Беркли Энтони

Суд и ошибка

Пролог

Философская беседа

— "Святость человеческой жизни чересчур преувеличена", — процитировал Феррерз. — Подумать только, какая отвага потребовалась, чтобы произнести эти слова перед толпой убежденных сентименталистов, среди которых попадались и профессионалы!

— И вы разделяете это мнение? — осведомился преподобный Джек Денни.

— Разумеется.

— Ну что ж, журналисту полагается быть циником, — священник улыбнулся и пригубил портвейн.

Феррерз учтиво улыбнулся в ответ, поправляя свой элегантный черный галстук-бабочку. Его, литературного редактора одного из старейших и самых респектабельных лондонских художественных еженедельных журналов, едва ли можно было назвать журналистом, и он сразу уловил противоречие в мейозисе. Джек Денни был его давним оппонентом.

— Точно так же, как приходскому священнику полагается быть сентиментальным, Джек, — предпринял провокацию Феррерз.

— Может быть, может быть, — священник не поднял брошенную перчатку.

По другую сторону стола военный и бывший гражданский чиновник в Индии обсуждали Новую Молодежь. Майор Баррингтон, рослый, видный мужчина с подстриженными седыми усами, сразу после войны предпочел армии дипломатическую карьеру и не так давно женился на одной из представительниц Новой Молодежи, поэтому считал себя знатоком этой породы людей. Чиновник Дейл вывез из Индии довоенные взгляды и теперь недоумевал: Новая Молодежь даже выражалась совсем не так, как прежняя.

Уловив обрывок разговора с другой стороны стола, Дейл счел долгом внести в него свою лепту.

— "Святость человеческой жизни!" — фыркнул он, ероша седые волосы, которые падали на лоб, как шерсть овчарки. — Вы только послушайте! Вот она, примета времени. Я как раз говорил об этом. Сегодня каждый настолько дорожит своей шкурой, что ничто иное не идет с ней в сравнение. Но само собой, всему этому подыскивают возвышенные оправдания, вроде "святости жизни".

— А я готов встать на их защиту! Они заботятся не только о себе, парировал майор. — Нет, никакой это не эгоизм.

Как и подобало опытному хозяину дома, мистер Тодхантер не упустил возможность вступить в разговор. Он вытянул шею, увенчанную круглой лысой головкой, которая сидела на костлявых плечах, как картофелина, выпавшая из мешка, и через очки воззрился на чиновника.

— Стало быть, Дейл, вы согласны с Феррерзом в том, что святость человеческой жизни чересчур преувеличена? — спросил он.

— О нет! Этого я не говорил.

— Зато подразумевали, — вмешался Феррерз. — Будьте же мужчиной, признайтесь, что это вы и имели в виду.

— Ну хорошо. Пожалуй, да.

— Конечно, как любой здравомыслящий человек! Только сентиментальные натуры вроде нашего Джека делают вид, будто жизнь какого-нибудь болвана святыня. Так, майор?

— Не мешало бы кое-что уточнить. Против откровенной глупости или за нее ничего не скажу, но, услышав от вас, что глупость такого рода представляет опасность для окружающих, я подписался бы под каждым словом.

— Вот вам, Джек! Слышите? — Феррерз изобразил улыбку восемнадцатого века и легкий поклон. Джентльменам восемнадцатого века он подражал отменно. Майор — храбрый челочек, каким и должен быть солдат. Только смельчак прямо говорит все, что думает: например, самое лучше, что может сделать болван-водитель — врезаться в телеграфный столб ради всего человечества, и чем скорее — тем лучше. И вы по-прежнему считаете его жизнь, которая представляет для нас угрозу, святыней?

— Безусловно, — преподобный Денни поудобнее устроил свое пухлое тело на стуле и улыбнулся соседу с той самой непоколебимой убежденностью в собственной правоте вопреки всем доводам рассудка и логике — с убежденностью, которая так раздражает людей, имевших опрометчивость вступить в спор с клириком.

Майор Баррингтон завертел в руках свой бокал.

— Насчет болвана-водителя я не задумывался. Но возьмем другой пример безмозглого государственного деятеля, рискующего втянуть в войну свою родину. Предположим, что только он может предотвратить войну, однако он этого не хочет. Он станет причиной гибели сотен тысяч людей, какой бы священной ни считалась жизнь каждого из них. Предположим далее, что некий убийца-патриот является и убивает его из самых благородных побуждений. И вы хотите сказать, что это злодейство? Вы по-прежнему считаете жизнь этого деятеля священной, как бы он ею ни распорядился?

— Старая добрая гвардия… — пробормотал Феррерз. — Попробуйте-ка возразить, Джек!

— "Чтоб добрым быть, я должен быть жесток"? — священник задумчиво вертел в руках бокал. — Ну, это вечный спор.

— Несомненно, — подтвердил Феррерз. — И мы не прочь выслушать ваше мнение по этому поводу.

— Знаете, а я часто задумывался о том, существует ли надежный способ предотвратить войну, — послышался робкий голос с противоположного конца стола. — Например, пригрозить убийством одному-двум государственным деятелям, если они посмеют объявить войну. Разумеется, надо как следует припугнуть их, заставить их поверить в серьезность ваших намерений…

— Какого, однако, вы невысокого мнения о государственных деятелях, улыбнулся священник.

— А разве сейчас они заслуживают иного отношения? — так же неуверенно отозвался мистер Эмброуз Читтервик.

— Вы правы, — согласился мистер Тодхантер, — а с вами, майор, я хотел бы поспорить: священный элемент — сам факт существования жизни, а не то, как ею распоряжаются. И тут возникает один любопытный вопрос: какое наилучшее применение можно найти жизни?

Остальные слушали вежливо, как и подобает слушать хозяина дома, но их не покидало ощущение, что этот вопрос не позволяет отдать мистеру Тодхантеру справедливость.

— Ответ один, на этот счет не может быть никаких сомнений, — подал голос священник.

— Вы имеете в виду служение человечеству?

— Разумеется.

— Да, конечно. Но какое именно служение? Как известно, возможны два направления — положительное и отрицательное, то есть обеспечение преимуществ или устранение зла. Что лучше — поставить целью заботу о благе всего человечества или очень большой группы людей, например жителей одной страны, то есть стрелять наудачу, или сосредоточить усилия на гораздо менее многочисленной группе, соответственно увеличив шансы добиться своего?

— Боже мой, да разве можно однозначно ответить на подобные вопросы!

— А теоретически? — предположил Феррерз. Судя по виду остальных, все понимали, о каких вопросах идет речь.

— Теоретически? — повторил мистер Тодхантер. — Нет, лучше я попробую привести конкретный пример. Дайте-ка сообразить… да. Возьмем, к примеру, человека, которому врач отпустил всего несколько месяцев жизни. Он…

— Знакомая ситуация, — со смехом перебил Феррерз. — Сейчас я объясню, что неизбежно произойдет дальше. Неотступно преследуемый мыслями о близкой кончине, этот человек — кстати, прежде он был слабым, безвольным, робким вдруг преисполняется невиданной силы, вступает в ожесточенную борьбу с отъявленным злодеем, в одиночку расправляется с его сообщниками, влюбляется в безумно прекрасную девицу, которую он поначалу считал приспешницей бандитов, а потом обнаружил прикованной к стене подземелья, по шею в воде, признается, что не в состоянии жениться на ней, потому что скоро умрет, — и в последнюю минуту узнает, что врач ошибся. Вы говорили об этом?

— Да, этот сюжет часто встречается в беллетристике, — с учтивой улыбкой согласился мистер Тодхантер, — но гораздо чаще — в реальной жизни. В конце концов, неизлечимых болезней великое множество. Вернемся к моему конкретному примеру и предположим, что такой человек решил за последние отпущенные ему месяцы сделать ради ближних своих все, что в его силах, — так сказать, посвятить остаток жизни бескорыстному служению на благо общества. Каким, по-вашему, будет самый лучший поступок, какой он только может совершить?мистер Тодхантер адресовал свой вопрос всем гостям, а не кому-либо из них, но обязанным ответить счел себя каждый.

— Убийство Муссолини, — без колебаний заявил майор Баррингтон. — Я твердо убежден в том, что он великий человек, но он представляет угрозу для всего мира.

— Нет, Гитлера, — поправил чиновник из Индии. — Гитлер — вот кто угрожает целому миру. И потом, я всегда считал евреев порядочными людьми. А еще лучше — уничтожить всех лидеров милитаристской партии Японии. Наши соотечественники слишком ничтожны, чтобы рисковать из-за них.

— Лично я не вижу смысла в политических убийствах, — объявил Феррерз. Убить Гитлера еще не значит уничтожить нацизм. События должны развиваться своим чередом. Но окажись я в подобном положении, я предпочел бы уничтожить некоего ничем не примечательного человека, который умышленно мешает жить небольшой группе людей. В конечном счете выгода будет не меньше, чем от убийства какого-нибудь диктатора, который служит всего-навсего рупором политического движения.

— Согласен с вами, — подтвердил мистер Читтервик, словно благодаря за то, что ему помогли определиться с решением. — Но лучше все-таки выбрать государственного деятеля, подталкивающего свою страну к войне.

Мистер Тодхантер повернулся к священнику.

— А что скажете вы, Денни?

— Я?… Едва ли можно рассчитывать, что я окажусь сторонником насилия. Нет, я предложил бы себя клинике для опасных экспериментов, которые можно проводить лишь на том, кому грозит неминуемая и скорая смерть. Убежден, таким способом я принес бы гораздо больше пользы своим ближним, чем все вы, кровожадные дельцы из мелодрам.

Мистер Тодхантер живо заинтересовался:

— Любопытная мысль!

Похоже, никто не заметил, что свою точку зрения мистер Тодхантер так и не изложил.

— Опять вы заблуждаетесь, Джек, — вмешался Феррерз. — Во-первых, могу поручиться: ни одна клиника вас не примет — если эксперимент окажется слишком опасным, общественный резонанс будет чересчур силен, чтобы так рисковать. К тому же эксперименты на вас принесут либо ничтожную пользу, либо вообще никакой. Сомневаюсь, что вообще найдутся эксперименты, для которых нужен человек и никакие подопытные кролики не годятся.

— Вы в этом уверены? — озабоченно спросил мистер Тодхантер.

— Абсолютно!

Священник пожал плечами.

— Я просто предположил. Чисто теоретически.

— Конечно, — охотно согласился мистер Тодхантер. — И все-таки не кажется ли вам любопытным тот факт, что из пяти опрошенных четверо оказались сторонниками насилия, то есть того, что я называю "движением в отрицательном направлении": они сочли, что уничтожение зла принесет гораздо больше пользы, чем преумножение добра. Другими словами, они высказались в пользу убийства. А мы вернулись к тому, с чего начали, — к святости человеческой жизни, мистер Тодхантер налил себе еще портвейна и пустил графин по кругу. Жены у него не было, поэтому он мог позволить себе засиживаться за столом с друзьями как угодно долго, тем более что сегодня среди присутствующих не было дам. К тому времени как графин вернулся на прежнее место, гости пришли в благодушное настроение. Приятная академическая тема для неспешной беседы найдена, портвейн хорош, нетерпеливые дамы никому не докучают.

— Прекрасно! — заявил Феррерз. — Чтобы вернуться к самому началу, повторю: святость человеческой жизни излишне преувеличена. А тех, кто не согласен со мной, я попрошу объяснить, в чем заключается ценность существования алчного ростовщика, шантажиста, сифилитика, соблазняющего юных девушек, начальника-самодура, который покровительствует подхалиму, но вышвыривает на улицу порядочных, трудолюбивых людей, обремененных женами и детьми… — в голосе Феррерза неожиданно зазвучала горечь. Он обвел взглядом сидящих за столом и сумел взять себя в руки. — И, если хотите, даже неизлечимых душевнобольных, безнадежных идиотов. Так что же, Джек?

— Вы хотите сказать, вы готовы назначить себя верховным судьей, присвоить себе право даровать жизнь или смерть? — нанес ответный удар священник.

— Почему бы и нет? Из меня получится отличный судья.

— И вы поставите перед собой цель уничтожать всех этих людей вместо того, чтобы перевоспитывать их?

— Если сочту их неисправимыми.

— Значит, вы будете не только даровать жизнь или смерть, но и определять, сколько зла и добра в человеческой душе?

Этот вопрос не обескуражил Феррерза.

— Конечно. Взвесить их не так трудно, как вам кажется.

— Мне бы вашу убежденность!

— Вам мешает обрести ее только ваша профессия. Вам приходится верить или притворяться, что вы верите, — в то, что даже шантажисты, ростовщики и соблазнители небезнадежны. А мне — нет. И даже если бы можно было их перевоспитать, эта затяжная игра не стоила бы свеч по сравнению с благом всего общества.

— Значит, вы твердо убеждены, что величайший подвиг, какой только может совершить человек в вышеупомянутых обстоятельствах, — уничтожить источник зла? — со свойственной ему обстоятельностью уточнил мистер Тодхантер.

— Источник бед или несправедливости, — поправил Феррерз. — Мне нет дела до абстрактного зла. Да, убежден. Абсолютно убежден. От любого организма от политической системы до человеческого тела — надлежит отсечь все дурное, чтобы преумножить полезное. Поступить наоборот значит свести на нет все усилия. Вы согласны со мной, майор?

— Да, согласен. Это звучит логично.

— Совершенно логично, — высказался чиновник.

Все посмотрели на мистера Читтервика, и тот густо покраснел.

— Боюсь, и мне придется согласиться с вами. С одной стороны, все это выглядит угнетающе, но мы должны принимать мир таким, каков он есть, а не таким, каким хотим видеть его.

— Итак, к одному выводу мы уже пришли, — подытожил мистер Тодхантер. — С соответствующими пунктами, а именно: что из правила святости человеческой жизни есть исключения и что величайшую пользу человек может принести обществу, уничтожив выбранного им злодея, со смертью которого прекратятся беды большой или маленькой группы людей. Все со мной согласны?

— С одним уточнением, — решительно вмешался священник. — Вы нашли весьма обоснованную причину совершить убийство, но против нее можно выдвинуть неопровержимый довод: убийство невозможно оправдать — никогда, ни при каких обстоятельствах.

— Полно вам, сэр! — махнул рукой майор. — Какой же это довод? Просто утверждение, подкрепить которое нечем. С тем же успехом можно заявить, что в некоторых случаях убийство можно оправдать. Это тупик.

Глаза Феррерза вспыхнули.

— Вы хотите сказать, майор, что лишь сейчас поняли, что девять десятых доводов Джека — не что иное, как ничем не подкрепленные утверждения? Но что еще остается бедному священнику, когда приходится защищать постулаты, доказать которые не в состоянии никто? Только заученно повторять то, что он считает аксиомами. Но поскольку мы отказываемся признавать их аксиомами, спор заходит в тупик.

— Для вас будет лучше признать хотя бы некоторые из них, Лайонел, дружелюбно посоветовал священник.

— Вряд ли. Но вы, конечно, были обязаны так сказать.

— Да, — вмешался мистер Тодхантер. — Итак, мы пришли к выводу, что самым полезным делом, какое может совершить человек, которому осталось жить несколько месяцев, будет убийство вышеупомянутого вида. Вы действительно так считаете?

— Я привык называть вещи своими именами, — улыбнулся Феррерз. — Да, я верю, что таким делом будет убийство — или уничтожение, как вам будет угодно.

— В таком положении человек в состоянии совершить оправданное убийство, не так ли? — отважился высказаться мистер Читтервик. — А если он правильно рассчитает время, ему не придется опасаться того, что обычно отрезвляет потенциального убийцу, — палача.

— И это совершенно верно, — с интересом подхватил мистер Тодхантер. — Но если мы остановили выбор на убийстве, каким должно быть этот убийство? Двое из нас высказались в пользу политического убийства с целью изменить к лучшему весь мир или хотя бы одну страну, еще двое — в пользу, так сказать, частного убийства. Было бы любопытно выслушать аргументы обеих сторон.

— Беру обратно слова насчет Муссолини, — объявил майор Баррингтон. — О нем я заговорил, не подумав. И кроме того, мне бы не хотелось брать на себя такую ответственность: решать, отвечают ли Муссолини или Гитлер потребностям современного мира — хотя бы потому, что все познается в сравнении. Другими словами, я, подобно Феррерзу, не верю в политические убийства.

— А вы, Дейл?

— Что ж, если майор отвергает кандидатуру Муссолини, то и я готов отвергнуть мою. Хотя, должен признаться, я был бы счастлив узнать, что кто-то перестрелял всех бесчестных политиков этой страны.

— Тогда бы в стране вообще не осталось политиков, — усмехнулся Феррерз.

— Как же так? — запротестовал священник. — Стенли Болдуин?

— И его трубка.

— Ах да, трубка мира.

— Мира любой ценой — даже за полтора миллиарда фунтов. А его свиньи! Вот кто займет вакантные должности в кабинете. Никто и не заметит разницы.

— Не заметит? Как бы не так! — ухмыльнулся майор. — Свиньи не станут подписывать возмутительные соглашения с французскими премьер-министрами и выставлять нас на посмешище перед всем миром, а потом публично отказываться от этих соглашений. От свиней был бы толк.

— Верно, — кивнул мистер Тодхантер. — Значит, политическому убийству решено предпочесть частное. В таком случае было бы интересно узнать, смерть какого частного лица принесла бы наибольшую пользу его ближним.

— Владельца газеты, который в корыстных целях обманывает читателей, внес предложение майор.

— Значит, к этой категории относятся владельцы всех издательств? — с неожиданным цинизмом уточнил мистер Читтервик. Феррерз болезненно поморщился.

— За исключением "Лондон ревью", разумеется, — объяснил ему священник. Все мы знаем, что "Лондон ревью" — единственный светоч в мире периодики. Иначе Лайонел не работал бы в нем.

— "Лондон ревью" — не газета, а журнал, — напомнил Феррерз.

— Лично я внес бы в список какого-нибудь злопамятного автора анонимных писем, — сказал Дейл. — Больше никто не причиняет такого вреда и никого другого не бывает так же трудно предать правосудию.

— За исключением разве что шантажистов, — подсказал мистер Читтервик.

— Кстати, а ведь вы должны кое-что знать об убийствах, Читтервик, заметил Феррерз. — Если не ошибаюсь, вы имели дело с двумя?

— Да, можно сказать и так, — нехотя согласился мистер Читтервик, — но…

— Нет-нет, все строго между нами! Абсолютная конфиденциальность гарантируется. Вопрос не для печати. Продолжайте.

Несмотря на все сопротивление, мистера Читтервика уговорили рассказать об одном-двух увлекательных расследованиях. Графин в третий раз пошел по кругу. Мистер Тодхантер не стал напоминать о том, с чего начался разговор: он чувствовал, что любые попытки сделать это выглядели бы, по меньшей мере, подозрительно. Так или иначе, он уже выяснил все, что хотел узнать. Неделю назад врач сообщил мистеру Тодхантеру, что ему осталось жить всего несколько месяцев. Мистер Тодхантер созвал к себе тщательно отобранных знакомых, надеясь хитростью вытянуть из них совет, как ему распорядиться оставшимся временем. И к величайшему изумлению мистера Тодхантера, ему единодушно посоветовали совершить убийство.

Часть I. Плутовской роман

Мистер Тодхантер в поисках жертвы

Глава 1

* 1 *

Когда мистер Лоуренс Тодхантер узнал от врача, что у него аневризма аорты и что жить ему осталось всего несколько месяцев, поначалу он этому не поверил.

— Сколько вам лет? — осведомился врач, заметив недоверие на лице пациента.

— Пятьдесят один, — ответил мистер Тодхантер, застегивая рубашку на костлявой груди.

— Вот именно. И вы всегда были слабы здоровьем.

— Да, особенно в последние годы, — мрачно подтвердил мистер Тодхантер.

Врач рассеянно играл стетоскопом.

— Тогда чего же вы хотите? Для вашего возраста у вас слишком высокое давление. Если бы вы не следовали моим рекомендациям, то давно скончались бы, — врач, давний знакомый мистера Тодхантера, вдруг проявил неуместную бесчувственность.

Мистер Тодхантер попытался цинично рассмеяться, но даже ему самому этот смешок показался неудачным проявлением дешевой бравады.

— Да, но когда тебе говорят, что через несколько месяцев ты умрешь… Ситуация не из реальной жизни, а прямо-таки из романа.

— В жизни такое часто случается, — сухо заметил врач. — Помимо вашей, существует множество неизлечимых болезней. В первую очередь, конечно, рак. Рано или поздно организм не выдерживает и поддается болезни. Видите ли, это чрезвычайно сложный механизм… Удивительно, что все его детали вообще функционируют так долго.

— Похоже, вы очень легко относитесь к смерти, — заметил мистер Тодхантер не без раздражения, подразумевая под смертью свою собственную.

— Да, это так, — с улыбкой подтвердил врач.

— Вот как? — Мистера Тодхантера на миг покоробило легкомысленное отношение к смерти, особенно к его смерти.

— Именно. Нет, я не религиозен — по крайней мере, в ортодоксальном понимании этого слова. Так уж вышло, что я свято верю в выживание и естественный отбор.

Мистер Тодхантер ответил ему невнятным возгласом.

— А еще я считаю, что наша нынешняя жизнь, физическая, — настоящее мучение, и чем скорее оно кончится, тем лучше. По-моему, требовать сочувствия к умирающему — все равно что сочувствовать узнику тюрьмы, отпущенному на свободу.

— Черта с два! — выпалил удивленный мистер Тодхантер. — Для человека, который любит хороший кларет, это уж слишком.

— Сочувствовать следует узнику, — в запале продолжал врач, — всем тем, кто продолжает томиться в тюрьме. Они понесли личную утрату, хотя им полагалось бы завидовать, а не горевать. Но к вам, дружище, это не относится. У вас нет ни жены, ни детей, ни даже близких родственников. Вам невероятно повезло: БЫ можете покинуть тюрьму, ни о ком не тревожась.

Мистер Тодхантер, который вовсе не считал себя счастливцем, сердито хмыкнул.

— Но если такой взгляд вас не устраивает, — смягчился врач, — мы попытаемся продержать вас в тюрьме как можно дольше, хотя, признаться, я был бы не прочь поменяться с вами местами. Откровенно говоря, вы напоминаете мне того бедолагу в музее мадам Тюссо, которого чернь вызволила из подземелья Бастилии и который не перенес такого потрясения.

— Что за чушь! — рассердился мистер Тодхантер.

— Злиться вам нельзя, — наставительно произнес врач. — Это первое. Убедительная просьба: никаких сильных эмоций, иначе вас немедленно вышвырнут из тюрьмы! И никакой нагрузки! Ходите медленно, ни в коем случае не бегайте; поднимаясь по лестнице, отдыхайте на каждой второй ступеньке, избегайте сильных волнений, постоянно держите себя в руках и не перенапрягайтесь. Да, такая жизнь скучна, но если вы захотите, вы сможете продлить ее. Урезать вас в питании Дальше некуда, а то я бы порекомендовал вам диету. В любом случае аневризма почти наверняка лопнет в ближайшие шесть месяцев — от силы год — в зависимости от вашей осторожности. Вы же просили меня ничего не скрывать.

— Да, просил, — горько подтвердил мистер Тодхантер.

— Как можно больше отдыхайте, — продолжал врач. — Воздерживайтесь от спиртных напитков. Не курите. Господи, да будь я на вашем месте, я бегом бросился бы домой и где-нибудь на полпути испустил дух! Полагаю, вы уже составили завещание?

— Вот уж не думал, что вы садист, — с отвращением выговорил мистер Тодхантер.

— Ничего подобного! — возмутился врач. — К дьяволу садистов! Все дело в вашем врожденном консерватизме Тодхантер. Вы всегда были консерватором до мозга костей. У нас принято жалеть умирающих — кстати, вопреки всем уверениям религии, согласно которой для всех, кроме отъявленных негодяев, смерть является благом, — вот вы и считаете, что я обязан пожалеть вас, а когда я говорю, что завидую вам, то слышу, что я садист!

— Ну ладно, — с достоинством пошел на попятный мистер Тодхантер, — вы не садист. Но почему-то мне кажется, что вы поставили мне этот страшный диагноз, бескорыстно беспокоясь о моем благополучии… Другими словами, я хочу убедиться в том, что диагноз верен.

Врач усмехнулся и протянул ему клочок бумаги.

— Незачем было заговаривать мне зубы. Конечно вы вправе подтвердить свой диагноз — и один раз, и дважды, и трижды. Но все врачи скажут вам одно и то же. Вот вам адрес очень опытного специалиста, пожалуй, даже самого компетентного в этой области. Он вытянет из вас три гинеи, чего вы и заслуживаете.

Мистер Тодхантер медленно надел пальто.

— Хотел бы я знать, — нехотя выговорил он, — действительно ли вы такой сухарь, каким хотите казаться?

— Вы хотите знать, есть ли хоть капля смысла в моих словах? Дружище, его гораздо больше! С моей точки зрения, закон выживания опять подтвердился, причем научно. И что это дает нам? Прежде всего то, что нет состояния ниже и неприятнее, чем физическое существование. Значит, для заурядного и порядочного человека любое последующее состояние будет гораздо более приятным. А следовательно…

— Да, да, — перебил его мистер Тодхантер и ушел.

Преследуемый ощущением, будто все это происходит не наяву, а во сне, мистер Тодхантер на такси доехал до Уэчьбек-стрит. Он мог позволить себе такой расход, но впервые в жизни сел в такси, чтобы добраться из Ричмонда, где он жил, до Уэст-Энда: в финансовых вопросах мистер Тодхантер был так же щепетилен, как в вопросах здоровья. Однако на сей раз обстоятельства потребовали поездки на такси. Специалист взял свои три гинеи и подтвердил диагноз и прогноз слово в слово.

Потрясенный мистер Тодхантер снова остановил такси. Он был осторожным человеком и редко принимал окончательные решения, не узнав, что думают об этом по крайней мере три человека. Поэтому он отправился ко второму специалисту, который никак не мог быть в сговоре с первыми двумя. Когда третий диагноз в точности совпал с первыми двумя, мистер Тодхантер наконец поверил в него.

В Ричмонд он вернулся на такси.

* 2 *

Мистер Тодхантер был старым холостяком. Эту участь он избрал сам, ибо, несмотря на полное отсутствие качеств, способных пробудить в даме страсть, у него не раз мелькала мысль, что это поправимо. Не то чтобы мистер Тодхантер питал отвращение к слабому полу. По своей натуре, которую он так и не научился маскировать покрывалом цинизма и пресыщенности, он был чувствителен и раним. Мистер Тодхантер принадлежал к тем несчастным, которые, несмотря на разочарования, постигающие их одно за другим, придерживаются лучшего мнения о своих ближних. Ничто не могло убедить мистера Тодхантера в том, что его друзья способны на подлость. Конечно он знал, что взрослые мужчины истязают детей, что приличные на вид женщины пишут в высшей степени неприличные анонимные письма и что в этом далеком от совершенства мире немало грязи. Но неблаговидные поступки всегда совершали другие люди, не принадлежащие к числу друзей и знакомых мистера Тодхантера. Последних он машинально наделял высшими достоинствами, и даже если ему пытались доказать обратное, он с негодованием отвергал подобные попытки.

Женщины за тридцать сразу подмечали эту его черту и, само собой, считали мистера Тодхантера идеальным мужем, подарком судьбы. Особы помоложе посматривали бы косо на его тщедушную, костлявую фигуру, на маленькую лысую головку, которую он судорожно выдвигал вперед, обращаясь к ним, и на припорошенный перхотью воротник, вызывающие в них не меньшую неприязнь, чем суетливость, какая свойственна старым девам, неусыпные заботы о собственном здоровье, равнодушие к дамским прелестям и даже чрезмерно навязчивая ученость. Они относились бы к мистеру Тодхантеру с недоверием, если бы он не обладал тем, что в глазах женщин перевешивало недостаток темперамента и перхоть на воротниках, а именно небольшим, но вполне приличным доходом.

Этот доход позволял мистеру Тодхантеру жить в удобном доме на тщательно выбранной улице Ричмонда и пользоваться услугами экономки, горничной и слуги, попечению которого были поручены обувь, сад и камины. Но это не значит, что мистер Тодхантер пользовался всеми этими удобствами и жил в полном довольстве. Совесть не давала ему покоя, временами вызывала в нем чувство вины за то, что он сибаритствует, когда более двух миллионов его соотечественников довольствуются жалкими грошами. Даже тот факт, что правительство прямыми и косвенными методами лишало его по меньшей мере половины дохода ради процветания сограждан и с целью уничтожения граждан других стран, не избавлял мистера Тодхантера от угрызений совести. Не удовлетворяясь тем, что из своих одиннадцати или двенадцати сотен фунтов в год он довольно щедро платит одной экономке, одной горничной и одному престарелому слуге, что благодаря ему живет в утомительной праздности по крайней мере один полный сил, но ленивый отец семейства, что он обеспечивает значительную часть жалованья одному неизвестному и, возможно, никому не нужному чиновнику и каждый год дарит стране не менее полудюжины снарядов и почти целый пулемет — так вот, не удовлетворяясь всем этим, мистер Тодхантер имел привычку излишки своего дохода, которые он мог бы потратить по своему вкусу и ради своего удобства, раздавать в протянутые руки всех, кто стучался к нему в дверь с басней о невиданных злоключениях.

Вернувшись от второго специалиста, мистер Тодхантер уселся в кресло в библиотеке как раз когда наступило время пить чай. Чай подавали ему в библиотеку ежедневно ровно в четверть пятого. Если его приносили в четырнадцать минут пятого, мистер Тодхантер велел унести поднос обратно и принести в положенное время, если же чай опаздывал на полминуты, мистер Тодхантер звонил в колокольчик и устраивал прислуге по-джентльменски вежливый разнос. Но сегодня из-за небывалой рассеянности хозяина чай принесли с опозданием на целых пять минут, а мистер Тодхантер, обмякший в кресле, не сказал ни слова.

— Ну и ну! — спустя две минуты воскликнула горничная, обращаясь к экономке. — А я уж боялась, что он запустит сахарницей мне в лицо! У него дурные вести, помяните мое слово.

— Довольно, Эди, — строго перебила экономка миссис Гринхилл.

Но обе понимали, что Эди права. Ничто не выбивало мистера Тодхантера из колеи так, как дурные вести.

В его голове вертелись непривычные, странные мысли. Так продолжалось всю следующую неделю, мысли становились все более странными. Мистеру Тодхантеру понадобилось всего три дня, посвященных этому занятию целиком, чтобы убедиться, что все его дела в порядке, как и следовало ожидать. После этого ему не осталось ничего другого, кроме как сидеть, ждать и ни в коем случае не спешить, поднимаясь по лестницам. Все это казалось мистеру Тодхантеру неестественным и невыносимо скучным.

Тогда-то у него и возникли первые из странных мыслей, а еще через три дня он решил, что больше не сможет сидеть и ждать. Он должен что-то предпринять. Но что, он не знал. Хоть что-нибудь — и, по возможности, из ряда вон выходящее. Не без удивления мистер Тодхантер осознал, что прожил самую заурядную жизнь и ему представился последний шанс в корне изменить ее. По сути дела, мистер Тодхантер, консерватор до мозга костей, впервые в жизни испытал непривычную и нечестивую тягу к эффектным поступкам — хотя бы одному, предсмертному. К несчастью, все чужие эффектные поступки, какие он сумел припомнить, показались ему пустыми и бесполезными. Разве не бросился кто-то под конские копыта в Дерби, отстаивая избирательное право для женщин? Разве не вышвыривали людей из галереи для публики палаты общин за эффектные поступки в неподходящее время? А Мосли, самый дерзкий и — господи боже мой!самый незадачливый? Конечно, был и Лоуренс Аравийский, но такие шансы выпадают далеко не каждому.

Сидя в уютной библиотеке ричмондского дома, привычным жестом сложив длинные пальцы, мистер Тодхантер все чаще начал размышлять вот о чем: что может предпринять человек в его положении, дабы удовлетворить странную тягу к самоутверждению, но при этом не поднимать тяжелых бревен, не бегать опрометью по лестницам и не употреблять спиртного? Похоже, ответа на этот вопрос не существовало.

Предыдущая жизнь мистера Тодхантера не могла дать такой ответ. Он всегда вел, что называется, жизнь без тревог и забот — сначала под опекой матери, потом благодаря милосердному предписанию, запрещающему полуинвалидам служить в британской армии во время последней европейской войны и таким образом избавившему мистера Тодхантера от исполнения гражданского долга, затем — в одном закрытом частном учебном заведении, где он служил некоторое время, повинуясь голосу совести, упрекающему его за праздность и никчемность. В этом заведении ему покровительствовали юные джентльмены, которые беспощадно изводили всех прочих учителей, но были достаточно великодушны, чтобы понимать: изводить мистера Тодхантера — все равно что выставить чемпиона школы против двухлетнего младенца в боксерских перчатках. С тех пор как несколько лет назад умерла его мать, о мистере Тодхантере усердно заботилась его пожилая экономка, а от невыносимых невзгод сего мира его неизменно оберегал приличный доход. Следовательно, обратиться к опыту прошлого мистер Тодхантер не мог за неимением такового.

Что касается контактов с внешним миром, то для мистера Тодхантера они ограничивались игрой в бридж в обществе близких друзей среднего и преклонного возраста раз-два в неделю, когда по радио не передавали хорошей музыки; продиктованными совестью визитами в детскую клинику, где он каждую неделю проводил дюжину тошнотворных часов, в должности волонтера трудясь над золотушной кожей юных ричмондских бедняков; и наконец, посещениями редакции "Лондон ревью" по средам, ибо мистер Тодхантер, наделенный академическими пристрастиями и изрядным, хотя и несколько придирчивым даром критика, каждую пятницу публиковал в этом журнале рецензию на какую-нибудь достойную внимания биографию или исторический труд. Среды с походами на Флит-стрит, когда он в течение упоительного получаса перебирал в кабинете редактора дюжины томов, ждущих рецензии, или беседовал с самим Феррерзом, были светлыми пятнами в жизни мистера Тодхантера.

На этом месте размышлений мистер Тодхантер по обыкновению решил обратиться за советом к знакомым. В данном случае предстояло посоветоваться с ними тайком. Поэтому он пригласил к себе на ужин тщательно подобранную группу и за портвейном ловко завел разговор на интересующую его тему. Единодушие, с которым гости, все как один безукоризненно корректные люди, назвали убийство решением его проблемы, повергло мистера Тодхантера в шок; он отнюдь не был убежден, что преподобный Джек Денни, известный не в последнюю очередь своей порядочностью, не присоединился бы к остальным, если бы забыл о своем положении после еще одного бокала портвейна и не высказал бы все, что он действительно думает.

Мистер Тодхантер был потрясен, и вместе с тем разговор произвел на него неизгладимое впечатление. Мысль об убийстве ему и в голову не приходила. Вырисовывался некий смутный поступок неопределенно-благотворительного характера, о котором было достоверно известно лишь то, что он должен быть совершен на благо соотечественников. Но если задуматься, убийство прекрасно вписывалось в эту категорию. Устранение некой угрозы в человеческом облике, угрозы миру или его благоденствию, было бы полезно человечеству, как любой другой подвиг, и что могло бы быть эффектнее? А если бы гости настойчиво порекомендовали политическое убийство? Мистер Тодхантер имел привычку советоваться, прежде чем принять решение, но это еще не значило, что он слепо следовал полученным советам. Зачастую он принимал прямо противоположное решение. Но это, конечно, ни в коей мере не умаляло пользу совета. Однако принять решение по этому чрезвычайно важному вопросу мистер Тодхантер никак не мог.

Теоретические аргументы звучали убедительно. Для альтруистического убийства его ситуация подходила идеально. В минуты возвышенного расположения духа, особенно по вечерам, например медленно попивая портвейн, от которого, вопреки рекомендациям врача, ему так и не удалось отказаться, мистер Тодхантер воображал себя преданным великому делу человеком, способным изменить ход истории, безжалостным слугой человечества. Что может быть увлекательнее и утешительнее для того, кому осталось жить считанные месяцы? Но с практической точки зрения… убийство — отвратительный поступок. И когда мистер Тодхантер вспоминал, насколько отвратительный, он принимался спешно подыскивать другой, не менее эффектный способ принести пользу своим ближним. И не находил ни единого.

Мало-помалу мистер Тодхантер смирился с самой идеей убийства. Для этого ему понадобилось две или три недели, его мысли множество раз двигались по замкнутому кругу, прежде чем это движение прекратилось. Точнее, вернулось в исходную точку. Значит, все-таки убийство. А именно, политическое убийство. На этот счет мистер Тодхантер практически окончательно принял решение. В конце концов, польза политического убийства при условии верного выбора жертвы неоспорима, недостатка подходящих кандидатов не наблюдается. Как уничтожение Гитлера, так и убийство Муссолини, и расправа над Сталиным будут в равной степени способствовать прогрессу человечества.

И вот, вообразив себя надежным оружием человечества, мистер Тодхантер решил вновь обратиться за советом. Нельзя допустить, чтобы все усилия пропали даром, их надлежит направить на самую достойную цель. Следовательно, необходимо выяснить мнение самого компетентного в этой области лица. Всесторонне обдумав этот вопрос, мистер Тодхантер не нашел ничего лучшего, кроме как обратиться к мистеру А.У.Ферзу. И он созвонился с мистером Читтервиком, который утверждал, будто немного знает Ферза, и мистер Читтервик пообещал представить его этому джентльмену.

Через три дня ощутимым следствием знакомства стало приглашение на ленч в клуб мистера Ферза. Мистер Тодхантер с благодарностью принял его.

Глава 2

* 1 *

Ферз потер ладонью массивную голову.

— Если я правильно вас понял, — осторожно начал он, — вы предлагаете убить того, кого я порекомендую?

— Хе-хе… если выражаться без обиняков — да.

— Думаю, в таких делах лучше избегать двусмысленностей.

— О, безусловно, безусловно.

Некоторое время Ферз задумчиво жевал, потом обвел взглядом столовую клуба. Стены были на месте, как и пожилые официанты, и толстый филей на столе с холодными закусками; все было, как обычно — за исключением его кашля.

— В таком случае позвольте подытожить ваши слова. Вы страдаете неизлечимой болезнью. Жить вам осталось всею несколько месяцев. Но вы чувствуете себя неплохо. Вы хотите воспользоваться шансом, чтобы принести пользу миру — такую пользу, которую способен принести лишь человек в вашем положении. И вы пришли к выводу, что наилучшим решением было бы оправданное убийство. Верно?

— Да, но как я уже говорил, сама идея принадлежит не мне. Несколько недель назад я пригласил на ужин знакомых и гипотетически изложил им суть дела. Все они, кроме священника, высказались за убийство.

— Ясно. И теперь вы спрашиваете у меня, отправляться ли вам в Германию, чтобы убить Гитлера?

— Да, будьте так любезны ответить.

— Пожалуйста: нет.

— Нет?

— Нет. Во-первых, вам до него не добраться. Во-вторых, вы только все испортите. Преемник Гитлера может оказаться гораздо хуже его самого. То же самое относится к Муссолини, Сталину и даже сэру Стаффорду Криппсу. Другими словами, оставьте в покое диктаторов.

Мистер Тодхантер выразил желание поспорить.

— Неужели вы не согласны с тем, что убийца Хью Лонга принес Америке больше пользы, чем сам Рузвельт?

— Пожалуй, согласен. И Синклер Льюис обратил наше внимание на моральную сторону этого вопроса. Но это единичный случай. Со смертью Хью Лонга движение распалось, но если убить Гитлера, гитлеризм не исчезнет. Напротив, немецким евреям придется еще тяжелее.

— Примерно то же я услышал в тот вечер от своих знакомых, — нехотя признался мистер Тодхантер.

— Значит, они не лишены здравого смысла. Кстати, Читтервик знал, о чем вы хотели поговорить со мной?

— О нет, что вы! Подобно остальным, он считал, что мы обсуждаем гипотетический случай.

Ферз позволил себе улыбнуться.

— Не кажется ли вам, что, знай они истинное положение вещей, они не стали бы так настаивать на убийстве?

— О, в этом я абсолютно уверен, — мистер Тодхантер усмехнулся не без тени злорадства и пригубил кларет. — Видите ли, я предложил обсудить гипотетическую проблему только потому, что знал: в противном случае мне не добиться подлинной откровенности.

— Вы правы. И Читтервик ничего не заподозрил, когда вы попросили представить вас мне?

— А почему он должен был что-то заподозрить? Я объяснил ему, что всегда восхищался вашей деятельностью и хотел бы побеседовать с вами за ленчем. Вместо этого вы сами любезно пригласили меня на ленч.

— М-да… — отозвался Ферз. — Не понимаю одного: како! — о дьявола вам вообще понадобился мой совет. Такие вопросы каждый решает сам. Зачем же просить меня взять на себя ответственность за это безумие?

Мистер Тодхантер наклонился над столом, по-черепашьи вытянув шею из костистых плеч.

— Сейчас объясню, — с готовностью пообещал он. — У меня создалось впечатление, что вы не боитесь ответственности — в отличие от почти всех людей, включая меня. Более того, мне казалось, что вам импонирует все, что вы назвали "безумием".

Ферз вдруг громко прыснул, напугав официанта.

— Ей-богу, тут вы не ошиблись!

— И в-третьих, — серьезно продолжал мистер Тодхантер, — вы — один из тех немногих знакомых мне людей, которые трудятся на благо всего мира.

— Вздор, — возразил Ферз. — Есть множество незаметных, безмолвных тружеников, не ждущих благодарности или признания. Вы бы удивились, узнав, сколько их.

— Охотно верю, — сухо произнес мистер Тодхантер. — Так или иначе, от Читтервика я знаю, чего вы добивались с начала войны для Лиги средних угнетенного среднего класса и так далее. Мне известно, сколько пользы вы принесли ему, поскольку Читтервик утверждает, что все эти законы о страховании рабочих и так далее проведены через парламент благодаря вам. Поэтому я и решил обратиться именно к вам, узнать, как вы оцениваете мое положение и что, по-вашему, я мог бы сделать ради всеобщего блага.

— Все это чепуха. Десятки людей трудятся не покладая рук, чтобы сделать хоть сколько-нибудь сносным положение безработных. Слава богу, недостатка в альтруизме мы пока не испытываем, хотя никто не знает, сколько это будет продолжаться. Что же касается вашего случая, если вы действительно хотите получить от меня совет…

— Да-да, — живо закивал мистер Тодхантер.

— Дайте себе волю, постарайтесь повеселиться на славу и забудьте раз и навсегда о Гитлере и остальных.

На лице мистера Тодхантера на миг отразилось разочарование, он втянул голову в плечи, но тут же снова вытянул шею.

— Да, понимаю. Это ваш совет. А теперь скажите, как бы вы поступили на моем месте.

— Ну, это совсем другое дело, — ответил Ферз. — Но об этом я, с вашего позволения, умолчу. В конце концов, сегодня мы с вами встретились впервые. Я верю всему, что рассказал о вас Читтервик, но ни в коем случае не желаю становиться пособником преступления.

Мистер Тодхантер вздохнул.

— Понимаю вас. Конечно, идея звучит слишком неожиданно. С вашей стороны было очень любезно выслушать меня.

— Не стоит благодарности, мне было интересно. Не хотите ли сыру? Зеленый чеддер здесь обычно бывает вполне съедобным.

— Нет, благодарю. Увы, мне противопоказаны все сыры.

— Неужели? Какая жалость! Кстати, вы не увлекаетесь крикетом? В прошлую среду я побывал на стадионе "Лордз", и…

— Какое совпадение! И я в среду был там. Блистательный финал, не правда ли? Если не ошибаюсь, мы с вами когда-то играли друг против друга.

— Вот как?

— Да-да — тогда я состоял в команде инвалидов, которая приезжала в Винчестерский колледж. Это было во время войны, вы тогда еще защищали калитку.

— В команде "Калеки"? Вы и вправду играли в ней? Прекрасно помню тот матч. Значит, вы знакомы с Диком Уорбуртоном?

— Притом очень близко. В том же году мы вместе ездили в Шерборн.

— А, так вы и в Шерборне были? В то время у меня там учился младший кузен.

— Неужели? В каком пансионе?

Только несведущие и невежественные люди утверждают, будто от учебы в привилегированных частных школах нет никакого толку. О том, что это мнение в корне ошибочно, свидетельствует процитированный разговор мистера Тодхантера. Ибо после десяти минут подобных воспоминаний он вернулся к главной теме и снова задал мучающий его вопрос.

— А теперь скажите честно, Ферз, как бы вы поступили на моем месте?

На этот раз ему ответили. Смягченный духом частной школы, Ферз снова потер массивную голову и высказался так:

— Не принимайте мои слова как руководство к действию, но будь я на вашем месте, я бы постарался найти человека, который отравляет жизнь доброй полудюжине ближних — по злобе или просто по недомыслию. Например, шантажиста или какого-нибудь богатого старого тирана, который и не умирает, и не дает ни гроша мрущим от голода потомкам, и… как я уже сказал, об этом не стоит говорить.

— Боже мой, какое удивительное совпадение! — воскликнул потрясенный мистер Тодхантер.

— Ну что же, — усмехнулся Ферз, — несомненно, verb. sat. sap.[1]

Тут он вспомнил, что его собеседник — человек, которому вынесен смертный приговор, и перестал усмехаться А что касается всей этой болтовни об альтруистическом убийстве, то Ферз ни слова не принял всерьез. И совершил досадную ошибку.

Потому что мистер Тодхантер был настроен чрезвычайно серьезно. Ферз произвел на него впечатление, мистер Тодхантер был готов придать его совету больший вес, нежели совету друзей, как обычно бывает с незнакомыми людьми. Во всяком случае, мистер Тодхантер окончательно отверг политическое убийство, и если бы Гитлер и Муссолини знали об этом, они, несомненно, вздохнули бы с облегчением.

И все-таки мистер Тодхантер не отказался от роли исполнителя миссии. Проблему представлял лишь поиск подходящего объекта. О способе воздействия на объект мистер Тодхантер пока предпочитал не задумываться. От таких жутких подробностей он терял способность мыслить. Возможно, инстинкт самосохранения не давал ему во всей полноте осознать неприятные аспекты убийства. До сих пор мистер Тодхантер рассматривал эту задачу исключительно теоретически, само слово "убийство" оставалось для него лишь словом. С другой стороны, он зашел так далеко, что мог не без удивления поздравить себя с обладанием такими качествами, как отвага и решимость, благодаря которым он и пришел к известному заключению и которыми прежде даже не мечтал обладать. Открыв их в себе, мистер Тодхантер испытал удовлетворение. Несмотря на то что рассуждения мистера Тодхантера оставались теоретическими, одно он знал точно: он должен выбрать жертву. Переборов внутреннее сопротивление, мистер Тодхантер заставил себя отправиться на поиски таковой, постоянно помня об аневризме и потому шагая медленно.

* 2 *

Каким бы смелым ни было решение совершить полезное убийство, найти жертву оказалось не так-то просто. Нельзя же просто подойти к кому-нибудь из друзей и сказать: "Слушай, старина, тебе, случайно, никого не надо убить? Если надо, говори — я готов взяться за это дело". И даже если такое возможно, есть вероятность, что друг откажется от великодушного, но неожиданного предложения. В конце концов, количество людей, которых мечтает увидеть мертвыми среднестатистическая персона, невелико, а если выбрать из потенциальных жертв лишь тех, кто действительно заслуживает смерти, результат на удивление часто оказывается нулевым.

Итак, заводить расспросы следовало крайне осторожно. Сам мистер Тодхантер предпочел бы видеть в роли жертвы славного, аппетитного шантажиста, но и здесь не обошлось без затруднений, ведь шантажисты — народ неуловимый. В отличие от почти всех современников, они отнюдь не жаждут рекламы. И если напрямик спросить кого-нибудь из друзей, не шантажируют ли его, он наверняка станет все отрицать. Одно время мистеру Тодхантеру уже казалось, что он напал на след многообещающего автора анонимных писем, но злоба дамы, которую жертва этих писем считала их автором, была направлена только на одного человека, и поскольку последнее доказательство тому нашлось в кабинете чиновника, ведающего делами о разводах, который с готовностью встал на ее защиту, мистер Тодхантер решил отвергнуть эту кандидатуру.

К концу месяца беспокойство настолько овладело мистером Тодхантером, что несколько раз он чуть не забыл принять после еды таблетки для пищеварения. Он пребывал в состоянии полной готовности совершить убийство, но ответа на свою безмолвную мольбу пока не получил. А время шло. Скоро он будет так занят приближением смерти, что просто не сможет уделить время убийствам. И это не на шутку тревожило его. Мучимый своей дилеммой, мистер Тодхантер после многочасовых раздумий наконец решил пригласить мистера Читтервика на вечернюю беседу и основательно прозондировать его.

* 3 *

— Даже в июле порой бывает приятно смотреть на огонь, — благодушно заметил мистер Тодхантер.

— О, разумеется! — согласился мистер Читтервик, протягивая к пылающему пламени короткие толстенькие ножки. — Вечера иной раз выдаются прохладными.

Мистер Тодхантер приготовился прибегнуть к хитрости.

— Меня не покидают мысли о любопытной беседе, которая завязалась у нас за ужином месяц назад, — словно невзначай обронил он.

— Да, это было чрезвычайно любопытно! Вы ведь имеете в виду опыление плодовых деревьев?

Мистер Тодхантер нахмурился.

— Нет, то, о чем мы говорили потом. Убийства.

— А, помню. Да-да, конечно.

— Если не ошибаюсь, вы состоите в Клубе детективов?

— Верно. Среди нас есть немало выдающихся людей, — с гордостью сообщил мистер Читтервик. — В первую очередь — наш президент Роджер Шерингэм.

— О да!… Полагаю, — еще более небрежно продолжал мистер Тодхантер, — вы часто слышите о людях, которых следовало бы убить?

— Следовало бы убить?

— Да, помните, месяц назад мы говорили о тех, кто заслуживает смерти. Видимо, вам часто приходится сталкиваться с такими?

— Отнюдь, — озадаченно отозвался мистер Читтервик. — Ничего подобного.

— Но вам, несомненно, известны имена нескольких шантажистов?

— К сожалению, нет.

— Или торговцев наркотиками? Хотя бы сутенеров? — допытывался мистер Тодхантер, забыв об осторожности.

— Нет, ни единого. Видите ли, мы обсуждаем только убийства.

— Вы имеете в виду уже совершенные убийства?

— Конечно, — удивился мистер Читтервик.

— Понятно… — пробормотал разочарованный мистер Тодхантер и мрачно уставился на огонь. Мистер Читтервик заерзал в кресле. Он обманул ожидания хозяина, хотя и не понимал, чем именно, и теперь его терзали угрызения совести.

Мистер Тодхантер вновь задумался о Гитлере — единственном известном ему человеке, явно заслуживающем смерти. Кроме, конечно, Муссолини. Эти абиссинцы… евреи… да, это был бы настоящий подвиг. Возможно, потом ему даже поставили бы памятник. Это было бы замечательно. Но в таком случае умереть ему придется скорее всего под коваными сапогами разъяренных нацистов, как тому убийце в Марселе… А это уже не так заманчиво. Он повернулся к гостю.

— Неужели вы не знаете ни единого человека, который заслуживает смерти? — укоризненно осведомился он.

— Я?… Нет, — мистеру Читтервику пришлось извиниться, — боюсь, никого, он задумался о том, почему его собеседник так настойчиво расспрашивает о потенциальных убитых, но задать такой вопрос не отважился.

Мистер Тодхантер нахмурился, глядя на него. Похоже, мистер Читтервик принял его приглашение по каким-то своим ошибочным соображениям. Может быть, стоит отказаться от подобных замыслов, пока не поздно? Мистер Тодхантер не собирался рекламировать свои услуги благородного убийцы в ежедневных газетах, тем более теперь, выяснив, что спрос на них не слишком велик. Неожиданно для себя он вздохнул с облегчением и в то же время испытал курьезное разочарование.

* 4 *

Бывает, человек отправляется на поиски, но не находит того, что ищет, а потом возвращается домой и узнает, что некий добрый друг принес искомое на блюдечке. Во вторник вечером после неудавшейся беседы с мистером Читтервиком мистер Тодхантер решил отказаться от своего великого замысла. А на следующее утро Феррерз, литературный редактор "Лондон ревью", невзначай исполнил его желание. Пока мистер Тодхантер искал подходящую жертву на больших дорогах и окольных путях, она услужливо вертелась у него под ногами.

Это обстоятельство всплыло благодаря совершенно случайному вопросу мистера Тодхантера. Прежде чем побывать у Феррерза и выбрать книгу для очередной рецензии, мистер Тодхантер завернул в другой коридор, к давнему другу и одному из ведущих авторов журнала, благодаря которому, в сущности, и началась работа мистера Тодхантера в "Лондон ревью". Но в привычном кабинете друга он не застал, на двери висела табличка с другой фамилией.

— Кстати, — произнес мистер Тодхантер, кладя свою древнюю коричневую фетровую шляпу на кипу газет в кабинете Феррерза с окнами, выходящими на Флит-стрит, — кстати, а Огилви болен? В кабинете его нет.

Феррерз оторвался от статьи, которую он правил синим карандашом.

— Болен? Только не он. Если кто и должен был остаться, так это он.

— Остаться? — переспросил слегка озадаченный мистер Тодхантер.

— Он уволен! Беднягу Огилви вышвырнули вон, попросту говоря. Вчера вручили ему чек в размере полугодового оклада и велели убираться.

— Огилви уволили? — мистер Тодхантер был потрясен. Большеголовый мудрый Огилви с невозмутимым и проницательным пером всегда казался ему неотъемлемой принадлежностью "Лондон ревью". — Боже мой, а я думал, он здесь навсегда…

— Стыд и срам! — Феррерз, воплощенное благоразумие, заговорил с неожиданным пылом. — От него просто отделались!

Один из рецензентов беллетристики оторвался от стопки новых романов, лежащей на столе у окна.

— Но зачем? — изумленно спросил он.

— Да из-за этих треклятых закулисных игр и интриг. Вам, старина, в них не разобраться.

Рецензент, который был тремя месяцами старше литературного редактора, добродушно усмехнулся.

— Прошу прощения, шеф, — почему-то ему казалось, что обращение "шеф" Феррерзу неприятно.

— Послушайте, давайте вернемся к Огилви, — предложил мистер Тодхантер. Почему, говорите, ему пришлось уйти?

— По причине внутренней реорганизации, дружище, — с горечью объяснил Феррерз. — Вам известно, что это означает?

— Нет, — ответил мистер Тодхантер.

— Насколько я понял, это значит увольнение всех, кто не боится высказывать свое мнение, и оставить одних подхалимов. В самый раз для такого издания, верно? — Феррерз неподдельно гордился "Лондон ревью" и его репутацией солидного, старомодного, уважаемого и честного журнала со всем полагающимся декорумом, репутацией, которую он продолжал беречь даже после того, как журнал перешел в собственность не заслуживающих уважения хозяев, компании с ограниченной ответственностью "Объединенная периодика".

— Как же теперь быть Огилви?

— Бог знает! На его иждивении жена и дети.

— Полагаю, — заметил обеспокоенный мистер Тодхантер, — он без особого труда сможет найти работу в другом месте?

— Вы думаете? Вряд ли. Он уже не молод, наш Огилви. И потом, увольнение из "Объединенной периодики" — скверная реклама. Запомните это на всякий случай, дружище, — добавил Феррерз, обращаясь к рецензенту беллетристики.

— Платите мне побольше, и вам не придется увольнять меня, — возразил рецензент.

— Что толку повышать вам гонорар? Вы ни разу не состряпали стоящей рецензии.

— Если вам нужна рубрика елейных восхвалений ваших крупнейших рекламодателей, перенасыщенная самыми восторженными и достойными цитирования цветистыми оборотами — нет, такой вы от меня не дождетесь, — пылко заявил рецензент. — Я уже объяснял вам: кропать такие рецензии я не согласен.

— А я объяснял, что вы плохо кончите, дружище. Надо принимать этот мир таким, каков он есть.

Рецензент грубо фыркнул и повернулся к своим романам. Мистер Тодхантер распахнул дверцы вместительного книжного шкафа, гае хранилась историческая литература, но на этот раз его глаза остались тусклыми. Он принадлежал к тем несчастным, которые, вопреки всем доводам рассудка, чувствуют себя виноватыми перед теми, кто попал в беду или оказался в затруднительном положении; неожиданное увольнение и туманное будущее Огилви встревожили его. Мистер Тодхантер считал, что он обязан хоть что-то предпринять.

— Огилви уволил Армстронг? — спросил он у Феррерза. Армстронг был новым главным редактором "Объединенной периодики".

Феррерз, который уже успел снова взяться за статью, терпеливо отложил синий карандаш.

— Армстронг? О нет. Такие решения ему пока не доверяют.

— Значит, лорд Феликсбурн?

Лорду Феликсбурну принадлежала компания.

— Нет. Это дело рук… Знаете, об этом лучше умолчать. Скверное это дело.

— Есть ли шансы, что вас уволят следующим, Феррерз? — полюбопытствовал рецензент беллетристики. — Знаете, я был бы рад видеть на вашем месте литературного редактора, который позволил бы мне хотя бы раз в месяц откровенно называть плохой роман плохим.

— Вы пишете то, что считаете нужным, разве не так? Я вам не мешаю.

— Конечно не мешаете — вы просто вырезаете мои лучшие пассажи, рецензент прошелся по кабинету и встал за спиной редактора. С воплем отчаяния он ткнул пальцем в рукопись, лежащую на столе. — Господи, неужели вы вычеркнули и этот абзац? Его-то за что? В нем нет даже намека на оскорбление. Речь идет всего лишь о…

— Послушайте, Тодхантер. Вот что пишет Байл: "Будь этот роман первым литературным опытом мистера Феркина, это обстоятельство могло бы хоть как-то оправдать словесное недержание, эти помпезные потоки слов, перенасыщенные клише, как крем комками, поскольку они означали бы только одно: что автор еще не научился пользоваться орудиями своего ремесла. Однако к шестому роману мистеру Феркину следовало бы, по крайней мере поверхностно, ознакомиться с английской грамматикой. Что касается содержания, если этот многословный поток и имел некий скрытый смысл, то отыскать его мне не удалось. Возможно, кто-нибудь из моих коллег, на которых произвела впечатление способность мистера Феркина распускать розовые слюни, разглагольствовать до бесконечности, но так ничего и не сказать, снискавшая столь щедрые похвалы его ранним книгам, соблаговолит разъяснить, с какой целью они написаны. Или эта тайна известна только издателям мистера Феркина?" А он утверждает, что здесь нет ничего оскорбительного! Как вы поступили бы на моем месте?

Мистер Тодхантер улыбнулся смущенно и чуть виновато.

— Пожалуй, чересчур откровенно…

— Вот именно! — подхватил Феррерз и перечеркнул злополучный абзац двумя жирными синими крестами.

Рецензент, человек вспыльчивый и несдержанный, в ярости топнул ногой.

— Ничего не понимаю! Проклятье, Тодхантер, вы должны были поддержать меня! Конечно это звучит чересчур откровенно. А почему бы и нет, черт побери? Кто-то давно должен был сказать о Феркине всю правду. Его репутация чудовищно, нелепо раздута. Никакой он не талант — наоборот, бездарность! А хвалебные, приторно-сладкие рецензии критики строчат лишь потому, что одной половине не хватает терпения одолеть его словоизвержения, вот они и предпочитают хвалить, а не критиковать, а вторая половина убеждена: чем длиннее роман, тем гениальнее его автор, поэтому они не обращают внимание на тех, кто способен в четыре раза короче выразить те же мысли. Или же рецензентам известно, что читателям нравятся увесистые тома, вот они и именуют словоблудие талантом. Черт возьми, когда же наконец лопнет этот мыльный пузырь?

— Все это прекрасно, дружище, — перебил Феррерз, которого не впечатлила эта вспышка, — но зачем прибегать к таким радикальным мерам? В конце концов, чтобы уничтожить мыльный пузырь, вовсе не нужен топор мясника. А если я опубликую вашу рецензию без купюр, на следующее утро в редакцию придет дюжина укоризненных писем от чувствительных пожилых дам — о том, как некрасиво нападать на бедного мистера Феркина, который так усердно трудится над своими книгами и не сделал нам ни чего плохого, и с просьбами призвать к ответу своекорыстного, жестокосердного рецензента.

— Но я не преследую никаких корыстных целей! — вскипел рецензент.

— Я-то знаю об этом, — отозвался Феррерз, — а они — нет.

Мистер Тодхантер наугад выхватил из шкафа книгу и на цыпочках выбрался из кабинета. Уже закрывая дверь, он услышал за спиной взволнованный голос мистера Байла:

— Прекрасно, я увольняюсь! К черту ваших пожилых дам! Я не намерен потакать им. Если от меня требуют откровенной лжи, я увольняюсь!

Эти слова ничуть не встревожили мистера Тодхантера. Мистер Байл увольнялся с завидной регулярностью — каждую среду, если случайно заставал редактора в процессе правки его рецензий. Если же этого не происходило, он забывал, что именно писал и не возмущался. А если возникали затруднения, то убедительные и проникновенные объяснения Феррерза, как трудно найти рецензента, достойного "Лондон ревью", да еще за такой короткий срок, неизменно смягчали сердце мистера Байла, и он соглашался поработать еще одну неделю, после чего все начиналось заново. Литературному редактору в первую очередь необходим такт. Во вторую и третью — тоже.

* 5 *

Мистер Тодхантер проявлял неожиданную ловкость и хитрость. Ему хотелось подробнее разузнать об увольнении Огилви, и хотя Феррерз отказался говорить о нем, мистер Тодхантер уже знал, кто посвятит его в эту тайну. Поэтому он направился прямиком в кабинет помощника редактора. Лесли Уилсон был общительным молодым человеком с твердым намерением оставить след в литературе. Кабинет он делил с музыкальным редактором, но того часто не было на месте. Приглашение мистера Тодхантера выпить чаю в ресторане на верхнем этаже того же здания Уилсон принял с отрадной готовностью. Юный Уилсон мало к кому питал уважение, если не считать Феррерза и главного редактора, но мистер Тодхантер с его манерами старой девы и неизменной педантичностью производил на Уилсона глубокое впечатление. Впрочем, мистер Тодхантер, которого несколько тревожили компетентность и молодость Уилсона, был бы изумлен, узнав об этом.

Они вышли из лифта, мистер Тодхантер разместил на жестком стуле свои слегка прикрытые плотью кости. Официантке он уверенно заказал китайский чай, указав точное количество ложек заварки на чайник — и ни ложкой больше. Уилсон охотно согласился заказать те же блюда и напитки, что и мистер Тодхантер. Затем они в течение восьми минут изучали меню и обсуждали его. Наконец мистер Тодхантер мимоходом упомянул фамилию Огилви и был вознагражден мгновенной ответной реакцией собеседника.

— Это позор! — с жаром выпалил юный Уилсон.

— Вы правы, но почему его уволили так неожиданно? — Мистер Тодхантер осторожно разлил чай и передал сахарницу гостю. Было еще рано, весь зал оказался в их распоряжении. — Я думал, его компетентность бесспорна…

— Да, это так. Огилви — один из лучших авторов, каких когда-либо видел наш журнал. Но его уволили не по профессиональным причинам.

— Господи, тогда за что же?

— О, все это продолжение одной и той же игры. Огилви вышвырнули, потому что он не стал заискивать перед Фишером.

— Перед Фишером? Не припоминаю… Кто он такой?

— Мерзкий тип, — без обиняков заявил помощник литературного редактора. Таких мерзавцев еще поискать! Его настоящая фамилия — Фишманн. Сейчас он заваривает у нас нешуточную кашу.

В ответ на расспросы мистера Тодхантера Уилсон выложил всю историю. Она оказалась весьма неприглядной. Недавно "Лондон ревью" перешел от добродушного и терпимого сэра Джона Верни к лорду Феликсбурну, главе "Объединенной периодики". Лорд Феликсбурн верил в энергию и напор, но ему хватило ума понять, что одно из самых ценных достоинств "Лондон ревью" отсутствие вульгарности, превалирующей в английской прессе, поэтому он одобрял прежнюю политику, стремление найти золотую середину между помпезным занудством "Спектейтора" и развязностью, свойственной популярным версиям американских таблоидов. Лорд Феликсбурн действительно понимал, что именно политика обеспечивает "Лондон ревью" на редкость высокие тиражи, привлекая читателей, еще не утративших порядочности, но утомленных чересчур напыщенным тоном субботних утренних газет.

Однако этого для лорда Феликсбурна было слишком мало. Политика требовала продолжения, однако те, кто проводили ее, должны были либо уйти, либо измениться. На Флит-стрит говорили, что работа в "Лондон ревью" работа на всю жизнь. Здесь никого никогда не увольняли, административные взыскания были считанными, служащим доверяли. Именно это положение вещей хотелось изменить новому владельцу. Лорд Феликсбурн знал, что угроза немедленного увольнения при первой же, самой незначительной ошибке, заставляет любого журналиста становиться на цыпочки. Он не был злым человеком, но искренне верил, что журналисту положено балансировать именно на цыпочках, а не вольготно опираться на более удобную часть тела. Придя к власти в компании, он посвятил этому вопросу свою тронную речь перед сотрудниками "Лондон ревью". По-видимому, ему и в голову не приходило, что ежедневная газета и серьезный еженедельник — далеко не одно и то же.

Сотрудники "Лондон ревью" не испугались. Они знали свое дело и понимали, что работают так же добросовестно, как сотрудники любого другого еженедельного журнала — и, по общему мнению, даже лучше. Владельцам свойственно иногда припугнуть тех, кто от них зависит; но тираж неуклонно рос, журнал пользовался безупречной репутацией в Европе, землетрясения случались в Патагонии, но не в тихой редакции "Лондон ревью". Сотрудники журнала ошиблись. Добряк лорд Феликсбурн не рискнул собственноручно руководить изгнанием, поэтому за кругленькую сумму выписал из США мистера Изадора Фишманна и наделил его всей полнотой власти. В подчинении у Фишманна оказалась вся компания "Объединенная периодика". Не пробыв на новом месте и недели, мистер Фишманн проявил рвение, уволив самого редактора "Лондон ревью".

Юный Уилсон был совершенно беспристрастен. Он великодушно признал, что старине Винсенту давно было пора на покой. Редактор журнала был пережитком журналистики викторианской эпохи, он безнадежно устарел, стал объектом шуток. Но по всей справедливости лорду Феликсбурну полагалось бы убедить старика подать в отставку, а потом назначить ему солидную пенсию, а не вышвыривать его из редакции, как сделал Фишманн, с чеком на сумму, равную годичному жалованью. На вопрос о том, почему он отказал Винсенту в пенсии, Фишманн ответил, что старику чудовищно переплачивали в течение долгих лет, поэтому он наверняка накопил столько денег, что ему с лихвой хватит до конца его дней. В сущности, так и обстояло дело, но это никого не касалось. Солидная пенсия редакторам, покинувшим пост по причине старости (а по дру гам причинам из "Лондон ревью" еще не уходил ни один редактор), была одной из журналистских традиций. Сотрудники заволновались. Однако их недовольство не шло ни в какое сравнение со смятением, воцарившимся в редакции в последующие три месяца: временами оно переходило в панику, ибо увольнения стали таким же частым явлением, как примулы в Девоне. На Флит-стрит обрушилась буря, и сотрудники "Объединенной периодики" бросились врассыпную, как разлетается табачный пепел под лопастями электровентилятора.

По мнению юного Уилсона, вся беда, которая с каждой минутой становилась все очевиднее, заключалась в том, что Фишманн ни в коей мере не подходил для должности, на которую он был назначен. Юный Уилсон признавал, что слегка взбодрить сотрудников "Лондон ревью" — превосходная мысль, а переход к более конкретной политике был необходим, чтобы предотвратить разрастание редакционного болота. Но Фишманн разошелся вовсю. Власть вскружила ему голову, он принялся увольнять людей налево и направо, и не только по причине никчемности или непродуктивной работы, но и малейшего проявления независимости. Ситуация достигла такой критической точки, что любая бездарность могла стать редактором одного из периодических изданий компании, если была готова примкнуть к лизоблюдам Фишманна, а признанным талантам приходилось покидать свои места, если они хотели по-прежнему оставаться независимыми. Не требовалось даже враждебности: тот, кто нехотя прикасался к шляпе, здороваясь с Фишманном в коридоре, уже рисковал быть уволенным в двенадцать часов, будь он хоть самым известным журналистом Флит-стрит.

— Не могу поверить, что такое происходит здесь, — заявил мистер Тодхантер. — Конечно, я слышал о том, что творится в редакциях популярных газет, но здесь, в "Лондон ревью"!…

— Спросите Феррерза, спросите Огилви, да кого угодно, — предложил Уилсон.

— Феррерза я уже спрашивал, — признался мистер Тодхантер, — но он отказался отвечать.

— Само собой! — Уилсон обворожительно улыбнулся. — Феррерз считает, что лучше держать свое мнение при себе. К тому же он просто не мог говорить начистоту в присутствии Байла. Байл слишком уж болезненно воспринимает все, что он называет "абстрактной справедливостью", — проявил терпимость Уилсон, уже успевший поделиться своим мнением по вопросам исключительно практической несправедливости.

Подобная мысль посетила мистера Тодхантера, пока он рассеянно размышлял о справедливости, которая, конечно, может быть не только абстрактной, но и практической, как и несправедливость.

Мистер Тодхантер был расположен к Уилсону. Одним из его излюбленных удовольствий по средам было стоять в углу и виновато посмеиваться, наблюдая, как на Уилсона, которому пока недоставало авторитета Феррерза, наседает разъяренный Байл, желая узнать, почему его отборнейшие обличения опять были вычеркнуты, или обвиняя сотрудников редакции в растаскивании романов, на которые он давным-давно собирался настрочить рецензию. Беспомощные увиливания Уилсона "полно вам, не преувеличивайте!" доставляли ему злорадное удовольствие, поскольку юноша еще не овладел жизненно необходимым искусством убедительного уклонения от прямых ответов. Именно поэтому мистер Тодхантер был склонен верить оценке ситуации, услышанной от Уилсона, и эта оценка встревожила его. Происходящее было чуждо самой атмосфере "Лондон ревью", ибо мистер Тодхантер, как и все прочие сотрудники, особенно гордился репутацией и традициями журнала и тем, что он служит в нем.

