, будет ли когда-нибудь еще так хорошо, как сегодня!

— Хм… Считаете, что это очень важно?

— Конечно!

— Но почему?

— Как вы не понимаете? Он тогда предстает перед нами совершенно кавказским человеком! Эго же принципиально иной подход к жизни: живи настоящим! Не то что у отдельных дальновидных командармов…

Часть третья АСФАЛЬТОВЫЕ ДЖУНГЛИ

1

— Где он? Куда я его положил? — Локтев метался по избе, натыкаясь на столы, табуретки и прочую утварь.

— Что ты ищешь? — угрюмо спросила из угла Анастасия.

— Да подарок твой! Бритву.

Анастасия молча подала отцу станок. Локтев повертел изящную штучку в руке, подергал бороду. И снова забегал по избе.

— Да где они, куда ты их положила?!

Анастасия так же молча выложила на стол ножницы. Локтев взял их, оттянул волосы и, выдохнув, чикнул по бороде. Анастасия не верила своим глазам.

— Давай помогу, а то еще зарежешь себя, — предложила она.

— Сам.

Анастасия наблюдала за действиями отца почти со страхом. Таким его она еще не видела. И если она была в отчаянии, то отец… отец — она пыталась подобрать нужное слово, и оно наконец выскочило — просто в трансе, если, конечно, можно в трансе заниматься сразу несколькими делами. Он брился, гладил брюки, упаковывал сумку, насовав туда рубашек и носков, одновременно по рации связывался с лесничеством и делал записи в своем рабочем журнале.

Анастасия убрала с пола битое стекло, гильзы, но изба все равно не приобретала прежнего жилого вида. Тут уж, видно, ничего было не поделать.

— Что ты сидишь? — напустился вдруг на дочь Локтев. — Одевайся.

— Я одета, — робко заметила Анастасия.

— Мы в Белоярск едем!

После отъезда фээсбэшников Локтев нашел дочь, как и предполагал, в погребе, и она была не на шутку перепугана. Конечно, они с Борисом сразу же услышали грохот хлопушек, Анастасия по рации пыталась вызвать милицию, но — безуспешно. Тогда они спрятались: Анастасия в погребе, а Борис — за потайной дверью, которая вела на чердак, а оттуда можно было, спустившись по лестнице, уйти в лес. А потом она услышала пальбу. Это, как выяснилось, стрелял Борис, а не она. Локтев и предположить не мог, что у парня есть оружие. Только вот зачем он начал стрелять? Нервы сдали?

— Куда в Белоярск? — растерялась Анастасия.

— По делам, — буркнул отец.

Он наконец связался с лесничеством и сказал, что берет свой законный отпуск, впервые за три года. Да, вот прямо с этого дня и берет!

В принципе, Анастасия с отцом была согласна.

Оставаться в лесу сейчас было нельзя. ФСБ просто так эту историю не спустит. За отцом приедут не двенадцать человек, а сто двенадцать. Шутка ли — устроить фээсбэшникам такую мясорубку!

— Ну, и где он, куда ты его положила?

Анастасия растерялась — на этот раз она не догадывалась, что ищет отец.

— Диск этот чертов, компьютерный, где он?

Она кинулась к печке…

До города отец с дочерью добрались довольно быстро, в общем, повезло, автобус подошел вовремя.

— Папа, чего ты хочешь, ты хоть мне скажи, пожалуйста, — попросила Анастасия, когда они уже подъезжали к областному центру. Кажется, она снова стала маленькой девочкой, по крайней мере, чувствовала себя именно так.

— Кавалера твоего выручать, — буркнул Локтев.

Маленькой девочки как не бывало. Анастасия вспыхнула:

— Станешь воевать с ФСБ?! Совсем с ума сошел! Это же не лес, это город!..

— В городах меня тоже учили вести боевые действия.

— А я тебе зачем? Или ты думаешь, что я превращусь в «белые колготки»?

— Не болтай. Тебя надо спрятать. Но сначала зайдем в одно место.

Вышли на «пятачке» перед железнодорожным вокзалом, куда прибывают рейсовые и частные автобусы междугородного сообщения. Локтев о чем-то поговорил с водителем красной японской машины, и уже через десять минут старенькая «тойота» с правым рулем остановилась в новом районе города.

Локтев сверился с бумажкой, решительно направился к двенадцатиэтажному кирпичному дому.

— Да куда мы хоть идем, могу я узнать? — возмутилась Анастасия. — Что я тебе — собачка?

— Мы идем по делам.

— Но куда?!

— А прямо в логово, — усмехнулся Локтев.

Поднялись на лифте на седьмой этаж, и Локтев позвонил в железную дверь, обитую кожей. Оттуда была слышна музыка. «Мумий Тролль» между прочим, машинально отметила Анастасия. Потом дверь отворилась.

Хозяйка квартиры Татьяна Казаченок сначала узнала Анастасию. А потом, уже опосредованно — Локтева. Узнала и ахнула. Анастасия, правда, удивилась не меньше.

Локтев, не дожидаясь приглашения, вошел в квартиру, потянув за руку дочь. Побледневшая Татьяна отступила. Локтев по-хозяйски прошел в комнату, сел в кресло, вынул из кармана диск и сказал:

— Ну что, будем меняться?

Татьяна, опешившая от столь неожиданного визита, какое-то время растерянно смотрела то на Анастасию, то на Локтева, то на черный диск и только потом вымолвила:

— Вы зачем пришли? Что вам нужно?

— Я сказал, давайте меняться, — угрожающе повторил Локтев.

— Что? Как это меняться?.. Так, я сейчас вызову милицию. — Она наконец совладала с собой, решительно взялась за телефонную трубку, но Локтев спокойно накрыл ладонью аппарат, отключая связь.

— Так, дамочка, — сказал он. — Сядьте, придите в себя. Я не шучу. Я вам возвращаю диск, а вы отдаете мне Бориса Симонова. Я его увожу подальше с ваших глаз, и вы о нем больше не слышите.

Больше всех сказанному удивилась, наверное, Анастасия. Так вот что придумал отец! Она считала, что он сейчас пойдет палить налево и направо, а он, оказывается, способен и на более тонкие ходы. И правильно, между прочим! Шантаж так шантаж, елки-палки! Жизнь человека куда дороже любого, даже самого убийственного компьютерного диска. В конце концов, в мировой истории это всего лишь мелкая частность — какой-то там компроматишка. Сколько их было и сколько еще будет!..

А это кто? — спросила Татьяна после паузы. — Симонов — это кто?

— А то вы не в курсе, — горько усмехнулся Локтев. — А то не вашего шефа люди охотились на него, а теперь взяли?

— Только вы успокойтесь, — сказал Татьяна. — Сядьте, хотите чаю, кофе, пиво тоже есть? «Сибирская корона»…

Локтев ложно понял эту ее перемену. Он решил, что она готова договориться.

— Настя, ты чаю хочешь? — спросил он дочь.

Анастасия так помотала головой, словно ей предлагали цикуту.

— Не хотим мы чаю, — сказал Локтев. — Мы пришли спокойно и тихо договориться. Если не получится — мы будем действовать громко.

— Ну что вы, конечно, всегда лучше договориться. А о чем?

— В третий раз повторяю. Люди вашего мэра охотятся вот за этим диском. Там, наверное, какой-то компромат. Я не читал. Они похитили Симонова. Я предлагаю обмен. Обещаю, что Борис не будет…

— Вы говорите что-то несусветное, — развела руками Татьяна. — Во-первых, я не знаю никакого Бориса и никакого Симонова, во-вторых, какой еще компромат?! Кто похитил? Вы что, здесь вам не Чечня, в конце концов…

Лучше бы она этого не говорила.

Локтев вскочил, навис над сидевшей напротив Татьяной и страшным голосом просипел:

— А джип с тремя братками, которые гнали парня, как зайца, и палили в него из «Калашниковых»?! А двенадцать фээсбэшников, что окружили мой дом, разгромили его, чудом не убили мою дочь, схватили невинного человека и увезли?! Мне что, все это приснилось?! Если вы не в курсе, так я и меньших шалостей не прощаю.

— Я ничего об этом не знаю!

— Зато ваш шеф знает об этом все! Вот ваш телефон, вот записная книжка. — Локтев пролистал ее, нашел фамилию Богомолов и набрал номер. — Вот и скажите своему хозяину: или он отпустит Бориса, или я вот эту дискету отдам нужным людям. Но я не остановлюсь даже на этом. Меня сейчас вообще невозможно остановить. Говорите!

Татьяна кивнула, как завороженная.

В трубке были длинные гудки, никто не отвечал.

— Есть еще телефон? — стал снова рыться в ее записной книжке Локтев.

— Подождите, я вас прошу, — снова попыталась взять инициативу в свои руки Татьяна. — Ну подождите же! Давайте все обсудим…

— У меня нет времени толочь воду в ступе. Звоните своему Богомолову!

— Но вы не понимаете…

— Это вы не понимаете! Ни в чем не повинного парня украли! Я даже не уверен в том, что он жив. Где гарантия, что завтра не придут за мной или моей дочкой?

— Да кто придет, что вы такое говорите?! — закричала Татьяна Казаченок.

— Мы живем в Белоярске, дамочка, от вас тут не спрячешься.

— Вы не правы, — снова попыталась понизить градус Татьяна. — Если вы говорите о мэре, то это честнейший человек… Компромат! Конечно, можно всякую гадость придумать…

— Придумать? А чего же тогда он так боится? Почему преследует людей?!

— Да я вам клянусь, никого он не преследует…

— Мы опять начнем сызнова? Я вам предлагаю — диск в обмен на Бориса. Согласны?

Татьяна хотела сначала сказать «нет» и даже сделала движение головой, но одернула себя.

— Я должна посмотреть, что на этом диске, — сказал она.

— Вот это уже другой разговор, — кивнул Локтев. — Смотрите.

Татьяна включила компьютер, села к столу.

— Подожди, отец, — вдруг сказала Анастасия. — Не позволяй ей делать это.

— Почему?

— Она сотрет запись.

Локтев мгновенно выхватил у Татьяны дискету.

— Хитрая дамочка!

— Да ничего я не сотру! Ну что за глупости? Я просто уверена, что на дискете нет ничего стоящего хотя бы выеденного яйца. Но я должна посмотреть.

— Ты умеешь? — спросил Локтев Анастасию.

Дочь кивнула.

— Пустите ее. Она вам все и покажет.

Татьяна уступила место. Анастасия вставила диск в СD-дисковод и начала открывать имеющийся на ней файл.

— Только не дергайтесь, ладно? — сказал Локтев. — Мне в жизни не приходилось бить женщин, но ради такого случая могу и отступить от своих правил.

— Я только посмотрю… — закивала Татьяна.

Компьютер пожужжал, и на экране монитора высветилась надпись: «Введите пароль». Анастасия растерянно оглянулась на отца. Но и для него это было полной неожиданностью. Пароля ему Борис не сказал. Почему? Что, он не доверял Локтеву, человеку, который его спас? Нет, тут что-то другое…

— Молодец, — сообразил Локтев. — Вот уж молодец так молодец.

— Кто? — не поняла Анастасия.

— Парень. Ну, конечно, он просчитал заранее. И пока вы его не отпустите, диск вам прочитать не удастся. Так что звоните мэру.

Но этот убедительный монолог совсем не убедил Татьяну.

— Никому я звонить не буду. Никого освобождать не собираюсь, никакой компромат нас не интересует. Никакой компьютерный диск нам не нужен. И знаете почему? Нам нечего бояться. Убирайтесь отсюда!

— Ладно, — сказал Локтев, вынимая диск из компьютера. — Пошли, Анастасия. Мы пойдем другим путем, не таким путем надо было идти. Но учтите, если с головы моей дочери упадет хоть волос, если люди мэра попытаются…

— Не попытаются, — сказала вдруг Анастасия беззаботно. — Они меня и пальцем не тронут.

— Да ты видишь, что они творят?! — удивился легкомысленности дочери Локтев.

— А я говорю — не тронут.

— Да почему это?!

— Потому, что я останусь здесь. Пока ты решишь, как поступить, чтобы вытащить Бориса. Поживу, поработаю на компьютере. Здесь они меня не посмеют тронуть — это для них то же самое, что признаться в своих преступлениях публично. Правда, Татьяна?.. Не знаю вашего отчества.

Татьяна смотрела на Анастасию, широко открыв рот. Вот это номер! Локтев тоже молчал, побродил по комнате, но через полминуты решился-таки дать свое «родительское благословение»:

— Значит, предлагаешь себя в заложницы? Неожиданный ход. Молоток, Настюха! И как только додумалась?

— Не зря же я будущий психолог, — скромно объяснила дочь.

— Ну что, дамочка, обставили мы вас? Но теперь если с Анастасией, не дай бог, что случится — я к вам приду. К вам и к мэру.

Локтев сунул диск в карман, Анастасия чмокнула его в щеку, и он ушел, не сказав больше ни слова.

Женщины остались наедине. Татьяна, может быть, впервые за все время подумала, что Локтев вовсе не сумасшедший или не совсем сумасшедший, ведь, кажется, происходит нечто действительно серьезное. Но неужели Богомолов от нее это скрывает? Да нет, не может быть…

— Знаете что, Настя? Это все ерунда, — сказала она Анастасии. — Никто за вами не охотится. Вам нечего бояться…

— Вот время и покажет, — ответила Анастасия. — А сейчас, если вам не трудно, дайте постель и полотенце, у меня был тяжелый день, я спать хочу ужасно…

Так до утра они и не сказали друг другу больше ни слова.

А утром Анастасия едва успела проснуться, как услышала голос Татьяны. Та с кем-то говорила по телефону. Анастасия прислушалась.

— Да, это было… Вы считаете?.. Нет, я не защищаю его, но, по-моему, он не стал бы… Ясно… Ладно, приеду к десяти.

Анастасия услышала, как к ее комнате приближаются шаги, и нырнула под одеяло, ей не хотелось разговаривать с хозяйкой. Но та решительно вошла, потеребила девушку за плечо и сказала:

— Теперь я ничем не смогу помочь твоему отцу.

— Что случилось?! — тут же вскочила с кровати Анастасия.

— Он убил человека. На месте преступления нашли гильзу от его винтовки.

— Отец? Убил?! Нет, он их только обездвижил, он сам так сказал.

— Виктор Локтев объявлен в розыск по подозрению в убийстве.

— Господи?! Убийстве кого?

— Следователя прокуратуры Коваленко, — отчего-то устало, словно не спала всю ночь, сказала Татьяна и опустилась на кровать рядом с Анастасией.

2

На бегу легко думается.

Локтев снова бежал, но теперь уже не по лесу, а по городу, от которого отвык, который душил его своим выхлопным воздухом.

Это случилось утром. Ночь он провел на железнодорожном вокзале, поскольку Окунько он дома не застал.

Собственно, размышляя о том, к кому он переправит Бориса, Локтев все время натыкался в памяти на одно имя — Сергей Сергеевич Окунько. Сергей Сергеевич был крупный мужчина лет под шестьдесят, который когда-то появился в локтевском лесу, поразив Локтева своим громовым голосом и взрывным, но отходчивым характером, очень, кстати, соответствующим его профессии вулканолога, и еще таким подробным знанием тектонических характеристик Белоярска, словно, когда Бог создавал Землю и, в частности, Белоярск, сам при этом присутствовал и даже задавал Всевышнему уточняющие вопросы.

До поздней ночи Локтев бродил по улицам, поглядывал на теплые, уютно светящиеся окна, раз двадцать заходил к вулканологу, но безрезультатно. Вообще, это могла быть и пустая затея — вдруг Окунько уехал к своим излюбленным «юношеским прыщам планеты», как называл он вулканы, месяцев на шесть? Но Локтеву больше не к кому было обратиться за помощью — ему надо было теперь наступать, а как это делать, он пока что толком не представлял. Уже часа в три ночи он вернулся на вокзал, нашел местечко, подложил под себя газету, под голову чемодан и уснул.

Проснулся Локтев от тычка в бок. Открыл глаза. Два молоденьких милиционера робко стояли поодаль, нацелив прямо ему в голову короткоствольные автоматы, один из них опасливо вытягивал ногу, чтобы еще раз пихнуть Локтева в бок.

— Чего, ребята? Здесь, что ли, спать не положено? — спросил Локтев вполне миролюбиво.

— Стоять! Руки за голову! Молчать! Сидеть! Не дергаться, лицом вниз, не шевелиться! — вдруг, перебивая друг друга, заполошно закричали срывающимися петушиными голосами милиционеры. Команды противоречили одна другой, поэтому Локтев не спешил их выполнять. Он встал, сложил газету, отряхнул брюки и сказал:

— Что случилось хоть?

Один из милиционеров, держа автомат на изготовку, полез в карман, достал какой-то листок, несколько раз заглянул в него, сверяясь почему-то с лицом Локтева, и снова закричал:

— Васек, пакуй его! Это он, он!

Васек выполнять команду не торопился — Локтев был раза в полтора крупнее их обоих, вместе взятых.

Словом, эта канитель могла длиться вечно, если бы не подкатила милицейская машина, откуда выскочили еще люди, вот они уже и повязали Локтеву руки. Локтев не сопротивлялся.

— Да что случилось? — недоумевал он, когда его сажали в «жигуль».

Милиционеры обыскали его, нашли паспорт и обрадовались несказанно.

— Это Локтев! Локтева взяли! Убийцу Коваленко взяли! — кричали они по рации все вместе.

Ого, Коваленко убили…

Локтев на секунду приуныл. Оперативно, ничего не скажешь. А он вчера еще засомневался, что двигается верной дорогой, — Татьяна была так убедительна. Все туфта — вот она, правда. Его повязали не за то, что он вырубал фээсбэшников, не за то, что привез компромат, а за несовершенное преступление. Значит, Анастасия теперь тоже в опасности. Да, этого варианта он не просчитал. Супермен хренов. Решил переть один против власти? Вот и расхлебывай.

Машина уже тронулась с места, когда Локтев сказал:

— А чемодан мой взяли?

В порыве охотничьего азарта милиционеры забыли про чемодан. Они вполголоса обругали друг друга, но решили вернуться. Снова подкатили к вокзалу. Один, что сидел рядом с Локтевым, побежал за чемоданом. А ему только этого и надо было. Соседа по сиденью он боднул головой в физиономию, а передних двоих отрубил ударами плеч. Когда третий вернулся, на него уже смотрело дуло автомата, который держал Локтев.

— Так, парень, я никого не убивал, — сказал он побледневшему милиционеру. — Я бы вам это запросто доказал, но сейчас нет времени. Оружие дай сюда. Я его сброшу через сто метров, потом подберешь, друзей твоих выгружу вон за тем поворотом. Не поминай лихом.

С этими словами он, забрав автомат у милиционера, надавил на газ. Рожки отдельно, автоматы отдельно он действительно бросил через сто метров — милиционер бежал следом, но Локтев все-таки приостановил машину, чтобы удостовериться: не дай бог, кто другой позарится.

Остальных ментов выложил на газон за поворотом, как и обещал. Они уже очухивались, мутными непонимающими глазами смотрели на Локтева, что-то пытались сказать, наверное, выразить свое отношение к происходящему, но ему некогда было вступать с ними в полемику. Надо было ехать.

Машину он бросил за четыре квартала от дома вулканолога. И вот теперь бежал. А думал он об одном — Окунько поможет. И точно.

— Какой разговор! — прогремел Окунько, когда Локтев изложил суть дела. — Есть у меня один человек — мастер таких дел. Да ты, может, слышал про него — Черноволов?

Локтев помотал головой.

— А, ну да. Ты же от бабушки ушел, от дедушки ушел, от жизни и от политики — тоже! — громово расхохотался Окунько.

— Только у меня вот проблема — диск есть, но он с паролем.

— Откроем твой пароль. Все секреты узнаешь. А под кого копать собираешься?

— Под мэра.

Окунько задумался:

— И чем же тебе наш Богомолов насолил?

Локтеву повезло. Окунько как раз утром вернулся из командировки. И сейчас, пока Локтев рассказывал о своих приключениях, одновременно убирал в квартире, готовил завтрак и разбирал рюкзак с камнями. Кажется, больше в рюкзаке ничего и не было.

— Странно, — сказал он, когда Локтев закончил свой монолог событиями сегодняшнего утра. — Вообще-то, Виктор, если хочешь знать мое частное мнение, на Богомолова это не слишком похоже. Точнее, совсем не похоже. Но если ты говоришь, я тебе верю. В самом деле, черт их разберет, этих власть имущих, на что они иной раз способны. А теперь пить чай будем. Я воду привез прямо оттуда, из гейзера. Натурально обалдеешь.

Тут же Окунько рассказал Локтеву о человеке, который, по его мнению, сможет (и главное, захочет!) помочь в имеющейся деликатной проблеме, — о Черноволове.

Михаил Черноволов был в недалеком еще прошлом военным корреспондентом, но после нескольких публикаций про генеральские дачи и сброс радиоактивных отходов в море, наделавших много шума в отечественной, а особенно — в зарубежной прессе, подал в отставку и теперь своей профессией сделал разоблачения самого широкого профиля.

Локтев подумал еще, что вот ведь — военные всегда считались тупыми служаками, а как их жизнь развернула, высветила. Он, например, лесничий, а Черноволов — защитник окружающей среды. И даже нынешний президент тоже ведь, по сути дела, бывший военный, офицер.

Черноволов приехал меньше чем через час. Повертел в руках дискету Бориса, почесал карандашом, которым во время рассказа Локтева делал записи в блокноте, затылок и сказал:

— Вообще-то мне компромат на Богомолова до сей поры не попадался — это уже интересно. Есть у меня один человек, он ваш пароль раскроет. Ну, а что дальше?

— Прочитаем — поймем, — сказал Локтев.

— Вот оно наше русское «авось», — иронично улыбнулся Черноволов. — Нет, сударь, так не пойдет. План надо разрабатывать до начала боевых действий. Или вы человек штатский?

— Сейчас — штатский. Но вы правы. Так что предлагаете?

— Предлагаю на завтра созвать пресс-конференцию. Позвать всех, кто хоть когда-то заметку писал в стенгазету, распечатать компромат, раздать его, ответить на вопросы…

— Вся беда в том, что меня милиция ищет.

— А я знаю, сударь, — хихикнул Черноволов. — Ваш портрет по местному телевидению каждые полчаса показывают. Тем лучше, вот и расскажете о коварстве местных правоохранительных органов.

Чем-то Локтеву и сам Черноволов, и все, что он предлагал, было неприятно. Но Локтев сцепил зубы: ввязался в драку — не ной. Значит, здесь так принято.

— Вот слушаю тебя, Славка, и с души воротит, — громыхнул молчавший до сих пор Окунько. — Какие ж мы все мелкие и пакостные! То ли дело — там! — он кивнул головой в сторону окна. — Все можно, честно, красиво, без подлостей. Да, жестоко, бывает, сурово, но без пакостей. Бабахнет — красота!

— А диск мне придется с собой забрать, — не обратил внимания на слова Окунько Черноволов.

— Может, его скопировать? — не без тревоги высказался Локтев.

— Не советую. Один раз уже так пролетел. Дискета была хитро защищена от копирования. Просто вся информация тут же стерлась. Надо, чтоб специалист посмотрел. — Черноволов заглянул в свой блокнот. — Значит, вы говорите, Борисом его зовут?

— Да, Симонов.

— Что-то знакомое… Не могу вспомнить. Надо посмотреть по своей картотеке. Ну, ладно, это терпит.

Черноволов встал и повернулся к Окунько. Видно, решил все-таки ему ответить.

— Ты, Сергей, романтик и лирик, хотя и физик. Мы, пакостные, можем так загадить всю землю, что даже твои вулканы будут вонять сортиром. А я пытаюсь эти авгиевы конюшни разгрести. Значит, так, сударь, — это он сказал уже Локтеву, — вечером приходите вот по этому адресу. Если вас до вечера не поймают. — И протянул ему маленький листок бумаги.

Вулканолог, обсудив с Локтевым ситуацию, решил, что лучше будет отвезти лесничего на дачу. Всю дорогу Окунько взахлеб рассказывал о последней экспедиции. Он спустился в кратер всего за два дня до извержения, взял отличные пробы, снял уникальные показания сейсмографа…

— Как думаешь, они Анастасию могут?.. — перебил его Локтев, но договорить не смог. Язык не повернулся.

— Знаешь, Виктор, мне вообще вся твоя история кажется каким-то дурным сном. Если бы я не знал тебя, если бы это был, скажем, тот же Черноволов, я бы решил — «утка», желтая такая, жирная утка. Я и до сих пор не слишком верю, что все происходит именно так, как тебе кажется. Ничего с твоей дочкой не случится.

Локтев сцепил зубы.

— Ну хочешь, вот прямо сейчас к Тане поедем. К Казаченок. Хочешь?

— Ты ее знаешь? — удивился Локтев.

— Отличная девка. Между прочим, неплохая поэтесса была. Что ты, я в нее даже влюблен был немного… Ага…

На даче просидели до вечера. Локтев стал потихоньку отходить душой, то ли потому, что рядом был этот надежный человек, то ли потому, что шумел вокруг лес, а в лесу… да что там говорить!

Окунько показывал образцы, привезенные с разных концов Белоярского края, словно демонстрировал произведения искусства. А Локтеву все камни казали одинаковыми, но и он в конце концов увлекся. Даже не заметили, как подкрался вечер.

На обратной дороге в город молчали. Таял душевный покой, на его место вползали тревога и нервозность. Даже Окунько сосредоточенно молчал.

К указанному адресу — на проспект Колчака — приехали часов в десять вечера. Это был деревянный особняк, сделанный, наверное, много лет назад, но все еще крепкий и надежный.

— А, так вот это что за дом! — подъезжая к дому, сказал Окунько. — Я знаю человека, который здесь работает. Не сразу сообразил только, старею, видно.

— В этом городе вообще есть кто-нибудь, кого ты не знаешь?

Окунько весело заржал.

— Ладно, и кто же здесь работает?

— Карандышева. Валя Карандышева.

Локтев молча пожал плечами.

— Неужели действительно не слышал? — удивился Окунько. — Что ты, знатная адвокатша. Адвокатесса, точнее! И вообще, дама, приятная во всех отношениях. На весь край шумит, и, кажется, даже в столицах ее уважают. Кстати…

— Что?

— Не совсем я уверен, но помнится мне, что она как будто помогала Богомолову на выборах в мэры.

— Странно, — сказал Локтев.

— А, понимаю, как же. Адвокат — продажная совесть? Ну, нет, Валентина из принципиальных. Слышал о таких?

Локтев не ответил. Ему показалось странным, что в особняке свет горел во всех окнах.

— Ах да, слышал… Ты же сам из принципиальных, — улыбнулся Окунько.

Он оставил машину у калитки и двинулся к дому. А Локтев почему-то сидел и смотрел на горящие, словно там был бал, окна.

— Ну, ты чего? — спросил Окунько, дойдя до крыльца.

— Стой! — закричал Локтев. — Назад!

Окунько удивленно остановился.

Локтев пулей вылетел из машины, подбежал, оттолкнул Окунько и наклонился к самым ступенькам.

Так и есть — растяжка. Ничего себе подарочек! Это что, хозяева так гостей встречают?

Он вынул из кустов гранату и показал Окунько.

— Иди в машину. Заводи мотор, жди меня. Я сам.

— Это что — граната? — спросил вулканолог вдруг враз осипшим голосом.

Локтев осторожно поднялся на крыльцо. Долго присматривался к двери. Потом тихо распахнул ее и вошел. Света действительно оказалось слишком много — так, что кровь видна была прекрасно. Черноволов и еще какая-то женщина, которую Локтев не знал, лежали в лужах свежей крови. Они были мертвы.

Локтев прислушался к себе и понял, что отчего-то даже не удивлен этим. Да и не это сейчас больше всего привлекло его. Какой-то странный звук. Тихий и монотонный. Где он такой же слышал?

Ну конечно! В Чечне! Так работал датчик движения…

Локтев успел добежать до машины, нырнуть на переднее сиденье и скомандовать вулканологу:

— Газу!!!

И едва побелевший Окунько успел отъехать полсотни метров, как старинный крепкий особняк от разбухшего огненного шара лопнул изнутри на миллионы бесполезных щепок…

3

— Они идут на шаг впереди меня. На два шага. Они меня обложили!

Локтев метался по даче вулканолога. Как Чапаев, выкладывал на дачном столике камни, показывая, какую хитроумную операцию затеял мэр Богомолов.

Окунько, не до конца пришедший в себя после взрыва дома адвокатессы, следил за мыслью Локтева невнимательно. Только сейчас он уже не умом, а собственной шкурой почувствовал, что Локтев ничего не придумывал и за его словами стояла какая-то страшная и малопостижимая правда.

Работал телевизор, репортаж с места взрыва передавали уже несколько раз по разным программам. Версия следствия, пока не излагалась, но журналисты вовсю говорили только о том, что это был явный теракт.

— Я позвоню ему, — сказал наконец Окунько.

— Кому?

— Богомолову. Я позвоню Богомолову, я просто послушаю его голос и все пойму. Уверяю тебя!

— Ты экстрасенс? — недобро усмехнулся Локтев. — Так он тебе все и выложит!

— Но я знаю его давно, я все пойму.

— Ты всех знаешь, я в курсе. Лучше уж тогда позвони Казаченке. Если моя дочь пропала, я пойду напролом. Мало никому не покажется, — пообещал Локтев.

Вулканолог немедленно схватил трубку. Как только Казаченок ответила, он включил громкую связь, чтобы Локтев слышал их разговор.

— Алло, Таня? Это Сергей Окунько. Уже слышала?

— Ты о взрыве?

— Да!

— Еще бы! Я сейчас пишу заявление пресс-службы. Ужас. В нашем тихом Белоярске такие дела…

— Таня, что это такое? Тебе не кажется, что происходит?..

— Этого следовало ожидать.

— Почему? Ты что-то знаешь?

— Да, смотри телевизор.

— А ты сама смотришь?

— Постоянно. Это моя работа. Моя гостья меня уже, наверное, за это ненавидит.

— У тебя гости? — кивнул Локтеву вулканолог.

— Да, — после паузы сказал Казаченок. — Одна девушка.

— Хорошенькая? — сморозил зачем-то Окунько.

— Очень, но тебя это не касается… Вот, смотри-смотри, сейчас будет!

Вулканолог повернулся к телевизору, как раз начались местные известия.

И комментатор, перечислив уже известные Локтеву и Окунько факты, сообщил, что по подозрению в организации убийства Черноволова и Карандышевой арестован капитан рыболовецкого траулера Вениамин Пряников. Михаил Черноволов два месяца назад сделал репортаж, в котором недвусмысленно обвинял Пряникова, который еще полгода назад работал на Дальнем Востоке, в контрабандной продаже краба и морского ежа в Японию. Какие-то у того были там неприятности, и он вернулся в родные края, стал водить небольшое судно по Енисею. Но Черноволов не успокаивался и неустанно копался в его «темном» прошлом.

— Где дядька, а где бузина? — сказал Локтев.

— Погоди, может, все как раз из-за этого и получилось, — сказал вулканолог. — Ты напрасно…

— Ага, стоило нам прийти, как очухался этот рыбак. Два месяца спал, а тут, вишь, обозлился на Черноволова.

— Да, история получается мрачная, — кивнул Окунько.

— История только начинается, — сказал Локтев. — Это еще и не присказка…

И Локтев решил идти ва-банк. Когда ты вне закона, рассчитывать на его, закона, помощь в каком-то другом деле по меньшей мере наивно. Теперь надо было изымать Бориса из тюрьмы любыми способами.

Начальника продсклада СИЗО Локтеву показал Шафранский. Обещал представить, но в последний момент сдрейфил, улизнул, едва увидав вблизи его зверскую, красную, как помидор, рожу.

— Вон, из подъезда выходит, а вон его гараж…

Шафранского вообще стало не узнать. Закладывал он всегда, но раньше хотя бы по утрам выглядел как интеллигентный человек. Когда-то он был начальником геолого-разведочного управления, но еще при Горбачеве погорел за пьянку и был показательно разжалован в бурильщики, а потом — в помбуры. По старой памяти продолжал от случая к случаю захаживать к Окунько с бутылкой «Русской», всегда не вовремя, сам же ее выпивал и рассказывал: что у него остались связи кое с кем из бывших госплановцев, теперь это «у-у-у, такие люди!», а среди нефтяных магнатов в Штатах и Японии половина — его друзья, что следующим летом он собирается в Геленджик к двоюродной сестре и что в Филадельфии у него свой дом, точнее, почти свой, осталось выплатить за него последний взнос. Повторялось это из раза в раз. В последнее время по пьяной лавочке он сошелся с «зелеными», и у него появились новые любимые истории: какие они продажные сволочи! Главный их принцип: «Зелень — это деньги», затащили его, гады, на какую-то акцию, где всех их повязали, месяц продержали в СИЗО, зато он теперь знает и там все ходы и выходы. Собственно, только ради этих входов и выходов Локтев с подачи Окунько и отыскал Шафранского, весь вечер поил и терпеливо выслушивал весь его джентльменский набор информации.

Начальник продсклада не дал Локтеву и двух слов сказать, быстро скользнул глазами вправо-влево, протянул сигарету, вроде случайный прохожий закурить попросил, и буркнул, не открывая рта:

— Фамилия?

— Симонов.

— Сотка, — он презрительно покосился на Локтева, придвигаясь вплотную, — баксов. Ну, бегом давай! Сейчас спалят из-за тебя, козла! Камера?

— Не знаю.

— Полторы сотни.

— Завтра здесь же, — сказал твердо Локтев.

— Двести. И не вздумай в рассрочку! Или я твоему Симонову организую веселую ночку на параше. Все, гуляй.

До утра Локтев, разумеется, ждать не стал. Подкараулил начальника продсклада у гаража, когда тот заехал внутрь и вылез из машины, спокойно подошел, завернул руку за спину и приставил к горлу охотничий нож.

— Ты меня, помнится, «козлом» называл? А?

— Я?! Я…

— Ты, ты.

— Не, ну ты… ты сам же лохом кинулся! — начальник склада побледнел до синевы. — Я ж не знал! И маляву я ж тебе вот передам сейчас! И еще передам, сколько скажешь, и все, мы в расчете. В расчете?

Локтев вынул из его потной руки записку. «Надо сейчас прочесть, — решил он. — На случай, если вопросы возникнут».

— Стой, не оглядывайся. Считай до двухсот.

Локтев пробежал глазами накорябанные на газетном обрывке две строчки. Не поверил своим глазам и перечитал еще раз.

Ну, детский сад, а?! Борец с коррупцией хренов! Товарищ по камере ему, мать его, сказал, что его собираются убить завтра ночью. И поэтому он, видите ли, решил бежать немедленно!

«…с утра поможет сломать руку, меня повезут на рентген в первую городскую… договорился за полторы тысячи баксов…»

Откуда у него, спрашивается, полторы тысячи баксов, в заднице он, что ли, их всю дорогу хранил или сделал такие честные глаза, что ему в долг поверили?! Точно ведь ухлопают дурака! В камере нельзя — ЧП, а при попытке к бегству — все законно!

— Двести…

— Что? — не понял Локтев. — Ты опять о деньгах, что ли?!

— Двести уже насчитал…

— На каком этаже он сидит?

— На третьем. Камера тридцать семь, северный угол, второе окно.

— Молодец. Еще раз считай…

До вечера Локтев предпринял еще кое-что.

Ровно в 23.00 свет в зарешеченных окнах СИЗО погас. Еще час-два — на дележ лежачих мест, разборки и байки, а там можно начинать.

Пятиэтажку рядом с СИЗО, стоявшую, во-первых, ближе других, а во-вторых, с тыла Локтев облюбовал еще днем. Тогда же осмотрел чердак и выход на крышу. Люк был закрыт на ржавую проволоку вместо замка, а высота потолков легко позволяла проникнуть на крышу без всякой лестницы и прочих заморочек. Отыскать средство передвижения тоже не составило труда. Уже вторую неделю в городе бастовали коммунальщики, и, пока дворники с мусорщиками и сантехниками пикетировали городскую администрацию, мусорные машины с плакатами «Мы не мусор!» на боках стояли просто на центральных улицах. Предприимчивые жители умудрились даже некоторые из них наполнить доверху. Но Локтев нашел себе более или менее пустую.

Снаряжение изготовил Локтев из подручных материалов. Крепкая альпинистская веревка у Окунько в хозяйстве имелась, пневматический гарпун тоже. Локтев согнул из железных прутьев пару крюков, серную кислоту и фитиль купил в хозмаге… Вот, собственно, и все. Жаль, времени было в обрез, обманки и спецэффекты пришлось готовить уже на чердаке.

В 01.30 он начал действовать. Выстрел — и крюк со свистом легко преодолел метров двадцать и зацепился за край плоской крыши СИЗО, второй конец веревки Локтев привязал к верхней ступеньке пожарной лестницы. Дальше натянул черную шапочку с прорезями для глаз, проверил, надежно ли закреплена винтовка, и не торопясь пополз над темной безлюдной улицей, забором, увитым спиралью из колючей проволоки. Веревка сильно провисала под его тяжестью и противно поскрипывала при каждом движении, но выдержала — до цели добрался без приключений.

Теперь самый рискованный и самый непредсказуемый по времени этап. Свесившись с крыши над окном в камеру Бориса, Локтев обмотал фитилем прутья решетки у самого основания, там, где они входили в стену. Решетка: три на три прута, всего двенадцать концов, проржавевших, конечно, отродясь не крашенных, но все еще достаточно крепких… Получится ли? Осторожно заглянул в камеру, окно за решеткой приоткрыто — это хорошо. Разговоров не слышно, только сопение и храп. Бориса, конечно, не увидел, ну и бог с ним. Вернулся на крышу, натянул толстые резиновые перчатки, достал воронку и двухлитровый термос.

Два конца фитиля плотно запечатали горлышко воронки, и, усевшись поудобнее (процесс-то долгий), Локтев начал осторожно лить в воронку из термоса горячую серную кислоту. Фитиль слегка дымился, но сильного запаха не было. В 2.20 термос опустел. Локтев подождал еще полчаса, подготовил веревку и снаряжение для Бориса и стал спускаться.

Кажется, помогло: в некоторых местах прутья разъело полностью, в некоторых — они заметно истончились. Локтев привязал к решетке веревку, чтобы не упала, когда оторвется, и, упершись ногами в стену, дернул изо всех сил.

Хрясь… И решетка уже болтается под окном. Шуму было немного, но народ в камере недовольно заворочался.

Локтев просунул в проем винтовку, а за ней голову.

— Симонов, на выход, — скомандовал полушепотом.

— Мужик!.. — так же полушепотом начал кто-то.

— Молчать, — оборвал Локтев. — Кто другой дернется, пристрелю.

Борис поспешно вскарабкался на высокий подоконник. Локтев подал ему связанное из кожаных ремней некое подобие альпинистской «каретки», пристегнул карабином к веревке и помог выбраться из окна. Народ в камере, открыв рты, во все глаза пялился на эту «спецоперацию».

— Братан, меня вытащи, а? — тихо попросил осипший голос из глубины камеры. — Отблагодарю…

Локтев прилепил к проему жестяную коробку, внутри которой что-то помигивало и потрескивало, и веско пояснил:

— Си-4 плюс сенсор, реагирующий на движение. Выключится через десять минут. До того пошевелитесь — разнесет все вдребезги…

В камере, кажется, перестали не то что шевелиться — дышать. Локтев оттолкнулся ногами от стены и, не оглядываясь, полез вверх.

Борис на крыше дергался от нетерпения:

— Теперь-то что? Как птички через забор?

— Как вагонетки, — буркнул Локтев.

Он зарядил гарпун вторым крюком, привязанным ко второй бухте веревки, и выстрелил в толстый тополь метрах в пяти от забора. Дерево возмущенно зашелестело, но крюк намертво вгрызся в ствол в метре от его вершины. Второй конец веревки Локтев привязал повыше к трубе, получилась вполне приличная «тарзанка» где-то градусов под тридцать, аккуратно обходящая проволоку над забором и край крыши. Он пристегнул к веревке карабин Бориса:

— Держись руками и ногами. Когда над проволокой пойдешь, задницу подними, а то штаны испортишь.

Борис опасливо покосился вниз:

— А эта хреновина на окне? Не рванет?

— Там две батарейки, лампочка и ночная бабочка. — Локтев подтолкнул его в спину, и Борис быстро заскользил вниз, к свободе. Локтев напялил рюкзак и, убедившись, что Борис уже добрался и даже спустился с дерева, последовал за ним.

Сирена во дворе СИЗО взревела, когда они были уже в кабине мусоровоза. Десять минут истекло, и кто-то, видимо, решился все-таки настучать охране.

Или попробовал тоже смотаться, да не повезло. Нет, маловероятно…

Борис начал сумбурно и невразумительно благодарить, но Локтев только отмахнулся. Теперь бы побыстрее к Окунько, пока милиция не оцепила район. Они медленно, чтобы не привлекать внимания, покатили по пустынным ночным улицам.

Но во дворе вулканолога, прямо у его подъезда, торчала патрульная машина.

— Черт! Попались! — Борис вжался в сиденье.

Разворачиваться и удирать было глупо — догонят и перегонят.

— Выходи и шагай к контейнерам, — скомандовал Локтев.

— Что?!

— К контейнерам шагай! — Локтев бросил ему огромные брезентовые рукавицы. — Ты мусорщик, понял?

Борис, спотыкаясь, попрыгал к мусорным бакам, которые были забиты доверху и еще по пояс завалены мусором вокруг. Локтев, не выключая фар, которые слепили пассажиров милицейского «жигуленка», стал сдавать задом — если загородить выезд из двора, возможно, получится удрать пешком.

Но милиционер уже вылез из машины и шел к Борису.

— Что, кончили наконец бастовать? — позевывая, поинтересовался он.

— Угу, — Борис усиленно отворачивал лицо, делая вид, что соображает, как разгрести кучу мусора.

— Давно пора, — одобрительно крякнул мент. — Весь город дерьмом завален. Только тут вы без бульдозера не разберетесь. Это я вам говорю.

— За бульдозером! — возбужденно заорал Борис и замахал Локтеву руками. — Разворачивайся! Вызываем бульдозер!

Повторять Локтеву не требовалось. Он вырулил со двора, а Борис уже на ходу запрыгнул на подножку.

Оставался запасной вариант укрытия, которым Локтев без крайней нужды пользоваться не хотел — слишком уж нагло. Но сейчас ничего другого не оставалось. Дворами и переулками они вернулись практически к месту старта, то есть к забору СИЗО. Прямо за забором располагалась котельная, обслуживавшая СИЗО и пару соседних кварталов. На лето ее закрыли на капремонт, но денег, как всегда, хватило только на то, чтобы замазать окна мелом и пальцем написать по мелу об этом самом ремонте. Дальше все застопорилось, и котельная стояла пустая и заброшенная, даже сторож не появлялся — зарплату ему платили только во время отопительного сезона.

Локтев еще накануне нашел окно, которое легко открыл снаружи отверткой, и теперь, бросив мусоровоз в квартале от СИЗО, они чуть ли не ползком добрались до этого окна и ввалились внутрь.

Борис просто падал от усталости и нервного истощения. Локтев уложил его спать в подсобке, а сам, пока не рассвело, отправился обратно, разведать обстановку. И еще, конечно, хотелось обобщить Анастасии, что ее ненаглядный уже на свободе. Или лучше не торопиться пока?

4

— Я пошла гулять с собакой! — крикнула Татьяна из коридора. На кухне Анастасия жарила себе картошку.

Она появилась в поварском фартуке, зажав в руке деревянную ложку.

— Я с ним ночью выходила, — Анастасия кивнула на Мики, престарелого пуделя, который когда-то, возможно, был красивым жизнерадостным игруном, но сейчас, в свои одиннадцать лет, заметно облез, поскучнел и растолстел. Пудель вообще-то был псом родителей Татьяны, которые накануне отправились в соседнюю область, погостить к родственникам. Но в Сибири отправиться в соседнюю область — это, понятное дело, за тридевять земель.

— У него опять понос, — объяснила Татьяна, надевая на пса ошейник.

— О господи! — с чувством сказала Анастасия и ушла в кухню.

Картошка подгорала. Она быстро помешала, посолила и села на табуретку.

Вообще-то Таня — женщина неплохая. Жаль, что в этой истории они по разные стороны баррикад. Настя, пожалуй, была бы не против заиметь себе такую мачеху… Ну вот, опять! Что об этом думать, если отец все равно отказывается на женщин смотреть? Не хочет — и не надо. Хотя лично ей кажется, что Таня ему нравится. Разумеется, папуля и виду не подаст, но ее не проведешь. А занятно было бы устроить их личную жизнь! Тем более что у Татьяны, такой привлекательной женщины, как ни странно, кажется, никого нет. Анастасия жила у нее уже несколько дней, и все это время ее хозяйка то ездила по делам на своем белом «ниссане», то говорила по телефону (или по двум сразу), иногда немного ела и очень мало спала. И никакой личной жизни.

А отец?..

Самое печальное ведь, что в эту историю он полез из-за нее, из-за Анастасии. Вот если бы все сложилось иначе, если бы она не влюбилась в Бориса?.. Но что теперь говорить… Папу ищут, но она-то знает, что он не убивал этого противного Коваленко. И сама она, если подумать, живет у совершенно посторонней женщины, правой руки мэра Богомолова, с сыном которого сама же Настя и встречалась. А Борис пострадал из-за того, что узнал нечто очень важное о Богомолове. Как все запутано!

Но Татьяна все равно ей почему-то нравилась, несмотря на то что защищает своего дурацкого Богомолова до последнего. Что и говорить, работа у нее нервная. Когда Настя предложила ей попробовать снять стресс методом медитации, Татьяна расхохоталась и ответила, что ее лично стресс мобилизует.

Ну и ладно. Настя сняла тефлоновую сковородку с плиты и на секунду задумалась. Может, прямо так, без тарелки — деревянной ложкой? Нет, Татьяне тоже нужно оставить. Она вчера так и не поужинала, куда это годится? Следить за фигурой, конечно, дело хорошее, но организм-то с голодухи чахнет. А кроме картошки, минералки и кефира, ничего съестного в доме не было. Таня купить не успела, а сама Настя старалась без особой нужды на улицу не выходить.

Девушка разложила дымящуюся картошку по тарелкам, поставила бокалы для минеральной воды. Татьяна между тем все не возвращалась. Сколько она еще будет гулять? Эта псина может свои дела справлять до позеленения, уж это известно.

Анастасия вошла в комнату, в которой ее устроила Татьяна, включила любимого «Мумий Тролля». Сделала погромче, чтобы слышно было из кухни, и отправилась в ванную мыть руки. Звонок в дверь она услышала чудом. Музыка в сочетании с водой создавала совершенно сногсшибательный эффект. Не закрывая воду, она выбежала в прихожую и загремела замками.

— Ну наконец-то, картошка уже остывает!.. — Настя слегка осеклась, сообразив, что закричала уж очень как-то радостно, словно действительно близкому человеку.

5

Локтев старался заставить себя двигаться медленно, не привлекать внимания. Но давалось это с трудом, хотелось бежать. Разумеется, оставаться в квартире Казаченок для Насти очень опасно. Значит, он ее оттуда забирает, решено. Черт с ними, психологическими тонкостями, это не для него. Не будет он рисковать своей единственной дочерью, чтобы дать возможность Богомолову доказать, что он честный человек. Вон какие дела закрутились. Коваленко грохнули, Черноволова с адвокатшей тоже за что-то убили. И Настю, если что, не пощадят. Бориса он выручил, в этом отношении его совесть перед дочерью может быть спокойна. Главное теперь — выиграть время.

У темного подъезда Локтев нос к носу столкнулся с Татьяной. Она держала на поводке облезлого пуделя, который тут же начал гавкать на незнакомца.

— Что происходит?! — закричала вслед ему Казаченок, с трудом поспевая за ним к лифту. — Да подождите, у меня собака старая, она так быстро не может! Вы мне можете объяснить?.. — спросила Татьяна уже перед дверью.

— Открывайте! — Локтев, не слушая ее, снял палец со. звонка.

— Анастасия дома, — Татьяна пожала плечами, отпуская собаку, Мики коротко тявкнул и попытался ухватить Локтева за штанину, но тот отпихнул пса ногой. Татьяна достала ключи и открыла дверь.

— Настя!

Гремела музыка. В ванной текла вода. Локтев, не разуваясь, заглянул во все комнаты.

Татьяна вытерла собаке лапы тряпкой, встала с колен и пошла на кухню. В коридоре столкнулась с Локтевым, и взгляд у него был откровенно страшный. Наверно, ее никогда не пугало так лицо, обращенное к ней.

— Ну нет! Я вас просто так не отпущу! — закричала Татьяна. — Вас же милиция ищет!

Локтев посмотрел на накрытый стол. Две тарелки с остывшей жареной картошкой, два пустых бокала.

Татьяна осеклась. Только сейчас она поняла, что Насти нет, и в глазах у нее появилась растерянность.

— Еще полчаса назад она была дома…

Она кинулась в ванную. Там ровной струей текла вода, и Татьяна машинально закрыла кран.

— Может, Настя вышла куда-то? — неуверенно предположила она.

Локтев стоял посреди прихожей и смотрел на обувь.

— Босиком? — Он показал на босоножки Анастасии.

— Ничего не понимаю. Она действительно была здесь и никуда не собиралась выходить.

Локтев стоял, опустив широкие плечи, как одинокий, потерянный медведь. Или медведь, потерявший своего медвежонка. Она подошла и нерешительно дотронулась.

— Давайте вместе подумаем, куда она могла…

Локтев резко сбросил ее руку, и Татьяна отшатнулась к стене. У нее мелькнула мысль о том, что этот человек может быть по-настоящему опасен. Ведь его ищут по подозрению в убийстве Коваленко.

Но Казаченок не привыкла отступать. В конце концов, злой мужчина — все равно что хищник в цирке. Успокоить его можно только твердостью и уверенностью в себе. Он должен думать, что ситуация под контролем, тогда страсти поулягутся. Мобилизовав все свои внутренние резервы, Татьяна откашлялась.

— Она может быть где угодно. Все-таки взрослая девушка, могла и выйти за чем-нибудь. У нее молодой человек есть?

Локтев молча смотрел на нее. Рассказывать о Борисе он не собирался.

— У нее был парень, — сказал наконец.

— Ну, так давайте узнаем, возможно, она с ним?

— Его как будто звали Олег. Олег Богомолов, — медленно проговорил Локтев, внимательно наблюдая за реакцией пресс-секретаря мэра.

Татьяна открыла рот.

— Вы издеваетесь, да?

Локтев молчал.

— Серьезно? Они в самом деле с Олегом встречались?! В таком случае…

Локтев почувствовал, что уже устал играть в кошки-мышки. И эта женщина, на вид такая приятная, тоже на их стороне. И сделает все, чтобы ее драгоценный начальник выкрутился. Но с ним этот номер не пройдет! Он заставит их вернуть ему дочь! И он хлопнул дверью.

Татьяна секунду стояла, пытаясь прийти в себя, потом выскочила на лестницу.

— Постойте! — Но шаги Локтева уже гремели далеко внизу.

Татьяна вернулась в квартиру и на всякий случай заперлась на все замки. Потом схватилась за телефон…

У Локтева оставалась надежда, что Анастасия поехала в общежитие, например. Мало ли что ей понадобилось. Маловероятно, конечно, но что еще ему оставалось? Возвращаться к Казаченок и ждать неизвестно чего? Вероятнее всего, здесь скоро появятся люди мэра, и его «расследование» будет закончено раз и навсегда.

По иронии судьбы меньше всего на свете ему хотелось бы заниматься этими делами, но выбора-то не оставалось. Если подумать, права выбора он оказался лишен уже тогда, когда только еще нашли трупы в Черном озере.

Хотя нет, на каком-то этапе выбор еще был. Скажем, если бы Локтев оставил Бориса в той яме… Если бы Анастасия в него не влюбилась… Он бы ни за что не полез в эти мерзкие дрязги, сидел бы в своем лесу, топил печку. А Настины домыслы? Тоже психолог доморощенный, сама предложила себя в заложники, осталась у Казаченок, и чем это кончилось? Теперь, видите ли, эта дамочка делает вид, что не знает, куда могла деться Анастасия из ее квартиры!..

У Локтева ушло около получаса, чтобы убедиться, что дочь в общежитии не появлялась. Несмотря на ранний час удалось ему поговорить с парой девушек со второго этажа. Они знали Настю Локтеву и сказали, что она давно уехала к отцу и с тех пор тут не появлялась.

Локтев почувствовал нарастающий гнев. Неужели эти ублюдки все-таки осмелились? Вот так, внаглую, несмотря на то что их вина очевидна? Даже не попытались сделать вид, что они ни при чем?! И еще, наверное, спасибо сказали, что Анастасия сидела у Казаченок и их дожидалась!

В глубине души ему не хотелось в это верить. Не хотелось, потому что все это означало бы уже совершенно открытую войну не на жизнь, а на смерть. А он лучше кого-либо знал, что на войне больше всего страдают простые, мирные граждане. Такие, как Настя. Она-то не виновата в том, что нашла этих иностранцев в озере…

Локтев плюнул и отправился обратно к Татьяне. Казаченок ведь предположила, что девочка может быть со своим парнем? Насчет Бориса он уверен, с ним Локтев расстался прямо перед тем, как поехал за дочерью. Но вот Богомолов-младший?.. Не могли он знать, где Анастасия? А вдруг действительно Настя сейчас с ним? Кто разберет этих девиц, у них такой ветер в голове Гуляет! Локтев ухватился за эту спасительную мысль, как за соломинку, и старался пока не вспоминать о Борисе.

Жаль, что неизвестно, как отыскать Олега. Но Татьяна-то должна знать. В конце концов, с его папочкой она общается регулярно, возможно, что и ежедневно.

И вот хорошо знакомый подъезд, дверь, лифт… Вот и дребезжание звонка… Татьяна распахивает дверь, не спросив, кто там. Она бледна и расстроенна.

— Мне нужен телефон Богомолова. — Локтев старался не смотреть на нее.

Казаченок молчала.

— Младшего, — сказал Локтев. — Олега.

— Я с ним только что говорила, — тихо ответила Татьяна.

Локтев молча ждал.

— Он не знает, где Настя, — сказала Татьяна. — Думал, что она до сих пор в лесничестве.

Локтев тихо закрыл за собой дверь, выглянул в окно на лестничной площадке и насторожился. Интуиция подсказывала, что внизу не все в порядке. И тогда он отворил неплотно прикрытое окно и ловко выбрался через него на пожарную лестницу…

В густом тумане, который под утро покрыл город, ничего не было видно даже на расстоянии нескольких метров. Все вокруг тонуло в холодной сероватой субстанции. Город ждал, когда взойдет солнце и разгонит своими лучами эту пелену. Тогда жизнь войдет в привычное русло. Но пока…

Локтев, соскользнув по пожарной лестнице на землю, напряженно вглядывался в кисельную густоту тумана, пытаясь определить, что это за темные пятна в глубине двора — мусорные ящики или фигуры людей? Впрочем, пятна запомнились Локтеву, еще когда он только заходил в подъезд Казаченок. Обратно он предпочел теперь иной путь. Так ничего и не разглядев, он по-кошачьи неслышно сделал несколько шагов назад и забрался за стоящий неподалеку гараж-«ракушку», откуда, по идее, можно было наблюдать все происходящее во дворе. Позиция показалась выгодной со всех сторон — сзади никто не подойдет, гараж упирался в стену, и в случае чего можно моментально сигануть на крышу, а оттуда…

Где-то раньше времени чирикнул воробей и тут же осекся, видимо, решив покемарить еще немного. На улице шелестели шинами проснувшиеся машины.

Они?!

Локтев заметил во въездной арке неясные силуэты двух машин, которые стояли, перегораживая проезд. Значит, их здесь как минимум может быть человек десять.

Плохо дело. За Казаченок следят? «А что, ее работа обязывает», — подумал Локтев. Но почему-то верить в это не хотелось.