— Боже мой, боже мой… — бормотал он, и на его костлявом личике отражалось беспокойство. — Неужели лорд Феликсбурн не знает, что творится в редакции?

— И знает, и нет. Он дал этому мерзавцу полную свободу действий, и тот вряд ли пожелает расставаться с ней.

— Но если на время забыть о несправедливости, если все так плохо, как вы говорите, последствия должны быть ужасны, верно? Не представляю, где все эти люди будут искать работу. А ведь у многих есть жены и дети, как у Огилви!

— Это-то и есть самое худшее из последствий! — почти вскричал Уилсон. Половине уволенных вообще не светит найти новую работу — они слишком стары. Возможно, Огилви еще повезет, ведь он пользуется известностью, но сомневаюсь, что он отважится начать поиски. Повторяю, потрясение было слишком сильным.

Мистер Тодхантер кивнул. Внезапная мысль посетила его и была такой отчетливой, что у него перехватило дыхание, и он вспомнил про аневризму, о которой совсем забыл за последние десять минут сильных эмоций.

— Имейте в виду, — продолжал Уилсон, — я не говорил, что были уволены только те, кто никак не заслужи вал подобного обращения. Отсутствия одного-двух из них редакция даже не заметит. Но остальные десять…

— Неужели так много? — рассеянно переспросил мистер Тодхантер. Он размышлял, как воспринял бы юный Уилсон известие о том, что через три-четыре месяца его собеседника уже не будет в живых. Мистер Тодхантер испытал нелепое желание исповедаться и насладиться бесхитростным сочувствием Уилсона.

— Даже больше. И еще дюжина со страхом ждет увольнения. Армстронгу все равно. Фишманн назначил его редактором, и он дочиста вылизывает ему ботинки каждое утро, являясь в кабинет. Для нас это неслыханно. Боже милостивый, мы вдруг превратились в редакцию какой-нибудь "Дейли уайр"!

Мистер Тодхантер вытянул шею вперед и впился взглядом в лицо юноши.

— А если избавиться от самого Фишманна?

Уилсон хрипло рассмеялся.

— Это невозможно. Уволить его может только он сам, а он этого ни за что не сделает.

— Предположим, серьезная болезнь вынудит его оставить службу. Кого тогда назначит лорд Феликсбурн на его место — может, кого-нибудь еще похуже? — спросил мистер Тодхантер, вспомнив о Гитлере и политических движениях, время которых еще не прошло.

— Хуже уж некуда, — отозвался Уилсон. — Но если серьезно, Феликсбурн не стал бы жалеть о нем. Так или иначе, я твердо убежден, что никого другого на эту должность он не назначит. Мы опять будем предоставлены сами себе. Без Фишманна Армстронг долго не продержится. Когда же "Лондон ревью" возглавит порядочный человек вроде Феррерза, мы опять станем такими, как прежде.

— Вроде Феррерза?

— О да, следующим редактором будет он. Он давно значится первым в списке кандидатов на эту должность, а Феликсбурну хватает ума ценить опытных сотрудников. В сущности, Феррерз может стать и главным редактором всей компании. Вот почему его не уволили, как остальных, хотя он наотрез отказался пресмыкаться перед этим мерзавцем. И это, — чистосердечно признался Уилсон, — единственная причина, по которой я до сих пор не уволен: в первую же неделю я высказал Фишманну все, что о нем думаю, а Феррерз спас меня. Только Богу известно как!

— Если Феррерза назначат главным редактором компании, — осторожно спросил мистер Тодхантер. — он позаботится о тех, кто был несправедливо уволен?

— Разумеется! — возмутился юноша. — Феррерз — порядочный человек. Первым же делом он снова возьмет их на работу. Мало того, Феликсбурн разрешит ему сделать это.

— Ясно… — задумчиво кивнул мистер Тодхантер. — А эти приказы об увольнении… их рассылают в любое время или в определенный день?

— По утрам в субботу, а что?

— Да так, ничего, — пожал плечами мистер Тодхантер.

Глава 3

* 1 *

Мистер Тодхантер не собирался убивать Фишманна (мы и впредь будем называть этого человека его настоящей фамилией) без предварительных расспросов. Как уже упоминалось, не в привычках мистера Тодхантера было действовать, не посоветовавшись со множеством знакомых о своих намерениях, и такое дело, как убийство, не должно было стать исключением. Позволив себе принять решение, он был обязан убедиться в правильности выбора будущей жертвы. В конце концов, требовалось все проверить.

Первым этапом проверки стал визит к Огилви в Хаммерсмит, предпринятый мистером Тодхантером на следующий день после беседы с Уилсоном. Огилви он застал без пиджака, яростно пишущим что-то. Миссис Огилви, маленькая поблекшая женщина, смущенно засмеялась и исчезла. Мистер Тодхантер учтиво спросил Огилви, как тот поживает.

— Скверно, — угрюмо ответил Огилви — крупный, мясистый человек, какими обычно и бывают мужья миниатюрных поблекших женщин. Его мощное лицо казалось более серьезным, чем обычно.

— Очень жаль, — произнес мистер Тодхантер, садясь на стул.

— После того случая я сам не свой, — продолжал Огилви. — Вы слышали, конечно, что я ушел из "Лондон ревью"?

— Да, Феррерз сообщил мне.

— Это дурно отразилось на моем пищеварении.

— Беспокойство всегда влияет и на мое пищеварение, — подтвердил мистер Тодхантер, сочувствуя скорее себе, нежели другу.

— С тех пор как случилось Это, я не в состоянии даже притронуться к мясу.

— И мне приходится воздерживаться от него, — с мрачным смирением кивнул мистер Тодхантер. — Мой врач говорит…

— Даже чай…

— Всего один бокал портвейна…

— Да, это очень тяжело, — вздохнул Огилви, — после стольких лет…

— Чем же вы теперь намерены заняться?

— А что я могу? Другую работу мне уже не найти.

— Не говорите так, — неловко вымолвил мистер Тодхантер.

— Почему же? Это правда. Я слишком стар. Вот я и взялся за роман. В конце концов, — слегка оживившись, продолжал Огилви, — Уильям де Морган начал писать романы только в семьдесят лет.

— А писать вы умеете, это несомненно… И все-таки, что вы думаете о случившемся, Огилви? Насколько я понимаю, уволили не только вас, но и многих других.

— Это омерзительно, — внушительно заявил Огилви. — По-моему, этот человек — сумасшедший. Его поступки ничем не оправданы. Создается впечатление, что он решил избавиться от всех ценных сотрудников. Я просто не понимаю его.

— Значит, в каком-то смысле он ненормальный?

— В его здравом рассудке я всерьез сомневаюсь. Ничем, кроме безумия, его поступки не объяснить.

— Стало быть, если оставить в покое ваш случай, — осторожно допытывался мистер Тодхантер, — вы убеждены, что Фишманн представляет угрозу для множества людей без какой-либо убедительной причины и оправдания?

— Именно так. Он уже принес нам немало горя и принесет еще больше. Мне известно, что нескольких человек он уволил без малейшей причины, а у них жены, дети и ни гроша за душой. Что им теперь делать — ума не приложу. К счастью, наше положение несколько лучше, но ненамного. Знаете, Тодхантер, прискорбно, что один-единственный человек — точнее, самовлюбленный мерзавец — держит почти сотню людей в состоянии малодушного страха, поскольку их становится меньше каждое субботнее утро. Этого достаточно, чтобы стать коммунистом!

— О да, — закивал мистер Тодхантер. — Субботнее утро… — он задумался. Его следовало бы пристрелить, — наконец возмущенно выпалил он.

— И то правда, — согласился Огилви, и почему-то эту затертую фразу один из них произнес, а второй воспринял скорее в буквальном, нежели в переносном смысле.

* 2 *

Каждое субботнее утро в огромном здании, которое занимала компания "Объединенная периодика", царила суета. Всего два месяца назад эта суета имела приятный оттенок. Оживившись при мысли о предстоящем выходном дне, помощники редакторов глянцевых еженедельников, на которых специализировалась компания, останавливались поболтать с девушками-секретарями, проходя мимо их столов; художники переговаривались с кинокритиками, даже редакторы бойко вертели в руках зонты, ибо редакторы "Объединенной периодики" не отличались высокомерием.

Но в это субботнее утро, как и в пять предыдущих, приятных интерлюдий не наблюдалось. Помощники редакторов с озабоченным видом пробегали мимо секретарей, словно стремясь поскорее вернуться на свои места, художники и кинокритики сохраняли на лицах выражение безраздельной преданности работе и интересам компании, редакторы шагали по коридорам деликатно и неохотно. В лабиринте коридоров и кабинетов царил гул бурной деятельности, но в нем отчетливо слышался страх. В одном-двух закутках, где велась основная работа, эта нота страха была пронзительной, почти истерической. Слухи распространялись с неимоверной быстротой. На третьем этаже молодой Беннет, помощник редактора "Замочной скважины", едва успел усесться за стол, яростно распекая себя за десятиминутное опоздание, как дверь открылась и на пороге возникла длинная фигура художника Оуэна Стэйтса.

— Бенни, что там насчет центрального разворота? — громко начал он, прикрыл дверь и сразу понизил голос. — Получил?

— Еще нет. А кто-то уже?…

— Пока не слышал. Еще слишком рано.

— Обычно их рассылают примерно в одиннадцать.

— Верно, — Стэйтс побренчал мелочью в кармане. Он выглядел встревоженным. — Черт бы побрал эти субботние утра! Я весь на нервах, — Стэйтс был женат и имел малолетнего сына.

— Тебе-то чего бояться?

— Как это чего? Помнишь, что стало на прошлой неделе с бедолагой Грегори? Сдается мне, он решил избавиться от всех художников разом.

— Работу Грегори передали тебе. Он не рискнет оставить без художника и "Замочную скважину", и "Хозяюшку".

— Только Богу известно, на что он способен, — Стэйтс остервенело пнул ножку стола Беннета. — Мака видел?

— Нет. Говорю же, я опоздал на десять минут.

— Вот черт! На него не наткнулся?

— Нет. Но пришлось идти мимо его двери, а он, по-моему, видит сквозь нее. Теперь сижу и жду извещения.

— Не дури… А, привет, Баттс-младший!

Баттс, которого называли "младшим" в отличие от дяди, редактора "Киномана", с неловкой усмешкой проскользнул в кабинет.

— Здорово, ребята! Правду говорят, что с Флетчером уже покончено?

— С Флетчером? С чего ты взял? — изумился Стэйтс. — Что же станет с "Воскресным вестником" без Флетчера?

— Месяц назад ты спрашивал, что с ним станет без Пьюрфоя, и выживет ли "Мир кино" без Фитча. Проклятье, да ведь Фитч основал его и возглавлял целых двадцать лет, принося немалую прибыль! Но это его не спасло.

— Дьявол… — пробормотал Стэйтс.

В дверь постучали, вошла девушка с карандашом и блокнотом в руках. Она была миловидна, но все трое мужчин уставились на нее с ужасом, как на Медузу.

— Мистер Беннет, мистер Фишер немедленно вызывает вас к себе.

Беннет неуклюже поднялся.

— М-меня? — с запинкой переспросил он.

— Да, — на лице девушки отразилось сострадание. — Не следовало бы говорить вам, но мистер Саути только что доложил мистеру Фишеру, что сегодня утром вы опоздали на четверть часа.

— Черт! — застонал Беннет. — Чтоб его разорвало!… О, благодарю, мисс Мерримен, — с притворной развязностью продолжал он. — Передайте мерзавцу: пусть приготовит чашу с ядом, а я приду и выпью его.

Девушка вышла, мужчины переглянулись.

— Боже мой! — взорвался Стэйтс. — Ведь еще совсем недавно Саути был порядочным человеком! Досадно видеть, как приличные люди превращаются в подлецов, наушников и подхалимов — причем только из страха лишиться работы!

— Ты прав, Оуэн, — подтвердил Беннет, — я сам скажу ему об этом. Ну, до встречи, друзья. Ждите обреченного здесь.

Беннет отсутствовал всего пять минут. За время его отсутствия Стэйтс и Баттс-младший успели обменяться всего тремя фразами.

— Саути женат, — заметил Баттс.

— Я тоже, — возразил Стэйтс. — Но будь я проклят, если паду так низко!

— Тогда увольнения тебя не миновать, — просто заключил Баттс.

В этот момент вернулся слегка озадаченный Беннет.

— Нет, — ответил он на вопросительные взгляды друзей, — нет, меня не уволили. Он заявил, что любой другой на его месте выгнал бы меня, но он, представляете, считает меня хорошим человеком или что-то в этом роде. Словом, он пригласил меня на ленч.

— На ленч?!

— Да. Похоже, он спятил.

Двое его собеседников переглянулись.

— Значит, ты не сказал, что ты о нем думаешь?

— В таких-то обстоятельствах? Нет.

В дверь опять постучали.

— Мистер Стэйтс? — осведомился редакционный курьер. — Я везде ищу вас. Прошу прощения, сэр, — смущенно добавил он. — Всем нам очень жаль, сэр.

Стэйтс и не подумал вскрыть протянутый ему конверт.

— Спасибо, Джим… Ладно, Бенни, я сам все ему скажу. Толку от этого не будет, но и вреда тоже. Заодно хорошенько врежу ему, — и он вышел.

— А я всего две минуты назад предсказал ему увольнение, — пробормотал Баттс-младший.

— Какого дьявола! — свирепо выпалил Беннет. — Неужели Фишер считает, что "Замочная скважина" обойдется без художника? Хотел бы я знать, как теперь нам выкручиваться?

— Спроси его за ленчем, — предложил Баттс-младший и юркнул за дверь.

Когда Беннет уселся за свой стол, мистер Тодхантер поднялся со стула, на котором просидел все это время, спрятавшись за шкафом.

— Прошу прощения, — вежливо начал он, — моя фамилия Тодхантер. Уилсон из "Лондон ревью" просил спросить у вас, сможете ли вы сегодня принять его приглашение на ленч.

Беннет уставился на него остекленевшими глазами.

— Сегодня? Нет, никак не могу.

— Я передам ему, — пообещал мистер Тодхантер и покинул кабинет. Он не задумывался о том, почему глаза Беннета показались ему остекленевшими: его удивило, почему юноша не спросил, как долго он пробыл в кабинете и что успел услышать. На лестнице, ведущей на улицу, мистер Тодхантер покачал головой. Принять окончательное решение он еще не успел, но уже дошел до размышлений о том, где можно купить оружие и о каких формальностях придется позаботиться. Человек, быстро поднимавшийся по лестнице, чуть не столкнулся с ним. Мистер Тодхантер узнал в нем Баттса-младшего.

— Прошу прощения, — пробормотал Баттс-младший.

Мистер Тодхантер рассеянно кивнул и вдруг спросил:

— Вы не подскажете, где можно купить револьвер?

— Что?!

— Не важно, — смутившийся мистер Тодхантер быстро зашагал прочь.

* 3 *

Как ни странно, мистер Тодхантер приобрел револьвер без каких-либо затруднений в оружейном магазине на Стрэнде. Это был старый армейский револьвер, тяжелое оружие сорок пятого калибра; продавец заверил, что револьвер никогда не выносили из магазина и уж тем более не пользовались им по прямому назначению. В ближайшие два дня продавец обещал как следует почистить оружие, поскольку забрать его с собой сразу покупатель не мог: требовалось еще заполнить обычные бланки регистрации и получить разрешение на ношение огнестрельного оружия.

Сомнительно, чтобы власти, изобретая все эти отсрочки, руководствовались тем соображением, что рассвирепевшего человека лучше не выпускать из магазина со смертоносным оружием, но так или иначе, промедление спасло мистера Тодхантера. За неделю, которая потребовалась для оформления бумаг, он успел как следует все обдумать. Мыслительный процесс несколько приглушил его негодование. Одновременно стремление его, Лоуренса Баттерфилда Тодхантера, хладнокровно убить совершенно незнакомого человека из чистейшей навязчивости стало казаться менее реальным.

Короче говоря, за несколько дней до доставки револьвера мистер Тодхантер решил полностью отказаться от своих замыслов и, глядя на страшноватое оружие, порадовался счастливой возможности образумиться.

Это случилось в пятницу утром. Ровно в четверть седьмого на следующий вечер Эдит, как обычно, принесла в библиотеку экземпляр "Ивнинг меркьюри", аккуратно лежащий на подносе. Заголовок на первой полосе бросился в глаза мистеру Тодхантеру прежде, чем он успел взять газету в руки. В результате на ближайшие полчаса в доме воцарилось подобие хаоса. "Боже упаси!" — причитала миссис Гринхилл, пока они вместе с Эди убирали горячую воду, холодные компрессы, лед, нюхательные соли, бренди, капли, тазы, полотенца, одеколон, бутылки с горячей водой, одеяла, жженные перья и еще множество всякой полезной и бесполезной всячины, которую обе растерявшихся женщины натащили в библиотеку для своего хозяина с мертвенно-белым лицом и синими губами.

— Господи боже, а я уж думала, ему конец!

— Я была уверена, что он уже не жилец, — вторила перепуганная Эди. — А с виду-то он был каков! Хорош, нечего сказать!

— Эди, — перебила миссис Гринхилл, грузно оседая на хлипкий кухонный стул, — принесите мне чайную ложку бренди из буфета в столовой. Бренди мне сейчас не помешает.

— А если он заметит? — с сомнением спросила Эди.

— Для меня ложечки бренди он не пожалеет, — заверила ее миссис Гринхилл.

Эди направилась к двери.

— Не возьму в толк, с чего это вдруг он не разрешил нам вызвать врача. Раньше, случись с ним такое, он тут же схватился бы за телефон, верно?

— В последнее время он сам на себя не похож, — кивнула миссис Гринхилл, обмахиваясь грелкой для чайника. — Я сразу заметила это.

— Да, еще с того дня, как я опоздала подать чай, а он не сказал ни слова. Помните, что я в тот раз говорила? И читает он теперь не так много, как раньше. Сидит часами, сложив ладони. Должно быть, думает. Ох, у меня прямо мурашки бегут по спине, когда я вижу его таким! А как он на меня смотрит! Ей-богу, порой я думаю…

— Довольно болтовни, Эди. Скорее принесите мне бренди. Не один мистер Тодхантер в этом доме нуждается в уходе.

Однако мистер Тодхантер в уходе уже не нуждался. Поначалу он думал, что скончается на месте, но, к своему тайному изумлению, сразу пришел в себя, как только прочел статью под броским заголовком.

В статье говорилось о том, что мистер Изадор Фишер, американский эксперт в области эффективности производства, занимающийся реорганизацией компании "Объединенная периодика", был сбит грузовиком на Флит-стрит, возле здания компании. Авария произошла, когда мистер Фишер направлялся на ленч; смерть наступила мгновенно.

Через четыре дня в ходе расспросов выяснились подробности. В момент смерти мистер Фишер был на улице не один. Его спутником оказался молодой сотрудник "Объединенной периодики", некто Беннет; вдвоем они направлялись на ленч. Мистер Фишер и Беннет переходили через Флит-стрит, причем последний находился со стороны приближающегося транспорта. Они обошли стоящий у тротуара автобус, Беннет увидел, что к ним приближается грузовик. Он попятился, но из-за него Фишер не заметил грузовика, к тому же был увлечен разговором и потому продолжал идти вперед. Беннет схватил его за руку и попытался оттащить в сторону, но было уже слишком поздно. Грузовик ехал не слишком быстро, поэтому Беннет без труда спасся, проявив обычную осмотрительность и внимание. Свидетелем происшествия стал водитель автобуса. Ему показалось, что, заметив грузовик, Фишер не отпрянул, а наоборот, прыгнул под машину. Но водителю автобуса и прежде случалось видеть такое: иногда пешеходам кажется, что удобнее двигаться вперед, чем отступать назад. По мнению водителя, в аварии виноват только сам Фишер. Причиной смерти был признан несчастный случай, виновным — погибший, не способный опротестовать вердикт.

У себя в библиотеке мистер Тодхантер с пристрастием изучил краткий отчет. Последовательность событий была совершенно ясна, сама разновидность аварии относилась к самым распространенным — словом, ничто не намекало на заключение, к которому пришел мистер Тодхантер. Тем не менее он был убежден в своей правоте. Едва увидев заголовок статьи, мистер Тодхантер сразу понял, что смерть Фишманна была не случайной. Рука, которая протянулась якобы для того, чтобы спасти его, была протянута с иным намерением. Она не потянула погибшего к себе, а толкнула его под колеса. Мистер Тодхантер с горечью осыпал себя упреками. Его слабость и трусость превратили славного молодого Беннета в убийцу. Револьвер оказался в распоряжении мистера Тодхантера за двадцать четыре часа до смерти Фишманна. Он был приобретен именно для убийства Фишманна. Не будь его хозяин таким никчемным, малодушным существом, Беннету не пришлось бы идти по жизни с грузом убийства на душе. Мистер Тодхантер мог избавить его от такой участи… но потерпел фиаско.

Мистер Тодхантер обхватил ладонями свою лысую голову и застонал от сознания собственной бесполезности. А ведь он мечтал принести пользу миру!

Почему мистер Тодхантер был так уверен в том, что молодой Беннет толкнул Фишманна под грузовик, когда они во второй раз шли вдвоем на ленч, объяснить невозможно. Никому другому такое и в голову не пришло.

Но на самом деле мистер Тодхантер был совершенно прав.

Глава 4

* 1 *

С Фишманном было покончено. Несмотря на угрызения совести, мистер Тодхантер не мог не ощущать эгоистичное облегчение. Ему совсем не хотелось убивать Фишманна. Он вообще не хотел убивать — никого, даже отъявленных мерзавцев. Убийцы сделаны из другого теста — теперь мистер Тодхантер понимал это. Он понял, что до сих пор обманывал себя. Эта мысль угнетала его, но у нее имелись и положительные моменты. Покоя — вот чего хотел мистер Тодхантер, и теперь его желание могло исполниться. Он предпринял попытку, его блеф разоблачили. Вот и хорошо. С нарастающим чувством облегчения мистер Тодхантер хладнокровно предоставил народы Италии и Германии их судьбам и стал готовиться к тихой кончине. Однако его жизнь вдруг стала невыносимо скучной и однообразной.

Если мистер Тодхантер и блефовал перед кем-то, то лишь перед собой. Только он, и никто иной, по глупости вообразил, будто способен на подвиг. Но в конце концов, когда готовишь себя (или делаешь вид, что готовишь) к великому деянию, нельзя не пасть духом, обнаружив вместо главного мотива малоубедительную причину. Так чувствует себя прыгун в высоту, когда после мощного разбега видит, что планка находится над землей на высоте не шести футов, а шести дюймов.

Жизнь стала однообразной, зато мирной. Мистер Тодхантер забыл о недавней раздражительности, натянутые нервы перестали изводить его, днем он опять начал выходить в сад, ночью спал гораздо крепче.

— Похоже, тот приступ пошел ему на пользу, — высказала свое мнение Эди. После него он как будто даже ожил.

— Будем надеяться, тот приступ был первым и последним, — отозвалась преданная миссис Гринхилл. — Он чуть было не свел меня в могилу.

Короче говоря, справившись с этим умственным несварением, вернувшись к привычной жизни и уже начиная считать непривычные позывы и порывы своего рода временным отклонением, вызванным шоком, мистер Тодхантер стал жертвой случая, который вновь вырвал его из рутины и изменил не только остаток дней его самого, но и жизнь нескольких других человек. Историческая встреча состоялась на аукционе "Кристи". Мистеру Тодхантеру нравилось иногда приходить туда и наблюдать, как сокровища этого мира переходят из рук в руки. В тот раз на торги был выставлен кубок семнадцатого века, принадлежавший какой-то безвестной церквушке в Нортгемптоншире. Древнеанглийская башня при церкви, как и следовало ожидать, грозила обрушиться, и священник решил, что башня важнее серебряной чаши и добился разрешения превратить драгоценный металл в цемент.

У мистера Тодхантера был школьный товарищ, некий Фредерик Слайтс, которого первый предпочитал неуважительно именовать "стариной Слайтсом". "Неуважительно" — потому, что мистер Тодхантер побаивался в таком духе отзываться о мистере Слайтсе, приобщенном к Великим мира сего, ибо мистер Слайтс писал романы, и, по мнению мистера Тодхантера, отличные романы. Однако публика не разделяла его мнение: мало кто из читателей слышал о мистере Слайтсе, поэтому неуважение мистера Тодхантера никакой роли не играло. Фредерик Слайтс и мистер Тодхантер изредка ужинали друг у друга и в гостях неизбежно сталкивались с незнакомыми людьми. Эти незнакомцы вылетали из головы мистера Тодхантера в ту же секунду, как за ними закрывалась дверь: мистер Тодхантер чудовищно плохо запоминая имена, лица и встречи. Но, как выяснилось, случайные знакомые запоминали его; пока он радостно разглядывал кубок на зеленом сукне, кто-то окликнул его по фамилии и в ответ на любезно-озадаченный взгляд напомнил, что они встречались в прошлом году у Слайтса.

— Фарроуэй! — с деланным воодушевлением повторил мистер Тодхантер, глядя в обрамленное подстриженной бородкой лицо невысокого мужчины. — Как же, как же, помню! Разумеется! — и действительно, фамилия Фарроуэй в сочетании с этой аккуратной бородкой показалась ему знакомой.

Обсудив достоинства кубка, они перешли к чайнику начала георгианской эпохи. Постепенно к мистеру Тодхантеру вернулась память: ах да, Фарроуэй! Николас Фарроуэй, автор — как бишь его? — "Искупления Майкла Стейвлина" или книги с иным, не менее неудачным названием, а также дюжины других романов опять-таки с отвратительными заглавиями. Популярная макулатура. Разумеется, ни одной из них мистер Тодхантер не читал. Но теперь он, кажется, вспомнил, как познакомился с этим человеком и остался доволен знакомством. Во всяком случае, Фарроуэй оказался не настолько плох, как его книги. В нем чувствовалась некая мечтательность и ненавязчивость, которые никак не ассоциировались с образом автора модных романов. Впоследствии Слайтс заметил, что успех не избаловал Фарроуэя. Да, не он ли похвально отзывался о рецензиях на свои романы в "Лондон ревью"? Именно он, вдруг вспомнил мистер Тодхантер. Да, да, славный малый этот Фарроуэй. Мистер Тодхантер был совсем не прочь провести часок-другой в обществе писателя.

Они переглянулись.

— Подумываете приобрести что-нибудь? — одновременно спросили они.

— Отвечайте первым, — предложил мистер Тодхантер.

— Я? О нет, — Фарроуэй с задумчивым видом огляделся. — Я просто смотрю на цены. Видите ли, я интересуюсь ими…

— Ценами?

— И всем прочим. А вы?

Мистер Тодхантер усмехнулся. Он был наделен суховатым, чопорным чувством юмора, крайне раздражающим людей, и заключалось оно в умении говорить заведомую ложь с совершенно серьезным выражением лица; чем больше слушатель верил, тем замысловатее становились выдумки мистера Тодхантера. В результате только те, кто был близко знаком с ним, знали, когда он говорит правду, а когда — нет.

— А я, пожалуй, попробую поторговать этот кубок из Колчестера. Конечно, если цена не взлетит слишком высоко.

Фарроуэй послушно проглотил это абсурдное заявление, доставив дьявольское удовольствие мистеру Тодхантеру. С неприкрытым уважением глядя на собеседника, Фарроуэй осведомился:

— Вы коллекционер?

Эти слова он произнес благоговейным голосом, каким дикторы на Би-би-си читают поэтов-классиков.

Мистер Тодхантер махнул сухонькой ручкой.

— Да так, собираю понемногу, — скромно ответил он. Однажды он приобрел на аукционе серебряную сахарницу и сливочник, прекрасно подошедшие к его фамильному чайнику времен Георга III, и потому считал себя вправе дать такой ответ.

— А! — задумчиво откликнулся Фарроуэй и умолк.

Они продолжали шагать по залу. Мистер Тодхантер ощутил прилив любопытства. На Фарроуэя явно произвело впечатление известие, что его знакомый — коллекционер, поэтому внезапное, почти резкое прекращение разговора с его стороны выглядело более чем странно. С другой стороны, в последнем "А!" чувствовался намек на то, что тема отложена лишь временно и будет поднята вновь при более благоприятных обстоятельствах. Но какое Фарроуэю дело, коллекционер его знакомый или нет? Скорее всего, решил мистер Тодхантер, Фарроуэй тоже занимается коллекционированием и не прочь обсудить сплетни своего круга, и все-таки его внезапное, молчание настораживает. Заинтригованный, мистер Тодхантер принял участие в торгах кубка разумеется, ничем не рискуя, только чтобы подкрепить недавний разговор, а когда цена превысила шесть тысяч фунтов, с сожалением объяснил, что это гораздо больше, чем он рассчитывал потратить.

Фарроуэй кивнул.

— Да, это огромная сумма.

Его тон насторожил мистера Тодхантера. В нем чувствовалась на удивление жгучая зависть. Неужели у этого человека возникли какие-то сложности с деньгами, которые и привели его понаблюдать, как за несколько минут тратятся целые состояния? Однако такой популярный романист, как Фарроуэй, должен иметь внушительный доход, не менее десяти тысяч фунтов в год. Все это показалось мистеру Тодхантеру очень странным.

Но еще более странным стало другое обстоятельство: когда они вдвоем вышли на улицу, Фарроуэй тут же принялся довольно неуклюже и напрямик выпытывать у мистера Тодхантера детали его материального положения. Не сказав ничего такого, что впоследствии можно было бы обратить против него, мистер Тодхантер ради развлечения намекнул, что его дом в Ричмонде вчетверо больше, чем на самом деле, что его доходы под стать просторному обиталищу, что он привык жить на широкую ногу и пользуется влиянием в финансовых кругах как друг денежных мешков и близкий знакомый воротил коммерции. Обстоятельства настолько благоприятствовали упражнениям в невинной лжи, что мистер Тодхантер даже слегка злоупотребил ею.

В то время он понятия не имел, что за подобные шутки приходится дорого расплачиваться, что изощренное возмездие уже скалит зубы в ухмылке у него за спиной. В сущности, в этот раз мистер Тодхантер подшутил над самим собой. Если бы своеобразное чувство юмора подвело его, он был бы избавлен от великого множества неприятностей. Ему была бы уготована мирная кончина, к которой он и стремился, а не гораздо менее мирная смерть, припасенная для него судьбой. Он никогда не увидел бы окаянного подземелья, никогда бы не… но в перечислении нет нужды. Возмездие наконец настигло мистера Тодхантера. Простой вопрос его собеседника привел в движение колеса рока.

— Чем вы намерены заняться теперь? — спросил Фарроуэй.

Мистер Тодхантер упустил свой единственный шанс. Внутренний голос не предупредил его, что если он решительно заявит о срочной деловой встрече в Сити и уйдет, то еще сможет спастись. Вместо этого он ответил, подобно любому простофиле, попавшемуся на удочку Судьбы:

— Да так, ничем.

— В таком случае не хотите ли зайти ко мне, выпить чаю? Я живу совсем рядом.

По глупости, мистер Тодхантер распознал в этом приглашении только возможность развлечься.

— Это было бы замечательно, — учтиво отозвался он.

У него за спиной Судьба отложила в сторону настоящий слиток золота, убрала с глаз долой фальшивый и засунула обратно в карман обманные весы. Простофиля попался.

* 2 *

Едва увидев квартиру Фарроуэя, мистер Тодхантер понял, что насчет ее владельца серьезно заблуждался. Он озадаченно обвел взглядом комнату, в которой его оставили одного. Нет, ему и в голову не приходило причислить Фарроуэя к людям, украшающим пианино китайскими вышивками, а телефонные аппараты — куклами в кринолинах. Фарроуэй был невысок ростом, но аккуратен и подтянут по-мужски. Никто и не заподозрил бы, что у него такие женственные вкусы, мало того — дурные вкусы. Мистер Тодхантер был изумлен. Квартира оказалась роскошной. Комната, в которой с беспокойством поджидал хозяина мистер Тодхантер, была просторной, с широкими окнами и видом на парк; она сделала бы честь загородному дому. В холле мистер Тодхантер успел заметить два широких и длинных коридора с выходящей в них полудюжиной дверей. Аренда такой квартиры должна была обходиться в кругленькую сумму. Жизнь в подобном окружении способна истощить средства даже преуспевающего романиста.

Размышляя таким образом, мистер Тодхантер не услышал шаги приближающегося хозяина. Тот вернулся в сопровождении молодого привлекательного мужчины.

— Мой зять, — отрекомендовал его Фарроуэй. — Винсент, вы уже пили чай?

По какой-то причине молодой человек, апломба которого хватило бы на десятерых, вдруг смутился.

— Нет, я ждал… вас, — пауза перед последним словом была непродолжительной, но заметной.

— В таком случае позвоните, — предложил Фарроуэй более сухим тоном, чем требовалось для такой обычной просьбы.

Очередная пауза затянулась так надолго, что стала неловкой. Мистер Тодхантер рассудил, что, если у Фарроуэя есть зять, значит, есть и жена именно этим и объясняется женственность убранства комнаты. И все-таки он не понимал, откуда у женщины, занимающей положение жены Фарроуэя, такой отвратительный вкус и почему Фарроуэй позволяет ей заниматься обстановкой дома. Фарроуэй, который некоторое время изучал узор на ковре, взглянул на зятя снизу вверх, поскольку последний был выше его на целых четыре дюйма белокурый, кудрявый юный гибрид Аполлона и гребца из университетской команды, красивый почти до неприличия, как думалось мистеру Тодхантеру.

— Джин говорила, когда вернется?

Молодой человек устремил отсутствующий взгляд в окно.

— Я ее не видел, — коротко отозвался он.

Облокотившись на каминную полку, он отчужденно курил, что придавало ему почти вызывающий вид. Мистер Тодхантер не отличался проницательностью, но даже он не мог не заметить: в доме что-то произошло. Двое его обитателей питали друг к другу чувства, близкие к враждебности. Кем бы ни была неизвестная Джин, женой или дочерью Фарроуэя, у его зятя отсутствовали явные причины раздражаться при упоминании ее имени.

Это раздражение передалось Фарроуэю.

— Фирма дала вам выходной, Винсент? — осведомился он, причем в его негромком голосе послышались резкие нотки.

Молодой человек смерил его надменным взглядом.

— Я здесь по делу.

— Вот как? По делу "Фитча и сына"? — сарказм на грани оскорбления.

— Нет, по частному, — ледяным тоном ответил молодой человек.

— Да неужели? Не стану расспрашивать. А мы с мистером Тодхантером…

— Ладно, — грубо перебил его зять. — Я все равно собирался уходить.

Коротко кивнув мистеру Тодхантеру, он покинул комнату. Фарроуэй безвольно обмяк в кресле и вытер лоб. Мистер Тодхантер, смущение которого росло с каждой минутой, невпопад заметил:

— Редкостно красивый молодой человек.

— Винсент? Да, это точно. Он инженер, служит в компании "Фитч и сын". Это большая компания, она специализируется на стальных конструкциях. И на железобетоне — кажется, это так называется. Винсент далеко не гений, но знает толк в своем деле. Он женат на моей старшей дочери, — Фарроуэй снова вытер лоб, словно эта краткая биографическая справка лишила его последних сил.

От необходимости отвечать мистера Тодхантера избавила вошедшая с подносом смазливая горничная, изящество которой подчеркивал наряд в духе музыкальных комедий — чересчур короткая черная шелковая юбка, совсем крошечный фартук в оборочках и замысловатый чепчик.

— Чай, сэр, — объявила она дерзко.

— Спасибо, Мари, — вяло отозвался Фарроуэй. Горничная направилась к двери, и он окликнул ее: — Мари, я жду звонка из Парижа. Если мне позвонят, доложите сразу же.

— Слушаюсь, сэр, — девушка грациозно выпорхнула из комнаты. Мистер Тодхантер уже ждал, что на пороге она лихо прищелкнет каблучками.

— Надеюсь, я буду иметь честь познакомиться с вашей женой?поинтересовался он.

Фарроуэй взглянул на него поверх чайника.

— Моя жена дома.

— Дома?

— На севере. Мы живем в Йоркшире. Я думал, вы знаете, — Фарроуэй произнес все это монотонно, разливая чай, как автомат. Казалось, после ухода греческого бога он впал в меланхолию. — С молоком и сахаром?

— Один кусочек сахара, поменьше, потом налейте заварки и добавьте чуточку молока, пожалуйста, — подробно объяснил мистер Тодхантер.

Фарроуэй растерянно посмотрел на поднос.

— А я уже налил заварки… так не годится? — он неуверенно посмотрел на колокольчик, словно гадая, стоит ли попросить принести чистую чашку.

— Ничего, не беспокойтесь, так тоже можно, — вежливо заверил мистер Тодхантер. Однако его мнение о Фарроуэе, которое неуклонно снижалось с тех пор, как он вошел в эту комнату, упало еще на пару дюймов. Человек, не знающий, что в чашку сначала кладут сахар, а уж потом льют заварку, гораздо хуже человека, который позволяет жене застилать пианино вышитой дорожкой и одевать горничную в стиле кабаре. — Нет, — продолжал он с деланным оживлением, — я не знал, что вы живете на севере. Значит, этот лондонский дом — ваше временное пристанище?

— В некотором роде, — похоже, Фарроуэй сконфузился. — Видите ли, это не моя квартира, точнее… словом, я пользуюсь ею, когда бываю в Лондоне. Скажем так: у меня здесь есть спальня. Мне часто приходится бывать в Лондоне. По делам… и так далее. А обе моих дочери постоянно живут здесь, в столице.

— А, вот оно что! — мистер Тодхантер задумался: зачем его собеседник счел своим долгом оправдываться перед почти незнакомым человеком?

— Моя младшая дочь не замужем, — сбивчиво продолжал Фарроуэй. — Я решил, что за ней следует присматривать. Жена согласна со мной.

Мистер Тодхантер согласно кивал, вопросов у него прибавлялось.

— Знаете, эта сцена… — туманно высказался Фарроуэй и рассеянно откусил тонкий, как вафля, ломтик хлеба с маслом, которым только что размахивал в такт словам.

— О, ваша дочь играет на сцене?

— Фелисити? Нет, кажется, нет… Точно не знаю. Раньше играла, но, если не ошибаюсь, ушла… Во время нашей последней встречи она собиралась уйти со сцены. С тех пор мы не виделись.

Не будь мистер Тодхантер безупречно воспитан, он вытаращил бы глаза. Теперь он ничуть не сомневался, что имеет дело с умалишенным, а таких людей он побаивался.

В нарастающей тревоге он взял с блюда маленький кекс с сахарной глазурью, хотя от кексов с глазурью у него неизменно случалось несварение. Пока он думал, под каким предлогом уйти, Фарроуэй продолжал совсем другим тоном:

— Кстати, вы заметили ту маленькую картину маслом, которую выставили сразу после большого Лоуренса? Ту самую, которую приписали одному из Остаде? Но, по-моему, это совсем не их стиль. Зато я не удивился бы, если бы оказалось, что это ранний Франс Хальс. Я чуть было не купил ее. И купил бы, будь у меня хоть один шанс.

Временное прояснение, решил мистер Тодхантер и поспешил поощрить собеседника.

— Помню, помню! — солгал он. — Постойте-ка, за сколько ее продали?

— За двадцать четыре фунта.

— Ах да, конечно. Очень любопытно. Да, вполне возможно… — мистер Тодхантер мельком удивился, узнав, что человек с доходами Фарроуэя не в состоянии позволить себе заплатить двадцать пять фунтов за картину, но задерживаться на этой мысли он не стал, чтобы не потерять нить разговора.

На протяжении десяти минут они обсуждали произведения искусства, Фарроуэй оказался идеальным образцом воодушевленного и опытного знатока. Его апатию как рукой сняло, речь стала точной и решительной. Затем откуда-то послышалась трель, и Фарроуэй навострил уши.

— А вот и мой звонок, — заметил он.

Спустя минуту на пороге опять возникла горничная из комедии.

— Париж на проводе, сэр, — объявила она с ослепительной улыбкой и кокетливым взмахом юбок, который мог предназначаться и мистеру Тодхантеру.

Мистер Тодхантер скромно отвел взгляд, его собеседник извинился и вышел. Если что и пугало мистера Тодхантера и отталкивало его, так это кокетливые авансы противоположного пола. К счастью, с таковыми он сталкивался крайне редко. Оставшись в одиночестве, мистер Тодхантер провел ладонью по веснушчатой лысине, протер пенсне и задумался: как быть дождаться хозяина или сбежать, пока путь к двери свободен? Преимущества второго решения были очевидны, но природное любопытство (а природа наделила мистера Тодхантера изрядной долей любопытства) призывало его остаться и перевести разговор на частную жизнь Фарроуэя, поскольку ее сомнительный характер был столь же явным, как блеск отполированной лысины мистера Тодхантера. Но не прошло и полминуты таких размышлений, как их прервали голоса за дверью комнаты, в которой сидел мистер Тодхантер.

Послышался стук захлопнутой массивной двери, скорее всего входной, затем низкий женский голос произнес холодно и отчетливо:

— Я плачу вам за то, чтобы вы открывали дверь по первому звонку, Мари, а не заставляли меня ждать на пороге.

Мистер Тодхантер без зазрения совести приставил костлявую ладонь к уху. Голос показался ему настолько неприятным и резким, несмотря на глубину, что мистер Тодхантер слушал его с пристальным вниманием.

Ответа горничной он не различил, но очередная реплика вновь прибывшей дамы прозвучала так же отчетливо, как предыдущая:

— Телефонные разговоры мистера Фарроуэя меня не интересуют. Хочу напомнить вам, Мари, что вы служите у меня, а не у мистера Фарроуэя. В последнее время я заметила, что вы этого, видимо, не понимаете. Не заставляйте меня больше напоминать об этом, — последовало приглушенное почтительное извинение горничной, и вдруг мистер Тодхантер услышал раздраженное: — Джентльмен? Какой еще джентльмен?

Прежде чем мистер Тодхантер успел пошевелиться, дверь распахнулась, и в комнату ворвалась — другого слова не подберешь — обладательница резкого голоса. Мистер Тодхантер торопливо поднялся. Перед ним стояла поистине великолепная женщина — высокая, стройная, темноволосая, изысканно и роскошно одетая, умеющая носить меха. Одного этого хватило бы, чтобы смутить мистера Тодхантера, к тому же вошедшая смотрела на него холодно, враждебно и вопросительно, и, наконец, затруднение усугубляло одно любопытное свойство глаз этой дамы. Темно-карие, большие и сияющие, они были прекрасны, но на вкус мистера Тодхантера, слишком уж велики. Эти глаза показались ему бесстыжими, какими-то нагими, они неудержимо притягивали к себе взгляд блекло-голубых глаз самого мистера Тодхантера. Он вдруг поймал себя на абсурдной мысли: "Если долго смотреть в эти глаза, они загипнотизируют меня, и это будет в высшей степени непристойно". Но отвести взгляд он не мог.

— Добрый день, — отнюдь не доброжелательно произнесла дама.

— Добрый день, — промямлил мистер Тодхантер, продолжая глазеть на нестандартные очи. — Я… мне следует извиниться… за это вторжение… но я понятия не имел… мистер Фарроуэй… — и он беспомощно умолк.

— Похоже, мистер Фарроуэй увлекся болтовней по телефону. Значит, придется знакомиться без него.

— Моя фамилия Тодхантер, — виновато признался мистер Тодхантер.

— Вот как? — своей фамилии дама не назвала. Вместо этого она смерила мистера Тодхантера неприязненным взглядом, словно его фамилия переполнила чашу ее терпения, и принялась снимать свои меха. Мистер Тодхантер растерялся: как быть, помочь даме раздеться, или это будет воспринято превратно? Дама избавила его от мучительных раздумий, небрежно швырнув меха в одно кресло и усевшись в другое.

— Вы давно знакомы с мистером Фарроуэем, мистер Тодхантер?

— О нет, — мистер Тодхантер охотно ухватился за эту соломинку, осторожно присев на самый краешек большого и пухлого кресла. Дама с нескрываемым отвращением изучала его брюки — мешковатые, без складок, достойные сожаления. Мистер Тодхантер порадовался тому, что имеет возможность отчасти заполнить их мешковатость тощими коленями. — Нет, отнюдь. До сегодняшнего дня мы встречались только однажды. А сегодня днем случайно столкнулись на "Кристи".

— Вот как? — тон дамы недвусмысленно заявлял: она не в силах понять, с какой стати Фарроуэй притащил этот неприкаянный отброс рода человеческого в ее изысканный дом. Теперь она внимательно рассматривала жилет гостя. Украдкой бросив взгляд вниз, мистер Тодхантер заметил на нем большое пятно от яйца. Ему не удалось припомнить, когда он в последний раз ел яйца. Как неудобно! — Ну-ну, — добавила дама, сорвала шляпку, бросила ее на диван, и туда же полетели перчатки и сумочка.

Мистер Тодхантер беспокойно заерзал. На этот раз тон дамы подразумевал прямой и понятный вопрос: когда же гость наконец соизволит встать и уйти, причем лучше бы это произошло поскорее. И вправду, пора, в отчаянии думал мистер Тодхантер, которому никак не удавалось подыскать подходящие слова напоследок. Поспешно составляя в уме вежливую фразу, он вдруг заметил, что самым неучтивым образом таращится на хозяйку дома. Заметив, как возмущенно она шевельнула бровью, он поспешно перевел взгляд на окно. Когда мистер Тодхантер был уже готов провалиться сквозь землю от стыда, в гостиную вернулся Фарроуэй. Мистер Тодхантер торопливо вскочил.

— Мне пора, — пробормотал он, и дама впервые одарила его одобрительным взглядом.

— Нет-нет! — запротестовал Фарроуэй. — Джин уже вернулась, вы непременно должны познакомиться с ней…

— Вы же знаете, перед театром я должна отдохнуть, — холодно заметила дама.

— Да, конечно, конечно. Но несколько минут ничего не изменят. А я хочу, чтобы вы познакомились с Тодхантером…

Мистер Тодхантер метнул в Фарроуэя недовольный взгляд. Он не желал здесь задерживаться. К тому же притворную искренность Фарроуэя он нашел отвратительной.

Явно не замечая, какие чувства он пробуждает в присутствующих, Фарроуэй продолжал:

— Присядьте, Тодхантер, сейчас Мари принесет коктейли. Так вот, дорогая, сегодня я встретился с мистером Тодхантером у "Кристи". На продажу выставили прекрасный старинный кубок, и я…

— Право, Ник, вам прекрасно известно, как меня утомляют эти нудные подробности ваших извечных продаж!

Фарроуэй вспыхнул.

— Да, дорогая. Но речь о другом: мистер Тодхантер собирался приобрести этот кубок. Он был готов выложить за него шесть тысяч, но увы! Кубок продали за восемь. Шесть тысяч — недурно, правда? Такие деньжищи!

— За дурацкую древнюю чашку? Вы и вправду были готовы потратить такие деньги, мистер Тодхантер? — тон дамы вдруг изменился: из него улетучилась холодность, голос стал воркующим, громадные глаза благосклонно засияли.

— Ну, не знаю… — промямлил мистер Тодхантер, сообразив, что его невинная маленькая ложь повлекла серьезные последствия, но не зная, как теперь поступить. — Э-э… всего хорошего!

— Куда же вы? — всполошилась дама. — Вы непременно должны остаться и выпить со мной коктейль, мистер Тодхантер. Я решительно настаиваю!

— Вы же знаете: когда Джин настаивает, сопротивление бесполезно, усмехнулся Фарроуэй. — Остается только смириться.

Мистер Тодхантер ответил невнятным возгласом, совершенно не представляя, какова Джин, когда она настаивает, и не понимая, почему он должен это знать.

Должно быть, Фарроуэй внимательно наблюдал за гостем, потому что он недоверчиво ахнул.

— Неужели вы еще не узнали Джин? Джин, я глазам не верю! Мистер Тодхантер не узнал вас!

— С чего вы взяли, Ник, что все обязаны узнавать меня с первого взгляда? — великодушно отозвалась дама.

— Тодхантер, перед вами Джин Норвуд! — провозгласил Фарроуэй так, словно оказывал величайшее одолжение охотнику за знаменитостями.

— Боже милостивый! — вежливо откликнулся мистер Тодхантер, который ни разу в жизни даже не слышал имени Джин Норвуд.

— Вы и вправду не узнали ее?

— Признаться, нет.

— Такова слава! — Фарроуэй сопроводил это восклицание трагическим жестом, который мистер Тодхантер счел нелепым. — Но у нее есть и оборотная сторона. Спросите-ка Джин, узнала ли она Лоуренса Тодхантера, выдающегося критика из "Лондон ревью"!

— Значит, вы пишете, мистер Тодхантер? — любезно осведомилась мисс Норвуд.

Мистеру Тодхантеру пришлось признаться, что это правда.

— Полагаю, ради развлечения?

— Э-э… да.

— Вы обязательно должны написать для меня пьесу, — заявила мисс Норвуд, расположение которой к мистеру Тодхантеру росло с каждой минутой.

— Дорогая, что за вздор! — вмешался Фарроуэй. — Видные литературные критики не пишут пьес, даже для таких великих актрис, как вы.

— А я уверена: если бы я попросила, мистер Тодхантер написал бы мне пьесу, — игриво запротестовала мисс Норвуд, положив свою длинную, узкую, холеную руку поверх ладони Фарроуэя, лежащей на ее плече. — Ведь правда, мистер Тодхантер?

Мистер Тодхантер болезненно улыбнулся.

— А вот и коктейли! — все с той же фальшивой искренностью, так покоробившей мистера Тодхантера, объявил Фарроуэй. — Прекрасно, Мари, поставьте их сюда, — он вскочил и занялся шейкером. — Прошу, дорогая.

— Благодарю, дорогой, — мисс Норвуд приняла бокал с бледно-зеленым коктейлем, отвратительным с точки зрения мистера Тодхантера, предпочитавшего шерри. Дама пригубила бокал и вынесла вердикт: — Безмозглая девчонка опять забыла лимонный сок. Позвоните, Ники.

Появилась Мари, выслушала град упреков и удалилась за лимонным соком. Фарроуэй извинился за то, что заставил гостя ждать. Мистер Тодхантер с робостью — скорее жалкой, чем трагической, — объяснил, что врач запретил ему пить коктейли. И добавил, что ему все-таки пора.

— Сначала назначим день, когда вы придете ко мне на ленч, — вмешалась мисс Норвуд. — Мы отделаемся от Николаса и мило поболтаем вдвоем. Обожаю знакомиться с людьми! Среди моих знакомых нет ни одного видного литературного критика.

Удивив самого себя, мистер Тодхантер пообещал прийти к мисс Норвуд на ленч в следующий вторник, ровно в час.

Мисс Норвуд с грустью посмотрела на него.

— Да, приятно, должно быть, иметь такое увлечение: для одних хобби, для других — профессия… Я без ума от театра, и, разумеется, играла бы, даже будь я богата. Но у мужчин, должно быть, выбор гораздо шире.

— Да, это так, — неловко отозвался мистер Тодхантер.

— Знаете, мистер Тодхантер, — продолжала мисс Норвуд, — я ни за что не подумала бы, что вы богаты. То есть очень богаты.

— Да? — удивился мистер Тодхантер. — Отчего же?

— Ну, не знаю… Вы не производите впечатления богатого человека, пояснила мисс Норвуд, скользнув взглядом по яичному пятну на жилете гостя и по его брюкам с пузырями на коленях.

— Потому, что на самом деле я не богат, — мужественно признался мистер Тодхантер. — Уверяю вас, это ошибка.

Мисс Норвуд погрозила ему пальчиком.

— Вы, состоятельные мужчины, всегда так говорите! Ладно, я вас не виню. Наверное, есть немало охотников отхватить кусок от вашего пирога.

— На пирог мистера Тодхантера они могут не рассчитывать, — радостно вмешался Фарроуэй. — У него комар носа не подточит. Спросите-ка, какие у него связи в Сити!

— Непременно спрошу — в следующий вторник, за ленчем, — мило пообещала мисс Норвуд, и с этим мистер Тодхантер был наконец отпущен. Благодарно ступив на тротуар, он вытер взмокший лоб. При этом он твердо решил одно: в следующий вторник у него разыграется мигрень, он подхватит заразную, чрезвычайно опасную болезнь, а если понадобится, то и умрет — лишь бы избежать ленча с мисс Норвуд. Но, как вскоре выяснилось, его надежды были напрасны.

Глава 5

* 1 *

Мистеру Тодхантеру приоткрылся чуждый мир — мир роскоши и элегантности, изысканных ароматов и женщин, коктейлей, цветов и горничных в театральных костюмах. Мистеру Тодхантеру, с его ричмондскими взглядами, этот мир показался малопривлекательным и пугающим. Он окинул взглядом свою библиотеку. По сравнению с гостиной мисс Норвуд она выглядела уныло, бедновато и примитивно, но вполне устраивала своего хозяина. Хорошо, что ему позволили одним глазком заглянуть в мир, о котором он часто слышал, но никогда не верил слухам, но знакомиться с этим миром ближе он вовсе не хотел.

Что касается Джин Норвуд, мистер Тодхантер, к своему удовлетворению, наконец-то выяснил, кто она такая. Исходя из предположения, что она актриса, он изучил театральные объявления в "Тайме" и действительно нашел Джин Норвуд, блистающую в "Опавших лепестках" на сцене театра "Соверен". Поскольку в доме мистера Тодхантера существовало незыблемое правило хранить все газеты в течение трех месяцев, и только потом выбрасывать, горничная Эди была послана за кипой "Санди тайме", в которой ее хозяин вскоре разыскал объявление о новой постановке. Умело читая между строк, из объявления он выяснил, что мисс Норвуд питает пристрастие к "высокоинтеллектуальным", а попросту говоря, заумным пьесам, что она актриса и импресарио и что жители пригородов в течение долгих месяцев будут штурмовать Уэст-Энд, надеясь посмотреть "Опавшие лепестки".

— Ну-ну, — пробормотал мистер Тодхантер.

Часто бывает, что имя, которого никогда не слышал, вдруг начинает попадаться повсюду, а встречи с неизвестным человеком учащаются сразу после знакомства. Возможно, дело в узнавании или просто в совпадении. Так или иначе, мистер Тодхантер столкнулся с этим явлением в первые же четыре дня после встречи с Фарроуэем. Первой, кто упомянул в его присутствии имя Джин Норвуд, была молодая дама, дальняя родственница, заглянувшая к мистеру Тодхантеру в субботу на чай. Мистер Тодхантер отнюдь не чуждался общества молодежи, особенно молодых дам, поскольку с ними он чувствовал себя непринужденно и ничего не опасался. Ему нравилось слушать их бесхитростный щебет, посмеиваться над ними, изображая сардонический цинизм и пресыщенность, но, сказать по правде, молодежь питала гораздо меньше иллюзий, чем сам мистер Тодхантер. Однако у него вошло в привычку разыскивать дальних родственников и поддерживать с ними знакомство. Юноши нередко просили у него взаймы, и мистер Тодхантер охотно давал, поскольку был накрепко привязан к семье, а девушки бывали в Ричмонде, наливали мистеру Тодхантеру чай и пересказывали семейные сплетни — главным образом о людях, которых он в глаза не видел, слышал впервые, но тем не менее вызывавших его живой интерес.

В ту субботу днем, едва ступив на ухоженную лужайку мистера Тодхантера, его юная троюродная сестра разразилась потоком новостей.

— Лоуренс, какая удача! Угадай, с кем я познакомилась на прошлой неделе?

— Понятия не имею, Этель, — втайне мистер Тодхантер считал Этель Маркем неотесанной и недалекой провинциалкой. Она служила секретарем в фирме модельеров на Оксфорд-стрит, и мистер Тодхантер никак не мог понять, за что ей платят такое непомерное жалованье.

— Поначалу я думала, что на этой вечеринке будет скука смертная. Но ошиблась: после театра туда заехала Джин Норвуд. Ты не поверишь — кажется, я ей понравилась! Ну, что скажешь?

— Отвратительная женщина, — выпалил мистер Тодхантер.

— Да нет же, она очаровательна! Очень мила. Такой доброй женщины я никогда не встречала.

— Вот как? А по-моему, она несносна, — желчно повторил мистер Тодхантер.

Его троюродная сестра насторожилась.

— Ты что-то знаешь о ней?

— Позавчера я заходил к ней на коктейль, — небрежным тоном сообщил мистер Тодхантер. — У нее пианино в розовых бантах, — с отвращением добавил он.

— Чушь! Джин Норвуд никогда не была любительницей розовых бантов.

— И китайская вышивка на нем была такая же дрянная. А ее горничная, Мари, — можешь себе представить! — одета, как персонаж музыкальной комедии.

— Лоуренс, ты меня разыгрываешь! Ты никогда в жизни не был у Джин.

— Уверяю тебя, дорогая, я там был. Более того, в следующий вторник я приглашен туда же на ленч, который, кстати, намерен пропустить. И ты весьма обяжешь меня, Этель, — строго продолжал мистер Тодхантер, — если впредь будешь называть мисс Норвуд по имени только после того, как сблизишься с ней. Незачем уподобляться невоспитанной молодежи из предместий и вульгарным газетам, от своих родственников я не желаю слышать подобной фамильярности.

— Я всегда говорила: тебе следовало родиться сто лет назад, Лоуренс, добродушно отозвалась его собеседница. — И не мужчиной, а старой девой. Так и вижу тебя с жалким пучком волос на макушке и в корсете из китового уса!

— Фи! — отозвался раздраженный мистер Тодхантер.

Второй особой, упомянувшей о мисс Норвуд, стал сосед — плотный, похожий на моржа мужчина, который иногда удирал от сварливой жены, чтобы выпить с мистером Тодхантером виски и посидеть в приятной тишине, нацепив на голову вторую пару наушников. Мистер Тодхантер был страстным поклонником Баха и охотно отказывался от любых других занятий, когда представлялась возможность посидеть у радиоприемника и послушать любимого композитора. Но по какой-то необъяснимой причине мистер Тодхантер так и не обзавелся репродуктором и довольствовался старомодным детекторным приемником.

Просидев в полном молчании тридцать восемь минут, гость мистера Тодхантера вдруг сообщил, что на прошлой неделе они с женой смотрели Джин Норвуд в "Соверене". С наблюдательностью, присущей писателям, мистер Тодхантер отметил, что супруги ходили не на "Опавшие лепестки", а "на Джин Норвуд". Вероятно, на название пьесы они не обратили внимания, об авторе даже не слышали, и таким образом шансы мисс Норвуд возросли. Помолчав еще семь минут, гость добавил, что был знаком с мужчиной, который, в свою очередь, был знаком с Джин Норвуд. Вышеупомянутый джентльмен носил фамилию Баттерсби. Он уверял, что мисс Норвуд — удивительная женщина, не только на сцене, но и в жизни, что она невероятно добра, всегда готова помогать молодым актрисам — словом, у нее золотое сердце.

— Золотое, — кивнул мистер Тодхантер. — Да… в следующий вторник я приглашен к ней на ленч, — добавил он.

Его гость выронил трубку и вытаращил глаза.

— Бог ты мой! — благоговейно пробормотал он.

Мистер Тодхантер был не польщен, а озадачен. Два человека отзывались о мисс Норвуд, как о воплощенном обаянии и доброте, в то время как сам мистер Тодхантер никак не мог подыскать для нее подходящего бранного слова. Как человек рассудительный, он задумался. Неужели он проявил предвзятость? Неужели позволил чувству неполноценности, вызванному роскошной квартирой, помещать ему беспристрастно оценить ее хозяйку? Но нет, чувства неполноценности он не испытал. Да, квартира вопреки его воле произвела на него впечатление, но ничуть не изменила его мнение о доме 267 по Лоуэр-Патни-роуд в Ричмонде как о более уютном уголке, и в этом мнении заключался не вызов, а искренность.

Нет и еще раз нет. Мисс Норвуд держалась враждебно и холодно, была попросту груба. Но затем вошел Фарроуэй, почти без обиняков сообщил ей, что гость — человек состоятельный, даже богатый, и ее отношение к нему мгновенно изменилось. Не очень-то это красиво. Ее преклонение перед деньгами очевидно. Черствая, эгоистичная особа сразу переменилась, едва узнав, что перед ней богач; то, что раньше вызывало у нее скуку, стало интересным, неприглядное более чем приемлемым, пожалуй, она готова стать его любовницей, в тревоге думал мистер Тодхантер, который не разбирался в подобных вещах и потому строил самые невероятные догадки. Например, Фарроуэй, несмотря на всю свою популярность, невзрачен и ничем не примечателен. Однако он живет в этой роскошной квартире на положении… на каком положении? Он наскучил мисс Норвуд, это ясно, однако она терпит его присутствие. И почти с иронией награждает его ласковыми прозвищами. С легким отвращением мистер Тодхантер утвердился в своих подозрениях, что у этих двоих "связь". Должно быть, Фарроуэй раньше был богат, определенно богат. Однако он так откровенно позавидовал возможности мистера Тодхантера покупать антиквариат… зачем он вообще завел с ним разговор?

Все это выглядит очень странно, решил мистер Тодхантер, вспомнив и жену на севере Англии, и двух почти забытых дочерей. Чрезвычайно странно.

А потом пришла очередь третьего совпадения — в такой подходящий момент, что невольно задаешься вопросом, действительно ли это случайные совпадения, или же части одного грандиозного плана, включающего и наши ничтожные персоны.

У престарелого кузена мистера Тодхантера по материнской линии имелась привычка в качестве проявления семейной солидарности каждый год посылать мистеру Тодхантеру бесплатный билет на ежегодную выставку Королевского общества садоводов в Челси. Единственной отраслью садоводства, в которой мистер Тодхантер хоть что-то смыслил, было разведение орхидей, поскольку он различал и помнил названия двадцати семи видов орхидей, но в целом он благожелательно относился ко всем цветам, рядом с ними испытывал чувство удовлетворения и отдыхал душой, именно поэтому каждый год исправно являлся в Челси. И в этом году он не позволил аневризме лишить его маленького удовольствия и долго прогуливался по выставке, любуясь экспонатами и присаживаясь отдохнуть, как только на ближайшей скамейке обнаруживалось свободное место, что случалось нечасто.

А потом в треугольнике, образованном выставкой альпинариев, английских парков и дамской раздевалкой, скрытый из виду гигантским рододендроном в вазоне, мистер Тодхантер заметил женщину, чье лицо показалось ему знакомым она флиртовала с мужчиной, которого он уже где-то видел. Женщина была стройна, очень элегантна и эффектно куталась в песцовый палантин, мужчина молод и почти до неприличия красив. То, что они флиртуют, не подлежало сомнению — затянутая во французскую перчатку ладонь дамы лежала на руке ее спутника, а тот попытался поцеловать ее. Дама же отстранилась так, что даже мистер Тодхантер понял, что это приглашение, а вовсе не отказ. "Жаль, что в последнее время память подводит меня все чаще, — с досадой думал мистер Тодхантер. — Я убежден, что где-то уже видел эту парочку, но где?…"

— Смотрите! — прозвучал за его спиной взволнованный женский голос. — Это же Джин Норвуд. Да-да, это она. Разве она не прелестна?

Мистера Тодхантера так и подмывало обернуться и заявить: "Нет, мадам. Под "прелестными" мы обычно подразумеваем милых и приятных дам, а перед нами, в сущности, порочная кошка. И это еще не все: в следующий вторник я схожу к ней на ленч — хотя бы для того, чтобы понять смысл ее грязной игры и выяснить, почему она так нагло флиртует с зятем своего глупого, невзрачного любовника".

* 2 *

Это произошло в среду. Приняв решение, мистер Тодхантер решил воспользоваться имеющимися в его распоряжении днями. Первым делом он позвонил Фарроуэю по номеру, который почти навязали ему, и предложил встретиться за ленчем в пятницу; предложение было принято охотно, чтобы не сказать — с неприличной поспешностью.

— Жаль, что Джин сейчас здесь нет, — заметил Фарроуэй, излившись в благодарностях и уже собираясь повесить трубку. — Она была бы не прочь перемолвиться с вами словечком. Но, увы, она в Ричмонде.

— В Ричмонде?

— Да, она там живет.

— Я не знал, — отозвался мистер Тодхантер.

За ленчем Фарроуэй попытался завести разговор об антиквариате и об удивительных, редкостных экземплярах, продающихся за бесценок, которые он хотел бы порекомендовать собеседнику, но мистер Тодхантер настойчиво расспрашивал о мисс Норвуд и семье Фарроуэя. Ленч затянулся, ибо мистер Тодхантер в конце концов остановил выбор на чрезвычайно дорогом ресторане, чтобы не выйти из образа богатого дилетанта, и решил не пожалеть денег, лишь бы трапеза продолжалась как можно дольше — к явной досаде первосвященника этого храма гурманов и его прислужников. Эту досаду ничуть не умалили жалкие чаевые, которыми мистер Тодхантер, смертельно боящийся дать слишком много, в конце концов наградил официантов за преимущественно никчемные услуги.

Зато за эти два часа с четвертью мистер Тодхантер узнал множество новых и существенных подробностей. Он выяснил, что мисс Норвуд живет главным образом в особнячке на набережной Ричмонда, а роскошной квартирой пользуется только как временным пристанищем, чтобы отдыхать днем или ночевать, чтобы избежать утомительной поездки в Ричмонд после спектакля.

— Бедняжка, она трудится, не жалея себя, — заметил ее поклонник самым вопиюще елейным голосом, какой когда-либо доводилось слышать мистеру Тодхантеру. — Поверьте мне, Тодхантер, жизнь актера невероятно тяжела. И чем лучше актер, тем тяжелее ему живется. До встречи с Джин я понятия не имел, как трудятся актрисы. Целыми днями, с утра до вечера, и так всю жизнь!

— Действительно, — с сочувствием кивнул мистер Тодхантер. — Им приходится то давать интервью журналистам, рассказывая об утерянных жемчугах, то во всеуслышание восхвалять зубную пасту или крем для лица… должно быть, это изнурительный труд… Кстати, — учтиво добавил он, — как мисс Норвуд относится к состязанию, в которое ее коллеги, профессиональные актрисы, превратили рекламный бизнес?

— В рекламе участвуют звезды музыкальных комедий, а не серьезные драматические актрисы вроде Джин, — возразил уязвленный Фарроуэй.

Мистер Тодхантер извинился и возобновил расспросы, которые сам он находил весьма искусными. О мисс Норвуд он узнал очень много нового. Ему сообщили фамилию ее импресарио, он выяснил, что мисс Норвуд входит в число арендаторов театра "Соверен", что она могла бы без труда находить деньги на каждую новую постановку, поскольку все театралы из Сити готовы финансировать ее спектакли, но она предпочитает ни от кого не зависеть. Узнал он также, что по доброте душевной мисс Норвуд давала младшей дочери Фарроуэя, Фелисити, роли в целых трех пьесах подряд, пока не стало ясно, что бедняжка совершенно бездарна — настолько, что даже Джин не отважилась впредь рисковать своей репутацией.

— Боже мой, какой удар для бедняжки! — мистера Тодхантера искренне тронуло фиаско Фелисити.

— Да, несчастная девочка долго не могла оправиться от него. Правда, она повела себя глупо, проявила чудовищную неблагодарность, особенно если вспомнить, сколько шансов ей дали. Артистический темперамент, что поделаешь! И хуже всего, когда применения ему не находится. Если это и в самом деле артистический темперамент. Слава богу, со мной ничего подобного не бывало, не без самодовольства продолжал Фарроуэй. — По правде говоря, я считаю, что это попросту возвышенное название дьявольского эгоизма — название и оправдание.

Но мистер Тодхантер не имел ни малейшего желания отвлекаться на обсуждение проблемы артистического темперамента. Он хотел знать, какую глупость и неблагодарность проявила Фелисити Фарроуэй, и спросил об этом ее отца.

— О, не знаю, — Фарроуэй рассеянно подергал себя за аккуратную бородку. Мистер Тодхантер обратил внимание на его руки — белые, маленькие, изящные, как у женщины, с длинными чуткими пальцами. Руки истинного артиста, подумал мистер Тодхантер, а между тем он всего лишь кропает популярные романы.

— Не знаете?

— В точности — нет, но вы же понимаете, как это бывает. Она оскорбила свою благодетельницу, укусила руку, кормящую ее, обвинила в случившемся всех, кроме самой себя, и, конечно, твердила, что она — великая актриса, которой завистники не дают занять подобающее место. Словом, вы понимаете… Все эти тривиальные жалобы на жестокую судьбу… Бедняжка, я так боялся скандала! Пожалуй, это я во всем виноват. Не следовало принимать ее капризы всерьез.

— Стало быть, она ушла со сцены?

— О да. Ей так и не удалось найти другую работу после того, как Джин уволила ее из труппы за отсутствие таланта. Знаете, такие слухи расходятся быстро.

— Полагаю, она вернулась домой?

— М-м-м… нет, — Фарроуэй замялся. — Кажется, нашла другую работу. Но признаться, после той ссоры мы с ней не виделись.

— Интересно, какую работу может найти девушка? — бесхитростно полюбопытствовал мистер Тодхантер, ковыряя заварной крем, который он заказал к нескрываемому ужасу метрдотеля. По досадной случайности, мистер Тодхантер не учел, что не везде крем готовят так, как миссис Гринхилл у него дома.

Фарроуэй слишком злоупотребил сначала коктейлями, которыми щедро угощал его мистер Тодхантер, а потом — шампанским, чтобы возмущаться столь бесцеремонным вторжением в его личную жизнь. Напротив, он оставил тему антиквариата и охотно разговорился о себе и своей семье.

— Виола, моя старшая дочь, говорила, что глупая девчонка работает в каком-то магазине. Это уж совсем ни к чему! Мать была бы очень рада, если бы она вернулась домой. Принимать от меня содержание Фелисити не желает. Категорически отказалась, раз и навсегда! Фелисити всегда была независима, равнодушно продолжал Фарроуэй. Казалось, его ничуть не заботит, что будет с его дочерью дальше и по какой причине. — Превосходное шампанское, Тодхантер.

— Рад, что оно вам понравилось. Позвольте мне заказать еще бутылочку, сам мистер Тодхантер пил ячменный отвар, полезный для почек.

— Нет-нет, вторую я один не одолею.

Мистер Тодхантер с притворной беззаботностью подозвал метрдотеля и заказал вторую бутылку.

— Только без льда, — добавил он, вероятно осмелев от ячменного отвара. Этот джентльмен предпочитает пить шампанское, как полагается — охлажденным, но без льда.