Конечно, ему повезло, что удалось незамеченным сперва войти к ней в дом, а теперь и спуститься во двор. А дальше? Сейчас посветлеет и они начнут двор прочесывать. И первым делом, конечно, заглянут за гаражи.

Его чуткое ухо уловило тихий лязг вороненой стали. Не иначе, десантные «калаши». Ничего удивительного — табельное оружие, мать их… У самого в свое время был такой. Помнится, на деревянной накладке газоотводной трубки имелась глубокая царапина. От духовского кинжала. Да, еще и номер у этого автомата был приметный… Стоп, разом остановил полет воспоминаний Локтев. Стареешь, брат, становишься сентиментальным, если в такой напряженный момент…

Рядом послышались шаги. Кто-то кашлянул — почти над ухом. Локтев вжался в рифленую жесть «ракушки» и замер.

В проеме между кирпичной стеной и гаражом показался темный силуэт человека. Вот когда этот проклятый туман оказался полезен! Не будь его, этот фээсбэшник (а Локтев ни секунды не сомневался, что это именно он) сразу засек бы его.

Человек в проеме снова кашлянул, пошуршал одеждой, «дзикнул» «молнией» и тяжко вздохнул. Через секунду совсем рядом с Локтевым послышался журчащий звук.

О том, что судьба сделает ему такой подарок, Локтев и мечтать не мог.

Облегчавшийся, видимо, так и не догадался, что за тень кинулась на него из глубины темного проема. Собственно, размышлять у Локтева времени не осталось — железная рука ребром ладони ударила по шее… Человек так и упал в лужу с расстегнутой ширинкой.

Локтев осторожно переступил через тело, наклонился и, глядя в пространство двора, обыскал парня. Еле-еле справился с искушением забрать оружие. Нет, открывать стрельбу после такого удачного начала было бы верхом глупости. Но на поясе у лежащего он нащупал ножны со штык-ножом, полагающиеся в комплекте ко всякому «калашу», — значит, не ФСБ — спецназ или ОМОН, что-то в этом роде… Да какая сейчас разница?.. Расстегнул замок, вынул увесистый нож, машинально попробовал большим пальцем лезвие — острей не бывает. Парнишка, видимо, старательный попался.

Он плотно, всей ладонью обхватил рукоять и осторожно выглянул из своего укрытия. Нигде ничего. Локтев понимал, что тишина эта обманчива, а в запасе у него максимум несколько минут, до тех пор, пока не рассеется туман. Он завернул за гараж и, почти вдавившись в нештукатуреный кирпич стены, двинулся к выходу со двора.

Туман уже рассеивался. Вот в одном из оконных стекол верхнего этажа блеснуло солнце, видимо на миг выглянув из густых облаков. С улицы донеслись звуки проснувшегося города… Вот и арка. Локтев подкрался к машине и осторожно заглянул внутрь. Ну и дела! Единственный омоновец, даже без оружия, мирно дремал, облокотившись на руль. Во второй машине никого не было.

Ну и ладно, работы меньше. Локтев осторожно обогнул машину со спящие, подобрался ко второй, без лязга открыл дверцу. «Ну, работнички!» — снова удивился он. Ключ зажигания торчал из приборной панели. Самонадеянные омоновцы, видимо, рассчитывали, что машину их никто не посмеет тронуть. Что, в общем-то, было не лишено смысла, доехать на такой удастся разве только до ближайшего поста. Ну а нам дальше и не надо.

Забравшись на сиденье, Локтев положил непригодившийся нож на сиденье, повернул ключ зажигания, дернул рычаг и вдавил в пол педаль акселератора. Форсированный движок старенькой милицейской «пятерки» взвизгнул, пару раз кашлянул и исправно заурчал. Локтев резко взял вправо и умчался, краем глаза заметив ошарашенное лицо проснувшегося наконец водителя…

Если б он успел оглянуться во двор, то увидел бы омоновцев, со всех ног несущихся к своей машине.

«Так, — думал Локтев, — теперь куда-нибудь в переулок и избавиться от машины. А дальше пешком, дворами, подворотнями и поминай как звали!»

Как назло, подходящий переулок все не попадался. Мельком глянув в зеркало заднего вида, Локтев выделил взглядом из десятка утренних машин ту, в которой несколько минут назад, мирно храпел омоновец.

«Успели, значит… Молодцы», — машинально похвалил их Локтев. А что, в свое время за такую оперативность он, пожалуй, наградил бы своих ребят лишней увольнительной…

Увеличив расстояние между собой и преследователями еще метров на сто, Локтев, углядев промоину между впереди идущими машинами, мигом перестроился в крайний левый ряд, въехал на тротуар и затормозил в миллиметре от раскидистого тополя, украшавшего главную улицу города. Проходящий мимо старичок со свернутой газетой в кармане покрутил пальцем у виска, но, обратив внимание на внушительную надпись «ОМОН», красовавшуюся на дверце машины, счел за благо идти куда шел.

Локтев выскочил из машины и, не теряя времени, бросился прочь.

Главная улица выглядела компактно — и дома, и деревья. Локтев пробежал мимо мебельного салона с выставленными в витринах диванами, мимо занимавшего чуть ли не целый квартал административного здания.

В котельной Локтеву почему-то хотелось разбудить Бориса пинком под зад. Но тот не спал: соорудил некое подобие стола, собрал из остатков его съестных припасов завтрак и ждал. Обосновался, герой! Устроился на долговременный постой…

— Хорошо сидим! — Локтев с размаху плюхнулся в кресло, заботливо смастеренное Борисом из ящика и куска фанеры специально для него. Спинка со скрипом тут же отлетела. На мгновение Локтеву стало и смешно, и неловко — в конце концов, человек за правду пострадал, не за свои шкурные дела. Да и теперь старался. Ну и что? Боролся бы себе, раз уж такой борец за правду! Какого черта надо было Анастасию охмурять?! Знал же, гаденыш, что ему вся мэрская свора в затылок дышит!

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил парень.

— Похитили дочку… Так вот! Богомолов твой… — Локтев выматерился в семь этажей, чего давным-давно уже не делал даже про себя. — Ну ничего! Я его достану. Достану! Если надо — самого захомутаю. Он мне пропоет песню… — Скатал хлебный шарик и раздавил в лепешку, так что побелели костяшки пальцев. — Что молчишь?!

— Слушаю. Внимательно.

— Ты, значит, сам все разнюхал, сам документы раздобыл, сам собирался дать им ход, так? — Локтев яростно хлопнул ладонью по голенищу высокого армейского ботинка. — Так?!

— Не было у меня до сих пор документов! — Борис тоже начал заводиться. — По крайней мере, оригиналов не было! Только диск, и тот был да сплыл! А диск — еще не доказательство, но именно с его помощью и можно было легко собрать доказательства. А теперь?..

— А теперь ты ничего не помнишь?

— Номера договоров, даты, банковские счета?! Десятки и сотни цифр? Так только в кино бывает! В советском. «Щит и меч», мать его…

— Ладно, допустим. — Локтев крепко взял Бориса за, плечо, от чего тот поморщился, и сказал почти ласково: — Но ты все-таки сам ведь этот долбаный компромат собирал или нет?

Борис неприязненно дернулся, пытаясь высвободиться, но Локтев не разжал пальцев.

— На крайний случай есть человек, который может все. Практически все. Может достать некоторые документы в натуральном виде. Или даже освободить Анастасию просто так, без всякого торга компроматом! Но только мне он не нравится. А вам — так наверняка совсем не понравится…

— Настолько, что я лучше оставлю дочь в заложницах, чем обращусь к нему за помощью, да?! Ты соображаешь, Что несешь?! Сейчас не тот момент, чтобы разбрасываться союзниками, понятно тебе?! Что за человек? Чем он тебе несимпатичен, а мне — в особенности?

— Ну, во-первых, он чеченец…

6

Руслана Авторханова, известного под кличкой Ермолов, знал, похоже, весь город, кроме него, Локтева. После долгих телефонных переговоров со всякими шестерками Локтеву было предложено явиться к половине двенадцатого в казино «Третий Рим», о встрече на нейтральной территории даже и речи не шло. Но идти теперь на попятную не было уже никакой возможности. «Придется рискнуть, — вздохнул про себя Локтев. — Только с чеченцами без подствольника разговаривать — это же себя не уважать. Не понимают они по-другому ни хрена. И не факт, что нас в этом борделе менты не поджигают, еще спеленают иод белы рученьки, и тогда все — крышка, считай, приплыли… Ермолов — ну и кличка для чеченца! Надо же, с юмором человек, видно…»

Мусорную машину к зданию бывшего кинотеатра, где размещалось теперь казино «Третий Рим», а также ночной клуб, дискотека и ресторан, он подогнал на сто метров, ближе не получилось: со стороны улицы — платная стоянка, туда так просто на мусорке не сунешься, а со двора все подходы огорожены цепью — тоже не проедешь. Мотор Локтев не заглушил. Натянул робу, брезентовые рукавицы, кепку надвинул на глаза и с самым деловым видом перешагнул через цепь.

Дежуривший во дворе «бык» был в костюме и при галстуке. Скользнул взглядом по Локтеву, как по пустому месту, деловито потеребил рацию и принялся дальше нести службу.

Сам ты пустой приятель, хмыкнул про себя Локтев. И этот галстук… Только пенсне тебе не хватает… Он вдруг успокоился. Не то чтобы совсем, но вернулось привычное рабочее настроение. Этот бритоголовый придурок, точно сошедший с блатного конвейера, каким-то образом нейтрализовал всю его ярость, бессильное бешенство, охватившее его после исчезновения дочери и не дававшее спокойно думать и действовать сообразно обстоятельствам. Пропало желание задушить голыми руками первую же попавшуюся сволочь. Все, проехали. Это все-таки бой, а в бой надо идти со злобой, но без ярости. Спокойно. Иначе погибнешь сам и дело погубишь.

Бритоголовый отвернулся. Оп-па… Локтев подпрыгнул, ухватился за подоконник второго, вернее, полуторного этажа над черным входом. Брезентовые рукавицы заскользили по оцинкованному железу, но он удержался, подтянулся и заглянул в окно. В холле пусто, пол свежевымытый, еще не просох, следов нет. А вообще место для засады идеальное, будь он ментом, здесь бы и стерег добычу, только не поленился бы жалюзи опустить.

Спрыгнул. И вовремя — во двор как раз вползал армейский ЗИЛ-131 с крытым тентом кузовом. Грузовик, несмотря на сухую погоду, был заляпан грязью по самую крышу. Водитель, молодой совсем пацан, никак не мог вписаться в узкий проход между бетонным забором и мусоровозом. Охранник из. казино неожиданно пришел ему на помощь и гаркнул на Локтева:

— Эй, мужик! Какого хрена ты проход загородил?! Вали отсюда со своей колымагой! Быстро! — Видимо посчитав, что Локтев недостаточно споро исполняет приказание, он налился краской и заорал во весь голос: — Ты че?! Не всасываешь?! Бегом, я сказал!!!

На крик вышли еще двое мордоворотов, не обращая внимания на Локтева, разомкнули одну из секций цепи, поднатужившись, оттащили ее в сторону, чтобы грузовик, протиснувшийся наконец мимо мусоровоза, мог подъехать к самым дверям, и так же молча вернулись назад.

Из кузова ЗИЛа высыпали какие-то люди в национальных одеждах, может, эвенки, может, ненцы, может, еще кто, затараторили по-своему, споря неизвестно о чем. Может, о будущем гонораре. Наспорившись, они взялись разгружать народно-творческий инвентарь.

— Зачем было соваться?! — недовольно сказал Борис, когда Локтев вернулся в свою машину. — Засветились… Вон, смотрите! — Он ткнул пальцем в зеркало.

Настырный охранник подошел к кабине и забарабанил в дверцу.

— Ась? — Локтев поглубже надвинул кепку, опустил стекло и выставил ухо, приложив к нему ладонь. — Громче говори!

— Про-ва-ли-вай! — произнес по складам бритоголовый, зеленея от злости.

— А-а-а, так бы сразу и сказал! — Локтев отъехал на несколько шагов.

— Слагались! — раздосадованно вздохнул Борис. — Бросаем на фиг эту таратайку!

— Сиди, — коротко приказал Локтев.

Тоже мне, уличный командос. Сюда б вместо тебя двоих-троих моих ребят. Да хотя бы одного, самого завалящего… Локтев цыкнул зубом, наблюдая за удаляющимся жлобом… Да только кончились ребята…

— И панику прекрати. Ясно?! Этот обалдуй на тебя вообще ни разу не взглянул. А меня запомнил как глухого придурка в кепке. И все. Он нас друг от друга не отличит, если переоденемся.

— О! Это уже наши! — обрадовался Борис, снова кивая на зеркало. Похоже, нотации Локтева не задевали его самолюбия.

«Проглотил, значит, пилюлю… Стараешься произвести благоприятное впечатление на потенциального тестя? Ну ты даешь, парень!»

— Вижу, не слепой.

Во двор влетел эскорт из двух джипов-монстров — «тойота лэнд круизер», за ним иссиня-черный «БМВ», замыкали кавалькаду еще два огромных, как линкоры, джипа. Машины заполнили собой всю огороженную цепью площадку размером с хоккейное поле. Выскочила дюжина телохранителей, сплошь кавказцы. Ермолова Локтев не разглядел, его буквально внесли внутрь.

Борис усмехнулся.

— Десять минут до времени «Ч».

Через десять минут предупредительный чеченец ждал их около входа. Охранник был прежний, но, разумеется, Локтева без спецовки и кепки он не признал, кроме того, соблюдая субординацию, старался в их сторону не смотреть. Еще двое вежливых темноволосых людей профессионально «обшмонали» их при помощи металлоискателей и пропустили в зал.

Ермолов с абсолютно каменным, ничего не выражающим лицом наблюдал за репетицией народного ансамбля. С точки зрения Локтева, на кавказца он не слишком походил. Зато руки его ни на секунду не оставались в покое: правой кистью он мял левую, потом наоборот, сгибал и разгибал пальцы, выворачивая их чуть ли не наизнанку, как будто они были резиновыми. При этом Локтев обратил внимание, что на мизинце правой руки не хватало одной фаланги. «Не старый еще, пятидесяти нет, а суставы ни к черту, — подумал Локтев, исподволь рассматривая его самопроизвольные движения, — на юге их так не испортишь. Возможно, именно в здешних краях лес валил, прижился…»

— Это юраки, — сказал Ермолов о тех, кто был на сцене, не здороваясь и не глядя на собеседников. — Экзотика. В Москве больших денег стоит. Но вкладывать деньги никто из москвичей не хочет. А я вкладываю. — Он говорил без характерного акцента, но после каждого слова делал многозначительную паузу, как это принято у уважающих себя кавказцев, вот, пожалуй, единственная яркая национальная черта. — Все, что находится за пределами Кольцевой дороги в Москве, никого не интересует. Полстраны с голоду подыхает, а им плевать. Подумаешь, какие-то чукчи вырождаются! Подумаешь, язык родной скоро забудут! И у нас точно так же. Всем на все плевать! На себя плевать. На них, вон, тем более… Только мне не плевать! Я знаю, сколько традиции стоят. И почему русские в дерьме живут. И триста лет еще будут, если их за уши не вытащить. И сколько национальная культура стоит. Думаете, театр исключительно на бюджетные средства реставрируется?! Или, может, наш драгоценный мэр Чехова читал? «На деревню дедушке…» — вот весь его Чехов. А остальные отцы города и про дедушку не слыхали. До сих пор букварь не осилили. — И Ермолов довольно ухмыльнулся в густые усы.

Он прервал монолог и несколько минут молча слушал, закрыв глаза. Локтев в это время старательно вертел шеей, делая вид, что разминает затекшие позвонки, на самом деле изучая диспозицию: выходов из зала три. Два за сценой, один закрыт, но дверь двустворчатая, а заперта на обычный замок, двинешь как следует ногой — распахнется, другой вообще свободен. Оттуда по парадной лестнице на второй этаж, через холл и в окно, в которое заглядывал; через двор — в мусоровозку, только бы двигатель не Подвел — не заглох на холостых. Назад ближе: на черную лестницу и сразу в окно, но там трое архаровцев, и неизвестно еще сколько за дверью. Чеченцы в дальнем углу зала, осклабившись, беззвучно посмеивались, с презрительными усмешками взирая на сцену.

Или ему только кажется?.. Нет, мать их! Так и есть, ни черта ему не кажется!

На сцене народные мелодии закончились, пошла стилизованная под них попса. Ермолов вышел из оцепенения и повернулся к Борису, что в его представлении, несомненно, означало проявление определенного уважения к собеседнику и признание его статуса как человека, имеющего внутренние полномочия для ведения переговоров.

— Тебе документы нужны? Я достану тебе документы. Сегодня достану. Но как с ними быть — тебе решать. У меня совета не спрашивай.

— Я их возьму, — сказал Локтев, видя, что Борис медлит с ответом. — Так будет надежней.

Голова Ермолова медленно, как башня тяжелого танка, повернулась на сто восемьдесят градусов; теперь он смотрел строго назад, как будто голова его действительно, подобно башне танка, свободно проворачивалась в любую сторону. Локтеву сделалось немного не по себе.

— Это ваши дела, — он помолчал, — кто похитил твою дочь, не знаю. Возможно, и «гвардия» Богомолова. У него ее много. Личный ОМОН. Личная охрана. Просто так «гвардейцы». Ты звони. Если я что-нибудь узнаю, мой человек тебе передаст. — Он снова помолчал. — Ездишь на чем?

«А тебе, спрашивается, какое дело?!» — машинально подумал Локтев и сказал:

— Лесник пешком ходит.

— Пешком на парашу ходят. Я тебе доверенность на «лексус» сделаю. Менты тормозить не станут.

— Угу. Документы скоро будут?

Ермолов приподнял бровь.

— К вечеру.

— Вот и хорошо. А я посплю пока. Прямо в кресле и посплю.

Только он закрыл глаза и стал засыпать, как явился ему Большой Начальник, одетый в камуфляж и верхом на танке. Локтев с досады немедленно проснулся. Вот ведь приснится же такое!

Там, на войне, Большой Начальник тоже башней ворочал, точно танк. Пыжился, чуть не лопнул от спеси, как та лягушка, что хотела стать размером с вола. Думал, большие звезды станут ему в рот заглядывать. И заглядывали, стратеги доморощенные, заглядывали — им-то что, им под пули не лезть. «Координировать усилия» прилетел, вошь его задери! Все распинался: «Как вы могли допустить?! Чтобы представителя президента!! Взяли в заложники?!!» А его только ленивый не захватил бы. Сами по телевизору растрезвонили: «К нам едет ревизор! Инспектировать работу местных органов власти». Разве что маршрут не сообщили. Зато на местности обозначили! Расставили на дороге желторотых чижиков с автоматами через каждые десять метров. Детский сад. Надежная, вооруженная до зубов королевская охрана… Вот и сцапали представителя.

А освобождали его, беднягу, еще лучше. «Вопрос о деньгах не стоит. Три миллиона выкупа заплатим — в качестве отвлекающего маневра, а политические требования выполнять не будем!»

Конечно, каких-то три лимона баксов — пшик для казны, всего-навсего месячная зарплата всем, кто в Чечне воевал. Про позор на весь мир никто и не подумал, уже столько раз жидко обделались, Чего стесняться, спрашивается?! Ну а когда такой гениальный отвлекающий маневр задумали, можно и операцию провести нахрапом — без разведки и агентурных данных.

«Смотрите, как чеченцы действуют, мать их! — кричал Большой Начальник. — Нахально действуют! А вы — спецназ сраный, разведданные вам подавай!..»

А большие звезды все в рот ему глядели. А он, Локтев, не заглядывал. И что толку? Сказать-то все равно ничего не дали. По чину не положено, у него, Локтева, голова не для того, чтобы думать, — чтоб героически сложить.

«Вперед, за Родину, в смысле — освобождать заложника, обезвреживать террористов!» — и прямо на засаду. То есть сначала на бандгруппу, которая представителя президента удерживала, они вышли без приключений. Обложили по всем правилам. Одна только проблема — заложник давно уже холодный, хотя с чего бы? Три миллиона-то уплачены, все пока вроде по-ихнему выходит. Но сдаваться не желают. Ну и не надо: покрошили всех по-быстрому, забрали мертвого заложника — и домой. А на обратном пути уже засада. Она почему-то без агентурных данных, нахально как раз в том самом месте, где свои должны ждать! И не кое-как, не наспех устроена — на совесть, не меньше суток окапывались и маскировались. И всех ребят… Такие вот чудеса на виражах…

Локтев все-таки смог отогнать от себя мысли о той, другой жизни, о войне. Но поспать по-человечески не вышло. Постоянно снилось одно и то же: Анастасия возвращается в сторожку и ее похищают теперь уже и оттуда. Маленькие зеленые человечки. Они же — «гвардейцы» Богомолова…

Документы — серьезный компромат на мэра, пухлый конверт — привезли в начале шестого. К этому моменту Локтев совсем извелся. Не посмотрев бумаги, сунул за пазуху и бегом рванул на стоянку, к обещанному белому «Лексусу RХ-ЗОО». Борис увязался следом, но Локтев остановил его:

— Не надо. Мы оба в розыске, давай уж лучше порознь. Если будет надобность, тогда свяжемся через этого твоего Ермолова.

7

По городу машина шла так, что он не чувствовал дороги, это был какой-то крейсерский ход. За пределами «асфальтовых джунглей», конечно, все стало иначе.

До недавнего времени у Локтева был большой перерыв в вождении машин, но все вернулось довольно быстро. Когда он служил в ГРУ… Хм… Сейчас вдруг подумалось, что, когда он служил в армии, точнее, в разведке, он всегда применял слово «работа» и только потом уже, когда стал сугубо штатским человеком, стал думать про себя — служил. Так вот, когда он еще был армейским разведчиком, водить, конечно, приходилось всякие-разные транспортные средства, и даже сколько-то там контрольных часов на вертолете Локтев в свое время налетал… А машина, которую дал чеченец, была, конечно, потрясная. Если сейчас пневматической подвеской может похвастаться едва ли не каждая современная машина, то система адаптивного освещения дороги, которая была у «Лексуса RХ-ЗОО», кажется, была совершенным ноу-хау. Локтев, когда сообразил, что автомобиль сам эффективно управляет фарами, обрадовался как ребенок, забыв даже на какой-то миг свои треволнения и даже то, что машина эта — не его, отдать же нужно, желательно в целости и сохранности. В лесу, конечно, вообще цены ей не было. Эта техническая штучка-дрючка обеспечивала безопасное движение в темное время суток. Вообще снабженный трехлитровым двигателем и пятиступенчатой коробкой передач, «лексус» практически все делал сам. А Локтев просто сидел, как космонавт, и вглядывался в ночь.

Локтев остановил машину у съезда с шоссе на просеку. Километров десять до сторожки. На западе небо еще багровело, но здесь, под соснами, было уже совсем темно. Отыскав в бардачке фонарик, осмотрел дорогу. На влажной хвое четко отпечатались следы как минимум трех автомобилей. Кто-то проехал к сторожке, и проехал совсем недавно.

Он вернулся к «лексусу» и пару минут просидел в раздумье. По-хорошему, надо разворачиваться и уезжать от греха подальше. В лучшем случае это туристы. Или браконьеры, причем, понятное дело, не из местных, залетные: местные объехали бы его жилище десятой дорогой. Но вероятнее всего, ни те ни другие, а фээсбэшники, решившие устроить ему засаду.

И все-таки шестое чувство твердило, что Настюха там. Может, сбежала, а может, эти субчики нарочно дали ей сбежать и теперь на нее, как на живца, ловят его.

Локтев достал из-под сиденья винтовку, пересчитал запасные патроны — мало. Хорошо бы пришлось стрелять только по колесам. А лучше, конечно, вообще обойтись. Не включая фар, он медленно и почти бесшумно покатил по просеке.

Темнота сгущалась по мере того, как он углублялся в лес. Среди привычных глазу лиственных деревьев — вязов, лимонников, тисов — мелькнула зеркально-черная поверхность озера. Он заглушил мотор, закатил машину поглубже в кусты и забросал ветками. Последние метров пятьсот проделал уже бегом, широким кругом огибая дом с тыла.

В сторожке горел свет. За занавешенным окном мелькнула женская фигура. Анастасия? Толком разглядеть не успел. Но кто это еще может быть? Точно Настя — из окна едва слышно мяукал ее дурацкий «Мумий Тролль». Прямо у крыльца — белая «шестерка». Угнала, что ли? Ничего, вернем за вознаграждение.

Локтев старался охватить взглядом мельчайшие детали окружающего леса. А вот и остальные ночные гости — из малинника, у въезда на поляну, торчит задний бампер «Мазды-929», блестящий в лунном свете. На другом конце поляны — второй такой же. Блокировали просеку в обоих направлениях — молодцы, крутые ребята. Интересно, сколько их, крутых ребят? Спецназовцы? Не похоже, слишком топорно, даже машины толком спрятать не сумели. И правильно, что не спецназовцы, он ведь мог тут еще неделю не появиться или месяц. Зачем людей от дела отрывать?

Локтев подобрался поближе и заглянул внутрь неприятельской машины. Водитель дымил в кулачок, глядя на дорогу, на заднем сиденье спали двое с автоматами на коленях. Локтев пожалел, что не додумался прокопать из погреба подземный ход, как все было бы просто — пролез, забрал дочь и вылез. Никакой тебе войны.

Когда Локтев с винтовкой наперевес словно вырос прямо перед глазами водилы — любителя покурить, у того заметно округлились глаза и резко отвисла челюсть. Лесник приложил палец к губам и жестом приказал передать ему в окошко пистолет и ключ от зажигания. Водила согласно затряс головой, медленно и осторожно, чтобы не потревожить неловким движением спящих коллег, потянулся к наплечной кобуре, медленно двумя пальцами достал пистолет.

И вдруг высадил пол-обоймы прямо в лобовое стекло.

— Не сложилось, однако, — фыркнул Локтев, кубарем откатываясь в кусты. А ведь когда-то восьмерых вязал в одиночку.

Грохот выстрелов, естественно, разбудил всех. Фээсбэшники (Локтев больше не сомневался, что это именно фээсбэшники) повыскакивали из машин и взялись палить из автоматов во все стороны. Бесцельно и бестолково. Естественно, себя при этом обнаружили. При желании Локтев мог снять их всех по очереди без всякого труда, но желания не было. И так неприятностей хватает. Вопрос в другом: как достать теперь Наспоху, не подставив под пули?

Нет, ну, крутой парень попался, досадовал Локтев. Ас. А как челюсть отпадала! Как будто штаны уже мокрые.

Фээсбэшники, как дети малые, разбрелись по поляне, шаря фонариками по траве и деревьям и изредка постреливая для острастки.

— Кто здесь?! — испуганный крик раздался со стороны сторожки.

Локтев увидел фигуру женщины, стоящей в освещенном дверном проеме. Это была не Анастасия. Татьяна? Она. Вот идиотка! Ей-то что здесь нужно?

Локтев выстрелил в воздух. Все фээсбэшники как по команде развернули фонари в его сторону. А он уже несся, как раненый зверь, колотя прикладом по стволам и ломая ветки. Подальше в лес, подальше от избушки.

Сработало. Обе машины рванули параллельным курсом по просеке, трое или четверо орлов метнулись за ним пешком. Несколько пуль просвистело совсем рядом. Вырванный выстрелом кусок коры больно резанул по шее. Липко потекло за шиворот.

— Локтев! Сдавайтесь! Сопротивление бесполезно!

— Щас, все брошу, — буркнул Локтев, ловко взбираясь на раскидистый, очень удобный для лазанья дуб.

Преследователи прошли под ним, не заметив. Вверх они даже не смотрели, глядели под ноги — может, искали его следы, а может, боялись ноги переломать, зацепившись за корень или корягу. Переждав пару минут, Локтев спустился и уже бесшумно, бегом вернулся к избушке.

Татьяна Казаченок стояла у крыльца, ожидая неизвестно чего. Наверное, когда вернутся фээсбэшники и пристрелят ее к чертовой бабушке. Локтев заглянул в дом, Анастасии все-таки не было. Магнитофон вполголоса завидовал какой-то невесте, которой сильно в чем-то повезло.