Метрдотель, первосвященник этого заведения, который, подобно его товарищам по ремеслу, слабо разбирался в винах, удалился, чуть не лопаясь от ярости. Мистеру Тодхантеру стало легче. Вторая бутылка шампанского привела его к новым открытиям. Он узнал фамилию и адрес замужней дочери Фарроуэя, проживающей в Бромли, выяснил, что миссис Фарроуэй никогда не понимала своего супруга, что Фарроуэй не виделся с женой уже семь месяцев, за прошедший год не написал ни одного романа и в ближайшем будущем не рассчитывает взяться за новую рукопись.

— Никак не могу заставить себя, — плакался Фарроуэй. — Мне ненавистна эта работа — строчить слезливую чепуху для посетителей провинциальных библиотек. Я всегда ненавидел ее, но раньше еще как-то мог с ней примириться. Мне казалось, у меня есть чутье, даже талант. А теперь я потерял веру в себя после того, как встретился с подлинным талантом.

— С подлинным талантом? — переспросил мистер Тодхантер.

— С Джин, — торжественно объявил Фарроуэй. — Она открыла мне новый мир эмоций. До знакомства с ней я вообще не жил. Всю жизнь я был глухим, слепым, немым, зашоренным — назовите это, как хотите. Но теперь, когда я знаю, что такое любовь, я не могу и дальше писать о том, чего не существует.

Испытывая отчасти отвращение и отчасти любопытство к откровениям окончательно расчувствовавшегося Фарроуэя, мистер Тодхантер полил масла в огонь репликой:

— А я никогда не был влюблен.

— Вам повезло, Тодхантер. Да, повезло, старина. Любовь… любовь — это сущий ад. Богом клянусь, лучше бы мне никогда не встречаться с Джин. Но неужели вы никогда не встречали женщину, в которую могли бы влюбиться, дружище? Любовь — ад. Да. Чрезвычайно любопытно. Но страшно, — покончив с откровениями, Фарроуэй нетвердо поднялся на ноги, стер капли пота с белого как мел лица и громогласно спросил: — Где здесь уборная?

Трое официантов и метрдотель собственной персоной поспешно повели его из почти пустого зала. В его отсутствие мистер Тодхантер развлекался, перебирая в памяти и записывая имена, адреса и другие подробности, которые сумел запомнить. Через двенадцать минут Фарроуэй вернулся совершенно трезвым, но пожелал немедленно уйти.

— Кстати, насчет тех майолик, о которых мы говорили… — произнес он, принимая от гардеробщика свою щегольскую серую шляпу, замшевые перчатки и отвратительный, бесформенный, засаленный предмет, который мистер Тодхантер носил на голове и который надменный молодой гардеробщик подал, явно жалея, что начальство не предоставляет ему щипцы специально для таких случаев. Насчет майолик… вам надо повидаться с Хердером с Виго-стрит. Он лучший специалист по майоликам во всем Лондоне. Он вам все объяснит, его гарантии подлинности незыблемы, а цены вполне разумны. Смотрите, я записал вашу фамилию на моей визитке — вместо рекомендации. Как только он узнает, что вы мой друг, он сделает для вас все.

— Благодарю, — мистер Тодхантер послушно перевел взгляд на визитную карточку. На ней Фарроуэй начертал:

Представляю вам мистера Лоуренса Тодхантера. Будьте любезны оказать ему помощь. Н. Ф.

Мистер Тодхантер сунул визитку в карман.

* 3 *

Все эти дни мистер Тодхантер прекрасно знал, что обманывает самого себя. Он ни в коем случае не собирался вмешиваться в личную жизнь Фарроуэя. До Фарроуэя ему не было ровным счетом никакого дела, как и до его семьи. Однако было забавно воображать предполагаемое вмешательство. Забавно брать на себя роль "бога из машины", во власти которого разрешить все мелочные проблемы смертных самым весомым аргументом — громом и молнией. В данном случае громом и молнией была, разумеется, пуля из револьвера, праздно покоящегося в ящике стола мистера Тодхантера. И кроме того, новая игра отвлекала его от мыслей об аневризме. Поэтому, точно зная, что все это ни к чему не приведет, мистер Тодхантер продолжал расспросы и подвергал скрупулезному анализу положение Фарроуэя, словно и не отвергал идею альтруистического убийства после фиаско с Фишманном. Мистер Тодхантер старательно изучил попавший в его распоряжение список имен и адресов, разъезжая повсюду на такси в угоду аневризме и транжиря деньги с беспечностью, которая год назад повергла бы его в ужас и нанесла ущерб сразу всем артериям организма. Один ленч с Фарроуэем обошелся мистеру Тодхантеру в целых шесть фунтов, причем себе он не отказал в удовольствии полакомиться парой порций копченой лососины.

Мистеру Тодхантеру особенно не терпелось побеседовать с тремя лицами: с двумя дочерьми Фарроуэя и директором театра "Соверен". Взвесив все "за" и "против", мистер Тодхантер пришел к выводу, что самое лучшее — побеседовать с замужней дочерью из Бромли сразу после ленча с Фарроуэем, поскольку известно, что в последующие два дня ее супруг наверняка будет дома. Именно поэтому прямо из ресторана он отправился на вокзал Виктория и сел в поезд до Бромли.

В адресе был указан дом в районе Гроув-парка. На вокзале в Бромли таксист со смесью жалости и презрения, свойственной знатокам, объяснил мистеру Тодхантеру, что ему следовало бы доехать с Черинг-Кросса до Северного вокзала в Бромли, чтобы сэкономить на такси. С другой стороны, рассудил водитель, вряд ли в такое время суток на Северном вокзале в Бромли удалось бы найти такси.

— Ладно, прибавьте газу, — отозвался мистер Тодхантер, прерывая любопытную дискуссию об альтернативах. Он уже успел влезть в машину, согнувшись в три погибели.

— Что? — удивился таксист.

Мистер Тодхантер высунул голову в окно, словно лысая старая птица, выглядывающая из гнезда.

— Я сказал, прибавьте газу.

— Ладно, — покладисто отозвался водитель и нажал педаль.

Супруги Винсент Палмер жили на одной из новых улиц, которые быстро соединяли Бромли с соседями с севера. Такси остановилось у небольшой, стоящей на полуотшибе виллы, с виду построенной лет пять назад. Расплачиваясь с водителем, мистер Тодхантер обратил внимание на аккуратно подстриженную живую изгородь из бирючины вдоль фасада и неопрятные ветки клематиса у крыльца. Решив не учитывать обе детали, мистер Тодхантер не знал, к какому выводу склониться. Однако ему опять повезло: горничная в опрятном черном платье и белом переднике, открывшая дверь, сообщила, что миссис Палмер дома и без доклада провела посетителя в гостиную, где на мягком диване нежилась ее хозяйка. Разбуженная скрипом двери, миссис Палмер вскочила, демонстрируя досаду, смешанную со смущением, — невысокая, миловидная молодая женщина лет двадцати четырех-двадцати пяти, с очаровательно растрепанными темными волосами. Мистеру Тодхантеру удалось так удачно сконфузиться, что хозяйка дома забыла о своем смущении.

— Ох уж эта Элси! — засмеялась она. — Два года назад она поступила ко мне в услужение, не умея ровным счетом ничего, и я до сих пор почти ничему ее не научила. Но кажется, она назвала вашу фамилию… мистер Тодхантер, если не ошибаюсь?

— Да, Тодхантер, — пробормотал гость, багровея похожими на оттопыренные крылышки ушами и уже сожалея о внезапном визите. — Приношу извинения… за вторжение… друг вашего отца… проходил мимо… и вот зашел…

— О, так вы друг отца? Как интересно! Садитесь же, мистер Тодхантер.

Преодолевая стыд, мистер Тодхантер извлек из записной книжки карточку Фарроуэя с его собственноручной припиской и вручил ее Виоле Палмер, судорожно оправляющей прическу.

— А, понимаю. Чем могу помочь, мистер Тодхантер?

Мистер Тодхантер решительно протянул сухонькую ручку за визиткой и убрал ее в записную книжку. Карточка оказалась весьма полезной. Он прокашлялся, поправил очки, положил ладони на костлявые колени и подался вперед, надеясь, что выглядит внушительно.

— Миссис Палмер, я не на шутку беспокоюсь за вашего отца.

— За отца? — Виола Палмер вздрогнула.

— Именно, — кивнул мистер Тодхантер. — Из-за Джин Норвуд!

Девушка ахнула и уставилась на него. Мистер Тодхантер с тревогой следил за ней. Он еще не знал, попал ли в цель или промахнулся, начав с главной темы, без интродукции, но если это позволял себе Бах, почему бы не последовать его примеру?

— Господи, да все мы переживаем за него! — воскликнула девушка. — Это… какой-то кошмар. Эта женщина — сам дьявол!

Мистер Тодхантер удовлетворенно хлопнул себя по костлявым коленям. Цель поражена. Девушка приняла его как давнего друга отца, не стала задавать щекотливых вопросов и скрытничать. Поскольку мистер Тодхантер собирался выяснить, известно ли ей о похождениях собственного супруга, такое стечение обстоятельств показалось ему на редкость удачным.

— Дьявол, — повторил он. — Вот именно. Точнее не скажешь. Самое подходящее сравнение.

— Но все твердят, что она так мила и добра!

— Они с ней не знакомы.

— И вправду…

— Что можно тут предпринять? — выдвинул вопрос мистер Тодхантер.

Девушка пожала плечами.

— Кто знает!… Разумеется, разговаривать с ним бесполезно. У него на все готов ответ, он выглядит таким трогательным и беспомощным… И я уже пыталась, и мама, но похоже, мы только все испортили. Бедная мама! Ей так тяжело!

— Еще бы! — мистер Тодхантер энергично закивал, опомнился и перестал кивать. — Вполне понятно. Она по-прежнему на севере?

— О да. Приезжать сюда ей бесполезно, и она это понимает. И потом, вряд ли у нее есть средства…

— Средства?

— Видите ли, с некоторых пор отец перестал обеспечивать ее, не посылал ей ни гроша. Время от времени я посылаю ей денег, но…

— Боже милостивый, я и не подозревал, что дело обстоит так плачевно!воскликнул мистер Тодхантер. — Конечно я слышал, что они расстались, — добавил он, почти не солгав, — но понятия не имел, что она осталась без средств к существованию.

— Строго говоря, нет. Просто отец не посылал ей ничего, ни единого фартинга — с тех пор, как они расстались. А когда мама обращается к нему, он сразу начинает плакаться и твердить, что у него нет денег. И все это время он содержит эту женщину, оплачивает квартиру, швыряет десятки фунтов налево и направо! По-моему, — спокойно добавила дочь Фарроуэя, — он спятил.

— В некотором роде — да, — согласился мистер Тодхантер. — С прискорбием вынужден признать, что ваш отец не совсем в здравом уме. Так часто бывает, когда речь идет о страстной влюбленности, — туманно добавил он.

— Значит, с ними обоими ничего уже не поделаешь, — отозвалась девушка.

В ее голосе прозвучала такая горечь, что мистер Тодхантер невольно уставился на нее.

— О да! — многозначительно подтвердил он. — Вы, конечно, имеете в виду… Просто я не знал, известно ли вам…

— Конечно известно, — девушка с трудом сдерживала слезы.

— Как же вы намерены поступить?

— С Винсентом? Не знаю… пока.

— Ничего не предпринимайте, — убедительно посоветовал мистер Тодхантер.

— Ничего? — переспросила она.

— Вот именно. Признаться, я плохо разбираюсь в таких делах, но понимаю, что на этой стадии вмешательство или открытое сопротивление жены зачастую оказывается роковым. Все еще может измениться, миссис Палмер. Но прошу вас, подождите еще хотя бы неделю. А он знает, что вы знаете?…

— Вряд ли.

— Превосходно. Значит, вы готовы подождать?

Девушка задумалась.

— Хорошо, — наконец с легким недоумением ответила она.

Вскоре после этого мистер Тодхантер ушел. Миссис Палмер произвела на него впечатление более сильной и недюжинной натуры, нежели ее отец. Когда она призналась, что не знает, как поступить — пока, мистер Тодхантер понял: когда она наконец примет решение, то не остановится ни перед чем. Миссис Палмер явно не принадлежала к тем, кто готов покорно сидеть, сложив руки, и ждать, когда все решится само собой. Перед уходом мистер Тодхантер попросил у нее адрес второй дочери Фарроуэя и получил его. Размышляя о новом знакомстве на обратном пути в Лондон, он решил, что беседа получилась интересной, но почти ничего не прояснила.

* 4 *

Однако с двумя другими знакомствами все вышло иначе. В тот же вечер мистер Тодхантер разыскал директора театра "Соверен" — унылого человека лет пятидесяти по фамилии Бадд, черноволосого, с подбородком из тех, что всегда выглядят небритыми. Мистеру Тодхантеру понадобилось некоторое время и бездна такта, чтобы завоевать доверие Бадда, но за все старания он был вознагражден признаниями, которые ошеломили бы поклонников мисс Норвуд.

— Она стерва, мистер Тодхантер, — с мрачным пылом заверил мистер Бадд. Среди актрис часто попадаются негодяйки, но такой твари я еще не встречал. Не знаю, как меня угораздило связаться с ней. Но работа — это всегда работа, и даже если она считает, что я душой и телом предан ее театру, я все равно сам себе хозяин, — он судорожно допил остатки двойного виски и стукнул по столу, требуя повторения. Молодой официант бегом помчался выполнять заказ.

— Вот как? — с интересом осведомился мистер Тодхантер. — Расскажите о ней поподробнее.

Мистер Бадд охотно выполнил просьбу, не скупясь на подробности. Они сидели в клубе "Фойе", куда мистер Бадд зазвал мистера Тодхантера "пропустить стаканчик-другой" после спектакля в "Соверене". Предъявив визитку Фарроуэя, мистер Тодхантер объяснил, что собирает материал для статьи о театре для "Лондон ревью" и рассчитывает на помощь мистера Бадда. Упрашивать того не понадобилось — пришлось только дождаться, когда опустится занавес и актеры разойдутся по домам. Взволнованный мистер Тодхантер вопреки всем наставлениям врача засиделся в маленьком и грязноватом клубе "Фойе" далеко за полночь, потягивая ячменный отвар и слушая негодующего мистера Бадда.

— В каком-то смысле все это чистая правда. Она действительно считает себя великой актрисой — величайшей со времен Сары Бернар. А я подозреваю, что в глубине души она считает, что дала бы несколько очков вперед даже прославленной француженке. Само собой, она заблуждается. Никакая она не великая актриса. Она просто умеет удерживать внимание зрителей. С другой стороны, она играет не так уж плохо — напротив, — великодушно признал мистер Бадд, — даже очень неплохо. Но великой ее не назовешь, нет! Парень, мне еще стакан того же самого. Мистер Тодхантер, и ваш стакан уже пуст. Заклинаю вас, выпейте хоть чего-нибудь покрепче.

Мистер Тодхантер с трудом отклонил это предложение, что мистер Бадд чуть было не принял как личное оскорбление, но потом все-таки вернулся к прерванному разговору.

— Да, но что она за женщина? Судя по всему, ей присуще профессиональное обаяние. Пользуется ли она им в личных взаимоотношениях?

— Нет, — твердо ответил мистер Бадд. — Джин — это буря, ураган-разрушитель. Готов поручиться, что все режиссеры Лондона на радостях пропустят по стаканчику, узнав, что она покинула сцену и больше никому не устроит единого скандала.

— Скандала?

— Конечно. Говорят, что с тех пор, как она выбилась в звезды, ни одна репетиция с ее участием не обходилась без скандала. Она всегда находит, к чему придраться: затевает споры с режиссером, требует переписать ее реплики, то и дело возражает и протестует, выживает из труппы то одного, то другого актера — словом, превращает жизнь окружающих в ад!

— Тогда почему же ей дают роли? — изумился мистер Тодхантер. Этот вопрос непосвященные задавали каждый раз, когда речь заходила об актрисах типа Джин Норвуд, но ни разу не удостаивались исчерпывающего ответа.

— Видите ли, она звезда, — туманно объяснил мистер Бадд, — на нее идет публика. Дать ей роль — значит сделать полные сборы.

— Но такой ценой? С такими затратами времени и нервов?

— Помню, однажды, в двадцать пятом году, я играл с ней в "Серебряной монете". К тому времени она уже успела сделать себе имя, стала любимицей публики. Она прекрасно знала, что нам без нее не обойтись. Одной малютке досталась роль горничной… Кстати, вы помните эту пьесу? Нет? Странно, она продержалась почти целый год… Так вот, для той девчонки это была первая роль в Уэст-Энде, на репетициях она немного нервничала. А Джин вечно придиралась к ней. Однажды утром эта девчонка подала Джин не ту реплику кажется, из второго акта, а мы репетировали первый. Джин бросилась к рампе и заявила нашему режиссеру, старому Джорджу Фернессу: "Мистер Фернесс, увольте ее и найдите настоящую актрису, иначе я отказываюсь играть". Ну что тут было делать? Джин уговаривали, девушка плакала, но все напрасно. Ей пришлось уйти.

— Но это же возмутительно! — не выдержал мистер Тодхантер.

— В этом вся Джин, — с мрачным смирением объяснил мистер Бадд. — А бедняга Альфред Гордон, который работал с ней до меня… — И мистер Бадд подробно рассказал, как мисс Норвуд не давала житья мистеру Гордону до тех пор, пока старик, которому грозило увольнение и перспектива больше никогда не найти работу, не отравился газом в крохотной квартирке у ворот Ноттинг-Хилла. — Мне случайно стало известно, что он оставил записку, высказал все, что о ней думает, но это дело замяли. На время она присмирела, но ненадолго. Вскоре она опять принялась задавать всем нам жару.

— Зачем же тогда работать с ней?

Мистер Бадд мудро усмехнулся.

— Сразу видно, что вы никогда не вращались в театральных кругах, мистер Тодхантер. Знаете, найти работу не так-то просто. И потом, — цинично добавил он, — на актеров, продержавшихся в труппе Джин Норвуд хотя бы пару лет, всегда есть спрос. Любой режиссер знает, что у Джин все становятся шелковыми. К тому же Джин берет к себе только тех, кто действительно умеет играть — этого у нее не отнимешь. Она умна, ей достается все лучшее. Но тот, кто обещает составить конкуренцию самой Джин, долго в труппе не продержится. С другой стороны, — откровенно продолжал мистер Бадд, — с какой стати она должна терпеть на своей сцене соперницу? Например, такую, как дочь вашего приятеля Фарроуэя?

Мистер Тодхантер выпрямился.

— Фелисити Фарроуэй? Значит, она умела играть?

— Еще как! Более талантливой прирожденной актрисы я не встречал. Конечно ей недоставало шлифовки, техники, но талант у нее был. А Джин расправилась с ней, как с десятками других молодых актрис. Теперь никто не осмелится принять Фелисити в свою труппу.

— Не осмелится? — в душе мистера Тодхантера вновь вскипело негодование. Неужели директора всех театров боятся мисс Норвуд?

Мистер Бадд погладил синеватый от щетины подбородок.

— Я бы так не сказал, но в чем-то вы правы. Знаете, все мы похожи на стадо овец. Едва среди нас проходит слух, что мисс Икс — бездарность и что ее выгнали из последней постановки Джин Норвуд за полную непригодность, мисс Икс может сколько угодно обивать пороги, но больше никто и никогда не рискнет предложить ей роль. Джин проследит за этим, будьте уверены. В конце концов, зрители понятия не имеют о мисс Икс. И никогда ее не увидят.

— Но зачем мисс Норвуд понадобилось портить бедной девушке всю жизнь?потрясение спросил мистер Тодхантер.

— Затем, что она стерва, — коротко объяснил мистер Бадд. — Вот и все. Эй, парень!

* 5 *

В воскресенье утром мистер Тодхантер автобусом добрался до улицы Мейда-Вейл, разыскал дом, номер которого узнал от миссис Палмер, и вскоре уже беседовал с очаровательной юной девушкой — светловолосой, голубоглазой, с персиковым цветом лица, но отнюдь не безвольной и не робкой, какими часто бывают голубоглазые блондинки, как будто природа считает, что им хватит и внешней привлекательности. Характером Фелисити Фарроуэй походила на сестру и разительно отличалась от отца. Она приняла мистера Тодхантера в крошечной гостиной, которой пытались придать современный вид, сократив до минимума обстановку. Однако гостиная была так мала, что даже скудная мебель почти не оставила в ней свободного места. Увидев драгоценную визитку мистера Тодхантера и попросив уйти куда-то соседку по квартире, мисс Фарроуэй усадила гостя в одно из двух кресел, второе заняла сама и приготовилась к разговору.

Мистер Тодхантер воспользовался той же завязкой, что и в двух предыдущих случаях, но на этот раз неудачно завершил ее.

— Мисс Фарроуэй, я всерьез беспокоюсь за вашего отца. Уверен, что и вы волнуетесь за него.

На этот раз проверенная уловка доставила мистеру Тодхантеру немало неудобств, ибо Фелисити Фарроуэй сначала уставилась на него, потом обвела диким взглядом комнату, снова устремила взгляд на гостя и, наконец, разрыдалась.

— О господи! — в ужасе воскликнул мистер Тодхантер. — Я не хотел расстроить вас. Ради бога, простите… я…

— Неужели вы не понимаете? — всхлипывая, выговорила мисс Фарроуэй. — Это же я во всем виновата!

Мистер Тодхантер так удивился, что забыл о правилах приличия и воззрился на собеседницу в упор.

— Вы? — повторил он глухим совиным голосом. — Виноваты?

— Да! Это я познакомила их.

— О, понятно. Господи, ну конечно! Какая жалость! Но не может быть…

— Да, да! — яростно выпалила девушка. — Я знала, кто она такая, я знала, на что способен отец. Меня следовало бы утопить за то, что я допустила такое! Утопить! — она горестно уткнулась в носовой платочек — клочок ткани размером с почтовую марку.

— Полно! — возразил мистер Тодхантер, терзаясь угрызениями совести. — Вам вовсе незачем винить себя. Уверяю, вы…

— Вы друг отца?

— Да, я…

— Конечно вы уже все знаете?

— Пожалуй, но… — мистер Тодхантер сумел ловко вывернуться: — Да, но я хотел бы услышать и вашу точку зрения, мисс Фарроуэй.

— Не понимаю, при чем тут моя точка зрения. Но факты… они ужасны! Однажды отец зашел в театр, проведать меня. А Джин как раз заглянула в гримерную, которую занимали я и еще одна девушка. Я представила ей отца. Конечно она без труда очаровала его — вы же знаете, она это умеет. Она прочла все его книги, все они замечательные, он ее любимый писатель, истинный гений, не согласится ли он принять ее приглашение на ленч? Словом, она пустила в ход обычную лесть. И отец попался на этот крючок. Знаете, он ведь простодушен, как ребенок. Он верит всему, что говорят ему люди. А потом я узнала, что мама обеспокоена частыми поездками отца в Лондон и еще более частыми встречами с Джин. Мама спрашивала, известно ли мне что-нибудь о них. Поначалу мне стало смешно — я-то с отцом не виделась. Значит, в театре он не бывал. Поэтому я объяснила маме, что он ездит в Лондон по делу. А через неделю он уехал из дома навсегда — это случилось почти год назад. С тех пор мама его не видела.

— Но если я правильно понял, официально они не разведены?

— Официально — нет. Но по сути дела, это развод. Я просто не знаю, как быть. Джин, конечно, пустила в ход свои чары, но я бы никогда не подумала, что отец сдастся так быстро. Все мы для него просто-напросто перестали существовать.

— Ваша сестра, миссис Палмер, считает, что он едва ли способен отвечать за свои поступки.

— О, так вы знакомы с Виолой?… Да, временное помешательство. Наблюдать это ужасно. Особенно у родного отца.

— Вы правы, — мистер Тодхантер задумался: известно ли его собеседнице о недавних событиях? И он пустил пробный шар. — Но насколько я понимаю, намерения мисс Норвуд изменились?

— Вы хотите сказать, она дала ему отставку? О, слава богу! Не понимаю, почему она не сделала этого раньше. Ведь она давным-давно уже разорила его. Кто же новая жертва?

— Право, не знаю… — смутился мистер Тодхантер, сожалея о своей опрометчивости. — Не знаю даже, как…

Обманывать мистер Тодхантер не умел, и уже через две минуты собеседница вытянула из него все, что хотела услышать. Она испытала шок. Ее грудь быстро поднималась и опадала, глаза сверкали скорее гневом, нежели от слез.

— Мистер Тодхантер, надо что-то делать! Хоть что-нибудь!

— Согласен, — охотно подтвердил мистер Тодхантер. — Этим я и занимаюсь.

— Эта женщина сделала несчастными десятки людей! Наверное, вы уже слышали, что она погубила мою карьеру?

— Да, я…

— Понимаете, я просто умею играть, — с неподдельной простотой объяснила девушка. — Но едва она подцепила отца, ей, конечно, пришлось избавиться от меня. Остальное уже не имело значения. Но позволить ей испортить жизнь Виоле нельзя. Винсент — болван, а эта женщина способна провести самого дьявола.

— Да, — согласился мистер Тодхантер. — Но как вы намерены остановить ее?

— Не знаю, но обязательно сделаю это. Вот увидите. Мистер Тодхантер, положение и в самом деле отчаянное. Не знаю, что именно вам известно… Маме пришлось даже продать дом и мебель, поскольку от отца она не получала ни гроша. Подавать на него в суд она не стала, хотя я и советовала ей. Я думала, что такая угроза образумит его. Но вы же знаете маму!

— Увы, не имею чести быть знакомым с ней…

— О, она очень горда, высокомерна и так далее! Она скорее умрет с голоду, как подобает леди, чем решится на столь вульгарный поступок, как судебный процесс против отца, пусть даже бракоразводный. И разумеется, ему это известно. Конечно он слишком глуп, чтобы отдавать себе отчет в том, что он делает. Я уговаривала маму судиться с ним — хотя бы ради Фейс, но она отказалась наотрез.

— Ради Фейс? — озадаченно переспросил мистер Тодхантер.

Мисс Фарроуэй явно удивилась.

— Ну да, ради Фейс… О, я поняла: вы о ней не знаете. Фейс — моя младшая сестра, ей тринадцать. Еще пару месяцев назад мама рассказала мне, что наша милая кухарка однажды напилась и выложила Фейс всю историю. Она потрясла каждого из нас, но представьте, каково было пережить это впечатлительному тринадцатилетнему ребенку! На следующий день маме едва удалось отправить ее в школу, настолько ей было стыдно. Конечно Фейс заболела от переживаний. Мистер Тодхантер, это ужасно! И всему виной тщеславие и алчность этой отвратительной женщины! Проклятье!

Мистер Тодхантер был достаточно старомоден, поэтому проклятия и брань из уст юной девушки вызвали у него легкий шок, несмотря на то что были вполне объяснимы.

— Боже мой! Ну и ну! — укоризненно пробормотал он. — Да уж… О господи… Я понятия не имел, что все так плохо… И ваша карьера…

— Бог с ней, с карьерой! — нетерпеливо отмахнулась девушка. — Да, это обидно, но не настолько. Меня злит только то, что на сцене я могла бы зарабатывать в три раза больше, чем в магазине, и посылать маме в десять раз больше, чем могу послать сейчас.

— О, конечно… Боже мой, работать в магазине… насколько я понимаю, это очень утомительно, — сбивчиво заговорил мистер Тодхантер. — Стоять за прилавком…

— Нет-нет, за прилавком я не стою, — улыбнулась девушка. — Я одна из тех надменных юных леди в черном, которые с томным видом ждут посетительниц в крошечных магазинах одежды — мы называем их "лавками модисток". Вот так, она вскочила и ловко изобразила юную помощницу модистки, обслуживающую пухлую провинциальную матрону. Это было так забавно и правдоподобно, что мистеру Тодхантеру, который никогда в жизни не бывал у модисток, вдруг показалось, что он знает о них все.

— Боже мой! — воскликнул он. — Клянусь, вы талантливы, как Рут Дрейпер! Из уст мистера Тодхантера, который ходил смотреть мисс Дрейпер во время каждого ее приезда в Лондон, это была наивысшая похвала.

Засмеявшись, девушка села на место.

— О нет — с Рут Дрейпер никто не сравнится! Но все равно спасибо вам.

— Так или иначе, играть вы умеете, — заявил мистер Тодхантер.

— Да, — грустно согласилась Фелисити Фарроуэй. — Умею. И пользуюсь этим ради себя самой и мамы.

Мистер Тодхантер смутился.

— Кстати, вспомнил… Вы непременно должны позволить… давнему другу вашего отца… не имеющему чести знать ее, но считающему привилегией… м-да… — не зная, что еще добавить, мистер Тодхантер вынул чековую книжку и самопишущее перо и, краснея, выписал чек на пятьдесят фунтов.

Девушка ахнула, когда мистер Тодхантер вручил ей чек, невнятно попросив отправить его матери.

— О, ангел! Милый ягненочек! Умница! — вскочив, она обвила прелестными руками жилистую шею мистера Тодхантера и пылко поцеловала его.

— Право, не стоит… О боже! — польщенный мистер Тодхантер не сдержал довольную усмешку. Вскоре после этого он с сожалением отклонил настойчивые приглашения на ленч (будучи хозяином дома, он по опыту знал, как трудно принимать гостя, когда магазины уже закрыты) и ушел, довольный собой и взволнованный.

Глава 6

* 1 *

Следует признаться, что эти дни доставили мистеру Тодхантеру немало удовольствия. Он всерьез и совершенно бескорыстно беспокоился за семью Фарроуэя, мысли о несчастном ребенке, живущем в Йоркшире, угнетали его, но роль, которую он играл, ему определенно нравилась. Во-первых, благодаря ей он чувствовал себя важной персоной. А подобных чувств он не испытывал с давних времен, и нельзя сказать, чтобы он находил их неприятными. Все эти люди — Виола Палмер, очаровательная Фелисити Фарроуэй, даже угрюмый мистер Бадд, — все они смотрели на мистера Тодхантера так, словно он и вправду мог что-то сделать. В глубине души мистер Тодхантер понимал, что сам создал такое впечатление. От этого ему было немного неудобно, но угрызения совести не портили удовольствия. Ибо если бы он и вправду решился на серьезный поступок, то, несомненно, осложнил бы положение, а не исправил его. Поэтому особенно приятно было делать вид, будто спасаешь положение, даже снискать славу, но не причинить ни малейшего вреда.

Подобные размышления внушали мистеру Тодхантеру ощущение избранности и превосходства, и вместе с тем — убежденность, что он мог бы совершить весьма полезный поступок, если бы пожелал. Но разумеется, ничего такого он не желал. Все уже решено давным-давно. Гораздо предпочтительнее держаться подальше от всех этих нелепых неурядиц. Философская отстраненность в сочетании с сочувственным интересом — вот правильная позиция, которой ему следует придерживаться. Как профессор энтомологии изучает муравейник, не имея ни малейшего желания становиться муравьем и суматошно носиться с громадными яйцами без какой-либо определенной цели, так и мистер Тодхантер явился во вторник на квартиру Норвуд-Фарроуэя. Нельзя сказать, что он с нетерпением ждал этого события, ибо мисс Джин Норвуд была из тех людей, в присутствии которых его терзала мучительная неловкость, однако он предвкушал, как с сардонической внутренней усмешкой будет наблюдать за ее попытками поработить его, д в том, что его попытаются поработить, мистер Тодхантер был убежден. Метод, очевидно, будет тем же самым, который уже опробовали на Фарроуэе. Мистер Тодхантер не знал, станет он притворяться порабощенным или нет, но понимал, что такая роль для него слишком трудна все зависело от степени неловкости. Однако в целом он собирался обмануть даму и продолжать разыгрывать богача. По крайней мере, этого Джин Норвуд заслуживала.

Именно поэтому он явился к ленчу, со злорадством облачившись в свой наихудший (и это еще мягко сказано), самый бесформенный ветхий костюм, при виде которого мисс Норвуд сморщила прелестный носик, в такой ветхой и неряшливой шляпе, что при виде ее заподозрил бы неладное даже самый рассеянный профессор, и с тем же яичным пятном (до сих пор не выведенным) на жилете. Мистер Тодхантер оставался верен образу эксцентричного богача; довольно посмеиваясь, он нажал кнопку звонка и приготовился с блеском сыграть свою роль.

Впоследствии мистеру Тодхантеру пришлось признать: несмотря на все свои недостатки, мисс Норвуд знала, как угощать гостей ленчем (ему и в голову не пришло, что мисс Норвуд просто поручила приготовить ленч на двоих своей опытной и очень дорогой кухарке). Беда заключалась в том, что мистер Тодхантер, как и полагалось сознательному больному, отверг все блюда одно за другим, как и предшествующие ленчу коктейли. Когда же хозяйка в отчаянии спросила, что бы он хотел съесть, мистер Тодхантер скромно попросил стакан молока с сухариками. Обстоятельства для попытки порабощения складывались крайне неблагоприятно — это чувствовали и гость, и хозяйка.

Но если мистеру Тодхантеру и мерещились соблазнительные видения скудно одетой мисс Норвуд, томно раскинувшейся на леопардовых шкурах, его постигло разочарование. Сам ленч и беседа после него проходили в атмосфере непревзойденного декорума. Смакуя кофе, мисс Норвуд развлекала гостя весьма разумными замечаниями по поводу современного театра, а мистер Тодхантер внимательно слушал ее, сожалея, что отказался от чашки удивительно ароматного кофе. К своему удивлению, он вдруг обнаружил, что не испытывает неловкости. С еще большим удивлением он был вынужден признать, что его мнение о мисс Норвуд меняется с каждой минутой. Ни единого упоминания о его предполагаемом богатстве, исчезло все кокетство и жеманство, которые так покоробили его в присутствии Фарроуэя — на сей раз гостю предстала очаровательная, умная женщина, которая держалась безупречно просто, явно наслаждалась его обществом и старалась развлечь его. Настороженность мистера Тодхантера постепенно развеялась, исчезла, растаяла. Он расслабился, смягчился, стал самим собой. А она и вправду очаровательна, думал он. Людям свойственно ошибаться. Никакой это не дьявол, а самая естественная и приятная дама, с какой ему только доводилось встречаться. Еще немного — и он сам влюбится в нее. Он усмехнулся.

— Над чем вы смеетесь, мистер Тодхантер? — вежливо спросила хозяйка.

— Просто мне вдруг подумалось: еще немного — и я могу влюбиться в вас, признался мистер Тодхантер.

Дама сверкнула улыбкой.

— Ни в коем случае! Это было бы слишком скучно для меня. Я вас никогда не полюблю, а вы представить себе не можете, какая смертная скука для женщины видеть влюбленного в нее мужчину, которому она не в силах ответить взаимностью!

— Должно быть, это так, — охотно согласился мистер Тодхантер.

Мисс Норвуд подняла руку и дождалась, когда упадет к плечу широкий рукав. С рассеянным видом она принялась разглядывать эту тонкую белую колонну.

— Влюбленные мужчины такие странные, — делилась мнениями она. — Похоже, они считают, что само состояние влюбленности дает им права собственников и уж конечно право ревновать! Хорошо еще, что они об этом не задумываются, потому что они, бедняжки, в таком состоянии теряют способность думать.

Мистер Тодхантер рассмеялся.

— Да, им не до размышлений. Хорошо еще, сам я никогда не бывал в подобном состоянии.

— Вы никогда не были влюблены, мистер Тодхантер?

— Нет, никогда.

Мисс Норвуд всплеснула элегантными руками.

— Но это же изумительно! Именно такого человека я и искала с… не помню, с каких пор. И уже отчаялась найти его. Скажите же, что это правда, мистер Тодхантер.

— Что именно? — любезно уточнил мистер Тодхантер.

— Стало быть, мы с вами можем быть просто друзьями, без всяких скучных осложнений. Вы готовы стать моим другом, мистер Тодхантер?

— Искренне надеюсь, что я достоин такой чести, — пылко отозвался мистер Тодхантер.

— Вот и хорошо! Значит, решено. Как бы нам отпраздновать начало дружбы? Я могу прислать вам билеты в ложу на "Опавшие лепестки" и обязательно сделаю это. Но это же так банально… О, знаю! Пообещаем друг другу выполнить любую просьбу, ладно? Какой бы она ни была? Вот это я называю настоящим приключением! Вы согласны?

— А просьба может быть какой угодно? Без ограничений? — снова насторожился мистер Тодхантер.

— Абсолютно! Вам хватит смелости? Мне — да, — мисс Норвуд явно захватила ее собственная идея. Она подалась вперед, ее громадные глаза (мистер Тодхантер сгорал от стыда, вспоминая, как когда-то мысленно назвал их нагими и бесстыжими) загорелись детским удовольствием. — А вам, мистер Тодхантер?настойчиво допытывалась она.

Осторожность мистера Тодхантера в последний раз показалась на поверхности, попыталась схватиться за борт проплывающей лодки, не сумела и скрылась под водой.

— Да, — произнес он с улыбкой, которую у любого другого человека он назвал бы бессмысленной. Он и вправду повел себя очень глупо.

— О, так вы азартный человек! Итак, по рукам. Помните: мы дали друг другу клятву. Итак, просите меня о чем угодно!

— Нет-нет, — по-дурацки захихикал мистер Тодхантер. — Дамам первое слово. Я слушаю вас.

— Отлично, — мисс Норвуд прикрыла блестящие глаза, молитвенно соединила кончики пальцев с карминовыми ноготками и задумалась. — Что бы это могло быть? О чем я могу попросить своего первого настоящего друга?

Внезапно осторожность, которая, как казалось мистеру Тодхантеру, давным-давно утонула, высунула голову из воды и без обиняков выпалила: "Безмозглый олух, разве ты не видишь, что тобой играют? Сейчас она попросит бриллиантовое ожерелье или что-нибудь вроде, а тебе, болвану, придется выполнять просьбу. Неужели тебя не предупреждали о том, кто она такая?" Перепугавшись, мистер Тодхантер вцепился в подлокотники кресла и в отчаянии принялся искать путь к спасению.

Дама открыла глаза и улыбнулась.

— Я выбрала.

Мистер Тодхантер судорожно сглотнул.

— Что же? — дрожащим голосом осведомился он.

— Я попрошу вас посвятить мне свою следующую книгу. Напишите на ней: "Моему другу Джин Норвуд".

Мистер Тодхантер судорожно вытащил из кармана платок и вытер лоб. От облегчения на нем выступил пот.

— Да, разумеется, очень рад… большая честь…

Когда-то мистер Тодхантер издал за свой счет критический труд о неизвестном авторе дневников XVIII века, которого сам он ставил наравне с Ивлином и Пипсом. Распродать удалось сорок семь экземпляров, автор дневников так и остался неизвестным. Мистер Тодхантер больше ничего не собирался издавать, но не видел необходимости сообщать об этом мисс Норвуд.

— А теперь вы! — мисс Норвуд радостно засмеялась. — Уверяю, я выполню любую просьбу. По-моему, это очень смелое заявление — особенно для женщины. Но я всегда льщу себя тем, что разбираюсь в людях. Итак, чего изволите?

Внезапно мистера Тодхантера осенило. Не задумываясь, он выпалил:

— Отправьте Фарроуэя в Йоркшир, к жене.

Мисс Норвуд уставилась на него, так широко раскрыв глаза, что мистер Тодхантер перепугался. Вдруг она залилась непритворным хохотом.

— Дорогой мой, да ведь я пытаюсь сделать это уже целых полгода! Вы себе представить не можете, как я мечтаю о том, чтобы он наконец уехал. Но он не желает!

— Он выполнит любой ваш приказ, — упрямо твердил мистер Тодхантер. — А вы пообещали мне. Отошлите его.

— Обязательно, — легко согласилась мисс Норвуд. — Это я вам обещаю. Но не могу обещать, что он уедет.

— Если вы захотите, вы сумеете заставить его. Я прошу вас добиться этого.

На секунду тонкие брови мисс Норвуд приподнялись и тут же снова опустились. На ее лице возникла улыбка, какой мистеру Тодхантеру еще не приходилось видеть. Это была, в сущности, провокационная, самодовольная, победоносная, даже издевательская улыбка, но мистер Тодхантер этого не понял.

— Мистер Тодхантер, — мягко произнесла мисс Норвуд, — почему вы так стремитесь отправить Николаса обратно на север? Скажите мне, как своему другу.

— О, полно вам! — воскликнул мистер Тодхантер. — Только не говорите, что вы сами этого не понимаете!

— А может, и понимаю, — негромко выговорила мисс Норвуд, и ее улыбка стала шире.

— Значит, вы заставите его уехать? — оживился мистер Тодхантер.

— Он уедет, я вам обещаю, — с пылом под стать собеседнику заявила мисс Норвуд.

— Спасибо, — просто ответил мистер Тодхантер, облегченно вздохнул и заулыбался, глядя на хозяйку. Теперь он был убежден, что мисс Норвуд оклеветали. Очевидно, это расплата за величие, дело рук завистников и так далее. Но близкие друзья мисс Норвуд не могут не знать, как она добра.

— По-моему, — заметила оклеветанная женщина с притягательно порочным смешком, — вы упустили свой шанс — не так ли? А такие шансы выпадают раз в жизни. Ведь я была в ваших руках — по крайней мере, могла оказаться в них.

— Но это было бы несправедливо, — игриво отозвался мистер Тодхантер.

Мисс Норвуд склонила набок очаровательную головку.

— А разве справедливы, скажем, войны — и так далее?

Мистер Тодхантер радостно усмехнулся и почувствовал себя настоящим сердцеедом. Впервые за шесть недель он напрочь забыл об аневризме. Мистер Тодхантер всегда придерживался наилучшего мнения о людях.

Была уже половина четвертого, когда мистер Тодхантер нехотя поднялся, собираясь уходить.

— Позвольте выразить вам признательность, мисс Норвуд, — произнес он, пожимая руку хозяйки. — Не припомню, чтобы мне случалось когда-либо прежде так наслаждаться ленчем.

— О, к чему формальности! — улыбнулась дама. — Для своих друзей я просто Джин. "Мисс Норвуд" звучит слишком мрачно.

— А меня зовут Лоуренс, — проворковал мистер Тодхантер, не желая замечать, что его держат за руку.

Они расстались, заверив друг друга, что встретятся вновь в самом ближайшем будущем. Только на лестнице мистер Тодхантер вспомнил о заблуждении, жертвой которого пала его хозяйка: кажется, что-то было сказано о том, что в следующий раз мисс Норвуд навестит его в Ричмонде. Она рассчитывает увидеть дворец, а увидит… не халупу, но дом в ряду одинаковых строений Викторианской эпохи довольно-таки отталкивающего вида. Не следовало оставлять ее под впечатлением, что он богат. Конечно, для такой широкой натуры, как мисс Норвуд, это не имеет никакого значения, но… в общем, друзей просто не подобает обманывать. Мистер Тодхантер повернулся и снова вызвал лифт.

Не будь мистер Тодхантер столь щепетилен, жизнь мисс Норвуд еще могла бы быть спасена. Если бы он сделал свое признание в письме или даже по телефону, мисс Норвуд тихо рассталась бы с ним; Николас Фарроуэй вернулся бы на север в любом случае — потому что, исчерпав все средства, в Лондоне он уже никого не интересовал. А мистер Тодхантер, как и было предсказано, умер бы в назначенный срок от аневризмы. Но все эти примитивные планы нарушило ответственное отношение мистера Тодхантера к дружбе.

Дело в том, что к моменту возвращения мистера Тодхантера дверь квартиры мисс Норвуд была приоткрыта. Испортился замок, его обещали починить еще утром, но слесарь не сдержал обещание и тем самым вбил гвоздь в гроб мисс Норвуд так же уверенно и несомненно, как если бы действительно держал в руках молоток. По его вине мистер Тодхантер отчетливо услышал несколько замечаний мисс Норвуд, произнесенных совсем иным тоном. Хозяйка квартиры, сидя в спальне, громко переговаривалась с Мари, которая находилась в гостиной.

— Мари, ради всего святого — стакан бренди, и поскорее! Эти закулисные интриги гораздо утомительнее игры на сцене.

— Да, мадам, — послышался дерзкий голосок горничной. — По-моему, это было нечто, мадам.

— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

— О, ничего, мадам. Прошу прощения.

— Неси бренди.

— Слушаюсь, мадам.

Рука мистера Тодхантера, уже протянутая к звонку, безвольно упала. Он не собирался подслушивать, но все-таки послушал, и теперь медлил, не зная, стоит ли звонить. Тем временем из квартиры вновь донесся голос мисс Норвуд:

— И еще, Мари!…

— Да, мадам?

— Слава богу, впредь для мистера Фарроуэя меня нет дома! По крайней мере, в Ричмонде. Сюда пусть приходит, но…

— Значит, съезжать с этой квартиры все-таки не придется, мадам?

— Не думаю, Мари, не думаю, — даже неискушенному мистеру Тодхантеру голос мисс Норвуд показался до неприличия самодовольным.

— По-моему, вы очень мило и элегантно обошлись с ним, мадам. Если не ошибаюсь, он из тех, кто будет платить за жилье и даже не попросит запасной ключ, не так ли?

— Черт возьми. Мари, что ты себе позволяешь? — голос мисс Норвуд вдруг стал визгливым от ярости. — Ты что, забыла свое место? В таком случае пора кое-что напомнить тебе, детка. Я плачу тебе за то, чтобы ты мне прислуживала, а не сплетничала о моих личных делах.

— Прошу меня простить, мадам, — отозвалась Мари заученно виноватым тоном.

Мистер Тодхантер отвернулся. Опыта ему недоставало, но проницательности было не занимать. В эту минуту он пребывал в таком бешенстве, что аневризма выдержала это напряжение лишь по чистейшей случайности.

Его возмутила прежде всего вульгарность подслушанной сценки. В некотором роде мистер Тодхантер был снобом. Но его снобизм имел отнюдь не негативный оттенок, который проявляется в нежелании знаться с низшими классами. Он считал, что у каждого класса, в том числе и у знати, есть свои обязанности и что леди не пристало брать в поверенные горничных. Мистер Тодхантер по ошибке принял мисс Норвуд за леди, и теперь ему было неприятно сознавать, как чудовищно его обманули. Так уж курьезно был создан мистер Тодхантер, что факт обмана возмутил его сильнее, чем откровения мисс Норвуд, которая считала, что он уже пленен ее чарами и была уверена, что он возьмет на себя обязанность Фарроуэя платить за ее роскошные апартаменты.

С негодованием размышляя обо всем этом в тихой гавани своей библиотеки, мистер Тодхантер понял, насколько это просто — решить больше не иметь никакого дела с мисс Норвуд, Фарроуэем и другими персонажами этой омерзительной трагикомедии, однако кое-что для него по-прежнему оставалось загадкой. Зачем, к примеру, мисс Норвуд требуется, чтобы кто-то платил за ее жилье? Как актриса и импресарио с длинным послужным списком и полным отсутствием провалов, она наверняка зарабатывала достаточно, чтобы оплачивать свои расходы сама. И разве ее поведение не идет вразрез с канонами серьезного театра? Оно приличествует скорее хористке из музыкальной комедии, нежели благородной героине драмы.

Оттуда было совсем недалеко до размышлений о том, неужели он превратно понял сказанное, а к тому времени как принесли чай (уже во второй раз в четверть пятого), мистер Тодхантер уже сомневался в том, что слышал именно то, что слышал, и упрекал себя за то, что придал сомнительный смысл совершенно невинной беседе. Он был окончательно сбит с толку.

В этот момент, наливая себе вторую чашку чаю, мистер Тодхантер вспомнил про Джозефа Плейделла, театрального критика из "Лондон ревью", имевшего репутацию не только самого проницательного во всем Лондоне судьи пьес и актерского мастерства, но и знатока артистических кругов. Облегчение мистера Тодхантера было так велико, что он вскочил, не успев наполнить чашку, тут же позвонил Плейделлу по телефону и впервые в жизни пригласил его на ужин сегодня же вечером, даже не успев предварительно обсудить с миссис Гринхилл меню и расходы. Ему просто повезло: мистер Плейделл, имевший обыкновение бывать на всех премьерах, чего мистер Тодхантер не учел, не смог принять приглашение. Но пока мистер Плейделл поддавался настойчивым уговорам, выяснилось, что он живет в Патни, на расстоянии полумили от дома мистера Тодхантера и потому вполне сможет зайти к нему на полчаса после спектакля.

Мистер Тодхантер принял удачное решение. В беседе, которая состоялась около полуночи, он узнал все, что хотел знать. Отвечая на расспросы хозяина дома, мистер Плейделл объяснил, что Джин Норвуд — прелюбопытный типаж. Невероятная скупость и алчность сочетаются в ней с почти патологической жаждой восхищения. Она не без артистических способностей, но того, что ей недостает, одним чутьем не восполнишь; в мире театра Джин Норвуд представляет собой то же самое, что автор популярных романов — в мире литературы.

— Посредственность, страстно взывающая к посредственности, — вот как это можно определить, — сухо растолковал мистер Плейделл, — и это неплохо окупается. Джин Норвуд — нагляднейший пример посредственности. Она точно знает, что хотят видеть в пьесах жители предместий, и играет именно так, как они желают. Вы же знаете, она похваляется тем, что не знает провалов.

— Стало быть, она очень богата? — предположил мистер Тодхантер.

— Отнюдь.

— Но, по крайней мере, у нее есть средства?

— О да.

— Значит, она расточительна?

— Напротив — скупа до чрезвычайности. Никогда не платит сама, если есть мужчина, способный заплатить за нее, чего она и добивается, довольно бесцеремонно.

— Боже, боже! — причитал мистер Тодхантер. — Ничего не понимаю!

Мистер Плейделл пригубил свой виски с содовой и пригладил аккуратную заостренную бородку.

— Именно этим она и интересна. Если бы не ее характерные черты, Джин Норвуд была бы типичнейшим персонажем, а с ними она уникальна, во всяком случае, на английской сцене. Ключ к ее сложной натуре — ее страсть к аплодисментам публики. Ради них Джин Норвуд готова значительно урезать личные расходы и, откровенно говоря, быть содержанкой любого богатого и неболтливого мужчины, поскольку публике, конечно, об этом не следует знать. По-моему, она свято верит, что приносит себя в жертву ради зрителей.

— Но каким образом?… Боюсь, я ничего не понимаю.

— Да поймите же, она тратит на себя лишь толику денег, которые зарабатывает в театре, только ничтожнейшую сумму, чтобы поддерживать свое положение и одеваться. Из своих доходов она прежде всего откладывает некую сумму на финансирование следующей постановки, поскольку она всегда сама финансирует их, демонстрируя все качества опытного дельца. Остальное она пускает в оборот, то есть отдает театру. Другими словами, она тратит почти все, что зарабатывает — а это немало — на то, чтобы ее пьесы держались на сцене еще долго после того, как они перестают приносить прибыль. Ради этого ей приходится жертвовать всем. Уверен, при необходимости она садится на хлеб и воду.

— Но почему? — изумился мистер Тодхантер.

— Потому, что она не может позволить себе не только провала, но и успеха, который нельзя назвать грандиозным! Неужели вы не заметили, что с каждым разом пьесы с участием Джин Норвуд держатся на сцене все дольше? Раз за разом она побивает все рекорды — сначала чужие, а потом и собственные. Это невероятно. Как я уже говорил, ради этих рекордов она не остановится ни перед чем. Разумеется, это нравится прессе, а публика воспринимает каждый рекорд, как сенсацию. Для театра "Соверен" все это превратилось в игру. Вот ради чего живет Джин Норвуд — ради шумихи.

— Как странно! — заметил мистер Тодхантер.

— Очень странно. Не думаю, что найдется еще одна достаточно известная актриса, за пределами сцены ведущая себя, как профессиональная куртизанка, но Джин Норвуд именно так и поступает. Впрочем, надо отдать ей должное: она убедила себя, что находится в том же положении, что и проститутки при древних храмах, и что она служит Искусству так преданно, как только возможно. С другой стороны, женщина способна убедить себя в чем угодно.

— Так какого же вы мнения о ней как о человеке? — полюбопытствовал мистер Тодхантер.

— Гадюка, — коротко ответил мистер Плейделл. — Позор великой профессии, более сдержанно добавил он.

— О господи… А она… — продолжал расспрашивать мистер Тодхантер, но не сразу решился произнести слово, утратившее прежний смысл. — Она леди?

— Нет — ни по обхождению, ни по происхождению. Кажется, ее отец был мелким торговцем в Балхеме, мать служила в людях. Оба они замечательные люди, они живы до сих пор. Но с дочерью не видятся — разве что им взбредет в голову купить билет на галерку. Джин давным-давно отреклась от них, да простит ее Бог. Если не ошибаюсь, она выдумала себе отца — полковника гвардии, погибшего при Монсе, и мать — бедную, но гордую наследницу одной из древнейших королевских фамилий Англии, не поручусь, что не Плантагенетов. Вот так и обстоит дело.

— Неужели у нее нет ни единого качества, искупающего все остальные?спросил мистер Тодхантер.

— Как вам известно, в каждом человеке есть хоть что-нибудь хорошее, но у Джин это хорошее разглядеть трудно.

— Скажите, вы согласились бы с тем, что по ее вине страдает множество людей? — продолжал допытываться мистер Тодхантер.

— Безусловно! Так и есть. С другой стороны, она делает немало хорошего. Например, добросовестно развлекает великое множество достойных людей.

— Но ведь это может делать кто угодно.

— О нет! Джин Норвуд — такая же редкость, как Этель М. Делл; в своем роде она гений.

— И все-таки, — с почти болезненным упрямством настаивал на своем мистер Тодхантер, — вы считаете, что ради всемирной гармонии было бы лучше умертвить ее?

— О, намного лучше! — без колебаний подтвердил мистер Плейделл.

Мистер Тодхантер отпил ячменного отвара.

* 2 *

"Так или иначе, я не собираюсь убивать ее, — решил мистер Тодхантер, протянув костлявую руку к лампе на тумбочке у кровати и нажав выключатель. С этим абсурдом покончено несколько недель назад, и я безмерно рад этому". Приняв такое решение, мистер Тодхантер мирно уснул.

Часть II. Сентиментальный роман

Убийство в старом амбаре

Глава 7

Мистера Тодхантера позабавили размышления о том, как легко его обольстили. Теперь, когда у него открылись глаза, он понял, как это было проделано. Кроме того, он не без стыда увидел, как просто и быстро он попался в ловушку в блаженном неведении кролика, скачущего прямиком в силки. У него на глазах растянули сеть, а он прямо-таки бросился занимать место в самой ее середине. Если бы не счастливая случайность, не угрызения совести и не укол щепетильности, он не вернулся бы к лифту… Мистер Тодхантер злился на самого себя, но еще больше — на мисс Джин Норвуд. Но разумеется, делать тут было нечего. Вероятно, он ничего и не предпринял бы, если бы не разговор по телефону, состоявшийся вскоре после его ленча с мисс Норвуд. Звонила младшая дочь Фарроуэя, Фелисити.

— Мистер Тодхантер, — явно взволнованным тоном заговорила она, — не могли бы вы приехать ко мне сегодня вечером? Мама в Лондоне, и… о, по телефону этого не объяснишь, но я совсем изнервничалась. Мне нечем оправдаться за то, что я побеспокоила вас, поэтому признаюсь честно: мне просто не с кем посоветоваться. Не могли бы вы навестить меня?

— Дорогая, я обязательно приеду, — решительно пообещал мистер Тодхантер. В четверть девятого он вызвал такси и, не заботясь о расходах, велел отвезти его на Мейда-Вейл.

Фелисити Фарроуэй ждала его не одна, а с высокой, благородного вида дамой с невозмутимым взглядом и седыми волосами. Мистер Тодхантер сразу отметил, что это лицо ему знакомо. Именно такие дамы часто заседали вместе с ним в комитетах, изучали условия жизни младенцев, выдавали молоко детям из бедных семей и учреждали детские приюты, а мистер Тодхантер участвовал во всей этой деятельности по велению долга. Фелисити представила седовласую даму как свою мать, миссис Фарроуэй коротко извинилась за беспокойство и несколькими словами поблагодарила гостя за чек, благодаря которому сумела купить билет до Лондона. Смутившись, мистер Тодхантер принял предложение присесть, потирая острые колени. Ему казалось, что его опять принимают не за того, кто он на самом деле, и у него вновь начались угрызения совести.

— Мама приехала, чтобы узнать все на месте, — бесцеремонно объяснила Фелисити.

Пожилая дама кивнула.

— Да. Пока дело касалось только меня, я ни во что не вмешивалась. Я считаю, что каждый человек вправе поступать так, как он считает нужным, — при условии, что он не причиняет вреда другим людям, именно поэтому я была готова предоставить Николасу полную свободу. Но от Фелисити я узнала то, что вы сообщили ей насчет Винсента, и когда Виола подтвердила ваши слова, я поняла, что чаша моего терпения переполнена. Нельзя допустить, чтобы мисс Норвуд сломала Виоле всю жизнь.

Фелисити энергично закивала.

— Это ужасно! Ее следовало бы пристрелить. Виола такая лапочка!

Миссис Фарроуэй слабо улыбнулась, услышав страшные слова из уст дочери.

— Фелисити строит самые невероятные планы, предлагая добиться ареста этой женщины по какому-нибудь ложному обвинению, и…

— По сфабрикованному обвинению, мама. Это очень просто. Ручаюсь, в чем-нибудь она да нарушила закон. Возможно, отец продал не все твои драгоценности. Мы без труда выясним, не подарил ли он их этой женщине, а потом подадим на нее в суд за воровство. Или подбросим — кажется, это так называется — ей кольцо или еще что-нибудь, а потом под присягой подтвердим, что она его украла… Да, мы могли бы это сделать! — пылко заключила девушка.

Миссис Фарроуэй снова улыбнулась, адресуя улыбку мистеру Тодхантеру.

— Думаю, нам не следует прибегать к методам дешевых мелодрам. Мистер Тодхантер, вы друг Николаса, но поскольку в этой прискорбной ситуации вы сторонний наблюдатель, мне бы хотелось узнать вашу точку зрения, — мать и дочь с надеждой уставились на гостя.

Мистер Тодхантер заерзал. Сказать ему было нечего, все мысли куда-то улетучились.

— Не знаю, что и сказать… — беспомощно начал он. — Похоже, у вашего мужа одержимость, миссис Фарроуэй, если позволите мне быть настолько откровенным. Должен признаться, я считаю неэффективными все меры, кроме самых… радикальных.

— Я же говорила! — воскликнула Фелисити.

— Боюсь, вы правы, — спокойно согласилась миссис Фарроуэй, — но мне бы хотелось определенности: о каких мерах идет речь? С какой целью? К сожалению, я слишком плохо разбираюсь в подобных ситуациях. Несмотря на репутацию Николаса, наша жизнь всегда была мирной и небогатой событиями. Мне неудобно втягивать вас в семейный скандал, мистер Тодхантер, но больше нам решительно не к кому обратиться. И вам, вероятно, известно, — добавила она с грустной улыбкой, — что любая мать готова пожертвовать всем ради своих детей. В моем случае это совершенно справедливо.

Мистер Тодхантер принялся уверять, что и он готов пойти на жертвы и внести ценное предложение. Но в подобных делах он был еще более беспомощен, чем миссис Фарроуэй, и хотя разговор затянулся на добрых два часа, за это время было принято всего одно конкретное решение: все сошлись во мнении, что миссис Фарроуэй не следует пытаться образумить мужа самой, чтобы не пробудить в нем упрямства. Как и следовало ожидать, эту задачу возложили на мистера Тодхантера; всем троим, в том числе и Фелисити, было ясно, что в своем нынешнем состоянии она может лишь усугубить и без того сложное положение.

Поэтому мистер Тодхантер пообещал приложить все старания, чтобы выяснить, есть ли у Фарроуэя уязвимая пята, и удалился, остро ощущая, что сегодня он был менее чем бесполезен.

В ту ночь он спал скверно. По дороге домой его посетила исключительно тревожная мысль. Миссис Фарроуэй заявила, что ради защиты своих детей мать не остановится ни перед чем. Мистер Тодхантер не мог не вспомнить последний случай, когда некто был готов на все. Неужели точно так же, как юный Беннет обдумывал убийство во время своей последней беседы с мистером Тодхантером, так и за безмятежным лбом миссис Фарроуэй уже рождаются чудовищные замыслы? Мистер Тодхантер никак не мог отделаться от мысли о том, что такое возможно, и это его тревожило. Ибо что он мог предпринять?

Все обдумав и взвесив, мистер Тодхантер решил при встречах с Фарроуэем и впредь выдавать себя за богатого дилетанта; следовательно, приглашать Фарроуэя в скромный ричмондский дом было невозможно. Но мистеру Тодхантеру не хотелось заводить многообещающую беседу и в ресторане, где звон посуды и суета мешали ему сосредоточиться. Поэтому, решив зайти чуть дальше, он позвонил Фарроуэю по полученному от него номеру и, к своему удивлению, застав Фарроуэя на месте, спросил, можно ли заехать к нему утром по важному делу. Фарроуэй с неприкрытым рвением стал зазывать его к себе. Взволнованный, ибо двуличность была ему в новинку, мистер Тодхантер повесил трубку, вытер мокрый лоб и принялся придумывать убедительный предлог для визита.

По адресу, который Фарроуэй продиктовал ему по телефону, он обнаружил две скромных, очень скромных комнаты в большом мрачном доме у Бейсуотер-роуд — именно комнаты, а не квартирку, поскольку они не имели собственного входа. Слегка озадаченный, мистер Тодхантер прошел за Фарроуэем в гостиную, явно обставленную хозяином дома, а не ее нынешним обитателем. И действительно, Фарроуэй извинился за жалкую обстановку, с виноватой улыбкой прикрывая дверь:

— Угол, конечно, невзрачный, но, на мой взгляд, он довольно удобен.

— О да. Несомненно, вы настраиваетесь здесь на атмосферу романа, учтиво отозвался мистер Тодхантер.

— Пожалуй, в некотором роде… впрочем, не знаю. Да… Присаживайтесь, мистер Тодхантер. Так что у вас за дело?

На этот вопрос гость не ответил. Вместо этого он проявил бестактность и заметил:

— А я, признаться, думал, что та, другая квартира, принадлежит вам.

Фарроуэй вспыхнул.

— На самом деле да… То есть я уступил ее Джин. Ей необходимо пристанище в Уэст-Энде, где она могла бы отдыхать после утренних спектаклей и так далее. Но вы совершенно правы: эта квартира моя. Я… оставил за собой комнату, но почти не бываю там. Джин довольно вспыльчива, а актрисе ничего не стоит устроить скандал даже из-за сущего пустяка… Да, пустяка, вызывающе добавил Фарроуэй.

— Да-да, конечно, — примирительно отозвался мистер Тодхантер. Слишком многословное, чтобы не сказать лихорадочное объяснение собеседника заинтересовало его. Он задумался, сдержала ли мисс Норвуд так легко данное обещание и отказала ли незадачливому Фарроуэю в комнате. — В последнее время вы виделись с мисс Норвуд? — напрямик спросил он.

— С Джин? — Фарроуэй слегка растерялся и окинул компанию беспомощным взглядом. — О да. День или два на зад. В последнее время я слишком занят. Кажется… вы приходили к пей на ленч? Ну и как она? Здорова, весела и так далее? Знаете, Джин — хрупкое создание. Работа невероятно утомляет ее. Иногда я вообще не понимаю, как она выдерживает такую нагрузку.

Подавляя острое желание ударить его по голове чем-нибудь тупым и тяжелым, мистер Тодхантер сообщил, что во время последней встречи мисс Норвуд выглядела совершенно здоровой и бодрой, несмотря на усталость. Он приготовился выложить свою ошеломляющую новость, ибо, проведя пару часов в размышлениях, наконец понял, что именно она будет самым действенным оружием для начала атаки.

— Вчера я видел вашу жену, — как можно более небрежным тоном продолжал он. — По-видимому, у нее все в полном порядке, если так можно выразиться.

Известие произвело именно тот эффект, на который он рассчитывал. Фарроуэй побелел.

— Мою ж-жену? — запинаясь, переспросил он.

Мистер Тодхантер вдруг понял, что теперь ситуация полностью в его руках. Нервозность Фарроуэя придала ему уверенности. Без околичностей и уловок он двинулся вперед.

— Да. Именно поэтому я решил встретиться с вами, Фарроуэй. Я принес вам оливковую ветвь от вашей жены. Она хочет, чтобы вы вернулись домой вместе с ней и раз и навсегда покончили с грязными делишками. Думаю, можно с уверенностью обещать, что она не доставит вам неприятностей. Она показалась мне прекрасной женщиной, а вы обошлись с ней отвратительно.

После этой тирады воцарилось долгое молчание. Фарроуэй, который выглядел почти ошеломленным, медленно достал портсигар и прикурил сигарету, потом откинулся на спинку стула и задумался. От нечего делать мистер Тодхантер разглядывал гравюру на противоположной стене, на которой девочка гладила рог оленя, и гадал, как она называется. Наконец Фарроуэй сумрачно произнес:

— Вы, вероятно, считаете меня подлецом, Тодхантер?

— Да, — подтвердил мистер Тодхантер, который не упускал случая восстановить справедливость.

Фарроуэй кивнул.

— Ясно. Как и все остальные. И все-таки… нет, я не пытаюсь оправдаться, но чтобы осуждать другого человека, надо побывать в его положении, так сказать, прочувствовать его. Вы видите только то, что лежит на поверхности. Вам не следовало спешить с выводами.

Слегка удивившись, мистер Тодхантер призвал на помощь банальность.

— У любого вопроса есть две стороны, если вы об этом.

— В некотором смысле — да. Слушайте, сейчас я вам все объясню. Так будет даже лучше. Самоанализ — нудная работа, если нет возможности с кем-нибудь поделиться выводами. И во-вторых, если вы и вправду принесли оливковую ветвь, думаю, вы должны знать все, — он машинально дотянулся до коробки спичек, потом заметил, что его сигарета уже тлеет, и отложил коробку. — Прежде всего позвольте заверить вас, что Грейс, моя жена, прекрасная женщина. Поистине удивительная. Вряд ли она по-настоящему понимала меня, но вела себя так, словно все понимает. Грейс, — задумчиво добавил Фарроуэй, — всегда была чудесной, редкостной женщиной, — он сделал паузу. — С другой стороны, Джин — просто стерва, как вы уже наверняка поняли.

Мистер Тодхантер изумился. Фарроуэй говорил монотонным, скучным голосом, и меньше всего мистер Тодхантер ожидал услышать от него подобные слова. Фарроуэй улыбнулся.

— Да, теперь вижу, что поняли. Вам незачем говорить об этом вслух, Мне уже давно прекрасно известно, что представляет собой Джин. Влюбленность отнюдь не ослепляет, как уверяют мои коллеги-романисты. Поразительно другое: она сохраняется даже после того, как влюбленный прозревает. Тогда-то и начинается самое страшное.

Примерно год назад я приехал в Лондон по делу и совершенно случайно зашел как-то вечером к Фелисити, чтобы пригласить ее на ужин после спектакля. По чистой случайности в гримерной у Фелисити в этот момент оказалась Джин, и моя дочь познакомила нас. Забавная ирония судьбы, верно? Дочь знакомит отца с его будущей любовницей! Вас это не забавляет? О, на иронию у меня особое чутье. Жаль, что мне редко удается прибегать к ней. Широкой публике ирония не по вкусу… Итак, мы немного поболтали, потом мы с Фелисити ушли. Должен честно признаться: Джин не произвела на меня никакого впечатления. Конечно, я понял, что она очень красива, но я и прежде встречал женщин такого типа и в целом он мне не нравился. Словом, я сразу забыл о ней.

Затем через две недели я снова зашел в театр — на этот раз днем, после репетиции. Но Фелисити уже ушла, зато я встретил Джин. Она повела себя очень дружелюбно, за вела разговор о моих книгах и так далее. И это была не бессодержательная болтовня — она действительно читала их! Само собой, я был польщен. А когда она предложила мне зайти к ней в гости на Брантон-стрит (да, в то время у нее была квартира на Брантон-стрит) на коктейль, я с радостью согласился. Я и вправду был очень доволен. В гостях я пробыл час или два, мы стали друзьями. Она…

— Она предложила вам стать ее другом? — перебил мистер Тодхантер.

— Да, именно так. А что тут такого?

— Она говорила, что мечтает просто о друге, без каких-либо скучных осложнений? — с интересом уточнил мистер Тодхантер. — Не объяснила ли она, что всю жизнь искала такого друга и уже отчаялась найти?

— Так все и было. А в чем дело?

Мистер Тодхантер вдруг усмехнулся, потом вспомнил, что занят серьезным разговором, оборвал себя и извинился.

— Да так, пустяки. Прошу меня простить. Продолжайте, пожалуйста.

Помедлив в нерешительности, Фарроуэй продолжил свою сагу.

— Так все и началось — я говорю об одержимости. Чем бы я ни занимался, перед глазами у меня стояла она. Это было невероятно — я просто видел ее! Ни влечения, ни страсти я не испытывал. И никакого желания, — Фарроуэй помедлил и неторопливо потушил сигарету. — Но избавиться от воспоминаний о Джин я не мог. Они преследовали меня изо дня в день, пока я не встревожился. Проведя в тревоге целую неделю, я позвонил ей и попросил разрешения навестить ее. Затем нанес ей визит еще раз и еще. Джин не возражала. Я боялся наскучить ей, но она всегда с радостью встречала меня. После третьего визита я понял, в чем дело: эту женщину я желал, как ничто другое в жизни. Неистовое желание видеть ее переросло в желание физически обладать ею — если хотите, самое заурядное. Рискуя показаться отъявленным мерзавцем, — неторопливо продолжал Фарроуэй, — я все-таки добавлю, что Джин ничего не имела против. И уже окончательно выставив себя подлецом, скажу, что она прежде всего мимоходом расспросила меня о моем финансовом положении, а оно в то время было весьма прочным. Я ничего не мог поделать. Мне известно, какова Джип, но она не изменится, даже если я постараюсь сгладить некоторые шероховатости ее натуры. Знаете, мне даже забавно впервые рассказывать о ней сущую правду.

— Конечно, — неловко отозвался мистер Тодхантер. Каким бы преданным сторонником истины он ни был, он вдруг обнаружил, что его смущает эта истина из чужих уст.