Он влез на водительское место в «шестерку» и скомандовал:

— Поехали отсюда.

— А кто это стрелял? — до безумия медленно Татьяна подбирала юбку, усаживалась, расправляла ремень безопасности.

— Браконьеры! — не дожидаясь, пока она захлопнет дверцу, Локтев нажал на газ, выворачивая руль влево.

И в этот самый момент сзади полоснула автоматная очередь. Звука лопнувшей шины Локтев не услышал, но машину резко повело вправо. Мимо выезда на просеку он проскочил, а повторить маневр не было ни времени, ни возможности. Он с трудом уклонился от летевших навстречу толстых сосновых стволов. «Шестерка» запрыгала по крутой колдобистой тропе к озеру. Сзади продолжали палить. То ли преследователи быстро вернулись, то ли оставили одного орла у сторожки, а он его не заметил. Стареешь, Локтев…

— Ой, мы горим! — Таня судорожно вцепилась ему в руку. — Сейчас все взорвется!

Локтев видел в зеркале язычки пламени, лизавшие крышку багажника, и видел фигуру с автоматом, одиноко торчащую на удобном для выстрела расстоянии, но сделать ничего не мог. Разогнавшаяся под уклон машина не слушалась тормозов, а кошачья хватка Татьяны мешала рулить.

На приличной скорости они проскочили Настин пляж, и левыми колесами «шестерка» въехала на «трамплин». Пронесясь на двух еще метров десять, они, подняв целый фонтан брызг, кувыркнулись в воду. Локтев впечатался затылком в потолок, чуть не сломав шею. Дверь заклинило, вода через окно заливала кабину. Под вопль Татьяны он отключился.

«А застрелиться ведь было бы намного приятнее. И надежнее…»

Очнулся Локтев от того, что кто-то бесцеремонно размахивал его же руками. Прямо над головой висела луна, а чуть ниже лицо Татьяны. Попытался вдохнуть и тут же зашелся кашлем. Пахнущая тиной и прелью вода, казалось, заполнила не только желудок, но и легкие, и даже вены. Перевалился на живот и долго отплевывался. Странно, очень хотелось пить.

Отдышавшись, он осторожно покачал головой — шея цела, даже мышцы не потянул, и затылок не болит. Зато сильно саднит макушку. Локтев провел рукой по волосам, их, кажется, поубавилось.

— А что же мне, за ногу тебя тащить? — усмехнулась Таня, наблюдавшая за его манипуляциями.

— Что ты вообще там делала? — хрипло поинтересовался лесник. Они, абсолютно мокрые, сидели на противоположном берегу озера. Значит, Таня вытащила его из машины, а потом буксировала по воде добрых метров триста. Короче говоря, она его спасла, но просто сказать «спасибо» почему-то язык не поворачивался.

— Где — там?

Локтев стал перечислять:

— Одна, ночью, в лесу, в доме малознакомого мужчины?

— Я приехала потому, что… хотела сказать, что верю тебе. Я больше не работаю на Богомолова и вообще не желаю иметь с ним ничего общего.

— И ради того, чтобы это сказать, ты ночью прикатила в такую даль? — продолжал наседать Локтев. Но не потому, что заподозрил ее в сотрудничестве с устроившими засаду, а скорее, чтобы скрыть неловкость — ох, стареешь, Локтев… Фээсбэшники тебя «сделали», потом женщина спасла, хотя полагалось бы наоборот. Что дальше? Улицу с помощью тимуровцев переходить будешь?

— Если бы у тебя был телефон, я бы, наверное, позвонила! — вдруг обиделась Таня, но тут же мгновенно оттаяла: — Ты, конечно, можешь обвинить меня в том, что исчезла Анастасия, ты можешь думать, что я…

— Ты что-то о ней знаешь? — прервал Локтев.

— Ничего я не знаю, — отрицательно замотала головой Таня. — Но теперь я почти не сомневаюсь, что ее забрали люди мэра. Кому еще это было нужно? Конечно, это Богомолов, теперь он будет на тебя давить…

— А кто включил магнитофон?

— Что? — не поняла Таня.

— Магнитофон. Ну, этот «Мумий…»

— Я же и включила. Я приехала, никого нет. Думаю, подожду немного. А у тебя же ни газет, ни радио, ни телевизора. Потом решила, что ждать бесполезно, написала записку, вот… — Она достала из кармана юбки размокший клочок бумаги, который при попытке его распрямить просто расползся в руках. — Слушай, — очень непосредственно удивилась она, — мы, оказывается, на «ты», я даже не заметила!

— Считай, искупались на брудершафт, — усмехнулся Локтев и тут же спохватился: — Черт! — Он выдернул из-за пазухи конверт с компроматом.

Поздно. Промокло все. Чернила расплылись, печати превратились в огромные бесформенные кляксы, разобрать можно было, наверное, десятую часть текста, не более.

Сплюнув с досады, он вскочил на ноги:

— Пошли отсюда.

Она послушно последовала за ним. За час с небольшим обошли озеро, даже согрелись. Засаду наверняка сняли, но Локтев решил не рисковать и к избушке не приблизился, сразу направился к ермоловскому «лексусу». Тот благополучно дожидался в кустах. Вырулили на дорогу, оставалось решить, куда же ехать. К Татьяне нельзя, к Ермолову без крайней нужды возвращаться тоже не хотелось. Что делать?

— Поехали к Ревазу, — словно прочитав его мысли, предложила Таня. — Он обязательно поможет, и главное — нам ему ничего не придется объяснять.

Пока ехали, Таня успела рассказать, что Реваз Чебанадзе — главный режиссер Белоярского театра драмы, живет один в просторной трехкомнатной квартире, где редко бывают гости, несмотря на, казалось бы, богемный образ жизни хозяина, что он очень хороший, понимающий человек и ее давний друг. «Друг» было сказано в некотором смущении и после неловкой паузы заменено на «теперь просто друг».

«Просто друг» оказался действительно человеком в высшей степени понимающим. Впустив незваных гостей в три часа ночи, он не завалился спать дальше, а быстренько умылся, сварил кофе и даже наскоро приготовил горячие бутерброды с сыром, ветчиной и помидорами. Для «просто друга» Чебанадзе (по меркам Локтева) был несколько странноват, был он маленький, тучный, лысоватый, невероятно подвижный и с постоянно удивленным лицом. Пожалуй, самым замечательным в нем было то, что, за исключением своего необыкновенного радушия, он совершенно не походил на кавказца и говорил без малейшего акцента. Впрочем, вот ведь и Ермолов больше смахивал на сибиряка.

Пока Локтев принимал душ, Таня, видимо, кое-что все же объяснила, потому что Реваз тут же усадил лесника перед огромным зеркалом, включил побольше света и, разложив на приставном столике ножницы, бритвы и всякие там лаки-краски, пообещал:

— Через час ты сам себя узнавать перестанешь.

Шевелюра укоротилась до ежика. Широкие, вразлет, брови с помощью клея и каких-то накладок срослись над переносицей. Потом Локтев превратился из седоватого брюнета в рыжеватого шатена. И в завершение Чебанадзе выдал ему две фиксы под золото на оба верхних клыка и большие очки без диоптрий, левая дужка которых была в лучших советских традициях перехвачена синей изолентой.

Локтев действительно перестал себя узнавать. Из зеркала на него смотрел незнакомый нагловатый мужик. Из недр кладовки Реваз достал вполне приличные и, главное, подходящие по размеру джинсы, водолазку и кожанку. Вручая все это Локтеву, он сокрушенно вздохнул:

— Когда-то и я был стройным, высоким блондином, как Ален Делон… — но тут же, зычно расхохотавшись, потащил лесника на кухню. — Пойдем, пропустим по маленькой.

Татьяна, измотанная ночными приключениями, заснула прямо в кресле, а Локтев с Чебанадзе до утра баловались старым добрым «самтрестовским» коньячком под светскую беседу ни о чем. Пил в основном Реваз, Локтев, сразу извинившись, влил в себя только две рюмки — первую и последнюю. Только утром Реваз сказал, что, если Локтеву это нужно, он может устроить его рабочим в свой театр, который заканчивают реставрировать. А жить Локтев сможет в общежитии, где разместилась добрая половина строителей, так как большинство из них не местные, а гастарбайтеры со всего огромного Белоярского края.

Олег Богомолов лежал без сна в темной спальне. Впереди была целая ночь. Олегу очень хотелось уснуть, но сон улетучился. Он так рано лег сегодня, что его мать даже испугалась: уж не заболел ли? Целых полчаса ушло на то, чтобы Нина Викторовна отстала от него со своими градусниками и таблетками аспирина. Все-таки фраза «У меня болит голова» — безупречный аргумент на все случаи жизни.

Он упал в постель и постарался побыстрее отключиться, чтобы не прокручивать в сотый раз в голове вопросов, где может быть Анастасия.

Он сразу почувствовал, что дело плохо. Но понять ничего не успел. Он ей надоел? Но почему тогда даже ее отец не знает, где она сейчас? С тех пор как ему позвонила пресс-секретарь отца, у него на душе скребли кошки довольно крупных размеров.

— Разве Настя не в Лесничестве? — спросил он.

— К сожалению, нет. — Кажется, Татьяна Казаченок была всерьез расстроена, пожалуй, он никогда не слышал у нее подобного голоса. — Так вышло, что последние несколько дней она жила у меня и вдруг пропала. Вот я и подумала… Значит, ты ее не видел?

— А почему, собственно, она жила у вас? Разве вы знакомы?

— Долгая история, — буркнула Таня. — И поверь, на редкость неприятная. Но если она вдруг объявится, сообщи мне, ладно? Ее отец очень волнуется. И еще, пожалуйста, не говори никому о нашем разговоре. Вообще никому.

После этого разговора у Олега была только одна мысль: у Анастасии — новый парень. И она с ним уехала. Конечно! Тогда все становилось окончательно понятным. И ее странные слова тогда, в лесу, и то, что она не хотела, чтобы он ехал с ней к отцу. Олег промучился от ревности два дня, пока не понял, что тут что-то не то. Да, у Анастасии вполне мог появится другой, но, насколько Олег ее успел изучить, она была очень привязана к отцу и никогда бы не уехала, не предупредив его. Значит, все-таки с ней что-то случилось?

Олег не выдержал и поехал к Татьяне Казаченок, но не смог вытрясти из нее ничего путного. Она была с ним непривычно холодна. А вскоре, по словам отца, устроила ему скандал на пустом месте и… ушла с работы. Вот и отец молчал, Таня молчала, Анастасия так и не появлялась. Кроме того, теперь еще и отец Анастасии был объявлен в розыск?!

Олег подумал, что не заснет сегодня вовсе. Он рывком скинул простыню и сел. Может быть, съездить в ночной клуб и попробовать поговорить с Кем-то из подруг Насти? За эти несколько дней он обзвонил все пансионаты, базы отдыха и санатории. Нигде Анастасии не было. В общежитии не появлялась вовсе. Не уплыла же она вверх по Енисею, в конце концов!

До клуба «Бармалей», в котором они когда-то познакомились, Олег добрался быстро. И на входе сразу же столкнулся с Аней, подругой Анастасии.

— О, какие люди! — кокетливо улыбнулась она. — Ты один?

— Ага, — Олег обрадовался, увидев ее. — Ты Анастасию не видела?

— А разве она не у отца? — удивилась девушка. — Странно. Между прочим, ты не первый такой красавец.

— В каком смысле?

— А в том, что тут в общаге еще один странный хмырь ее искал уже.

Так! Час от часу не легче.

— Староватый, между прочим, — вскользь упомянула Аня, и, понятное дело, настроения это Олегу не добавило. — Так, значит, ты один, да? — как ни в чем не бывало заметила Настина подруга. — Может, составишь девушке компанию?

— Извини… я тороплюсь.

— В такое время? — Она вытаращила глаза.

Часть четвертая О ТРУДОГОЛИКАХ

1

— Ладно, вы эту премьеру на всю оставшуюся жизнь запомните…

Локтев с остервенением приколачивал к потолку театральной ложи кусок красного бархата и бурчал себе под нос:

— Премьера та еще будет. Всем премьерам премьера…

Стук молотка сдавленным эхом разносился по пустому залу, заглушая реплики актеров, — шла генеральная репетиция.

Прикрытие, которое организовал Локтеву Чебанадзе, было как нельзя более удачным. Скоростное завершение реставрации театра было объявлено чуть ли не стройкой краевого значения. И естественно, за ходом работ регулярно приезжали понаблюдать самые разные городские и областные начальники, опять же представители всяких культурных фондов, меценаты, потенциальные меценаты, просто местные знаменитости — дня не проходило, чтобы не нагрянули пять-шесть делегаций. Бродили, рассматривали, щупали, беседовали за жизнь с рабочими, всем, конечно, мешали и чудовищно тормозили процесс. Но Локтеву это было на руку — он этих гавриков наблюдал, изучал, как клопов под микроскопом. Как они корчили из себя «отцов народа», радетелей за искусство и эстетическое воспитание. Восемь лет этот театр лежал в руинах, никому дела не было, а тут вдруг сообразили, что негоже упустить, такую возможность показать себя с одной стороны как бы крепкими хозяйственниками, а с другой — опять же спасителями душ народных. Если бы какой-нибудь храм реставрировался, было вообще гениально, но за неимением подходящего разваленного храма и театр, в конце концов, сойдет.

А буквально вчера Локтеву просто повезло. Одного из сильных мира сего он прижал в темном углу, когда тот без охраны и референтов слонялся по закоулкам сцены. И имел Локтев с ним короткую, но очень результативную беседу. Все эти сильные, известное дело, сильны, пока за ними армия телохранителей, а когда один на один, да еще с отчаянным человеком, тут вся их сила и кончается. Локтев даже особенно не давил, разговор сам собой получился. И разговор вышел об Анастасии и мэрской мафии. Всех, кто ему за Настю ответит, Локтев, конечно, не узнал, зато точно определился с теми, кто к делу непричастен и кого можно оставить пока в покое.

На сцене тощая тетка с плюшевой собакой на поводке, пытаясь перекричать молоток, горделиво рассказывала:

— Моя собака и орехи кушает.

— Вы подумайте! — тоже на пару децибелов громче, чем полагалось по пьесе, ответствовал ей партнер.

— Заждались мы! — проорала девушка в костюме горничной и, вдруг швырнув в партер шляпу, которую только что с кого-то сняла, плюхнулась в кресло: — Нет, я решительно отказываюсь играть в такой обстановке! У меня голова раскалывается, я вываливаюсь из образа!

— Или мы ремонтируем, или мы репетируем! — гневным фальцетом поддержал тип, которому рассказывали про собачку.

— Перерыв пятнадцать минут, — объявил Чебанадзе и перелез через барьер к Локтеву (главная ложа театра располагалась слева от сцены примерно на уровне третьего-пятого рядов партера). — Выпить хочешь?

— Ничего я не хочу, — отмахнулся Локтев, забивая последний гвоздь. Он придирчиво оглядел сделанную работу: нормально получилось, потолок себе и потолок — обыкновенный. Нет, даже не обыкновенный, а классный — вполне соответствующий тому, над кем ему предстоит нависать. — Готово. Только мусор выгрести, и можно хоть президента сюда сажать.

— Давай все-таки накатим по маленькой, — главреж извлек из кармана фляжку и, не касаясь губами горлышка, плеснул в рот глоток коньяка. — Ты, главное, не отчаивайся..

— Угу, — Локтев тоже глотнул и взялся собирать инструменты.

— Ты не угукай, не угукай! — Чебанадзе закурил, неловко пульнув спичку на кучу опилок. — Я же вижу, ты на последнем пределе. Возьми себя в руки, мужик ты или не мужик, ну?

— Угу.

— Опять «угу»! Ты на меня посмотри, смотришь? И остальные смотрят. И что видят? Видят творца в пароксизме вдохновения. — Главреж, уже не предлагая Локтеву, снова приложился к фляжке. — Нет, конечно, Чехов был гениальный писатель. Ты вообще в курсе, что это он придумал: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», и что «Волга впадает в Каспийское море», и даже про то, что в Греции все есть, — это тоже Чехов? И театр у нас, конечно, имени его, но знаешь, с каким удовольствием я поставил бы сейчас «Макбета» и задвинул бы этот «Вишневый сад», гори он огнем?!

— Сгорит, — Локтев затоптал задымившиеся опилки. — В этом — можешь не сомневаться. Все дерево рано или поздно сгорает. Или придут пожарники и вырубят.

— Но, старик, Шекспир, увы, не был в Белоярске, понимаешь! Не догадался посетить. А Чехов посетил. На нашу задницу. Может, это он и не со зла. Может, он и не набивался в местные идолы, но мне-то от этого не легче. Я, может, рожден для «Макбета»! Я, может, согласен умереть вместе с каждым из персонажей по очереди. А эти эстеты в городской администрации, эти, мать их за ногу, поклонники Мельпомены, знаешь, что они мне сказали? Сказали, что Чехов нашему народу ближе и родней какого-то там Шекспира, а жизнь у нас и без того трагедия, от которой хоть в театре надо бы отдыхать. Что мне после этого надо было сделать? Застрелиться? Или их всех перестрелять? Но я стиснул зубы и в сто первый раз ставлю Чехова…

Пятнадцать минут давно истекло, актеры слонялись по сцене, поглядывая на главрежа, который уже прикончил коньяк и сидел с совершенно рассеянной физиономией, очевидно соображая, к чему он завел этот страстный монолог.

— Да, вот, конечно, — наконец вспомнив, он рывком поднялся и, сложив руки рупором, заорал во всю глотку: — Все по местам! Продолжаем! — И, уже перелезая обратно в зал, резюмировал: — Найдешь ты свою Настюху, не сомневайся! И гадов, которые ее забрали, тоже достанешь.

— Гадов — обязательно, — буркнул Локтев, осторожно щелкнув скрытым под красным бархатом маленьким тумблером…

2

Памятуя о том, что говорила о профессиональных достоинствах Реваза Чебанадзе Валя Карандышева, Гордеев решил сходить-таки на долгожданную премьеру. Классика в провинции, как всегда, оказалась популярной. Билет он смог купить с немалым трудом, переплатив вдвое, да и то лишь на галерку.

Зал действительно оказался набит до отказа, что в общем-то было объяснимо: восемь лет в городе ждали открытия нового старого театра. Партер, по физиономическим наблюдениям Гордеева, оккупировали сплошь местные шишки со свитами, «новые русские» с женами, их телохранители с их любовницами и так далее.

Первое действие Гордеев еще кое-как высидел, в основном благодаря тому, что изучал белоярский бомонд. Задник слегка покачивался, а вместе с ним — поле, старая, покривившаяся, давно заброшенная часовенка, колодец возле нее и дорога в усадьбу Гаева. Халтурно, конечно, закрепили, но так нарисованный пейзаж выглядел даже натуральней. Ряд телеграфных столбов и большой, город далеко-далеко на горизонте как будто таяли в горячем закатном мареве.

Гордееву вдруг подымалось: подобным образом вполне мог выглядеть Шанхай или Харбин лет семьдесят назад, когда туда смылся легендарный командарм Чебанадзе. Да, именно так ведь все и было. Согласно многочисленным документальным свидетельствам, Чебанадзе погиб в пучине тридцать седьмого года. Однако на самом деле он бежал из СССР, бросив собственную семью и армию, но прихватив… золотой запас Колчака.

Сталин, потрясённый таким беспримерным нахальством и предательством, приказал не трогать его семью. От нее не было никакой угрозы, в отличие от родственников и детей других репрессированных героев революции и Гражданской войны семья Чебанадзе не испытывала к лучшему другу физкультурников никаких враждебных чувств. Просто не за что было — им лично Иосиф Виссарионович ничего плохого не сделал. Или просто не успел. Ну а уж потом, задним числом командарма 2-го ранга превратили во «врага народа», которым он с точки зрения морали 30-х годов и являлся — «китайским шпионом».

О том, что кто-то из главных противников белого адмирала, не то Чебанадзе, не то кто-то другой, сумел найти пресловутое золото Колчака, слухи ходили еще в 20-е годы, но слухи слухами и остались, не трансформировавшись даже в легенды. Совсем иные легенды овевали этого соратника Чапаева и Фрунзе — хитрого сына гор, отважного джигита, талантливого военачальника, в общем, настоящего сибиряка. Собственно, всегда неясным оставалось, были ли у Колчака те несметные богатства, которые ему приписывала историческая молва.

Но в конце XX века один молодой историк смог выяснить, что в бронепоезде Колчака действительно был «золотой» вагон. Суть, однако, заключалась в том, что он не был набит золотом, а сам по себе был золотым, его многочисленные внутренние металлические составляющие просто были отлиты из золота и либо покрашены, либо закрыты деревом и текстилем. Удивительная эта работа была сделана во Владивостоке братьями Ядрышниковыми, выдающимися мастерами художественного литья. Младший из братьев, который дожил до 1937 года и был благополучно расстрелян как «японский шпион», оставил мемуары, в которых упоминал, что в 1919 году они с братом несколько месяцев были заняты на редкость нестандартной работой, которую выполняли в условиях повышенной секретности, причем так и не узнав, на кого именно работали, на белых или на красных, а может, скажем, на зеленых — маленьких таких человечков. По стечению обстоятельств, уникальная книжка эта попала в руки молодому историку Ревазу Чебанадзе, который, сопоставив даты с передвижениями Колчака, пришел к однозначному выводу: золото у него было, и было оно — на колесах, несколько тонн золота, а может, и несколько десятков тонн — такой вот нахальный получился тайник. Колчак повсюду возил его за собой, вплоть до самого мятежа. А дальше оно попало в руки Чебанадзе, который сумел сохранить золотой вагон в первозданном виде. В многочисленных воспоминаниях о командарме Чебанадзе можно неоднократно встретить упоминание о том, что «победитель Колчака», как иной раз его называли, много лет потом использовал поезд адмирала для своих служебных надобностей. Пока не уехал на нем сначала в Китай, а потом, вероятно, во Внутреннюю Монголию. Чебанадзе роднил с Колчаком интерес к Востоку. Подчиненные командарма вспоминали, что он всегда внимательно следил за тем, что происходило в Китае. Когда в 1931 году Япония захватила Маньчжурию и создала на ее территории государство Маньчжоу-Го, Чебанадзе оживился необычайно и послал Сталину несколько рапортов с просьбой отправить его в Китай военным советником. Однако он был слишком известной и колоритной фигурой, чтобы такое могло случиться на самом деле. И вот когда в 1937-м Япония начала уже открытую войну за захват всего Китая, Чебанадзе на своем бронепоезде отправился с инспекционной поездкой к южным границам. О том, как именно и с кем он пересек границу, до сих пор ничего не известно. Да и вообще после 1941 года следы его теряются. По разным сведениям он то ли вступил в Квантунскую армию, то, ли сделал пластическую операцию и переехал в Австралию. Сегодня это уже не имело никакого значения. Как, к сожалению, для Гордеева не имели практического смысла и удивительные исторические открытия Чебанадзе-внука. Сегодня ясно было только одно: в Чупринином Закуте колчаковского золота действительно нет и причиной тому, что происходит в городе, нечто другое, совсем-совсем другое…

На сцене Лопахин запальчиво доказывал:

— Знаете, я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера, ну, у меня постоянно деньги, свои и чужие, и я вижу, какие кругом люди…

Гордеев усмехнулся: интересно, а что бы сделал театральный гений Реваз Чебанадзе, если бы каким-то удивительным образом унаследовал дедушкины (колчаковские? государственные?) миллионы? Театральный режиссер не производил впечатления слишком уж практичного человека.

Началось второе действие.

На сцене поставили новую выгородку. На больших камнях, когда-то бывших, очевидно, могильными плитами, и старой скамье расположились Лопахин, Любовь Андреевна, Гаев, Аня, Варя и Трофимов.

— Надо только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало честных, порядочных людей, — развивал свою нехитрую мысль Лопахин. — Иной раз, когда не спится, я думаю: «Господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами…»

Любовь Андреевна вяло отмахнулась:

— Вам понадобились великаны… Они только в сказках хороши, а так они пугают.

«Маразм, — подумал Гордеев. — Ненавижу провинциальный театр. Какого хрена я сюда приперся?!»

Гаев, тем временем, прокомментировал:

— Солнце село, господа.

— Да, — вздохнул в ответ вечный студент Петр Трофимов.

Прямо над мэрской ложей включился прожектор, символизирующий взошедшую луну. Для луны, даже полной, было, пожалуй, ярковато, зато разглядеть внутренность ложи стало совершенно невозможно.

Актеры молчали — задумались. Тишина установилась в зале, публика не переговаривалась, не кашляла, не шелестела бумажками. Что-то тихо бормотал Фирс. За противоположной кулисой техник дергал гитарную струну. Но (причуды местной акустики!) казалось, что звук шел сверху, с неба.

Вздрогнула Любовь Андреевна:

— Это что?

— Не знаю, — ответил Лопахин. — Где-нибудь далеко в шахтах сорвалась бадья. Но где-нибудь очень далеко.

— А может быть, птица какая-нибудь… — предположил Гаев, — вроде цапли.

Любовь Андреевна снова вздрогнула:

— Неприятно почему-то.

— Перед несчастьем тоже было, — скрипуче и многозначительно заметил старик Фирс, — и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.

— Перед каким несчастьем? — поинтересовался Гаев.

На этом месте Гордеев поднялся и стал тихонько пробираться к выходу. На него зашикали. Он лениво отмахнулся. Все-таки бедная Валечка Карандышева была не права. Если этот сибирский грузин и гениален, то умело это скрывает. Вместе со своими актерами.

3

Безотказный Чебанадзе устроил так, что Локтева из плотников переквалифицировали в рабочие сцены. В перерывах тот перетаскивал декорации, во время действия дежурил у огнетушителя за третьей кулисой, а заодно мог спокойно спектакль посмотреть. Правда, актеров видел в основном со спины, зато слышно было отменно.

Здесь, за сценой, ощутимо пахло краской: хоть Чебанадзе и приказал перед спектаклем обрызгать зал освежителем воздуха, вряд ли кто-то почувствовал себя как бы в цветущем вишневом саду. Скорее на строительстве, где-то рядом с садом.

Локтев осторожно выглянул из-за кулисы: Богомолов был на своем месте, один. В первом действии в его ложе торчали еще какие-то люди, но теперь исчезли: вероятно, решили дать мэру возможность спокойно насладиться пьесой. Молодцы, правильно, посмотреть действительно есть на что. Играют здорово.

Локтев оглянулся: боковой выход свободен. Дверь приоткрыта, на ступеньках лестницы, кажется, никого нет. Свет потихоньку убирают, на сцене стало почти темно.

— Перед каким несчастьем? — сказал Гаев.

…Пора! Сейчас вы получите свой спектакль…

Локтев вынул из кармана «дистанционку» и медленно, со значением, вдавил кнопку. Вспышка в мэрской ложе затмила прожектор, а по ушам резануло так, будто истребитель на сверхзвуке пропорол крышу, опять же — причуды акустики — взрыв был не слишком мощный, рассчитанный на разрушение исключительно ложи, и ничего больше.

Досматривать, что будет дальше, Локтев не стал. От мэрской ложи точно ничего не осталось, а как большие шишки будут приводить в чувство своих перепуганных дам в партере, а телохранители — их самих, было уже неинтересно и неважно. Локтев скатился по ступенькам и через черный ход выбрался в переулок.

4

Да, в этом городке не соскучишься. Тонут иностранцы, взрываются особняки, погибают адвокаты, мэры… Что-то будет дальше?

Гордеев, вернувшись в гостиницу, решил в кои-то веки посмотреть местные новости. Конечно, только и разговоров было что о театральной премьере. Однако после того как он сделал свои традиционные отжимания и принял в душ, по телевизору было уже нечто другое. Адвокат некоторое время ошарашенно смотрел на экран, на котором держалась в кадре черно-белая фотография худощавого мужского лица. Это была криминальная сводка местного телевидения. Потом он убрал звук и позвонил Денису Грязнову, но не смог нигде его найти. Тогда набрал Турецкого, но Александр Борисович сам задал ему первый вопрос.

— Фу-ух, хорошо, что ты. позвонил, я сам хотел тебя кое о чем спросить, но теперь уже не актуально, раз ты позвонил — все в порядке, — на одном дыхании сказал Турецкий.

— Я ничего не понял, — запутался Гордеев. — Что в порядке? Ты хотел что-то спросить, но я позвонил — и уже все в порядке? Как это понять?

— Просто я хотел узнать, любишь ли ты театр, что-то запамятовал, годы, понимаешь, берут свое…

— А, понимаю-понимаю, как же, ты уже в курсе того, что тут случилось? Так вот, представь себе, я там был и все видел своими глазами. Спектакль назывался «Вишневый сад». Не знаю, чем там у них все кончилось. Вырубили его или как…

— Ага! — оживился Турецкий. — Ты что-нибудь интересное знаешь?

— Нет, да и откуда? Я вообще по другому поводу тебе звоню. Саня, ты помнишь офицера ГРУ по фамилии Локтев?

Турецкий помолчал некоторое время, а потом назвал номер войсковой части, в которой тот служил, и даже точную дату, когда они последний раз виделись, — примерно полтора года назад.

— Даешь! — восхитился Гордеев, не упомянув, однако, что именно он-то, адвокат 10-й юрконсультации, и спас тогда армейского разведчика от несправедливого заключения. Впрочем, Турецкий наверняка помнил и это. — Так вот, представь, я с ним заочно тут столкнулся. На этого Локтева снова охоту объявили, теперь он в розыске по обвинению в убийстве. Причем, кажется, уже далеко не первый день, просто я только сейчас ящик включил!

— Где, я не понял?

— Да прямо здесь, в Белоярске. Невезучий он какой-то.

— Хм… Он же вроде бы в отставке должен быть после той истории в Чечне, — неуверенно проговорил Турецкий.

— Так и есть, он — штатский, он лесничим под Белоярском работает или, точнее, работал. Но это сложная история. Я вот о чем хочу попросить, Саша. Может, ребята из «Глории» нароют мне про него каких-нибудь личных сведений? Относительно его дальнейшей жизни, послеармейской уже. У меня тут ни одной зацепки…

— Ты что там, адвокатской практикой занялся? Совсем сдурел?!

— Да нет, я бизнесмен-пивовар, какая еще практика? Просто мне нужна хотя бы маленькая ниточка… Саша, ты пойми, тут уже погиб один близкий мне человек, а я даже пальцем пошевелить не успел. Я просто не могу на все это спокойно смотреть и оставаться в стороне! И потом, я уверен, у Локтева в городе должен быть надежный человек. Возможно, кто-то один, но есть. Такие, как Локтев, либо не доверяют никому, либо найдут себе близкого друга и все вывалят на него. Он может и выдумать себе, что этот человек — его близкий друг, но тогда тем опаснее его положение. Понимаешь?

— Юра, я не понял, ты хочешь, чтобы сыщики, тут в Москве, искали кого-то, кто находится у тебя под боком, в Белоярске?

— Вот именно.

— Ну ты нахал.

— На том держимся, — напомнил. Гордеев суть своей жизненной философии.

— Ладно, я позвоню в «Глорию», — сказал Турецкий после паузы, вероятно взвешивая, стоит ли, на его взгляд, Гордееву этим заниматься. — А ты проверь свою почту через часок…

Через пятьдесят минут нетерпеливый Гордеев проверил свой электронный почтовый ящик и был вознагражден. Там лежало письмо от компьютерного гения «Глории» Макса. Письмо не содержало ни одной буквы и ни одной цифры. Гордеев озадаченно уставился в пустой экран. Шутка Турецкого? Едва ли… Потом он сообразил посмотреть поле «Тема письма». Там было одно слово:

Окунько

Хм… Это могло означать что угодно. Гордеев знал, что гении вообще, а Макс в частности — ленивы и энергичны одновременно. То, что письмо пришло так оперативно, — свидетельствовало о втором, а его, мягко говоря, рациональный сталь — о первом.

Значит, «окунько».

Допустим, это фамилия.

Хотя кто знает, сколько людей с такой фамилией может жить в миллионном городе. Может, сотни, а может, ни одного…

Гордеев позвонил в 09 и спросил телефон какого-нибудь Окунько наудачу, а лучше — всех. Получил он сразу два номера, но одного и того же человека, один телефон был квартирный, второй — дачи. «Других Окуньков», как объяснила словоохотливая телефонистка, в Белоярске не было, зато этот — был знаменит. Он был доктор наук и членкор Геологической академии наук. Вот так-то.

5

Татьяна притащила из ванной складную лестницу и полезла на антресоли. Руки у нее слегка дрожали, когда она вытащила из пыльных недр свою дорожную сумку. Давненько она ею не пользовалась! Когда она вообще последний раз была в отпуске? Кажется, до того, как стала работать с Богомоловым. Да еще пару лет назад выкроила время и съездила на несколько дней на турбазу «Горный дух» на целебный источник. Проклятая работа, из-за нее вот у глаз и появились первые морщинки. И никакой крем не берет. Лечебные грязи, правда, на некоторое время сотворили чудо, и Татьяна, подобно героине Булгакова, тоже посвежела и похорошела сказочно, но стрессы и переутомление свели все улучшения к нулю.

Она выгребла из шкафа первую партию одежды и стала сбрасывать, складывать все в сумку. Время еще есть. Самолет в Адлер, на который она забронировала билет, улетает только утром. Успеет собраться и даже отдохнуть, хотя поспать вряд ли удастся. Убийство Богомолова стало той самой последней каплей, которая окончательно лишила ее уверенности в себе.

Мэр — негодяй, замешанный в коррупции и скандалах и любой ценой пытавшийся это скрыть?! Почему она, его пресс-секретарь, ничего об этом не знала? Приходится смириться с мыслью, что ее компетентность оказалась весьма относительной. Анастасию, невинную девочку, похитили, а Богомолова, с которым она разругалась вдрызг из-за мертвых китайцев и дочери Локтева, вообще убили. И как! На первой театральной премьере. Как Столыпина. Хотя нет, Столыпину повезло больше, ведь Богомолова разорвало в клочья…

Татьяна, не глядя, сгребла с туалетного столика косметику. Теперь она может отдохнуть, имеет моральное право. У нее — бессрочный отпуск, свободное время. Вообще, стоит дважды подумать, прежде чем устраиваться на новую работу…

Раздался звонок в дверь.

Она вздрогнула и машинально глянула на будильник. Хм… Вообще-то половина двенадцатого ночи. На цыпочках подошла к двери. Опять этот следователь, который достал ее после убийства Богомолова? Но вряд ли, слишком поздно для официальных визитов. В такое время могут только арестовать. Но, будем надеяться, до этого все-таки далеко.

Увидев в глазок знакомое лицо, она испытала такое чувство облегчения и даже радости, что сама себе удивилась.

— Заходи скорей, — с этими словами она затащила Локтева в квартиру. — Надеюсь, тебя никто не видел…

Локтев зашел, Таня захлопнула за ним дверь.

— Я сматываюсь! — отводя глаза, без обиняков объявила она. — С меня хватит, — она прошла в комнату.

Локтев, мгновение помедлив, последовал за ней.

— Думаю, тебе можно не пересказывать эту сцену в театре? — Таня села в кресло, потом вскочила, принесла пепельницу и закурила. — Но вот что было потом! Господи, не прошло и часа, а меня уже взяли в оборот. Следователя чрезвычайно интересовало, почему я так скоропостижно ушла из команды Богомолова. Как ты понимаешь, делиться с ним подробностями я не стала, просто сказала, что не сошлись во мнениях, не сработались. Но есть устойчивое ощущение, что в покое меня не оставят. Богомолова убили, а я долгое время была его доверенным лицом. Теперь, наверно, мне не стоит здесь оставаться…

Локтев выслушал этот нервный монолог, по своему обыкновению, молча, пощипывая себя за подбородок, за неимением бороды. Таня затушила сигарету, зажгла следующую.

— Не вредно? — он кивнул на пепельницу.

Таня нервно засмеялась:

— Господи, мне сейчас не до заботы о здоровье! А вернее, в этом все и дело! Поеду, хоть в море покупаюсь, как белый человек. Ты разве не понимаешь, почему я решила бежать? Ну, что я буду им говорить?! Что Богомолов причастен к похищению твоей дочери? Или что я в курсе, что существуют некие компрометирующие его материалы? Да меня на следующий же день убьют! Просто за то, что слишком много знаю. Опять же тебе я помогла, так? И к тебе у наших бойцов по охране общественного порядка многовато вопросов накопилось…

Она встала. Нервно, почти на автомате, бросила:

— Чай, кофе?

Локтев отрицательно покачал головой. Таня снова посмотрела на часы.

— До моего рейса еще есть время. — Она помедлила, рассматривая мужчину, спокойно сидящего напротив нее. — Хочешь, поедем вместе? Тебя ведь ищут, и я теперь даже не знаю, как тебе помочь…

— Без дочери я отсюда не уеду, — просто ответил он. — Да и почему я должен бежать? Я, кажется, ни в чем не виноват.

Татьяна грустно рассмеялась:

— Я тоже. Но помнишь Портоса: я дерусь потому, что я дерусь. Так вот, я бегу просто, потому, что бегу. Потому что боюсь. Честно тебе скажу. — Она помолчала. — Кстати, насчет Анастасии. Это последнее, что я могу для тебя сделать… Есть один человек. По крайней мере, он город знает как свои пять пальцев.

— Кто? — коротко спросил Локтев. Он уже привык ничему не удивляться.

— Раньше в прокуратуре работал. Несколько лет как на пенсии. Меня он должен помнить. — Она опять взглянула на часы и встала. — Поехали. Если мне не изменяет память, он поздно ложится спать. — Таня сбегала в спальню и вернулась, накинув пиджак…

Ехали недолго. В машине почти не разговаривали. Локтев вообще трепаться не любил, а обычно общительной Татьяне было не до того.

— Где ты теперь жить будешь, ведь в театре, как я понимаю, тебе небезопасно? — спросила Татьяна, не глядя на него.

Локтев пожал плечами.

— Можешь остаться у меня в квартире, тут тебя никто не потревожит, — предложила она. — А родители не скоро вернутся. Вообще, это даже исключительный случай, поскольку маме нравится здесь жить, она привыкла и уезжает нечасто, вообще куда бы то ни было.

— Так твоя семья не отсюда? — машинально спросил Локтев.

— Нет, они приехали в Белоярск с Сахалина. Это было еще до того, как я родилась в пятьдесят втором, после цунами.

— При чем тут цунами, я что-то не понял?

— Цунами было не здесь, конечно. На Сахалине. Там тогда несколько поселков просто смыло. И наша бабушка, она была врач, как раз тогда выехала из Южно-Сахалинска в один из них, к пациенту, представляешь? Так что там все погибли — и здоровые и больные… Вот такая была жизнь. С тех пор мама предпочитает твердую землю, желательно подальше от моря. И все о бабушке забыть не может…

Машина остановилась перед обшарпанной пятиэтажкой. Редкие окна светились, было темно и пахло рыбой.

— Сильно не удивляйся, — сказала Таня, выходя из машины. — Он человек со странностями, зато надежный. Вроде тебя. Но если и он подлец, тогда я точно ничего в этой жизни не понимаю. Он в свое время был заместителем начальника стройки подземного туннеля. Там и мой отец успел землю порыть, он еще на Сахалине экскаваторщиком работал, так вот папа рассказывал, что размах был большой.

— Что за туннель? — машинально спросил Локтев.

— Ты разве не слышал никогда про туннель? — удивилась она. — Ну, ты точно не от мира сего. Это же главная местная легенда! Чего только не рассказывают. Но суть в следующем: тут у нас, через Белоярский край, должна была проходить ветка от КВЖД, что-то в этом роде — причем под землей, в силу каких-то особых государственных соображений. В общем, земли вырыли немало. Но строительство было остановлено. Впрочем, все это неважно… Так вот, он сам почти до пенсии дослужился, и тут его подставить решили. Предшественнику нашего мэра что-то не понравилось, и Степана Иваныча прижали. Я тогда ему помогла, и все вроде обошлось. Так что он у меня, можно сказать, в долгу. Сейчас он вроде бы таксистом работает, ушлый мужик…

Вошли в подъезд, поднялись по грязной лестнице. На площадке четвертого этажа Таня сказала:

— Когда дверь откроет, замри и не шевелись.

— ???

— Увидишь. — Она вдавила кнопку звонка.

Оглушительно залаяли собаки. Казалось, что за дверью их целая стая, причем злая и агрессивная. Локтев инстинктивно даже сделал шаг назад, хотя он-то знал, что против специально обученной псины устоять трудно.

— Кто? — спросил настороженный мужской голос из-за двери.

— Казаченок.

— Молчать, — скомандовал голос, и лай тут же прекратился.

Дверь распахнулась, и Локтев увидел крепкого загорелого мужчину с седой головой. На вид ему было едва пятьдесят, хотя, по словам Татьяны, он был старше. Рядом застыли две немецкие овчарки. Огромные зверюги, не шевелясь, смотрели на гостей, ожидая команды хозяина.

— Поздновато вы для гостей, — проворчал Степан Иванович. — Дара, Пират, на место!

Собаки исчезли. Гости прошли в квартиру через крошечную переднюю. Стенка, пара потертых кресел и стол с остатками посуды после ужина.

— Хозяйка моя уехала, — пояснил хозяин. — Так что не взыщите, разносолов нет. Не ждал.

Незваные гости сели на диван, хозяин — в кресло. В углу, рядом со входом, на матрасе тихо лежали собаки, водили ушами, принюхивались к чужакам.

— Степан Иванович, вот какое дело, — начала Таня. — У моего друга, — она кивнула на Локтева, — дочь пропала. Мы думаем, что она где-то в Белоярске. Вы здесь все и всех знаете, может, поможете найти?

— А милиция на что? — резонно спросил хозяин.

Татьяна замялась.

— По некоторым причинам, — она выделила голосом слово «некоторые», — это нежелательно. Нужно искать своими силами.

Степан Иванович внимательно посмотрел на Локтева. Тот спокойно выдержал его взгляд.

— Случайно не вас разыскивают в связи с убийством следователя? — без обиняков спросил его хозяин.

Локтев промолчал, зато Татьяна просто подскочила.

— Откуда вы знаете?

— Так, фотографии печатали… — туманно ответил старик.

— Не могу вам сейчас всего объяснить, потому что многого мы и сами пока не знаем, — заговорила Таня. — Но я ручаюсь за этого человека… Дело в том, что девушка пропала из моей квартиры. А я не представляю, как это могло произойти. Помогите, пожалуйста. У вас же остались старые связи, вы могли бы что-то узнать… — Степан Иванович молчал, а Таня продолжала «ковать железо»: — Я понимаю, что это хлопотно, но, кажется, я могла бы попросить вас об… о такой услуге.

Хозяин квартиры побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Ты, конечно, Татьяна, правильно все говоришь, выручила меня тогда. Только как я тебе помочь могу? Я сейчас простой пенсионер, вожу туристов, собачек развожу, таксую понемножку… А в этих ваших дрязгах не разбираюсь. И, честно говоря, влезать не хочу, Сама подумай. Обращусь я к человечку, а он окажется как раз не тем, кем надо. Так что… Вон, ежели мэра рванули, что обо мне, старике, говорить? Не могу, Таня, извини… Да и не хочу в это влезать.

— Боитесь? — тихо спросила Татьяна. Она сидела бледная и подавленная.

Хозяин квартиры отвел глаза.

— Я, конечно, поспрашиваю ребят, но ничего обещать пока не буду.

Таня встала, Локтев спокойно последовал ее примеру.

Гости вышли в прихожую. Степан Иванович открыл дверь.

— О вашем визите никому не скажу, можете не волноваться, — заверил он Локтева.

— Спасибо, — процедила Татьяна.

На лестнице Локтев обернулся. Собаки опять стояли рядом с хозяином и провожали гостей немигающими холодными глазами.

В машине наконец Татьяна дала выход своей злости.

— И этот в кусты! Что ж это такое?! Что за город у нас?! Все наизнанку вывернуто оказалось! Думаешь, что человек порядочный, а он оказывается… Или, может, я много от людей требую?

Локтев молчал. Комментарии, по его мнению, были излишни.

Татьяна домчалась до своего дома, не проронив больше ни слова. Заглушила мотор, нащупала в сумочке сигареты и закурила. Локтев вышел из «ниссана» и наклонился к окну:

— Спасибо тебе. И счастливого пути.

— Да ты что?! Подожди, — Татьяна выскочила из машины и догнала его. — Никуда я не полечу! Глупо все это! И потом… — она замялась. — Не могу я тебя одного оставить. Сожрут ведь в одиночку. Даже такого, как ты…

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. И она обхватила его шею.

— И давно ты передумала? — Локтев едва услышал собственный голос.

— Как только в дверной глазок тебя увидела, так и передумала… Только поняла не сразу.

Женская улыбка получилась грустной. Локтев осторожно провел ладонью по ее щеке.

— Но мне, наверно, было бы спокойнее, если б ты уехала.

— А мне нет…

И тогда она поцеловала его второй раз, после которого ему уже не хотелось ни в чем ее разубеждать.

6

Сергею Сергевичу Окунько Гордеев привычно уже соврал, что он — питерский бизнесмен, отдыхал в Белоярске, близко знаком здесь кое с кем и ищет одного человека.

Профессор Окунько, дюжий шестидесятилетний мужик, оказался вулканологом. Даже потомственным вулканологом, как он сам про себя, хохоча, объяснил. Когда же Гордеев поинтересовался, до какого колена, Окунько сказал, что это сложный вопрос, потому что его младенцем нашли в потухшем жерле вулкана. Гордееву всякое приходилось слышать, но тут он выкатил глаза и не нашелся что сказать, пока Окунько громоподобно не захохотал.

Гордеев еще по телефону объяснил ему, что ищет одного человека, фамилию не называл, лишь сказал, что хочет побеседовать с Окунько, как с человеком в крае широко известным, к которому постоянно стекается море самой разнообразной информации.

— Это правда, — сказал польщенный вулканолог.

В отличие от театрального режиссера, Окунько не усадил Гордеева на кухне, он принимал его в кабинете, очевидно, чтобы иметь возможность время от времени демонстрировать свои последние находки — минералы, куски вулканической лавы и прочие замечательные вещи, в которых Гордеев не понимал ровным счетом ничего. Юрий Петрович по дороге к Окунько долго думал о том, как грамотно построить разговор, но к окончательному решению так и не пришел. Однако говорить ему почти не пришлось, по крайней мере поначалу.

— Вы знаете такое выражение — «жить как на вулкане»? — спросил Сергей Сергеевич.

— Еще бы.

— Вы бизнесмен, верно? Вы находитесь в гуще деловых событий, так? — Вопросы Окунько совсем не требовали ответов, он был самодостаточен, нужно было лишь направлять его в нужное русло. — Не находите ли вы, что к состоянию нашего общества сегодня как нельзя лучше подходит это выражение?

— Я…

— И скажу вам больше, именно наше, российское и именно сегодня!

— Но…

— Давайте сперва разберемся, что вообще происходит.

— Давайте, — охотно согласился Гордеев.

— Есть много проблем — социальных, промышленных, гуманитарных. Но у нас, в России, доминирующей является одна — столкновение цивилизации с девственной природой.

— Неужели?..

— Определенно, это так! Определенно, все беды — отсюда! При всем при том, что проблема эта вечная и… однозначно жестокая по градусу своего накала. От нее никуда не уйти. Цивилизация — это инъекция западного мира, девственная природа — это природа как таковая и, собственно, наш русский, российский человек. Понимаете меня?

— Кажется…

— На самом деле, многоуважаемый Юрий Павлович, шутки шутками, а могут быть и дети, как говорил Райкин, царство ему небесное, — сказал профессор, потчуя «петербургского» гостя каким-то особенным чаем, точнее, настоем местной травы «енисей-дарья» с ударением на последнем слоге. — И между прочим, это не в бровь, а в глаз. Про детей, имею в виду. Почему, желаете спросить? — Гордеев, между прочим, и полслова вставить не успел, даже кивнуть. — А я вот вам расскажу любопытную историю. Про младенца. В качестве иллюстрации своего тезиса. Пейте чаек, он только горячий «работает», а на варенье не налегайте, оно весь эффект сжирает. Так вот, вообразите картину. — Окунько экспрессивно взмахнул руками, растопырив пальцы: — Обезьяна!

— Обезьяна? — почему-то переспросил Гордеев.

— Обезьяна! Орангутанг! Самец! — в эти мгновения он и сам был похож на какого-то примата. — Представили? Подбирается к краю леса, где гуляет девушка, хватает ее, бедняжку и в мгновение ока взбирается вверх по деревьям и прячется в чаще джунглей…

Гордеев расстегнул еще одну пуговицу на рубашке, ему стало душновато.

— Что дальше? — до возможности равнодушно спросил он.

— А вы как думаете? Сперва он долго никуда ее от себя не отпускал, но ведь с другой стороны — и не обижал. Кормил фруктами. Спустя некоторое время она родила на свет ребенка, который оказался наполовину обезьяной, а наполовину человеком. Получилось так, что они прожили вместе некоторое время. Но наступил тот долгожданный день, когда ей все-таки удалось бежать, ее похититель крепко спал в это время в своем гнезде. Она бежала по тропинке сквозь чащобу, прижимая к себе свое дитя. Однако орангутанг проснулся и кинулся ее догонять, легко перемахивая с одного дерева на другое. Нетрудно представить, что он стремительно сокращал расстояние. Тем временем, достигнув берега реки, беглянка бросилась к рыбачьей лодке, которая как раз, на ее счастье, собиралась отчаливать. Рыбак готов был принять девушку, но его пугала встреча с могучим лесным зверем. Здоровенная обезьяна была уже слишком близко. И тогда рыбак крикнул девушке: «Брось ему ребенка, это его отвлечет!» И действительно, после того, как она это сделала, преследователь остановился. Орангутанг схватил ребенка и…

Окунько, довольный произведенным эффектом, взял чашку и поднес ее ко рту.

— И? — сказал Гордеев.

— И в бессильном гневе разорвал пополам. Человеческую половину он швырнул вслед уплывающей лодке, а обезьянью — забросил в чащобу джунглей…

— Кошмар какой-то.

— Для нас с вами — да, кошмар, — охотно согласился Окунько. — Для обезьяны — кто может знать, что у нее в черепушке?.. В общем, такие вот истории рассказывают на острове Калимантан, — сказал Окунько. — Я там работал прошлой весной. Чего только не наслушался…

Гордеев вспомнил свой московский сон, накануне того, как погибли Рудник с Клеонским, и был потрясен абсолютным сходством сюжетов. Только во сне Гордеева столь ужасного конца не было, он это хорошо помнил. Но как вообще объяснить подобное совпадение? Возможно, он слышал эту историю и прежде…

— Калимантан? — задумчиво повторил Юрий Петрович. — Красивое слово. И как будто знакомое…

— Раньше Калимантан называли Борнео. Помните, у Ильфа и Петрова Остап Бендер говорил…

— И кто он такой, — тут же подхватил Гордеев, — губернатор острова Борнео?

— Вот-вот. Там, на Калимантане, орангутангам, а впрочем, и другим человекообразным обезьянам приписывают, будто они насилуют женщин, представляете?

— Вообще-то нет.

— Я думал, у адвокатов более развитое воображение.

— Как раз наоборот, — заверил Гордеев. — Мы очень ограничены рамками законов.

— Зато трактуете вы их…

— В этом и состоит ремесло — с помощью изощренного знания законов помогать людям.

— Я понимаю, — сказал Окунько. — Я знал подобных людей и дружил с ними.

— Вы говорите в прошедшем времени. Значит ли это, что их, этих людей, уже нет на свете, или вы просто больше не общаетесь с ними — по каким-то причинам?

— Хм… Ну и вопросец! — удивился Окунько. Или сделал вид, что удивился.

— Вопросец как вопросец. Могу спросить в лоб, если вас это больше устроит. Вы имеете в виду Валентину Карандышеву?

— Карандышеву? — удивился Окунько еще больше. — При чем тут Карандышева?

— Мне так подумалось. Мы же говорили о юристах. А ее как раз недавно убили.

— Вообще-то ее я как раз в виду не имел… хотя, возможно, сказанное сейчас относится к Карандыше-вой в полной мере. Нет, у меня был друг, бывший военный разведчик, эдакий робин гуд отечественного разлива. Просто судьба его мне ныне неизвестна, он находится в розыске, а возможно, уже убит. Я же говорю, все живут как на вулкане.

— Локтев? — быстро спросил Гордеев.

— Слушайте, с вами опасно иметь дело!

— Вот что, Сергей Сергеевич, давайте — карты на стол. Рассказывайте все, что вам известно о нем. Локтев — это тот самый человек, которого я хочу найти и о котором беспокоюсь. А я сделаю почин…

Полтора часа спустя, когда они прощались, Гордеев засмущался и неловко сказал:

— Профессор, а этот ваш Калимантан — он вообще где?

— Да на Малайском же архипелаге! — укоризненно покачал головой профессор Окунько. — Ну и молодежь пошла! Вы хоть знаете, где Малайский архипелаг находится?

— Вроде между материковой Азией и Австралией, — смущенно пробормотал Юрий Петрович и на этом ретировался.

Он не стал уточнять, что даже бывал в тех краях, на другом, правда, острове, поскольку всего лишь год назад очень даже прилично провел там отпуск с весьма квалифицированной брюнеткой, а точнее — с двумя. Но о женщинах сейчас вспоминать не стоило бы.

Между прочим, помимо другой отчасти полезной информации, Гордеев теперь понимал, каким образом Макс в Москве сумел вычислить белоярского вулканолога. Вероятно, для начала ленивый, гений засунул фамилию Локтева в какую-то интернетовскую поисковую систему. Разумеется, в Мировой паутине нашлись упоминания о сотнях, если не тысячах Локтевых. Некоторое количество из них пришлось на Белоярск. Одного из таких Локтевых упоминал в своей научной статье знаменитый ученый Окунько, он описывал его как органичного лесного жителя, совершенно потерявшего связь с современным городом.

7

Все принимали фамилию Кости за псевдоним, дескать, добрый человек не может называться Болдырев. И напрасно — Костя был добрым человеком. Он поступал на журфак МГУ с оригинальным, как ему казалось, жизненным кредо — «спешите делать добро!». В ходе учения Костя развил эту милую мысль до состояния грандиозных телевизионных проектов, которые и собирался воплотить, придя на телевидение. Он планировал, не больше и не меньше, открыть канал под слегка слащавым названием «Светлый день», в который должны были войти новостной блок «Хорошие новости», серия телеочерков «Прекрасные люди», ток-шоу «Добрые дела», развлекательная передача «Умницы» и другие не менее светлые и позитивные программы.

Педагогам его проект нравился, они всюду пропагандировали идеи молодого журналиста, поэтому по окончании МГУ Костю взяли на первый канал репортером новостей. И Костя со. всем азартом и запалом бросился воплощать свои давние замыслы. Он мотался по стране в поисках добрых людей и добрых дел. Но его репортажи если и выходили в эфир, то, во-первых, сильно урезанными, а во-вторых, очень редко, почти никогда. Редакторы виновато смотрели на Костю и говорили о рейтингах, о приоритетах, о здоровой сенсационности и так далее. Костя напрямик спрашивал — вам что, не нравятся позитивные репортажи? Нравятся. Так в чем же дело? И снова начинался разговор о занимательности, об особенностях менталитета…

Так и шло все ни шатко ни валко, пока Костя не снял репортаж о каком-то местном князьке, который строил дачу на народные деньги. Банальный этот сюжет вдруг был вставлен в вечерний выпуск, его повторили и утром, и днем, а остальные каналы цитировали его чуть ли не дословно. Константин опешил. А редакторы зазвали его в кабинет и говорили, что давно искали такое дарование. Оказывается, у Кости имеется великолепный, редкий и, главное, весьма рейтинговый дар — в нем сидит телекиллер! Ему дадут отдельную передачу, он будет вести ток-шоу, он, если захочет, может претендовать даже на специальный выпуск, скажем, субботней вечерней новостной авторской программы. Мы так и знали, радовались редакторы, с такой фамилией и — лютики-цветочки? Нет, с такой фамилией — хук левой, прямой правой!