— Так начался наш роман, — продолжал Фарроуэй, не обращая внимания на молчание и смущение гостя. — "Роман"… Отличное, многозначительное слово. Мне приятно употреблять его применительно к себе. Другого такого нет. Связь с Джин Норвуд заслуживает такого названия или другого галльского эвфемизма. А слово "связь" звучит чересчур банально. Угрызений совести я не испытывал. Я сказал себе: это наилучший способ положить всему конец. Он был не только наилучшим, но и единственным — так я себя уверял. И в то же время я понимал, что обманываю самою себя. Ибо если прежде я был прислужником желания, то теперь — рабом обладания женщиной. Да, именно обладание ею окончательно поработило меня — всемерно и безвозвратно. Вы усматриваете здесь психологическое противоречие? Поверьте, дорогой мой, в этом и состоит основа всех подлинных чувств мужчины к женщине. Инстинкт, предшествующий обладанию, — животный. Но постобладание… любовь, влюбленность, назовите это как хотите — вот что отличает нас от животных. И я завидую им. Потому что в нашем положении нет никаких преимуществ. Ни единого.

Не успел я опомниться, как Джин стала центром веси моей жизни. Это расхожее выражение, но оно подходит к случаю. Так и было. Всех прочих — моих родных, друзей — она оттеснила на периферию. Ей были нужны деньги, чтобы ее пьеса продержалась на сцене еще неделю-другую, побив все рекорды (если помните, это была пьеса "Амулет"). Я дал ей денег. Она восхищалась автомобилем в витрине. Я купил его ей. Потом она нашла ту квартиру. Я снял ее на свое имя — для Джин. Я понимал, что гибну сам и обираю свою семью. Но мне было все равно. Я не мог работать, чтобы возместить те деньги, которые тратил на нее. Но и это меня не заботило, — Фарроуэй прикурил еще одну сигарету — медленно, словно собираясь с мыслями. — Знаете такой тривиальный сюжет: девушка хочет выйти замуж за юношу. Но ее мать из лучших побуждений заявляет, что за этого юношу девушка выйдет только через ее труп. Однако девушка все-таки становится его женой и все сочувствую! — ей, хотя ее мать умирает от горя. А почему? Потому что любовь — плотская любовь — превыше всех других чувств. Это общепринятая аксиома. Но по какой-то причине она не относится к тем людям, которые влюбляются уже после женитьбы. В этом случае окружающие рассуждают иначе. Люди говорят: "О нет, ему следовало задушить в себе этот порыв". Они рассудили бы иначе, если бы сами прошли через такое. А если человек просто не в состоянии вытерпеть? Но это обстоятельство никто не принимает во внимание. А если бы люди сами пережили подобное, они поняли бы, что любовь — или похоть, страсть, одержимость, влюбленность, назовите это как угодно, — просто невозможно задушить, как только она вспыхнула. Роковые женщины или мужчины и в самом деле существуют. Если вам посчастливилось никогда не встретиться с таковыми, ваша жизнь пройдет мирно, достойно, безмятежно. В противном случае она разобьется вдребезги. По вашей вине.

Фарроуэй излагал эти суждения все тем же бесстрастным, монотонным голосом, мистер Тодхантер только кивал. Поскольку он ни разу в жизни не встречал роковой женщины, он мог лишь вежливо посочувствовать мужчине, который изливал перед ним душу.

— Прежде всего, — тем же заунывным топом продолжал Фарроуэй, — мне приходилось бороться с собой. Всем известно, как это бывает. Я называл себя тряпкой. Твердил, что это просто нелепо — почему такое случилось именно со мной? Винил себя за то, что оказался слабее всех других мужчин, которых я когда-то презирал за страстную влюбленность. А потом я понял, что сами понятия силы и слабости ко мне неприменимы: они не имели никакого отношения к состоянию, в котором я находился. С чем бы это сравнить?… Предположим, во время купания вы решили просидеть под водой десять минут. Разве вы тряпка, если вынырнули в первую же минуту потому, что вам не хватало кислорода? Нет. Вы ничего не могли поделать. Понятия силы и слабости в данном случае неприменимы. Так было и со мной. Конечно я прекрасно понимал, что все это означает для моей семьи. Я не злой человек, я сочувствовал родным. Но что я мог поделать? Расстаться с Джин было невозможно — так же невозможно, как даже самому лучшему пловцу пробыть под водой более нескольких минут. Разумеется, я превратил жизнь своих близких в ад. Я знал об этом и ненавидел себя. Но и мне жилось нелегко. Отчасти причиной тому было сочувствие к ним, отчасти — ревность. Я не ревнив по натуре, я никогда никого не ревновал, но с Джин превратился в Отелло. Я понимал, что это глупо, нелепо, но опять-таки ничего не мог с собой поделать. Я панически боялся, что меня лишат того самого кислорода, которым я дышу. А с Джип поводов для ревности у меня было немало. Если она и была верна мне, то недолго. Она тоже ничего не могла поделать, бедняжка. Ее влекло к мужчинам но не ради их самих, а для того, чтобы испытать на них свою власть. А еще она жаждала денег. О, иллюзий я не питал. Она уже… как бы выразиться… делала вам соответствующие намеки?

— Да, — сказал мистер Тодхантер.

Фарроуэй кивнул.

— Она знает, что я выжат до последней капли. Бедняжка Джин! Она просто безнравственна, как бы она ни обманывала себя и ни болтала высокопарный вздор о своем искусстве. О любви нет и речи. Джин никогда не любила никого, кроме самой себя. Себя она обожает. Вот ее истинная одержимость. Ей и в голову не приходит сделать хоть что-нибудь ради других людей, потому что она никого вокруг не замечает. Вы слышали о сэре Джеймсе Бохуме, психиатре? Это не только сведущий в своем деле, но и чрезвычайно умный человек. Однажды я познакомился с ним в гостях, за ужином. Потом нам довелось разговориться. Помню, как он сказал, что секс — область, наименее доступная для изучения. Постепенно мы все больше узнаем о скрытых мотивах наших поступков, но о том, что касается секса, знаем столько же, сколько в эпоху палеолита. Выбор партнеров в сексе не поддается никаким доводам рассудка и объяснениям. Почему А потерял голову из-за В? Никто не знает. Это всего лишь факт, который следует принять, не анализируя его и не подвергая критике. Любовь к С смягчила и облагородила его, любовь к В превратила его в безумца. Я поделился с собеседником своей теорией "рокового типа", и он согласился с ней. По его мнению, происходящее чем-то сродни химической реакции. Сами по себе и в сочетании со всеми другими веществами два ее ингредиента могут быть совершенно безвредными. Но стоит смешать эти два ингредиента — раздастся взрыв. С дымом и вонью, само собой. Я спросил сэра Бохума, можно ли бороться с одержимостью, и он ответил, что единственный способ избежать ее сублимация в том или ином виде, например религия, но применить этот способ умышленно нельзя — он приходит на помощь сам собой.

И теперь я понимаю, что он прав. Я мог только ждать. Может, я попаду под машину. Или Джин поймет, что с меня больше нечего взять и прогонит прочь. Но до тех пор, пока она будет звать меня, я буду откликаться на зов. Сегодня утром по телефону меня так и подмывало отрезать: "Нет!" Но я не смог. Я был бессилен. Само собой, вскоре у нее появится Другой. Это я предвижу, этого боюсь. Потому что драма близится к развязке. Вот если бы Джин умерла… так было бы лучше для всех. Но на такую удачу нечего и надеяться. Джин не настолько великодушна.

Разумеется, меня не раз посещали мысли об убийстве… Не зачем так удивляться, Тодхантер, — с безрадостным смешком продолжал Фарроуэй. По-моему, каждый обезумевший от любви мужчина иной раз подумывает, не убить ли ему свою возлюбленную. Как правило, из-за пустяка. Но в случае Джин это был бы не пустяк. Если есть на свете женщина, заслуживающая насильственной смерти, так это она. Заметьте, она не зла — то есть она не стремится постоянно мучать окружающих. Но она хуже любой злодейки, потому что даже не замечает, что вокруг нее живут люди. Такие женщины — да и мужчины — несут ответственность за девять десятых всех человеческих страданий. Истинное зло — большая редкость. Я склонен считать его патологическим феноменом. Равнодушие — вот что страшно…

Мистер Тодхантер ждал продолжения, но Фарроуэй, по-видимому, закончил.

— Прошу меня простить, — наконец заговорил мистер Тодхантер, — но вы обмолвились о разговоре по телефону сегодня утром. Если я правильно понял, мисс Норвуд позвонила вам и пригласила в гости?

Фарроуэй тупо уставился на него.

— Да, а почему вас это заинтересовало? Она всегда так делает, если мы не видимся несколько дней. Хочет убедиться, что я забыл ее, разлюбил и так далее. Видите ли, пса надо держать на привязи.

— Понимаю, — отозвался мистер Тодхантер. Он не стал сообщать, что мисс Норвуд явно вознамерилась держать старого пса на привязи, пока на наденет ошейник на нового — несмотря на все обещания поскорее избавиться от прежнего. Он озадаченно потер лысую макушку. Сегодня он впервые столкнулся с пораженческой позицией в чистом виде. И тем не менее она была подлинной. Мистер Тодхантер из осторожности не стал рассуждать о том, можно ли успешно бороться со страстью, хотя и полагал, что это вполне вероятно. Но Фарроуэй явно капитулировал, он даже не пытался бороться — разве что физически, после появления Другого. А на что он был способен в нынешнем состоянии, не смог бы предугадать никто.

В скверном расположении духа мистер Тодхантер отправился к себе в Ричмонд.

Он думал, что все эти глупости для него давно позади; сама идея ему изначально не нравилась, а теперь она прямо-таки внушала ему отвращение и ужас. Но угрызения совести были слишком сильны; ему показали способ принести перед смертью хоть какую-нибудь пользу миру и не дали никакой возможности увильнуть. Бранясь и божась, совершенно несчастный мистер Тодхантер столкнулся лицом к лицу с необходимостью как можно скорее убить мисс Норвуд.

Глава 8

* 1 *

Несмотря на то что мистер Тодхантер чувствовал себя обязанным совершить убийство, афишировать этот факт он вовсе не собирался. Вспомнив о родных, он подумал о том, с каким прискорбием все они узнают, что в их семье есть убийца. Ничуть не стыдясь своих намерений, мистер Тодхантер все-таки считал своим долгом ради близких совершить задуманное как можно более тайно.

В некотором недоумении мистер Тодхантер потратил небольшую сумму на дешевые издания детективных романов, пытаясь выяснить, как принято совершать подобные поступки и какой из методов считается наилучшим. Из романов он узнал, что если убийцу не застали на месте преступления и он не оставил ни компрометирующих улик, ни отпечатков пальцев, к тому же не имел мотива, то можно с абсолютной уверенностью утверждать: в романс его поймают, а в реальной жизни — вряд ли. Не удовлетворившись этим выводом, мистер Тодхантер потратился на ряд трудов по популярной криминологии и, подавив отвращение к полуграмотному стилю изложения, прилежно изучил их. Из этих трудов он узнал, что наиболее успешно (то есть попавшись в самом конце, но имея на своем счету два-три убийства) практиковали искусство убивать те, кто освоил методику избавляться от трупа, предпочтительно сжигать его. Но мистер Тодхантер ничего подобного не планировал. Он рассчитывал убить жертву как можно более милосердным способом, а потом поскорее покинуть место преступления. Само собой, производить какие-либо манипуляции с трупом он не собирался. Поэтому самое пристальное внимание он уделил описаниям случаев молниеносных и бесшумных убийст, после которых преступника не удавалось обнаружить.

Постепенно, почти к сожалению и к вящему ужасу мистера Тодхантера, в голове у него начал складываться приблизительный план. Прежде всего ему понадобилось ознакомиться не только с ричмондским домом мисс Норвуд, но и с ее привычками, и все это — не возбуждая подозрения и никому не давая оснований запомнить его расспросы. Добросовестно изучив этот вопрос, мистер Тодхантер понял, что самой лучшей осведомительницей будет мисс Норвуд. С другой стороны, он решительно не желал иметь с мисс Норвуд ничего общего, чтобы сохранить статус ее знакомого, но не друга. Наиболее удачным ему показался план, при котором мисс Норвуд следовало выманить куда-нибудь в безлюдную местность, во время прогулки подробно расспросить ее и расстаться, по дороге никому не попавшись на глаза.

Чувствуя себя злодеем из сентиментальной мелодрамы, мистер Тодхантер усердно бродил вокруг квартиры мисс Норвуд примерно в то время, когда она должна была собираться в театр на вечерний спектакль. В первые два дня он ее вообще не видел. На третий мисс Норвуд вышла из дома вместе с Фарроуэем и сразу села с ним в такси, а мистер Тодхантер поспешно отвернулся — но не настолько поспешно, чтобы не заметить, что на лице Фарроуэя играет глупая самодовольная улыбка и что выглядит он как угодно, только не как подобает мужчине, которому приказали уйти и больше не возвращаться. На четвертый день упорство мистера Тодхантера было вознаграждено: мисс Норвуд вышла из дома одна и огляделась по сторонам в поисках такси. Рискуя своей аневризмой, мистер Тодхантер заспешил к ней.

Его приветствовали сияющей улыбкой и охотно протянутой рукой.

— Мистер Тодхантер! А я уже думала, вы меня совсем забыли. Это некрасиво, очень некрасиво с вашей стороны! Почему вы не позвонили мне по поводу обещанной ложи? — не отпуская руку собеседника, мисс Норвуд с легким упреком пожала ее.

Не привыкший к такой игривости мистер Тодхантер попытался высвободить руку, но безуспешно.

— А я думал, вы сами позвоните мне… — промямлил он.

— Боже мой! Думаете, у меня нет других дел, кроме как целыми днями докучать вам по телефону? Если бы вы только знали, как я занята! День-деньской, изо дня в день. Как и вы, видные финансисты — не так ли?

— Что простите? — растерялся видный финансист.

— Каждый из вас считает, что только он занят делом. И все-таки, продолжала мисс Норвуд, — раз уж вы наконец-то соизволили навестить меня, придется вас простить. К сожалению, сейчас мне пора в театр. И боюсь, после спектакля я никак не смогу поужинать с вами.

Мужественным усилием мистер Тодхантер выдернул из ее цепких пальцев руку. Беспокойство о том, что из-за этого промедления кто-нибудь может увидеть его на крыльце мисс Норвуд, заставило его слегка пригнуть голову.

— Я ужинаю дома, — выпалил он. — Просто проходил мимо.

На мгновение мисс Норвуд пришла в замешательство, а потом взорвалась хохотом, который мог бы показаться несколько принужденным.

— О, какой вы оригинал! Именно это мне в вас и нравится. Вы не такой как все. Знаете, большинство мужчин принялись бы уверять, что шли нанести мне визит.

— Правда? — тупо переспросил мистер Тодхантер. — Зачем?

Мисс Норвуд слегка прищурила огромные глаза.

— Затем, что… о, если вы не понимаете — неважно. Ну, в таком случае не буду вас задерживать, мистер Тодхантер. Впрочем, если вы не слишком спешите, не могли бы вы уделить несколько секунд и найти для меня такси?

— Я совсем не спешу, — опомнившись, галантно ответил мистер Тодхантер. И сочту за честь, если мне будет позволено проводить вас до театра.

— Боюсь, вам это будет скучно, — холодно заявила дама.

Мистер Тодхантер, подавив острое желание встряхнуть ее за плечи, изобразил лицемерную улыбку.

— А я думал, мы друзья, Джин.

Мисс Норвуд мгновенно растаяла.

— Вы по-прежнему хотите быть моим другом? А я уж было думала… Знаете, мистер Тодхантер, вы для меня загадка.

— Правда? — нервничая, мистер Тодхантер отступил к краю тротуара. Мисс Норвуд пришлось последовать за ним. — Как это?

— Никак не могу раскусить вас. В тот день, после ленча, мне казалось, что мы прекрасно понимаем друг друга. А сегодня… вы совсем другой.

— Вот как? — мистер Тодхантер зашагал прочь от дома мисс Норвуд, ускоряя шаг. — Я не чувствую себя другим. Я по-прежнему восхищаюсь вами.

Мисс Норвуд вновь рассмеялась, заставив мистера Тодхантера испуганно оглядеться и проверить, не привлек ли ее смех нежелательное внимание прохожих.

— Нет-нет! — со смехом возразила мисс Норвуд. — Даже не пытайтесь делать комплименты! Это не в вашем стиле. Ваш стиль — прямая, грубоватая откровенность. Вот что сбивает с ног нас, бедных слабых женщин.

— Неужели? — мистер Тодхантер снял свою кошмарную шляпу и неловко вытер лысину платком. — Этого я не знал… Кажется, у вас есть дом в Ричмонде?

— Да, — слегка удивилась мисс Норвуд. — А почему вы спрашиваете?

— Я тоже живу в Ричмонде. Вот я и подумал, — в отчаянии продолжал мистер Тодхантер, — раз мы живем по соседству, мы могли бы когда-нибудь встретиться.

— О, с удовольствием! Почему бы вам не зайти ко мне на ленч в воскресенье? Или на ужин?

— В воскресенье? — такие планы совсем не устраивали мистера Тодхантера, и он принялся наспех подыскивать предлог для отказа. — Боюсь, в воскресенье я не смогу, но… кстати, а где именно находится ваш дом?

— У самой реки. Там очень мило. Вдоль берега разбит сад. Гуляющие высаживаются из лодок и устраивают пикники у меня на газоне. Все твердят, что мне пора обнести сад забором, но я считаю, что надо проявить великодушие, правда? Если людям доставляет удовольствие отдыхать у меня на газоне, думаю, что должна разрешить им — пока они не наносят дому и саду ущерба. Должна предупредить вас: я коммунистка. Вы шокированы?

— Отнюдь. Я сам отчасти разделяю взгляды коммунистов, — ответил мистер Тодхантер, совсем растерявшись. Сказать по правде, мистер Тодхантер не привык сопровождать прелестных и роскошно одетых дам по улицам Уэст-Энда, его нервировали взгляды, которые каждый одинокий пешеход бросал на его спутницу. Мистеру Тодхантеру казалось, что все сразу узнают ее и что контраст между ее изысканностью и его неотесанностью так бросается в глаза, что надолго остается в памяти каждого прохожего, а значит, он сможет потом дать показания в суде. Однако из детективных романов он узнал, что отследить поездки в такси так же просто, как различить следы на снегу. Он попытался сосредоточиться на своих планах. — Значит, ваш дом стоит у реки? А мой нет. Но я часто бываю у реки. Наверное, я прохожу и мимо вашего дома. Где именно он расположен?

Мисс Норвуд подробно описала местоположение дома, и мистер Тодхантер, который и вправду хорошо знал берега реки, без труда вспомнил его. Так он и сказал.

— Вы часто катаетесь в лодке? — спросила мисс Норвуд. — Почему бы вам когда-нибудь не захватить и меня? Обожаю кататься в лодке!

— Это было бы чудесно, — с расстановкой ответил мистер Тодхантер, которого только что осенило. — Значит, если когда-нибудь вечером я увижу вас в саду?…

— По вечерам я в театре.

— Ах да, конечно. А в воскресенье?

— По воскресеньям везде столько народу… — вздохнула мисс Норвуд. Она взглянула на своего спутника, и его омрачившееся лицо вдруг подсказало ей решение. Ее новый знакомый производил впечатление пылкой натуры. Жаль, что мисс Норвуд не умела читать мысли по глазам и менять планы по прихоти новых поклонников. — Но по чистой случайности следующее воскресенье у меня свободно. А когда я остаюсь одна, я провожу вечера в моем любимом уголке, который я устроила специально для этого. Там растет несколько розовых кустов и ароматные цветы, он виден только с реки, там стоит старый амбар, который я перестроила, превратив в беседку. Там чудесно. Поэтому, — многозначительно продолжала мисс Норвуд, — если в следующее воскресенье вечером вы случайно будете свободны, вдруг захотите покататься на лодке и заглянуть ко мне, чтобы поболтать под луной, — в таком случае вам достаточно только пристать к берегу у моего сада, пройти по лужайке, повернуть налево и дойти до угла сада, вот и все.

— Очень надеюсь, что я смогу побывать там, — произнес мистер Тодхантер, маскируя ликование излишней серьезностью.

Судя по виду, мисс Норвуд предпочла бы более определенный ответ: на мгновение под маской проглянуло ее настоящее лицо, жесткое и расчетливое. Выражение лица тут же изменилось, но мистер Тодхантер, который по случайности повернулся как раз в эту секунду, успел его заметить.

— Это было бы очень мило, — задумчиво произнесла мисс Норвуд, наконец-то побыть одной, только с другом — настоящим другом… поговорить… открыть душу…

— Да, — согласился мистер Тодхантер, втайне считая, что мисс Норвуд переигрывает. Они уже приближались к театру, мистера Тодхантера по-прежнему тревожили частые восхищенные взгляды и даже приветствия прохожих, обращенные к его спутнице. Прогулка стала чем-то напоминать триумфальное шествие, и если мисс Норвуд явно привыкла к подобным событиям, то мистер Тодхантер нет. На все взгляды она отвечала очаровательными кивками, в правильных пропорциях смешивая дружелюбие и снисходительность, а отвечая на приветствия, присовокупляла к кивкам изысканные улыбки. Мистер Тодхантер поддался панике.

— Прошу меня простить, — неожиданно выпалил он. — Совсем забыл о… назначенной встрече. Чрезвычайно важное дело… на миллионы… то есть на тысячи. Примите мои извинения. Значит, в следующее воскресенье?… Всего хорошего, — и, круто развернувшись на каблуках, он покинул изумленную даму посреди Лондона, на тротуаре.

Удаляясь нетвердой походкой, мистер Тодхантер вдруг заметил, что сама атмосфера вокруг изменилась. Только через несколько минут он понял, что уже не плывет в облаке аромата духов, которыми щедро пользовалась мисс Норвуд. "Фу! — с отвращением подумал мистер Тодхантер. — Ну и несет от нее!"

* 2 *

У мистера Тодхантера не было привычки предаваться самоанализу, но в последующие несколько дней он пристально изучал свои чувства — во-первых, к мисс Норвуд, во-вторых, к мысли о ее убийстве. К собственному удивлению, он обнаружил, что сама мысль не вызывает у него внутреннего протеста. Оказалось, что его цель — цивилизованное, продуманное убийство. Рассуждая таким образом, он понял, что избавление мира от мисс Норвуд, причиняющей столько страданий множеству живущих в этом мире людей, будет поступком, который в философском смысле не вызовет ничего, кроме одобрения. Разумеется, это избавление должно быть безболезненным. Принципы строго запрещали мистеру Тодхантеру причинять боль любому живому существу, даже такому, как мисс Норвуд. Но смерть — это не боль. Мистер Тодхантер не имел никаких представлений о загробной жизни и тешил себя надеждой, что таковая существует и что она не так печальна, как жизнь тех, кто слаб здоровьем; следовательно, он не знал, куда готов отправить мисс Норвуд — в юдоль, где ей придется искупать многочисленные грехи, или в пустоту. В сущности, ему было все равно.

Дальнейшие размышления привели его к еще одному выводу: каким бы достойным восхищения ни был теоретически такой поступок, как убийство мисс Норвуд, он ни за что не решился бы совершить его сам — если бы не понимал, что бездействие в данном случае не только неправомерно, но и опасно. Мистер Тодхантер отчаянно роптал на судьбу, по милости которой оказался в известных обстоятельствах и теперь ничего не мог изменить. Дело в том, что он отчетливо сознавал: если он не вмешается и не убьет мисс Норвуд в ближайшем времени, это сделают либо Фарроуэй, либо его жена, и если миссис Фарроуэй произвела на него впечатление здравомыслящей особы, то в здравом рассудке Фарроуэя мистер Тодхантер сомневался — следовательно, Фарроуэй вполне мог совершить ложный шаг и обречь на новые страдания всю семью. "Черт бы побрал этого болвана!" — с горечью восклицал мистер Тодхантер про себя, и не раз, не два, а постоянно, ибо хотя у него не находилось ни нравственных, ни этических возражений против убийства мисс Норвуд, его вовсе не устраивала необходимость убивать ее самому. Тем не менее, подталкиваемый двумя фуриями, долгом и угрызениями совести, он доставал новый револьвер из устроенного для него тряпичного гнезда и старательно смазывал его, преодолевая отвращение. Мистер Тодхантер не знал, зачем он это делает, но чувствовал, что поступает правильно.

Однако он не позаботился о том, чтобы взять напрокат ялик на следующее воскресенье. Мистер Тодхантер был не настолько глуп.

А сделал он вот что: нашел улочку, которая выходила к реке всего через два участка от сада мисс Норвуд, и с бесконечной осторожностью, стараясь, чтобы его никто не заметил и оберегая свою аневризму (требовалось продержаться всего десять минут, а что потом — уже не имело значения), перебрался через ограду первого из садов. Преодолев вторую и третью ограду и пробившись через густую живую изгородь, мистер Тодхантер ровно в четверть десятого воскресным вечером оказался в саду мисс Норвуд. Его сердце дико колотилось, во рту было сухо, он проклинал предстоящее ему дело так, как не проклинал ничто и никогда в жизни.

В сущности, это еще вопрос, был ли мистер Тодхантер в здравом уме, когда крался по саду, машинально следуя указанным ему ориентирам. Позднее ему казалось, что в те минуты из его головы выветрились все мысли. Он помнил, как то и дело ощупывал револьвер в кармане, убеждаясь, что не потерял его, и отчаянно молясь, чтобы путь до старого амбара был бесконечным, а сам амбар — недостижимым. Ему запомнилось, как выглядел сад в летних сумерках, сгустившихся в тот вечер сильнее обычного, поскольку небо заволокла большая туча; он напряженно, почти с безумным видом, прислушивался через каждые несколько шагов, убеждаясь, что за ним никто не следит. Он помнил, как вошел в длинное строение без фасада, увитое розами, и сразу понял, что это и есть злополучный амбар. И наконец, ему смутно вспоминалось, как он бросил первый взгляд на мисс Норвуд, раскинувшуюся в кресле — как она и обещала, она была в беседке одна. О том, что было дальше, он предпочел бы забыть.

* 3 *

Мистер Тодхантер сунул револьвер в карман и огляделся. Слышал ли кто-нибудь выстрел? Длинный и низкий перестроенный амбар стоял на выровненной площадке на полпути от кромки воды к дому, на склоне. За ним в сумерках виднелся склон, засаженный каким-то густым и высоким цветущим кустарником. Дом отсюда не был виден. Мистер Тодхантер застыл, затаив дыхание. Вокруг было тихо. Он не услышал даже обычного шума со стороны реки. Наконец он убедился, что выстрел никого не переполошил.

Он перевел взгляд на Джин Норвуд. Она по-прежнему полулежала в изысканном плетеном кресле в амбаре, перестроенном в беседку. Ее голова была повернута вбок, руки безвольно повисли. На слишком роскошном для вечера в саду атласном белом платье быстро расплывалось огромное алое пятно. Мистер Тодхантер принудил себя шагнуть вперед и коснуться сначала ее лба, затем груди. Сомнений не осталось: Джин Норвуд мертва. Борясь с тошнотой, он уставился на алое пятно. Выстрел удался — пожалуй, ему просто повезло попасть прямо в сердце. Он задумался о пуле.

Усилием воли взяв себя в руки, он слегка приподнял безжизненное тело. Вид ужасного багрового отверстия посреди гладкой атласной спины чуть не свалил мистера Тодхантера в обморок. Но он не лишился чувств, потому что приметил тусклый блеск металла в пухлой обивке кресла. Он без труда извлек из обивки пулю и усадил труп в прежнее положение. Свинцовая пуля почти не утратила формы. Очевидно, она прошла навылет, нигде не задев кость. Мистер Тодхантер опустил ее в карман пиджака.

Минуту он стоял неподвижно, глядя на погибшую женщину. Ее левое запястье украшал браслет — дорогая вещица, инкрустированная бриллиантами и жемчугом, с вделанными в него крошечными овальными часиками. Как завороженный, мистер Тодхантер стащил его с вялой кисти и сунул в карман, где уже лежала пуля. Было бы нелепо утверждать, что он взял браслет на память, однако именно такая мысль мелькнула у него при этом почти машинальном жесте. Мистер Тодхантер помедлил в нерешительности. Его разум вновь заработал, он понял, что предстоит много дел: принять меры предосторожности, замести следы, уничтожить улики.

Стоя возле трупа, он огляделся. На столе рядом был приготовлен графин бренди и два бокала. Если когда-нибудь убежденному трезвеннику мистеру Тодхантеру и хотелось выпить, так именно в тот момент, но он не осмелился. Рухнуть мертвецки пьяным здесь, рядом с мисс Норвуд, было бы недопустимо. Родные не пережили бы такого скандала и позора. Взяв один из бокалов, мистер Тодхантер тщательно протер его носовым платком. С мрачным юмором он вспомнил, что в детективных романах персонажи неизменно стирают с бокалов отпечатки пальцев. При этом задача полицейских осложняется.

Он поставил бокал на месте, держа его платком, и уже собирался взять второй, когда какой-то странный шум заставил его вздрогнуть и чуть не вызвал разрыв аневризмы. Этот вскрик пролетающей совы прозвучал для мистера Тодхантера подобно вою полицейской сирены.

— Мои нервы этого не выдержат, — пробормотал он и с колотящимся сердцем покинул беседку.

Он понимал, что ему давно следовало убраться с места преступления, однако все медлил в осыпанном росой саду, оглядывался, словно ожидая увидеть за спиной имя убийцы мисс Норвуд, написанное светящимися кровавыми буквами. На улочке за садами он повернул направо и спустился к реке. Там он забросил пулю подальше от берега. Из детективных романов он уяснил, что в руках экспертов по баллистике пуля может стать решающей уликой.

Глава 9

* 1 *

В ту ночь мистеру Тодхантеру не спалось. Перед его глазами то и дело появлялись две повисшие руки и алое пятно на обтянутой белым атласом груди так неотступно мисс Норвуд при жизни преследовала Фарроуэя. Кроме того, мистеру Тодхантеру не давали покоя мысли о том, что он чего-то не предусмотрел. Например, оставил при себе револьвер…

По поводу револьвера мистер Тодхантер на следующий день с самого утра нанес визит Фарроуэю. Он намеревался выяснить, есть ли у Фарроуэя свой револьвер, и если есть, то подменить его. Мистер Тодхантер не считал, что таким образом подвергает серьезному риску самого Фарроуэя: на такой случай всегда есть алиби, найдется алиби и у Фарроуэя. А если нет, мистер Тодхантер был готов обеспечить его.

Фарроуэй пребывал в состоянии крайнего смятения. К нему уже являлась полиция, хотя еще не пробило и десяти часов, и этот визит выбил его из колеи, а в довершение ему пришлось давать письменные показания. Он рыдал, не стесняясь, так что мистеру Тодхантеру, воспитанному в строгих правилах, стало стыдно за него. Однако настойчивые вопросы позволили выяснить, что у Фарроуэя нет своего револьвера, зато есть железное алиби: весь вчерашний вечер он провел в местном пабе, во хмелю слезливо разглагольствуя о примитивных вкусах читающей публики. Это любопытное заявление оставило мистера Тодхантера равнодушным, и он собрался уходить.

— Кто это мог сделать, Тодхантер? — плачущим голосом спросил Фарроуэй, провожая гостя. — Кто? И зачем? Это немыслимо… необъяснимо… бедная Джин!

— Вы же сами несколько дней назад говорили, что готовы убить ее, строго напомнил мистер Тодхантер.

— Говорил, ну и что? Болтать языком мы все горазды, но на большее мало кто решается. Кто же мог это сделать?

С некоторым трудом мистер Тодхантер отделался от него. Если он и сожалел о скоропостижной кончине мисс Норвуд, то вид Фарроуэя и в особенности его слова ожесточили его. Должно быть, когда-то Фарроуэй был порядочным, заурядным, независимым человеком. Прискорбно, что какая-то женщина низвела его до нынешнего состояния, причем умышленно, чтобы завладеть его деньгами. Да, мисс Норвуд заслужила смерть.

Мистер Тодхантер отправился на Мейда-Вейл. Здесь он опередил полицию. Дверь ему открыла миссис Фарроуэй. Она сообщила, что Фелисити в полной прострации, лежит и не встает: утром они прочли известие в утренней газете, и Фелисити лишилась чувств. Миссис Фарроуэй объяснила, что ее дочь чрезвычайно впечатлительна. В крошечной гостиной высокая женщина и ее гость обменялись долгими, настороженными взглядами.

— Мистер Тодхантер, — продолжала миссис Фарроуэй медленно и многозначительно, — думаю, нам надо поговорить начистоту. Может быть, это наш единственный шанс. Я считаю… нет, я уверена: вы знаете, кто застрелил мисс Норвуд. И… боюсь, я тоже знаю это.

Мистер Тодхантер ощутил болезненный укол в сердце. К его отвращению, его собственный голос прозвучал, как хрип:

— И что же вы намерены предпринять?

— Ничего.

— Ничего?

— Вот именно. Мне известно только, что мы с Фелисити провели вчерашний вечер здесь и, к сожалению, — миссис Фарроуэй мрачно усмехнулась, — не спускали друг с друга глаз, пока не улеглись спать в половине двенадцатого. Вот и все, что я могу сказать.

— А больше ничего и не требуется, — с такой же многозначительностью отозвался мистер Тодхантер. — Благодарю вас. И… — он отвернулся и устремил взгляд в окно, — и кто бы ни оказался убийцей и по каким причинам, постарайтесь не судить его слишком сурово, миссис Фарроуэй.

На миг лицо миссис Фарроуэй стало удивленным, йотом она кивнула.

— Не буду. Кто я такая, чтобы судить людей? — добавила она, понизив голос.

Опасаясь, что сейчас в его присутствии разразится драматическая сцена, мистер Тодхантер резко обернулся.

— Ах, да! — переменив тон, воскликнул он. — Еще одно. У вас, случайно, нет здесь револьвера?

— Револьвера? — растерялась миссис Фарроуэй. — Да, как раз есть. Он принадлежит Винсенту. Он принес его…

— Не могли бы вы показать его мне? — перебил мистер Тодхантер. — В любую минуту сюда может нагрянуть полиция, и…

— Сейчас принесу, — пообещала миссис Фарроуэй. Она сильно побледнела, но ее голос не изменился. Отсутствовала она минуты три и вернулась с оружием. Мистер Тодхантер осторожно осмотрел его и обнаружил, что он не заряжен. Он вынул из кармана свой револьвер и сравнил их. Армейские револьверы "Фримен и Стерлинг" были совершенно одинаковыми. Мистер Тодхантер испустил вздох облегчения, миссис Фарроуэй насторожилась. — Откуда он у вас?

— Это мое оружие, — хладнокровно произнес мистер Тодхантер.

Миссис Фарроуэй отошла к окну. Атмосфера в комнате накалилась, мистеру Тодхантеру стало неуютно в ней.

— Винсент говорит, что лучшая защита — неведение, — негромко промолвила она. — Ничего не знать, ничего не видеть и не слышать, ничего не помнить.

— Винсент? — переспросил мистер Тодхантер. — А, он звонил вам!

— Нет, заходил — примерно час назад. Разве я не говорила? Он тоже был влюблен в нее, как вам известно, но теперь, слава богу, все кончено. Само собой, он чрезвычайно взволнован. Постоянно твердит, что несет ответственность за… за ее смерть.

— Ответственность? — нахмурился мистер Тодхантер.

— Полагаю, он имеет в виду моральную ответственность. Если бы он не ввязался в это дело, она осталась бы жива, и так далее.

— Значит, он не знает, кто… застрелил ее? — тревожно осведомился мистер Тодхантер.

Миссис Фарроуэй помедлила с ответом.

— Догадывается, — наконец выговорила она.

— Было бы лучше, если бы он не знал наверняка, — пробормотал мистер Тодхантер, — при таких обстоятельствах…

Миссис Фарроуэй кивнула.

— Гораздо лучше.

У мистера Тодхантера возникло ощущение, что между ними сказано слишком многое, но не вслух. Он вынул платок и вытер макушку. Положение оказалось затруднительным. Но в конце концов, решившись на убийство, не стоит надеяться, что задача будет легкой.

В мучительном молчании раздался звонок. Собеседники испуганно переглянулись, одновременно подумав о полиции. Миссис Фарроуэй поспешила к двери. Подстрекаемый инстинктом самосохранения, мистер Тодхантер засунул оба револьвера к себе в карманы, которые заметно оттопырились, и попытался придать себе невинное выражение лица. В холле послышались голоса, дверь гостиной открылась.

— Это Винсент, — объявила миссис Фарроуэй.

Винсент Палмер, рослый, самоуверенный, но чем-то встревоженный, вошел в комнату следом за ней. Его взгляд упал на съежившегося мистера Тодхантера.

— Кто этот человек? — резко выпалил Винсент.

Миссис Фарроуэй объяснила, что мистер Тодхантер — друг ее мужа.

— Если помните, мы с вами однажды встречались, — добавил мистер Тодхантер и сконфуженно умолк, сообразив, как бестактно было упомянуть о той встрече.

— Помню. Что вам здесь надо?

— Винсент, не горячитесь, — спокойно вмешалась миссис Фарроуэй. — Мистер Тодхантер пришел узнать, не нужна ли нам помощь.

— Не нужна. Мы справимся сами. Сожалею, мистер Тодхантер, но…

— Довольно, Винсент, — миссис Фарроуэй произнесла эти слова так невозмутимо и властно, что мистер Тодхантер взглянул на нее с невольным восхищением. Несомненно, она привыкла распоряжаться в неуправляемых дамских комитетах. — Лучше скажите, почему вы вернулись так быстро?

Молодой человек, подчинившийся, но не сломленный, метнул враждебный взгляд в гостя.

— Я пришел за…

— За револьвером? Он у мистера Тодхантера, — и миссис Фарроуэй поспешила предотвратить взрыв негодования, который предвещали нахмуренные брови зятя. Винсент, умоляю!… Мистер Тодхантер решил, что будет лучше…

Буря разразилась — приглушенная, но пугающая.

— Мне нет дела до того, что решил мистер Тодхантер. А мистеру Тодхантеру я бы посоветовал убраться отсюда, и поскорее. Но сначала верните мой револьвер.

— Конечно, конечно, — послушно закивал мистер Тодхантер. Он помнил, что свое оружие положил в правый карман… или в левый? Нет, в правый, а чужое в левый. Он вытащил револьвер из правого кармана, потом вспомнил, что перед обменом необходимо убедиться, что у Винсента есть надежное алиби. — Но сначала ответьте мне, — он пренебрег зловеще протянутой к нему рукой, — это очень важно. Где вы были вчера между девятью и десятью часами вечера?

— А в газетах пишут, — вмешалась миссис Фарроуэй, — что смерть наступила предположительно между без четверти девять и четвертью десятого.

— Хорошо, — принял поправку мистер Тодхантер, — с половины девятого до половины десятого?

Молодой человек так растерялся, что машинально выговорил:

— Я… я был дома.

— И можете доказать это? — допытывался мистер Тодхантер.

— Думаю, да, — кивнул его собеседник. — Жена подтвердит мои слова.

— А кроме нее?

— Больше некому. У горничной был выходной. Мы поужинали вдвоем.

— Может, после ужина вы сидели в саду, где вас могли видеть прохожие?

— Нет, мы не выходили из дома… Постойте, к чему это вы клоните? Послушать вас, так я первый окажусь под подозрением!

— Под подозрением окажутся все, — отрезал мистер Тодхантер, не церемонясь с самоуверенным болваном, тем более что его терпение иссякло. Неужели вы этого не понимаете? И ваше положение ничем не лучше других наоборот, хуже, если вспомнить ваши недавние поступки. Вряд ли я один видел вас на выставке цветов в Челси.

— На выставке… в Челси? — запинаясь, переспросил мистер Палмер.

— Именно там. И все-таки я думаю, что у вас есть алиби, потому и отдал вам револьвер. Но послушайте моего совета, юноша: не вздумайте разговаривать с полицией тем же тоном, как со мной. Ничего хорошего из этого не выйдет, подозрения против вас только усилятся. Миссис Фарроуэй, не вижу больше причин задерживаться здесь. Если я вам понадоблюсь, вы знаете, как меня найти. А этот молодой человек сказал вам сущую правду: предоставьте ему самому принимать решения и позаботьтесь только, чтобы он ничего не знал, ничего не видел и ничего не помнил.

Покончив с целью своего визита, мистер Тодхантер вручил молодому человеку не тот револьвер. Мистер Палмер без колебаний принял его, как собственный, и даже не удосужился осмотреть.

Гордясь собой, мистер Тодхантер эффектно удалился. Жаль, что миссис Фарроуэй узнала правду, это несомненно, но мистер Тодхантер был убежден, что она его не выдаст.

* 2 *

Убийство меняет умонастроение человека. Совершив преступление, он становится другим существом. Возможно, именно поэтому было разоблачено столько убийц: они не предвидели, что преобразятся. В самом направлении их мыслей и чувств произошел перелом, на некоторое время они утратили ориентацию.

Мистер Тодхантер не считал, что он совершил убийство; в глубине души он прекрасно знал, что ничего подобного не совершал. Ведь никому не приходит в голову называть убийцей королевского палача. Мистер Тодхантер на протяжении нескольких недель привыкал к самой идее убийства, перебирал в уме все подробности, и не один раз, а сотню, так что вид крови стал только еще одной деталью вдобавок к нарисованным воображением, но несмотря на это теперь, когда дело было уже сделано, тревожился сильнее, чем прежде. Уверенность, которую он продемонстрировал у миссис Фарроуэй, и душевный подъем, последовавший после обмена револьверами, быстро улетучились. Мистер Тодхантер трепетал, его беспокойство было глубоким и непрестанным. Факт смерти и вид мертвой женщины, которую он же и приговорил к смерти, выбили его мысли из привычного русла.

Однако по всем внешним приметам мистеру Тодхантеру было нечего опасаться. Полиция к нему так и не явилась. Мистер Тодхантер не мог заставить себя читать газеты, даже скупые заметки в "Тайме": все, что имело отношение к убийству, вызывало у него физическую тошноту. Тем не менее было очевидно, что полиция в растерянности — об этом ясно свидетельствовали заголовки статей, которые мистер Тодхантер все-таки просматривал. Нигде не сообщалось ни о каком аресте, самому мистеру Тодхантеру арест тем более не грозил. Постепенно он уверился, что умрет в своей постели, и довольно скоро. Напряжение и бессонница быстро изнуряли его. Через неделю после убийства мистер Тодхантер выглядел постаревшим лет на пятнадцать. И причиной тому были не угрызения совести. Совесть его была абсолютно чиста. Его состарила острая тревога. Мистеру Тодхантеру всегда было свойственно чрезмерно волноваться по пустякам, а теперь он имел полное право изводиться от беспокойства. Ежедневно оно доводило мистера Тодхантера почти до истерики. Он рвался хоть что-нибудь предпринять. Считал, что это его долг. Но что именно? Он не знал.

Некоторое время он обдумывал мысль о чистосердечном признании. Но что в этом толку? Оно никому не принесет пользы. И кроме того, мистер Тодхантер решительно не хотел в тюрьму. Прежде ему было все равно, схватят его или нет. Мысли о тюремном заключении вызывали у него сардоническую усмешку, ибо, конечно, он умрет задолго до казни. Он будет совершенно невозмутим и хладнокровен на заседании суда — уникальное зрелище. Только в интересах семьи он решил отказаться от такого развлечения. Но теперь все изменилось. Он не хотел попасть в тюрьму, не желал, чтобы его судили или вообще беспокоили. Если ему чего-нибудь и хотелось, так это сбежать. Жизнь продолжалась, и он считал, что вправе радоваться последним дням. Но пока его ничто не радовало. Он не мог читать, играть, даже Бах утратил былую прелесть. Казалось, он попал в незримые клещи, выжимающие из него жизненную силу. Подобного ощущения он не испытывал с тех пор, как провел несколько первых ужасных дней в подготовительной школе и осознал, насколько безрадостной может быть жизнь. От всего этого он стремился сбежать. С одной стороны, он чувствовал, что этого-то и не следует делать, но напряжение уже становилось невыносимым.

Однажды он вдруг отправился в кебе в Уэст-Энд и купил билет на пароход, которому предстояло обойти полмира. Круиз должен был продлиться почти четыре месяца, и мистер Тодхантер точно знал, что не доживет до возвращения на родину. Этому он только радовался. Как приятно будет умереть в роскоши и комфорте, и навсегда упокоиться в теплых водах какого-нибудь тропического моря!

Сам себе мистер Тодхантер казался быком, которого заперли в крошечном загоне, обнесенным высоким, выше его роста, глухим забором. В этом загоне он лишь уныло бродил по кругу да скорбно мычал, но вдруг перемахнул через забор и очутился на бескрайнем пастбище, где жизнь предстала ему в совсем ином свете. Другими словами, приняв решение, мистер Тодхантер опять почувствовал, что он сам себе хозяин. Со свойственной ему методичностью он начал собираться в путь. Дом в Ричмонде должен был ждать его возвращения, миссис Гринхилл оставалась в нем хозяйкой. В завещании мистер Тодхантер оставил дом двум пожилым и обедневшим кузинам, которых предусмотрительно поселил у себя, чтобы избавить их от беспокойства и лишней суеты. К своему завещанию он добавил пару пунктов. Мистер Тодхантер побывал у своего врача, который настойчиво поздравлял его с грядущим избавлением, однако назвать точную дату этого избавления не мог, поскольку аневризма с поразительной стойкостью перенесла напряжение последних недель, и в целом ее состояние за последние четыре месяца ничуть не ухудшилось.

И наконец, собрав багаж и ничего не оставляя на волю случая, мистер Тодхантер составил подробное письменное признание, поведав миру, как он убил мисс Джин Норвуд и в качестве доказательства приложив ее браслет. Браслет и револьвер были надежно заперты в ящике комода, а поверенному достался внушительный конверт с признанием, к которому прилагалась записка с просьбой после смерти мистера Тодхантера передать конверт в Скотленд-Ярд. На этом, рассудил он, дело будет закрыто. О семействе Фарроуэй он не слышал ничего с тех пор, как побывал на Мейда-Вейл, и искренне надеялся, что больше о нем никогда не услышит. Он сделал все, что мог. Теперь пусть супруги Фарроуэй и их дети сами позаботятся о своем спасении.

Первоначальное решение мистера Тодхантера заставил изменить один инцидент, достойный описания и произошедший вскоре после завершения тягостной для него недели. Однажды он случайно встретил управляющего театром, мистера Балла. Встреча состоялась на тротуаре Кокспер-стрит, возле судовладельческой конторы, куда мистер Тодхантер зашел по какому-то ничтожному делу, которое вполне мог бы уладить по телефону. Мистер Бадд, подбородок которого казался синеватым от щетины, сразу узнал давнего знакомого и приветствовал его с неожиданным воодушевлением. Час был поздний, и мистер Бадд, финансовое положение которого временно пошатнулось, надеялся получить приглашение быстро пропустить по стаканчику, но рассчитывал не успеть сделать ответное приглашение.

Мистер Тодхантер не особенно жаждал встречи с мистером Баддом или кем-либо, напоминавшим ему о мисс Норвуд, но не сумел совладать с обрушившимся на него шквалом радушия. Мистер Бадд старался изо всех сил, но удача в тот день отвернулась от него. Последние пять минут истекли, а они все стояли на тротуаре. Смирившись с неизбежностью, мистер Бадд пригласил собеседника в клуб "Зеленая комната", а мистер Тодхантер, который не сумел быстро придумать отговорку, нехотя принял приглашение. Вот на каком волоске висело все будущее Фелисити Фарроуэй!

В клубе мистер Бадд немедленно принялся излагать свою скорбную сагу (ибо, конечно, театр закрылся, а мистеру Балду предстояло лишиться работы, как только истечет срок аренды), между делом завел разговор о пьесе, которую он как раз читал и которая, по его утверждению, представляла собой "шедевр", "то, что надо" и "верняк".

— Она велела мне выкинуть ее, — жаловался мистер Бадд, — но я отказался. У меня просто не поднялась рука!

Не слишком заинтересованный мистер Тодхантер вежливо попросил объяснений. Из них он понял, что в многочисленные обязанности мистера Бадда входило чтение десятков пьес, которыми дилетанты и энтузиасты от драматургии заваливали мисс Норвуд. Все, что он находил достойным внимания, он передавал мисс Норвуд, а доля таких рукописей составляла менее одного процента.

— Гиблое дело! — с непоколебимой убежденностью заявил мистер Бадд. Девяносто девять из сотни были просто-напросто дрянными. Можно подумать, что эти олухи никогда в жизни не бывали в театре! — Но пьеса, о которой шла речь, оказалась исключением. Это был дебют неизвестного автора, но если верить мистеру Бадду, на сцене он произвел бы фурор. — И вот вам, пожалуйста! Я же объяснял вам, как устроен наш бизнес. Пьесы мистера Икс имеют успех, все режиссеры Лондона обивают его пороги, выпрашивая очередной шедевр. Мисс Игрек написала первую пьесу в жизни — и ни один лондонский режиссер не пойдет на такой риск… Но мисс Норвуд отвергла эту пьесу по другой причине. Она сказала, что пьеса недостаточно хороша, но покривила душой: ей, как и мне, было известно, что это верняк. Но нет, она отказалась ставить пьесу, потому что не могла сыграть в ней главную роль. Во-первых, это была роль юной девушки, во-вторых, чертовски сложная роль. Надо отдать Джин должное она знача пределы своих возможностей. Но почему…

Мистер Тодхантер вдруг встрепенулся, походя на крупную зловещую птицу, готовую взлететь.

— Вы говорите, это хорошая пьеса? — перебил он.

— Именно так, — отозвался несколько удивленный мистер Бадд.

— Скажите, главная роль в ней могла бы подойти Фелисити Фарроуэй?

— Кому?… О, помню, помню! Мистер Тодхантер, — с восхищением продолжал мистер Бадд, — вы попали в самую точку. Фелисити прямо создана для этой роли, в ней она затмит всех актрис Лондона. Да, только она — и больше никто. Но как вы догадались?

— Помнится, вы рассказывали, что мисс Фарроуэй — талантливая актриса.

— Верно, теперь припоминаю. Вы же друг ее отца. Бедняга, как его подкосило…

— Во сколько обойдется постановка этой пьесы, если главную роль в ней будет играть мисс Фарроуэй?

Мистер Бадд задумался.

— Тремя тысячами мы могли бы обойтись… но знаете, я бы вам не советовал. Риск чертовски велик. Неизвестная актриса, неизвестный драматург — все против вас! Конечно, если публика с самого начала будет благосклонна, у вас есть шанс, но… и потом, кому вы поручите постановку? Дейн мог бы, но… или вы сами намерены заняться ею? — оживился мистер Бадд.

— Через три дня я уезжаю за границу, — объяснил мистер Тодхантер, поэтому не смогу заняться спектаклем. Не согласились бы вы взять на себя всю ответственность — уладить дело с автором и обязательно подписать контракт в Обществе писателей, на чем я настаиваю, ангажировать мисс Фарроуэй и остальных актеров, выбрать режиссера и сделать все остальное — при условии, что перед отъездом я выпишу вам чек на три тысячи?

— Но вы же меня не знаете, — чуть не разрыдался мистер Бадд. — Ничего подобного вы не сделаете. А если я удеру с деньгами, если я… вы спятили!

— Так вы согласны? — усмехнулся мистер Тодхантер.

— Клянусь своими костями и потрохами! — выпалил мистер Бадд. — Само собой, согласен! И если вы не заработаете на этом целое состояние, то не по моей вине. Черт… Черт! Эй, еще порцию!

* 3 *

Спустя три дня мистер Тодхантер уплыл на корабле "Анчуса". Расследование убийства мисс Норвуд так и не сдвинулось с мертвой точки. Газеты открыто обвиняли полицию в беспомощности, а полиция была готова признать, что журналисты недалеки от истины. Мистеру Тодхантеру казалось, что его кошмарный сон наконец-то закончился.

Но он жестоко ошибся.

В Токио мистер Тодхантер узнал, что почти пять недель назад Винсент Палмер был арестован по обвинению в убийстве Джин Норвуд.

Часть III. Детективный роман

Чересчур идеальное убийство

Глава 10

* 1 *

Проделав путь из Японии со всей мыслимой быстротой, мистер Тодхантер вернулся в Англию в конце ноября, за неделю до начала суда над Винсентом Палмером. Об этом он узнал из английской газеты, купленной в Кале перед посадкой на пароход. Убедившись, что лишний час-другой ничего не изменят, мистер Тодхантер с вокзала Виктория направился прямиком в Ричмонд, где оставил багаж, поздоровался с кузинами и миссис Гринхилл, а потом уехал в Скотленд-Ярд.

Прибыв туда в половине пятого, мистер Тодхантер был твердо убежден, что его путешествие по миру завершится арестом и казнью. Он ощущал тревогу, но не панику. Что касается аневризмы, ее состояние было таким же, как при отплытии из Англии; разумеется, во время круиза мистер Тодхантер всячески оберегал ее, воздерживался от чрезмерных нагрузок и не прикасался к спиртному. Вояж пошел ему на пользу. Он обрел душевный покой, мисс Норвуд лишь изредка являлась к нему во сне. Известие об аресте Палмера не на шутку взволновало его, он винил себя за то, что укатил за границу, не предвидев такой промах со стороны властей, но считал, что теперь ошибка непременно будет исправлена. Если волокита в Скотленд-Ярде окажется умеренной, Палмер выйдет на свободу к ужину.

— Мне необходимо видеть офицера, которому поручено дело Норвуд, невнятно произнес мистер Тодхантер, обращаясь к рослому полицейскому у дверей Скотленд-Ярда.

— Стало быть, старшего инспектора Морсби, — дружелюбно отозвался полицейский. — Заполните этот бланк, сэр, и укажите, по какому вопросу вы хотите встретиться с ним.

Мистер Тодхантер, на которого произвело впечатление это дружелюбие, положил на стол свою бесформенную шляпу и послушно заполнил бланк. В качестве своего дела к старшему инспектору Морсби он указал "важные сведения по делу о смерти мисс Джин Норвуд".

Рослый полицейский предложил мистеру Тодхантеру сесть и удалился. Через десять минут он сообщил, что старший инспектор Морсби сможет принять его через несколько минут. Спустя полчаса на удивленный вопрос мистера Тодхантера полицейский сообщил, что старший инспектор Морсби — очень занятой человек. Через двадцать минут после этого мистера Тодхантера наконец-то провели в кабинет старшего инспектора Морсби. Из-за простого стола навстречу ему поднялся дюжий верзила с обвислыми моржовыми усами. Верзила сердечно пожал руку мистеру Тодхантеру, предложил ему сесть и спросил, чем может помочь.

— Вы расследуете дело Норвуд? — осторожно начал мистер Тодхантер. После столь долгого ожидания он опасался, что его провели не к тому офицеру.

— Я, сэр, — подтвердил старший инспектор.

Мистер Тодхантер потер макушку. Он не терпел неуместного драматизма, но способов сообщить эту новость, избегая драматизма, не видел.

— Видите ли, я только что вернулся в Англию. Несколько недель назад, в Японии, я узнал об аресте мистера Палмера. Это известие потрясло меня, промямлил мистер Тодхантер.

— Так, — терпеливо отозвался старший инспектор. — Почему же известие об аресте мистера Палмера потрясло вас?

— Потому что… в общем… видите ли… — мистер Тодхантер окончательно сконфузился и выпалил: — Потому что мисс Норвуд застрелил я.

Старший инспектор уставился на мистера Тодхантера, а тот — на старшего инспектора. К удивлению мистера Тодхантера, его собеседник не спешил выхватить наручники и защелкнуть их на протянутых с готовностью костлявых запястьях убийцы. Вместо этого инспектор произнес:

— Так-так, значит, вы застрелили мисс Норвуд, сэр? Боже мой, — он покачал головой, словно желая сказать, что мальчишки всегда одинаковы, но взрослым мужчинам полагается вести себя, как взрослым.

— Э-э… да, — озадаченно подтвердил мистер Тодхантер. Похоже, старший инспектор вовсе не был шокирован. Он даже не заволновался, хотя и узнал, что все подозрения против Винсента Палмера развеялись. Он лишь укоризненно качал головой и подкручивал кончик уса. — Я хочу сделать заявление, — добавил мистер Тодхантер.

— Конечно, сэр, — примирительно отозвался старший инспектор. — Значит, вы совершенно уверены в том, что это сделали вы?

— Разумеется, уверен, — слегка удивился мистер Тодхантер.

— Вы все обдумали? — допытывался старший инспектор.

— Я думал об этом всю дорогу из Токио в Лондон, — раздраженно пояснил мистер Тодхантер.

— Знаете, признаваться в убийстве — это серьезное дело, — добродушнейшим тоном заметил старший инспектор.

— Конечно серьезное, — подтвердил мистер Тодхантер. — Как и совершать убийство. Стало быть, арестован невиновный.

— Ну хорошо, — почти нехотя, в очередной раз изумив мистера Тодхантера, старший инспектор придвинул к себе блокнот и приготовился делать записи. Итак, что все это значит?

— А как же официальный протокол, который я смогу подписать? — вспомнил о прочитанных детективных романах мистер Тодхантер.

— Сначала расскажите все по порядку. Если понадобится, протокол мы составим потом, — объяснил старший инспектор терпеливо, словно неразумному ребенку.

Растерявшись, мистер Тодхантер начал рассказ. Следует признать, что он изъяснялся скверно, и лишь отчасти потому, что не привык к подобным объяснениям. Еще одной помехой была необходимость оберегать Фарроуэя и всю его семью от ненужных подозрений.

— Ясно, — произнес старший инспектор, когда мистер Тодхантер с трудом довел свою повесть до финала. Насколько мог судить мистер Тодхантер, старший инспектор не сделал в блокноте ни единой пометки. — Ясно. Почему же вы решили застрелить мисс Норвуд? Этого я не понял.

— Из ревности, — с горестным видом пояснил мистер Тодхантер. Даже он сам счел такой ответ неубедительным. — Мне было невыносимо… э-э… делить ее с другими.

— Само собой. Но когда же вам пришлось ее делить? Если я правильно вас понял, вы встречались с мисс Норвуд всего раза два. Было ли во время этих встреч вам оказано… хм… особое расположение? — деликатно осведомился старший инспектор.

— Нет… То есть не совсем, но…

— Но вы на это надеялись?

— Разумеется; — благодарно согласился мистер Тодхантер, — конечно надеялся.

Если втайне старший инспектор и считал, что мистер Тодхантер не похож ни на пылкого, ни на любого другого любовника, то воздержался от упоминаний об этом вслух.

— Значит, сам вопрос дележки не вставал — потому, что вам и не приходилось, так сказать, делиться?

— Полагаю, да.

— Но вы только что объяснили, что убили ее потому, что ни с кем не желали делиться. Значит, вы убили ее, продолжая питать надежды?

— Пожалуй, можно сказать и так, — с сомнением отозвался мистер Тодхантер.

— Я просто повторяю ваши слова, сэр.

— Мы поссорились, — с несчастным видом пояснил мистер Тодхантер. Знаете, как ссорятся любовники…

— А, вот оно что! Ссора вышла бурной?

— Чрезвычайно бурной.

— Вы кричали друг на друга и так далее?

— Конечно.

— В какое время произошла эта ссора, сэр?

— Кажется, без четверти девять, — осторожно произнес мистер Тодхантер.

— И в разгар ссоры вы убили ее?

— Да.

— Она не пыталась убежать в дом, спрятаться и тому подобное?

— Нет, — удивился мистер Тодхантер, — ничего такого я не помню.

— А если бы она попыталась убежать, вы бы это заметили, не так ли?

— Безусловно!

— Тогда чем вы объясните тот факт, что она разговаривала с горничной в доме в девять часов, сэр? По вашей версии, в это время она была уже мертва.

— Это не версия, — рассердился мистер Тодхантер. — Я говорю вам правду. Могу ошибиться примерно на четверть часа, но это не важно. По моему рассказу нельзя не понять, что я не лгу. Например, могу точно описать место преступления, каким я покинул его. Мисс Норвуд лежала… — и мистер Тодхантер с обилием деталей описал сцену в беседке. — На столе стояло два бокала, торжествующе добавил он. — Я стер отпечатки пальцев только с одного из них.

— А как же второй? — поинтересовался старший инспектор.

— Я потерял голову, — признался мистер Тодхантер. — Мне послышался шум, и я поспешил уйти. Но одно то, что мне известно, что один бокал был вытерт, а другой — нет, доказывает, что я был там, — к этому времени мистер Тодхантер уже сообразил, что болван инспектор скептически отнесся к его рассказу.

— Да, несомненно, — старший инспектор принялся покачивать карандаш на толстом тупом пальце, чрезвычайно раздражая этим мистера Тодхантера. — Вам случается читать газеты, мистер Тодхантер? — вдруг беспечно поинтересовался он.

— Нет. То есть да. Обычно — да, но не в данном случае.

— Почему же не в данном случае?

— Мне было неприятно, — с достоинством ответствовал мистер Тодхантер. Застрелив женщину, которую я… хм… любил, я не желал видеть, как газетчики превратят это событие в сенсацию… Но почему вы спрашиваете?вдруг встревожился мистер Тодхантер. — Неужели о двух бокалах упоминалось в газетах?

Старший инспектор кивнул.

— Именно так, сэр. Как и обо всем остальном, что я услышал от вас. Вы не сообщили мне ровным счетом ничего нового.

— Но это же сделал я! — возмутился мистер Тодхантер. — Черт возьми, я застрелил ее! И смогу доказать это. Задавайте вопросы! Расспрашивайте обо всем, чего не было в газетах!

— Хорошо, сэр, — старший инспектор подавил зевок и принялся расспрашивать мистера Тодхантера о точном взаимном расположении дома, амбара и флигеля, расположенного неподалеку от амбара.

Мистер Тодхантер не смог ответить на большинство вопросов и сказал в свое оправдание, что видел это место один раз, в сумерках. Инспектор кивнул и продолжил расспрашивать о том, что стало с револьвером.

— Он лежит в ящике… — мистера Тодхантера вдруг осенило, он хлопнул себя по лбу: — А, вот оно, доказательство! — вскричал он. — Господи, да как я мог забыть! Сейчас я докажу вам… Если вы согласитесь проехаться со мной в Ричмонд, я представлю вам неопровержимое, осязаемое доказательство тому, что я говорю правду. У меня дома хранится браслет, который я снял с руки мисс Норвуд после того, как она… умерла.

Впервые за все время разговора инспектор оживился.

— Браслет? Опишите его, сэр.

Мистер Тодхантер подчинился. Инспектор кивнул.

— Нам сообщили о пропаже браслета. Значит, в настоящее время он у вас?

— О том, что пропажа браслета была замечена, я не знал, но теперь он у меня.

Старший инспектор нажал кнопку на своем столе.

— Я отправлю с вами в Ричмонд сержанта. Если ваши слова подтвердятся, сэр, нам предстоит очень серьезный разговор.

— Я рассказал вам чистую правду, — возмутился мистер Тодхантер, — и настоятельно советую принять мои слова всерьез. Вы упрятали в тюрьму невиновного. Если его предадут суду, обвинитель потерпит фиаско.

— Может быть, может быть, — отозвался старший инспектор. — Поживем увидим, мистер Тодхантер.

Старший инспектор отдал распоряжения вошедшему сержанту, и тот повел мистера Тодхантера вниз. К его облегчению, сержант усадил его в полицейскую машину.

— Очевидно, я арестован? — осведомился мистер Тодхантер не без самодовольства, пока машина осторожно вливалась в поток транспорта на Уайтхолле.

— Я бы так не сказал, сэр, — ответил сержант, немногословный человек, похожий на служащего армии. Больше он ничего не добавил, поездка в Ричмонд прошла в полном молчании. Мистер Тодхантер ощущал странное сочетание возбуждения и тревоги, сержант сидел рядом, выражением лица напоминая плюшевого морского льва, которому неведомы эмоции.

Мистеру Тодхантеру позволили открыть дверь дома своим ключом; он повел спутника вверх по лестнице. Полицейская машина ждала снаружи — вероятно, чтобы отвезти его в тюрьму. Мистер Тодхантер мимоходом подумал о том, как он выйдет из дома — должно быть, ведомый сержантом и водителем в штатском, закованный в наручники. Неторопливо выбрав на связке ключ, мистер Тодхантер открыл ящик. Там под стопкой носовых платков обнаружился револьвер. Мистер Тодхантер вынул его и протянул сержанту. Сержант заглянул в ствол взглядом эксперта.

— Он чист, сэр.

— Правильно — я почистил его, — подтвердил мистер Тодхантер, роясь в ящике.

— Я имел в виду, из него никогда не стреляли.

Мистер Тодхантер обернулся и уставился на него.

— Никогда?… Но из него стреляли!

— Этим револьвером никогда не пользовались, сэр, — твердо повторил сержант.

— Как же так… — мистера Тодхантера опять осенило. — Боже мой! Боже мой! — Он помедлил, не зная, как быть. — Сержант, не могли бы вы ответить на один вопрос? У Винсента Палмера обнаружили револьвер?

— Да, сэр.

— Револьвер, из которого недавно стреляли? Прошу вас, ответьте! Это чрезвычайно важно.

— Магистратному суду были представлены убедительные доказательства, что из револьвера, принадлежащего мистеру Палмеру, недавно был произведен выстрел, — бесстрастно объяснил сержант.

— Это мой револьвер! — в отчаянии воскликнул мистер Тодхантер. — На следующее утро после убийства я случайно перепутал его с револьвером мистера Пал мера. Видите ли, я пытался избавиться от улик. Мне и в голову не приходило, что на него падет серьезное подозрение. Это моя вина, мое преступление! Да, я подменил револьвер.

— Вот как, сэр?

— И могу это доказать! У меня есть свидетель. При лом присутствовала миссис Фарроуэй. Это произошло в… — мистер Тодхантер осекся: угрюмый сержант уже улыбался.

— Так где браслет, сэр?

— Да, браслет. Против такой улики вам будет трудно возразить! — почти с вызовом заявил мистер Тодхантер и повернулся к ящику комода. Через две минуты все его содержимое очутилось на полу. Через три с ним смешалось содержимое всех других ящиков. Наконец мистер Тодхантер в отчаянии прекратил поиски. — Он исчез, — безнадежно объявил он. — Ничего не понимаю… Должно быть, его украли.

— Исчез? — повторил сержант. — В таком случае и мне пора. Всего хорошего, сэр.

— Он же был у меня! — пронзительно выкрикнул мистер Тодхантер. — Это абсурд. Я застрелил женщину. Вы должны арестовать меня.

— Конечно, сэр, — невозмутимо подтвердил сержант. — Но боюсь, с арестом придется подождать. На вашем месте, сэр, я бы на это не рассчитывал.

Спустя минуту мистер Тодхантер проводил горестным взглядом сержанта, который вышел из дома и уселся в машину. Сержант выразительно покрутил указательным пальцем у виска и ткнул большим в сторону дома. Мнение сержанта было более чем очевидным.

Через десять минут после этого фиаско мистер Тодхантер уже звонил своему поверенному.

— Документ, который вы мне оставили? — переспросил последний, слегка удивленный необычно кратким приветствием мистера Тодхантера, но сухой и деловитый, как обычно. — Да, помню. Он у меня, да… Что, говорите, я должен сделать?

— Сейчас же отвезти его в Скотленд-Ярд, — отчетливо повторил мистер Тодхантер. — Понимаете? Сию минуту! Попросите отвести вас к кому-нибудь из старших чинов. Объясните, как и когда к вам попал этот документ-. Если понадобится, возьмите клерка в качестве свидетеля. Позаботьтесь о том, чтобы документ прочитали в вашем присутствии. Если понадобится, сами прочтите его вслух. А затем будьте добры приехать ко мне.

— Что все это значит, мистер Тодхантер?

— Не важно, — отрезал мистер Тодхантер. — Распоряжения вы получили. Это чрезвычайно срочное и важное дело — вот и все, что я могу вам сказать. Вы поможете мне?

— Хорошо. — хладнокровно отозвался поверенный. — Видимо, вы знаете, что делаете. Я приеду в Ричмонд, как только смогу. До встречи.

— До встречи.

Мистер Тодхантер с облегчением повесил трубку. Бенсон — славный малый, на него можно положиться. Если кто и способен вбить хоть толику смысла в головы полицейских, так только Бенсон. Мистер Тодхантер сел и стал ждать приезда поверенного. Почти через три часа прибыл Бенсон, безукоризненно аккуратный в корректном черном сюртуке и полосатых брюках. Мистер Бенсон, старший партнер фирмы "Бенсон, Уиттейкер, Даблбед и Бенсон", был идеальным образцом семейного поверенного.

— Ну, что? — нетерпеливо спросил мистер Тодхантер.

Пользуясь привилегией семейного поверенного, мистер Бенсон начал излагать свое мнение. Он осмотрел клиента сначала сверху донизу, потом снизу доверху и наконец произнес:

— Вы сошли с ума, Тодхантер.

— Да нет же! — воскликнул мистер Тодхантер. — Я убил женщину.

Мистер Бенсон покачал головой и уселся без приглашения.

— Пожалуй, лучше будет поговорить обо всем по порядку, — заявил он, внушительным жестом кладя ногу на ногу.

— Несомненно, — живо поддержал его Тодхантер. — Итак, с кем вы встречались?

— Со старшим констеблем Бакли, с которым я немного знаком. Теперь я сожалею об этом. Смею вас заверить: если бы я знал, что содержится в вашем драгоценном документе, я ни за что не согласился бы взять его на хранение.

— Вот как? — язвительно переспросил мистер Тодхантер. — Значит, вы не придаете никакого значения справедливости?

— Напротив, придаю, и, очень большое, дружище. Именно поэтому я прошу вас не делать глупостей. Насколько я понимаю, сегодня днем вы сами побывали в Скотленд-Ярде и потребовали арестовать вас. Очень жаль, что вы не посоветовались со мной.

Усилием воли мистер Тодхантер взял себя в руки.

— Вы показали констеблю мой документ?

— Разумеется. Я поступил в соответствии с вашими распоряжениями.

— И что же он сказал?

— Засмеялся. О вашем визите он уже слышал.

— И документ его не убедил?

— Ни в коей мере.

— А вас?

— Дорогой мой Тодхантер, напрасно вы так легко поверили мне.

— Что вы хотите этим сказать?

Мистер Бенсон самодовольно усмехнулся.