Костя маялся недолго. Скоро он уже был не добр и мягок, а язвителен и жесток. Скольких «шишек» он раздел догола в прямом и переносном смысле! Его имя и, конечно, фамилию склоняли и так и эдак. Но передачи его, полные, недопроверенных слухов и эфемерных компроматов, смотрели, если верить рейтингам, не отрываясь.

Вечером Косте позвонил Кривокрасов и сразу сказал, не здороваясь и на «ты»:

— Эта последняя твоя передача… Неплохо сработано. Кстати, наверху есть мнение, что пора разобраться с мэром Белоярска. Ты же слышал о скандале в Белоярске? Только — ка-чес-твен-но! Думаю, если получится, тебя пригласят в пресс-службу Кремля.

Кривокрасов мог позволить себе не здороваться. Он был председателем Госкомимущества и, по слухам, с президентом на короткой ноге. К Косте он питал особую слабость. Тот с воодушевлением выполнял заказы, данные, конечно, не в тупом чиновничьем тоне, а мягко, но убедительно. Он немало сделал для последних выборов президента, убийственно комментируя действия остальных претендентов и даже проводя собственные расследования их деятельности.

— А что там было хоть? Криминальные разборки?

— Есть такое предположение. Есть и другие серьезные основания считать, что Богомолов был фигурой весьма м-м-м… татуированной.

— Как это понять?

— Ты журналист, не мне тебя учить, как это понимать. Думай.

— Ладно, — после паузы сказал Костя. — Но ведь Богомолова уже нет. Так как же…

Костя имел в виду, что не стоит лягать мертвого льва.

— Как раньше говорили — он умер, но дело его живет. Не хочешь покопаться?

И Костя согласился. Он вылетел в Белоярск вместе с правительственной комиссией, которая и собиралась разобраться во всех, как говорил Кривокрасов, «художествах» покойного мэра. И в первый же день Болдыреву на стол легла такая уйма материала, и такого материала, что Костя понял — он не зря тащился через всю страну. Это должна быть бомба.

Жена мэра Богомолова, оказывается, возглавляла местную телерадиокомпанию. Вызывать на дуэль мертвого не было никакой возможности, а вот поспрашивать кое о чем его вдову…

И Болдырев предложил Нине Викторовне Богомоловой встретиться с ним в прямом эфире. Он, дескать, хочет задать ей несколько вопросов о покойном супруге. Нина Викторовна согласилась. Она была телевизионщицей и, хотя до сих пор пребывала в трауре, понимала, что должна рассказать, каким ее муж был добрым, честным, трудолюбивым, умным, любящим, веселым человеком.

Болдырев так подгадал, чтобы передача прошла в прямом эфире и в Москве, и в Белоярске. Это было сложно, потому что временная разница была существенной. Когда в Белоярске было утро, в Москве — еще глубокая ночь. Но Болдырев, не без помощи Кривокрасова, перетасовал всю сетку вещания на первом канале и поставил свою программу так, чтобы ее могло посмотреть как можно больше народа по всей стране.

Богомолова шла на передачу, искренне считая, что она будет посвящена памяти ее мужа, впрочем, это так и оказалось, только память мэра Белоярска Болдырев с документами в руках обливал такими потоками помоев, что Нина Викторовна — красивая женщина с бледным лицом и синяками под глазами — в первые минуты просто растерялась.

— Расскажите нам, Нина Викторовна, на какие деньги построена дача господина Богомолова?

— Если вы имеете в виду…

— Что я имею в виду, я знаю, а вот что вы имеете в виду?

— У него только государственная дача…

— И еще три левых, записанных на ваше имя…

— На мое? Как?

— Ах, ну да, вы же об этом ничего не знали. У вас украли паспорт, подделали вашу подпись, зачем-то подарили вам три дачи на общую сумму в пять миллионов долларов. А известно вам, сколько стоит суточное питание одного больного в больнице Белоярска? Два рубля двадцать восемь копеек!

— Я не знаю ничего ни о каких дачах… — Нина Викторовна уже готова была расплакаться.

— И о самолете, принадлежавшем вашему сыну, тоже ничего не знаете? Тогда, может быть, вы знаете, откуда у студента такие приличные заработки? Даже самый маленький самолет стоит по меньшей мере…

— У Олега нет самолета! Что вы говорите?!

— А это что? — Была продемонстрирована фотография. — Велосипед? Или тут тоже чей-то коварный подарок без ведома самого одариваемого?

Нина Викторовна судорожно сглотнула.

— Эти документы?.. Я не знаю, я впервые их вижу…

— Мы тоже. И нам очень любопытно. А вот этот милый уголок земли вам знаком? Как? Опять нет? Это же ваш участок. Вернее, тещи покойного господина Богомолова. Может быть, вы тогда знаете, что это за дом в Москве?

Нина Викторовна закрыла глаза дрожащей рукой и с усилием сказала после немалой паузы:

— Мы живем в простой квартире, в простом пятиэтажном доме «хрущевской» постройки.

— Правда? Как трогательно! Но именно в Москве ваш муж имеет целый этаж жилой площади! Общим размером четыреста пятьдесят восемь квадратных метров! Наверное, вся ваша телерадиокомпания занимает куда меньшую территорию. И все-таки вопрос, Нина Викторовна: откуда такие деньги? Простите, у нас телефонный звонок. Алло?

В эфире прозвучало:

— Я вот что хоЧу сказать — зажрались они все там, народ грабят…

— Представьтесь, пожалуйста.

— Рабочий рыболовецкого колхоза «Дружба».

— А как вы думаете, откуда у этих господ такие деньги?

— Да воруют, гады!

— Спасибо. Что скажете, Нина Викторовна? Откуда деньги?

Богомолова молчала.

— Я вам подскажу. Вернее, покажу. Пленочку, пожалуйста.

Нина Викторовна повернулась к монитору.

— Конечно, — сказал человек с запечатанным компьютерным способом лицом, — давал я мэру. А как не дать? Ни одно дело без него не начнешь. Сколько давал? Я уж и не упомню— тысяч двадцать пять, наверное… Нет, не рублей, конечно. Ну, это не взятка, взятки он брал в куда больших суммах…

Когда пленка кончилась, в студии сидел уже один Болдырев. Богомоловой не было.

Он, впрочем, не смутился и дальше размазывал свою обличительную палитру. А уже к концу передачи ему на стол вдруг положили листок. Он быстро прочитал его и тут же выдал в эфир:

— А вот и еще одна новость. Жена господина Богомолова только что подала в отставку с поста председателя телерадиокомпании. Но у нас снова звонок. Алло?..

— Богомолова действительно подала в отставку? — Да?

— Вот это честный поступок.

Болдырев хотел было что-то сыронизировать, но не получилось. Он на секунду запнулся. Этого от себя он не ожидал. Ему нечего было сказать. Никакого обличительного пафоса не нашлось почему-то.

— Да-да, спасибо, а мы продолжаем нашу передачу… То есть… У нас есть еще один видеоматериал.

Когда пошла пленка, Болдырев секунду сидел, как истукан, а потом заорал:

— Кто подсунул мне эту филькину грамоту?

— Я, — робко сказал редактор передачи.

— Кто? Кто вам ее дал? Вы проверили? Это вранье! Такие люди не уходят сами, их уводят под белы руки.

— Вот ксерокопия ее заявления, вот виза, она действительно ушла.

Болдырев впился глазами в бумажку. Этого не могло быть, как же он так обдернулся?! Как же выпустил в эфир факт, напрочь, как ему казалось, опровергающий всю передачу со всеми ее громкими разоблачениями. В таких передачах черное — всегда угольное, а белое — всегда голубиное! Если вкрадываются полутона — значит, вранье. Что-то из этого вранье… Или черное — неправда, или белое.

В результате он скомкал финал передачи, а в конце выдал вообще то, чего никак уж не готовил и даже в страшном сне не мог предположить, что когда-то выдаст подобное в эфир на своей передаче:

— Впрочем, все эти факты еще нуждаются в проверке, может быть, мы что-то и преувеличили.

После эфира ему позвонили из правительственной комиссии, сказали, что передача произвела нужный резонанс. В студию, в пресс-службу мэра, в правительственную комиссию звонили часто и возмущенно. У всех только теперь открылись глаза, вон, оказывается, каким был их любимый Богомолов!

Позвонил и Кривокрасов:

— Молодец, старик. Это было как бои без правил. Ты ее размазал по стене.

— Откуда эти документы? — спросил Болдырев.

— Из надежного источника. Ты не сомневайся, тут все чистая правда. Но каков мэр, а? Вот ведь жук был, оказывается!..

Но Волдырев-то знал. Все эти факты еще нуждаются в проверке.

8

Локтев в третий уже раз звонил по номеру, оставленному Ермоловым. Первые два звонка были до взрыва в театре; тогда ему сказали, что Анастасии ни в одном СИЗО в Белоярске нет, и на даче у мэра ее нет, и вообще, упрятали ее, видимо, подальше привилегированного дачного поселка, понимая, с кем имеют дело. Но из Белоярска не вывезли — почти наверняка. Это он и сам понимал, такие дела проворачивают на своей, карманной, подконтрольной территории, а другая губерния — считай, другая страна.

На новости Локтев не рассчитывал, звонил больше для очистки совести:

— «Лексус» ваш в двух кварталах от «Третьего Рима» стоит. Ключи там, у ребят. Все… Спасибо за помощь.

Чеченец на другом конце провода, почувствовав, что Локтев сейчас бросит трубку, быстро произнес:

— Остынь! Не спеши так, да?

— Нашли?!!

— Не спеши, говорю. Есть кое-что для тебя.

— Говорите.

— Ты карьер за городом знаешь?

— Который?

— В двадцати километрах от Чупринина Закута.

— Это, кажется, бывшая зона? — припомнил Локтев. — Там китайцы, мне говорили, живут…

— Точно. Только не китайцы, а корейцы там тусуются. Те, которые дурью торгуют, еще всякие нарики, сектанты… Так вот. Вроде видели у корейцев твою красавицу. Штольня там, у них склад. Вот… А машину возьми. Тебе ее дали — значит, пользуйся.

— Спасибо, обойдусь. Сильно приметная.

— Другую…

«Ишь благодетель какой, — с ожесточением и на чеченца, и на себя самого подумал Локтев. — Без мыла в задницу лезет…»

— Спасибо, не надо.

— Ну хорошо, звони тогда…

Днем Локтев подойти к карьеру так и не решился. Несколько раз обошел по большому кругу, стараясь не попадаться никому на глаза. Ружье замотал в плащ и туда же сунул деревяшку так, чтоб торчала наружу, отчего стал похож на дачника с тяпкой. Добрых три часа рассматривал карьер в бинокль, для конспирации обмотанный тряпкой; со всех точек, пока глаза с непривычки не начало нестерпимо резать и голова не пошла кругом. «Стареешь, Локтев, стареешь все-таки. А может, просто навык утерял. Подолгу в бинокль смотреть — целая наука. Проходили ведь в свое время…»

Народу в карьере крутилось до сотни человек. Два десятка постоянно — торговцы, они часто переходили с места на место, но вскоре он всех их запомнил и стал отличать среди прочих. Было еще с десяток «вальяжных», как назвал их про себя Локтев, граждан, к торговле вроде бы прямого отношения не имеющих: бомжи и сомнамбулические молодые люди в балахонах с повязками на голове — видимо, сектанты. Корейцы среди всей этой публики попадались редко, можно было по пальцам пересчитать. Где вход в штольню (в штольни?), он так и не разобрал: подозрительных строений разной степени ветхости хоть отбавляй — и поди пойми, где нужное.

Когда же стало темнеть, торговцы, как положено, разошлись. Прибавилось бомжей. Локтев подобрался ближе, подмывало немедленно начать действовать, но он не поддался настроению, ждал. Ждал, пока бомжи и сектанты разожгут костры — каждые отдельно, ждал, пока совершат вечерний свой туалет, ждал, пока угомонятся. Заранее высмотрел среди бомжей угрюмого седого типа примерно своих лет, державшегося особняком и, похоже, пользовавшегося уважением среди коллег. Долго мысленно уговаривал: «Давай, давай, родимый, отойди в сторонку, разговор есть!» — но «родимый» внушению не поддавался, как сидел, опершись о полуразвалившуюся бревенчатую стену барака, так и захрапел. Пришлось торчать в засаде еще полтора часа, пока наконец не заснули все. Только после этого, окончательно удостоверившись, что все тихо и никто его не заметит, Локтев подполз к седому, бережно растолкал, прикрыв рукой рот, и произнес шепотом тысячу раз повторенное перед тем про себя:

— Тихо. Отойдем подальше, разговор есть…

Седой нисколько не удивился, как будто давно знал, что однажды ночью его поднимет лесник с ружьем и потащит неизвестно куда.

Фотографию Анастасии он вернул не сразу.

— Нет. Не видел. А штольня?.. Где штольня — знаю. Только я туда не пойду, и вообще никто туда не ходит. И нет там у корейцев никакого склада, это точно.

— Погоди. Спрятать человека там можно?

— Спрятать можно. Хоть весь город! Если пряталыцик найдется. Только я такого не знаю даже среди корейцев, хотя с них, с басурман чертовых, станется. А так спрятать можно. Тыщ двадцать душ уже, поди, спрятали.

— Понятно. — Локтев издевательски усмехнулся. — Привидений, значит, боишься.

— Привидения… что их бояться?! Привидения, они мирные. Нет, уважаемый, не в привидениях дело. Во-первых, в штольне газ скапливается, но это тоже как бы между прочим. Ты думаешь, от чего зеки поумирали?

Локтев пожал плечами:

— От жизни хорошей, от чего же еще!

— Не-е. Эти не с голодухи померли. Была какая-то эпидемия. За неделю лагерь выкосило, почти никого не осталось. Что за болезнь — никто не знает. До сих пор. Всех вниз свезли, штрек обрушили, бараки сожгли, поставили новые, и дело с концом. Вот так вот… Привидения, ха!

— Ладно, — смирился Локтев с полученной информацией. Хотя, конечно, это было так себе. — Значит, возле штольни в последние дни никто не крутился?

Теперь уже седой пожал плечами:

— Я ж объясняю тебе…

Локтев встал.

— Все. Понял. А теперь пошли, проверить нужно!

— Проверяй! Проверяй на здоровье. За упокой души я помолюсь, можешь не переживать.

— Как хоть звать тебя? — Он потрепал Седого по плечу. Тот отвел глаза.

— А и не важно.

— Постоишь на стреме — устрою в лесничество. Или до конца жизни проторчишь на этой помойке с привидениями.

— А может, я…

— Ладно, пошли, — заторопил Локтев. — Потом расскажешь.

…Вход в штольню выглядел вполне буднично: хорошо сохранившийся ангар с кирпичными стенами и следами многочисленных давным-давно демонтированных металлоконструкций. Вниз под небольшим углом уходили две железнодорожные колеи, перегороженные бетонными блоками с облупившейся надписью: «Стой! Опасно для жизни! Возможен обвал!» и более поздними: HMR, Fuck all, «Ким Ир Сен сдох!!!» и еще несколькими рядами иероглифов — абсолютно необитаемым, как расписывал Седой, это место не выглядело. Локтев, посветив фонариком под ноги, подобрал смятую пивную банку. «Герсах». С ценником — 20 руб. Неплохо привидения устроились.

Спустились по шпалам метров на тридцать. Здесь была обширная площадка с нишами вдоль стен, вход в туннель отсюда казался ярко освещенным, а впереди — абсолютная чернота: до противоположного края площадки фонарик не доставал. На полу по-прежнему свежий мусор… «Стоп!» — Локтев замер с поднятой ногой. Ему показалось, что спутник дышит слишком громко. Он зажал ему рот и прохрипел в самое ухо:

— Тихо! Стой здесь! Дальше не ходи.

— А фонарик?! — запинаясь, промямлил Седой. — Без фонарика не останусь!

— Тихо, я сказал!

Розовая тряпка! Локтев поднял грязный лоскут и поднес к фонарю вплотную. Трикотаж… Похоже на Настюхину майку. Черт, при таком свете не различишь.

Где-то справа метрах в пятнадцати послышалась слабая возня. Локтев моментально выключил фонарь, сорвал из-за спины ружье и откатился на несколько шагов в сторону. Минут пять лежал, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, потом понял, что это бесполезно — слишком темно. Звук повторился. Локтев пополз вперед, шаря перед собой левой рукой, собираясь обогнуть источник шума и подобраться к нему с другой стороны.

Опасность он не услышал и не нащупал и даже не постиг шестым чувством — унюхал. Совсем слабый запах то ли смазки, то ли еще бог знает чего — запах брошенной и еще летящей гранаты. Какого черта! Откуда ему здесь взяться?!

Поколебавшись секунду, он снова включил фонарик. Непонятный звук был теперь совсем близко, за углом, в нише, буквально в двух шагах впереди. Сначала он ничего не видел. Потом разглядел новый, без ржавчины, болт, торчащий из стены сантиметрах в десяти от пола. К нему была привязана веревка. Специально в мазуте вывозили, гады, и пылью припорошили. Лихо. Проволока блестит, а такую веревку даже днем черта с два разглядишь. Только мазут ваш, ребята, попахивает! Проще надо быть, применять подручные средства. Грязи, слава богу, хватает. И болтиком ржавым воспользоваться побрезговали. Нельзя так на войне…

Локтев осторожно двинулся вдоль веревки. Заканчивалась растяжка по всем правилам: гранатным запалом и фугасом. Ого! Тола килограммов десять! С запасом сработано, можно все эту халабуду к чертям собачьим обвалить… Хотя все верно. Будет просто взрыв — прибегут смотреть, что стряслось. А завал никто разгребать не станет.

Он аккуратно отсоединил запал и сунул его в карман. Затем заглянул в нишу. В вагонетке скреблась, не в силах выбраться из ржавой ловушки, непонятно как в нее угодившая крыса. Вернулся. Сложил в рюкзак связку толовых шашек, осмотрелся в последний раз и окликнул Седого:

— Все, двигаем отсюда!

Но Седой будто прирос к месту, в оцепенении смотрел куда-то в темноту, не обращая на Локтева внимания.

— Пойдем, говорю! — повторил Локтев.

— Иди. Я догоню. Раз уж зашел… Дед у меня здесь. Вроде… Ты иди.

Локтев посмотрел на него с сомнением. Теперь ему показалось, что, когда оторвался Седой от привычной своей компании, в голосе его зазвучала полная и окончательная капитуляция перед жизнью, словно он разжал кулак, где собраны вместе гордость, надежда, страх и тщеславие — сила, позволяющая человеку держаться. Сила, в которой и заключается его повседневное существование и отказ от которой чаще всего оборачивается смертью.

— Хорошо. Я тут задерживаться не хочу, не нравится мне все это. — Локтев прислушался. Нет, вроде тихо… — Буду тебя на дороге ждать. Держи фонарь!

— Не надо. Подниматься не спускаться — светло.

Локтев пошел наверх, но через пару шагов остановился.

— Кто здесь у корейцев главный, знаешь?

— Гевара.

— Кто?!

— Имя такое. Гевара Ким Су. У него кабак возле санатория «Австралия».

— Понятно… Ладно, все, не задерживайся.

Он выбрался из ангара, осмотрелся: вроде ничего подозрительного. Местные обитатели дружно храпят. Нет, врешь… что-то здесь не так. Локтев ползком добрался до кустов, и в это время сзади, метрах в двухстах, грохнуло, как будто разорвался артиллерийский снаряд, а возможно, так оно и было. Локтева ударило по затылку, в глазах потемнело, а во рту появился металлический привкус. Он помотал головой, чтобы быстрей вернулось зрение, и оглянулся. На месте ангара клубился огромный черно-серый с серебристым в лунном свете отливом гриб — атомный взрыв в миниатюре…

Через час с небольшим Локтев был возле санатория «Австралия». Он поймал себя на том, что не может прочесть название кафе: буквы расплывались и не складывались в слово.

А и черт с ним! Какая теперь разница. Неизвестно, что здесь будет через минуту… «Не самоубийца же я… Не стоило бы так, ради Анастасии, не стоило бы. Но по-другому не получается… Вот он, Гевара Ким Су, если пацан у входа не соврал».

Локтев подошел к столику, за которым сидели трое корейцев, и аккуратно поставил на него облезлый дерматиновый портфель.

— Возвращаю вашу машинку. Из карьера — из штольни. Мне она без надобности. Портфель, правда, на свалке подобрал, так что не обессудьте.

Двое корейцев помоложе пришли в себя и синхронно, как в фильмах Джона Ву, потянулись за «пушками». Локтев, спокойно подождав, пока они обнажат стволы, показал им зажатый в правой руке взведенный гранатный запал. Затем медленно открыл портфель, продемонстрировал содержимое — связку толовых шашек, взял его на колени и засунул правую руку внутрь.

— А теперь — брысь отсюда. И народ уберите на безопасное расстояние, пока мы будем беседовать. — Видя, что они медлят, Локтев слегка повысил голос: — Ну, чего примерзли?! Живо, кому говорят!

— Меня зовут Виктор Михайлович, — кивнул Локтев корейцу Геваре, когда они остались в кафе одни, — можно Локтев, если так понятней.

Тот отрицательно качнул головой, еле-еле, с большим достоинством.

— Нет, не понятней. Ты от кого?

— С того света я.

— А-а-а. Водки хочешь?

— Хочу! — неожиданно для себя самого согласился Локтев.

Кореец сходил в бар за бутылкой.

— Гевара Ким Су.

— За знакомство! — Локтев чокнулся левой рукой. Опорожнили по шкалику — по сто двадцать пять. — Гевара, это в честь Че Гевары?

Кореец кивнул:

— Отец у меня — убежденный партиец. До сих пор. Сколько его ни звал к себе, все отказывается. Говорит: «В России буржуазное перерождение, а я хочу умереть коммунистом». Вот так.

Локтев поднял стопку:

— За отцов и детей.

— Давай. У меня, правда, детей нет, давай за твоих.

«А у меня есть дочь. И я ее найду, морда твоя нерусская!»

— Вторую неси!

Гевара сходил еще за одной, двигался он уже не так степенно и чинно. Снова выпили. «Хмелеешь, братец, прямо на глазах! Понятно, куда тебе при твоих пятидесяти кило — три четверти. Ничего, то ли еще будет!..»

— Ладно, — Локтев осторожно трахнул стаканом по столу, — расскажи мне теперь, потомок коммунистов, кто в штольне растяжки поставил? Сектанты? Это у них там склад наркоты?

— Может, и сектанты. Зачем ты в штольню полез?

— А ты вроде как не знаешь! За дочерью я полез… Поехали, не чокаясь. И третью неси!

— Я, — кореец ткнул себя пальцем в грудь, едва при этом не промахнувшись, — я сам в секте три года был, понятно?! Думаешь, почему я дурью торгую, а не селедкой?! Потому что — солидное дело, значит, я уважаемый человек! Я сектантов не трогаю — они меня… Так, говоришь, у тебя дочь к ним ушла…

— Никуда она не ушла. Похитили ее, ясно тебе? И сказали мне, что держишь ее ты. В штольне.

— Кто сказал?

— Не твое дело. Третью давай неси!

— Хватит! Гранату выпустишь… Все, я вспомнил! Ты лесник. — Кореец вцепился Локтеву в рукав. — Тогда ясно… Это тебе отомстить хотели! Кто тебя ко мне послал, тот и штольню минировал! Соображаешь? Если б ты не подорвался, я б тебя завалил, точно! Считай, что ты дважды с того света вернулся. А дочь твою не убили, нет. Они ее на иглу хотят посадить. Ищи по клиникам, пока не поздно!

9

Сеть работать не желала.

Олег бился уже добрых два часа. Раз десять проверил сетевые платы, переустановил все что можно — и не работает. Церковь и прогресс определенно несовместимы! Кому в голову могла вообще прийти идея, что приюту для наркоманов нужны компьютеры в сети, да еще с выходом в Интернет?!

Впрочем, Олег знал кому — отцу покойному. Он компьютеры подарил. А ему, Олегу, теперь как бы по наследству досталась головная боль с их наладкой.

Он перепробовал уже все. Должно было работать. А не работало. От безрезультатной возни Олег совершенно очумел. И главное, не было никакой возможности сосредоточиться. Сервер, с которым он боролся, установили в приемной у главного врача — профессора Гринберга, который в этот момент гонял чаи с настоятелем местной церкви отцом Иннокентием. Естественно, не молча. От его зычного баса, рассчитанного на переполненный кафедральный собор, звенело в ушах, да и профессор хорош — хоть и не столь зычен, зато способен тараторить сутками.

Профессор Гринберг заведовал наркологической клиникой, стационар в которой прикрыли полгода назад в связи с отсутствием финансирования. И тогда отец Иннокентий предложил создать Христианский реабилитационный центр. Наркоманам, которые твердо решили завязать с кайфом, позволяли жить здесь, работать в саду, а от абстиненции лечили не только медикаментами, но и постом и молитвами. Отец Иннокентий наведывался раз в несколько дней, осматривал пациентов, и каждый такой визит неизменно заканчивался чаепитием с Гринбергом, где вечно обсуждалась одна и та же тема: преимущество «духовного» исцеления перед медикаментозным. Отец Иннокентий доказывал, что крест животворящий и иконы чудодейственные еще и не на такое способны, а профессор клятвенно обещал перековаться из закоренелого атеиста в иудея, или православного, или даже в магометанина, если хотя бы половина его пациентов действительно предпочтет наркотикам пост и молитвы.

— Нет, ну он просто издевается надо мной! — Олег в сердцах клацнул кнопкой питания.

— Помочь? — участливо поинтересовался отец Иннокентий.

Олег искренне удивился:

— Как? Вы что-то в этом понимаете?

— Нет, — честно признался священник, но трижды перекрестил сервер, что-то пошептал над ним, отбил поклон иконе в красном углу комнаты, и после очередного перезапуска сеть заработала.

— Чудо? — как ребенок обрадовался профессор.

Отец Иннокентий только хитро усмехнулся в усы и похлопал Олега по плечу:

— Пойдем чай пить.

— Спасибо, я хочу все доустановить. Теперь самое интересное начинается.

— А вот как вы это сделали?! — шумно прихлебывая обжигающий чай, допытывался профессор. — Специально сговорились меня чудом удивить? Думаете, я после этого в сходящий пасхальный огонь поверю и в белую летающую женщину, отгоняющую китайцев от наших земель?

— Я о девушке хотел с вами посоветоваться, — вернулся к прерванному «чудом» разговору священник. — Боюсь, тут одной веры будет недостаточно. Хоть и святотатство говорю, — перекрестил он бороду, — но думаю, специалистам ее нужно показать.

— Абсолютно согласен, уже над этим думаю, — кивнул Гринберг. — А что, с вами она тоже молчит?

— Ни словечка даже. Даже не знаем, как звать ее. А красавица-то какая! Одна коса чего стоит… Что ж ее на зелье-то потянуло, Господи спаси ее душу грешную…

— Что за девушка, профессор? — вместе со стулом развернулся к беседующим Олег.

— Молодежь, — махнул рукой отец Иннокентий. — Как чай со стариками пить, так он еще не закончил, а как о девушках разговор — какая уж там работа…

— Одна из наших вот с отцом Иннокентием пациенток, — пояснил Гринберг. — Сложный случай. Начинающая наркоманка — и сразу передозировка. Сейчас состояние стабильное, но заторможенное, частичная потеря памяти. Один парень, дай Бог ему здоровья, подобрал ее буквально на улице, привел сюда, теперь ни на шаг не отходит…

— Можно мне на нее посмотреть? — попросил Олег.

— Почему нельзя, — усмехнулся профессор. — Пойдем покажу. Все равно на пути домой еще раз к ней зайти собирался.

Пациенты Гринберга, человек десять, под руководством троих человек в черных рясах возились в молодом яблоневом саду. Окапывали и белили деревья, кто-то просто валялся или дремал на травке, очевидно в ожидании своей очереди — садового инвентаря на всех было явно недостаточно.