— Вы должны помнить, что перед вашим отправлением в круиз я составил для вас новое завещание. Мне известно, как серьезно вы относитесь к своим обязанностям перед родными, я помню, что вы предвидите скорую смерть, что по натуре вы донкихот, и…

— Никакой я не донкихот, — громко и неучтиво перебил мистер Тодхантер. Мистер Бенсон пожал плечами. — Послушайте, — раздраженно продолжал мистер Тодхантер, — неужели и вы считаете, что я все выдумал?

— Я абсолютно уверен в этом, — с легкой улыбкой ответил поверенный. — Что касается документа, он бесполезен. Я внимательно прочел его. Он не содержит никакой информации, которую вы могли бы узнать не из газет, в нем нет никаких улик. Вы утверждаете, что сняли с убитой женщины браслет, но не смогли найти его.

— К черту браслет! Значит, получается… Бенсон, что бы вы ни думали, я говорю правду. Я не могу доказать это, но я на самом деле убил ее.

Мистер Бенсон медленно покачал головой.

— К сожалению, Тодхантер…

— Вы мне не верите?

— Я слишком хорошо знаю вас. Я не поверил бы вам, даже если бы вы предоставили неопровержимые доказательства. Вы просто не в состоянии убить человека, а тем более женщину. Поэтому…

— Ладно, я докажу вам, — яростно выпалил мистер Тодхантер. — А если не сумею, беднягу Палмера будут судить за преступление, которого он не совершал. Я должен убедить полицию, а вы — помочь мне.

Мистер Бенсон снова покачал головой.

— Увы, здесь я вам не помощник.

— Что вы имеете в виду?

— То, что вы слышали. Я не стану помогать вам. Если вы не откажетесь от своей безумной идеи, вам придется обратиться к другому юристу.

— Ну что ж, — с достоинством отозвался мистер Тодхантер, — значит, нам с вами больше не о чем говорить, — он поднялся.

Мистер Бенсон тоже встал. У двери он помедлил.

— Мне очень жаль, Тодхантер…

— Надеюсь, еще сильнее вы пожалеете, когда повесят невиновного, — жестко заявил мистер Тодхантер.

* 2 *

Мистер Тодхантер сидел в одиночестве в библиотеке. Две пожилые кузины уже улеглись спать, качая завитыми головами и твердя, что вояж не принес дорогому Лоуренсу никакой пользы — слишком уж он задумчив и встревожен. Мистер Тодхантер наконец-то остался один. Его голова напоминала древнее, покрывшееся пятнами страусиное яйцо; вытянув шею, он принялся обдумывать свое положение.

Его и вправду не покидала тревога. Конечно он знал, в чем причина: из детективных романов он вычитал, что после любого громкого преступления полицейским начинают досаждать неуравновешенные личности, пытающиеся сделать чистосердечное признание. Его просто приняли за одного из таких безумцев, сознавать это было слишком унизительно. Но с точки зрения Палмера происходящее было трагедией: он невиновен, его не в чем обвинить. И все-таки… полиция должна была найти хоть какие-то улики, чтобы арестовать его. Что бы это могло быть?

Мысли мистера Тодхантера перешли от фантастического обвинения против молодого Палмера к собственному делу и к крайне неудачному признанию в убийстве. Может, он сделал ошибку, назвав мотивом преступления ревность? Но что еще ему оставалось? Может, не стоило так старательно умалчивать о Фарроуэе, тем более что его причастность к делу наверняка известна полиции. Но назвать истинный мотив было немыслимо. Прочитав всю доступную ему литературу по криминологии, мистер Тодхантер знал, что полицейские начисто лишены воображения. Поэтому он давным-давно решил, что говорить им правду о своих мотивах бесполезно. Его все равно не поймут. Никто не поверит, что кто-то способен совершить абсолютно бескорыстное убийство ради почти незнакомого человека и его семьи. Никуда отсюда не деться: как ни крути, объяснение звучит фантастически. Но если разобраться, ничего странного в нем нет. А ревность… Мистер Тодхантер был вынужден признать, что скверно сыграл свою роль. Он вовсе не походил на пылкого и ревнивого любовника, он даже не знал, какие чувства испытывают ревнивцы. Ревность казалась ему абсурдом. Да, выбор сделан неудачно. Но теперь уже ничего не изменишь.

Внезапно мистер Тодхантер ощутил спазм тревоги. А если аневризма лопнет прежде, чем он успеет убедить полицию в невиновности Палмера? Если Палмера все-таки признают виновным… и, самое страшное, повесят — за преступление, которого он и не думал совершать! Гипотеза выглядела ужасающе. Мистер Тодхантер решил любой ценой дожить до момента установления истины. А для этого требовалось перестать беспокоиться. Но как, черт возьми?

Вдохновение посетило его неожиданно. Поделиться бедой — значит, разделить ее. Поскольку Бенсон отказался помочь ему, ему понадобится доверенное лицо и помощник. Кто? Мистер Тодхантер вдруг нашел единственную подходящую кандидатуру. Ферз! Завтра же он увидится с Ферзом и все ему расскажет. Ферз пользуется влиянием, он положит конец нелепым слухам. Утешившись, мистер Тодхантер неторопливо поднялся по лестнице, отдыхая на каждой ступеньке ради спасения жизни молодого Палмера.

* 3 *

— Так вы говорите, это вы застрелили ее?

— Я, — торжественно заверил мистер Тодхантер.

Ферз поскреб подбородок.

— Вот дьявол! Признаться, мне и в голову не приходило, что вы настроены серьезно.

— И неудивительно: слишком уж бессмысленно все это звучало. В сущности, — признался мистер Тодхантер, — в то время я и сам не был уверен, что решусь на такое. Беда в том, что постепенно я свыкся с самой мыслью об убийстве. Поэтому, когда подвернулся достойный случай, я был уже почти готов действовать.

— Любопытно… — кивнул Ферз. — Несомненно, подготовка к убийству — это уже полдела. Наверное, именно поэтому почти все останавливаются на полпути у нас нет желания осуществлять свои намерения. Но что касается вашего случая, я не знаю, что можно предпринять.

— Необходимо предпринять хоть что-нибудь, — настойчиво произнес мистер Тодхантер. — Мой безмозглый поверенный…

Они сидели в кабинете Ферза у ворот королевы Анны. Когда Ферз явился на службу к десяти часам, мистер Тодхантер уже ждал его в приемной.

— Прошу прощения, что отрываю вас от работы, — спохватившись, извинился мистер Тодхантер. — Но как видите, дело не терпит отлагательств.

— Вижу. Дело дьявольски спешное. Но чего вы хотите от меня?

— Я рассчитывал, что вам удастся убедить полицейских…

Ферз задумался.

— Это не так-то просто. Полицейских убедят только улики, а их-то у вас и нет. Я поговорю с Макгрегором. Он один из помощников комиссара и член моего клуба. Пожалуй, он нам поможет. А если нет… будь у нас тот браслет, было бы гораздо проще.

— Я просто не представляю, куда он мог деваться, — грустно признался мистер Тодхантер. — Я готов дать голову на отсечение, что положил его в ящик комода вместе с револьвером.

— В таком случае направьте всю энергию на поиски. Было бы неплохо попытаться найти подтверждения вашему рассказу о том, что вы делали тем вечером. Ясно, что полиция не поверила ни единому слову. Но если вы сумеете доказать, что в тот вечер побывали в саду у мисс Норвуд, шансов у вас прибавится. Послушайте, почему бы вам не позвонить Читтервику?

— Читтервику? — недоуменно повторил мистер Тодхантер.

— Да, это как раз по его части — убийства, улики…

— Убийства?… А, вы имеете в виду поиски виновника. Да, конечно. Кажется, это мне что-то напоминает… Господи, да я же сам советовался с ним по этому вопросу! Память стала слишком часто подводить меня.

— Так вот, позвоните Читтервику и спросите, возьмется ли он за это дело, а я поговорю с Макгрегором. Пока не знаю, что еще мы можем предпринять, но уверен, что-нибудь да выйдет — при условии, что вы в здравом рассудке. Вы действительно убили эту женщину?

— Насчет этого можете быть абсолютно уверены, — мистер Тодхантер передернулся, вспомнив неподвижное тело и алое пятно на белом атласе.

— Да, поверить в вашу историю мне легче, нежели полиции и вашему поверенному, поскольку я знаю больше, — со свойственной ему откровенностью заявил Ферз. — В крайнем случае я могу подтвердить, что три месяца назад вы обдумывали убийство. В некоторой степени то же самое может сказать и Читтервик.

— Надеюсь, вы не думаете, что этот крайний случай наступит?встревожился мистер Тодхантер.

— Вы имеете в виду казнь этого Палмера? Нет, не думаю, — жизнерадостно ответил Ферз. — Пока не думаю. На мой взгляд, ваша история будет для него достаточным оправданием.

— Что вы мне посоветуете — сначала снестись с поверенными Палмера или поговорить с Читтервиком? — смиренно осведомился мистер Тодхантер.

— Позвоните Читтервику и возьмите его с собой — в таком случае к вам отнесутся более серьезно. Конечно, придется предупредить поверенных, что вам нечем подкрепить свои слова, но вы сделаете все возможное, чтобы найти доказательства. Выразите готовность выступить свидетелем на суде, попросите у них содействия и пообещайте оказывать помощь. Пусть обращаются к вам, даже если сочтут вас безумцем. Хотя, конечно, — задумчиво добавил Ферз, — от такого свидетеля могут и отказаться. Видите ли, ваша история настолько невероятна, что может принести вреда больше, чем пользы. Но все зависит от того, насколько прочным они считают положение подзащитного.

— Да, понимаю… большое вам спасибо, — мистер Тодхантер удалился.

Совету Ферза он последовал не сразу. Сначала он на такси отправился на Мейда-Вейл, на встречу, которую назначил перед тем, как покинул Ричмонд. С миссис Фарроуэй.

После смерти мисс Норвуд прошло три месяца, и, как и следовало ожидать, миссис Фарроуэй не теряла времени даром. Подождав неделю-другую, когда муж оправится от удара, она решительно воссоединилась с ним, уладила его дела, увезла его на север, а сама вернулась в Лондон, едва узнав об аресте зятя. Фарроуэй, еще не оправившийся от нервного срыва, остался дома. Он занемог почти сразу после возвращения на север, и по мнению мистера Тодхантера, узнавшего об этом по телефону, получил по заслугам. Во всяком случае, Фарроуэй никому не мешал и не мог быть свидетелем в суде и, следовательно, неизбежно выставить себя подлецом и законченным болваном. Миссис Фарроуэй приняла гостя одна, хотя вскоре выяснилось, что Фелисити еще лежит в постели в соседней спальне. От девушки, вместе с которой она снимала квартиру, наконец-то удалось избавиться, поэтому вторая спальня оказалась в полном распоряжении миссис Фарроуэй.

Миссис Фарроуэй начала с того, что обратилась к гостю со словами благодарности за дочь.

— О господи! — воскликнул мистер Тодхантер. — Совсем забыл — пьеса, как же, как же! Значит, она все еще идет?

— Еще идет? — миссис Фарроуэй рассмеялась. — Вы удивительный импресарио. Она имеет успех. Колоссальным успех. И Фелисити тоже. Благодаря вам она нашла свое место в жизни. Но неужели вы и вправду ничего не знали?

— Видите ли, у меня совсем вылетело из головы, что надо следить за прессой, — виновато ответил мистер Тодхантер. — И потом, я уезжал… на Борнео.

— В таком случае могу сказать только, что все мы чрезвычайно признательны вам, и Фелисити непременно поблагодарит вас сама. Надеюсь, вы понимаете, что заработали целое состояние?

— Целое состояние? — усмехнулся мистер Тодхантер. — Понятия не имел. Это правда? Как приятно! Ну и ну! Значит, этот человек… Как его? Кажется, Бадд… славно поработал?

— Мистер Бадд был великолепен. Он продлил аренду театра и… об остальном вам расскажет Фелисити. А теперь присядьте и объясните, что привело вас сюда.

Мистер Тодхантер пристроил свое тщедушное тело на стуле и вытянул перед собой ноги. Сложив пальцы рук, он посмотрел поверх них на миссис Фарроуэй.

— Вы, конечно, знаете, что Винсент Палмер невиновен, — без обиняков начал он.

— Да, знаю, — так же прямо ответила миссис Фарроуэй.

— И, конечно, вам известно, — твердо продолжал мистер Тодхантер, — что это я убил мисс Джин Норвуд, — торопясь заглушить все возражения собеседницы, он взмахнул рукой. — Дело обстоит слишком серьезно, чтобы ходить вокруг да около, миссис Фарроуэй. Давайте поговорим начистоту. Это я убил мисс Норвуд — по причинам, которые до сих пор считаю абсолютно убедительными. Я ни разу не пожалел об этом, не пожалею и после того, как завершится судебный процесс. Но я хочу, чтобы вы поняли, как вышло, что убийство совершил я совершенно не подходящий для этого дела человек. Это было так…

И мистер Тодхантер подробно все объяснил, начиная с момента, когда он узнал, что жить ему осталось всего несколько месяцев, до встречи со знакомым в Токио и известия об аресте Винсента Палмера. Он обвинил себя в случайной подмене револьвера, рассказал о визите в Скотленд-Ярд, упомянул, что любое беспокойство негативно отразится на его аневризме и помешает ему восстановить справедливость, и, наконец, сообщил, что он намерен предпринять в ближайшем будущем.

— Я хочу, — настойчивым тоном закончил он, — чтобы вы передали родным все, что сейчас услышали от меня — конечно, не только дочерям, но и мужу, если вы сочтете это удобным. Они имеют полное право знать истину, это совершенно необходимо, понимаете? — мистер Тодхантер заглянул в глаза собеседницы.

— Понимаю, — тихо ответила миссис Фарроуэй, — я…

И вдруг, к невыразимому смущению мистера Тодхантера, она разразилась слезами, вскочила, пожала руку гостя, поцеловала ее и выбежала из комнаты. Для сдержанной женщины такое проявление чувств было неожиданным. Впрочем, как и прочие обстоятельства.

Подумывая перенести разговор с Фелисити на другой день, мистер Тодхантер некоторое время посидел в нерешительности, потом схватил шляпу и на цыпочках покинул комнату, квартиру и дом.

* 4 *

— Боже мой! — ахнул мистер Читтервик в телефонную трубку. — О господи… так, так… Да, разумеется… Все, что в моих силах… Само собой… Боже, боже!

— Значит, вы приедете? — уточнил мистер Тодхантер.

— Да, немедленно. Господи, как это ужасно, иначе не скажешь.

— Именно, — сухо отозвался мистер Тодхантер и положил трубку.

Глава 11

* 1 *

— Боже мой, боже мой! — твердил мистер Читтервик. — Боже, боже!

Мистер Тодхантер раздраженно смотрел на него. За последние полчаса мистер Читтервик не сказал ничего разумного. Мистер Тодхантер рассчитывал на совсем другую помощь.

— Браслет, — с нескрываемой досадой напомнил он.

— Да, браслет, — мистер Читтервик, похоже, опомнился. Его круглое розовое лицо херувима прорезали морщины, пухлое тельце заметно подтянулось. Браслет… Да, несомненно, мы должны найти этот браслет, — наконец заявил он.

Они сидели в комнате мистера Читтервика в Чизике. Мистер Читтервик жил с престарелой тетушкой, которая некогда безраздельно властвовала в его жизни. Но с тех пор, как он приобрел некоторую известность, мистер Читтервик осмелел, сбросил оковы и даже сумел отвоевать себе личную гостиную. Непрестанно ворчащей и брюзжащей тетушке пришлось пойти на уступки и предоставить племяннику всю необходимую свободу, которой он, впрочем, не злоупотреблял.

Мистер Читтервик побывал у мистера Тодхантера в Ричмонде и внимательно выслушал всю невероятную историю. Конечно он вспомнил безуспешные попытки рассказчика вытянуть у него имя потенциальной жертвы и потому, подобно Ферзу, сразу поверил ему. Он охотно согласился оказать мистеру Тодхантеру всемерную помощь в разрешении дилеммы.

Вдвоем они нанесли официальный визит поверенным Винсента Палмера, где их принял худощавый старший партнер, которого с величайшим трудом удалось убедить внимательно выслушать мистера Тодхантера. Наконец-то сообразив, что единственная цель визитера — сесть на скамью подсудимых по обвинению в убийстве мисс Норвуд, мистер Феликстоу (ибо такова была фамилия худощавого джентльмена) обещал сделать все возможное, дабы помочь мистеру Тодхантеру достигнуть этой цели, но к его шансам отнесся с угнетающим пессимизмом. Указав, что полное отсутствие доказательств отнюдь не убедит присяжных поверить мистеру Тодхантеру и его поднимут на смех прямо в зале суда, он добавил, что ввиду серьезности обвинений мистера Тодхантера вполне могут привлечь к суду за лжесвидетельство. Однако мистер Феликстоу пообещал посоветоваться со знающими людьми о перспективах привлечения к делу столь опасного свидетеля, высказал собственное представление по поводу наилучшего решения — а именно, что мистеру Тодхантеру следует подождать со своим признанием, пока не будет вынесен приговор Палмеру, — и выразил надежду, что приговор будет достаточно мягким, но чрезмерного оптимизма не проявил. Подавая мистеру Тодхантеру ладонь, похожую на холодную вяленую рыбину, мистер Феликстоу поблагодарил его за визит. Было совершенно ясно, что мистер Феликстоу не поверил ни единому слову гостя и счел его в лучшем случае идиотом и безумцем. Мистеру Тодхантеру не везло с поверенными. Он так разозлился, что его аневризма вновь оказалась в опасности.

Кудахтанье мистера Читтервика по дороге из "Линкольнз Инна" в Чизик отнюдь не успокоило мистера Тодхантера.

— Ленч, — не без облегчения произнес мистер Читтервик, услышав звон гонга из холла.

Тетушка мистера Читтервика не привыкла трапезничать в столовой: она предпочитала, чтобы поднос приносили ей в кабинет, где она проводила большую часть времени в окружении своих канареек и коллекции лишайников. Но по случаю появления гостя она в сопровождении компаньонки появилась в столовой — как раз в тот момент, когда мистер Читтервик уже заботливо готовил ей поднос.

— А, уже начали? — воскликнула мисс Читтервик и принюхалась. — Могли бы и меня дождаться.

Мистера Тодхантера она не замечала. Компаньонка принялась усаживать ее на стул, оправляя пышные юбки и укладывая складки пледа.

— Это мистер Тодхантер, тетушка, — произнес мистер Читтервик, дождавшись, когда она усядется.

— Что ему надо? — спросила мисс Читтервик, не удостоив гостя даже взглядом.

— Он пришел на ленч… А разве вы не останетесь, мисс Белл? — спросил мистер Читтервик, заметив, что увядшая миниатюрная дама, компаньонка мисс Читтервик, поспешно отступает к двери.

— Только ее мне здесь не хватало! — фыркнула мисс Читтервик. — Она испортит всю беседу. Пусть берет поднос к себе в комнату. В свою я ее не пускаю — и глазом моргнуть не успеешь, как везде сунет свой нос. Отрежь ей кусок, Эмброуз, но не слишком большой. В ее возрасте вредно переедать.

С болезненной улыбкой мисс Белл удалилась. Мистер Читтервик принялся хозяйничать за столом.

— Так это вы совершили убийство? — вдруг спросила мисс Читтервик, впервые уставившись на мистера Тодхантера.

— Э-э… да, — кивнул мистер Тодхантер, чувствуя себя провинившимся мальчишкой.

— Откуда ты узнала, тетушка? — изумился мистер Читтервик.

— Подслушала под дверью, — довольно проскрипела мисс Читтервик. — Как только ты привел его сюда, я сразу заподозрила неладное. Кого вы убили, мистер Снодбантинг?

— Тетушка! — укоризненно воскликнул мистер Читтервик.

— Я не с тобой разговариваю, Эмброуз. Я задала мистеру Снодбантингу вопрос, но он, похоже, слишком чванлив, чтобы ответить.

— Я… я убил леди Джин Норвуд, актрису, — поспешно объяснил мистер Тодхантер.

— Если она актриса, значит, не леди, — поправила его мисс Читтервик.

— Моя тетушка… слегка отстала от жизни, — со смешком пояснил мистер Читтервик.

— Не болтай ерунды, Эмброуз! — оборвала его мисс Читтервик. — Ты что, не слышишь, какой у меня выговор? Моя мать говорила совсем не так. Значит, ничуть я не отстала… Так она была леди, мистер Снодбантинг?

— Нет, — ответил мистер Тодхантер.

— Вот видишь, Эмброуз! В следующий раз думай, прежде чем говорить… А это что такое? Утка? Ты же знаешь, утку я не ем.

— Прошу прощения, тетушка. Я…

Схватив тарелку двумя желтоватыми пальцами, мисс Читтервик сунула ее прямо под нос мистеру Тодхантеру, содрогаясь от бешенства.

— Видите, что он дал мне? Этими крохами и голубя не накормишь. А все для того, чтобы самому осталось побольше. Вот он какой, Эмброуз. Злой!

— Тетушка, я думал… — мистер Читтервик торопливо положил на тарелку негодующей старой дамы еще один ломтик грудки. Смилостивившись, она принялась за еду. Мистер Тодхантер старался не встречаться взглядом с мистером Читтервиком.

Несколько минут все ели молча.

— За что вы ее застрелили? — полюбопытствовала мисс Читтервик, прожевывая утку.

Мистер Тодхантер сбивчиво объяснил.

— Вас повесят? — оживилась мисс Читтервик.

— Боюсь, нет, — промямлил мистер Тодхантер.

— Что это значит? Вам следовало бы бояться, что так и выйдет. Эмброуз, о чем он толкует?

Мужчины беспомощно переглянулись.

— Или вы меня разыгрываете? — не унималась мисс Читтервик.

— Нет-нет, — мистеру Тодхантеру пришлось еще раз изложить свою историю. Мисс Читтервик недоверчиво выслушала его и повернулась к племяннику:

— Ему самое место в приюте для душевнобольных.

— Да, тетушка, — робко согласился мистер Читтервик.

— Туда сажали таких, как он, когда я была ребенком.

— Да, тетушка.

Мистер Тодхантер вдруг оскорбился.

— Очевидно, вы мне не верите?

Мисс Читтервик устремила на него проницательный взгляд.

— О, господи, верю, конечно! Вы слишком глупы, чтобы уметь врать.

— И я того же мнения, — с облегчением подхватил мистер Читтервик. — То есть я хотел сказать, — поспешно поправился он, — что я тоже верю мистеру Тодхантеру.

— Но таких найдется немного. И неудивительно, — заявила мисс Читтервик.

— В этом-то и беда, — пожаловался мистер Тодхантер.

— Вы рветесь на виселицу? — уточнила мисс Читтервик.

— Я хочу взять на себя вину за совершенное преступление и спасти невиновного, мадам, — с достоинством возразил мистер Тодхантер.

— Значит, вы еще глупее, чем я думала, — отрезала мисс Читтервик.

Неожиданно для себя мистер Тодхантер усмехнулся.

— Хорошо, пусть так, но как бы вы посоветовали мне добиться, чтобы меня повесили, мисс Читтервик?

— Меня не спрашивайте, спросите лучше Эмброуза. Он у нас знаток убийств, — обидчиво произнесла мисс Читтервик.

— Но я уже спросил у вас.

— Вот как? — мисс Читтервик задумалась. — А в газетах Эмброуза называют лучшим детективом наших дней. Наверное, не знают, какой он пустомеля. Почему бы вам не попросить Эмброуза расследовать это убийство? Господи, да любой болван, даже Эмброуз, раскроет убийство, заранее зная, кто его совершил!

— Раскроет убийство… — эхом повторил пораженный мистер Тодхантер. Расследует с самого начала… Как будто ему ничего не известно… Мисс Читтервик, блестящая мысль!

Мисс Читтервик чопорно вскинула голову, но по тому, как затрепетали сиреневые ленты ее чепчика, ее племянник понял, что она польщена; впрочем, она ни за что на свете не призналась бы в этом.

— Да, именно так, — продолжал размышлять вслух мистер Тодхантер. — Так мы и сделаем, Читтервик, — конечно, если вы готовы уделить мне время. Мы будем расследовать убийство вдвоем. Побываем на месте преступления…

— Найдем свидетеля, который видел вас тем вечером, — воодушевленно подхватил мистер Читтервик, радуясь за тетушку.

— Поищем следы моих ног…

— И отпечатки пальцев…

— Докажем, что Палмера обвинили ошибочно…

— Расспросим всех, кто в тот вечер катался по реке…

— И моих слуг…

— Найдем человека, который слышал выстрел…

— И продавца, у которого я приобрел револьвер…

— Точно рассчитаем время…

— Шаг за шагом пройдем по моим следам…

— Обнаружим место, где вы пробрались через живую изгородь…

— И… Боже милостивый, вы совершенно правы, мисс Читтервик! Мы подойдем к этому делу со всей тщательностью и предъявим мне убедительно составленное обвинение. В конце концов, вы же знаете, кто настоящий убийца, Читтервик!

— Да, этот извечный камень преткновения в нашем деле отсутствует, просиял мистер Читтервик.

Мистер Тодхантер доел последний кусок со своей тарелки.

— Итак, — объявил он с прежним сардоническим юмором, — надеюсь, вы и вправду опытный детектив, Читтервик, поскольку я — искусный убийца. Мне удалось завести в тупик весь Скотленд-Ярд. Надеюсь, вам такое расследование по силам.

— Разумеется, — подтвердил мистер Читтервик, — меня вам не сбить с толку.

— Разве что я действительно совершил идеальное убийство, — мистер Тодхантер снова усмехнулся. Несмотря на всю серьезность положения, он уловил иронию в том, что ему предстоит расследовать убийство, которое он планировал так долго и тщательно.

* 2 *

Затруднения возникли с первых же шагов, ибо доказательства против Винсента Палмера были убедительны и просты. Некоторые детали мистер Тодхантер и мистер Читтервик узнали от его поверенных, а также из протоколов заседания магистратного суда.

По-видимому, молодой человек солгал и мистеру Тодхантеру, и полиции, утверждая, что вечер, когда было совершено убийство, провел с женой в Бромли. На самом деле в тот вечер он побывал в Ричмонде, более того — в окрестностях дома мисс Норвуд, что были готовы подтвердить трое свидетелей. Они же слышали шум ссоры, доносящийся из амбара, обратили внимание на пронзительные от ярости голоса. Затем мисс Норвуд прибежала домой в явном волнении, разыскала горничную и объявила, что сегодня ее ни для кого нет дома. Она вернулась в сад, а через несколько минут ее горничная, высунувшаяся в окно в предвкушении новой ссоры, услышала выстрел (вспомнив Мари, мистер Тодхантер не сомневался, что именно так она и поступила). Но она не поняла, что это звук выстрела, и решила, что на реке завели лодочный мотор.

В обвинении, предъявленном Палмеру, решающую роль сыграл злополучный бокал, который мистер Тодхантер забыл вытереть. Отпечатки на нем принадлежали именно Палмеру. Свидетели могли ошибаться, но эти отпечатки доказывали, что тот вечер Палмер провел не в Бромли, а в Ричмонде, и доказывали так неопровержимо, что Палмеру пришлось сознаться, что он действительно побывал в Ричмонде. Но если он не убивал Джип Норвуд, зачем же тогда солгал? Вдобавок из револьвера, обнаруженного у него, недавно был произведен выстрел.

Обдумав все эти обстоятельства, мистер Читтервик не преминул указать, что хладнокровное уничтожение мистером Тодхантером роковой пули стало ужасной ошибкой. Путаницу с револьверами было легко прояснить, с помощью полиции установив, где именно был куплен и изготовлен револьвер мистера Тодхантера. Но определить, из какого револьвера убили мисс Норвуд, могла бы помочь только пуля.

Мистеру Тодхантеру пришлось признать это.

— Видите ли, — объяснил ему мистер Читтервик после ленча, когда мисс Читтервик удалилась обратно в кабинет, под опеку мисс Белл, — отслеживать происхождение револьвера, принадлежащего Палмеру, бесполезно. Оружие досталось ему от отца, служившего в армии, поэтому документы на него отсутствуют.

— Именно, — согласился мистер Тодхантер, который уже слышал эти объяснения от поверенного. — Но если оружие принадлежало человеку, побывавшему на войне, это еще не значит, что из него когда-либо стреляли. Возможно, револьвер вообще никогда не покидал пределов Англии. Продавец в магазине, где я приобрел свой револьвер, обратил мое внимание на то, что из этого оружия никогда не стреляли, и объяснил, как это могло случиться, когда я возразил, что револьвер побывал на войне. Кстати, можно ли определить, стреляли ли когда-нибудь из оружия или нет?

— Несомненно, эксперту это под силу.

— В таком случае, — торжествующе подхватил мистер Тодхантер, — сержант, который осматривал мой револьвер, то есть револьвер Палмера, либо не был экспертом, либо своими словами оправдал Палмера — потому что он заявил, что из этого оружия никогда не стреляли.

Мистер Читтервик потер лоб.

— По-моему, эта путаница с двумя револьверами… слишком уж запутанная, — признался он.

— И я так думаю, — согласился мистер Тодхантер. — Например, когда я подменил револьвер Палмера, я совсем забыл о том, что мое оружие полиция может найти по номеру, зарегистрированному продавцом. Это мне и в голову не приходило! Как глупо!

— Значит, вы абсолютно уверены, что револьвер, который сейчас находится в полиции и который был изъят у Палмера — именно тот, что был куплен вами?

— Безусловно. Полицейские не вышли на настоящего владельца, то есть на меня, только потому, что были убеждены, что Палмеру оружие досталось от отца.

— И все-таки это явный промах, — пробормотал мистер Читтервик, пухлое круглое лицо которого покрылось задумчивыми морщинами. — На Морсби не похоже. Морсби известен своей ответственностью и педантичностью.

— Так вы знакомы с ним?

— Да, довольно близко.

Мистер Тодхантер хрипло чертыхнулся.

— Почему же вы до сих пор молчали? Вас он выслушает. Мы должны как можно скорее побывать у него!

— Очень сожалею, но…. да, мне следовало сразу во всем признаться, расстроился мистер Читтервик. — Но пока я слушал вас…

— Неужели вы не понимаете? — перебил мистер Тодхантер, теряя терпение. Если выяснится, что револьвер, хранящийся у Морсби, был продан мне, невиновность Палмера будет доказана?

— Да, это вызовет серьезные сомнения, — оживился мистер Читтервик. Чрезвычайно серьезные. Но остаются еще свидетели, которые видели его в Ричмонде, да и сам он признался, что побывал там. Но конечно… да, пожалуй. Сержант заявил, что из револьвера, найденного у вас, никогда не стреляли? Боже мой, если это правда и револьвер действительно принадлежит Палмеру… да, полиции придется снять с него все подозрения.

— И тогда дело будет закрыто даже без браслета? Мы нашли недостающее доказательство?

— По-видимому, да, — просиял мистер Читтервик.

— Тогда сейчас же едем в Скотленд-Ярд, — мистер Тодхантер торопливо поднялся.

— Может быть, сначала съездим в Ричмонд и возьмем с собой револьвер?предложил мистер Читтервик.

— В этом нет необходимости, — нетерпеливо отмахнулся мистер Тодхантер. Полицейские смогут изъять его в любое время.

Сказать по правде, мистер Тодхантер по-детски предвкушал очередную поездку на полицейской машине. Мистер Читтервик нехотя подчинился. Вероятно, азарт мистера Тодхантера передался и ему.

* 3 *

— Итак, мистер Читтервик, чем могу служить?… А, это вы, мистер… мистер… Тодхантер!

— Да, — в один голос подтвердили мистер Читтервик и мистер Тодхантер.

— Присаживайтесь, джентльмены. В чем дело?

— Морсби, — убежденно произнес мистер Читтервик, — вы совершили ужасную ошибку.

— Я уже слышал это вчера от мистера Тодхантера, — не утратив жизнерадостности, сообщил инспектор.

— Это чистая правда. У нас есть доказательства.

— Значит, вы нашли тот браслет?

И дюжий инспектор подмигнул, наполнив мистера Тодхантера праведным гневом.

— Нет, не нашли, но…

— Но мы можем доказать, что вы изъяли не тот револьвер, — возбужденно перебил мистер Читтервик. — Инспектор, вы должны выслушать нас. У вас хранится револьвер, принадлежащий мистеру Тодхантеру, а у него в доме в Ричмонде — револьвер Палмера.

— Мистер Тодхантер уже объяснил это вчера моему сержанту, снисходительно отозвался Морсби.

— Мы пришли, чтобы назвать вам оружейный магазин, где мистер Тодхантер приобрел свое оружие — чтобы вы сами могли сверить номера, — мистер Тодхантер торжественно закивал.

— Посмотрим, правильно ли я вас понял, сэр. Вы говорите, что на нашем револьвере стоит тот же номер, что и в бумагах в оружейном магазине, где этот револьвер был приобретен мистером Тодхантером?

— Именно так.

— И это все?

— Да, все. Но мы считаем, что этого достаточно.

— Вы ошибаетесь, сэр, — благожелательно объяснил Морсби.

— Что?…

— Вчера, сразу после возвращения сержанта, мы предприняли некоторые действия. Беспокоить оружейника больше незачем. Он нашел копию сертификата на огнестрельное оружие, проданное мистеру Тодхантеру, и подтвердил, что оно по-прежнему находится у его владельца.

— Боже милостивый! — с необъяснимым отвращением выговорил мистер Тодхантер. Это отвращение он адресовал самому себе и более никому. Слабое опасение, которое не давало ему покоя со вчерашнего дня, подтвердилось. Он все перепутал и в замешательстве забыл подменить револьвер Палмера.

— Задержитесь на минутку, мистер Читтервик, — попросил Морсби.

Мистер Тодхантер один вышел в холодный коридор.

* 4 *

— Единственная улика, единственное неопровержимое доказательство тому, из какого револьвера был произведен роковой выстрел, покоится на дне Темзы!сокрушался мистер Читтервик.

Мистер Тодхантер молчал. Ответить ему было нечего.

Безутешная пара молча шагала по Уайтхоллу.

— Зачем он вас задержал? — вдруг спросил мистер Тодхантер.

Его спутник смутился.

— Зачем он вас задержал? — раздражаясь, повторил мистер Тодхантер.

— О, я… — мистер Читтервик заюлил, — он посоветовал мне… не связываться…

— Почему? С какой стати?

— Он считает, что вы не в своем уме, — с несчастным видом объяснил мистер Читтервик.

Аневризму мистера Тодхантера спасло только чудо.

— Но у нас остается еще браслет, — через пару минут напомнил ему мистер Читтервик.

Глава 12

* 1 *

— Надеюсь, сэр, — строго произнесла миссис Гринхилл, к досаде мистера Тодхантера, уже в тысячный раз, — что вы ни в чем меня не подозреваете.

— Конечно нет. Если бы я вас в чем-то подозревал, я бы прямо заявил об этом. Мы просто пытаемся выяснить, не можете ли вы как-нибудь объяснить исчезновение браслета.

— Надеюсь, сэр, вы не считаете, что я причастна к этому исчезновению, как заведенная, повторила миссис Гринхилл.

— Говорю же вам, ничего подобного я не считаю. Но браслет исчез.

— Это говорите вы. А я могу поклясться, что в глаза его не видела. И я удивлена подобным отношением после многолетней безупречной службы.

— Да при чем тут отношение! Он пропал! — вскричал мистер Тодхантер.

Миссис Гринхилл поджала губы. Всхлипы Эди усилились. Дознание, которое по очереди проводили мистер Тодхантер и мистер Читтервик, продолжалось уже двадцать минут, девятнадцать из которых Эди заливалась слезами, твердя, что она ни в чем не виновата. Мистер Читтервик поспешил заглушить гнев коллеги.

— Послушайте, миссис Гринхилл, и вы тоже, Эди, — самым убедительным тоном начал он, — дело в том, что…

— Прекратите хныкать, Эди! — не выдержал мистер Тодхантер, выведенный из себя громким шмыганьем плаксивой горничной.

— Не… не могу, сэр, — прохныкала Эди. — Меня еще никогда так не оскорбляли!

— Никто и не думал оскорблять вас, Эди, — решительно вмешался мистер Читтервик. — Просто браслет исчез, вот и все. И если вы закатили истерику по этой причине, мы будем вынуждены предположить, что это неспроста.

К удивлению мистера Читтервика и всех присутствующих, Эди мгновенно перестала хныкать и возмущенно заявила:

— Мистер Тодхантер считает, что я украла его.

Мистер Читтервик предупредил новую вспышку рыданий.

— Ради бога, Тодхантер, держите себя в руках! — взмолился он. — Если вы взорветесь, неизвестно, что может случиться с аневризмой, — он повернулся к ни в чем не повинной паре, постаравшись придать себе самый суровый вид, на какой он только был способен. — Вам обеим следует помнить, что здоровью мистера Тодхантера угрожает серьезная опасность, и если вы и впредь намерены досаждать ему под тем предлогом, что вас якобы обвиняют в краже, о которой нет и речи, за последствия я не ручаюсь.

— Я только хотела объяснить, что не имею никакого отношения к этой пропаже, — запротестовала миссис Гринхилл, ужаснувшись так, словно ручной волнистый попугайчик вдруг откусил ей ухо.

— Никто и не считает, что вы к ней причастны, — мистер Читтервик вновь вошел в образ волнистого попугайчика. — Лучше давайте выясним, что нам известно. Факты таковы: отправляясь в круиз, мистер Тодхантер оставил ценный браслет, украшенный бриллиантами, в верхнем правом ящике комода. Ящик был заперт на ключ. Когда мистер Тодхантер вернулся, ящик по-прежнему был заперт, но браслета в нем не оказалось. Я сам осматривал ящик и не заметил никаких следов взлома. Но с другой стороны, замок на нем настолько прост, что опытный грабитель без труда мог открыть его. Поскольку ни вы, миссис Гринхилл, ни вы, Эди, не являетесь опытными грабителями, — продолжал мистер Читтервик, — вашу непричастность можно считать доказанной. Вам все ясно?

Ему ответил благодарный дуэт.

— Вот и прекрасно. Его взял кто-то другой. Посторонний человек, не из домочадцев. Миссис Гринхилл, не могли бы вы вспомнить всех посторонних, побывавших в доме за время отсутствия мистера Тодхантера?

Миссис Гринхилл и Эди переглянулись.

— Сюда никто не приходил, сэр. Ни один посторонний человек не переступал порог этого дома в отсутствие мистера Тодхантера.

— Вот как? Неужели никто не приходил проверять газовый счетчик, чинить проводку, осматривать краны, что-нибудь чинить или прочищать?

— А, вот вы о чем! — удивилась миссис Гринхилл.

После пяти минут терпеливых расспросов в распоряжении Читтервика оказался приблизительный список водопроводчиков, электриков и так далее, всего семь человек.

— Это все?

— Больше ничего не могу припомнить, сэр.

— Ясно. Если вспомните что-нибудь еще, будьте любезны сообщить мистеру Тодхантеру.

— Неужели в доме побывал грабитель, сэр? — ужаснулась миссис Гринхилл.

— Очень может быть, — дружелюбно отозвался мистер Читтервик. — Но следов взлома я не вижу, и, надеюсь, вы с Эди достаточно осторожны, чтобы запирать окна на ночь?

— О, конечно, сэр, можете не сомневаться. Каждый вечер перед тем, как лечь в постель, мы проверяем засовы на каждом окне. Я сама обхожу весь дом.

— Замечательно. Итак, если вы ничего не можете добавить, мы не станем больше задерживать вас и Эди.

Служанки удалились, мистер Читтервик покачал головой.

— Боюсь, пользы от них мало.

— Эта парочка чуть не свела меня в могилу, — прорычал мистер Тодхантер.

— Да, да — они вывели бы из терпения кого угодно. И неудивительно! Они поняли, что очутились в весьма двусмысленном положении.

— Вы не заподозрили кого-нибудь из них? — с надеждой спросил мистер Тодхантер.

Мистер Читтервик покачал головой.

— Нет, у меня создалось впечатление, что обе — честные женщины. Но…

— Что "но"?

— Хотел бы я знать, замужем ли пожилая особа?

— Миссис Гринхилл? Она вдова.

Мистер Читтервик покачал головой.

— Жаль… Таким женщинам обычно достаются никчемные мужья. Он мог бы стать нашим первым подозреваемым.

— Но поскольку никчемного мужа не существует, — нетерпеливо перебил мистер Тодхантер, — что, по-вашему, случилось с браслетом?

— О господи! — мистер Читтервик приуныл. — Увы, не могу сказать. След потерялся. Можно разыскать всех, кто побывал в доме. Кто-нибудь из них вполне мог проскользнуть сюда. Скажите, — робко осведомился мистер Читтервик, — а вы действительно заперли этот ящик?

— Разумеется, запер!

— Да-да, конечно, — поспешно закивал мистер Читтервик. — Просто… да, конечно.

— И сколько же времени, — саркастически вопросил мистер Тодхантер, понадобится, чтобы найти и опросить всех подозреваемых, побывавших в доме? Месяца два?

— Это, конечно, займет некоторое время, — был вынужден признать мистер Читтервик.

— В таком случае поищем другой путь, — рявкнул мистер Тодхантер, у которого не выдержали нервы. — В нашем распоряжении всего пять дней, или вы забыли?

— Нет, что вы! Уверяю вас, я помню обо всем.

— Дьявольщина! — выпалил мистер Тодхантер. — Это я застрелил ее! Что вы за детектив, если за пять дней не можете разоблачить убийцу, который вам уже известен?

— Только не волнуйтесь, Тодхантер! — взмолился мистер Читтервик. — Прошу вас, не надо нервничать!

— А вы бы на моем месте смогли сохранять спокойствие? — хмыкнул мистер Тодхантер.

— Я волнуюсь и на своем, — ответил мистер Читтервик, и по лицу его было ясно, что он говорит правду.

* 2 *

В тот вечер мистер Читтервик поужинал с мистером Тодхантером, после ужина они обсуждали предстоящее дело на протяжении двух часов, преимущественно спокойно. Сила убеждения мистера Читтервика была такова, что аневризма мистера Тодхантера ни разу не подверглась опасности. К сожалению, ни к какому выводу они не пришли и никакого плана действий не разработали. К тому времени как мистер Читтервик ушел, было решено только на следующее утро, в субботу, пройти при дневном свете по пути, который проделал мистер Тодхантер в роковой вечер, — и пусть только посмеют возразить хозяева соседних садов!

Пунктуально в десять утра в субботу, четвертого декабря, мистер Читтервик прибыл в Ричмонд и вскоре покинул дом на пару с мистером Тодхантером. На их лицах застыли суровые гримасы, даже мистер Читтервик пытался придать своим чертам херувима мужественную непреклонность. Широкими шагами мистер Тодхантер двинулся по тротуару, мистер Читтервик засеменил рядом вприпрыжку, словно огромный резиновый мяч. Наконец мистер Тодхантер без колебаний свернул на боковую улицу и остановился возле шестифутовой ограды.

— Я перелез через нее где-то здесь, — сообщил он.

Мистер Читтервик с удивлением осмотрел ограду.

— Перелезли?… О господи!

— Когда-то я неплохо лазал по деревьям. Перебраться через такой забор очень просто.

— Но вы могли погибнуть!

— На это я и надеялся, — признался мистер Тодхантер, — но напрасно. Врачам нельзя доверять.

— Надеюсь, вы не собираетесь вновь перелезать через эту ограду?тревожно осведомился мистер Читтервик.

— Не собираюсь. Если мы найдем место, где я перебрался через ограду, то потом обойдем ее вокруг и попадем точно в то же место.

Мистер Читтервик засомневался.

— Вряд ли здесь сохранились хоть какие-нибудь следы — прошло столько времени… — и он принялся невнимательно и довольно беспомощно осматривать ограду.

— Помнится, в какой-то момент у меня сорвалась нога, — попытался помочь ему мистер Тодхантер. — На доске наверняка осталась отметина. Так или иначе, надо поискать ее.

— Да-да, — охотно согласился мистер Читтервик, — мы обязательно ее найдем.

Они принялись осматривать доски. Через несколько минут мистер Тодхантер заметил едва различимую царапину у самого верха ограды. Читтервик откликнулся на его призыв.

— Отметина соответствует вашему описанию, — подтвердил он без особой надежды.

— Такую царапину можно оставить мыском ботинка?

— Безусловно! — заключил мистер Читтервик, всмотревшись в отметину. — Но это ни к чему. То есть это еще не значит, что вы перелезли через ограду именно здесь.

— На другой стороне могли остаться следы, — предположил мистер Тодхантер, который вдруг стал рассудительным и уравновешенным. — Например, отпечатки ног — ведь я спрыгнул на землю.

— Следы, которые продержались три с лишним месяца?… Если по другую сторону ограды находится клумба или грядка — может быть, но… — неисправимый оптимист мистер Читтервик, похоже, считал осмотр бесполезным.

— Посмотрим, можно ли проникнуть в сад, не перелезая через ограду, решил мистер Тодхантер.

Оли прошли дальше по улице. К счастью, калитка в ограде оказалась незапертой. Проникнуть в сад удалось очень просто. Мистер Читтервик пометил доску с отметиной, вдвоем они изучили землю под ней. Вдоль ограды на расстоянии чуть больше фута тянулась живая изгородь из жимолости, землю у корней давно не рыхлили. Рядом пролегала усыпанная гравием дорожка. Едва спутники наклонились к земле, внимательно осматривая ее, мистер Тодхантер издал возглас ликования.

— Что это? — спросил он, указывая костлявым пальцем на какую-то вмятину в земле.

Мистеру Читтервику пришлось встать на четвереньки, чтобы осмотреть вмятину.

— Похоже на след каблука.

— Оставленный человеком, спрыгнувшим с ограды?

— Очень может быть, — осторожно отозвался мистер Читтервик.

— "Очень может быть"? Что вы имеете в виду? Так все и было.

— Да, конечно, — поспешил согласиться мистер Читтервик. — Конечно…

— Важная находка, не так ли? Мы нашли то, что хотели найти. Если нам так же повезет с другими оградами, мы сумеем доказать, что кто-то прошел через эти сады в сад мисс Норвуд, в то время как Палмер проник в него через калитку.

— Разумеется! — мистер Читтервик снова оживился, но выражение беспокойства сохранилось на его круглом лице.

— Что же вас тревожит?

— Только одно: согласятся ли полицейские принять во внимание эти следы, оставленные так давно, даже если они будут вести в сад мисс Норвуд? Следы могли быть случайными, выбранными нами по ошибке.

— Но мы же не ошиблись.

— Я только пытаюсь подобрать аргументы для полиции, — объяснил мистер Читтервик.

Мистер Тодхантер фыркнул.

— Пойдем посмотрим, есть ли что-нибудь с другой стороны, — и он зашагал через газон.

Мистер Читтервик последовал за ним, робко поглядывая на дом, во владения обитателей которого они вторглись. Подобно всем англичанам, мистер Читтервик питал извечный страх перед незаконным вторжением. Чтобы вполовину сократить утреннюю работу, скажем, что следы ми стера Тодхантера, следы трехмесячной давности, были найдены у каждого препятствия, а если таковых не находилось, в качестве следов выступали сломанные ветки и сучки. При осмотре последней изгороди вокруг сада мисс Норвуд худшие опасения мистера Читтервика сбылись: кто-то громко и хрипло окликнул их, отчего мистер Читтервик чуть не выскочил из своего пальто, а аневризма мистера Тодхантера в очередной раз подверглась нешуточной опасности.

— Эй, вы двое! Какого дьявола вы там делаете?

На детективов с явным неудовольствием смотрел хорошо откормленный мужчина с круглым багровым лицом. Мистер Читтервик разразился потоком невнятных извинений, но мистер Тодхантер, едва отдышавшись, решительно перехватил инициативу.

— Прошу простить нас за бесцеремонное вторжение, сэр, но дело не терпит отлагательств. Мы ищем в соседних садах улики.

— Улики? Какие еще улики?

— Вам, вероятно, известно, — любезно продолжал мистер Тодхантер, — что несколько месяцев назад в саду, граничащем с вашем, застрелили женщину, и…

— Ничего я не знаю! И не хочу, чтобы кого-нибудь застрелили в моем саду! — мрачно перебил незнакомец. — Вы что, из полиции? На полицейских вы что-то не похожи.

— Нет, мы не из полиции, но…

— Тогда убирайтесь вон!

— Однако мы и не охотники за сенсациями, — невозмутимо продолжал мистер Тодхантер, — как вы имели полное право подумать. Этот джентльмен — мистер Эмброуз Читтервик, несколько раз оказывавший содействие Скотленд-Ярду. Моя фамилия Тодхантер. У нас есть все основания считать, что по обвинению в убийстве мисс Норвуд арестован невиновный. Нам известно, что настоящий убийца проник в сад мисс Норвуд через ваш и соседний, пройдя по улочке за ними. Хотя нам не удалось пойти по горячим следам, мы уже обнаружили несколько важных улик в подтверждение своей теории. Мы как раз осматривали вашу живую изгородь в поисках следов вторжения в сад мисс Норвуд. Кстати говоря, я очень рад вас видеть: нам необходим независимый свидетель, который мог бы впоследствии подтвердить в полиции, что мы действительно обнаружили вышеупомянутые улики, и помог нам снять обвинение с арестованного. Поэтому именем правосудия мы предлагаем вам, сэр, оказать нам содействие.

— Боже милостивый! — воскликнул хозяин дома, пока мистер Читтервик открыто восхищался своим спутником и коллегой. — Так вы говорите, Палмер невиновен?

— Я абсолютно убежден в его невиновности.

— Почему?

— Потому, — просто ответил мистер Тодхантер, — что это я убил мисс Норвуд.

Незнакомец вытаращил глаза.

— Вы спятили!

— Так считают и полицейские. Но уверяю вас, я в здравом уме. Я застрелил мисс Норвуд и могу доказать это любому здравомыслящему человеку увы, к полицейским это не относится.

Хозяин сада по-прежнему смотрел на него в упор.

— На сумасшедшего вы не похожи, — пробормотал он.

— Потому что я не сумасшедший, — мягко подтвердил мистер Тодхантер.

— Слушайте! — незнакомец наконец принял решение. — Зайдите ко мне. Я не прочь поговорить.

— С удовольствием. Но позвольте сначала узнать ваше имя, сэр.

Хозяин сада прищурился.

— Приттибой. Эрнест Приттибой.

Мистер Тодхантер поклонился. Это имя ничего ему не говорило. Однако мистер Читтервик ахнул.

— Сэр Эрнест Приттибой?

На этот раз поклонился хозяин сада.

— Я слышал о вас, мистер Читтервик, — добавил он.

— О, какая удача! Редкостная удача. Тодхантер, это же сам сэр Эрнест Приттибой, королевский адвокат! Умоляю, расскажите ему все; Это чрезвычайно важно.

* 3 *

— Удивительная, невероятная история, — заключил королевский адвокат сэр Эрнест Приттибой, ероша тугие черные кудри на своей крупной голове.

— Да, удивительная, — согласился мистер Тодхантер.

— Но я вам верю, — объявил сэр Эрнест, всем видом давая понять, что историю следует считать правдивой.

Мистер Тодхантер учтиво поблагодарил его.

— Что бы вы нам посоветовали, сэр Эрнест? — взволнованно защебетал мистер Читтервик. — Понимаю, это противоречит всем правилам. Необходимо присутствие поверенного. Совещание…

Сэр Эрнест нетерпеливо отмахнулся.

— Надо тщательно продумать план, — веско заявил он.

— Да, да, — благодарно подтвердил мистер Читтервик, — я как раз хотел это предложить.

Сэр Эрнест взглянул на мистера Тодхантера и усмехнулся. Напыщенность была ему чужда, но иногда привычка выступать в зале суда напоминала о себе.

— Вы в чертовски затруднительном положении, дружище.

— Верно, — признал мистер Тодхантер. — Не думал, что мне будет так трудно убедить полицейских, что именно я совершил убийство.

— Попробуйте поставить себя на их место. Во-первых, мне известно, что человек восемь уже сознались в этом убийстве. Неудивительно, что полицейские настроены скептически.

— Восемь? — эхом повторил мистер Читтервик. — Не может быть!… О, понятно: она пользовалась известностью. Потому и нашлось немало тех, кто захотел погреться в лучах ее славы.

— Вот именно. Во-вторых, ваш рассказ мало чем отличается от остальных. Вы не сумели предъявить ни единого вещественного доказательства. Очень жаль, что вы так поспешили явиться с повинной в Скотленд-Ярд, не посоветовавшись с адвокатом. Любой юрист, имеющий отношение к уголовным процессам, мог бы предсказать тот результат, которого вы и добились.

— Да, теперь я это понимаю. Не знаю, приходило ли мне это в голову — в последнее время память слишком часто подводит меня. Так или иначе, мой поверенный отказался помочь мне.

— Я сведу вас с надежным человеком. И скажу вам вот что: если вам когда-либо и везло в жизни, так только когда сегодня утром вы наткнулись на меня, поскольку мне кое-что известно об этом деле. Я живу по соседству с покойной, поэтому пару месяцев полицейские обивали мои пороги. И конечно, от меня у них не было секретов. Так вот, слушайте: они ничуть не сомневаются в том, что поймали настоящего убийцу.

— Но это же нелепо! Я…

— Не так уж нелепо — с их точки зрения. Улики против Палмера выглядят убедительно, как и полагается — это означает железное обвинение. Из кованого железа, оно прочнее.

— Но его поверенный был настроен оптимистично, — вмешался мистер Читтервик.

— В обвинении есть лазейки — мотив, возможность, средства… кстати, расскажите-ка мне подробнее про револьверы.

— И меня озадачила эта история с револьверами, — закивал мистер Читтервик.

— Подмена не состоялась, — стыдливо объяснил мистер Тодхантер и еще раз повторил, как это — вышло. Мистер Читтервик сообщил, что мистер Тодхантер совершил еще одну ошибку, выбросив злополучную пулю. — Но разве отсутствие пули не означает недостающее звено в цепи доказательств? Без пули невозможно доказать, что мисс Норвуд убили выстрелом из револьвера, принадлежавшего Палмеру.

— Это досадный пробел, но он ничего не значит по сравнению с тем доказательством, которое обеспечила бы нам пуля, а именно, что этот выстрел был произведен не из револьвера Палмера, — сэр Эрнест сделал еще глоток пива из кружки, которую не выпускал из рук на всем протяжении беседы. Мистер Читтервик тоже прихлебывал пиво, мистер Тодхантер ограничился стаканом лимонада. Сэр Эрнест откинулся на спинку кресла. Все трое сидели в кабинете королевского адвоката; увесистые тома законов, выстроившиеся на длинных полках, с явным неодобрением следили за ходом совещания. — Итак, мне все ясно. Ваша цель достижима, хотя полицейские, не будучи профессиональными психологами, вряд ли сочтут достойным внимания ваш мотив…

— Именно поэтому я объяснил, что совершил убийство из ревности, вставил мистер Тодхантер.

— Да, но поверить в это им будет еще труднее, — сэр Эрнест подмигнул собеседнику. — Жаль все-таки, что вы не обратились к юристу. Но как я уже сказал, я верю вам. Посмотрим, что тут можно сделать.

— Так вы нам поможете? — оживился мистер Читтервик.

— Профессиональная этика не позволяет мне сидеть сложа руки и ждать, когда свершится несправедливость. И кроме того, — добавил сэр Эрнест с внезапной усмешкой, — это будет чрезвычайно любопытное и поучительное дело. А теперь подумаем, располагаю ли я секретными сведениями… Да! Вам известно, что кое-кто из свидетелей заметил у сада мисс Норвуд ялик примерно в то же время, как в саду раздался выстрел? Полиции так и не удалось выяснить, кто приплыл в лодке.

Мистер Читтервик кивнул:

— По радио передавали объявление. Неизвестного пассажира или пассажиров лодки просили помочь полиции.

— Правда? Да, припоминаю. Но на объявление никто не откликнулся. Это показалось мне странным.

— Обстоятельства бывают разными, — заметил мистер Читтервик.

Сэр Эрнест усмехнулся.

— Верно, причем самыми разными. Но вот что интересно: один из свидетелей поклялся, что когда он проплывал в лодке мимо ялика, тот был пуст.

— Да? — мистер Читтервик растерялся. — И какие же последствия имело это заявление?

— Никаких. Но предположим, что той ночью в саду был кто-то еще. Он мог бы стать ценным свидетелем, не так ли?

— А, понятно. Да, действительно. Так вы считаете, что тот человек высадился на берег?

— А по какой еще причине ялик мог быть пустым?

— Конечно, конечно, — согласился мистер Читтервик, досадуя на свою глупость. — Но как мы найдем этих людей, если даже поиски полиции ничего не дали?

— Пока не знаю, — признался сэр Эрнест и обратился к мистеру Тодхантеру: — Скажите, вы не заметили ничего подозрительного, указывающего, что в тот вечер в саду вы были не один?

— Ничего, — твердо ответил мистер Тодхантер. — Было уже совсем темно. И потом, я сильно нервничал…

— Понимаю. Значит, пока не будем об этом. А теперь расскажите, удалось ли вам найти доказательства тому, что кто-то пробрался в сад мисс Норвуд через соседние сады. Если да, мы пойдем и осмотрим их вместе.

Не без гордости мистер Тодхантер и мистер Читтервик повели новоявленного союзника по улице, показали ему отметину на ограде, через которую перелез мистер Тодхантер, потом, двигаясь тем же путем, — отпечаток каблука, сломанные ветки и все остальное. Но на этот раз они прошли через сад сэра Эрнеста в сад мисс Норвуд. Он объяснил, что ее дом все еще пуст, поэтому его можно осмотреть.

— Но лучше побываем на месте преступления, — предложил сэр Эрнест, — хотя неизвестно, что нам это даст.

Мистер Тодхантер с любопытством огляделся. Он впервые видел эти места при дневном свете и с удивлением обнаружил, что от изгороди до перестроенного амбара — рукой подать, а в темноте этот путь показался ему бесконечно длинным и трудным. Остановившись на газоне, они осмотрели снаружи бывший амбар — серое, потемневшее от непогоды деревянное строение, в облике которого чувствовалось что-то фальшивое.

— А он не так велик, как мне казалось, — пробормотал мистер Тодхантер. В сумерках он выглядел огромным.

— В темноте здания всегда кажутся больше, чем на самом деле, — ответил мистер Читтервик, не сводя глаз с амбара.

— Итак, ничего нового мы не увидели, — заключил сэр Эрнест. — Какие будут предложения? Хорошо, давайте подробно воссоздадим сцену убийства. Вижу, в беседке стоит плетеное кресло… два кресла. Где именно она сидела, Тодхантер?

Согласно указаниям мистера Тодхантера детали сцены были восстановлены, как запомнилось ему. Затем увлекшийся сэр Эрнест Приттибой заставил мистера Тодхантера повторить свои действия.

— Я подошел, если не ошибаюсь, отсюда, — нехотя начал мистер Тодхантер, которого ужасала эта игра. — Подошел довольно близко, и…

— И она вас не видела? — перебил сэр Эрнест.

— Она ничем не показала, что видит меня, — сухо пояснил мистер Тодхантер.

— Да? А потом?

— Потом я выстрелил.

— А она?

— Кажется, она… нет, этот выстрел был не первым. Он… Боже правый! Мистер Тодхантер хлопнул себя по лбу. — Похоже, я схожу с ума!

Мистер Читтервик расстроенно зацокал языком.

Сэр Эрнест оказался сообразительнее коллеги.

— Что случилось? — почти выкрикнул он, возбужденно приплясывая на месте. — Подумайте, вспомните! Говорите, не первым? Значит, вы выстрелили?…

— Да, — ошеломленно выговорил мистер Тодхантер, — я стрелял дважды, но вспомнил об этом только сию минуту.

* 4 *

— Но вы должны помнить, в какую сторону целились и стреляли! — в отчаянии воскликнул сэр Эрнест.

— Вот в эту, — уже в десятый раз повторил мистер Тодхантер. — Вероятно, я никудышный стрелок.

Сэр Эрнест застонал. День был в разгаре. После неожиданного признания мистера Тодхантера полчаса пришлось потратить на тщательные поиски первой пули, но они не увенчались успехом. Несмотря на все протесты спутников, сэр Эрнест пригласил их к себе на ленч и представил жене, которая невозмутимо восприняла появление незнакомцев, и двум маленьким Приттибоям разного пола, проявившим такое же безразличие. Подкрепившись ростбифом с соусом из хрена, яблочным пирогом и (это касалось мистера Читтервика) более чем недурным кларетом (для любителей подробностей такого рода: это был "Понте-Кане" 1925 года, неплохого качества, вполне годный для питья, но уже миновавший кульминационную стадию развития вкуса), троица вновь взялась за дело. Приняв точную позу, насколько ему удалось вспомнить ее, мистер Тодхантер переходил с места на место и делал вид, что прицеливается, указывая пальцем траекторию полета пули.

— Меня не покидает ощущение, — наконец высказался мистер Читтервик, заметно оробевший в присутствии именитого и самоуверенного адвоката, — что эта отметина на кирпичном полу что-то означает. Если пуля ударила в пол и отскочила…

— Срикошетила, — поправил сэр Эрнест.

— Да, срикошетила, — с благодарностью принял поправку мистер Читтервик, она может оказаться где-нибудь здесь.

— Но, черт возьми, как он мог попасть в пол? — возразил сэр Эрнест. Тодхантер, вы могли бы попасть в пол?

— Я мог попасть куда угодно, а пол беседки — самая большая и, следовательно, удобная мишень, — невесело усмехнулся мистер Тодхантер.

— Значит, вы неважный стрелок?

— Вероятно, самый скверный во всей Англии.

Сэр Эрнест фыркнул и присоединился к мистеру Читтервику, который тщательно осматривал наименее вероятные места попадания пули, пренебрегая наиболее вероятными. Эта тактика почти сразу имела успех. Не кто-нибудь, а мистер Читтервик наконец обнаружил бесформенный комочек свинца, вонзившийся в поперечную балку в другом конце беседки, хотя, послушав не лишенные самодовольного оттенка разглагольствования сэра Эрнеста, можно было прийти к выводу, что находка принадлежит ему. С другой стороны, именно сэр Эрнест выковырнул пулю карманным ножом.

— Я буду вашим свидетелем, — объявил он, когда мистер Читтервик нерешительно осведомился, не лучше ли будет оставить столь важную улику на месте преступления. — Это обычное дело. И потом, пуля нам нужна. Я не сведущ в баллистике, хотя в огнестрельном оружии немного разбираюсь, а нам понадобится составить протокол. Если выяснится, что эта пуля вылетела из вашего револьвера, Тодхантер, им придется нам поверить.

Мистер Тодхантер с сомнением взглянул на сплющенный, бесформенный комочек в ладони сэра Эрнеста.

— Как можно определить, из какого револьвера вылетела эта штука?спросил он.

— Точно не знаю, — признался сэр Эрнест, оптимизм которого слегка угас. От нес почти ничего не осталось — тем и плохи свинцовые пули, особенно когда они отскакивают от пола. Вот если бы она была из никеля… — всем видом он выражал неодобрение в адрес мистера Тодхантера, воспользовавшегося свинцовой пулей. Казалось, он советует мистеру Тодхантеру в следующий раз, чтобы избежать лишних затруднений, заряжать оружие только никелевыми пулями. — Во всяком случае, — продолжал он, — надо надеяться на лучшее. Я знаю, кому мы ее отправим. Вместе с вашим револьвером. Кстати, я не прочь взглянуть на него. Сейчас вызову машину.

— Машину? — растерянно повторил мистер Тодхантер.

Сэр Эрнест удивился.

— А разве здесь мы еще не закончили? Если да, тогда поедем посмотреть на револьвер. Времени у нас слишком мало, чтобы тратить его попусту.

Подгоняемый сэром Эрнестом, мистер Тодхантер уже через двадцать минут отпер свою парадную дверь. Все еще немного растерянный, он пригласил наверх двух своих спутников. В спальне сэр Эрнест проявил интерес к комоду, из которого исчез браслет, а револьвер взял с фамильярной непринужденностью человека, привыкшего иметь дело с огнестрельным оружием. Мистер Тодхантер с интересом наблюдал, как адвокат заглянул в ствол, принюхался, повернул барабан — словом, внимательно осмотрел оружие.

— Сержант — болван, — наконец объявил он.

— Что? — не понял мистер Тодхантер.

— Сержант сказал, что из этого револьвера никогда не стреляли, верно? Так вот, он ошибся. Из револьвера стреляли, и совсем недавно, но потом его старательно вычистили.

— И я сказал ему то же самое, — не без облегчения сообщил мистер Тодхантер.

— Наша взяла! — просиял мистер Читтервик.

Глава 13

* 1 *

Оптимизм мистера Читтервика оказался чрезмерным.

На следующий день, в воскресенье, ничего предпринять не удалось. Суд над Винсентом Палмером начинался в следующий четверг в Олд-Бейли. На все про все у сторонников мистера Тодхантера оставалось только три будних дня. Очень мало.

Все эти три дня мистер Читтервик трудился как одержимый. Целый день он потратил на поиски браслета, ухитрившись расспросить всех людей из списка миссис Гринхилл, побывавших в доме мистера Тодхантера в его отсутствие. В каждом случае мистер Читтервик успел удостовериться, что его собеседник не имеет никакого отношения к пропаже браслета. Но если кто-то тайком проник в дом и присвоил браслет, личность грабителя осталась неизвестной. Мистер Читтервик провел прямые и перекрестные допросы миссис Гринхилл и Эди, невзирая на их слезы, протесты и негодование. Однако он ни на шаг не приблизился к цели.

Помимо всего прочего, он поместил отчаянное объявление во всех крупных газетах, прося откликнуться пассажира ялика, который в роковой вечер видели возле сада мисс Норвуд. Он не получил ни единого ответа. В довершение результаты баллистической экспертизы принесли лишь разочарование. Из-за сильной деформации идентифицировать пулю было невозможно, эксперты ограничились лишь заявлением, что она вполне могла быть выпущена из револьвера мистера Тодхантера. Затем пулю передали в Скотленд-Ярд, а старший инспектор Морсби по секрету сообщил мистеру Читтервику, что в его распоряжении уже имеется точно такой же отчет. Пуля, на которую возлагалось столько надежд, которая могла бы стать решающим фактором, оказалась бесполезной.

Эти три дня мистер Тодхантер был чрезвычайно занят. Поначалу мистер Читтервик хлопотал над ним, как наседка над цыпленком, опасаясь, что спешка и волнения вызовут преждевременный разрыв аневризмы, да и сэр Эрнест Приттибой не мог позволить себе потерять драгоценного, но слабого здоровьем свидетеля. Когда же мистер Тодхантер наконец разозлился и заявил, что прекрасно способен сам позаботиться о своей аневризме, с него взяли обещание, что он будет вести себя как ни в чем не бывало, спокойно и рассудительно, а взамен позволили одному разъезжать в такси и выполнять свою долю работы. Мистер Тодхантер повидался с Ферзом и узнал, что помощник комиссара язвительно высмеял всю их затею. Мнение Скотленд-Ярда было недвусмысленным. Мистера Тодхантера уже не считали сумасшедшим. О нем навели справки и выяснили, в числе прочего, и состояние его здоровья.

— И что же? — поторопил мистер Тодхантер, когда Ферз сделал паузу.

— Они решили, что вы на правах друга семьи пытаетесь спасти Палмера, зная, что вам осталось жить недолго.

— Черт бы их побрал! — только усилием воли мистер Тодхантер сохранил спокойствие. — Значит, все представленные мной доказательства они считают незаслуживающими внимания?

— Именно так.

— Но… но как же…

— Видите ли, — заговорил Ферз, — они готовы поверить, что в тот вечер вы побывали в саду. По их мнению, вы вполне могли быть гостем мисс Норвуд. Насколько я понял, они решили, что именно вы были пассажиром пустого ялика. Но полицейские убеждены: если вы и заходили к мисс Норвуд, то уже после того, как ее застрелили.

— Черт! — взорвался мистер Тодхантер. — Дьявол! Проклятье!

— Успокойтесь! — взмолился Ферз. — Ради бога, успокойтесь!

— Вы правы, — мрачно согласился мистер Тодхантер. — Будь я проклят, если умру на месте.

Мистер Тодхантер имел еще одну беседу с миссис Фарроуэй, во время которой предпочел изъясняться завуалированно и осторожно. Фелисити была в театре, поэтому мистер Тодхантер опять не встретился с ней; сказать по правде, он умышленно избегал этой встречи. С актрисами он не был знаком; то, что он слышал о них, отнюдь не обнадеживало, и он опасался, что Фелисити и в частной жизни сохраняет сценические повадки. С другой стороны, миссис Фарроуэй поразила его невозмутимостью. Похоже, она не придала особого значения тому, что попытки мистера Тодхантера доказать свою виновность оказались бесплодными и что ее зять предстанет перед судом, обвиненный в преступлении, которого он не совершал. Миссис Фарроуэй зашла еще дальше, заявив, что Винсент заслужил такую участь.

— А если его признают виновным? — спросил мистер Тодхантер.

— Этого не будет, — уверенно улыбнулась миссис Фарроуэй.

Ее непоколебимый оптимизм потряс мистера Тодхантера. Сам он считал суд прямой дорогой на виселицу, хотя и не мог понять почему.

Только однажды вечером мистер Тодхантер позволил себе немного отдохнуть. Пригласив с собой сэра Эрнеста и леди Приттибой (мистер Читтервик сослался на крайнюю занятость), он побывал в театре "Соверен", рассчитывая оценить и игру Фелисити, и пьесу. К его негодованию, все ложи были заняты и лишь в последний момент по чистой случайности в одной из них освободилось три места. Мистер Тодхантер, которому и в голову не пришло заранее позвонить в театр, появился в зале за пару минут до того, как подняли занавес, был весьма огорчен этим обстоятельством и в антракте не преминул пожаловаться мистеру Бадду. Но мистера Бадда так переполняли ликование, поздравления и, признаться, виски, что бормотание мистера Тодхантера он пропустил мимо ушей.

После спектакля мистера Тодхантера так и подмывало извиниться перед своими спутниками. Фелисити Фарроуэй играла хорошо, даже отлично. Но более занудной пьесы мистеру Тодхантеру не доводилось видеть. Он искренне удивился, услышав, что его спутники совсем иного мнения, и приписал их протесты вежливости.

На следующее утро начался суд над Винсентом Палмером.