— А вон и та девушка, — профессор мотнул головой в сторону одиноко стоящей скамейки в дальнем конце сада. — И с ней — ее спаситель.

Девушка, одетая в нечто среднее между робой и рясой, сидела к ним спиной, но эту спину Олег узнал бы, наверное, и в скафандре.

— Настя! — Он в три прыжка преодолел расстояние до скамейки и в изумлении замер.

«Спаситель», стоя на коленях перед девушкой, не утешал ее душеспасительными беседами. Он аккуратно вгонял ей в вену иглу одноразового шприца. Ее перетянутая резинкой правая рука безвольно висела вдоль тела. Лицо застыло неподвижной маской, на оклик Олега она даже бровью не повела. Зато «спаситель» среагировал сразу — отбросив шприц в траву, он медленно поднялся с колен и, вязко сплюнув, пошел к Олегу:

— Ты кто такой, козел?!

Рядом с Олегом тут же оказались все трое священнослужителей, но «спасителя» это не остановило. Схватив запястье ближайшего к нему послушника, он резко дернул его вниз, поворачивая против часовой стрелки одним сильным движением. Священнослужитель заревел от боли: его рука была сломана.

— Умоляю, только не бейте больных! — в ужасе взвизгнул Гринберг.

На профессора никто, естественно, не обратил внимания. Анастасия, освободившись от сжимавшей руку резинки, с сосредоточенным видом шевелила палочкой траву у своих ног, словно выискивая что-то очень нужное и только что утерянное, остальные пациенты разбежались.

Сжав руки в виде тисков и вращая ими, как кузнечным молотом, «спаситель» ударил второго священнослужителя в горло. Тот проделал сальто в воздухе и рухнул на землю.

Третий человек в рясе бросился прочь, не отрывая глаз от разбушевавшегося парня.

— Ну?.. — «Спаситель» достал финку и нарочито медленно пальцем проверил остроту лезвия. — Теперь твоя очередь, сопляк.

И тут в сад ворвался Локтев. Мгновенно оценив ситуацию, он не стал тратить время на разговоры. На ходу подхватив лопату, он швырнул ее в «спасителя». Не попал.

— А ведь я тебя почти за сына считал! — Он повернулся, и правая нога двинулась вперед, врезаясь в левый бок противника.

— Да пошел ты, папаша! — Борис Симонов отпрянул, затем бросился вперед, не помня себя от боли и ярости. Его руки были растопырены, как клешни краба, нож отлетел далеко в траву.

Симонов сделал короткий ложный выпад и подсек Локтева ногой.

— Вот так-то, Папаша!

Локтев рухнул, увлекая и противника, но Симонов успел-таки дважды ударить его головой в переносицу. Серия обоюдных ударов подстегнула их и подняла с земли.

И тогда Локтев, чувствуя, как темнеет в залитых кровью глазах, последним усилием освободился от противника, разогнулся, разворачивая свою правую руку, чтобы ухватить левое предплечье нападающего, и нанес пяткой удар в поясницу.

Симонов растянулся на земле, его голова ударилась о ствол яблони. Локтев обрушил левый кулак на его живот, а колено упер в горло:

— Отдохни пока…

Анастасия продолжала шевелить палочкой траву, даже не повернув голову в сторону дерущихся. Локтев бросился к ней, затормошил, взял ее лицо в ладони, заглянул в глаза:

— Девочка моя… — Она его не узнавала, в лице ничего не изменилось. — Ну, скажи что-нибудь! Ну, пожалуйста!

Анастасия не реагировала. Взревев, Локтев ринулся снова к Симонову. Уселся верхом, схватив за волосы, замолотил его затылком о землю:

— Молись, сучонок! Убью!!!

Олег и Гринберг попытались оттащить его в сторону, но он одним движением разметал их, как детей.

— Не я вам нужен, — прохрипел Симонов. — Не я придумал, не я подставлял…

— Выслушайте его лучше, — уговаривал Олег.

— Да-да, — поддержал профессор, — самосуд — это дикость и варварство.

— Выкладывай. — Локтев рывком поставил Симонова на ноги и прижал к яблоне.

— Это Ермолов, — выдохнул Симонов. — Это он. Его быки убрали Коваленко, чтобы вас… подставить. И с Анастасией тоже была его идея, мог бы просто убить, но хотел, чтобы побольнее было.

— И на что же он хотел меня подвигнуть? — с огромным трудом подавляя желание сейчас же, немедленно задушить гадину, спросил Локтев.

— Не знаю, честно, не знаю. Он приказывал, я исполнял, я маленький человек… Вам Ермолова достать нужно…

— Ермолов не многим больше тебя, шавка, — оборвал Локтев. — Кто над Ермоловом стоит? Ну?!

— Стоял… — Симонов гулко сглотнул, покосившись на Олега. — Мэр Богомолов.

— Врешь! — побагровев, Олег рванулся к нему, но Гринберг на этот раз оказался на высоте — удержал.

— Не зли меня, — посоветовал Локтев Симонову. — Решил на мертвого свалить?! Еще раз соврешь, сверну башку. Думаешь, я тюрьмы боюсь?

— Вам фамилия нужна, — облизав пересохшие губы, попытался оправдаться Симонов. — А я не знаю фамилии. Правда, не знаю. Мне Ермолов только сказал… сейчас вспомню… да, он сказал, что ему здесь никто не страшен, он у большого человека в команде.

10

Беспокойный дух «телекиллера» Кости Болдырева заставил его усомниться не только в искренности Богомоловой, но и во всех предоставленных ему правительственной комиссией материалах.

И он провел собственное расследование, что с его сотрудниками, поднаторевшими в подобного рода делах, было вполне возможно. Плюс к тому неожиданно для Болдырева немалую заинтересованность в выяснении истины и помощь в проведении расследования оказал приезжий бизнесмен из Санкт-Петербурга, некий Юрий Павлович Хромеко. У него в Белоярске были свои деловые интересы, связанные с производством пива, и этот самый Хромеко, видимо, обладал большими связями, потому что иначе не понять, откуда он смог взять материалы, которые предоставил Болдыреву. Такие вот нынче пошли пивовары.

И удивительные с их помощью открылись дела. Оказалось, история имеет свою длительную протяженность, запутана до детективной головоломки, но кое-какие корешки найти можно, кое-какие ушки торчат уже сейчас.

Болдырев встретился с председателем городского Совета народных депутатов Матвейчуком, обсудил с ним некоторые аспекты, пригласил на передачу, а также послал приглашение Павлу Витальевичу Прокопьеву, депутату от Белоярска в Государственной думе, зампредседателя думского комитета по вопросам промышленности. Компанию дополнили видные люди Белоярска: Александр Иванович Шафранский и Семен Петрович Долгоротов. Первый считался известным борцом за экологию, второй — видным экономистом. Долгоротов, благоухающий дорогим парфюмом и одетый в сногсшибательный костюм, крепко пожал Болдыреву руку, вручил женщине-телеоператору шоколадку и с достоинством уселся на свое место. Но и остальные были не лыком шиты.

Команда подобралась сильная. Все горели огромным желанием наконец раскрыть творившиеся в Белоярске темные дела, но не только.

Болдырев вообще же был на седьмом небе от счастья. Он чувствовал свой настоящий звездный час. Готовясь к этому эфиру, Костя поймал себя на мысли, что все-таки очень хотел бы делать добрые передачи, но, видно, пока для них не время.

Студию оформили, как и в Москве, белыми стрелами, красными шестеренками, черными квадратами а-ля конструктивизм 20-х годов. Эта комиссарская символика очень грела Болдырева. А сегодня ему еще хотелось надеть кожаную тужурку и навесить на бок маузер в деревянной кобуре для полноты картины.

— Итак, господа, товарищи, дамы и господа, друзья! Наш, то есть ваш, Белоярск вполне справедливо можно называть богатейшим краем. Он богат нефтью и газом, — тут Болдырев посмотрел в бумажку, — каменным и бурым углем, черными, цветными, редкими и благородными металлами, горно-химическим и агрохимическим сырьем, сырьем для цементной промышленности, многочисленными другими полезными ископаемыми. Биологическими ресурсами суши и могучих рек, природными объектами для лечения и отдыха! Но и это еще не все. Имеются значительные перспективы прироста запасов ресурсов, увеличения добычи по всем видам добываемого сырья и освоения новых производств на базе неиспользуемых сырьевых ресурсов. Казалось бы, жить, пользоваться благами природы да радоваться. Но нет, отчего-то не Получается. Отчего-то или от кого-то? Может, кто-то мешает жить так, как мы хотим и того заслуживаем? Мешает или мешал? Если употребить этот глагол в прошедшем времени, то, значит, такая опасность нам больше не грозит? Давайте разберемся вместе, что же происходит в нашем Белоярске.

Глаза у сидящих в студии гостей сверкали охотничьим азартом. Костя весело прохаживался. Едва не подмигивал важным гостям и публике. Дуща у него пела, слова отлетали от уст сами собой, все катилось так, как он и рассчитывал.

Начал председатель городского Совета народных депутатов. Он был рассудителен, озабочен, немного удручен. Говорил, что бывший мэр был хорошим хозяйственником, при нем в Белоярске уменьшилась безработица, появились устойчивые социальные гарантии для малоимущих…

Остальные слушали вступительную речь с некоторым раздражением. Но вот в конце Матвейчук сказал, что, дескать, в последнее время вскрылись определенные недочеты в работе Богомолова, хотя, конечно, все это надо еще проверять…

— Спасибо, Денис Артемович, — любезно, но настойчиво прервал его Болдырев. — О добрых делах покойного мэра мы уже наслышаны, хотелось бы узнать о тех самых, как вы выразились, недочетах. Я попрошу высказать свое мнение депутата Госдумы Павла Витальевича Прокопьева.

Прокопьев подтянулся, глубокомысленно посмотрел в камеру.

— Скажите, пожалуйста, а что там за история с погибшим иностранным бизнесменом? — обратился к нему Болдырев. — Помнится, недавно она взбудоражила российскую, да и международную общественность.

— Это вообще-то не юрисдикция нашего города, но я могу кое-что сказать. Преступность в Белоярске стала просто неуправляемой! Люди боятся выходить на улицу. А мэр не уделял достаточного внимания вопросам безопасности населения, что, кстати, и сыграло с ним самим злую шутку…

— Павел Витальевич, я о бизнесмене спросил не в широком смысле, а в узком. Что это был за человек, зачем он приезжал в ваши края?

— Да, это очень тяжкая история, — признал Прокопьев. — Господин Вонг Линь Имоу приезжал к нам, интересуясь одним проектом. Он хотел инвестировать капитал в нашу экономику…

— А что это был за проект?

— Я вообще-то не в курсе, — признался Прокопьев. — Я был в это время в Москве. Я же хоть и сибиряк, но все-таки в Думе работаю. Но вот мэр Белоярска…

— Правда? Значит, это он вел переговоры с китайским бизнесменом?

— Нет, переговоры имели широкий характер, — вступил в разговор Долгоротов, поблескивая очками в золотой оправе. — Речь шла о многих проектах…

— А какую экономическую структуру представлял господин Имоу?

— Он представлял несколько серьезных компаний. «Суисс банк», «Интернешнл меканик», ну, а в первую очередь — интересы собственного концерна, названного его именем.

— Запомним эти названия, — остановил Долгоротова Болдырев. — А теперь попросим рассказать о проекте уважаемого Павла Витальевича.

— Меня? — удивился депутат Госдумы от Белоярска.

— Конечно, ведь это вы были первым, кто заинтересовал господина Имоу проектом.

— А, вы об этом?.. Конечно, я считаю, что западные, да и восточные бизнесмены должны вкладывать деньги в экономику Белоярска. У нас рабочим нечем платить зарплату.

— Насколько я знаю, проблемы с задержками зарплаты в Белоярске решены…

— А вы знаете, сколько мы платим рабочим? Сущие гроши! А им надо платить по пятнадцать — двадцать тысяч долларов.

— В год?

— В месяц.

— Ого!

— Конечно! Вот интеллигенция пусть работает бесплатно, она и так от работы получает удовольствие. А болты точить никто не хочет…

— Это очень интересная теория, но вернемся к практике. Так все-таки что это был за проект? Может быть, он был связан с нефтью? С газом? С металлургической промышленностью? — Болдырев обернулся к Долгоротову.

— Обсуждалось, повторяю, несколько проектов. И среди них, возможно, так сказать, и металлургический.

— Не о том ли новом месторождении шла речь, права на разработку которого были проданы на закрытом аукционе? В Чупринином Закуте?

— Возможно, но…

— Да нет, не возможно, а точно, — вдруг жестко сказал Болдырев. Его благодушие как ветром сдуло. Перед телезрителями возник тот, ради кого и смотрели его передачи, — телекиллер. — Вы вели переговоры о продаже господину Имоу лицензии на разработку добычи марганцевой руды в Чупринином Закуте. Он участвовал в закрытом аукционе, но проиграл его.

— Да, так и было, — кивнул Прокопьев. — Хотя я не пойму, откуда вы об этом знаете. Это закрытая информация государственного значения…

— Но после аукциона господин Имоу почему-то не уехал, а остался здесь.

— Конечно, у него наверняка были другие дела, — сказал Долгоротов.

— Но интересовался он почему-то исключительно проданной лицензией на месторождение марганца в Чупринином Закуте.

— Переговоры с ним вел мэр Богомолов, — вставил Прокопьев.

— А потом господина Имоу почему-то убили, — сказал Болдырев, глядя прямо на Матвейчука. — А мэра Богомолова — так и вовсе…

— Если вы считаете, что я знаю о причинах… — растерялся председатель городского Совета народных депутатов.

— Нет-нет, я и подумать не смею, — замахал руками Болдырев. — Впрочем, мы отвлеклись на частности. А ведь сегодня мы собрались, чтобы поговорить о более важном. О Белоярске, о его жизни, о «недочетах», — снова выразительный взгляд на Матвейчука, — и путях их исправления.

— Я много времени провожу в Москве, но давно уже стал подозревать, что в период правления Богомолова в Белоярске стало невозможно жить, — тут же подхватил тему Прокопьев. — Сколько раз указывали господину Богомолову на его ошибки, часто преступные ошибки, но он оставался глух к нашим критическим замечаниям. А теперь вот и вовсе дошло до преступлений…

— Да, — согласился Болдырев. — Я вот только забыл спросить, как получилось, что стартовая цена на разработку месторождения по сравнению с выставленной государственной комиссией была сильно занижена перед самым аукционом?

Вопрос этот прямо резанул по гладкой поверхности разговора, и гости снова задумались.

— Наша экологическая ограни… онгари… оргазация… — вдруг нетвердо сказал Шафранский. — Она… все мы… ну, в общем… за чистоту природы…

Болдырев вытаращил на эколога глаза. Тот был, мягко говоря, нетрезв. Как помощники не уследили?! Впрочем, он сам видел Шафранского перед эфиром, тот казался вполне трезвым.

— Вот у меня… дом в Винляндии… То есть в Виладельфии, — продолжал эколог, не обращая внимания на дергающего его за руку Долгоротова, — так там чистота, порядок, экология… И все такое…

— Простите, я вас перебил, — сказал Болдырев Прокопьеву.

— Меня? М-м-м…

— Вы остановились на преступлении.

— Да, конечно! — подтвердил Прокопьев. — Вы же сами видели документы, в которых четко и ясно говорилось — мэр погряз в коррупции.

— Шла торговля родиной! — выкрикнул Долгоротов. — Землю продавали! А какие у него были дачи!

— Сплошные бибо… бебозразия… безобра… — продолжал размахивать руками эколог.

— Не стоит сейчас неуважительно говорить о покойном, — ровным голосом перебил всех Прокопьев. — Но наш Белоярск достоин лучшего руководителя. И инициативная группа выдвигает на эту должность всеми уважаемого известного человека, председателя Белоярского горсовета Дениса Артемовича Матвейчука.

Гости зааплодировали. Матвейчук смутился, похоже, он этого вовсе не ожидал.

— Денис Артемович, пожалуйста, — взял на себя функции ведущего Прокопьев. — Расскажите о реформах, которые вы предполагаете провести в области.

— Каких реформах? — совершенно уже оторопел Матвейчук.

— Минутку, господа, — вмешался Болдырев. — Если уж тут начинается предвыборная агитация, то неплохо бы пригласить и оппонента. Или выборы будут безальтернативными?

— Мы не видим лучшей кандидатуры, — категорически заявил Прокопьев.

— И все-таки, — сказал Болдырев, — давайте пригласим хотя бы еще одного претендента на кресло городского руководителя. Я предполагал такой поворот разговора, поэтому заранее попросил приехать к нам в студию одного весьма известного в области политика. Прошу вас, входите.

— Это неправильно, — сказал Долгоротов. — Мы не знаем других кандидатур. Денис Артемович не станет вступать в дискуссию с человеком с улицы…

— Ну почему же… — деликатно возразил Матвейчук, вообще не понимая, что происходит.

— А со мной? — спросил кто-то за спинами гостей.

Первым обернулся Долгоротов, автоматически желая снова возразить. Но так и не выдавил из себя ни единого звука. Прокопьев, увидев человека, вошедшего в студию, медленно поднялся с места и застыл. Матвейчук тоже в немом изумлении откинулся на спинку кресла. И только Шафранский разулыбался во весь рот.

— О! Покойничек, — сказал он. И упал в обморок. Впрочем, как вскоре выяснилось, это была уже просто крайняя стадия алкогольного опьянения.

Невозможно долгое время в студии была мучительная тишина.

А потом «покойник» прошел на заранее приготовленное для него место, сел и сказал совершенно заурядную фразу:

— Здравствуйте.

И тогда студия взорвалась аплодисментами.

— Гость нашей программы — мэр Белоярска Филипп Сергеевич Богомолов, — сказал Болдырев.

11

Пока герои и гости передачи Болдырева пребывают в состоянии соляных столбов наподобие персонажей «Ревизора», стоит вернуться на несколько дней назад, когда Локтев еще работал в театре.

Богомолов каждый свой день начинал с этой ударной стройки. Он влезал во все детали, подолгу говорил с рабочими, прорабами, инженерами, но особенно подробно обсуждал завершающуюся стройку с главрежем. Вот в такой момент его и встретил в темном коридоре Локтев. Беседа их началась на повыщенных тонах, хотя Локтев старался говорить тихо, но убедительно. Пистолет в его руке придавал ему такую уверенность. Богомолов, впрочем, оставался внешне спокоен, не паниковал, не звал на помощь. Он выслушал Локтева и сказал:

— Вы попали по адресу. Не совсем по тому, который ищете, но вместе искать легче.

И дальше уже инициатива была в руках мэра. Через полчаса Локтев сомневался в своей правоте, а через час они сидели в столярной мастерской и что-то чертили, проводя стрелки от фамилий к фамилиям, от названий фирм и банков к государственным структурам и сводили все это воедино.

— Вот так, Виктор, — сказал в заключение Богомолов. — Они долго тебя вычисляли. Продумали все досконально. Ну как же — ветеран войны выходит из лесу, чтобы собственноручно убить криминального и насквозь коррумпированного мэра. И они почти достигли цели.

— Почти, — сипло согласился Локтев.

— Теперь надо узнать, кто эти — «они».

— Как? Как узнать?

— Очень просто. Тебе надо меня убить.

— Гениально, — оценил бывший разведчик.

— Неплохо, — согласился мэр. — Не мной только придумано. У нас с тобой теперь есть могущественные сторонники в Генеральной прокуратуре.

План был разработан такой — Ломтев устраивает «покушение» на мэра, тем самым входит в полное доверие к бандитам, а дальше уже сам прослеживает все нити этого заговора.

— Впрочем, — сказал Богомолов Локтеву напоследок, — я, к сожалению, почти не сомневаюсь, за всем этим стоит Матвейчук. Все к нему сходится.

— А Долгоротов?

— Этот не посмеет, вылезет все его криминальное прошлое и настоящее.

— Значит, Матвейчук?

— Боюсь, что да.

— Почему такое опасение?

— Не опасение. Сожаление. Мы с ним дружили. Крепкий мужик, казался прежде честным и порядочным. Жаль.

Богомолов рассказал об афере с марганцевым месторождением в Чупринином Закуте, которую провернули под явным прикрытием председателя Белоярского горсовета.

— Из-за нее все и началось, — сказал он. — О том, что у нас нашли марганец, первоначально никто не знал. В Белоярске еще в советские времена собирались метро строить, в Чупринином Закуте это было…

— Кажется, понимаю, — медленно сказал Локтев. — А еще раньше копали туннель для продолжения КВЖД, потом забросили его…

— Верно! Вот этими легендами мы и прикрывали до поры до времени правду о марганце, чтоб воронье не слеталось. Но видно, утечка информации Все равно была. А ты подоспел уже к самому финалу. Хотя мы-то эту историю им так просто закончить не дадим, верно?..

Взрыв в театре Локтев готовил тщательно. Это был, конечно, бутафорский взрыв, но выглядеть он должен был как самый настоящий. Даже если бы Богомолов в этот момент сидел в ложе, только костюм бы испачкал мелом. Но когда включили прожектор, Богомолов ушел через люк, который над директорской ложей сделал Локтев.

Немного пиротехники, громкая звукозапись, добавили световые эффекты, и «покушение», которое благословили в Москве, удалось.

И вот теперь живой и невредимый Богомолов сидел в студии напротив тех, кто уже списал его со счетов.

Матвейчук улыбался немного растерянно, но, кажется, искренне. Выражение лиц Долгоротова и Прокопьева разобрать было невозможно.

Болдырев насладился произведенным эффектом, дал аудитории доаплодировать и обратился к мэру:

— Филипп Сергеевич, может быть, расскажете о вашем чудесном воскрешении?

— Обязательно, но, если позволите, в другой раз. Сейчас же у меня предвыборные дебаты, верно? Вот я и хотел воспользоваться отведенным мне временем. Мой оппонент, насколько понимаю, Денис Артемович?

— Да.

— Тогда я хотел бы начать, поскольку Денис Артемович почему-то молчит, — иронично улыбнулся мэр. — Начать с вопроса. За сколько была продана лицензия на разработку того самого злополучного марганцевого месторождения?

Долгоротов первым пришел в себя.

— За двести восемьдесят миллионов долларов.

— Это неправда, она была продана за тридцать тысяч долларов. Некая фирма «Вестерн Интернешнл», торгующая, правда, не марганцем, а медицинским оборудованием, швейцарский банк «Райфазинг», «Девелопмент систем инжиниринг», это фирма из Австрии, выступили гарантами компании «БелоярскМет», которая на аукционе и приобрела месторождение за двести восемьдесят миллионов долларов. Но дело в том, что аукцион проходил с определенными инвестиционными условиями: компания-победитель обязалась заменить старое импортное оборудование, некогда внедренное в разработку месторождения в Чупринином Закуте, на новое российское. И вот происходит неожиданная вещь: компания — победитель аукциона не выполняет эти условия и тогда лицензия автоматически переходит ко второму участнику. Так что по законам аукциона месторождение досталось компании «МаксиТраст», которая называла стартовую цену, напоминаю, тридцать тысяч! Всего тридцать тысяч!!! Но, видите ли, все дело в том, что гарантами «МаксиТраст» тоже выступали «Вестерн интернешнл», банк «Райфазинг» и «Девелопмент систем инжиниринг».

— Что это значит? — спросил уже торжествующий Болдырев.

— Это значит, что обе фирмы были подставными. Гениально просто! Вот справка, полученная из Интерпола. Все вышеназванные гаранты отмывают грязные деньги. Они и провернули эту грандиозную аферу. По дешевке доставшееся месторождение компания «Море» хотела продать господину Имоу. Но он начал наводить справки об этой компании, о ее гарантах и уже почти дошел до истины, когда его убили.

— Очень интересно, — улыбался Болдырев. — Но вы ведь не просто так рассказываете нам эту историю?

— Не просто, — кивнул мэр. — Дело в том, что компания «МаксиТраст» была зарегистрирована на имя Матаейчука.

Если до сих пор в студии тишина была мертвой, то теперь стала убийственной.

Камеры крупно взяли лицо председателя горсовета.

Денис Артемович несколько секунд напряженно смотрел на Богомолова, а потом вдруг пересек студию и влепил громкую пощечину Прокопьеву. Прокопьев слетел со стула.

Это произошло настолько неожиданно, что только одна камера успела запечатлеть историческую оплеуху. Потом ее повторяли все телеканалы страны, и даже в замедленной съемке, как убийство Кеннеди. Но дальше произошло еще более неожиданное.

Прокопьев вскочил и бросился вон из студии.

— Сволочь!!! — Матвейчук пинал убегавшего Прокопьева. — Ты меня в эту грязь втянул! Ты, сукин сын!

Впрочем, там были слова и покрепче.

Экономист Долгоротов, пользуясь суматохой, тоже исчез, как испарился.

Словом, передача удалась на славу. В лучших традициях Болдырева. Но на этом она не закончилась. Матвейчук вернулся, вытер пот с раскрасневшегося лица и сказал Богомолову:

— Можешь теперь и ты дать мне пощечину. Стерплю, заслужил. Каков же мерзавец! Он с Долгоротовым убедили меня… Да что там?.. Сам виноват. Поверил сволочам!

Мэр хлопнул старого друга по плечу, забудь, мол, и все. Потом что-то сказал в микропередатчик, который был у него в кармане, извинился перед ведущим и вышел из студии.

— За ним! За ним! — закричал операторам Болдырев.

Один, с переносной камерой, бросился за мэром, но догнать не успел…

А мэр ехал к себе домой. Он устал за последние дни. Операция по разоблачению и захвату белоярской мафии вымотала все нервы. Доклады Локтева, казалось, ни на йоту не приближали к намеченной цели — главный преступник оставался неизвестным. Ни бывший армейский разведчик, ни «убитый» мэр сделать ничего больше не могли… И тогда человек, который передал Богомолову инструкции из Генпрокуратуры, скромный московский адвокат, предложил неожиданный выход — лишить их привычной обстановки, посадить не в свою тарелку. Адвокат и придумал план телепередачи, который сработал на все сто…

И вот, оказывается, Прокопьев! Вот уж чего Богомолов никак не ожидал. Этот борец за народную долю, радетель за рабочего человека!.. А в Матвейчуке он зря сомневался. Мужик все-таки оказался надежный. Крепкий мужик и верный соратник.

Но даже и сейчас, вернувшись домой, обняв жену, Богомолов не мог отдохнуть. Он ждал сообщения. В студии по рации он отдал распоряжение задержать Долгоротова и Прокопьева. Но те исчезли, как в воду канули. Дома не появлялись, в офисах тоже. Их искали все — милиция, ФСБ, даже личная охрана мэра.

Позвонил Гордеев.

— Ну что, мэры тоже ошибаются?

— Имеете в виду Матвейчука? Выходит, что да. И я чертовски рад, что ошибся. Просто подставили его. Как и меня, впрочем, в какой-то момент. Друзей терять очень тяжело…

Долгоротова так и не нашли. Возможно, он успел удрать из Белоярска. А вот Прокопьева нашли только через три дня на заимке Локтева в тайге — он лежал на деревянной столе лицом вниз, с пробитой головой. Рядом валялся пистолет.

После «воскрешения» Богомолова в прокуратуру неожиданно явился «Ермолов» — Руслан Авторханов. Он-то и открыл все махинации, которые проворачивали Прокопьев со товарищи. Оказывается, покойный Черноволов случайно нашел компромат, сфабрикованный на мэра и его жену, проверил все досконально, за что и был убит. А дискета Симонова, привезенная Локтевым, как раз в этот момент оказалась в его руках. Получилось очень кстати. На ней, к слову сказать, вообще ничего не было, кроме пароля.

Правительственная комиссия уехала из Белоярска.

Болдырев провел еще одну передачу на местном телевидении, где уже обсуждал с Ниной Викторовной Богомоловой все подробности аферы. Эту передачу снова транслировали на всю страну. И в ней Болдырев был мягок, добр и даже нежен. Это у него тоже получалось совсем неплохо. Все-таки он всегда хотел делать добрые программы.