* 2 *

Заседание суда стало чрезвычайно важным официальным событием. Предполагалось, что судебный процесс затянется дней на десять. Но на самом деле он продлился всего семь дней — с десятого по шестнадцатое декабря.

С самого начала защита держалась уверенно. Обвинения, выдвинутые против подсудимого, звучали весьма убедительно, но были ничем не подкреплены. Даже тот факт, что из револьвера, принадлежащего Палмеру, недавно стреляли, не имел особого значения, поскольку не нашли пули, которая могла бы подтвердить, что именно из этого оружия убили мисс Норвуд. Если бы нашлась пуля и если бы удалось доказать, что она вылетела не из револьвера Палмера, ему вообще не смогли бы предъявить обвинение (мистеру Тодхантеру порядком надоело выслушивать эти рассуждения), но даже в отсутствие таких конкретных доказательств защитники считали, что обвинителям печем подкрепить свои заявления.

Вопрос о том, должен ли предстать перед судок; мистер Тодхантер, пришлось решать в последний момент. Против этого восстал сам Палмер. Считая себя невиновным, он не верил, что ему вынесут обвинительный приговор, и считал, что мистеру Тодхантеру незачем добровольно брать на себя вину ради него, Палмера. Другими словами, мистер Палмер, который почему-то с первого взгляда невзлюбил мистера Тодхантера, заявил, что не желает принимать от него никакой помощи — будь он проклят, если согласится на это. У него нашлось немало сторонников. Мнение полицейских было давно известно: в полиции считали, что мистер Тодхантер жертвует собой по причине альтруистического кретинизма, и предвидели трудный перекрестный допрос по этому поводу. Этот допрос мог оказать влияние на присяжных: они могли решить, что положение защиты настолько неустойчивое, что она в отчаянии прибегла к последнему средству — чистейшей выдумке. К сожалению, рассказ мистера Тодхантера по-прежнему выглядел выдумкой, да и сам мистер Тодхантер в роли свидетеля был неубедителен. Более того, ему не верили ни обвинители, ни защитники.

Поэтому в конце концов было решено не вызывать мистера Тодхантера в качестве свидетеля, несмотря на настойчивые рекомендации сэра Эрнеста Приттибоя. Вследствие этого сам королевский адвокат, не зная, досадовать или радоваться, просидел на привилегированном месте для свидетелей и прослушал весь процесс. Поначалу все шло гладко. Во вступительной речи обвинителя отчетливо вырисовались все слабые места, и генеральный прокурор, который лично взялся за это дело, придерживался такой умеренности, что лишь его вмешательство указывало на виновность подсудимого. Пока к присяге не был приведен последний свидетель, все шансы оставались на стороне обвиняемого.

А потом положение осложнилось. Сам Палмер оказался отвратительным свидетелем — агрессивным, высокомерным и упрямым. Мрачность, с которой он признал, что боролся за внимание покойной с собственным тестем, презрение, с которым он отзывался о мисс Норвуд, явная душевная перемена по отношению к ней (он говорил о мисс Норвуд так, словно испытывал невыразимое отвращение), внезапные вспышки ярости в ответ на щекотливые вопросы — все это произвело самое неблагоприятное впечатление на присяжных.

К примеру, его спросили, почему поначалу он категорически отрицал, что тем злополучным вечером побывал в Ричмонде. Мистер Тодхантер и его сторонники уже знали, как повлияло это отрицание на полицию, а рассказ Палмера о том, что известный вечер он провел дома, подтвердила только жена. Только неопровержимые доказательства тощ, что его видели в, доме мисс Норвуд, заставили Палмера отказаться от первоначального вымысла и признать правду; кроме того, он объяснил, что жена прикрывала его по его же собственному требованию. Естественно, полицейские решили, что супруги сговорились и что это указывает на виновность Палмера.

Допросить миссис Палмер в суде об участии в этом сговоре было невозможно — при этом ей пришлось бы давать показания против мужа, а она уже однажды солгала, выгораживая его. Палмер настойчиво напоминал об этом и добавлял, что, во-первых, давал неверные показания ради жены — она знала, какой интерес он проявляет к мисс Норвуд и потому была несчастна. Во-вторых, услышав вопрос, был ли он в известный вечер в Ричмонде, Палмер якобы растерялся и выпалил, что провел этот вечер дома, не сообразив, что жене придется либо подтвердить, либо опровергнуть его слова. Но мистер Тодхантер, выслушав это объяснение, отнесся к нему скептически. Он напрямик спросил Палмера, готова ли жена подтвердить его слова, и Палмер ответил утвердительно. Очевидно, сговор все-таки имел место и, видимо, состоялся в промежутке между двумя визитами Палмера к Фарроуэю, и если бы не слуги мисс Норвуд, супруги Палмер вышли бы сухими из воды. Это выглядело подозрительно.

Еще больше затруднений возникло с вопросом, почему Палмер принес свой револьвер к золовке рано утром, едва узнав об убийстве. Что это — поступок невиновного, который опасается ошибочного обвинения, или действие убийцы? Палмер угрюмо назвал первое: боясь, что кто-то подслушал его ссору с убитой, он решил, что не стоит держать в доме револьвер. На настойчивые расспросы о том, откуда в револьвере взялись следы недавних выстрелов, Палмер довольно неуклюже принялся отрицать это. Его защитники настаивали на повторной экспертизе, чтобы сгладить эти затруднения, но превратное впечатление уже сложилось, и поведение Палмера отнюдь не меняло его к лучшему.

В довершение всего судья по какой-то причине, известной лишь ему, держался крайне враждебно; подводя итоги заседания, он старательно подбирал слова, но между ними отчетливо читалось его истинное мнение. Более того, он указал на досадное отсутствие самого Фарроуэя, на что он имел полное право, и добавил, что, если здоровье не позволяет Фарроуэю присутствовать на суде, у него следовало взять письменные показания. Судья заявил, что Фарроуэй мог бы прояснить несколько туманных моментов. Но поскольку он отсутствует, присяжным приходится строить выводы на основе представленных показаний. Намек поняли все: по мнению судьи, при перекрестном допросе показания Фарроуэя были бы не в пользу подсудимого, следовательно, его отсутствие еще одно подтверждение семейного сговора.

Присяжные заседали почти пять часов, и эти пять часов стали самыми длинными в жизни мистера Тодхантера. Когда же они наконец вернулись в зал, все присутствующие в нем были готовы услышать лишь один вердикт: "Виновен".

— Что же нам теперь делать, черт возьми? — пронзительным от ярости голосом обратился мистер Тодхантер к сэру Приттибою, покидая зал.

— Тише, тише! — зашипел сэр Эрнест. — Мы предъявим ваши показания. Я сразу понял, к чему они клонят. Вот увидите, все закончится благополучно. Его не казнят.

* 3 *

По-видимому, министр внутренних дел не разделял оптимизм сэра Эрнеста.

В известный срок была подана апелляция Палмера — на том основании, что вердикт вынесли в отсутствие вещественных доказательств. Апелляцию торжественно отклонили трое ученых судей.

После этого древним и величественным языком юриспруденции было составлено прошение, в котором говорилось, что Лоуренс Баттерфилд Тодхантер уже сознался в убийстве вышеупомянутой Джин Норвуд и готов понести наказание за свое преступление, ввиду чего, а также ввиду серьезных сомнений в виновности осужденного Винсента Палмера, податель сего смиренно просит об отсрочке исполнения приговора до окончания допросов вышеупомянутого Лоуренса Баттерфилда Тодхантера (податели этого документа прекрасно знали, что отсроченный приговор может быть вообще отменен). На все это министр коротко ответил, что приговор осужденному Винсенту Палмеру был вынесен присяжными, способными здраво оценивать факты, что по этому делу были проведены переговоры с судьей, который председательствовал на процессе, и с другими учеными судьями, и поэтому министр не видит необходимости менять вердикт присяжных.

Это известие мистеру Тодхантеру сообщили так осторожно, такими полунамеками, что ему понадобилось битых два часа, чтобы понять, что министр внутренних дел счел его признание умышленной и ребяческой ложью.

— Отлично, — отозвался мистер Тодхантер с похвальной сдержанностью. — В день казни Пал мера я застрелюсь на ступенях министерства.

— А мы сообщим об этом в газеты! — с энтузиазмом, подхватил сэр Эрнест Приттибой. — Огласка нам не повредит.

Сэр Эрнест был верен своему слову. На следующее утро во всех популярных газетах появились жирные заголовки и статьи, посвященные предстоящему самоубийству, а более солидные журналы откликнулись на него, поместив пренебрежительные заметки на последних полосах. Мистер Тодхантер с любопытством отметил, что одни популярные издания с готовностью поддержали его, а другие, хотя и напоминали министру о его прерогативе милосердия, считали признание мистера Тодхантера подтверждением виновности приговоренного.

Жирные заголовки не подействовали. Министр был черствым человеком, верным букве закона и наперечет знающий прецеденты, и шумиха в прессе лишь подтолкнула его к непопулярным мерам. Будь его воля, Винсента Палмера казнили бы немедленно.

— Мы еще спасем его, клянусь вам! — бушевал сэр Эрнест. — Господи, если бы наше министерство возглавлял настоящий мужчина, а не ветхий и ходячий свод законов, по рукам связанный волокитой! Менее подходящего для наших целей министра трудно представить. Но мы не сдались! Есть еще старый Пауэлл-Хэнкок.

Мистер Читтервик оживленно закивал. Мистер Тодхантер сохранил выражение сомнения. Сэр Артур Пауэлл-Хэнкок был еще одним "резервом" сэра Эрнеста. Мистера Тодхантера поражала легкость, с которой сэр Эрнест Приттибой возлагал надежды на свои "резервы", как их мысленно именовал сам мистер Тодхантер. Сэр Эрнест производил впечатление целеустремленного человека, человека прямого действия, но, согласно правилам этой игры, ничего не делал сам, предпочитал к кому-нибудь обращаться и избирал окольные пути — чем окольней, тем лучше. Сам сэр Эрнест говорил, что он "дергает за веревочки". Старина Икс может "дернуть за веревочку" чиновника Верховного суда, старина Игрек учился вместе с генеральным прокурором, старина Зет знаком с двоюродной сестрой жены министра внутренних дел и тоже может быть очень полезен. Действовать следует, пользуясь знакомствами, а не доказывая, кто прав и кто виноват. Сэр Эрнест был лично знаком со многими высокими чинами, притом довольно близко, но придерживался мнения, что на решение министра скорее повлияет мнение его престарелой тетушки где-нибудь на чаепитии в Бейсуотере, нежели формальная дискуссия о том, справедливо ли казнить невиновного, проведенная в министерстве. К изумлению мистера Тодхантера, и адвокаты, и все, кто вращался в судебных кругах, не просто разделяли эти взгляды, но и считали, что иначе и быть не может.

Мистер Читтервик, с которым мистер Тодхантер обсуждал этот феномен, попытался объяснить его существованием инертной массы, бюрократического баланса, которому вынуждена противостоять любая реформа и даже простые проявления гуманизма.

Сэр Артур Пауэлл-Хэнкок был парламентским "резервом" сэра Эрнеста. Изумление мистера Тодхантера усилилось, когда выяснилось, что казнь Винсента Палмера рассматривают как политический вопрос. Сторонники правительства в целом поддерживали министра и казнь Палмера, оппозиция же приняла историю мистера Тодхантера на веру или, по крайней мере, сочла ее достойной внимания и обвинила правительство в гонениях, несправедливости и, пожалуй, в лицемерии, в то время как "Ньюс кроникл" в пространных передовицах доказывал, что гражданская война, бушующая в Испании, — непосредственный результат бесчеловечного стремления правительства казнить невиновного.

Сэр Артур Пауэлл-Хэнкок хотя и был сторонником правительства, почти сумел поднять вопрос о казни на заседании палаты общин. (Мистер Тодхантер пришел к выводу, что к этому сэра Артура побудили некоторые аргументы, касающиеся моста с платным проездом в его избирательном участке, — на первый взгляд, не имеющие отношения к делу, однако сэр Эрнест возлагал на них большие надежды.)

За четыре дня до назначенной даты казни Винсента Палмера сэр Артур наконец поддался доводам насчет моста и официально сообщил о своих намерениях поднять известный вопрос во время перерыва или где там члены парламента поднимают вопросы — в точности мистер Тодхантер этого не знал.

Все эти две недели мистер Тодхантер пребывал в состоянии легкого замешательства. У него окончательно отняли инициативу. Ему, главному действующему лицу, сейчас полагалось играть свою роль, а его оттеснили со сцены. Сэр Эрнест Приттибой говорил от его имени, действовал от его имени, волновался за него и чуть ли не ел за него. В сущности, сэр Эрнест настоятельно посоветовал мистеру Тодхантеру не вставать с постели, чтобы любой ценой остаться в живых. В тот день, на который сэр Артур запланировал свой решительный шаг, мистер Тодхантер последовал этому совету — после финального визита на Мейда-Вейл и последней беседы с миссис Фарроуэй, напряжение которой понемногу проглядывало сквозь маску невозмутимой уверенности. Он еще раз попросил миссис Фарроуэй ничего не предпринимать, не отвечать ни на какие вопросы и ни во что не вмешиваться до шести утра того дня, когда Винсенту Палмеру предстояло умереть. Потом, в отчаянии добавил мистер Тодхантер, ничьи поступки уже не будут иметь значения.

* 4 *

Отчет о заседании палаты общин мистеру Тодхантеру в тот же вечер принесли прямо в постель мистер Читтервик, присутствовавший на заседании лично, и неутомимый сэр Эрнест Приттибой, который забросил все свои дела и процессы и изо дня в день шокировал своих коллег.

Сэр Артур Пауэлл-Хэнкок поднял вопрос о казни Палмера перед безразлично настроенными членами палаты на заседании комитета ассигнований. Члены палаты разделились приблизительно на пять групп. Одни из них считали вопрос политическим и поддерживали министра в его нежелании вмешиваться, другие, более свободные во взглядах, свято верили в непогрешимость суда присяжных. Сэра Артура Пауэлл-Хэнкока поддержали те, кто поверил рассказу мистера Тодхантера, политически настроенные оппозиционеры и, наконец, многочисленные парламентарии, которые всерьез усомнились в виновности Палмера и считали, что ради изучения признания мистера Тодхантера можно и отсрочить казнь Палмера, даже если придется продержать его в тюрьме до конца жизни. Именно на последних твердо рассчитывал сэр Эрнест, всеми доступными средствами добиваясь увеличения этой группы. Но ни красноречие сэр Эрнеста, ни пламенные статьи за Палмера или против него почти не пробудили энтузиазма, и довольно нудная речь сэра Артура тоже не принесла пользы. Дебаты затянулись и постепенно переросли в академическую дискуссию, участники которой уже забыли, что на карту поставлена человеческая жизнь. Как ни странно, больше всех Палмеру помог сам министр внутренних дел, который проявил такое вопиющее отсутствие гуманности, человечности и понимания, что произвел отталкивающее впечатление даже на своих сторонников.

Несмотря на это небольшое преимущество, мнение большинства все-таки склонялось не в пользу Палмера, и тогда сэр Эрнест выложил свой козырь. Козырь был неожиданным, о его существовании не подозревал даже сэр Артур Пауэлл-Хэнкок, да и сэр Эрнест не выложил бы его, если бы дебаты пошли по иному пути. Когда сэру Артуру передали эту записку, он несколько минут пристально изучал ее, а потом принялся сосредоточенно ловить взгляд спикера. Поймав его, сэр Артур поднялся и объявил:

— Я только что получил записку. Ее назначение не вполне ясно, но насколько я понял… хм… возбуждено гражданское дело против мистера… хм… Лоуренса Тодхантера. Да, гражданское дело об убийстве. Моим друзьям-юристам наверняка известно, что это означает. Но если против этого джентльмена возбуждено дело об убийстве — о том же самом убийстве, виновным в котором признали Винсента Палмера, — думаю, я вряд ли ошибся, предлагая отложить казнь Палмера до завершения этого процесса… если такое название будет уместным.

Острый конфуз спас сэра Артура от обычных банальностей, и последующее голосование по вопросу об отсрочке казни Винсента Палмера завершилось с небольшим перевесом сторонников отсрочки — сто двадцать шесть голосов против ста семи.

— О господи! — воскликнул мистер Тодхантер и проглотил виноградину.

Глава 14

* 1 *

Мистер Тодхантер очутился в самой гуще важных событий. Его поступки обсуждали в парламенте, он создавал прецеденты, а теперь еще и попал в эпицентр неслыханного судебно-юридического кризиса. Он испытал странное и досадное ощущение бессилия, обнаружив, что даже теперь, пребывая в центре значительной и противоречивой деятельности, он способен управлять ею не более, чем вращением Луны вокруг Земли: прикованный к постели, он служил лишь неподвижной осью вращения.

Упоминание о частном обвинении в убийстве было, вероятно, самым гениальным озарением во всей блестящей карьере сэра Эрнеста. В некотором смысле случай был отнюдь не беспрецедентным, но только гений от юриспруденции смог сообразить, что механизмы воскрешения этого курьезного гражданского права все еще пребывают в полной исправности. Короче, суть дела заключалась в следующем: во всех уголовных процессах обвинителем почти неизменно именовалось государство, теоретически обладающее такой прерогативой, но на практике обвинителем во всех малозначительных уголовных процессах неизменно выступало частное лицо, которому был нанесен ущерб, действующее совместно с полицией.

— Но в этом случае, дорогой мой, — весело разглагольствовал сэр Эрнест, полиция не только не желает оказывать содействие, но и предпочитает чинить препятствия. А все почему? Потому, что полицейские уже вынесли приговор своему кандидату, и в результате суда над другим по тому же обвинению окажутся в глупом положении. И кроме того, они по-прежнему убеждены, что приговорили к казни настоящего убийцу.

— Но разве это малозначительное преступление? — осведомился мистер Тодхантер, который во всем любил ясность.

— Вы правы: отнюдь. Кстати, ловко мы хитрим, правда? Ссылаясь на традиции и так далее, мы постепенно переложили ответственность за малозначительные преступления на плечи самих пострадавших. Знаете, это избавило власти от уймы хлопот. Такая практика характерна только для нашей страны. Как и следовало ожидать.

— Да, но убийство — серьезное преступление.

— Конечно, но если послабления допустимы для незначительных преступлений, значит, возможны и для серьезных, хотя, конечно, власти крайне редко отказываются исполнять свои обязанности. Частный обвинитель сам оплачивает все расходы, и тем не менее только некоторые из нас готовы отпустить преступника на свободу, лишь бы не оплачивать счета, помогающие упрятать его за решетку.

— Но вы же сказали, — терпеливо напомнил мистер Тодхантер, — что в таких делах обвинителем выступает пострадавшая сторона. В случае убийства это невозможно, верно? Пострадавший не в состоянии выступать обвинителем, поскольку он мертв.

— О, обвинитель не обязательно должен быть пострадавшим, — бойко отозвался сэр Эрнест. — Вам знаком термин "истец за всех"? Так называют подателя иска в случае тяжкого преступления — подателя, который сам не понес никакого ущерба.

— Значит, и моим обвинителем будет "истец за всех"? — сообразил мистер Тодхантер.

— Ни в коем случае. "Истец за всех" участвует в процессе с целью получения вознаграждения, пени, или штрафа, или же их солидной части, а также по другим причинам, но неизменно ради собственной выгоды — например, чтобы представить улики.

— Тогда как же будет называться мой обвинитель? — совсем запутался мистер Тодхантер.

— Истец, — коротко сообщил сэр Эрнест. — Он узурпирует функции государства, но для этого ему придется преодолеть пару препятствий.

— Препятствий?

— Вот именно. Большое жюри придется убедить, что против вас необходимо возбудить дело, магистрат — что вам надо предъявить обвинение, и еще неизвестно, сколько препон на нашем пути поставят враждебно настроенные власти.

— Человеку, который стремится попасть на виселицу, приходится нелегко, пожаловался мистер Тодхантер.

— Это верно, — откровенно согласился сэр Эрнест. — Иначе по всей стране совестливые натуры вроде вас каждое утро в восемь выстраивались бы в очередь к эшафоту.

* 2 *

Само собой, запутанная ситуация потребовала продолжительных обсуждений. Отчасти мистеру Тодхантеру они даже нравились. У него возникало ощущение собственной значимости, ему было приятно общаться со своим поверенным, которого подыскал сэр Эрнест, — моложавым мужчиной по фамилии Фуллер, настолько же не подходящим под определение поверенного, насколько сам мистер Тодхантер соответствовал ему. Фуллер то и дело проводил пятерней по копне светлых волос, а когда положение осложнялось, то запускал в нее обе руки; его костюм всегда был в легком беспорядке, он пылал энтузиазмом, особенно когда приходил в волнение, а это случалось часто, и тараторил такой скороговоркой, что слова в ней становились неразделимыми. Но в законах он разбирался превосходно и предоставил свои познания в полное распоряжение мистера Тодхантера — наряду с неиссякаемым воодушевлением и азартом. В сущности, мистер Фуллер взялся за дело с таким рвением, что мистеру Тодхантеру временами становилось неуютно при мысли, что единственная цель его поверенного — отправить своего клиента на виселицу. Что касается кандидатуры истца, то при выборе мистера Тодхантера посетило вдохновение. Он сообразил, что эту роль способен сыграть лишь один человек — Ферз. Со свойственной ему энергичностью сэр Эрнест мгновенно сорвался с места, слетал в штаб-квартиру Лиги средних и завербовал Ферза не сходя с места.

Ферз с удовольствием согласился. Сама мысль отвечала его своеобразному чувству юмора: ему всегда нравилось нарушать законы с их же помощью.

Затем встал финансовый вопрос. Все издержки по процессу должен был, конечно, оплачивать сам мистер Тодхантер, и внушительные суммы, еженедельно поступающие на его счет из театра "Соверен", были предназначены исключительно для этой цели, как мистер Тодхантер сообщил матери исполнительницы главной роли и его собственной креатуры, Фелисити Фарроуэй. Средств потребовалось немало. Сэр Эрнест Приттибой обходился без консультаций, поэтому вопрос о гонорарах отпадал, но имелись еще помощники, адвокаты, обычные расходы, связанные с привлечением свидетелей, тысяча других затрат, которые враз съедали деньги мистера Тодхантера. Ибо это был не просто процесс. Первым делом слушание состоялось в магистратном суде, где, как и в последующих случаях, мистеру Тодхантеру пришлось платить не только обвинителю, но и защитнику. Ситуация становилась все более невероятной. Поначалу сэра Эрнеста Приттибоя больше волновала вероятность того, что магистратный суд не примет иск мистера Тодхантера против него самого, чем вероятность того, что присяжные вынесут оправдательный приговор. Поэтому сэр Эрнест и мистер Фуллер решили, несмотря на все упорные признания мистера Тодхантера, в суде заявить о его невиновности.

— Но я виновен! — возмутился мистер Тодхантер. — Что толку отрицать это? Меня могут оправдать.

— Вероятность оправдания гораздо выше, если вы будете настаивать на своей виновности, — парировал сэр Эрнест. — Как вы не понимаете, если вы признаете себя виновным, процесс перестанет быть процессом. У вас не будет даже шанса вызвать своих свидетелей, кем бы они ни были. Я не смогу обличать вас, убеждая туповатых присяжных. Они просто выслушают ваше заявление, улыбнутся и навсегда упекут вас в лечебницу для душевнобольных, а Палмера повесят. Вот чем все кончится.

— Но как я могу заявлять, что я невиновен? — спросил сбитый с толку мистер Тодхантер.

— Вы заявите, что вы невиновны в преднамеренном убийстве, но виновны в неумышленном убийстве, — бойко объяснил сэр Эрнест. — Вы сделали только одну ошибку: собираясь к Джин Норвуд, прихватили с собой револьвер, чтобы припугнуть ее, что и сделали, но в волнении и по неопытности нажали курок, и она погибла. Разве все было не так?

— Боже мой, нет! — с отвращением выговорил мистер Тодхантер. — Я же с самого начала обдумывал…

— Разве все было не так? — повторил сэр Эрнест, повысив звучный голос.

— Ладно, ладно, — мрачно согласился мистер Тодхантер. — Все было так.

— Так я и думал, — удовлетворенно отозвался сэр Эрнест.

— Но не вздумайте оправдать меня на этом основании, — предупредил мистер Тодхантер.

— Не забывайте, дорогой мой, что я выступаю от обвинения, — заявил сэр Эрнест. — Клянусь, я выпью из вас всю кровь — я твердо намерен сделать это.

— Тогда кто же будет защищать меня?

— Об этом мы не подумали, — откликнулся сэр Эрнест.

— Может, Джеймисон? — предложил Фуллер. — Он достаточно умен, чтобы разыграть целый спектакль, но не слишком усердно выгораживать нашего друга.

— Да, Джеймисон подойдет, — согласился сэр Эрнест.

— Правда? — подавленно переспросил мистер Тодхантер.

Происходящее в самом деле угнетало его. Мистер Тодхантер всегда с трудом улавливал детали, а детали его процесса становились настолько многочисленными и запутанными, что временами он впадал в отчаяние.

Например, Ферз, который с недавних пор стал принимать участие в этих совещаниях, отдавал распоряжения своим поверенным, которые тоже участвовали в процессе, а сэр Эрнест формально подчинялся им, в то время как мистер Тодхантер ни разу даже не встречался с юристом, которому предстояло защищать его от нападок обвинителя — притом что сам мистер Тодхантер вовсе не собирался отражать их. Вся эта путаница раздражала его.

В такой же степени она раздражала журналистов. Сэра Эрнеста Приттибоя обычно называли юристом, действующим от имени мистера Тодхантера, что он и вправду делал неофициально, а между тем официально выступал противником мистера Тодхантера, который оказался и главным свидетелем обвинения и главным свидетелем защиты, как и было фактически, если не юридически. Некоторые серьезные периодические издания время от времени пытались распутать этот клубок ради удобства своих читателей, сохраняя надменный и неприязненный тон, а менее серьезные, не заботясь о деталях, продолжали делать мистеру Тодхантеру именно ту шумную рекламу, которую с иронической благодарностью принимал сэр Эрнест.

— Это произведет впечатление на присяжных, — ликовал он. — Не может не произвести. Они поймут, что у них есть только один выход — вынести вам обвинительный приговор. Вот увидите!

Тем временем подготовка к суду методично продолжалась. Допрашивали свидетелей, которые могли подтвердить невероятную историю подсудимого с самого начала, с того момента, как мистер Тодхантер устроил званый ужин большинству гостей казалось, что это было давным-давно. К счастью, он советовался с таким количеством людей и так подробно обсуждал теоретические аспекты убийства, что очень многие могли подтвердить, что поведение мистера Тодхантера уже тогда выглядело подозрительно, а мистер Читтервик и Ферз знали его истинные намерения. До сих пор все шло относительно гладко; при поддержке множества свидетелей, в том числе и тех, которые готовились заявить только, что мистер Тодхантер "с детства был чудаком", его история приобретала все больший вес — хотя бы потому, что была повторена неоднократно. Ломать головы пришлось над доказательствами, ибо все признавали, что исключительно по неблагоприятному стечению обстоятельств доказательства вины мистера Тодхантера выглядят не столь убедительно, как по делу Винсента Палмера.

— Браслет! — почти стонал мистер Фуллер.

Этот браслет привлек его внимание с самого начала. Под руководством мистера Читтервика поиски и расспросы возобновились, по давнему следу прошли еще раз, но нового не обнаружили. Поиски не дали ровным счетом никаких результатов, но мистер Фуллер не терял надежды.

— С браслетом мы точно выиграем, а без него — понятия не имею.

— Есть еще вторая пуля, — напоминал ему кто-нибудь.

— Которая доказывает, что мистер Тодхантер знал о ее существовании, но не более. Полицейские просто заявят, что тем вечером в саду он услышал два выстрела, знал, что найдена только одна пуля и стал искать вторую. Вот и вес.

И мистер Тодхантер, который искренне гордился это и находкой, снова впадал в уныние.

С другой стороны, исчезновение браслета отнюдь кс выглядело непреодолимым препятствием. Ибо в назначенный срок мистер Тодхантер покинул постель и предстал перед магистратным судом, а в другой срок, гораздо позднее и после целого ряда событий, оказался на скамье подсудимых, на всякий случай — в неожиданной для него роли.

Появления в зале суда вызывали у мистера Тодхантера стойкую неприязнь. Всякий раз его плотно обступала толпа, его шумно приветствовали — по какой причине, он не мог определить: возможно, за убийство идола, ноги которого оказались вроде бы глиняными. Его фотографировали, рисовали и упоминали в заголовках, предпринимались самые решительные попытки взять у него интервью или вырвать хотя бы слово из почти фанатично сжатых губ. Короче говоря, будь мистер Тодхантер светской дамой, такая реклама привела бы его в безумный восторг, однако ему, стороннику консервативных взглядов, она внушала лишь отвращение.

Сэр Эрнест, проявляя редкостную предусмотрительность, сам появился в магистратом суде. С другой стороны, мистер Джеймисон этого не сделал (мистер Тодхантер уже начинал подозревать, что такого человека не существует в природе), а человека на скамье подсудимых, не узника и даже не потенциального осужденного, защищал взволнованный молодой поверенный — с неудовлетворительными результатами, на которые все и рассчитывали.

С мрачной любезностью мистер Тодхантер поблагодарил магистрат за обвинение и вернулся в свою постель.

На этот раз власти, могущественные, но расплывчатые фигуры, даже не попытались вставлять палки в колеса. Полицейские, казалось, скрестили руки на груди и в смирении и холодной надменности ждали исхода. Они не арестовали мистера Тодхантера даже по обвинению в пособничестве и соучастии, даже по обвинению в преступных намерениях, но, с другой стороны, не мешали ему выставлять себя на посмешище. В зале суда присутствовал их представитель, который ни во что не вмешивался. Сэр Эрнест ликовал.

— Конечно, им пришлось пойти на это после заседания в палате, — твердил он, забыв обо всех опасениях минувшего месяца, — но с магистратными судьями надо держать ухо востро. Странные они люди, и чем старше, чем чуднее.

Он наполнил свой бокал и эффектно отсалютовал им мистеру Тодхантеру, суду и процессу в целом.

— Стало быть, вы считаете, что с большим жюри все пройдет так же легко? — спросил мистер Тодхантер, лежа в постели, куда его отослали, как непослушного ребенка, сразу после заседания суда. Его время истекало, лишиться его значило проиграть процесс века.

— С большим жюри? О да, наверняка. Оно вряд ли откажется рассматривать это дело. За вашим процессом следит вся страна. Если что-нибудь помешает ему, может разразиться революция!

— Если бы у нас был браслет! — застонал мистер Фуллер и пригладил волосы обеими руками.

— Кажется, на этот счет у меня есть одна мысль, — скромно подал голос мистер Читтервик, сидящий по другую сторону от постели.

Мистер Фуллер подскочил с такой энергией, что мистер Читтервик в тревоге отпрянул, словно опасаясь, что юноша заключит его в объятия.

* 3 *

А был ли браслет?

Терзаемому угрызениями совести мистеру Тодхантеру казалось, что этот вопрос с самого начала занимал все умы. Винить себя ему было не в чем — он точно знал, что браслет существовал. Просто сомнения, которые окружающие так и не выразили вслух, передавались и ему.

Даже мистер Читтервик не нашел доказательств тому, что браслет существовал, однако ни словом, ни тоном ни разу не намекнул на свои сомнения, но они постоянно мерещились чересчур чувствительному мистеру Тодхантеру. Между тем мистер Читтервик изложил суть своей идеи.

— Как вам известно, — начал он, — мы уже перебрали все возможные объяснения, но я убежден: никто из тех, с кем мы беседовали, не имеет непосредственного отношения к пропаже браслета. Как и превосходные слуги нашего друга. Но несколько дней назад я столкнулся с Эдит на лестнице и заметил, что она плачет, — мистер Читтервик умолк и обвел довольным взглядом слушателей.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил сэр Эрнест.

— О, прошу прощения! Ну конечно!… Я вдруг понял, почему она плачет, мистер Читтервик остановился.

— И почему же? — вопросил сэр Эрнест.

— Не знаю, — ответил мистер Читтервик.

— Тогда что все это значит, черт возьми?

— Это просто гипотеза, — поспешил объяснить застыдившийся мистер Читтервик. — Только догадка. Помните известное выражение, которое вспоминают, когда с мужчиной что-то происходит? "Cherchez la femme"? Вот мне и пришло в голову… если плачет девушка, может, следует сказать: "Cherchez l'homme"? То есть "ищите мужчину"?

— Я понимаю по-французски, — раздраженно напомнил сэр Эрнест.

— Прошу прощения за мой акцепт. Я опасался, что вы его не разберете. Ведь вы же не привыкли к нему.

— Так что там насчет этого "ом"? — перебил сэр Эрнест.

— Опять-таки одни догадки, — очень робко объяснял мистер Читтервик, — но если такой ом… то есть мужчина существует и ведет себя так, что Эдит часто плачет (если предположить, что она плачет именно из-за мужчины), то выходит, что… — под недоуменным взглядом сэра Эрнеста мистер Читтервик сник, — в общем, этот человек может оказаться отнюдь не порядочным, а отсюда следует…

Если сэр Эрнест соображал туго, то молодой мистер Фуллер оказался более смышленым. Он вскочил и хлопнул мистера Читтервика по спине со всем энтузиазмом, на какой только был способен.

— А ведь это мысль! Ей-богу! Стоит попытаться!

— Что стоит попытаться? — раздраженно осведомился сэр Эрнест.

Уже хватаясь за колокольчик, мистер Фуллер объяснился — в основном односложными словами.

— Ну и что? — сэр Эрнест явно досадовал на свою тупость и на сообразительность мистера Читтервика. — Девушки плачут не только из-за мужчин, верно?

— Не знаю, — смутился мистер Читтервик: он и вправду этого не знал.

— Можно, я сам проведу допрос? — спросил мистер Фуллер, когда на лестнице послышались тяжелые шаги экономки. Согласия присутствующих он не дождался, и когда вошла миссис Гринхилл, по-отечески обратился к ней: Присядьте, миссис Гринхилл. Мы хотим задать вам еще несколько вопросов, от которых вы, наверное, уже устали.

— В это тяжелое время я готова оказать любую помощь, сэр, — хмуро отозвалась миссис Гринхилл.

— Я знаю, что на вас можно положиться. Но на этот раз — ничего серьезного. Просто поговорим об Эдит и ее молодом человеке. Как его… не могу припомнить имя…

— Альфи, сэр. Альфи Бруэр.

— Ах да, Альфи Бруэр! Ну разумеется! Кажется, они собираются пожениться?

— Эди-то не прочь, сэр, — мрачно объяснила миссис Гринхилл. — А вот Альфи… Бог знает, о чем он думает, хотя у меня есть догадки.

Мистер Фуллер энергично закивал.

— Именно. Точно. Как раз об этом я и хотел поговорить с вами разумеется, по поручению мистера Тодхантера. Он очень беспокоится за Эди, а вам известно, что ему вредно волноваться. Но когда он слышит от нас, что бедная девушка постоянно в слезах, он не может не волноваться.

— Эди не следовало плакать в рабочее время, — строго заявила миссис Гринхилл.

— Ну, вы же знаете, как чувствительны девушки! А этот Альфи… кажется, из тех, с кем хлопот не оберешься?

— В беду он до сих пор не попадал, — с сомнением ответила миссис Гринхилл. Даже мистер Тодхантер понял, о какой беде идет речь — о неладах с законом.

— Конечно, но как знать, что будет дальше? Молодежь так легко сбить с пути! Особенно тех, кто живет неподалеку…

— Я всегда твердила Эди, что она напрасно разменивается, встречаясь с парнем с этой Смитсон-стрит.

— Конечно, конечно. А его родители?…

— О, Альфи живет один, сэр. Его родители умерли. Он снимает комнату у семьи по фамилии Гест.

— Подходящая фамилия, — улыбнулся мистер Фуллер. — Полагаю, Альфи часто бывал здесь за время отсутствия мистера Тодхантера?

— Нет, сэр, что вы! Я недолюбливаю его и сразу сказала, что не пущу его ни под каким видом. Если Эди готова рисковать своей репутацией, встречаясь с таким человеком, — ну что ж, пусть встречается где угодно, но не под крышей дома, за который я несу ответственность, — миссис Гринхилл вдруг широко раскрыла глаза. — Так это из-за браслета, сэр?

— Верно, — кивнул мистер Фуллер, — из-за браслета.

— Нет, сэр, Альфи не настолько испорчен. По крайней мере, я на это надеюсь — ради Эди. Но мне известно, что как раз в то время у него было туго с деньгами. Эди одолжила ему все свои сбережения. "Одолжила"! Да с таким же успехом она могла бы бросить их в реку — так я ей и сказала. И все-таки я надеюсь, что к браслету Альфи не прикасался. А Эди впредь будет урок, только и всего. Лучше поздно, чем никогда.

— Значит, насколько вам известно, миссис Гринхилл, — более официальным тоном продолжал мистер Фуллер, — этот человек никогда не бывал в доме?

— Насколько мне известно — нет… но Эди могла привести его в мое отсутствие. Ручаться за нее я бы не стала. С тех пор как она связалась с этим Альфи Бруэром, она научилась хитрить и изворачиваться.

— Так я и думал, — мистер Фуллер повернулся к сэру Эрнесту. — Нам известно, что в ломбард браслет пока не приносили и в скупку тоже: слишком уж редкая вещица. Если ее украл этот человек, браслет должен быть по-прежнему у него. Значит, можно съездить к нему и… — он засомневался и умолк.

— Нет! — вмешался мистер Тодхантер. — Позвоните в Скотленд-Ярд, попросите полицейских провести обыск. Иначе они ни за что не поверят, что браслет был у меня. Они должны сами найти его.

Предложение было одобрено, мистер Фуллер ушел звонить в полицию. Сэр Эрнест грозно нахмурился, глядя на миссис Гринхилл, которая очень прямо сидела на самом краешке стула.

— Девчонке ни слова, ясно?

— Разумеется, сэр, — миссис Гринхилл повела плечами. — Я все понимаю.

— Надеюсь, — отозвался сэр Эрнест.

* 4 *

Ровно через четыре часа позвонили из Скотленд-Ярда и сухо сообщили, что пропавший браслет был обнаружен в дымоходе в комнате Альфреда Бруэра. Мистера Тодхантера поблагодарили за ценную информацию.

— Благодарите Читтервика, — буркнул сэр Эрнест, по велению долга внося поправку. Польщенный мистер Читтервик засиял.

— Вот теперь у нас есть доказательства! — ликовал юный Фуллер.

— Хорошо бы еще узнать о том ялике, — заметил неблагодарный сэр Эрнест.

* 5 *

Упоминания заслуживает еще один инцидент, произошедший до начала суда над мистером Тодхантером. За два дня до суда, однажды днем Фелисити Фарроуэй навестила его и разыграла в высшей степени тягостную сцену. Без труда проникнув в спальню, она обвинила мистера Тодхантера — вначале сдержанно, а потом в нарастающей истерике — в том, что он возлагает себя на алтарь дружбы. Она была убеждена, что мистер Тодхантер не стрелял в мисс Норвуд, никогда не совершил бы подобного поступка, и, следовательно, своим признанием очернил себя в глазах всего мира из чистейшего благородства, которое невыносимо видеть ей, мисс Фелисити Фарроуэй, и которое она не намерена терпеть.

Находя эту сцену крайне мучительной и щекотливой, мистер Тодхантер отвечал поначалу спокойно, а потом с раздражением под стать истерии гостьи. Когда мисс Фарроуэй дошла до того, что заявила: если мистер Тодхантер намерен взять на себя вину, чтобы спасти ее близких, она тоже сделает признание, мало того — заставит мистера Палмера признаться во всем, тем самым спровоцировав, по-видимому, повальную оргию альтруистических исповедей, голоса в спальне мистера Тодхантера стали такими громкими, что миссис Гринхилл в испуге позвонила мистеру Фуллеру, а тот живо выставил мисс Фарроуэй из дома.

Мистер Тодхантер с облегчением вытер лоб.

— Женщины — порождения дьявола, — заявил он с непоколебимой убежденностью, ибо всерьез опасался, что мисс Фарроуэй приведет в исполнение свои безумные угрозы.

Однако мистер Читтервик все уладил. Услышав о случившемся, он в тот же вечер побывал в гримерной у мисс Фарроуэй и, чувствуя себя не в своей тарелке, сумел образумить собеседницу.

Больше ни единого препятствия не возникло на пути, избранном мистером Тодхантером.

Часть IV. Журналистский роман

Сцена в суде

Глава 15

* 1 *

Гражданский суд над мистером Лоуренсом Тодхантером, обвиняемым в убийстве Джин Норвуд, начался в Олд-Бейли солнечным мартовским утром. Мистер Тодхантер выступил в роли заинтересованного зрителя.

Возле зала суда номер 4 мистер Тодхантер впервые обменялся рукопожатием со своим адвокатом, мистером Джеймисоном — рослым, жилистым мужчиной в слишком тесном парике и с меланхоличным выражением лица. Он оглядел мистера Тодхантера и уныло заметил с явным шотландским акцентом:

— Очень странное дело.

Сэр Эрнест, который, как и прежде, служил мистеру Тодхантеру чичероне, провел его в зал, показал место на скамье и представил его светочам юриспруденции. Несомненно, мистер Тодхантер был главным действующим лицом. Его приветствовал оживленный шепот; представители прессы, сплетничающие за столами, подвергли его пристальному осмотру, официальные лица забыли о достоинстве и принялись неприлично глазеть на него. Была предпринята обычная попытка добиться от мистера Тодхантера предварительного заявления, но сэр Эрнест умело держал репортеров на расстоянии. Атмосфера показалась мистеру Тодхантеру весьма непринужденной, пока он стоял рядом с адвокатом и поверенными и обсуждал погоду.

Внезапно сэр Эрнест спохватился, вспомнил о своих обязанностях и усадил мистера Тодхантера на скамью для свидетелей с предупредительностью, достойной опытной сиделки.

— Но я прекрасно чувствую себя, — запротестовал мистер Тодхантер, который, в сущности, даже воспрял духом, поскольку наконец-то смог покинуть постель и начать действовать.

— Дружище, — внушительно отозвался сэр Эрнест, — моя задача — помочь вам дожить до завершения процесса, и я это сделаю. Джеймисон, попросите разрешения сразу усадить его на место, ладно? Вы, конечно, слышали о состоянии его здоровья?

Мистер Джеймисон согласился попросить для своего клиента разрешения сесть, но тон его выражал серьезные сомнения в том, что эта просьба будет удовлетворена. Зал суда наполнился приглушенным гулом голосов. Подняв голову, мистер Тодхантер заметил над балконными перилами ряд голов с вытаращенными глазами и ртами, приоткрытыми как у рыбин. Он поспешно отвел взгляд.

Постепенно зал заполнялся. Мистеру Тодхантеру указали на видного французского юриста и не менее выдающегося американского судью. Очевидно, его дело вызвало интерес не только в стране, но и во всем мире. С удивлением мистер Тодхантер заметил в зале несколько изыскан но одетых дам, которые глазели на него и перешептывались, выказывая отсутствие хороших манер, совершенно несовместимое, по его мнению, с достоинством женщин и их поведением на публике. Не скрывая раздражения, он спросил у сэра Эрнеста, кто это такие.

— Потаскухи, — охотно объяснил джентльмен.

— Но зачем они здесь?

— Чтобы поглазеть на вас, дружище, ради праздного любопытства.

— Кто же их сюда пустил?

— А вот об этом, — отозвался сэр Эрнест, — лучше расспросить лорд-мэра и шерифов. Они…

— Тс-с-с! — перебил молодой мистер Фуллер. — Они идут!

Откуда-то из-под помоста донеслось три громких удара, и все поспешно поднялись, в том числе и мистер Тодхантер. Через боковую дверь, за которой и были произведены удары, в зал вошла небольшая процессия. Первым шагал лорд-мэр, осанистый и статный в своей мантии и цепи, потом три олдермена, шерифы и их помощники, и, наконец, показалась крохотная, как у карлика, иссохшая фигурка самого судьи, который никогда не шутил и вел заседания суда, не произнося ни единого лишнего слова. Вошедшие расселись за столом, лорд-мэр занял место точно по центру. Тонким голосом судья предложил французской знаменитости и ее американскому коллеге два места, оставшихся свободными. Теперь все места были заняты.

— Ну, идите, — прошептал сэр Эрнест мистеру Тодхантеру.

— Куда? — тупо спросил тот.

— На скамью.

С пристыженным видом мистер Тодхантер направился к скамье подсудимых. Полицейский вежливо придержал для него дверцу. Внутри ограждения стражи не было — мистер Тодхантер не считался арестованным. Чувствуя себя потерянным в огороженном пространстве, мистер Тодхантер вцепился в барьер и заморгал, глядя на судью. Он оказался в нелепом положении и досадовал на самого себя.

Он не сразу заметил, что кто-то быстро и монотонно зачитывает вступительную формулу:

— Если кто-нибудь способен известить милордов королевских судей и прокурора, выступающих по этому делу между его королевским величеством и человеком, находящимся на скамье подсудимых, об изменах, убийствах, тяжких преступлениях и неблаговидных поступках, совершенных подсудимым, пусть выйдут вперед, и их выслушают, поскольку подсудимый ждет вердикта. И все, кто призван обвинением и защитой дать показания против подсудимого или в его пользу, пусть выйдут вперед и выскажутся или откажутся от своих показаний. Боже, храни короля.

Сразу после этого откуда-то из-под возвышения вскочил некто незнакомый в парике и мантии и обратился непосредственно к мистеру Тодхантеру:

— Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, вы обвиняетесь в убийстве Этель Мэй Биннс, совершенном двадцать восьмого сентября минувшего года. Виновны вы или нет?

— Что? — растерялся мистер Тодхантер. У него мелькнула ужасная мысль, что его с кем-то перепутали, поскольку он не припоминал, чтобы ему доводилось убивать неизвестную Этель Мэй Биннс. Вдруг ему смутно вспомнилось, что настоящее имя Джин Норвуд… так и есть — Этель Мэй Биннс. Ах да, виновен, — в замешательстве отозвался он. Он заметил выражение ужаса на обширном лице сэра Эрнеста, где для него с избытком хватало места. Это зрелище потрясло его. — То есть нет, — спохватился мистер Тодхантер, невиновен.

— Вы заявляете, что невиновны? — уточнил секретарь суда.

— В убийстве невиновен, — повторил мистер Тодхантер, пытаясь подражать его тону. Он вцепился в барьер, чувствуя, как на него устремились все взгляды, и понимая, что с самого начала выставил себя на посмешище. А если его признают невиновным, но помешанным?

Мистер Джеймисон безнадежным тоном произнес:

— Ваша честь, я ходатайствую от имени обвиняемого. Состояние его здоровья внушает серьезные опасения. Будет ли ему позволено сесть во время принесения присяги?

Дряхлый судья склонил голову.

— Разумеется.

На лице мистера Джеймисона отразилось удивление. Дружелюбного вида полицейский придвинул к мистеру Тодхантеру стул, и тот благодарно сел. Происходящее казалось ему нереальным, как эпизод из театральной постановки. Продолжая ощущать нереальность происходящего, он следил за процессом принесения присяги.

Неожиданностей не случилось, судьбу мистера Тодхантера предстояло решить десяти мужчинам и двум женщинам. Посмотрев на них, мистер Тодхантер заметил, что все присяжные старательно избегают его взгляда. Слабо покраснев, он отвернулся, перевел глаза на суетливого секретаря. Мистеру Тодхантеру еще не доводилось видеть, чтобы его взгляда избегали. Секретарь обратился к присяжным:

— Господа присяжные, подсудимый, Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, обвиняется в убийстве Этель Мэй Биннс, совершенном двадцать восьмого сентября минувшего года. Он заявил о своей невиновности. Вам предстоит выслушать показания свидетелей и решить, виновен он или нет, — эти слова прозвучали весомо и серьезно.

"Мог бы обойтись и без Баттерфилда", — раздраженно подумал мистер Тодхантер. Свое второе имя он ненавидел и последние двадцать лет успешно скрывал его.

Совсем по-домашнему, что весьма удивило мистера Тодхантера, сэр Эрнест Приттибой неспешно поднялся, завернувшись в складки мантии, как в купальный халат, и заговорил приятным, непринужденным тоном:

— Возьму на себя смелость обратить внимание его чести и господ присяжных, что это не совсем обычное дело. Как нам известно, другого человека уже обвинили в совершении того же преступления, и теперь он находится в тюрьме в ожидании казни, которая была отложена до окончания данного судебного процесса. Само по себе это обстоятельство уже достаточно неординарно. Мало того, это частный иск, так называемое гражданское дело об убийстве. Распоряжения ко мне поступали от частного лица, а именно от мистера Ферза.

В этом беспрецедентном деле мистера Ферза побудили к действию соображения интересов общества, поскольку, как вы услышите от него самого, он оказался в совершенно особом положении и потому убежден, что смерть мисс Биннс — дело рук вышеупомянутого мистера Тодхантера, а не Винсента Палмера, приговоренного к смерти за это же убийство. Вы узнаете причины убежденности мистера Ферза, не в последнюю очередь — то, что за несколько недель до преступления мистер Тодхантер в приватной беседе поделился с мистером Ферзом своими намерениями совершить убийство. В то время он еще не выбрал жертву и, по сути дела, советовался с мистером Ферзом по этому поводу.

Следовательно, убежденный, что по этому делу обвинительный приговор был вынесен невиновному, мистер Ферз возбудил новый процесс, дабы исправить досадную ошибку правосудия. Сразу отмечу, что процесс был возбужден с полного согласия и одобрения самого мистера Тодхантера, который так же обеспокоен судебной ошибкой. С тех пор как он сознался в совершенном преступлении, он ни разу не нарушил норм нравственности и приличия. Своим же долгом, — продолжал торжественно сэр Эрнест, — своим мучительным, но неизбежным долгом я считаю необходимость подчеркнуть, что власти — а именно служащие полиции, к которым мистер Тодхантер обратился с признанием, едва услышав об аресте Винсента Палмера, — не придали никакого значения его рассказу.

Я не ставлю под сомнение их мотивы, — провозглашал сэр Эрнест, намереваясь всемерно оспаривать именно эти мотивы, — ни на минуту не предполагаю, что поразительную исповедь мистера Тодхантера они отказались слушать по той причине, что уже арестовали одного подозреваемого, которому вознамерились вынести обвинительный приговор, или же по той, что не желали публично признаваться в своей ошибке. Я твердо убежден, что ни то, ни другое невозможно. На такой гнусный — иного слова не подберешь — поступок способна любая полиция, но только не наша. Нет, я считаю, что полицейские были уверены в том, что арестовали виновного и что мистер Тодхантер не в своем уме. Но мистер Тодхантер не мог позволить себе пойти на попятный, поскольку на карту поставлена человеческая жизнь. Не могли отступить и те, кто был осведомлен об истинном положении дел. Вот почему это дело было возбуждено необычным способом, на скамье подсудимых оказался свободный человек, а не арестованный. Он волен выйти из зала суда и исчезнуть в толпе, поскольку, несмотря на серьезное обвинение в убийстве, предъявленное ему, доказательства его виновности по-прежнему не убеждают власти. Они отказались подписать ордер на его арест. Господа присяжные, мой долг — доказать вам, что эти представители власти ошиблись, а мистер Ферз поступил правильно.

— Ваша честь, — сэр Эрнест обратился к судье, вкладывая в голос всю силу убеждения, — я должен просить вас о снисхождении. Среди представителей нашей профессии не принято самим давать показания по делу, в разбирательстве которого они участвуют. Но на мой взгляд, случай настолько примечателен, что личные показания не будут здесь не к месту, поэтому, с разрешения вашей чести, я хотел бы коротко объяснить мое положение. Ваша честь, господа присяжные, я буду краток. Мне, как члену коллегии, много раз выступавшему в роли обвинителя, не пристало лично участвовать в столь серьезном деле, в котором действия представителей власти вызывают резкую критику с моей стороны и со стороны моего ученого друга, однако долг побудил меня совершить такой поступок.

Я прекрасно сознаю свою ответственность. С этим делом несколько недель назад меня свел случай: я стал невольным свидетелем находок, подтверждающих виновность подсудимого. Обо всем этом вы услышите в свое время, когда станете очевидцами беспрецедентного зрелища — свидетельства юриста против подсудимого. Случай действительно из ряда вон выходящий, но отнюдь не невозможный, и в этом уникальном деле такое, казалось бы, непрофессиональное поведение, выглядит естественно и ему полагалось бы быть встреченным с сочувствием и одобрением. Ибо я должен заявить, что инциденты и находки, свидетелем которых я стал, убедили меня в невиновности человека, которому уже вынесено обвинение, а последующие события окончательно подтвердили мою убежденность. Поэтому я и предстал перед вами сегодня, добровольно и даже охотно — чтобы послужить не просто человеку, а правосудию. Ваша честь, господа присяжные, надеюсь, вы простите мне это отступление, которое я считал необходимым сделать не только ради вас, но и ради самого себя.

Позвольте последовательно изложить вам события, которые, по моему мнению, привели к смерти Этель Мэй Биннс. Четырнадцатого июня прошлого года мистер Тодхантер побывал у своего врача… — и сэр Эрнест коротко обрисовал действия мистера Тодхантера с того момента, как он узнал, что его дни если не сочтены, то уже переданы в ведение верховного счетовода, устроил званый ужин, на котором получил невольный, но роковой совет, и вплоть до момента, как этим утром мистер Тодхантер добровольно занял место на скамье подсудимых.

Это резюме вызвало восхищение мистера Тодхантера. У него мелькнула сардоническая мысль — а не описать ли свои ощущения в статье для "Лондон ревью"? До приведения приговора в исполнение времени у него будет в избытке — при условии, что его вообще признают виновным. Движимый исследовательским духом, он шепотом попросил дать ему бумагу и карандаш и, когда их принесли, торжественно записал:

Вступительная речь Э.П., оказалась гораздо короче, чем я мог ожидать, и доставила мне огромное удовольствие. Его доводы звучат на редкость убедительно. Кажется, у нас есть шанс.

* 2 *

До обеденного перерыва суд успел допросить только одного, но крайне важного свидетеля — Феррерза. Он мог дать показания двух видов — касающиеся беседы за пресловутым ужином и отношений с мистером Тодхантером в качестве редактора "Лондон ревью". Учтивый и сдержанный, как всегда, Феррерз прекрасно помнил упомянутый ужин. Он подтвердил, что мистер Тодхантер действительно задал присутствующим вопрос о том, какую пользу ближним может принести человек, приговоренный к смерти врачом. Кроме того, он отчетливо помнил, что присутствующие почти единодушно высказались за убийство.

— Значит, если подсудимый в такой завуалированной форме просил совета, вы порекомендовали ему совершить убийство? — нахмурился явно шокированный сэр Эрнест.

— Боюсь, к этой дискуссии мы отнеслись не слишком серьезно, — с легкой улыбкой пояснил Феррерз. — Иначе наши советы были бы иными.

— Но, по сути дела, вы посоветовали подсудимому совершить убийство?

— Если вы настаиваете на такой формулировке — да.

— Настаиваю.

— В таком случае, — бесстрастно отозвался Феррерз, — не стану вам противоречить.

— Но вы не ожидали, что подсудимый последует вашему совету?

— Такое нам и в голову не приходило.

— Зная подсудимого, вы удивились бы сообщению о его поступке?

Феррерз задумался.

— Пожалуй, нет.

Сэр Эрнест перешел ко второй части показаний.

— Вы близко знакомы с подсудимым?

— Думаю, достаточно близко.

— Он проработал в редакции известного издания продолжительное время?

— На протяжении нескольких лет при мне он регулярно вносил свой вклад в издание "Лондон ревью", — объяснил Феррерз, не упустив случая сделать рекламу своему детищу.

— Много ли у вас было возможностей наблюдать за ним не только в рабочей обстановке?

— Разумеется.

Сэр Эрнест услышал, что Феррерз виделся с мистером Тодхантером, наблюдал за ним и беседовал с ним и в рабочие часы, и в свободное время.

— И за эти годы у вас создалось впечатление, что подсудимый — человек, полностью отдающий себе отчет в собственных поступках?

— Безусловно.

— Вы никогда не замечали в нем никаких отклонений?

— В широком смысле слова — никогда.

— Что вы имеете в виду? — уточнил сэр Эрнест.

— То, что у него, как и у любого старого холостяка, были свои маленькие странности.

— Несомненно, они есть у каждого из нас. Но если не считать эти причуды, свойственные всем людям, вы никогда не замечали в его поведении ничего необычного, что могло бы навести вас на мысль о психической ненормальности?

— Я всегда считал Тодхантера самым здравомыслящим из моих знакомых, отчеканил Феррерз с учтивым поклоном в адрес подсудимого.

— Благодарю вас, — сэр Эрнест сел на место.

Феррерз так же учтиво и охотно принялся отвечать на вопросы мистера Джеймисона.

— Мистер Феррерз, — начал последний, — вы редактор?

— Да, редактор.

— Значит, вам приходится много читать, причем не только документальную, но и художественную литературу?

— Правильно.

— Несомненно, вы читаете самые разные книги. Не приходилось ли вам по долгу службы читать, к примеру, книги по психологии?

— Приходилось, и очень много.

— В том числе и по криминальной психологии?

— Да.

— Можно ли сказать, что благодаря этой литературе вы хорошо знакомы с современной психологией, в том числе и с криминальной?

— Я не психолог, — ответил Феррерз так пренебрежительно, что все присутствующие сразу сочли его психологом, — но располагаю знаниями в этой области.

— Встречались ли вам в книгах описания случаев, когда человек, уговоривший себя совершить некий значительный поступок, требующий огромной моральной отваги, успешно завершивший все приготовления, вдруг в последний момент сдавался и отказывался от своих намерений?

— Эго весьма распространенное явление, — согласился Феррерз с видом специалиста.

— И такой человек может даже убедить себя, что он готов убить кого-то, по его мнению, заслуживающего такой участи, купить револьвер для этой цели, даже явиться к выбранной жертве, чтобы убить ее, и в последний момент испугаться и ограничиться только угрожающей демонстрацией револьвера?

— Очень может быть.

— Вы согласны, что такое возможно?

— О да.

— Если же при таких обстоятельствах револьвер случайно попал в руки человека, не имеющего опыта обращения с огнестрельным оружием, каким бы вы считали совершенное им убийство с точки зрения криминальной психологии умышленным или неумышленным?

— Неумышленным.

— Спасибо, мистер Феррерз, — заключил мистер Джеймисон с видом человека, который получил больше, чем рассчитывал получить. — Это чрезвычайно наглядный пример. Вы заявили судье и присяжным, что считаете подсудимого самым здравомыслящим из ваших знакомых. Этот вывод вы сделали на основании ваших познаний в психологии?

— Познания в психологии, которыми я располагаю, — осторожно отозвался Феррерз, — не могли не внести свой вклад в подобный вывод.

— Именно так. И вы по-прежнему придерживаетесь своего заявления?

— Да.

— Вернемся к гипотетическому убийце, о котором мы только что говорили. Мистер Феррерз, представьте себе, что некий человек убедил себя в необходимости совершить убийство, купил револьвер для этой цели и даже явился к потенциальной жертве, но в конце концов выстрелил случайно. Вы сочли бы такого человека психически здоровым и нормальным?

— Перечисленные факты, — с прежней осторожностью ответил Феррерз, — не содержат никаких указаний, что человек, о котором идет речь, психически ненормален.

— Не могли бы вы пояснить свой ответ судье и присяжным?

— Речь идет всего лишь, о человеке, у которого сдали нервы, — мягко объяснил Феррерз, обращаясь к судье. — Насколько я вижу, ничто здесь не указывает на психическую ненормальность. У большинства людей в определенные моменты сдают нервы. Но само собой, в этих вопросах я не специалист.

— Да, — согласился судья. — Мистер Джеймисон, я должен задать вам вопрос. Цель вашего перекрестного допроса не вполне ясна мне. Вы стремитесь доказать, что подсудимый не отвечал за свои действия?

— Нет, ваша честь, — не скрывая возмущения, отозвался мистер Джеймисон, отчего его акцент прозвучал особенно отчетливо. — При всем уважении к вам должен заявить, что я преследовал совсем иную цель. Я намеревался доказать, что мой клиент несет всю полноту ответственности за свои действия.

— Стало быть, по этому вопросу между сторонами нет расхождений, поскольку сэр Эрнест придерживается того же мнения. Не понимаю, зачем вам понадобилось трудиться.

— По следующей причине, ваша честь: я понимаю, что этот вопрос может возникнуть в другом месте, — многозначительно объяснил мистер Джеймисон, наряду с попыткой усомниться в душевном здоровье моего клиента. Я хотел бы, чтобы в зале прозвучали показания свидетелей, знающих подсудимого, чтобы присяжные выслушали тех, кто в состоянии дать исчерпывающие объяснения по вышеупомянутому вопросу.

— Очень хорошо, — терпеливо заключил судья.

Мистер Джеймисон высказался, недвусмысленно наметив первыми вопросами линию защиты. Феррерза отпустили, и он покинул свидетельскую трибуну, не забыв учтиво поклониться судье.

* 3 *

— От старины Джейми я такого не ожидал, — объявил сэр Эрнест с нескрываемым восхищением. — Чертовски ловкий ход — вся эта чушь насчет нервов, которые сдали в последний момент, и потому произошла роковая случайность. Умно, ничего не скажешь!

Втроем они обедали в ресторанчике на Флит-стрит, поскольку в Олд-Бейли, как и во многих других зданиях судов, отсутствовали помещения, где адвокаты и свидетели могли бы утолить голод. Прочие посетители ресторана явно гордились соседством с такой знаменитостью, как мистер Тодхантер, почти не сводили с него глаз и подносили еду ко ртам машинально, не чувствуя вкуса. Мистер Тодхантер, который уже начинал привыкать к грубому любопытству толпы, согласился, что мистер Джеймисон избрал удачную линию защиты.

— Ловко же он первым высказал предположение о том, что вы не в своем уме, — продолжал сэр Эрнест между двумя кусками пирога с почками.

— Да, — согласился мистер Тодхантер и задумался.

Предстоящее испытание тревожило его. Чтобы раз и навсегда отмести все подозрения, было решено позволить представителям полиции допросить его в зале, а потом обратиться к присяжным. Таким образом версия полиции, заключающаяся в том, что мистер Тодхантер совершенно не причастен к убийству мисс Этель Мэй Биннс, будет представлена должным образом и изучена присяжными, как и полагается. Однако мистер Тодхантер отнюдь не был уверен, что выдержит допрос с пристрастием, цель которого — доказать его невиновность. Подобно большинству людей, мистер Тодхантер не верил в себя, вдобавок память его настолько ослабела, что он втайне боялся поддаться какой-нибудь хитрой уловке полицейских.

*- Как вы оцениваете наше положение? — спросил он собеседника, отпивая молока.

— Пока все идет неплохо, — высказался сэр Эрнест. — Судя по всему, присяжные еще не успели разобраться в нашем деле, но мы им обязательно поможем. Вот увидите.

* 4 *

Присяжные и вправду были сбиты с толку.

Весь день свидетели один за другим представали перед ними и подтверждали, что мистер Тодхантер имел несколько туманные намерения совершить убийства. Замешательство присяжных не рассеивалось, а усугублялось. Судя по всему, ни один из них не мог поверить в то, что человек способен совершить убийство исключительно из альтруистических побуждений, прикончить совершенно неизвестного ему человека ради блага ближних. Однако всем, в том числе и присяжным, уже было ясно, что мистер Тодхантер некогда вынашивал подобные планы. Вес, кто присутствовал на памятном ужине, подтвердили показания Феррерза (за исключением мистера Читтервика, чей звездный час еще не настал), а затем в качестве свидетелей были вызваны несколько сотрудников "Объединенной периодики". В частности, юный Уилсон подтвердил, что рассказал мистеру Тодхантеру всю историю Фишманна, и подробно описал ужас и отвращение собеседника; Огилви поведал собравшимся о визите мистера Тодхантера и повторил негодующий возглас последнего: "Его следовало бы пристрелить!" Стэйтс, юный Баттс и Беннет изложили суду содержание беседы в кабинете последнего — той самой беседы, невольным слушателем которой стал мистер Тодхантер. Беннет добавил, что заметил визитера уже после того, как Стэйтс и Баттс удалились. При этом Беннет заметно нервничал, но об истинных причинах его поведения догадывался только мистер Тодхантер.

Юный Баттс засвидетельствовал, что, встретившись с ним на лестнице, мистер Тодхантер осведомился, где можно купить револьвер. Баттс добавил, что лицо собеседника при этом было замкнутым и решительным, он часто дышал, как человек, сумевший принять страшное решение. Затем вызвали оружейника, и тот подтвердил, что в указанный день мистер Тодхантер побывал у него и купил револьвер — тот самый, который теперь предъявлен суду. Таким способом, вызывая одного свидетеля за другим, сэр Эрнест сумел доказать даже присяжным, что мистер Тодхантер действительно задумал убийство еще до того, как познакомился с мисс Норвуд. Мистер Тодхантер благодарил судьбу за трагедию Фишманна, хотя и потерпел в тот раз фиаско. Но теперь значение этого инцидента многократно возросло, и если бы не он, успех любых попыток убедить суд оказался бы под сомнением.

— На присяжных удалось произвести впечатление, — поделился мистер Тодхантер с мистером Эрнестом, пока тот почти с материнской нежностью усаживал его в такси возле Олд-Бейли, а мистер Читтервик и мистер Фуллер сдерживали напирающую толпу.

— Да, за это я готов поручиться, — согласился сэр Эрнест, просовывая голову в окно. — Этого я и добивался.

Мистер Читтервик неуклюже забрался в машину, и такси тронулось под крики толпы.

— Ну, как вам сидится на скамье подсудимых, Тодхантер?полюбопытствовал мистер Читтервик, усаживаясь в углу и кладя одну пухлую ногу на другую.

При каждом толчке машины мистер Тодхантер терся о его колени. Свою потрепанную шляпу он так и не снял и походил на кого угодно, только не на убийцу.

— Похоже на визит к фотографу, — признался он.

* 5 *

Мистер Тодхантер стал самой популярной персоной в Лондоне.

Если бы полицейским пришло в голову поставить охрану возле его дверей, сразу выяснилось бы, что в этом нет нужды. Мистер Тодхантер пребывал под надежной охраной: едва он вышел из такси, как его приветствовала гулом вторая толпа, а на следующее утро встретила выходящим из дома третья, в которую затесалась и целая свора репортеров. Время от времени кто-нибудь из них предпринимал очередную попытку раздобыть материал для интервью, но тщетно; большей же частью репортеры просто болтались возле дома, ожидая хоть каких-нибудь признаков деятельности от мистера Тодхантера, мистера Читтервика (который временно переселился к подопечному), кузин мистера Тодхантера, кухарки, экономки и даже врача и медсестры, приглашенных сэром Эрнестом вопреки возмущенным протестам мистера Тодхантера, чью драгоценную жизнь им предстояло оберегать.

Сразу после возвращения домой мистером Тодхантером завладела нанятая парочка и повлекла его в постель. Мистеру Читтервику после приятного ужина в обществе врача и пожилых кузин и бутылочки обожаемого хозяином дома "Шато Лафит" 1621 года в честь успеха позволили провести вечер с мистером Тодхантером, обсуждая последние достижения и будущие задачи.

Мистер Тодхантер потребовал сообщить ему прогнозы врача: есть ли у него шанс дожить до конца процесса? Мистер Читтервик честно ответил, что прогнозы благоприятны.

— Врач говорит, что вы вполне способны прожить еще месяц-другой при условии, что будете избегать любых волнений и перенапряжения, — добавил мистер Читтервик, слегка удивляясь спокойствию, с которым его собеседник обсуждал собственную смерть, словно речь шла не об уходе в мир иной, а просто о посещении театра.

Мистер Тодхантер довольно усмехнулся.

В остальном вечер прошел без особых событий, разве что в половине двенадцатого мистер Тодхантер приказал послать за его поверенным, чтобы включить дополнение в завещание. Он завещал медсестре, к которой питал стойкую и необъяснимую неприязнь, пять фунтов на покупку полного собрания сочинений Чарльза Диккенса. Дело в том, что сестра отказывалась признавать свое очевидное сходство с миссис Гэмп — то самое сходство, которое мистер Тодхантер втайне считал весьма красноречивым.

Мистер Бенсон обреченно подчинился клиенту. Завещание мистера Тодхантера уже содержало около сотни до полпенни, и за последние пять месяцев его пришлось полностью переписывать семь раз.

Глава 16

* 1 *

На следующий день первым в зал суда был вызван Ферз. Сэр Эрнест приветствовал его с вкрадчивым подобострастием, в котором, по мнению мистера Тодхантера, несколько переусердствовал.

— Мистер Ферз, это вы предъявили подсудимому чрезвычайно серьезное обвинение — в совершении убийства?

— Я.

— Вы готовы сообщить суду и присяжным, что побудило вас сделать столь значительный шаг?

— Я был убежден, что правосудие допустило ошибку, исправить которую можно только таким образом.

— Вот именно. Значит, вы исходили исключительно из интересов общества? Других причин у вас не было?

— Правильно.

— Ничего другого, — отозвался сэр Эрнест с легким поклоном, — я и не ожидал услышать от человека, посвятившего себя служению обществу — уверен, незачем напоминать присяжным о вашей бескорыстной и достойной восхищения работе в Лиге средних. Но скажите, мистер Ферз, почему у вас сложилось мнение, что произошла судебная ошибка?

— Причина тому — две моих беседы с мистером Тодхантером, — ответил Ферз и захлопал ресницами за стеклами больших очков.

— Не будете ли вы так любезны сообщить суду и присяжным содержание этих бесед?

Сидящий на скамье подсудимых мистер Тодхантер одобрил манеру поведения Ферза — продуманную и явно искреннюю. Он отметил, что Ферз сумел удовлетворить всем требованиям, предъявляемым к идеальному свидетелю: не говорил лишнего и при этом не давал повода усомниться в его правдивости.

— Первая беседа, — объяснил Ферз, — состоялась в моем клубе примерно полгода назад. Я отчетливо помню ее, ибо она была весьма необычна. Насколько я помню, мистер Тодхантер поднял ее главную тему, задав вопрос, не знаю ли я человека, которого необходимо убить. Полагая, что он шутит, я спросил: неужели он готов убить любого, кого бы я ни порекомендовал? Мистер Тодхантер ответил утвердительно. Затем мы обсудили возможность убийства Гитлера или Муссолини — идею, которая всерьез заинтересовала мистера Тодхантера, но я отговорил его по разным причинам, которые, полагаю, не стоит перечислять.

— Разумеется, — промурлыкал сэр Эрнест. — Так вы говорите, что восприняли предложение мистера Тодхантера убить выбранного вами человека как шутку. Вы придерживались этого мнения до конца беседы?

— Да.

— То есть не принимали его слова всерьез?

— Увы, нет. Но теперь я понимаю, что совершил большую ошибку.

— Вас едва ли можно обвинить в этом, мистер Ферз. Вы, конечно, поняли, что мистеру Тодхантеру осталось жить всего несколько месяцев. Вы дали ему совет, как распорядиться этим временем — вместо того, чтобы посвятить его убийству?

— Да. Кажется, я посоветовал ему развлечься и забыть про Гитлера и всех прочих.

— Весьма разумно. Остается лишь пожалеть, что мистер Тодхантер не воспользовался вашим советом. Вы хотите сообщить присяжным еще что-нибудь?

— Если не ошибаюсь, в разговоре речь зашла об убийстве шантажиста или человека, осложняющего жизнь других людей.

— Ах да. Вы обсуждали с мистером Тодхантером убийство некоего, пусть даже совершенно незнакомого человека, который причиняет страдания своим ближним?

— Да.

— Но вы опять не восприняли этот разговор всерьез?

— Ни на минуту.

— И не поняли, что мистер Тодхантер настроен серьезно?

— Я думал, он проявляет к этой теме чисто научный, теоретический интерес. Мне и в голову не приходило, что он способен привести в исполнение подобные планы.

— Именно так! Но вы упоминали о двух беседах. Когда состоялась вторая?

— Месяца через два, то есть после ареста Палмера за убийство, но до начала суда над ним. Мистер Тодхантер явился ко мне и сообщил, что это он совершил убийство, в котором обвинили Палмера. Он спрашивал, как ему поступить, поскольку полицейские не поверили его признанию.

— Так, и что же вы ответили?

— Объяснил, что ему придется доказать свою виновность, посоветовал связаться с нашим общим другом мистером Читтервиком, имеющим некоторый опыт расследования преступлений, и выяснить, готов ли он взяться за расследование этого убийства.

— Вы хотите сказать, мистер Тодхантер намеревался вместе с мистером Читтервиком расследовать преступление, которое сам же и совершил?

— Именно так.

— На этом разговор закончился?

— Нет. Я попытался успокоить мистера Тодхантера, считая, что Палмера вряд ли признают виновным. В сущности, выслушав рассказ мистера Тодхантера, я считал вынесение Палмеру обвинительного приговора невозможным.

— Значит, приговор стал для вас полной неожиданностью?

— Полнейшей.

— И вы поняли, что произошла судебная ошибка?

— Я был убежден, что мы имеем дело с грубой, возмутительной ошибкой.

— Вы что-нибудь предприняли со своей стороны?

— Конечно. Поговорил кое с кем из старших офицеров полиции и лично удостоверился в том, что они нисколько не сомневаются в виновности арестованного.

— Но на этом не успокоились?

— Напротив — встревожился, поскольку это могло означать лишь одно: полиция станет чинить всяческие препятствия повторному расследованию этого дела.

— Вы следили за ходом расследования, проводимого мистером Читтервиком?

— Да.

— То, что вы узнавали от него, подтверждало или развеивало вашу убежденность в том, что полицейские допустили ошибку?

— Подтверждало.

— И в конце концов вы, при полном одобрении и поддержке мистера Тодхантера, предприняли этот решительный шаг — возбудили частное дело об убийстве?

— Да.

— Благодарю вас, мистер Ферз.

Мистер Джеймисон задал лишь пару вопросов, проверяя, действительно ли поначалу Ферзу казалось, что мистер Тодхантер проявляет к идее убийства чисто научный интерес. Ферз заметил, что можно вынашивать подобные планы, делиться ими, но при этом в глубине души знать, что на убийство не отважишься никогда.

* 2 *

Поток свидетелей не иссякал. Процесс продолжался уже три дня, подвести итог всем свидетельским показаниям было бы невозможно, даже будь от этого толк. Юный Фуллер прекрасно справился со своей задачей. В суд вызвали всех, кто мог оказать хоть малейшее содействие. Судья проявлял неистощимое терпение. Свидетелей вызывали в соответствии со временем их участия в событиях, о которых шла речь.

Появление одного из свидетелей стало для мистера Тодхантера сюрпризом. Он знал, что Фарроуэя тоже вызвали в суд повесткой, но не ожидал увидеть его в зале. Мистер Тодхантер полагал, что вместо Фарроуэя увидит заключение врача о том, что его пациент не в состоянии давать свидетельские показания. Однако, словно методы работы Фуллера были эффективнее методов адвоката Палмера, в зал пригласили Фарроуэя, и он вошел.

Сэр Эрнест применил к нему щадящий подход. Связь Фарроуэя с Джин Норвуд только упоминалась мимоходом, но внимание на ней не заострялось. От мистера Фарроуэя требовалось лишь одно: изложить суть нескольких бесед с подсудимым. Об этом и расспрашивал его сэр Эрнест. Фарроуэй повел себя благородно. В отличие от сэра Эрнеста, он не щадил себя (мистер Тодхантер заподозрил, что здесь не обошлось без вмешательства жены Фарроуэя). Свидетель оказался полезным во всех отношениях, поскольку он не сомневался в виновности подсудимого, а чем больше людей высказывало такую убежденность, тем больше присяжных было готово присоединиться к их мнению.

Фарроуэй поведал суду о своих беседах с мистером Тодхантером, о ленче в дорогом ресторане, когда мистер Тодхантер узнал, что его спутник увлечен мисс Норвуд и готов ради нее пожертвовать семьей, а также о втором продолжительном и роковом разговоре в квартире Фарроуэя. Зал слушал свидетеля в полной тишине. Порой Фарроуэй понижал голос почти до шепота, но и тогда его не требовалось переспрашивать. В гробовой тишине был отчетливо слышен каждый звук.

— Я говорил ему, — твердил Фарроуэй с таким надрывом, что мистера Тодхантера на скамье подсудимых охватило острое смущение, — я говорил, что второй такой же порочной женщины нет на свете. Говорил, что порой готов прикончить ее своими руками, но не хватает духу. Помню, я сказал, что если уж кто и заслуживает смерти, так это она. В то время я любил ее, — в порыве отчаяния прошептал Фарроуэй, — но не мог не видеть, что она за человек…

— Мистер Фарроуэй, — в тон ему произнес сэр Эрнест, — мой долг — задать вам несколько щекотливых и мучительных вопросов. Предположим, что в то время подсудимый мысленно решал, стоит ли убивать эту женщину. Ваши слова и отношение могли склонить чаши весов в сторону убийства?

Фарроуэй поднял голову.

— Да, — ответил он чуть громче, чем прежде. — Я давно понял это. Должно быть, это я подбил его на убийство.

Немногочисленные вопросы мистера Джеймисона, целью которых было показать, что Фарроуэй, как романист и знаток человеческой психологии, мог бы предположить, что в намерения мистера Тодхантера входило лишь напугать мисс Норвуд, потрясая револьвером, не вызвали ничего, кроме разочарования. В целом показания Фарроуэя оказались наиболее красноречивыми из всех. На присяжных они явно произвели неизгладимое впечатление.

Затем на сцене появился мистер Балд, который с достоинством признался, что разжег негодование мистера Тодхантера повестью о прискорбном поведении мисс Норвуд в театре. Мистер Бадд смог подтвердить, что мистер Тодхантер расспрашивал именно о мисс Норвуд и в особенности о ее отталкивающем характере. Его поддержал и мистер Плейделл, прибавив, что мистер Тодхантер спрашивал, станет ли мир в целом лучше без мисс Норвуд. Затем появилась миссис Винсент Палмер, от которой ждали еще более ценных показаний. Миссис Палмер задали ряд весьма неожиданных вопросов.

— Скажите, — допытывался сэр Эрнест, — вам когда-либо случалось видеть у своего мужа револьвер?

Миссис Палмер ответила утвердительно.

— Вы знали, что у него есть револьвер?

— Да.

— Вам доводилось держать его в руках?

— Да.

— А стрелять из него?

— Да.

— Зачем?

— Сама не знаю. Просто захотелось попробовать, когда мужа не было дома.

— Когда это было?

— Не могу сказать, но не так давно.

— В этом году?

— Да, конечно.

— В последние шесть месяцев?

— Может быть. Кажется, это случилось летним днем. В конце лета.

— Во что вы стреляли?

— В садовую клумбу.

Словно фокусник, сэр Эрнест извлек лист из пачки.

— Прошу вас взглянуть сюда, — он передал листок судебному приставу, и тот отнес его миссис Палмер. Мистер Тодхантер с восхищением наблюдал за ней. Она прекрасно играла свою роль, казалось, этот лист бумага она видит впервые. Но мистер Тодхантер уже знал, какой обработке подвергаются свидетели до того, как оказываются в зале суда, и после этого.

— Это план вашего сада, миссис Палмер?

— Да, это он.

— На нем обозначены все клумбы?

— Все до единой.

— Вы покажете присяжным, в какую из них вы выстрелили?

— Вот в эту. Она отмечена красным крестом.

— Благодарю вас, миссис Палмер. У меня все.

Пока присяжные разглядывали план, миссис Палмер незаметно выскользнула из зала. Испытание, каким стало для нее появление на суде, она выдержала с честью.

Сэр Эрнест переглянулся с мистером Тодхантером и чуть не подмигнул ему. Мистер Тодхантер поспешно отвернулся. Показания миссис Палмер не были для него откровением. В сущности, обратиться к ней за помощью предложил он и чрезвычайно гордился этим.

Во время суда над Палмером одним из свидетельств против него выступал недавний выстрел из принадлежащего ему револьвера. Палмер утверждал, что несколько лет не стрелял из него. Либо его адвокат упустил из виду, что из револьвера мог стрелять кто-то другой, либо миссис Палмер забыла, что это сделала она. Так или иначе, мистер Тодхантер, продолжавший самостоятельно вести расследование, однажды днем ускользнул из-под надзора мистера Читтервика и нанес еще один визит в Бромли, где напрямик, без предисловий спросил у миссис Палмер, не могло ли так быть, что именно она стреляла из револьвера. После продолжительной паузы миссис Палмер согласилась с его предположением. Затем мистер Тодхантер убедился, что она выстрелила в одну из клумб, вернулся в Лондон и сразу отправил в Бромли мистера Читтервика и эксперта-баллистика. Эксперту вручили лопату и приказали перекопать клумбу, в результате чего он нашел свинцовую пулю, которая могла быть выпущена только из армейского револьвера. Пулю отправили на экспертизу и без труда установили, что она выпущена из револьвера, принадлежащего Палмеру. И конечно, все было чисто, без обмана и подвоха — ведь револьвер Палмера по-прежнему находился в полиции и никак не мог быть позаимствован у нее ради такой сомнительной цели, как фальсификация улик. Следовательно, этим продуманным ходом мистер Тодхантер если не уничтожил, но по крайней мере расшатал костяк доказательств против Палмера.

Чтобы кое-что прояснить, сэр Эрнест вызвал следующим эксперта-баллистика и попросил его указать, где именно была найдена пуля и из какого револьвера ее выпустили. Затем сэр Эрнест предъявил суду пулю и извлек из шляпы очередного кролика. Продемонстрировав эксперту бесформенный комочек свинца, выковырянный из досок беседки в саду мисс Норвуд, он спросил, могла ли и эта пуля быть выпущена из того же оружия. И эксперт любезно сообщил, что этого не могло быть.

— Объясните присяжным, почему вы так уверены в этом, — попросил сэр Эрнест.

— Пожалуйста. У револьвера, помеченного литерой В, ствол имеет изъян, оставляющий отчетливые и характерные отметины на всех пулях, выпущенных из этого оружия. Несмотря на сильную деформацию пули, обозначенной С, метка от ствола револьвера В, которую было бы нетрудно разглядеть, явно отсутствует.

— Другими словами, вы утверждаете, что этой пулей из револьвера В не стреляли, но не можете сказать, из какого револьвера она была выпущена?

— Верно.

— Вы осматривали револьвер А?

Так был обозначен револьвер, принадлежащий мистеру Тодхантеру.

— Да, осматривал.

— Пуля С могла быть выпущена из него?

— Я провел экспертизу и могу подтвердить вероятность того, что пуля С была выпущена из револьвера А. Но выяснить, действительно ли все было именно так, невозможно.

Сэр Эрнест кивнул и заставил эксперта повторить заявление еще двумя-тремя разными способами, чтобы даже самые недалекие присяжные поняли, что Винсент Палмер просто не мог выстрелить из револьвера пулей, найденной в беседке, а мистер Тодхантер вполне мог бы. Доказав этот любопытный момент, сэр Эрнест продолжил допрос свидетелей.

В зале появилась миссис Фарроуэй, чтобы засвидетельствовать благие намерения мистера Тодхантера, объяснить, какую помощь он оказал лично ей и ее семье и какое сочувствие к ним проявил. Она подтвердила, что подсудимый очень резко высказывался по адресу мисс Норвуд и не скрывал острой неприязни к ней. К разочарованию зрителей, Фелисити Фарроуэй на суд не явилась. Она могла лишь подтвердить показания матери, поэтому после ожесточенного спора в своей спальне мистер Тодхантер решительно высказался против участия Фелисити в заседании суда. Истерика ее поклонников не сулила ему ничего хорошего.

Возмещая отсутствие Фелисити, сэр Эрнест сумел превратить в эффектный спектакль вызов последнего на тот день свидетеля.

— А теперь я вызываю… — звучно объявил он, — Винсента Палмера!

По залу пробежал радостный гул. Только судья сохранил невозмутимость, но и он испытал шок. Услышав, что человек, уже приговоренный к смерти за убийство, будет давать показания по делу о том же самом убийстве, но с совсем другим подсудимым, судья неловко поежился под мантией.

Впрочем, сказать мистеру Палмеру было почти нечего. Но чтобы выиграть время в суде и убедить присяжных, что дело о смерти мисс Норвуд следует рассматривать под всевозможными углами, сэр Эрнест решил предъявить суду протоколы прямого и перекрестного допроса Палмера. Судья дал согласие, присяжные углубились в неторопливое изучение переданных им копий протокола.

На допросе Палмер признался, что в роковой вечер побывал у мисс Норвуд, но уверял, что покинул ее живой и в добром здравии не позднее девяти часов. Было известно, что мисс Норвуд видели живой позже девяти, но никто не знал, в какое время Палмер расстался с ней. Полицейские придерживались того мнения, что мисс Норвуд покинула гостя на несколько минут, а потом вернулась. Отвечая на вопросы сэра Эрнеста, Палмер твердил, что он слышал, как на колокольне пробило девять, когда пешком шел от дома мисс Норвуд до автобусной остановки. Он запомнил это, поскольку невольно шагал в такт бою колоколов и обнаружил, что на каждый удар приходится четыре шага. Такое любопытное наблюдение можно было сделать в любое время, а чтобы добраться до указанного Палмером места к девяти часам, ему следовало покинуть дом мисс Норвуд не позднее 8:55.

— Вы никого не видели и не слышали в саду, когда уходили? — спросил сэр Эрнест.

— Ни души и ни звука. Уже стемнело, я был на взводе. Видите ли, мы поссорились. Боюсь, ни на какие звуки я бы все равно не обратил внимания, и навстречу мне никто не попался.

— Очень жаль — для всех заинтересованных сторон… В представленном нами деле, ваша честь, — доверительным тоном обратился сэр Эрнест к судье, мы высказали предположение, что свидетель покинул сад как раз в тот момент, когда подсудимый проник туда, — сэр Эрнест продемонстрировал завидную широту суждений, но никто из его коллег не возражал. — Находясь в саду, вы не заметили у берега ялик? — продолжал он допрос свидетеля.

— Нет, к реке я не спускался.

— Минутку… — сэр Эрнест торопливо перелистал протоколы. — Вы утверждали, что провели в доме мисс Норвуд не более двадцати минут. И все это время вы не видели и не слышали ничего подозрительного, что свидетельствовало бы о присутствии постороннего?

— Да.

Затем было задано несколько вопросов, касающихся встречи Палмера и мистера Тодхантера в квартире Фарроуэя на следующее утро. Но Палмеру опять-таки было почти нечего сказать. Явившись в квартиру, он увидел свой револьвер у мистера Тодхантера; ему не известно, как револьвер попал в карман мистера Тодхантера и почему последний проявил к нему такой интерес. Однако теперь Палмер знал, что у мистера Тодхантера имелся свой, точно такой же револьвер и что миссис Фарроуэй видела его у гостя еще до прихода Палмера. В своих показаниях миссис Фарроуэй подтвердила это. Не приходит ли Палмеру в голову, что мистер Тодхантер намеревался подменить собственный преступный револьвер невиновным револьвером Палмера, поскольку мучался угрызениями совести, считал себя единственным подозреваемым и стремился избавиться от инкриминирующих улик? Мистер Палмер помрачнел, но ничего не смог сказать по этому поводу.

А сэр Эрнест по-прежнему улыбался. Свое мнение он уже высказал в самом начале процесса, больше ему было не о чем беспокоиться. Его не заботило и то, что после пары-другой незначительных вопросов Палмера увели из зала под стражей. О деле самого Палмера даже не было упомянуто. Сэр Эрнест предъявил присяжным несправедливо обвиненного человека, дал им возможность испытать острые ощущения и рассчитывал, что его отблагодарят вердиктом.

* 3 *

На следующее утро пришла очередь мистера Читтервика.

Отвечая на вопросы сэра Эрнеста, он сумел дать важные показания начиная с того момента, когда мистер Тодхантер принялся расспрашивать его о человеке, заслуживающем смерти, и до последней находки — браслета, который считали пропавшим. Скромность и застенчивость мистера Читтервика произвели прекрасное впечатление на суд и присяжных; сэр Эрнест ловко подвел присутствующих к важной мысли: уж если этот обаятельный свидетель считает, что убийство совершил мистер Тодхантер, значит, это правда.

Третий день процесса ознаменовался сенсацией: после мистера Читтервика на свидетельскую трибуну вышел сам сэр Эрнест Приттибой, дабы создать новый прецедент в анналах английского правосудия и подвергнуться допросу со стороны молодого коллеги. С устрашающей серьезностью сэр Эрнест рассказал о находках в саду, о которых уже упоминал мистер Читтервик, и сумел убедить слушателей, что мистер Тодхантер никак не мог бы знать, где следует искать пулю, если бы он, не убивал мисс Норвуд. Сэр Эрнест покинул трибуну, не дожидаясь, когда кто-нибудь напомнит суду, что теперь даже полицейские уверовали в то, что роковым вечером мистер Тодхантер побывал в саду мисс Норвуд, и потому следы его проникновения в сад помогли доказать, что именно он нажал курок. Внушительная серьезность сэра Эрнеста стоила великого множества неопровержимых улик.

Офицеры полиции, принимавшие участие в поисках украденного браслета по рекомендациям мистера Тодхантера, вышли на трибуну следующими, и, разумеется, сэр Эрнест не упустил случая убедить присяжных в особой важности показаний этих свидетелей. Днем суд перешел к заключению патологоанатома о предполагаемом времени смерти миге Норвуд. Из заключения следовало, что ее убил скорее мистер Тодхантер, нежели Палмер. Далее врач мистера Тодхантера, миссис Гринхилл, Эди и знакомые подсудимого подтвердили, что он, вероятно, принадлежит к числу самых здравомыслящих и благоразумных жителей Лондона. Выслушивая эти показания, судья слегка забеспокоился и заметил, что никто не сомневается в здравом рассудке подсудимого, поэтому его адвокаты напрасно делают столь непропорциональный акцент на вопросе о вменяемости мистера Тодхантера.

— Ваша честь, — отозвался сэр Эрнест, — при всем уважении к суду я предчувствую, что вопрос о вменяемости подсудимого может быть поднят на дальнейших заседаниях, и потому считаю своим долгом доказать, что подсудимый несет всю полноту ответственности за свои действия.

— Хорошо, — обреченно отозвался судья.

* 4 *

Мистер Тодхантер записал очередное наблюдение:

Я поражен продуманностью нашей позиции. До начала процесса я думал, что нам вряд ли удастся выглядеть хотя бы правдоподобно, не то что убедительно. Но для этого достаточно просто внимательно слушать, как свидетели подтверждают всю историю с начала до конца. Теперь я считаю, что наши доводы невозможно опровергнуть. Все, что я могу добавить, будет уже излишним. Я полностью удовлетворен.

Но сэр Эрнест не разделял его уверенности.

— Еще неизвестно, что скажет тот франт из полиции, дружище, предостерег он. — В нашей версии событий есть пробелы и неувязки, а полицейским известно, как привлечь к ним внимание.

— Напрасно мы предложили ему участвовать в процессе, — вздохнул встревоженный прогнозами мистер Тодхантер.

— О, это даже к лучшему. Иначе, если бы вас признали виновным, вердикт стал бы только поводом для апелляции — на том основании, что присяжных не ознакомили с версией полиции.

— Но кто подаст апелляцию, если и защита, и обвинение будут удовлетворены приговором?

— Государство.

— Какое же право государство имеет вмешиваться в дело, в рассмотрении которого оно не участвовало?

— Не задавайте глупых вопросов, — попросил сэр Эрнест.

* 5 *

На следующее утро защитники начали заседание кратким заявлением мистера Джеймисона, суть которого все слышали уже не в первый раз. Затем был вызван один-единственный свидетель, и мистер Тодхантер побрел к трибуне.

Он провел на редкость скверную ночь. Допрос страшил его. Необходимость лжесвидетельствовать внушала ему отвращение. И особенно раздражало то, что без этого лжесвидетельства не было бы и процесса. Но так или иначе, а без лжесвидетельства было не обойтись.

Первая часть допроса прошла довольно гладко, но несмотря на настойчивую помощь мистера Джеймисона, мистеру Тодхантеру так и не удалось объяснить присяжным, в каком именно душевном состоянии он явился роковой ночью в сад мисс Норвуд.

— Я… хм… принял решение на основании советов ни о чем не подозревающих людей, — бормотал он в ответ на предложение адвоката объяснить суду и присяжным, как его угораздило решиться на преступление. — Я знал: если бы они поняли, что я настроен серьезно, то не сказали бы, о чем на самом деле думают. Поэтому я объяснял, что речь идет о гипотетическом случае. Единодушие, с которым мне со всех сторон рекомендовали совершить убийство, произвело на меня глубокое впечатление. И чем дольше я размышлял об этом, тем более разумным находил подобный совет. Бесстрастное, если так можно выразиться, обезличенное убийство полностью устраивало меня.

— И вам не приходило в голову, что ваши знакомые пошутили?

— К сожалению, нет. И я ни за что не поверю, что они пошутили, — с вызовом добавил мистер Тодхантер. — Они говорили то, что на самом деле думали.

— Пожалуйста, объясните подробнее: что вы имеете в виду, говоря, что такое убийство вас полностью устраивало?

— Я с самого начала не рассчитывал дожить до казни, — просто объяснил мистер Тодхантер.

— И даже до суда?

— В то время я думал, что… через месяц буду уже мертв, — сконфузился мистер Тодхантер.

— Учитывая обстоятельства, вам повезло, — сухо заметил его собеседник.

Медленно, с помощью уточняющих вопросов и ответов, мистер Тодхантер излагал свою историю вплоть до того момента, когда решил уничтожить мисс Джин Норвуд.

— К тому времени, — говорил он, — я уже провел расспросы и не мог не прийти к выводу, что ее смерть… хм… осчастливила бы немало людей.

— У вас сложилось неприятное представление о мисс Норвуд?

— Она была мерзкой тварью, — выпалил мистер Тодхантер к ужасу и удовольствию всего зала.

Спустя пять минут он уже мужественно лжесвидетельствовал.

— Я собирался убить ее в ту же минуту, когда мы окажемся лицом к лицу, но…

— И что же? — поторопил его мистер Джеймисон.

— Я… словом, меня подвели нервы.

— Вы угрожали ей револьвером?

— Да. И… он выстрелил. Дважды. Я не умею обращаться с оружием, виновато прибавил мистер Тодхантер.

— Почему же револьвер выстрелил дважды?

— Ну, видите ли… первый выстрел перепугал меня. Он… прозвучал слишком уж неожиданно. В состоянии шока я снова нажал курок, и… в общем, больше мне нечего добавить.

— Что случилось потом?

— Я растерялся, — мистер Тодхантер с тайным облегчением вновь вывернул на тропу истины. — А потом заметил, что она сидит неподвижно, откинувшись на спинку кресла. Все ее платье спереди… было в крови. Я не знал, как быть.

— И как же вы поступили?

— Заставил себя подойти поближе и присмотреться. И понял, что она мертва. Я приподнял ее и вдруг заметил, что… пуля прошла сквозь нее… навылет. И застряла в спинке кресла. Я… вытащил ее… и сунул в карман. Потом бросил в реку.

— Зачем вы это сделали?

— Я где-то читал, что по пуле можно определить, из какого оружия был произведен выстрел. Вот я и решил, что будет лучше избавиться от нее. Но теперь я понимаю, что совершил ошибку.

— Вы вытащили пулю из спинки кресла и сразу ушли?

— Нет. На столе стояли два бокала. Я вытер своим платком только один из них.

— Почему?

— Не знаю, — признался мистер Тодхантер.

— И больше вы ничего не сделали?

— Я снял с запястья мисс Норвуд браслет.

— С какой целью?

— Точно не знаю, — мистеру Тодхантеру вдруг стало страшно. — Я… растерялся. Шок был слишком сильным.

— Но вы должны были о чем-то подумать, когда снимали браслет.

— Да, я думал, что с его помощью сумею доказать свою… виновность, если понадобится.

— Вы хотите сказать, в той ситуации, в какой оказались сейчас?

— Вот именно.

— Вы предвидели эту ситуацию?

— Боже мой, конечно нет! Это мне и в голову не приходило. Нет, нет!

— Вы не ожидали, что в совершенном вами преступлении обвинят другого человека?

— Конечно не ожидал. Иначе бы…

— Продолжайте.

— Иначе бы я не совершил ничего подобного, — с достоинством заключил мистер Тодхантер.

— Благодарю вас, мистер Тодхантер… Ваша честь, — Внушительным тоном продолжал мистер Джеймисон, — я приложил все старания, чтобы сократить продолжительность допроса подсудимого — ввиду прискорбного состояния его здоровья. У меня имеется заключение врача, согласно которому подсудимый вообще не в состоянии присутствовать на процессе. Но предписание врача разволновало его сильнее, чем сам процесс. Врач напрямик заявляет, что мистер Тодхантер может умереть в любую минуту и что для него чрезвычайно опасны любые волнения и нагрузки. Я говорю об этом в присутствии подсудимого потому, что ему прекрасно известно заключение врача. Поэтому предлагаю закончить допрос. Думаю, мне удалось затронуть все стороны вопроса, но если ваша честь пожелает прояснить то, что я упустил, прошу вас лично допросить моего клиента.

— Мне не о чем спрашивать его, мистер Джеймисон. Ваш клиент признает, что это он убил мисс Норвуд. Я стремлюсь выяснить другое: было ли убийство заранее обдуманным и можно ли его действия квалифицировать как убийство. Если позволите, я обращусь с этим вопросом к самому подсудимому… Мистер Тодхантер, вы выстрелили в Этель Мэй Биннс преднамеренно и, как сказано в законе, со злым умыслом?

— Нет, ваша честь, — грустно отозвался мистер Тодхантер. — То есть злого умысла у меня не было.

Вскочил сэр Эрнест.

— Ваша честь, в свете вышесказанного моим ученым коллегой я отказываюсь от перекрестного допроса подсудимого.

Последние ряды разразились аплодисментами, но тут же умолкли. Поднялся худосочный, изнуренный барристер.

— Ваша честь, я выступаю в суде от имени комиссара полиции. Заявление мистера Джеймисона осложнило мое положение, тем не менее я понимаю, что подсудимый выразил желание подвергнуться перекрестному допросу с моей стороны. Ваша честь, допустима ли столь неортодоксальная процедура?

— Мистер Бэрнс, поскольку все происходящее имеет выраженный неортодоксальный оттенок, усилить его вполне допустимо. Но я должен выяснить, готов ли подсудимый ответить на ваши вопросы, — судья повернулся к мистеру Тодхантеру. — Подсудимый, вы хотите, чтобы вам предоставили возможность публично ответить на вопросы представителя комиссара полиции?

— Исходя из интересов… правосудия, я считаю это необходимым, ваша честь, — отозвался мистер Тодхантер.

— В таком случае — приступайте, мистер Бэрнс, — объявил судья.

Худощавый мистер Бэрнс одернул мантию и крепко вцепился в нее обеими руками, словно опасаясь, что она сбежит.

— Надеюсь, вы поймете мои затруднения, — обратился он к мистеру Тодхантеру негромко и уверенно. — Возможно, некоторые из моих вопросов вызовут у вас волнение. В таком случае прошу вас сразу заявить об этом, чтобы суд принял надлежащие меры.

Мистер Тодхантер слегка поклонился.

— Прошу прощения за… хлопоты, доставленные суду, — пробормотал он, начиная волноваться.

Он посмотрел на своего оппонента и мысленно поклялся не поддаться ни на одну из его уловок. Мистер Тодхантер уже давно понял, что наступает кульминация процесса.

— Я буду максимально краток, — пообещал мистер Бэрнс и, словно в поисках вдохновения, возвел глаза к потолку. — С позволения суда я постарался объединить множество вопросов в одно целое… Предположим, вы никогда не стреляли в эту женщину: вы нашли ее уже мертвой, но из сочувствия к семье Фарроуэй решили взять на себя ответственность за это преступление, зная, что, каким бы ни был приговор, вы вряд ли доживете до его исполнения…

Мистер Тодхантер попытался возразить, его лицо приобрело страшный бледно-зеленый оттенок, ладонь прижалась к груди, и он повалился вперед. Весь зал ахнул и невольно подался к нему.

Глава 17

* 1 *

Мистер Тодхантер не умер на свидетельской трибуне.

Через минуту-другую он оправился и недовольно отмахнулся от встревоженных попыток помочь ему. Тем не менее судья объявил перерыв на полчаса, и громко протестующего мистера Тодхантера вынесли из зала два рослых полицейских, за которыми, нетерпеливо приплясывая, спешил его врач, посещавший все заседания.

— На этот раз вы выжили чудом, — откровенно заявил врач, осматривая мистера Тодхантера в просторной пустой комнате здания суда, предназначенной для неизвестных целей. — Что вас так встревожило?

Распростертый вопреки собственной воле на жестком столе, со свернутым пальто врача под головой, мистер Тодхантер слабо усмехнулся.

— Этого я и боялся с самого начала. Видите ли, я могу доказать, что намеревался убить эту женщину, если подобные намерения вообще доказуемы, и уж конечно могу убедить суд, что побывал у нее тем вечером. Но я не знаю, чем можно доказать, что именно я произвел убивший ее выстрел. Этого не знает ни старина Приттибой, ни Читтервик, ни Фуллер — никто! Я свалял дурака, выбросив пулю, но теперь уже ничего не поделаешь. Вы же видели, как одним-единственным вопросом этот ловкач разрушил все, что так старательно создавал Приттибой! Боюсь, присяжные болваны дрогнут и усомнятся в моей виновности. А если этого и не произойдет, полиция воспользуется случаем и заменит Палмеру казнь пожизненным заключением. Чертовски досадно!

— Да, да, только успокойтесь. Ума не приложу, зачем вам вообще понадобилось ввязываться в это сомнительное дело, — заворчал врач. — Вы же всегда были образцом порядочности, Тодхантер. Подумайте только, сколько хлопот вы мне доставили!

— Вы считаете, у меня есть время думать о вас? — огрызнулся мистер Тодхантер.

— Конечно, и о многих других — тоже, — согласился врач, пряча улыбку. Более послушного и податливого пациента у него еще никогда не было. На любые психологические стимулы мистер Тодхантер реагировал живее, чем другие пациенты — на стимулирующие препараты.

К концу перерыва по-прежнему протестующего мистера Тодхантера внесли в зал. Он чувствовал себя лучше, чем прежде, и с облегчением думал о том, что худшее уже позади. Мистер Бэрнс принес извинения за причиненные подсудимому неудобства. Мистер Тодхантер вежливо ответил, что ничего страшного не произошло. Судья осведомился, в состоянии ли мистер Тодхантер отвечать на вопросы. Мистер Тодхантер не только был в состоянии отвечать, но и сам рвался в бой.

Мистер Бэрнс снова уставился в потолок.

— Вы так и не ответили на мой первый вопрос, мистер Тодхантер. Может быть, попробуете еще раз?

— Разумеется, — резким тоном подтвердил мистер Тодхантер. — На все сделанные вами предположения я могу ответить только, что они беспочвенны.

— Вы отрицаете их?

— Они ошибочны.

— И тем не менее они, если так можно выразиться, взволновали вас?

— Да.

— Не могли бы вы объяснить почему? — полюбопытствовал мистер Бэрнс, разглядывая потолок со столь явным интересом, словно он обнаружил балку, в любую минуту грозящую рухнуть на чью-нибудь высокопоставленную голову.

— Охотно воспользуюсь случаем, — выпалил мистер Тодхантер, — чтобы сразу развеять все недоразумения. Все дело в том, что я могу лишь утверждать, что именно я убил мисс Норвуд, но не в состоянии доказать, что именно мой палец нажал курок — умышленно или непреднамеренно. И мне досадно думать о том, что этой ничтожной лазейкой могут воспользоваться те, кто допустил ошибку и теперь, чтобы сохранить лицо, держат в тюрьме невиновного!

Зал ахнул. Поистине отвага — признать ошибку и попытаться обратить ее в свою пользу. Сэр Эрнест заметно забеспокоился. Порой присяжные преклонялись перед отвагой, но еще чаще не делали этого. На лице судьи были написаны сомнения, словно он размышлял, не слишком ли много берет на себя подсудимый. Только мистер Бэрнс по-прежнему живо интересовался состоянием потолка.

— Почему же вы не обратились в полицию и не сознались в преступлении сразу после того, как прозвучал выстрел?

— Я не видел в этом необходимости.

— Вы предпочли дождаться, когда обвинение предъявят невиновному?

— Мне вообще не приходило в голову, что кого-нибудь обвинят в этом убийстве.

— Вы не знали о практике проведения расследований?

— О проведении расследований — знал, но не подозревал, что в них возможны столь грубые ошибки.

— А вам не приходило в голову, что главными подозреваемыми окажутся те, у кого имелись явные мотивы?

— Об этом я не думал. Я вообще старался не думать о случившемся.

— И вы отправились в круиз?

— Да.

— С какой целью?

— Мне хотелось побывать в Японии… перед смертью.

— Значит, вам было важнее увидеть Японию, нежели нести ответственность за последствия своего поступка?

— Никаких последствий я не ожидал, — мистеру Тодхантеру мучительно хотелось вытереть лоб, но он боялся, что его жест истолкуют как симптом очередного обморока.

— А может, вы отправились путешествовать с сознанием облегчения оттого, что задуманное вами убийство совершил кто-то другой, предоставив вам возможность с чистой совестью любоваться красотами Японии?

— Конечно нет!

— И совесть вас не мучила?

— Ничуть. Мой поступок не назовешь тривиальным, и все-таки я убежден, что у него масса преимуществ и ни единого недостатка.

— Мне бы не хотелось ограничивать вашу свободу, мистер Тодхантер, но я вынужден напомнить, что свидетелям полагается отвечать на вопросы, а не произносить речи.

— Прошу меня простить.

— Пожалуйста… Значит, только услышав об аресте Палмера, вы решили, что пора во всем сознаться?

— Да.

— Но ведь к этому времени вы могли умереть.

— Именно так. Однако я оставил поверенному подробный отчет о преступлении и распоряжение передать этот отчет в полицию сразу же после моей смерти.

— Да, мне удалось ознакомиться с этим документом. Если не ошибаюсь, он не содержит ничего, кроме краткого ряда сухих фактов?

— Они отражают то, что произошло — совершенные мною действия.

— И не подкреплены никакими доказательствами?

— Я счел, что документ в избытке содержит доказательства.

— А как отнеслись к нему в полиции?

— Над ним посмеялись, — с горечью признался мистер Тодхантер.

— Так или иначе, никаких вытекающих действий не было предпринято?

— Никаких.

— Вы могли бы назвать причину, по которой полицейские, стражи закона и порядка, не предприняли никаких действий — кроме той, что сочли признание фальсификацией?

— Уверен, так к нему и отнеслись.

— И все-таки вы придерживались мнения, что вашего признания хватило бы, чтобы убедить их, даже если бы вас уже не было в живых?

— Да, так я думал.

— Мистер Тодхантер, ваши коллеги и знакомые считают вас обладателем интеллекта выше среднестатистического. Смею вас заверить: если бы вы и в самом деле застрелили мисс Норвуд, то не удовлетворились бы туманным "признанием", не подкрепленным доказательствами, а постарались бы доказать свою виновность, чтобы никто другой не попал под подозрение.

— Свое признание я не считал и не считаю туманным и бездоказательным.

— И вы не согласны с тем утверждением, что после убийства вы вели себя скорее как невиновный человек, нежели как преступник, тем более потому, что, как вы уверяете, вы исходили из самых благих побуждений и ничего не теряли даже в случае разоблачения?

— Не согласен.

— Вы думаете, человек, который замыслил — ошибаясь, разумеется, но искренне — то, что можно назвать "благородным убийством", способен удрать, подвести невиновных под подозрение и даже обречь их на смерть, если "признание" не вызовет доверия?

— Возражаю против слова "удрать"!

— Давайте выразимся иначе. Находите ли вы последовательными собственные действия после совершения преступления — из благих побуждений, но все-таки преступления?

— Да, нахожу! Возможно, я глуп, но…

— Я снова повторю — только прошу вас, не волнуйтесь! — что доводы защиты в вашу пользу на этом суде говорят правду: вы лишь осмыслили идею убийства, возможно, она занимала вас с тех пор, как вы узнали, что ваши дни сочтены, но в глубине души вы не собирались совершать убийство и знали, что не решитесь на такое даже в крайнем случае; когда же вы узнали, что другой человек, из семьи, к которой вы питаете дружеские чувства, совершил убийство, спланированное вами теоретически, вы поняли, что улики настолько двусмысленны, что способны бросить тень подозрения и на вас. И, будучи порядочным и чрезвычайно высоконравственным человеком, вы оговорили себя, сознавшись в преступлении, которого никогда не совершали.

Тех, кто ожидал от мистера Тодхантера глубокого обморока, постигло разочарование.

— Дело обстояло совсем иначе, — с необычайной твердостью заявил он. На этом его испытание завершилось.

Все утро мистер Тодхантер провел на свидетельской трибуне.

Врач не позволил ему выйти из здания суда в перерыв, ленч на накрытом крышкой подносе ему принесли в пустую комнату.

Прежде чем уйти на ленч, сэр Эрнест зашел поздравить мистера Тодхантера.

— Вы с честью вышли из этого испытания. Обратили ситуацию в свою пользу. Рискованная затея, но думаю, она окупится. В противном случае ваш обморок здорово подвел бы нас.

— Как вы думаете, какое впечатление произвели его гипотезы на присяжных? — с тревогой спросил мистер Тодхантер.

Сэр Эрнест помрачнел.

— Невозможно угадать. Кажется, присяжным нравится видеть в вас не убийцу, а благородного джентльмена.

— Но ведь это означает, что в преступлении будет обвинен Палмер!

— Вот именно.

— Черт побери, я не настолько благороден! — вскипел мистер Тодхантер.

— Ну-ну, — примирительно произнес сэр Эрнест и поспешно удалился.

* 2 *

Худосочный мистер Бэрнс первым обратился к присяжным после перерыва. При этом он не поскупился на благодарности подсудимому и его защитникам, великодушно предоставившим ему возможность высказаться. Но это не помешало ему изложить версию полиции со всей присущей ему прямотой, откровенностью и убежденностью. В целом его речь представляла собой развернутую гипотезу, которую уже выслушал на допросе мистер Тодхантер, и пару раз мистеру Бэрнсу удалось весьма ловко построить логическую цепочку. А из того факта, что подсудимый избавился от пули, мистер Бэрнс раздул целую сцену.

— Подсудимый уверяет нас, что он несет ответственность за смерть мисс Норвуд — не важно, умышленно или непреднамеренно. Но все его поступки до единого свидетельствуют о том, что подсудимый невиновен. Он заявляет, что выбросил роковую пулю ради собственной безопасности. На первый взгляд причина убедительная. Но при расследовании от этого довода не осталось бы ни следа.

Оба моих ученых друга подробно изложили нам психологический аспект дела; несомненно, принимать психологию во внимание следует в той или иной степени даже в зале суда. Отлично, так как же психология рассматривает выброшенную пулю? Подсудимый говорит, что руководствовался примитивным инстинктом самосохранения. Но от чего он спасался? По сравнению с заурядным убийцей подсудимому было почти незачем бояться неумолимого закона — по крайней мере, так он считал в то время. Зачем же ему понадобилось уничтожать эту единственную, бесценную улику, неопровержимое доказательство, указывающее на виновника?

Чтобы с чистой совестью уплыть в Японию, отвечает подсудимый. Уплыть в Японию — и предоставить событиям идти своим чередом, чтобы тем временем под подозрение попали ни в чем не повинные люди и невиновного арестовали? Нет! Единственным с точки зрения психологии представляется другое объяснение: подсудимый выбросил пулю не потому, что она была выпущена из его револьвера, а потому, что вылетела из другого оружия, принадлежащего человеку, которого он знал, одобрял и был готов защищать любой ценой. Я убежден, что именно по этой причине подсудимый избавился от злополучной пули.

Мистер Тодхантер беспокойно переглянулся с сэром Эрнестом. Речь адвоката встревожила его. Но сэр Эрнест по-прежнему сидел, равнодушно ссутулившись и не поднимая глаз. К растущей тревоге мистера Тодхантера, мистер Бэрнс обнаружил на потолке еще одну неувязку в линии защиты.

— Как уже было сказано, подсудимый не совершил ни единого, даже самого тривиального, поступка, который нельзя было бы приписать его невиновности. Возьмем, к примеру, случай с подменой револьверов, которую мистер Тодхантер задумал и долгое время ошибочно считал осуществленной. Какова была цель этой подмены? Нам известно, что ей предшествовало: осторожные вопросы, чтобы убедиться, находится ли револьвер в данный момент в квартире — а Палмер, зять Фарроуэя, именно тем утром, в неожиданно ранний час принес револьвер туда. Что же было дальше? Подсудимый попросил разрешения взглянуть на оружие. И что он увидел? Что револьвер Палмера — близнец его собственного. И тот и другой — старые стандартные армейские револьверы. Пожалуй, я превысил бы свои полномочия, начав строить догадки о том, как поступил бы подсудимый, окажись револьверы совершенно разными, или о том, мог бы он унести с собой револьвер Палмера и избавиться от него, как от пули. На самом же деле произошло вот что: подсудимый предпринял попытку унести револьвер Палмера, подменив его своим.

Однако это объяснение дает не подсудимый. Он же уверяет, что его целью было оставить в гостях свой собственный револьвер. А я полагаю, что ничего подобного у него и в мыслях не было — он собирался унести револьвер Палмера. Зачем это ему понадобилось? Чтобы зашвырнуть револьвер в реку, как пулю? Вряд ли. Отправившись в круиз, подсудимый оставил револьвер, который продолжал считать принадлежащим Палмеру, в ящике комода — под рукой на всякий случай. Что представлял собой объект его манипуляций? Подсудимый сообщил нам, что он не разбирается в огнестрельном оружии. Значит, он мог не подозревать и о существовании у револьверов номеров? Не знал, что каждое ружье, каждый пистолет имеет свой номер, благодаря чему это оружие в любой момент можно безошибочно опознать?

Полагаю, когда подсудимый считал, что меняет револьверы местами, он втайне надеялся, что позднее револьвер Палмера ошибочно примут за его оружие, и наоборот. Ни вы, ни я не допустили бы подобной ошибки, зато ее жертвой легко мог пасть отшельник, ученый, книжный червь, не сведущий в сфере огнестрельного оружия. Какую же причину подобной подмены револьверов попытался затем найти подсудимый? Если мои объяснения верны, значит, револьвер Палмера имел какую-то заметную инкриминирующую примету, тем и отличался от револьвера подсудимого. Что это могло быть? Отметина на пуле тут ни при чем, ведь от пули подсудимый к тому времени уже избавился. Рискну предположить, что отличие заключалось в следующем: из револьвера, принадлежащего Палмеру, недавно стреляли, а из револьвера подсудимого — нет. Этим, и ничем другим, объясняется таинственная попытка поменять револьверы местами. Предположить по примеру подсудимого, что его целью было подбросить инкриминирующие улики члену семьи, которую он так старательно оберегает, значит просто-напросто исключить из лексикона слово "психология" — оно потеряет какое бы то ни было значение.

Мистер Тодхантер подавил стон. Ужас, ужас. Не следовало пускать сюда этого человека: такая ошибка вполне могла оказаться роковой. Кто устоит против этой поистине дьявольской логики? Но худшее было еще впереди. Мистер Бэрнс обратился к судье:

— Ваша честь, как я уже объяснял, к этому делу я не причастен. Я выступаю здесь от имени других заинтересованных лиц. Поэтому я не добивался таких привилегий, как перекрестный допрос свидетелей, кроме подсудимого, или представление суду опровергающих доказательств. Но я считаю, что каждый, кто сейчас присутствует в зале, — пожалуй, лишь за одним исключением — преследует единственную цель: докопаться до истины.

Поэтому я намерен выдвинуть ходатайство, которое ваша честь наверняка сочтет в высшей степени неожиданным и противоречащим всяким правилам. Прежде всего я прошу у суда снисхождения, а у моих ученых коллег позволения вызвать свидетеля, который уже побывал в этом зале, сержанта Мэтерса, а потом — еще двух моих свидетелей. Я не стал бы просить об этом, если бы не считал, что несколько вопросов остались незаданными, по крайней мере, перед судом, а их важность такова, что они вполне способны разрешить это запутанное дело.

Судья провел ладонью по впалой морщинистой щеке.

— Вы считаете эти свидетельства настолько важными?

— Да, ваша честь.

— Отлично. Что скажет сэр Эрнест Приттибой?

Перед сэром Приттибоем встала дилемма, однако он не решился публично заявить, что не стремится узнать истину.

— У меня нет возражений, ваша честь.

— А у вас, мистер Джеймисон?

Мистер Джеймисон в эту минуту перешептывался со своим клиентом через барьер. Услышав вопрос, он обернулся.

— Мой клиент готов охотно выслушать все свидетельства, какие может предоставить мой ученый друг. Подобно всем нам, он действует исключительно в интересах правосудия.

Он слегка исказил истину: в ответ на его шепот мистер Тодхантер со зловещей усмешкой заявил, что понятия не имеет, что задумал мистер Бэрнс, но готов поручиться, что этот человек не остановится даже перед подлогом. Последнее заявление явно шокировало мистера Джеймисона. Под нетерпеливый гул зала на трибуну поднялся сержант Мэтерс.

— Когда вы доставили подсудимого к нему домой в ноябре прошлого года, после его визита в Скотленд-Ярд, он показывал вам револьвер?

— Да.

— Вы осматривали его?

— Осматривал.

— И что же вы увидели?

— Что револьвер новехонький.

— Что это значит?

— Из него еще ни разу не стреляли.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— Как можно определить, что из револьвера ни разу не стреляли?

— Заглянуть в дуло. Изнутри ствол этого револьвера был покрыт старой, высохшей смазкой. Там, где смазка потрескалась и осыпалась, ствол выглядел гладким.

— И давно его смазывали, по-вашему?

— Судя по виду — несколько месяцев назад.

— А если бы из этого револьвера недавно стреляли — скажем, несколько недель назад? Что изменилось бы?

— Смазка выглядела бы не такой старой, на ней были бы заметны бороздки и, скорее всего, пороховой нагар.

Показания звучали убийственно. Поднимаясь, чтобы приступить к перекрестному допросу, сэр Эрнест всей душой желал очутиться в США, где адвокатам разрешается в течение одного-двух часов обдумать, как вести себя по отношению к тому или иному свидетелю. Но в Англии сэру Эрнесту приходилось рассчитывать лишь на туманные сведения об огнестрельном оружии, полученные им на минувшей войне, и природную живость ума.

— В Скотленд-Ярде вы считаетесь экспертом по огнестрельному оружию, сержант Мэтерс? — с приветливой улыбкой начал сэр Эрнест.

— Нет, сэр.

— Нет? — сэр Эрнест разыграл удивление. — Разве вы не эксперт?

— Не эксперт, просто по работе мне приходится иметь дело с огнестрельным оружием.

— Как и очень многим из нас. Насколько ваши познания в области оружия превосходят познания среднестатистического человека?

— Готовясь к службе, я прошел соответствующий курс.

— И этот курс, хотя и не сделал вас экспертом, но позволил с помощью беглых осмотров определять, давно ли производились выстрелы из того или иного оружия?

— Благодаря этому курсу подготовки я могу отличить оружие, из которого никогда не стреляли.

— Вы разбирали этот револьвер?

— Нет.

— Рассматривали его в лупу?

— Нет.

— Так вы изучали его или просто осмотрели?

— Настолько, насколько счел необходимым.

— Другими словами, просто заглянули в дуло?

— Нет.

— Неужели даже не заглядывали туда?

— Я внимательно осмотрел внутреннюю поверхность ствола.

— А, понятно: так внимательно и зорко, что сумели выявить отсутствие нагара и бороздок на стволе, которые обычно ищут с помощью лупы?

— Проведенный осмотр меня удовлетворил.

— Ничуть не сомневаюсь, но мне этого было бы мало. Давайте все проясним. Вы действительно искали нагар, борозды и так далее или просто заглянули в дуло и сказали себе: "Смазка сухая, значит, из револьвера не стреляли"?

— Мне было ясно, что из этого револьвера не стреляли.

— На мой вопрос вы не ответили, но это не важно. Пойдем дальше. Если я правильно понял, сержант, вы сказали не "из этого револьвера в последнее время не стреляли", а "из этого револьвера никогда не стреляли". Наличие сухой смазки не имеет никакого отношения к тому, стреляли из оружия или не стреляли несколько лет. Что вы на это скажете?

— Путем расспросов мне удалось выяснить, что из этого револьвера не стреляли ни разу.

— Кого вы расспрашивали?

— Оружейника, который продал этот револьвер.

— И эти расспросы показали, что в собственность мистера Тодхантера револьвер перешел совершенно новым?

— Нет, не совсем новым.

— Но вы же ответили моему ученому другу, что он был новехоньким.

— Сейчас объясню: этот револьвер мог считаться новехоньким потому, что из него ни разу не стреляли, — терпеливо растолковал сержант, — но вообще он старый.

— Старое, ржавое оружие едва ли можно назвать "новехоньким".

— Оно не ржавое.

— Не ржавое? К этому мы еще вернемся. Значит, этим старым армейским оружием никогда не пользовались? Это вы хотели объяснить?

— Вот именно.

— Стало быть, револьверу двадцать лет, и все-таки он не ржавый?

— За ним бережно ухаживали.

— Значит, старая высохшая смазка предотвращает появление ржавчины?

— Не могу сказать.

— Но вы же эксперт!

— В смазке я не разбираюсь.

— Смазка применяется для ухода за огнестрельным оружием и при этом не относится к области вашей компетенции?

— Специальными знаниями я не обладаю.

— По-моему, незачем обладать специальными знаниями, чтобы понимать, что старая, никчемная смазка не предотвращает появление ржавчины. Но вы говорите, револьвер не был ржавым. Там, где его ствол был виден, он оказался чистым и блестящим?

— Насколько я помню, да.

— Вы согласны, что недавняя стрельба из этого оружия и последующая тщательная чистка — более вероятное объяснение отсутствия ржавчины?

— Нет.

— Менее вероятное, чем наличие магических свойств старой смазки, которая предотвращает появление ржавчины даже после высыхания?

— Я не могу сказать, защищает старая смазка от ржавчины или нет.

— Вы согласны, что если объяснение засохшей смазке еще можно найти, то нельзя выяснить, стреляли из этого оружия недавно или нет?

— Я выяснил, что из него не стреляли.

— Ах да — путем расспросов. Когда вы их провели?

— В прошлом ноябре.

— До того, как осмотрели — точнее, увидели — револьвер, или после?

— После.

— И расспросы подтвердили, что из этого оружия ни разу не стреляли?

— Именно так.

— Разве вы не утверждали в присутствии подсудимого, что из револьвера никогда не стреляли, после того как мельком взглянули на оружие?

— Может, и утверждал.

— Если я правильно понял, так и было?

— Очень может быть.

— Еще до того, как вы провели расспросы?

— Да.

— Но если расспросы и только расспросы убедили вас в том, что из этого револьвера не стреляли, как вы могли утверждать это наверняка еще до того, как предприняли расспросы?

— Наличие сухой смазки и отсутствие каких бы то ни было следов нагара и борозд создали впечатление, что из этого револьвера никогда не стреляли. А последующие расспросы подтвердили это предположение.

— Ах, теперь вы называете это "впечатлением"?

— Я решил, — повторил сержант с убийственным упорством, от которого мистеру Тодхантеру хотелось завизжать, — что из этого оружия никогда не стреляли.

— Насколько я понимаю, у вас была возможность осмотреть дом мистера Тодхантера. Какое впечатление он у вас оставил?

— Довольно приятный дом, — несмотря на всю выдержку, в голосе сержанта послышались растерянные нотки.

— Он показался вам жилищем человека, который ценит комфорт?

— Можно сказать и так.

— Ни к чему проявлять такую осторожность. Вы прекрасно видели, что представляет собой этот дом. К примеру, каким он был — опрятным или неряшливым?

— Мне показалось, что в нем довольно чисто.

— Холодным или теплым?

— Теплым.

— Вы заметили какие-нибудь приметы комфорта — к примеру, центральное отопление?

— Да, центральное отопление в доме я видел.

— А электрические камины в спальнях?

— Я побывал только в одной спальне.

— Был ли в ней электрокамин?

— Да, — с несчастным видом подтвердил сержант, наконец-то сообразив, куда дует ветер.

Сэр Эрнест рывком сбросил маску.

— Вот именно! А вам известно, что масло, особенно смазка для огнестрельного оружия, чувствительно к воздействию тепла?

— По маслам я не специалист.

— Разве надо быть специалистом, чтобы знать, что в тепле смазка быстро высыхает?

— Не могу сказать.

— Вы сообщили нам, что видели револьвер только в ноябре. Как нам известно, мисс Норвуд была убита в сентябре. Вы готовы подтвердить под присягой, что смазка револьвера не высохла бы за целых два месяца в жарко натопленной комнате теплого дома?

— Я не могу подтвердить под присягой то, что касается смазки, выкрутился сержант как смог.

— Но если бы не присяга, вы, видимо, смогли бы утверждать это?

— Я просто высказал свое мнение.

— Да. Правильно ли я понял, что вы, не располагая необходимым опытом и знаниями, высказали мнение, которое были не вправе высказывать, повторили его своему начальству не как мнение, а как установленный факт, и теперь считаете своим долгом отстаивать свое категорическое и беспочвенное заявление?

Сэру Эрнесту наконец-то удалось задеть сержанта за живое.

— Это некрасиво с вашей стороны, — возмутился он.

— И тем не менее я сказал правду, — парировал сэр Эрнест и сел, лучась улыбкой.

Мистер Бэрнс осторожно взялся за своего взволнованного свидетеля.

— Не вдаваясь в технические и прочие ненужные подробности, справедливым ли будет утверждать, что ваша подготовка, не включавшая знакомства с особыми свойствами смазок, тем не менее позволила вам сразу определить, что из револьвера никогда не стреляли?

— Правильно, — подтвердил сержант. Его отпустили, и он с явным облегчением покинул свидетельскую трибуну.

Несмотря на возмущение, с которым мистер Тодхантер слушал допрос (как этому человеку хватило совести выдавать за установленный факт ничем не подкрепленную догадку?), он не мог не посочувствовать свидетелю. К облегчению подсудимого, сэр Эрнест с удивительной ловкостью выпутался из затруднительной ситуации.

Но мистер Бэрнс еще не собирался сдаваться. Он пошуршал бумагами и взглянул на судебного пристава.

— Пригласите мисс Джулию Фэри.

А это еще кто такая, мысленно изумился мистер Тодхантер. Ответ на свой вопрос он получил незамедлительно. Любопытная, сгорбленная пожилая особа в черном вползла на трибуну, как громадная улитка, и мышиным голоском принесла присягу.

Если верить представителям прессы, она дала следующие показания:

— Я живу в доме номер восемьдесят шесть по Гамильтон-авеню в Ричмонде, служу там кухаркой. А в доме по соседству жила покойная мисс Норвуд. Я часто видела, как она гуляла по саду — он виден из наших окон. Общее расположение сада покойной мисс Норвуд мне знакомо. Месяца три назад я возвращалась домой из театра. Время было уже позднее, если не ошибаюсь, около полуночи. Дату я запомнила потому, что единственный раз за минувший год побывала в театре в лондонском Уэст-Энде. Это произошло третьего декабря. Как раз когда я входила в дом, я услышала громкий шум со стороны сада мисс Норвуд, откуда-то от беседки. Я перепугалась, вспомнила, что прошлым летом там застрелили мисс Норвуд, и вбежала в дом. Этот громкий звук был похож на треск или выстрел. На следующий день я рассказала о случившемся другим слугам. Несколько дней мы искали в газетах сообщение о том, что кого-нибудь застрелили, как мисс Норвуд.

Поднялся сэр Эрнест — слегка озадаченный, но не обескураженный.

— Этот загадочный шум… вы говорите, он был похож на выстрел?

— В точности, сэр.

— Сколько выстрелов вы слышали за свою жизнь, мисс Фэри?

— Я никогда не слышала их, сэр.

— В таком случае как же вы узнали этот звук?

Похоже, об этом свидетельница до сих пор не задумывалась.

— Просто узнала, и все, сэр.

— Может, правильнее было бы сказать, что этот звук напомнил вам треск фейерверков, который вы наверняка слышали?

— Ну да, он был и таким, как фейерверки, громким.

— Или выхлоп автомобильного двигателя?

— Да, вроде того.

— Или рев лодочного мотора на реке — знаете, как ревут моторные лодки, когда их заводят? Наверное, вы часто слышите подобные звуки. Этот тоже был таким?

— Да, точь-в-точь, сэр.

— Итак, посмотрим, — располагающим тоном продолжал сэр Эрнест, — вы живете через один дом от меня, значит, из наших окон открывается примерно один и тот же вид. Когда вы услышали тот звук, беседка в саду мисс Норвуд располагалась между вами и рекой?

— Да, так.

— Стало быть, звук, который вы сочли донесшимся из беседки, мог на самом деле послышаться с реки?

— Да пожалуй, что и мог, если вы так говорите, сэр.

— Но само собой, гораздо заманчивее было на следующее утро рассказать о выстреле в беседке?

— Боюсь, я не понимаю вас, сэр.

— Не важно. Сколько вам лет, мисс Фэри?

— Пятьдесят шесть, сэр.

— Неужели? Боже мой! Становитесь туговаты на ухо? — спросил сэр Эрнест, слегка понижая голос.

— Простите, сэр?

Сэр Эрнест отозвался тем же приглушенным тоном, который тем не менее был прекрасно слышен мистеру Тодхантеру.

— Я спрашиваю, стали вы туговаты на ухо или нет?

— Извините, сэр, но я что-то не пойму…

Сэр Эрнест снова понизил голос на полтона.

— Я спрашиваю, хорошо ли вы слышите?

— Не разберу, о чем вы спрашиваете, сэр, — мисс Фэри наивно приставила ладонь к уху.

— Я спросил, — громко повторил сэр Эрнест, — давно ли вы стали хуже слышать?

— Я все прекрасно слышу, — возмутилась мисс Фэри, — когда люди говорят как полагается! — и изумленно огляделась, когда весь зал суда взорвался хохотом.

Под этот хохот сэр Эрнест сел на место.

Мистер Бэрнс опять обратился за советом к потолку.

— Так или иначе, мисс Фэри, вы твердо уверены в том, что именно слышали ночью третьего декабря. Это был звук, похожий на звук выстрела, и доносился он со стороны беседки в саду покойной мисс Норвуд?

— Да, сэр. Так я и сказала, сэр, — заявила все еще негодующая мисс Фэри и черепашьим шагом покинула зал.

— Приведите констебля Силверсайда, — обратился к приставу мистер Бэрнс.

Констебль Силверсайд давал показания, словно читал их по книге.

— В ночь на третье декабря я дежурил с полуночи до четырех утра. Мой участок — Лоуэр-Патни-роуд. Я знаю дом подсудимого. Несколько раз я бывал там по разным делам и нередко беседовал с подсудимым. При этом он желал мне доброго утра или доброго дня. Я знаю, как выглядит его дом ночью. Это один из первых домов, где в сумерках зажигают свет. Гасят его обычно незадолго до полуночи. Но в ночь на третье декабря свет в окнах горел еще во втором часу ночи. Окна на первом этаже были освещены. А когда я заступил на дежурство, в них было темно — я заметил это, проходя мимо дома в половине первого. Свет вспыхнул примерно через полчаса. Я заволновался, потому что знал, что хозяин дома слаб здоровьем. Я решил, что он заболел, и подошел к парадной двери узнать, не нужна ли помощь. Дверь была заперта. Звонить я не стал. Пока я стоял у двери, свет погас. Дату я запомнил потому, что сделал пометку в блокноте — на случай, если у джентльмена случился приступ и позднее понадобится выяснить, когда это произошло.

Сэр Эрнест начинал понимать, зачем вызван этот загадочный свидетель, но пока не мог дать ему достойный отпор.

— И часто вы так стоите у дверей жителей своего участка, в готовности предложить услуги сиделки? — не скрывая сарказма, осведомился сэр Эрнест.

— Нет.

— Тогда почему же поступили так в данном случае?

— Так вышло, что я знал, чем болен джентльмен, и думал, что ему может понадобиться срочная помощь.

— А вам не приходило в голову, что в таком случае было бы удобнее воспользоваться телефоном?

— Я знал, что в доме живут только женщины, и если джентльмену стало плохо, им понадобится мужская поддержка.

— Долго вы простояли под дверью?

— Всего минуту-две, потом свет погас.

— Вы говорите, что заметили свет еще в половине первого. И вы не подошли к дому?

— Нет.

— Почему?

— В этом не было необходимости. Она возникла, только когда я прошел мимо дома спустя полчаса. Свет все еще горел, и это меня удивило. Пока я стоял у дома, свет погас.

— В какое время вы дежурили той ночью?

— С полуночи до четырех утра.

— Вы каждую ночь обходите свой участок в эти часы?

— Нет, мы меняемся.

— И часто вам выпадают ночные дежурства?

— Раз в шесть дней.

— Значит, в течение пяти дней из шести у вас нет возможности наблюдать за домом подсудимого глубокой ночью.

— Правильно.

— Следовательно, на самом деле вы не знаете, часто ли в такое время ночи в доме подсудимого горит свет?

— Прежде я такого никогда не видел.

— Вы увидели свет через шторы?

— В щели между шторами.

— Шторы не были плотно задернуты?

— Между ними виднелись полоски света.

— А если бы шторы были задернуты как следует, вы не узнали бы, горит в комнате свет или нет?

— Не могу сказать.

Пожав плечами, сэр Эрнест сел.

И опять мистер Бэрнс задал своему свидетелю единственный вопрос:

— Вы уверены в том, что с половины первого до часу ночи в окнах первого этажа дома подсудимого горел свет и это удивило вас?

— Абсолютно уверен.

Сэр Эрнест обратился к судье.

— Ваша честь, боюсь, мне опять придется злоупотребить вашей снисходительностью. Дело в том, что всплыли вопросы, право ответа на которые принадлежит обвиняемому. Вы позволите вновь пригласить его на трибуну на пару минут?

— Пожалуй, — со вздохом согласился судья.

Мистер Тодхантер, который последние полчаса с трудом удерживал на лице маску невозмутимости, с серьезным риском для жизни был бережно препровожден на свидетельскую трибуну.

— Мистер Тодхантер, — начал сэр Эрнест тоном глубокого соболезнования, вы можете сказать нам, горел ли свет в вашем доме на первом этаже с половины первого до часу ночи третьего декабря прошлого года?

— Не имею ни малейшего понятия.

— А вы могли бы объяснить это явление?

— Очень просто: я страдаю бессонницей и часто просыпаюсь по ночам. Когда я понимаю, что мне уже не уснуть, я включаю свет и берусь за чтение.

— Такое бывает часто?

— Очень часто.

— Какие шторы у вас в спальне?

— Из плотного репса на подкладке, — бойко отозвался мистер Тодхантер, уверенный, что на бытовых деталях его никому не поймать.

— Они пропускают свет?

— Не думаю.

— На ночь шторы в вашей спальне задергивают?

— Насколько мне известно, да.

Сэр Эрнест крепко взял быка за рога.

— Мистер Тодхантер, в ночь на третье декабря вы вышли из дома, дошли до сада мисс Норвуд, впервые выстрелили из своего револьвера возле беседки и вернулись домой примерно в половине первого ночи?

Мистер Тодхантер уставился на него.

— Вы не могли бы повторить?

Сэр Эрнест повторил вопрос.

— Боже мой, конечно нет! — воскликнул мистер Тодхантер.

Сэр Эрнест перевел вопросительный взгляд на мистера Бэрнса, но тот, не сводя глаз с потолка, безмолвно покачал головой.

— Благодарю вас, мистер Тодхантер, — сказал сэр Эрнест.

Заседание перенесли на завтрашний день, но по мнению мистера Тодхантера, это следовало сделать гораздо раньше. Атмосфера слишком накалилась.

* 3 *

— Так вот чего он добивался! — ахнул закутанный в пледы мистер Тодхантер, сидя в такси, выезжающем из толпы.

— Вот именно. Оригинально, правда? Умный малый этот Бэрнс, — великодушно заявил сэр Эрнест.

Мистер Читтервик вставил реплику, которая напрашивалась здесь сама собой.

— Но вы действовали гораздо умнее. Ваш перекрестный допрос разбил в пух и прах его версию.

Сэр Эрнест просиял.

— Да, пожалуй, я сумел нанести ему ощутимый удар. Но полагаться на удачу мы не можем. Присяжные — чудаковатый народ. Они оправдают нашего друга, если им представится хоть малейший шанс.

— Вы и вправду так думаете? — встревожился мистер Читтервик.

— Просто незачем злоупотреблять оптимизмом, вот и все, — сэр Эрнест потер щетинистые щеки. — Интересно, как это ему пришло в голову? Идея чертовски хороша. Скажите, Тодхантер, вам не случалось в декабре гулять по ночам?

— Не болтайте чепухи! — взвился мистер Тодхантер.

— Полно вам, — испугался сэр Эрнест и хранил подавленное молчание, пока таксист не высадил его у клуба.

Глава 18

* 1 *

На следующее утро мистер Бэрнс изложил свою версию в подробностях.

Он заявил, что обвинение обосновывало связь подсудимого с преступлением двумя основными фактами: у подсудимого обнаружился браслет убитой женщины, а пуля, найденная в беседке, не была выпущена из револьвера, принадлежащего Винсенту Палмеру — подразумевалось, конечно, что ее выпустили из револьвера, принадлежащего подсудимому.

Но при более пристальном рассмотрении оба факта оказались никчемными. Местонахождение браслета доказывало только одно — что подсудимый был знаком с погибшей. Но это не значило, что подсудимый видел мисс Норвуд убитой: она могла дать ему браслет на хранение, попросить отдать его в починку, сделать с него копию или найти другую убедительную причину. Тем не менее полицейские были готовы признать, что мистер Тодхантер побывал на месте преступления после смерти мисс Норвуд. Но они наотрез отказывались признавать, что он приложил руку к этому убийству.

— А что касается револьверной пули… — мистер Бэрнс равнодушно пожал плечами.

Пулю обнаружили вонзившейся в балку в отдаленном углу беседки. Оказаться в таком месте она могла благодаря редкостно скверному выстрелу мимо цели. Более того, мистер Тодхантер явно забыл про эту вторую пулю (вторую — согласно его собственным показаниям), несмотря на то, что о ней должны были напомнить две стреляные гильзы, от которых предстояло избавиться, а не одна. Но подсудимый очень кстати вспомнил об этом лишь в присутствии двух независимых свидетелей. Одно это уже настораживает. Еще больше в этом эпизоде настораживают заслушанные присяжными показания свидетельницы, которая слышала звук выстрела со стороны беседки, и свидетеля, который в ту же ночь видел в доме подсудимого свет в непривычный час — это могло означать, что подсудимый или встал, или вообще не ложился. Факты остаются фактами, но им с тем же успехом можно дать совершенно иное объяснение.

Что из них следует? Прежде всего, рассказ мистера Тодхантера о второй пуле — вымысел. Ее выпустили из револьвера не в сентябре прошлого года, а в декабре. К тому времени мистер Тодхантер, когда-то уверенный, что его арестуют сразу же, едва он явится в полицию с признанием, понял, что против него попросту невозможно возбудить дело. Поэтому он фальсифицирует улики. Первой из них, естественно, становится пуля, выпущенная из его собственного револьвера. В ночь на третье декабря он отправляется на место преступления, приходит туда незадолго до полуночи и делает выстрел. Несомненно, во время той же ночной прогулки он оставляет в саду следы, которые с ликованием находит на следующее утро. Тем же утром, в присутствии двух свидетелей, он очень вовремя "вспоминает" про пресловутый второй выстрел. Разве это не более убедительное объяснение, да еще подкрепленное вещественными доказательствами — в отличие от сумбурных уверений обвиняемого, которого следовало бы именовать "самообвиняющим"? Одно из его преимуществ объяснение весьма полезным отпечаткам ног, сломанным веткам и так далее, обнаруженным двумя свидетелями на тропе через сад. Ибо разве можно поверить, что эта "тропа" могла уцелеть, несмотря на дожди и бури суровой английской зимы? Едва ли!