12

— Ну и хватит, теперь — вы к нам, — говорил Локтев, укладывая в свой чемоданчик рубашки. Что-то непривычно много у него их стало. — Побывал в ваших асфальтовых джунглях, хватит. Каюсь, иногда жутко тянуло приехать в город. А теперь в лес тянет.

Богомолов только посмеивался.

Последние дни Локтев жил у мэра на даче. Дача была государственная и, хотя располагалась вроде бы за городом, но в то же время как бы и в его черте.

Жить у Богомолова оказалось и удобно, и неудобно. И то и другое по одной и той же причине. Во-первых, Насте легче было встречаться с Олегом. Но с другой стороны, получалось, что они чуть ли не жених и невеста. Анастасия после наркотиков отошла довольно быстро и не без заботы Олега сразу же ринулась в жизнь со свойственной молодым, а локтевской породе в особенности, безоглядностью. Они ворковали целыми днями и вечерами, спорили, хохотали так заразительно и безмятежно, словно и не было этих тяжких дней, этих страшных испытаний. На самом-то деле они были, разумеется, уже жених и невеста, во всяком случае, в сознании Локтева, Богомолова и его жены это укрепилось намертво, но Анастасия, как только отец хотя бы намеком выдавал это свое мнение, возмущалась страшно.

— Что ты опять несешь, папа? — она не выбирала выражений. — Я и думать не смею. После всего… Ты что, Олег меня теперь и близко не подпустит?

Чего больше было в этих словах, кокетства или настоящей совестливости, неясно, но Анастасия все же отчасти смущалась таким близким соседством с Олегом и торопила отца в лес. Локтев тоже испытывал двоякое чувство — комфорта и полной его противоположности. Он теперь каждый день виделся с Таней. Они, точно молодые, пытались скрыть от всех свои отношения, притворялись жутко деловыми, вечно спешащими решать какие-то важные дела, но, как только уходили из дома мэра, мчались к Тане домой и кидались в объятья друг друга не хуже семнадцатилетних. Через два-три часа возвращались ужасно «озабоченными» некими выдуманными делами, чтобы через пару часов снова встретиться и снова мчаться на Татьянину квартиру.

Богомолов посматривал на это весьма иронично. Но уважительно. Он понимал, если уж молодым не так-то просто обнародовать свои отношения, то уж взрослым — тем более.

После всех пережитых бед, впрочем, и у него были другие заботы. Расследование аферы с марганцевым месторождением шло споро, вылезли и другие серьезные дела. Пришлось основательно чистить мэрский аппарат. Из-за этого вдруг напряглась Москва. Стали оттуда звонить и приезжать солидные люди, сначала просто увещевали, дескать, брось, оставь ты этих подонков в покое. Потом намекать, что у «этих подонков» есть кое-какие связи наверху, а потом уже откровенно грозить. Но мэра это не останавливало, это его даже радовало — видно, копнули они с Локтевым глубоко. С работы, чего раньше не бывало, он теперь мчался домой, к Нине. Видно, пережитое и в этой долголетней семье вдруг как бы стряхнуло наросшую кору, оказалось, что деревцо еще очень молодое, зеленое, цветущее. Они с женой уединялись и часами болтали о том о сем, радуясь, как студенты, или, ясное дело, тоже запирались в спальне. Этому тоже сопутствовало двойственное отношение к гостям. С одной стороны — Локтев был рядом. С ним всегда запросто можно было обсудить все дела, Анастасия и Олег не отлипали друг от друга, но Богомолову было тоже неловко, что он, степенный, солидный человек, вдруг снова влюбился в собственную жену.

Поэтому, когда Локтев решил уезжать, все испытали опять же двойственное чувство горечи и облегчения.

Лесничество выделило Локтеву джип. Настоящий японский вездеход. Конечно, тут не обошлось без подхалимажа к мэру, но Локтев отказываться не стал — машина была нужна. Они с Анастасией погрузились, расцеловались с хозяевами, пожали руки, похлопали по плечам, наговорили всяких добрых и обычных в таких случаях слов и отбыли.

Разумеется, они уезжали не далеко и не навсегда, но этим отъездом как бы подводилась черта под происшедшим. Они как бы начинали новую жизнь, в которой все будет по-старому: Богомолов — мэр, Локтев — лесник, Анастасия — студентка, за которой ухаживает Олег, Таня — пресс-секретарь, но теперь и возлюбленная, Локтева.

Когда Локтев выезжал со двора, к мэру как раз приехал Юрий Петрович Гордеев, тот самый адвокат, что спас его полтора года назад в Чечне, — спокойный и деловитый мужчина. Какие у него к мэру были дела, Локтев, конечно, не знал, да и не его это ума дело. Хотя и не первый уже раз Гордеев тут появлялся, и показалось уже было Локтеву, что ко всей недавней громкой истории адвокат имеет какое-то загадочное отношение, но спросить его об этом напрямую Локтев постеснялся. Да и не сказал бы Юрий Петрович, наверно, одно слово — адвокатские тайны…

Избу приводили в порядок дня три. Вставили выбитые окна, отремонтировали двери. Локтев приладил на душ электрообогреватель и пристроил насос, который качал воду, как бешеный. Задумал даже устроить биотуалет. Он справился в магазине, такие были, недорого, в общем, стоили. Очень хотелось ему устроить дочери цивилизованную жизнь. А как-то поймал себя на том, что вполне равнодушно слушает Настюхиных «Мумий Троллей». И казалось, что сумасшедшее время прошло безвозвратно…

И вот Локтев отправился на дальний участок. Анастасия напросилась с ним, он не хотел брать — слишком дальняя дорога, но Анастасия настояла.

— Па, ну зачем пешком тащиться? Есть же теперь машина!

— Ничего, пройдемся, если уж тебе так со мной хочется.

— Ага, значит, машину жалко, а меня нет?

— Ты в мои служебные обязанности не входишь.

— Значит, для тебя работа важнее собственной дочери?

Это был убийственный аргумент. После него Локтев сдался.

— Ладно, поехали.

— Только, чур, я веду.

— Еще чего! — Правда, ему не хотелось спорить с дочерью.

Они жили душа в душу. Локтев молился, чтобы так продолжалось и дальше. А дочь отсутствие диспутов воспринимала как уступчивость отца и, видно, не проверить эту уступчивость «на прогиб» не могла в силу чисто женского характера.

Локтев махнул рукой:

— Ладно, поехали, только не гони и не лихачь.

Анастасия потом долго смеялась по поводу этого предупреждения. Гнать в лесу не было никакой возможности, а лихачить — тем более.

Тем не менее Локтев все бурчал, что она гонит, что сейчас они влетят куда-нибудь, вон в то дерево, например…

Доспорить не удалось. Локтев вдруг выдернул ключи из зажигания и выскочил из машины.

— Что? Па, что случилось?

Локтев прижал палец к губам.

Анастасия тоже вышла из джипа. Поначалу она ничего не слышала, а потом где-то за деревьями, оттуда, откуда они ехали, послышался гул, все нарастающий и нахальный, перешедший в близкий рокот, пока над лесом не промчался пузатый вертолет.

Он сделал широкий круг и снова направился в сторону дома Локтева.

— Быстрей назад! — приказал Локтев сам себе, бесцеремонно согнал дочь с водительского места, развернул машину и погнал ее обратно.

Вертолет летел впереди, но медленно, словно дразня их. И точно прямиком к дому лесничего.

— Па, чего? Что ты? Вертолета не видел?

— Он летит к дому, — коротко ответил Локтев. К нему снова возвращалось немногословие.

— Ну и что?

— А то — пожара нет, я не вызывал.

Анастасия презрительно фыркнула. Не то чтобы она не разделяла опасений отца, просто обидно было, что отец выгнал ее из-за руля. Как прогулка — пожалуйста, дочь, веди (да и то не без выклянчивания!), а как серьезное что-то…

Они вылетели на поляну, когда вертолет как раз заходил на посадку. Локтев бросился к избе, выскочил тут же с ружьем, в котором на этот раз были патроны. Но вертолет, приземлившись, застыл и больше признаков жизни не подавал.

Зато гул послышался снова, теперь уже со стороны дороги. Шли несколько машин. Шли быстро, уверенно, шли прямо сюда.

Анастасии стало слегка не по себе. Она, конечно, знала, что отец ее в беде не оставит, выручит, если что. Но вот промежуток между бедой и выручкой был ужасен. Анастасия такого больше пережить не смогла бы.

— Спрячься в погреб, — традиционно приказал Локтев, когда машины уже замелькали между деревьями.

Анастасия спряталась, а Локтев залег и приготовил ружье.

Как только первая машина показалась из-за кустов, он пальнул прямо в капот, от чего тот открылся и встал дыбом, перекрывая водителю и всем сидящим в машине обзор.

Машина тут же остановилась, и из нее выскочил… мэр.

— Виктор, ты что?! Решил и впрямь меня прикончить? Ничего себе гостей встречаешь!

Локтев сплюнул от досады — действительно, уже от каждого куста шарахаться стал.

— Хоть бы сообщил… У меня рация исправна, — сказал он, обнимая Богомолова. — А вообще, нечего тут эскортами разъезжать. Невелика шишка, надо к народу поближе…

— Я-то шишка невелика, а вот ты…

— А я чего?

Наконец все машины вырулили на поляну, и из них стали выходить люди. А были все это серьезные штатские и в высоких чинах военные.

— Так что же тут, учения?

Нутро вертолета раскрылось, и высыпал оттуда полный взвод солдат.

— Нет, не учения. Но тоже важное дело. А дочь где?

— Сейчас, — Локтев ушел в избу, вызвал из погреба Анастасию.

— Вылезай — наши.

Не успела дочь выбраться, как в избу деловито вошла Таня, быстро чмокнула Локтева в щеку и тут же полезла в одежный шкаф.

— Где у тебя рубашки, костюм?

— Да на кой мне рубашки?

Но Таня уже доставала белую рубашку и серую пару.

— Одевайся, герой.

— Вот еще, придумали! Чего вы, честное слово…

— Давай, давай, народ ждет, — поторопила Таня, выходя из избы.

Анастасия выскочила наружу и тут же заскочила обратно:

— Па! Там все так… Торжественно так!

Она тоже бросилась переодеваться, и, когда Локтев уже натянул парадный костюм, она еще, разумеется, готова не была.

Локтев вышел из избы и остолбенел.

Солдаты выстроились почетным караулом. Появился некто в генеральской форме. Пожалуй, он был моложе его, Локтева. И моложе полковника, который передал ему коробочку. Откуда-то появилась импровизированная трибуна, микрофон, журналисты…

— Вы чего тут? — опять растерялся Локтев.

И торжество началось, отвечая на все его вопросы. Локтев обалдело вертел головой, понимая, конечно, что он виновник торжества, но, когда генерал взял у полковника коробочку и удостоверение, сердце Локтева как-то сильно сжалось — он несколько раз видел такие коробочки.

— Ты что, обалдел? — обернулся Локтев к Богомолову, но тот прижал палец к губам, дескать, слушай, что тебе скажут.

Генерал назвал его имя и фамилию, зачитал указ, из которого ясно было, что орден Локтев получает вовсе не за свои похождения в Белоярске, а за ту чеченскую войну. Награда искала его несколько лет. И если бы он не вышел из лесу, так и осталась бы невостребованной. Локтев заплакал. Да, вот так взял и заплакал. Потому что вспомнил погибших своих ребят, вспомнил бои и вообще… Это было горе, но это была и жизнь. Он понял, награждают не его одного — всех, кто воевал рядом, кто погиб и кто выжил, кто покалечен телом, а кто душой. Просто его имя было тогда на слуху. Он хорошо воевал.

Генерал открыл коробочку и остолбенел. Собственно, это не совсем правда, потому что иначе он бы не произнес ни звука, а так на фразу «…твою мать!» его все же хватило. Мэр и все, кто стоял близко, округлили глаза. Коробочка оказалась пуста. А Локтев улыбнулся мокрыми глазами. Награда нашла героя, да сама куда-то исчезла. Возможно, ее потеряли по дороге, возможно, кто-то спер ее еще в Москве. У военных трудная судьба, а у их наград — еще труднее.

Потом были журналисты, потом поздравления, а потом они ушли в лес вшестером, Богомолов с женой, Анастасия с Олегом, Таня и Локтев, просто сели на траву и выпили горькой водки. Обмыли несуществующий орден и помянули погибших друзей.

Пока женщины и Олег сооружали традиционный шашлык, Богомолов и Локтев разговорились о недавних делах. Мэр рассказал о том, что следствие закончено. Скоро будет суд. Рассказал, что все теперь путем. Вот даже скоро в Белоярск приедет президент. Будет тут встречаться с китайским премьером…

— Что такое? — спросил Локтев. — Ты-то чего смурной?

— Да? — встрепенулся Богомолов. — Нет, ничего…

— Что-то не так?

— Видишь ли… Не знаю, как у тебя, а у меня чувство какой-то незаконченности.

— В смысле?

— Мне все кажется, что ниточку мы с тобой не до конца размотали, — признался мэр.

— Как это?

— А вот так — мелкую мы изловили рыбешку, а акула, как всегда, ушла…

— Так, думаешь, это были не акулы? — задумался Локтев.

— Теперь почти уверен. И плавает она не глубоко, а… высоко. Такие дела одними местными силами не сладишь. Это кто-то очень крепкий должен быть на самом верху.

— На самом верху? На самом-самом?

— Может быть, и на самом-самом-самом…

13

Локтев незаметно переминался с ноги на ногу — от скуки.

Мэр уговорил его прийти на прием. Зачем, с какой целью? Не думалось, только это слово — «цель» завязло в мозгах и все перекатывалось там, переваливалось. Вяло, со скрежетом, как крупная морская галька под откатывающейся океанской волной. А может, и не было никакой цели, может, Богомолов просто хотел ему приятное сделать.

Нет, конечно, присутствовать на приеме в честь президента — большая честь. Для кого-то. Поглазеть вживую на иностранных деятелей. Но не распирало его от гордости, хоть тресни. Обошелся бы он и без этого. Легко обошелся бы. Ну, прилетел президент в Белоярск по дороге в Китай на «саммит государств Азиатско-Тихоокеанского региона». Большое событие в жизни президента. Ну, встречается он с другими президентами и премьерами, с китайцами, с австралийцами и еще бог весть с кем. Он-то, Локтев, зачем должен это все лицезреть?

Ладно, захотел мэр Богомолов подарки высоким гостям сделать — его право, работа у него такая — изгаляться. Другие мэры в почетные граждане президента записывают, какие-то там юбилейные медали выдумывают, а Богомолов вот, по-своему отличиться решил — вручить президенту и иностранцам по комплекту рогов пятнистого оленя. Как символ могучей природы Белоярска, наверное. Президент сам пошутить не дурак, а иностранцы — те и обидеться могут. Ну и бог с ними, нет ему, Локтеву, до этого никакого дела. Рога он организовал? К рогам претензии есть?

И в дорогущем костюме, который Татьяна с Настей ему специально для приема купили, было, как назло, неловко, непонятно: то ли тесно слишком, то ли наоборот — слишком просторно. И «цель» опять же… Кстати, и адвокат Гордеев Юрий Петрович был здесь, Локтев успел увидеть где-то вдруг мелькнувшее спокойное его лицо. Значит, имеет человек доступ в высокие сферы. Ну, а кто б сомневался. Впрочем, до поры до времени Гордеева никто, кроме Локтева, не замечал…

Президент говорил не по бумажке, но все — какие-то казенные протокольные фразы, они пролетали мимо его сознания, точно шальные пули мимо цели, лишь отдельные осколки застревали на мгновение: «…целевые кредиты», «…целесообразность развития добычи марганца в Белоярске». Как тут проклятую «цель» из головы вышвырнешь?

Наконец до рогов дошло. Ну, слава тебе господи, раз подарки уже пошли, значит, скоро конец мучению.

Но тут Богомолов поднялся на трибуну и (может, показалось?) подмигнул Локтеву. Если он тоже сейчас о целях начнет, надо будет выбраться потихоньку — и в лес. В лес!

— Протокольная часть исчерпана, но на правах хозяина я позволю себе еще ненадолго задержать ваше внимание и предоставить слово одному нашему специальному гостю. Он сегодня прилетел из Москвы. Это сотрудник Генеральной прокуратуры Александр Борисович Турецкий, и у него есть для нас отдельное сообщение.

На трибуну поднялся крепкий светловолосый мужик лет сорока с хвостиком, и Локтев узнал его. Это был тот самый следователь из Генпрокуратуры, который тогда, в Чечне, присоветовал ему обратиться к услугам московского адвоката Гордеева.

Турецкий потряс в воздухе какими-то документами и внушительно сообщил:

— Я расскажу вам маленькую документальную повесть. Итак, жил-был Большой чиновник в столице и чиновник поменьше в Белоярске. И дал Меньший Большему взятку. С какой целью, спрашивается? А потому что был объявлен тендер на разработку месторождения ценного ископаемого в Белоярске, проведением которого как раз Большой чиновник и занимался. Участвовали в тендере две фирмы. Сначала одна назвала небольшую цену, а затем вторая — напротив, запредельную. Вторая, конечно, выиграла, но тут же, будучи организацией виртуальной, объявила о своем банкротстве. И тогда права автоматически перешли к предыдущему участнику аукциона, тоже подставной компании, созданной Меньшим чиновником при помощи Большего. Для убедительности они построили пару геологоразведочных буровых, открыли шикарный офис в столице, истратили, одним словом, не бесцельно, конечно, на подготовку аферы ни много ни мало — три миллиона долларов.

Фоторепортер справа от Локтева щелкнул вспышкой, Локтев зажмурил один глаз. «Цельсь!..»

— Ну и после всего, — продолжал Турецкий, — наш Меньший чиновник захотел продать право на разработку месторождения за серьезные деньги первому встречному. Первым встречным оказался, на свою голову, покойный китайский бизнесмен господин Вонг Линь Имоу. Дотошный бизнесмен не решился немедленно заключать контракт, что-то его смутило. Стал Имоу проверять все юридические аспекты и, несомненно, дошел бы до истины. Собрался встретиться с мэром Белоярска. Но это уже было бы утечкой информации: не должен был мэр ничего знать о сделке, категорически! Надо было срочно искать новых покупателей, а старым заткнуть рот, раз и навсегда. Имоу не стало. Он просто исчез. Пока не всплыл на Черном озере. А заодно решили и судьбу действующего мэра. Хороший мэр — мертвый мэр…

Высокие гости расшумелись, пожалуй, сильнее, чем положено по дипломатическому этикету, мельком Локтев увидел, как президент переговаривается с каким-то лысым господином из свиты, поглядывая на Турецкого, потом их заслонил дородный референт с папкой, рысью подбежавший за инструкциями. А Турецкий продолжал, не обращая внимания на реакцию слушателей:

— Как гениально все было задумано, а таки сорвалось! Благодаря самоотверженности одного человека, бывшего военного. Тяжело только, что в этой повести много жертв, ни в чем не повинных людей, среди которых известные в Белоярске правозащитник и его адвокат, раздобывшие материалы, изобличающие преступников. Да и Меньший чиновник застрелился… Сам ли, правда, вот большой вопрос, на который криминалистическая экспертиза не дала пока что однозначного ответа. А сейчас позвольте мне поставить промежуточную точку в этой истории. Почетная медаль «30 сребреников» первой степени вручается председателю Госкомимущества Российской Федерации Николаю Антоновичу Кривокрасову! Николай Антонович, покажитесь народу! Господа, поприветствуйте главного героя нашей документальной повести!

Журналисты по инерции нестройно захлопали. Иностранные гости вообще перестали что-либо понимать. Из первого ряда поднялся красный как перец толстый господин и стремительно рванул к трибуне. Но пока он дошагал, Турецкий успел закончить:

— Я рассказал все это здесь в присутствии иностранных гостей и журналистов потому, что знаю о стремительной карьере Николая Антоновича, обширных связях и близости к президенту. Надеюсь, что теперь дело уже не будет спущено на тормозах. И следствие разберется, где наш Меньший чиновник достал три миллиона и как распорядился своей долей уважаемый руководитель Госкомимущества.

Надо же, поразился Локтев, старый знакомый — Кривокрасов! Так разъелся, что и не узнать. Раньше фас был как башня танка, а теперь вдвое больше — с антикумулятивной защитой…

Кривокрасов тем временем склонился к микрофону и очень спокойно, даже с улыбкой сказал:

— Я с негодованием отвергаю грязные инсинуации, прозвучавшие в мой адрес. Господин, как вас там… из Генеральной прокуратуры, Турецкий, очевидно, введен кем-то в заблуждение и слишком эмоционально переживает недавние бурные события в Белоярске. Следствие, несомненно, во всем разберется, но тендер был организован в полном соответствии с законом, никаких взяток я, разумеется, не брал. И о каких миллионах идет речь, не знаю. — Он обвел собравшихся твердым, честным взглядом.

В зале взметнулся лес рук. Журналисты жаждали подробностей, не зная, кому верить. Но всех опередил Гордеев.

— Господин Кривокрасов говорит правду, — негромко сказал Юрий Петрович, но его услышали. Все как по команде обернулись и нацелили микрофоны и объективы в его сторону. — Он действительно не брал взяток. Совсем даже наоборот: он их давал. Он сам купил покойного депутата Думы Прокопьева, местных преступных авторитетов, сам организовал аферу, а три миллиона… Три миллиона долларов он прибрал к рукам в Чечне, прикарманив выкуп, который якобы выплатил боевикам за представителя президента. А представитель президента, если помните, Николай Антонович, был убит, и двенадцать офицеров — весь отборный антитеррористический отдел ГРУ — погибли по вашей милости. Да еще майор Локтев едва не поплатился за это своей жизнью. А в остальном вы, конечно, кристально честный человек и образцовый чиновник.

Кривокрасов в бешенстве, не помня себя, ринулся на Гордеева, которого он видел впервые в жизни, но прошел недалеко: президент неожиданно повернул его к себе, свалил подсечкой и поймал руку в железный захват. Пока охрана соображала, как быть, он произнес, обернувшись к журналистам:

— Кто надумает продавать Родину с потрохами… то есть с ценными месторождениями, пусть знает, что будет иметь дело с гарантом Конституции, то есть со мной. Лично.

Журналисты взревели от восторга, пресс-конференция фактически была сорвана. Кривокрасова унесли (сам он ноги передвигать был не в состоянии), а иностранцы минут пять стоя аплодировали президенту, после чего наперебой стали обещать инвестиции в Россию вообще и в Белоярск в частности.

Естественно, про Гордеева на какой-то момент все забыли. Кроме мэра Богомолова, который тут же умыкнул его из зала и, прижав в каком-то темном углу, потребовал подробностей.

А подробностей, собственно, было немного: покойный следователь Коваленко ведь и так собирался арестовать Локтева, значит, не было никакой нужды его убивать. Все шло по плану: Локтева натравливали на мэра и без трупа следователя. А убили Коваленко потому, что к нему в руки попали сведения, добытые Черноволовым и Карандышевой о взятке Кривокрасову и трех миллионах. И хотя документы Черноволова не были доказательными для следствия, с их помощью Коваленко мог выйти на то, что нашел Богомолов, но что оказалось гораздо худшим для Кривокрасова — вспомнить дело о «чеченских» трех миллионах и увязать все воедино.

Эпилог

Хорошенькая дикторша, не так давно перешедшая с частного телеканала на 1-й, общероссийский, — так сказать, главная блондинка страны, без запинки сообщала:

— …Вопрос о судьбе лицензии на разработку добычи марганцевой руды в Чупринином Закуте, получивший скандальную известность, отложен до проведения всеобъемлющей экологической экспертизы. Мэр Белоярска Богомолов вообще заявил, что в распоряжении областной администрации уже более года имеются заключения НИИ «Чермета» и группы независимых экспертов «Гринпис», которые полностью совпадают друг с другом. Согласно выводам специалистов, подземные работы в Чупринином Закуте нанесут ущерб уникальному природному балансу — системе почвенных вод. Дело в том, что совсем рядом находятся целебные источники, где добывается, в частности, очень популярная среди сибиряков минеральная вода «Чупринка-2»…

Но ничего этого Локтев не слышал. Подарок Гордеева — корейский телевизор «Самсунг» с диагональю в семьдесят два сантиметра, стоял в ящике нераспечатанный, что с ним делать, Локтев не решил, а пока что сушил на нем траву. Восемь часов, новости, наверное, начались… Или в девять новости? Да какая, собственно, разница?

Турецкий с Гордеевым тоже этого не слышали. Они сидели в самолете и вели негромкую беседу, а от предложенных хорошенькой стюардессой напитков Гордеев решительно отказался. Он спрашивал у своего друга о подробностях недавних событий, тех из них, которые были ему неизвестны, — то есть по преимуществу проистекавших из города-героя Москвы:

— А мои стюардессы откуда взялись?

Так все оттуда же! И прослушка, которая велась в Москве, и стюардессы — это все работа Кривокрасова. Он не без оснований полагал, что Рудник с Клеонским успели что-то разнюхать об аукционе и, не исключено, передали информацию тебе. У Клеонского ведь были широкие интересы в металлургической промышленности…

— Никто мне ничего не передавал, — буркнул Юрий Петрович.

— Ха! Я-то тебе верю, но, если бы Кривокрасов до тебя в Москве добрался, тебе пришлось бы долго его в этом разубеждать. Надо сказать, он создал такой собственный компактный маленький КГБ, который некоторое время эффективно выполнял его изощренные комбинации. Но того не знал ушлый председатель Госкомимущества, что через полчаса после того, как он вылетел в Белоярск вместе с президентом, вся его лавочка была накрыта.

— Крутенько завернул, Сан Борисыч.

— А то, — похвастался Турецкий. И тут же признался: — Сам не ожидал, что все так совпадет. И с тобой, и с Белоярском… Главное, молниеносно же получилось! Фьюить — и…

— Да, а китайцы? — спохватился Гордеев. — Три мертвых китайца! Кто их-то утопил?

— Вообще-то сейчас это не моего ума дело, как ты понимаешь, — сказал Турецкий и тут же хохотнул: — Точнее, не моей прокуратуры. Но предполагаю, что без криминалитета тут не обошлось. Возможно, этого субчика Ермолова-Авторханова тут задействовали. Если прижать людей из его окружения, может, что-то и всплывет, как эти трупы в Черном озере. Ясно только, что это Прокопьева рук дело, он был тактик, руководил всей операцией в Белоярске, в отличие от стратега Кривокрасова. С того и устранения Клеонского хватило. Вместе с твоим Рудником в придачу.

— Так это он?!

— А то кто же? Я же нашел-таки свидетеля выстрела из базуки, представь себе, тетка из газетного ларька, где ты стоял. Сделали фоторобот. По нему вычислили стрелка. Это некий Оношко, начальник личной охраны Кривокрасова. У него такая биография — пробы ставить негде. А дальше уже стала разматываться ниточка.

Гордеев молчал некоторое время, и Турецкий только сейчас заметил, что на высоком гладком лбу его приятеля появились новые морщины.

— Эти нынешние чиновники, вроде Кривокрасова, — сказал Юрий Петрович, — дельцы и пошляки, духовная глубина которых если когда-то и существовала, то сейчас безнадежно и прочно заслонена заботами суетного дня. Они уже почти не люди…

— Но у них все-таки еще есть шанс? — улыбаясь, сказал Турецкий. — Не будь столь суров, Юра. В конце концов, я тоже… почти чиновник. Чиновник, которого мучает жажда.

— Ладно, — сжалился Гордеев и подозвал стюардессу.

Примечания

1

См. романы Ф. Незнанского «Имя заказчика неизвестно» (М., 2003) и «Тузы и шестерки» (М., 2004).

2

См. роман Ф. Незнанского «Лечь на амбразуру» (М., 2003).

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Профессиональный свидетель

Пролог

Часть первая О СЛОЖНОСТЯХ ПРОФЕССИИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая О ПРЕИМУЩЕСТВАХ БЕЗДЕЛЬЯ

1

2

3

4

5

6

Часть третья АСФАЛЬТОВЫЕ ДЖУНГЛИ

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвертая О ТРУДОГОЛИКАХ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог

Примечания