Изучите рассказ мистера Тодхантера: он целиком состоит из заверений. Ни одно из них не подкреплено доказательством. Рассмотрим любое из них например, выброшенную неопровержимую улику, роковую пулю. Мистер Тодхантер уверяет, что собственноручно выбросил ее. Но мы можем лишь поверить ему на слово. А обстоятельства таковы, что как раз на его слово полагаться мы не можем. Мы уже обратили внимание на неожиданность подобного поступка, но задались вопросом о мотивах, а не о самом поступке. Но что мы обнаружим, заведя речь о поступке? Не что иное, как вероятность существования поступка лишь в богатом воображении мистера Тодхантера: сам он никогда и никуда не выбрасывал никакой пули, однако знал, что некая пуля была брошена в реку, знал, кто бросил ее и даже, пожалуй, видел, как это произошло. Доказательства и еще раз доказательства — вот что требуется на суде, но как раз их и недостает в этом из ряда вон выходящем деле обвиняемого против самого себя — мистер Бэрнс дерзнул предположить, что подобного дела не видывал ни один британский суд.

Обратите внимание на то, как "самообвиняющий" изменил свои показания. Он сам признался, что первый раз явился в полицию с вымышленной историей. Почему? Потому что думал, что вымысел прозвучит убедительнее правды. Это ли не ключ к разгадке всей тайны? Как только требуется убедительное объяснение, у мистера Тодхантера оно уже наготове. Но это еще не значит, что он говорит правду. На просьбу предъявить доказательства неизменно слышится ответ: "Доказательств нет. Вам придется поверить мне на слово". Дело, представленное таким образом, невозможно воспринимать всерьез. И так далее. И тому подобное.

Мистер Тодхантер давным-давно перестал слушать адвоката. Крепко зажав ладонями уши, он съежился на стуле и отдался отчаянию. Все попытки сохранить лицо бесполезны. Дело проиграно. Этот Бэрнс крепко взялся за него. Палмер обречен. Когда сэр Эрнест поднялся, чтобы произнести заключительную речь обвинителя, мистер Тодхантер даже не поднял головы. Сэр Эрнест — хороший человек, но даже лучший человек в мире не в состоянии поколебать авторитет полиции.

Однако сэр Эрнест отнюдь не считал свою задачу невыполнимой. Он бойко начал речь.

— Ваша честь и господа присяжные, мне незачем напоминать о необычном характере этого процесса. В анналах британского правосудия он станет уникальным по нескольким причинам, и не в последнюю очередь потому, что перед обвинением и защитой стоит, по сути дела, один и тот же вопрос: чей палец на самом деле нажал курок, и еще потому, что обе стороны противостоят третьей, в сущности, не присутствующей на суде. Справедливо то, что это дело представлено на ваше рассмотрение с целью вынесения вердикта, о котором не прошу ни я, ни мой друг мистер Джеймисон — вердикта "не виновен". Считаю своим долгом добавить, что предыдущий оратор изложил суть дела достаточно подробно и связно. Оригинальность его объяснений наверняка очевидна вам, как и мне.

И все-таки это лишь домыслы. К примеру, оратор говорит, что линия обвинения построена просто на заверениях самого обвиняемого, что в ней нет ни толики подлинных доказательств, что каждый поступок подсудимого можно истолковать двояко. Но отнесите те же замечания к делу против Винсента Палмера в том виде, в каком оно было представлено в суде. Разве оно выдерживает эту критику? Вы читали показания по этому делу. Нашлась ли в них хоть частица подлинных доказательств виновности Палмера? Я считаю, что даже такой частицы в них нет. Дело против Палмера — не что иное, как чистейшей воды домыслы с начала до конца. Неужели наш друг Бэрнс скажет, что домыслы полиции имеют право на существование, а заверения частного лица — вздор? Уверен, ничего подобного он не скажет. Но на этом фундаменте и построена его версия. Обвиняя человека, находящегося сейчас на скамье подсудимых, мы руководствовались не только его заверениями, как полагает мой друг мистер Бэрнс. Он заявляет, что у нас нет доказательств. А я возражаю, что наши доказательства ошеломляют убедительностью. Вы все слышали их. Вам судить, убедительнее ли они детского лепета доказательств против Палмера, но если нет, это прозвучит так же нелепо, как заявление о том, что шампанское крепче имбирного пива.

Позвольте вновь напомнить вам о ходе событий, которые привели подсудимого в этот зал. Вы уже слышали о них из уст свидетелей, открывших нам истину, — и сэр Эрнест потратил час с четвертью, живописуя картину искушения и падения мистера Тодхантера самыми насыщенными, яркими красками.

Слушая его, мистер Тодхантер менялся в лице. Его лысая головка поднималась все выше, плечи расправились, спина выпрямилась, на лице робко возникла недоверчивая улыбка, в костлявой груди пробудился росток надежды ибо сэр Эрнест мастерски владел искусством красноречия. Послушав его, даже мистер Тодхантер начал убеждаться, что в глубине души он сам — отъявленный злодей. Повернувшись к присяжным, он перехватил взгляд толстого торговца в клетчатом костюме. Толстяк поспешно отвел глаза. Мистер Тодхантер чуть не разразился торжествующим смешком.

Сэр Эрнест постепенно приближался к кульминации.

— …Действительно ли палец подсудимого нажал курок, дабы прогремел роковой выстрел? Вот в чем вопрос. Мотивы этого поступка можно считать как проявлением самонадеянности, так и вопиющей низости. Можно вообще не обращать на них внимания. Вы судите о факте, а не о мотивах, согласно этому и выносите свой вердикт. Мой долг — заявить, что подсудимый действовал умышленно, и даже мой ученый друг не может не согласиться, что произошедшее ничем не напоминает трагическую случайность.

Но дело не только в том, на стороне кого из адвокатов ваши симпатии. В эту минуту другому человеку уже вынесен смертный приговор за то же самое преступление. Вы видели его в зале, вы сами можете судить, в каком он состоянии. Вы слышали аргументы, на основании которых этого человека приговорили к смерти; вы слышали, как наш нынешний подсудимый рассказал о своем ужасном преступлении и о том, сколько стараний он приложил, чтобы исправить страшную ошибку.

Что же касается этой вопиющей ошибки правосудия, мы с моим ученым другом придерживаемся одного мнения. Мы уверяем вас в этом, прилагая все старания. Мы просим вас оценить запутанные доводы и умышленные искажения фактов, допущенные полицией, и сравнить их истинную ценность с ценностью наших простых, незамысловатых объяснений.

На плечах человека, сидящего в эту минуту на скамье подсудимых, лежит громадная ответственность. И мы, юристы, делим с ним эту ношу. Подсудимый не в состоянии говорить за себя, он рассчитывает, что мы поможем ему донести до вас истину. Ибо что бы там ни говорилось здесь о его поступках, с тех пор как мистер Тодхантер услышал, что второй жертвой его преступления стал невиновный, он повел себя безупречно. Он предпринимал такие отчаянные усилия, чтобы исправить ошибку суда, что полицейские решили, будто он давний друг семьи обвиненного. Но они ошиблись. Как все вы слышали, с этими людьми подсудимый едва знаком. С Палмером он виделся всего два раза, да и то на несколько минут. Альтруизма, о котором идет речь, здесь нет и в помине. Мистер Тодхантер вовсе не жертвует собой ради друзей, но это не умаляет его великодушия. Ему осталось жить всего несколько недель — а может, и несколько дней. Каждый час этих считанных недель и каждую минуту немногих дней он посвятил попыткам исправить страшную ошибку. Так позаботьтесь о том, чтобы ему не пришлось скончаться в муках, зная, что за совершенное им преступление будет казнен ни в чем не повинный человек!

Господа присяжные, я исполнил свой долг. Теперь дело за вами. В ваших руках судьба сразу двух человек. Пусть же небеса помогут вам вынести справедливый вердикт!

На последних словах у сэра Эрнеста сорвался голос. Несколько мгновений он стоял неподвижно, глядя на присяжных в упор, потом сел на место. Суд удалился на перерыв в полном молчании, которое стало высшей наградой красноречию сэра Эрнеста.

Мистер Тодхантер решил, что сэр Эрнест достоин всяческих похвал, какими только можно осыпать человека.

— Более блестящей речи я никогда не слышал, — признался он, выходя из зала бок о бок с адвокатом. И действительно, мистеру Тодхантеру никогда в жизни не доводилось присутствовать на суде.

— Торжествовать еще слишком рано, — сэр Эрнест подмигнул, снова становясь прежним. — Вы обратили внимание на судью? Видели, как старикан посмотрел на меня, когда я пытался разжалобить присяжных? Это мне не нравится.

— А по-моему, самое страшное уже позади, — высказался мистер Тодхантер в приливе несвойственного ему оптимизма. — Как вы считаете, Читтервик?

— Я думаю, — осторожно произнес мистер Читтервик, — что нам чрезвычайно повезло с адвокатами.

— За это я приглашаю вас выпить, — весело отозвался сэр Эрнест. — А вы возвращайтесь в здание суда, Тодхантер. Вам же запрещено спиртное.

* 2 *

Первые двадцать минут после перерыва были затрачены на элегантные попытки мистера Джеймисона сделать много шуму из ничего. Говорить ему было нечего, однако он высказался по поводу ведения процесса, метнул несколько камешков в огород отсутствующего мистера Бэрнса и в конце концов призвал присяжных признать мистера Тодхантера виновным только в случайном убийстве и на этом зыбком основании не приговаривать его к смертной казни.

Наконец судья начал подводить итоги.

— Господа присяжные, — заговорил он старчески слабым, но внятным голосом, — мой долг — вместе с вами пересмотреть доказательства, представленные нам по этому делу, как совершенно справедливо указал защитник, единственному в своем роде. Как вам известно, по этому же преступлению смертный приговор вынесен другому человеку, и, чтобы спасти его, убежденный в его невиновности мистер Ферз возбудил данный процесс. Нет причин сомневаться в мотивах мистера Ферза или полагать, что он руководствовался отнюдь не высшими принципами; справедливо будет воз дать должное беспристрастности и гражданской ответственности мистера Ферза. Прав он или нет, теперь решать вам.

Для вас не должно играть никакой роли то обстоятельство, что дело было возбуждено частным лицом, а не государством, как в большинстве столь же важных случаев. Тем не менее вам следует задать себе вопрос, почему дело не было возбуждено государством и почему власти, располагающие всеми уликами и показаниями, представленными вам, не сочли нужным принять меры — вернее, предпочли не принимать никаких мер. Как указал мистер Бэрнс, одного признания для этого недостаточно. Примеры ложных признаний нередко встречаются в истории криминальных расследований. Такие признания делают по самым разным мотивам — от помешательства до желания защитить виновного, и зачастую от них отказываются, убедившись, что виновник спасен. Следовательно, не стоит чрезмерно доверять признанию подсудимого предпочтительнее принимать решение исключительно на основании показаний, подтверждающих это признание.

А теперь я повторю эти показания и, ввиду важности рассматриваемого дела, во всех подробностях.

Судья продемонстрировал верность своему слову. Медленно, методично и бесстрастно он повторял показания свидетелей на протяжении всего дня, а потом — на возобновившемся заседании суда на следующее утро. Слушая монотонный старческий голос, мистер Тодхантер испытал широкий диапазон эмоций. Произносимые этим спокойным голосом показания почему-то теряли убедительность — в устах сэра Эрнеста они звучали гораздо внушительнее. Сказать по правде, доказательства виновности мистера Тодхантера выглядели почти жалко. Показания свидетелей подтверждали его намерения, но отнюдь не поступки. Мистер Тодхантер, знавший об этом с самого начала, но почему-то надеявшийся на лучшее, с каждой минутой тревожился все сильнее. Судья ни в коей мере не умалял важность показаний, но тем не менее они теряли большую часть значимости. В приливе тревоги мистер Тодхантер осознал, как много зависит от способа представления доказательств.

Один пассаж судьи, прозвучавший сравнительно рано утром, усилил беспокойство мистера Тодхантера: судья перешел к показаниям, свидетельствующим о том, что подсудимый побывал на месте преступления скорее после наступления смерти мисс Норвуд, нежели до нее. Сделав краткую паузу, судья добавил:

— В этой связи должен вас предостеречь: даже если вы признаете нынешнего подсудимого виновным, это не обязательно означает, что по предыдущему процессу был вынесен неверный вердикт. Существует еще одна гипотеза, на которой я не стану заострять ваше внимание, но которую вы тем не менее должны учесть: что Палмер и Тодхантер действовали по сговору. Доказательств тому, что они и вправду в сговоре, нет, но нет и доказательств обратного. Вы должны помнить, что и такое возможно, и я упоминаю об этом, дабы вы не поддались искушению вынести обвинительный приговор ради спасения жизни молодого и полного сил мужчины за счет другого, который в любом случае обречен. Подобная сентиментальность совершенно неуместна, и я уверен, вы не допустите ее. Поэтому и предупреждаю: даже если вы проявите сентиментальность, она может не возыметь желаемого эффекта.

Мистер Тодхантер занервничал. Пожалуй, он напрасно возлагал такие надежды на сентиментальность и чувствительность присяжных. Он был убежден в том, что ему вынесут обвинительный приговор, и его неизбежным следствием станет признание Палмера невиновным. А теперь выяснялось, что благодаря некой лазейке в законах власти в любом случае имеют право по-своему распорядиться судьбой несчастного юноши. Мистеру Тодхантеру хотелось вскочить и выпалить: "Он невиновен! Хватит болтать чепуху, признайте истину! Говорю вам, он невиновен — мне это известно лучше, чем кому-либо другому!"

И действительно, мистер Тодхантер был почти единственным человеком в мире, знающим о невиновности Палмера, но убедить в этом других людей оказалось не так-то просто. Мистеру Тодхантеру хотелось бы, чтобы невиновность Палмера производила впечатление прочной, нерушимой гранитной глыбы, чтобы никому и в голову не приходило усомниться в ней. Но только теперь, когда судья подвел итоги процесса, мистер Тодхантер понял, насколько ограничены его возможности.

До сих пор поведение судьи было безупречным, с точки зрения подсудимого. Преодолевая искушение объяснять окружающим, как следует жить в соответствии со сводами законов, которое в состоянии преодолеть лишь немногие судьи, он высказывался строго по делу. Но в конце процесса не устоял; его последние слова указывали, что на высоком посту судьи он руководствуется не столько законами, сколько нормами этики и морали.

— Господа присяжные, возможно, кое-кто из вас уже мысленно отдал предпочтение еще одному вердикту, не упомянутому вслух. Я имею в виду вердикт "виновен, но невменяем". Когда защита предлагает такой вариант, судья обязан отметить, согласуется ли он с фактами по делу. На случай, если кто-то из вас обдумывает подобный приговор, сообщаю: в отсутствие каких-либо доказательств на этот счет такой вердикт недопустим. В сущности, и защита не предлагала его. Я упомянул о нем лишь потому, что некоторых из вас признания подсудимого могли навести на мысли о его невменяемости.

Возможно, вопиющая самонадеянность, в которой сознался подсудимый, и его стремление распоряжаться чужой жизнью и смертью покажутся вам признаками мании величия на грани помешательства. Но закон дает четкое определение помешательству, и в данном случае совершенно ясно, что подсудимый в точности сознавал свои действия и намерения — вот в чем вся суть.

Точно так же вам придется следить за тем, чтобы отвращение к подсудимому, естественное для любого здравомыслящего и порядочного человека, не повлияло на ваше решение. Если вы считаете, что его вина не доказана, ваш долг — вынести оправдательный приговор независимо от того, какое презрение и ненависть пробудили в вас его хладнокровные интриги. Тому, что однажды он уже обдумывал некое бессмысленное, дурацкое убийство ни в чем не повинного человека, есть доказательства, которые я уже перечислил; вам предстоит решить, вел ли он безумные разговоры только для того, чтобы поразить знакомых, или же в них содержался зловещий субстрат реальных намерений. Тем не менее, как я уже сказал, даже если вы считаете подсудимого, и не без оснований, жестоким и безответственным человеком с извращенным представлением о долге перед обществом, не допускайте, чтобы ваше возмущение повлияло на ваш вердикт — но и не относитесь с предубеждением к тому факту, что другой человек уже признан виновным в том же преступлении. Ваша задача вынести приговор на основании представленных вам фактов, и никак иначе.

Судья завершил речь несколькими многозначительными замечаниями об умышленном и непреднамеренном убийстве, а также о приговорах в каждом из случаев, и отпустил присяжных совещаться.

Мистер Тодхантер едва сдерживал негодование.

— Какое право этот старый болван имел говорить, будто я внушаю отвращение? — выпалил он, едва сойдя со скамьи подсудимых. — Ведь я же не морщусь, глядя, как он ковыряется в ушах у всех на виду! Никогда не видел более омерзительного проявления чистоплотности!

— Да все старики ковыряют в ушах, — небрежно отмахнулся сэр Эрнест. Когда-нибудь и я привыкну.

— Значит, им пора в отставку, — отрезал мистер Тодхантер. — "Презрение и ненависть"!… Ни у кого я не вызываю такой неприязни, как у самого себя, но презрение и ненависть?! — мистер Тодхантер в бешенстве накинулся на мистера Читтервика.

— Нет-нет! — запротестовал мистер Читтервик. — Ни в коей мере — если уж на то пошло, совсем наоборот!

— Если уж на то пошло? Но должен же я вызывать хоть какие-то чувства!

— Да, так я и сказал, — поспешно подтвердил мистер Читтервик. — Совсем наоборот.

— Каким образом я могу совершать одновременно дурацкие и обдуманные поступки, нести за них ответственность и быть безответственным? — продолжал напирать на него мистер Тодхантер. — Скажите, как? Разве обязательно надо страдать манией величия, чтобы понять, что без злого человека всем остальным будет только лучше? Проклятье! Впервые слышу такую белиберду!

— Тише, тише! — всполошился сэр Эрнест, ибо мистер Тодхантер не на шутку разволновался. И сэр Эрнест вполголоса добавил, обращаясь к мистеру Читтервику: — Где же носит врача?

К счастью, врач подоспел прежде, чем мистер Тодхантер поплатился за волнение, и увел пациента усмирять истерику вдали от посторонних глаз.

Во вспышке гнева мистера Тодхантера имелся один плюс: она продолжалась почти два часа, пока отсутствовали присяжные. Поэтому мистер Тодхантер и не заметил, как пролетело время.

Присяжные совещались два часа и сорок минут. Затем судебный чиновник объявил, что они готовы вернуться в зал.

— Выслушайте меня, Тодхантер, — торопливо и серьезно заговорил врач, следующие две минуты станут для вас сильнейшим стрессом. Вам придется изо всех сил держать себя в руках.

— Я в порядке, — пробормотал мистер Тодхантер и побледнел.

— Можете помечтать или вспомнить какой-нибудь стих, — посоветовал врач. Скажем, "Гораций на мосту"… знаете такой? Приготовьтесь к любому вердикту. Каким бы он ни был, он не должен стать для вас потрясением. Может, все-таки сделаем инъекцию? — Врач уже предлагал инъекцию, чтобы слегка затормозить реакции пациента и замедлить работу сердца.

— Нет, — отрезал мистер Тодхантер, направляясь в зал. — Все уже позади. Приговор вынесен, осталось лишь выслушать его. Если мне повезло и меня признали виновным, чем скорее я испущу дух, тем лучше. Не хватало еще мне дожить до виселицы, верно?

— Ладно, ладно, вы правы, — закивал врач. — Так или иначе, вам повезло.

Мистер Тодхантер усмехнулся. В зале суда присутствующие то и дело переводили взгляды с мистера Тодхантера на присяжных и обратно. Как обычно, в лица последних вглядывался и сам мистер Тодхантер в попытке прочесть их мысли, и, как обычно, серьезные выражения лиц можно было истолковать как угодно. Мистер Тодхантер затаил дыхание и невольно приложил ладонь к груди, усмиряя сердце, пока еще не оглашен приговор. Ему было незачем грезить наяву: происходящее казалось ему страшным сном. Все выглядело нереально, по крайней мере, его собственная роль в этом действе. Неужели это он сидит на скамье подсудимых и ему грозит смертная казнь? А эти люди готовы произнести приговор? Этого просто не может быть.

В состоянии, подобном трансу, мистер Тодхантер услышал, как секретарь суда обратился к присяжным:

— Господа присяжные, вы приняли решение?

Старшина присяжных, рослый мужчина средних лет, с неопрятными усами (почему-то мистер Тодхантер мысленно называл его агентом по недвижимости) твердо ответил:

— Да, приняли.

— Виновен подсудимый в убийстве Этель Мэй Биннс или невиновен?

Старшина прокашлялся.

— Виновен.

Мистер Тодхантер уставился на свои кисти рук: они приобрели необычный оттенок. Вдруг он сообразил, что вцепился в ограждение скамьи подсудимых так крепко, что у него побелели не только пальцы, но и тыльные стороны ладоней. Он постарался расслабиться. Присяжные признали его виновным. Значит, все в порядке. Ну конечно.

Мистер Тодхантер с самого начала знал: рассудительные присяжные, вроде этих, наверняка поймут, что именно он совершил преступление. Волноваться незачем. Мистер Тодхантер слегка поклонился присяжным, они не ответили. Секретарь продолжал, обращаясь к подсудимому:

— Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, вы признаны виновным в преднамеренном убийстве. Вам есть что сказать в свое оправдание?

Мистер Тодхантер подавил безумное желание сначала расхохотаться, а потом рявкнуть на секретаря: "Не зовите меня Баттерфилдом!" Сдержавшись, он ответил:

— Ровным счетом ничего.

Более-менее владея собой, он с интересом проследил, как на парик судьи возлагают квадратную черную шапочку. Значит, вот она какая, подумал мистер Тодхантер, и пришел к выводу, что в шапочке вид у судьи стал глуповатым.

— Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, — послышался старческий голос, — мой долг — вынести вам приговор в соответствии с вердиктом присяжных, и я сделаю это без дополнительных пояснений. Сэр Эрнест, у вас есть вопросы по поводу приговора, который я намерен огласить? Вы понимаете, о чем я?

Сэр Эрнест усердно закивал.

— Ваша честь, никаких вопросов у меня нет.

— В таком случае, Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, суд выносит вам следующий приговор: из зала суда вы будете отправлены в тюрьму и впоследствии казнены через повешение. Вы будете похоронены на тюремном кладбище, и да упокоит Господь вашу душу.

— Аминь! — отозвался капеллан, сидящий рядом с судьей.

Мистер Тодхантер, которому было больше не на что сетовать, учтиво поклонился судье.

— Благодарю, ваша честь. Я могу высказать последнее пожелание?

— Боюсь, я не смогу выслушать его.

— Придется, ваша честь, — возразил мистер Тодхантер вежливо, но твердо. Я прошу взять меня под стражу.

Наградой мистеру Тодхантеру стало то, что эти слова произвели настоящую сенсацию в утренних газетах. Исполняя торжественный ритуал вынесения приговора, судьи совсем позабыли про то, что мистер Тодхантер не находится под стражей. Теперь же, в соответствии с приговором, он подлежал аресту.

Судья пошептался с секретарем, секретарь — с судебным приставом, пристав — с одним из дружелюбных полицейских, а полицейский шагнул к скамье подсудимых и взял мистера Тодхантера за плечо.

— Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, вы арестованы за убийство Этель Мэй Биннс, совершенное двадцать восьмого сентября прошлого года. Предупреждаю вас, что все сказанное… то есть…

— Давно пора, — отозвался мистер Тодхантер.

Часть V, Готический роман

Узник подземелья

Глава 19

* 1 *

Сказать, что вынесенный мистеру Тодхантеру приговор переполошил всю страну — значило ничего не сказать.

Весь мир твердо верил (а британцы не уставали твердить), что британская судебная система — лучшая в мире, и вдруг оказалось, что виновными в одном и том же преступлении признаны два человека, из которых один наверняка должен быть невиновным. Неужели непревзойденное британское правосудие допускает такие ошибки, как арест невиновного и бегство преступника?

Вдумчивая передовица "Тайме" утверждала, что в системе нет никаких изъянов, старательно анализировала тот факт, что, несмотря на осторожность судьи, мистер Тодхантер добился-таки обвинительного приговора, и в то же время сокрушалась по поводу того, что Винсенту Палмеру так и не удалось добиться оправдания. Славящийся не менее вдумчивыми передовицами "Дейли телеграф" какое-то время просто отмалчивался. "Морнинг пост" склонялась к мнению, что здесь замешана некая изощренная коммунистическая пропаганда. "Ньюс кроникл" как никогда уверенно заявляла, что побочный результат злополучного процесса — гражданская война в Испании. Популярная пресса открыто, и громогласно осыпала присяжных всевозможными лестными эпитетами, какие только удалось отыскать в словарях. По какой-то причине, неизвестной мистеру Тодхантеру, популярная пресса с самого начала приняла его сторону.

Общественность, как обычно, ждала первых проявлений чьей-нибудь инициативы. А правительство, как всегда, ждало проявлений инициативы со стороны общественности.

Общественность медлила в нерешительности ровно сорок восемь часов. За этот период она разделилась примерно поровну на тех, кто был убежден в виновности мистера Тодхантера, и на сторонников версии его невиновности и альтруизма — с легким перевесом в пользу последних, более романтичных и сентиментальных.

Переломный момент оказался характерным. Откуда-то, из какого-то неизвестного источника вдруг поползли шепотки: фашизм! Мистер Тодхантер единолично решил, что некоего человека следует убить, и привел свой приговор в исполнение. Если это не фашизм, тогда что же? Не важно, кто совершил преступление — сам мистер Тодхантер или его сообщники: он задумал убийство, а это гораздо хуже. Ведь присяжные признали его виновным, верно? Что хорошо для присяжных, то хорошо и для нас. Это не по-британски! Это фашизм!

Во вдохновенной передовице "Дейли телеграф" провела прелюбопытную параллель между привычкой фашистских диктаторов избавляться от неугодных и поступком мистера Тодхантера. Во взрыве праведного негодования окончательно потонуло пятно на репутации британского правосудия. Заручившись поддержкой народа, правительство получило полное право повесить мистера Тодхантера, не испытывая ни малейших угрызений политической совести.

* 2 *

Мистер Тодхантер ничего не знал о таком повороте событий. Теперь, когда его тревоги остались позади, он слишком живо заинтересовался новой для себя обстановкой, чтобы уделять внимание таким банальностям, как общественное мнение. Мистер Тодхантер сомневался в том, что истинному интеллигенту когда-либо выпадал случай воочию увидеть все, что происходит между вынесением приговора и его исполнением, и сознавал всю полноту возложенной на него ответственности.

Именно поэтому он с нетерпением готовился попрощаться с друзьями и последовать за стражником. То, что с друзьями ему предстояло расстаться навсегда, его не волновало. Чувство новизны, чуть ли не радостное возбуждение, вызванное новой ролью узника, приговоренного к казни, заставляли мистера Тодхантера сгорать от любопытства.

Процесс завершился краткой сценой триумфа, сэр Эрнест и мистер Тодхантер обменялись поздравлениями, сияющий мистер Читтервик поздравил их обоих — могло показаться, что подсудимого приговорили не к казни, а к бракосочетанию. Врач улучил возможность обменяться парой слов со стражником, предупредить его, что здоровье мистера Тодхантера внушает чрезвычайно серьезные опасения — ему нельзя быстро ходить, поднимать и переносить тяжести и вообще переутомляться, иначе вместо живого заключенного стражник получит остывающий труп. Пораженный стражник пообещал передать все эти сведения надзирателю мистера Тодхантера. Все происходило в очень дружеской, неофициальной обстановке, мистер Тодхантер прощался с друзьями и знакомыми так беспечно, словно уезжал отдыхать на выходные.

Пожилой дружелюбный стражник провел мистера Тодхантера через двери с застекленным верхом в наклонный коридор с бетонным полом. Коридор заканчивался чугунными воротами, которые стражник отпер, а потом старательно запер за собой. Ворота вывели мистера Тодхантера в еще один длинный и узкий коридор с каменным полом. По обе стороны коридора шли двери с застекленным верхом, за стеклом мистер Тодхантер увидел размытые лица.

— Это заключенные? — вежливо осведомился он.

— Верно, — кивнул стражник. — Приговоренные или ждущие суда.

— Значит, их содержат под стражей и до суда? Пожалуй, это слишком жестоко…

— Больше негде.

— Да, ничего не поделаешь, — мистер Тодхантер сделал мысленную пометку для задуманной серии статей. Его впустили в одну из тесных темных камер и заперли. Дружелюбный тюремщик понятия не имел, сколько заключенному придется пробыть здесь. Прижав нос к застекленному верху двери, мистер Тодхантер засмотрелся на тюремщиков, осужденных и арестованных. Время от времени по полутемному коридору проходили адвокаты в париках и развевающихся мантиях.

— Любопытно… — пробормотал мистер Тодхантер себе под нос. Преступление еще не значит наказание.

Спустя некоторое время и его самого вновь повели по коридору. В дальнем его конце располагался кабинет, где седой полицейский делал мелом загадочные пометки на грифельной доске. Мистер Тодхантер полюбопытствовал, чем он занимается, и услышал в ответ, что эти пометки имеют непосредственное отношение к тюремным фургонам "Черная Мария", ждущим во дворе, и их грузу.

— А, "Черная Мария"! — повторил довольный мистер Тодхантер, глядя в окно на ряд лоснящихся черных машин, предназначенных для доставки заключенных по тюрьмам. Он не сразу заметил, что стражник с виноватым видом позвякивает чем-то металлическим. — Ах да, наручники! А это обязательно — учитывая обстоятельства?

— Насчет обстоятельств не знаю, — пробормотал стражник. — Так положено.

— У меня и в мыслях не было нарушать правила, — вежливо объяснил мистер Тодхантер и протянул руки, с любопытством наблюдая за процессом. — Так-так, вот что это такое! Очень интересно.

Его вывели во двор и предложили занять место в одной из машин. К своему удивлению, мистер Тодхантер обнаружил, что внутри "Черная Мария" поделена на миниатюрные камеры. В них едва хватало места, чтобы сесть. Мистер Тодхантер постарался устроиться поудобнее, насколько это было возможно, и решил, что в такой перевозке заключенных есть что-то варварское. Судя по звукам со всех сторон, остальные камеры в машине были заполнены. Вскоре машина тронулась с места. Мистер Тодхантер знал место ее назначения — печально известную тюрьму к северу от Темзы. Если бы мисс Норвуд жила на другом берегу, сейчас мистера Тодхантера везли бы в Уондсуорт. "Хорошо еще, — размышлял он, — что я не страдаю клаустрофобией. Но эта духота невыносима".

Наконец машина притормозила. Напрягая слух, мистер Тодхантер различил скрип открывшихся ворот. Машина въехала в ворота и опять остановилась. Послышалось шарканье ног невидимых пассажиров. Мистер Тодхантер прибыл в тюрьму.

* 3 *

Заключенные, приговоренные к смерти, подчиняются строгим правилам, которые гласят:

1. Каждый заключенный, приговоренный к казни, после прибытия в тюрьму и вынесения приговора должен быть обыскан самим начальником тюрьмы. У заключенного должны быть изъяты все предметы, которые начальник тюрьмы сочтет опасными или неуместными в заключении.

2. Приговоренных к казни помещают в одиночную камеру, находящуюся под круглосуточным надзором. Им разрешается питание и деятельность, одобренная начальником тюрьмы и судом.

3. Капеллан имеет свободный доступ к каждому приговоренному — за исключением тех случаев, когда приговоренный не принадлежит к государственной англиканской церкви. В таких случаях ему разрешены посещения священника той конфессии, к которой он принадлежит. За вышеупомянутым исключением, никто не имеет права входить в камеру приговоренного иначе, чем по приказу начальника тюрьмы или члена инспекционной комиссии.

4. Во время приготовлений к казни и во время казни никто не имеет права входить в тюрьму без особого разрешения.

5. Приговоренного к смерти могут навещать по его желанию родные, друзья и поверенные, а также те, кому разрешено навещать его письменным распоряжением инспекционной комиссии.

6. Человеку, сообщившему инспекционной комиссии о важном деле к приговоренному, может быть дано письменное разрешение на посещение приговоренного.

В таких условиях и очутился мистер Тодхантер. Его полагалось держать отдельно даже от товарищей по несчастью. Пока из машины не вышли все заключенные, ему пришлось ждать своей очереди. Он был бы не прочь помедлить во дворе, окинуть взглядом тюремные стены снаружи, но и это запрещалось правилами. Мистера Тодхантера бережно, но решительно взяли под локоть и повлекли прочь со двора, по коридорам, через двор, где приводили в исполнение смертные приговоры, и, наконец, в его последнее обиталище, где ему предстояло пробыть до самой казни, если не считать кратких прогулок.

— Это и есть камера смертников? — с любопытством спросил мистер Тодхантер.

— Вас велено поместить сюда, — уклонился от ответа тюремщик.

Мистер Тодхантер огляделся. Он имел некоторое представление об условиях в современных тюрьмах, поскольку их в первую очередь затрагивали социальные реформы, и все-таки был удивлен относительным уютом и величиной помещения. Оно походило скорее на комнату, чем на камеру. Забранное решеткой окно располагалось под самым потолком, но было довольно большим, впускало достаточно воздуха и света. Возле стола приличных размеров стояли стулья, в углу комнаты — удобная с виду кровать с чистым бельем, подушками в наволочках и покрывалом. На стене, обращенной к кровати, висела большая картина с изображением распятия, на других стенах — еще несколько ярких картин. В аккуратном маленьком камине приветливо пылал огонь.

— Это же замечательно! — воскликнул мистер Тодхантер.

— Начальник тюрьмы скоро придет, — пообещал тюремщик, снимая с него наручники.

Мистер Тодхантер снял шляпу, повесил пальто на спинку стула, сел и обхватил колени руками. Через минуту в замке заскрежетал ключ (а он и не заметил, что его заперли в этой уютной комнате) и вошел рослый мужчина с седеющей шевелюрой и армейскими седыми усами, за ним второй, пониже ростом, темноволосый и плотный, и еще один надзиратель. Мистер Тодхантер поднялся.

— Начальник тюрьмы! — объявил надзиратель и вытянулся по стойке "смирно".

— Добрый день, — вежливо произнес мистер Тодхантер.

Начальник тюрьмы подергал себя за ус, явно испытывая неловкость.

— Это врач, доктор Фартингейл, — мистер Тодхантер снова поклонился.

— Мы все про вас знаем, — жизнерадостно сообщил врач. — Я хотел бы взглянуть на эту вашу аневризму. Ваш врач только что известил меня о ней по телефону.

— Насколько я понимаю, ее состояние внушает опасения, — с легкой укоризной отозвался мистер Тодхантер.

— Ничего, мы о ней позаботимся.

Мистер Тодхантер усмехнулся.

— Да, в самом деле. Будет очень жаль, если она не продержится еще месяц, верно?

Начальник тюрьмы нахмурился.

— Тодхантер, вы должны понять… существуют правила… надеюсь, вы проявите благоразумие…

— Буду только рад, — со старомодным поклоном ответствовал мистер Тодхантер, — подчиняться всем существующим правилам. Надеюсь, в моем лице вы обретете образцового заключенного.

— Да-да… Первым делом вас придется обыскать. В вашем случае это чистейшая формальность, но… Я решил, вы предпочтете, чтобы обыск провел я сам — правила это допускают. Будьте любезны выложить все личные вещи.

— Я положу их на стол, — решил мистер Тодхантер и послушно выложил из карманов самопишущую ручку, карандаш, записную книжку и карманные часы с крышкой. — И попрошу разрешения оставить их у себя.

— Это все, что у вас есть при себе?

— Да. Все остальные вещи я уже передал поверенному.

— Отлично, эти можете оставить. А теперь постойте смирно.

Мистер Тодхантер замер, чувствуя, как по его телу прошлась пара умелых рук.

— Вот так… а теперь будьте любезны раздеться, если хотите — за ширмой, врач осмотрит вас, и вы переоденетесь согласно тюремным правилам, начальник тюрьмы помялся в нерешительности. — В первый день заключения полагается купание, но думаю, мы пропустим эту формальность…

— Я мылся сегодня утром, — согласился мистер Тодхантер.

— Тем более, — коротко кивнув, начальник тюрьмы вышел.

Один из тюремщиков установил белую полотняную ширму в углу камеры, у камина. Радуясь этой заботе о его скромности, мистер Тодхантер удалился за ширму.

— Сначала снимите только пиджак и рубашку, — попросил врач.

Мистера Тодхантера прослушали, прощупали и подвергли тщательному медицинскому обследованию. Особое внимание было, конечно, уделено его аневризме, к которой врач отнесся с явным почтением.

— Насколько я понимаю, моя жизнь висит на волоске? — произнес мистер Тодхантер тем виноватым тоном, каким всегда говорил о нависшей над ним угрозе смерти.

— Вы немедленно ляжете в постель, — распорядился врач, убирая стетоскоп. — Мало того, пробудете в ней весь день.

Мысль о постели вдруг показалась мистеру Тодхантеру заманчивой.

— День выдался нелегким, — пробормотал он.

* 4 *

В последующие день-два мистера Тодхантера беспокоило только одно постоянное присутствие двух надзирателей. Спал он или бодрствовал, читал или размышлял, в постели или в отдельном помещении при камере, они всегда были рядом, не надоедая, но и не спуская с узника глаз. Мистера Тодхантера, отшельника по натуре и по воле обстоятельств, временами это определенно раздражало.

Впрочем, надзиратели оказались славными малыми, все шестеро, — они дежурили попарно, сменяясь через восемь часов. Особенно одну пару, обычно дежурившую с полудня до восьми часов вечера, заключенный был рад видеть. Старший из этих двух надзирателей, Берчман, тот самый, который привел мистера Тодхантера в камеру, рослый, дюжий мужчина с лысой головой и, в качестве компенсации, усами как у моржа, был превосходным компаньоном, всегда готовым услужить подопечному, не поднимающемуся с постели. Второй, Фокс, держался более скованно и, похоже, стеснялся своей должности, обладал военной выправкой, но не отеческим дружелюбием Берчмана, однако мистер Тодхантер не находил в нем больше ни единого изъяна. Вместе они составили отличное трио, и уже через сутки в камере начали то и дело раздаваться сардоническое хмыканье мистера Тодхантера, густой хохот Берчмана и смущенный лающий смех Фокса.

Мистер Тодхантер сдружился со своими тюремщиками, полюбил их и не раз бывал растроган усердием, с которым они играли в кости или участвовали в других развлечениях с явной целью отвлечь мистера Тодхантера от раздумий о его настоящем и будущем.

— Нам не легче, чем вам, — откровенно признавался Берчман. — Даже, пожалуй, тяжелее — особенно сейчас.

— Незачем принимать происходящее слишком близко к сердцу, — усмехнулся мистер Тодхантер. — Сказать по правде, Берчман, я счастлив, как никогда прежде.

— А знаете, я вам верю, — Берчман потер лысину и взглянул на возлежащего на удобной постели узника с таким комичным выражением лица, что мистер Тодхантер не выдержал и рассмеялся.

Начальник тюрьмы часто заходил к нему поболтать. Вскоре он преодолел первоначальное смущение, вызванное, по мнению мистера Тодхантера, и громким делом, и тем, что начальник происходил из тех же социальных кругов, что и заключенный, и принялся с жаром обсуждать тюремную реформу, состояние тюрем и тому подобные вопросы, живо интересовавшие его. Мистер Тодхантер с удовольствием убедился, что его собеседнику не чуждо ничто человеческое. Начальник тюрьмы вовсе не походил на недалекого, реакционно настроенного солдафона, каким рисуют его коллег статьи в "Лондон ревью".

Врач тоже заходил по три-четыре раза в день и обычно задерживался, чтобы побеседовать, а капеллан, убедившись, что мистера Тодхантера не интересуют догмы, богословские трактаты и спасение души (пребывающей, судя по всему, в прекрасном расположении), также показал себя отменным собеседником, готовым по первому сигналу обсуждать любую тему, особенно из не доступных пониманию надзирателей.

Недостатка в бумаге мистер Тодхантер не испытывал и потому смог исписывать аккуратно проштампованные листы мелким угловатым почерком и отсылать их Феррерзу в "Лондон ревью". Он прекрасно сознавал, что эта серия статей — уникальное явление в истории журналистики. Перечень удобств включал и запрет врача курить, к чему мистер Тодхантер и не стремился, и приятно удивившее его качество тюремной еды. Путем расспросов он выяснил, что бекон и яйца на завтрак, так воодушевившие его, были добавлены к стандартному рациону по настоянию врача.

Находясь в уютной камере, окруженный со всех сторон дружеским вниманием, мистер Тодхантер уже начинал сожалеть о том, что его пребывание в тюрьме будет слишком кратким — три полных недели со дня вынесения приговора. Он никак не мог примириться с тем фактом, что о нем заботятся лишь для того, чтобы в конце концов повесить.

Но об одной злой шутке судьбы он был прекрасно осведомлен. В тюрьме имелось всего две камеры смертников. Одну занимал сам мистер Тодхантер. Обитателем второй по-прежнему оставался Винсент Палмер. Даже обвинительный приговор, вынесенный мистеру Тодхантеру, не означал автоматического помилования и освобождения Палмера — ничего подобного! Власти держали Палмера в камере смертников и, судя по всему, не собирались выпускать его.

Прошло два дня, три, четыре, а известие об освобождении Палмера все не приходило. Мистер Тодхантер не знал, что эта ситуация беспокоит не только его. По прошествии сорока восьми часов власти наконец поняли, что могут с чистой совестью повесить мистера Тодхантера, но до сих пор не решались отпустить Палмера. На третий день этот вопрос был поднят на заседании парламента.

Министр внутренних дел с оскорбленным видом объявил членам парламента, что прошло слишком мало времени для решения об отсрочке исполнения приговора. Однако он не упомянул о том, что отсрочка сопровождалась бы окончательным помилованием, и на резонный довод оп позиции о том, что, поскольку присяжные поверили признанию мистера Тодхантера, следовательно, Палмера пора освободить, дал лишь уклончивый ответ. Под нажимом министр признался, что власти ни в коей мере не желают признавать Палмера возможным сообщником. Это компромиссное решение не устраивало никого, за исключением, может быть, самого министра, и на следующий день газеты впервые в истории своего существования проявили единодушие, требуя, чтобы Палмера наконец признали невиновным и освободили. После этого министр внутренних дел, доктринер и упрямец, закусил удила и наотрез отказался уступать. Единственным результатом стал перевод Палмера из камеры смертников в другую камеру, к взломщикам, убийцам и пациентам психоаналитиков.

Когда начальник тюрьмы сообщил об этом мистеру Тодхантеру, тот впал в такую ярость, что Фоксу пришлось спешно бежать за врачом.

— Все в порядке, — мрачно заявил врачу мистер Тодхантер. — Я не умру, пока не узнаю, что Палмер на свободе, так что можете убрать шприц ко всем чертям.

Врач, который уже приготовился усмирить пациента четвертью грана морфия, замер в нерешительности. В конце концов успокоить разволновавшегося узника удалось начальнику тюрьмы.

— Тодхантер, вам не о чем беспокоиться. Мне не следовало говорить вам, но пресса твердо вознамерилась добиться освобождения Палмера, а ее поддерживает вся страна. У правительства не хватит духу противостоять всему народу.

— Скорее всего, — буркнул мистер Тодхантер.

Покинув камеру, врач с усмешкой обратился к начальнику тюрьмы:

— Ловко у вас это получилось! Если бы я попытался сделать ему инъекцию, он начал бы сопротивляться и мог умереть от напряжения.

— Этого никак нельзя допустить, — пробормотал начальник.

За их спинами щелкнул замок. Мистер Тодхантер в изнеможении откинулся на подушке. Двое его недавних собеседников о чем-то вполголоса переговаривались, покидая камеру. Но мистер Тодхантер не был настолько утомлен, чтобы утратить остроту слуха. Он с любопытством прислушивался к разговору.

Результаты сказались на следующее утро, во время визита полнотелого врача.

— Я хочу встать, — объявил мистер Тодхантер после осмотра.

— К сожалению, это невозможно, — жизнерадостно отозвался врач.

— Ну разумеется! — ехидным тоном откликнулся мистер Тодхантер. — Отчего же?

— Вставать вы не в состоянии.

— А если ко мне придут?

— Посетителей вы сможете принять в постели.

— Понимаю, понимаю: вы твердо вознамерились сохранить мне жизнь, ехидство в голосе мистера Тодхантера послышалось еще явственнее.

— Само собой.

— Придется окружить меня неусыпным заботами, как новорожденного младенца. Такого драгоценного пациента вы пользуете впервые. Вы должны спасти меня во что бы то ни стало — для виселицы.

Врач пожал плечами.

— Тодхантер, все это вы знаете не хуже меня.

— Не слишком ли жестоко?

— Не стану спорить: чертовски жестоко. Но так положено.

— Стало быть, встать вы мне не разрешите?

— Не могу.

Мистер Тодхантер снова усмехнулся.

— Сожалею, но я хочу встать и встану. И остановить меня вам не удастся.

Врач улыбнулся.

— Это шантаж?

— Да, и вы это прекрасно понимаете. Удержать меня силой вы не сумеете. Если попробуете, я начну сопротивляться. А если я буду сопротивляться…мистер Тодхантер положительно сиял.

Врач расхохотался.

— Для заключенного вы чересчур умны. Ну хорошо, а если я разрешу вам встать, вы обещаете быть послушным?

— Предлагаю сделку, — хмыкнул мистер Тодхантер. Подобно пресловутому мистеру Рамсботтому, он был убежден, что добился своего, но не собирался рисковать, слишком бурно празднуя победу. — Я хочу осмотреть тюрьму. Если вы разрешите мне ходить, где мне вздумается, и время от времени выходить погреться на солнышке, я обязуюсь не мешать служащим тюрьмы исполнять свой долг. "Исполнять свой долг" — жутковато звучит, верно? — мистер Тодхантер дребезжаще засмеялся. — Ну что, договорились?

— Такие вопросы решает начальник тюрьмы, — объяснил врач. — Не возражаете, если я посоветуюсь с ним?

— Ни в коей мере, — великодушно откликнулся мистер Тодхантер.

Врач удалился. Мистер Тодхантер повернулся к надзирателям, не пряча торжествующую улыбку.

— Видели? Я заставлю всех вас плясать под мою дудку, — пообещал он.

Фокса явно шокировало обещание заставить офицеров королевской тюрьмы плясать, да еще под дудку, но Берчман только расхохотался.

— Это уж точно! Нам велели оберегать вас. Ну и хитрец же вы! Факт!

— Два факта, — педантично поправил мистер Тодхантер.

Начальник тюрьмы явился в камеру хмурым.

— Выполнить вашу просьбу невозможно. Правила предписывают содержать вас отдельно от других заключенных. Им запрещено даже мельком видеть вас.

— Бог ты мой, меня превратили в какого-то изгоя! Можно побеседовать с вами наедине?

Начальник тюрьмы подал знак надзирателям, и те покинули камеру.

— А вы останьтесь, доктор, — скомандовал мистер Тодхантер, и врач подчинился.

Мистер Тодхантер осторожно выбрался из-под одеяла — длинный, жилистый, в бледно-розовой пижаме. Он схватился за край стола.

— Я решил не ставить вас в неловкое положение перед подчиненными, серьезно пояснил он, обращаясь к начальнику тюрьмы. — А теперь смотрите: я держусь за край стола. Если вы не выполните мою просьбу, я подниму стол. Для меня он слишком тяжел, и я в тот же миг упаду мертвым к вашим ногам. Не верите — спросите врача.

Начальник тюрьмы тревожно переглянулся с коллегой.

— К сожалению, это правда, — подтвердил врач. — Это его прикончит.

Начальник тюрьмы принялся дергать себя за ус.

— Послушайте, Тодхантер, будьте благоразумны.

— Не желаю, — бунтарским тоном отозвался мистер Тодхантер и покрепче взялся за край стола.

— Подождите! — взмолился начальник тюрьмы. — Послушайте, я не вправе один принимать такие решения. Это серьезное нарушение тюремной дисциплины… да подождите же! Вы разрешите мне адресовать запрос Министерству внутренних дел?

— Разумеется, — любезно позволил мистер Тодхантер.

Начальник тюрьмы испустил вздох облегчения.

— Побудьте с ним, доктор, а я позвоню и вернусь, — и он вышел из камеры широким шагом.

Врач и мистер Тодхантер переглянулись и усмехнулись.

— Может, пока полежите в постели? — предложил врач.

— Нет уж, спасибо, — ответствовал мистер Тодхантер. — Я лучше посижу, — он осторожно присел на удобный стул у камина и принялся массировать колени.

Врач закурил. Ничего подобного в его практике еще не случалось, разнообразие он счел приятным.

Начальник тюрьмы вернулся через двадцать минут, и по выражению его лица мистер Тодхантер сразу понял: что-то произошло.

— Сожалею, Тодхантер, — сухо произнес он, — но министерство отказалось пойти вам навстречу. Удовлетворена только одна из ваших просьб: вам разрешено встать с постели, вы можете совершать прогулки в обычное время и в специально отведенном месте.

— Но… — начал было мистер Тодхантер.

— Это все, что я могу для вас сделать, — перебил его начальник тюрьмы.

Мистер Тодхантер невероятно разозлился. Он понял, что его перехитрили. Сотрудники министерства оказались стреляными воробьями. Казнить его они не собирались, и потому были бы весьма признательны, если бы мистер Тодхантер любезно уморил сам себя. После этого министерство получило бы возможность поступить с Палмером как ему заблагорассудится, а предстоящая казнь мистера Тодхантера лишь связывала ему руки.

— Черт бы их побрал! — со сдержанной яростью выпалил он, забираясь в постель. — Им все равно придется казнить меня!

Власти по-прежнему считали преступником Палмера — в этом и заключалась причина всех бед. Протесты мистера Тодхантера оказались тщетными. Он клялся и божился, что Палмер совершенно невиновен. Капеллан позволил ему поклясться на Новом Завете и поверил ему. И врач поверил. Поверил даже начальник тюрьмы. Но бюрократы из министерства остались непоколебимыми. Их не задели даже волнения общественности. Палмер до сих пор сидел в тюрьме. Министерство выступило с заявлением.

"Изучив все обстоятельства дела, — говорилось в заявлении, — министр внутренних дел рекомендует Его Величеству временно отсрочить исполнение смертного приговора, вынесенного Винсенту Палмеру. Признано целесообразным заменить этот приговор пожизненным заключением, ибо, хотя присяжные вынесли вердикт, согласно которому не Палмер стрелял из револьвера в Этель Мэй Биннс с намерением убить ее, этот вердикт не исключает возможной причастности Палмера к этому преступлению. Решение министра по делу Палмера будет сообщено спустя некоторое время".

Это заявление вызвало приступ циничного гнева даже у "Тайме". "Вероятно, замена казни Палмера пожизненным заключением была призвана удовлетворить и тех, кто верит в его виновность, и тех, кто считает, что Палмер не имеет никакого отношения к убийству. Можем заверить министра: такое решение не удовлетворит никого. Более того, оно противоречит всем канонам британского правосудия. Палмер не должен сидеть в тюрьме только потому, что министр внутренних дел убежден в его виновности, которая так и не была надлежащим образом доказана властями".

По стопам "Тайме" двинулись и остальные. "Ньюс кроникл" даже опубликовала передовицу, в которой ни разу не упоминались ни Абиссиния, ни Испания, ни безработные. Но Министерство внутренних дел стояло на своем. А мистер Тодхантер стоически лежал в постели, стараясь не горячиться.

Волнение широких масс, как обычно, доставило немало хлопот государственной почте. Целая лавина писем, иногда до нескольких тысяч в день, обрушилась на тюрьму, но мистер Тодхантер не вскрыл ни единого. Ему слали не только письма, но и укрепляющую еду, патентованные лекарства, Библии, заводные игрушки и бог знает что еще; к счастью для мистера Тодхантера, этот поток не доходил до него.

Из посетителей мистер Тодхантер принял лишь нескольких. Он отказался встречаться с Фарроуэем, один раз принял миссис Фарроуэй и на несколько минут — миссис Палмер, несколько раз совещался с мистером Бенсоном по поводу своего завещания, и впредь попросил пускать к нему только сэра Эрнеста, мистера Читтервика и юного мистера Фуллера. Этим троим позволили навещать его в камере, где они сидели бок о бок с молчаливыми надзирателями за столом, напротив мистера Тодхантера, лежащего в постели. С этими посетителями он обсуждал целесообразность апелляции, надеясь, что новые волнения публики благоприятно отразятся на судьбе Палмера. Но власти были настроены так решительно, что мистер Тодхантер всерьез опасался, как бы апелляция не повлекла за собой окончательную отмену приговора, вынесенного ему, и потому решил не рисковать.

До назначенной даты казни осталось две недели. Мистер Тодхантер вовсе не желал быть повешенным, но он привык доводить до конца любое дело, к тому же его казнь оставалась вернейшим способом освобождения Палмера, несмотря на все заявления Министерства внутренних дел.

— Так все и будет, — уверял сэр Эрнест. — Как только состоится казнь, общественность поднимет такой вой, что правительство просто свергнут, если Палмер останется за решеткой. Это ясно как день. Уже сейчас половина членов парламента против тюремного заключения Палмера, и это всем известно. Его освобождение — просто вопрос времени.

— Дьявол! — с досадой выпалил мистер Тодхантер. — Как бы я хотел, чтобы он мог доказать свою невиновность! — Но все возможные доказательства были уже изучены вдоль и поперек, и среди них не нашлось ни единого, которое открыло бы перед Палмером двери тюрьмы до рокового дня.

— А тот ялик! — кипятился сэр Эрнест. — Кто-то знает тайну, я в этом уверен. Кто-то был в ту ночь в саду, Тодхантер.

— Но кто — понятия не имею, — беспомощно отозвался мистер Тодхантер.

— Читтервик продолжает расследование, — мрачно сообщил сэр Эрнест, — но толку от него никакого.

Мистер Тодхантер даже не пытался добиться встречи с Палмером. В этом он не видел необходимости; мистер Читтервик и сэр Эрнест виделись с Палмером, но так и не смогли вытянуть из него ничего нового. Мистер Тодхантер нехотя согласился принять еще одного посетителя, точнее, посетительницу. Фелисити Фарроуэй добивалась свидания с тех пор, как его арестовали. Мистер Тодхантер считал эту встречу бесполезной, всерьез опасался, что Фелисити сорвется и поставит всех присутствующих в неловкое положение. В конце концов он согласился встретиться с ней — при условии, что она не произнесет ни единого слова, будет только кивать или качать головой, но не более. Фелисити со слезами согласилась принять это жестокое условие.

— А, это вы! — с фальшивым радушием поприветствовал ее мистер Тодхантер, пока она усаживалась за столом, не сводя с него взгляда огромных скорбных глаз. Мистер Тодхантер чувствовал себя чрезвычайно неуютно и не мог дождаться конца свидания. — Судя по всему, у вас все в порядке? Пьеса еще идет? Отлично. Считаю своим долгом сообщить, что я упомянул вас в завещании, так что вы сможете стать самой себе импресарио, или как это у вас называется. Да. Хм… — Фелисити безмолвно смотрела на него.

— Послушайте, милочка, — раздраженно продолжал мистер Тодхантер, — я знаю, что вы задумали. Понимаете, о чем я? Повторяю: я знаю. И незачем объяснять. Вы хотите — дорогая, ну зачем же! — вы хотите, полагаю, выразить признательность и все такое. Понимаю. Прекрасно понимаю вас. Мы оба знаем, что ваш зять невиновен, и я хочу, чтобы вы поняли: я ни о чем не сожалею… хм… ни о чем, что совершил. Эта женщина была омерзительна, хотя о мертвых и не принято говорить дурно. Но смерть не превратит дьявола в ангела.

И прошу вас, забудьте обо всем раз и навсегда. Ваша мать — на редкость разумная женщина, вот и берите с нее пример. А меня жалеть незачем. Мне… неприятна жалость, понимаете? Все, что я совершил, я был только рад совершить. Видите ли, жизнь не имеет для меня никакого смысла… Господи, только не надо так смотреть на меня! Улыбнитесь, черт возьми, улыбнитесь!

Фелисити одарила его дрожащей улыбкой.

— Я… не хочу, чтобы вас казнили… — пролепетала она.

Мистер Тодхантер хмыкнул.

— Меня еще не казнили. И потом, мне говорили, что это совсем не больно. Уверен, мне будет не на что жаловаться. Я и опомниться не успею… Да полно вам, милочка! — взмолился мистер Тодхантер. — Все мы рано или поздно умрем. А я вообще должен был скончаться месяц назад.

— Я подписала прошение о вашем помиловании, — прошептала Фелисити, утирая слезы. Несмотря на все обвинения в фашизме, великодушные британцы были искренне тронуты благородным поступком мистера Тодхантера. Возникло и быстро росло движение в его поддержку, сторонники которого предлагали отменить казнь и просто продержать его в тюрьме до смерти.

Мистер Тодхантер нахмурился. Он знал об этом движении и не одобрял его. По его мнению, простодушные британцы играли на руку Министерству внутренних дел, готовому воспользоваться любым предлогом, лишь бы на всякий случай оставить Палмера за решеткой.

— Лучше бы вы не вмешивались в мои дела, — раздраженно выпалил мистер Тодхантер.

— Но я в них уже вмешалась! — разрыдалась Фелисити. — Как и все мы! Это я во всем виновата. Если бы не я, вам не пришлось бы…

— Берчман! — рявкнул мистер Тодхантер. — Будьте любезны вывести ее!

— Нет! — выкрикнула Фелисити и вцепилась в стол.

— Вы нарушили обещание, — заявил мистер Тодхантер.

— Мне пришлось это сделать, — всхлипнула девушка.

— Вздор! Научитесь держать себя в руках. Ведь вы актриса! Вот и играйте. Думаете, мне приятно видеть рыдающих посетительниц?

Фелисити уставилась на него.

— Вот так-то лучше, — усмехнулся мистер Тодхантер. — А теперь будьте умницей, отправляйтесь домой. Я был очень рад видеть вас, но слезы меня нервируют. Малейшего волнения достаточно, чтобы… м-да…

Фелисити повернулась к надзирателю, который показался ей особенно доброжелательным.

— Можно поцеловать его на прощание? — шепотом спросила она.

— К сожалению, нет, мисс. Подходить к нему вплотную запрещено, Берчману было искренне жаль лишать подопечного последнего поцелуя очаровательной девушки.

Но мистер Тодхантер вовсе не желал, чтобы его целовали, и поспешил заявить:

— Ни в коем случае! А если вы передадите мне яд? На этот счет существуют строжайшие правила. Ограничьтесь воздушным поцелуем. Вот так. Ну, прощайте, дорогая! Очень рад, что пьеса имеет успех. И еще больше рад возможности оказать вам услугу — и не одну. Да… Всего хорошего!

Фелисити смотрела на него, ее губы шевелились. Внезапно она вскочила, зажала рот ладонью и бросилась к двери. Фокс выпустил ее из камеры.

— Слава богу, все позади… — пробормотал мистер Тодхантер, вытирая мокрый лоб.

Время шло. Затронутыми оказались не только сентиментальные струны публики, но и ее азарт. Мало кто желал, чтобы мистера Тодхантера казнили, даже среди тех, кто не сомневался в его виновности; те же, кто чтил традиции старой школы, в полном соответствии с которыми действовал мистер Тодхантер, подписывали прошение о помиловании по многу раз, но разными именами (и никакой это не позор — ничем не хуже списывания со шпаргалки). В сущности, все надеялись, что осужденный умрет своей смертью до дня казни. Быстро уловив настроение публики, газеты писали об этом напрямую. Каждое утро они выходили с заголовками вроде "Тодхантер еще жив"; видные лица — от епископа Мерчестерского до американской кинозвезды — излагали свои взгляды на аневризму и предполагаемую продолжительность жизни мистера Тодхантера. В клубах тайком держали пари по поводу шансов мистера Тодхантера на близкое знакомство с веревкой, учебники хирургии шли нарасхват. Происходящее постепенно стало напоминать поединок "мистер Тодхантер против палача", симпатии публики оставались на стороне первого, а агентству Ллойда пришлось заявить об отказе страхования вероятности любого исхода.

Такое развитие событий радовало мистера Тодхантера, который сам был довольно азартным человеком и пылким болельщиком "Миддлсекса" на поле для крикета. Он даже попытался убедить мистера Читтервика поставить на него и был готов предложить пять к четырем в пользу своей аневризмы. Однако мистер Читтервик пришел по совсем другому делу и не был расположен к легкомысленным поступкам.

— Мне бы не хотелось пробуждать в вас надежды, Тодхантер, — начал он, моргая глазами за стеклами очков в тонкой позолоченной оправе, — но я наконец-то могу сообщить вам нечто, касающееся Палмера.

— Палмера? — мистер Тодхантер перестал по-детски хихикать и насторожился. — О чем вы?

— О доказательствах. О том, когда именно он покинул дом мисс Норвуд.

— Да? Неплохо. Отлично, — похвалил мистер Тодхантер своего детектива. Но вы уверены, что это снимет с него подозрения?

— Невозможно сказать. Мы еще ничего не выяснили.

— Тогда какого же дьявола вы завели этот разговор? — возмутился мистер Тодхантер.

Мистер Читтервик снова заморгал и извинился.

— А вы не разволнуетесь, если я все объясню? — тревожно спросил он.

— Если промолчите — обязательно разволнуюсь, — мрачно пообещал мистер Тодхантер.

— Дело обстоит так… — начал мистер Читтервик.

Подлинная (или более-менее подлинная) история, с избранными отрывками которой мистер Читтервик познакомил мистера Тодхантера в присутствии надзирателей, звучала следующим образом. Вчера утром мистера Читтервика посетила блестящая мысль, и он бросился в Бромли, чтобы поделиться этой мыслью с молодой миссис Палмер, Мысль имела прямое отношение к наручным часам, и миссис Палмер поначалу не поняла, в чем она заключается. Но когда она сообразила что к чему, то воодушевилась пуще самого мистера Читтервика. Поэтому и охотно рассказала ему все, что знала о наручных часах мужа, в том числе и об упомянутых мистером Читтервиком и подаренных Винсенту мисс Норвуд. Затем миссис Палмер с готовностью позволила мистеру Читтервику поискать эти часы в вещах мужа, а потом и во всем доме, что детектив старательно проделал и торжествующе доложил хозяйке, что нигде не смог найти эти часы. Миссис Палмер тоже просияла (по мнению мистера Читтервика, впервые за несколько месяцев) и пригласила его на ленч, а мистер Читтервик поспешил принять приглашение.

Днем мистер Читтервик вместе с сэром Эрнестом, "дергая за веревочки" в пределах их досягаемости, добились разрешения на особое свидание с Палмером в тюрьме. Власти попробовали было воспротивиться, но мистеру Читтервику удалось назначить встречу с заключенным на следующее утро. В назначенный час мистер Читтервик и Палмер уселись лицом к лицу за столом в тесной пустой комнате, под присмотром надзирателя. Угрюмый и встревоженный Палмер сидел, окаменев на стуле и выложив на стол руки, согласно тюремным правилам. Последовал любопытный разговор.

— Кажется, — осторожно начал мистер Читтервик, — я напал на след доказательства вашей невиновности. Об этом свидании я просил потому, что хотел прояснить пару моментов с вашей помощью.

— Какого еще доказательства? — приглушенно и почти безнадежно спросил Палмер.

— Оно касается наручных часов. Тех, что подарила вам мисс Норвуд.

— Мисс Норвуд никогда…

— Выслушайте меня, — поспешно перебил мистер Читтервик, — и воздержитесь от заявлений, о которых вы можете впоследствии пожалеть. Я уже выяснил, что мисс Норвуд подарила вам часы, и ваша жена — да-да, ваша жена! — сообщила, что изнутри на крышке часов было грубо нацарапано "В, от Дж.", предположительно булавкой. Это известно абсолютно точно. Не пытайтесь отрицать этот наш шанс. Вы понимаете? — и мистер Читтервик уставился на Палмера со смесью дружелюбия, хитрости и предостережения на лице.

Палмер медленно расплылся в улыбке.

— Точно не знаю, но, кажется, понимаю…

— Превосходно! — мистер Читтервик облегченно вздохнул. — Я не сомневался в вас. Во всяком случае, не пытайтесь отрицать то, что я вам говорю. Ваша жена уже все знает. Попробуем восстановить события… В тот вечер вы поссорились с мисс Норвуд. В гневе вы покинули ее сад. Возможно, вы решили больше никогда не видеться с ней и не иметь с ней ничего общего. Вы вдруг вспомнили, что у вас на запястье подаренные ею часы. В ярости даже этот факт вы сочли оскорбительным. Вы сорвали часы с руки и швырнули их в сад возле дома, мимо которого как раз проходили. Да, да, я знаю все, не перебивайте. И вот мой вопрос: куда вы зашвырнули их?

— Не помню, — с сомнением откликнулся Палмер.

— Выяснить, какой дорогой вы шли, мне удалось лишь отчасти. Если я правильно понял, вы прошли по Риверсайд-роуд и свернули на Харрингей-роуд, так?

— Да.

— А оттуда — на Персиммон-роуд?

— Точно, — Палмер метнул быстрый взгляд в надзирателя.

— И на Персиммон-роуд вы сели в автобус. Значит, зашвырнуть часы в сад вы могли либо на Риверсайд-роуд, либо на Харрингей-роуд. Не помните, где именно?… Ну конечно нет, — поспешно ответил сам себе мистер Читтервик. — Вы же были не в себе. Не понимали, что творите. Иначе эпизод с часами не вылетел бы у вас из головы. Или же вы сочли его незначительным… не важно. Важно другое: при падении часы могли удариться о что-нибудь твердое и разбиться. Теперь вы понимаете?… Предположим, они показывали точное время, разбились и зафиксировали именно тот момент, когда вы проходили мимо конкретного места. Если вы невиновны, на часах будет меньше девяти вечера, если виновны — больше. Теперь понимаете?

— Разумеется, — ответил Палмер и слегка усмехнулся.

Мистер Читтервик неодобрительно покачал головой: предстояла трудная и щекотливая задача.

— Значит, вы готовы рискнуть? — мистер Читтервик остро сознавал, что надзиратель слышит каждое слово.

— Как?

— Поискать часы. Возможно, они до сих пор лежат на том же месте.

— Конечно готов.

— Потому что если наши предположения верны, часы подтвердят вашу невиновность?

— Иначе и быть не может: я невиновен.

Мистер Читтервик снова вздохнул с облегчением.

— Вот и славно. Это я и хотел узнать о часах. Не понимаю, почему вы до сих пор не вспомнили про них. К счастью, еще не слишком поздно все исправить. Я проведу поиски — со всеми мерами предосторожности.

— Да, будьте добры, — попросил Палмер с улыбкой. — Я буду чрезвычайно признателен. Возможно, это моя удача. Знаете, в тот вечер я был сам не свой.

— Конечно, конечно, — просиял мистер Читтервик. — Я все понимаю. Кстати, жена передает вам привет и ждет вас домой. Да, в самом ближайшем времени.

Повернувшись к надзирателю, мистер Читтервик сообщил, что готов уходить, но по дороге навестить мистера Тодхантера.

Тем же днем мистер Читтервик, сэр Эрнест Приттибой (как всегда, полный решимости ничего не упускать), сержант и констебль приступили к поискам в садах на Риверсайд-роуд и Харрингей-роуд. Первые, ознакомительные поиски начались в четверть третьего и закончились к пяти. Часы никто не нашел.

— Он говорит, что зашвырнул их в какой-то сад, — твердил расстроенный мистер Читтервик. — Он в этом уверен.

— Но в какой? — удрученно повторял сэр Эрнест.

— Он не помнит. Говорит, что был сам не свой. Может, мы их и проглядели. С другой стороны…

— Да?

— Он ведь сел в автобус на Персиммон-роуд. Автобусная остановка в сотне ярдов отсюда, за углом. Там перед домами тоже есть сады. Может быть…

— Вполне, — согласился сэр Эрнест. — Сержант, не осмотреть ли нам и сады на Персиммон-роуд?

— Как сочтете нужным, сэр, — без энтузиазма откликнулся сержант.

Часы нашлись в третьем саду от угла, под палой листвой — грязные, с заплесневелым ремешком. Это были именно те часы, поскольку под крышкой виднелась нацарапанная чем-то острым надпись: "В, от Дж.". Часы нашел сам сержант, и мистер Читтервик рассыпался в похвалах блистательному чутью.

Стрелки часов застыли, не дойдя двух минут до девяти.

— Вы были правы, сэр, — с уважением сказал сержант мистеру Читтервику. Теперь мистера Палмера освободят, это факт. Жаль, что он так поздно вспомнил про часы.

— Да, они многих избавили бы от хлопот, затрат и горя, — объявил сэр Эрнест.

Мистер Читтервик промолчал. В правоте сэра Эрнеста он сомневался.

* 5 *

Как и требовала справедливость, честь сообщить важное известие мистеру Тодхантеру выпала мистеру Читтервику, и он воспользовался своей привилегией уже на следующее утро. Кроме того, он смог поделиться новостями от сэра Эрнеста.

Мистер Тодхантер воспринял их спокойно.

— Ну и тупица! Не мог вспомнить о часах пораньше! — презрительно процедил он. — Тогда я сейчас был бы не в этой треклятой дыре, а в Японии.

При всех своих достоинствах мистер Тодхантер питал необъяснимое пристрастие к нелепому эпитету.

— Сэр Эрнест считает, — продолжал мистер Читтервик, — что освобождение Палмера — вопрос нескольких часов. Жаль, вы не видели утренние газеты — в них подробно изложена вся история. Я решил, что так будет правильно. И ее опубликовали. Такой натиск не выдержит ни одно правительство.

— Слава богу! Наконец-то я смогу вздохнуть свободно! — желчно пробормотал мистер Тодхантер. — Вы прекрасно поработали, Читтервик, великодушно добавил он.

Мистер Читтервик был похож на спаниеля, которого погладили по голове. Ерзанье маленького пухлого тела на стуле поразительно напоминало вилянье хвостом.

* 6 *

Тем же днем Палмера освободили. В заявлении Министерства внутренних дел говорилось, что новое доказательство развеяло любые сомнения относительно причастности Палмера к убийству. (Лишь одна малоизвестная газета удосужилась заметить, что это новое доказательство — ничто иное, как ловкая попытка Палмера обеспечить себе алиби, но на нее никто не обратил внимания.) Тем же вечером министр не выдержал и подал в отставку. В кратком заявлении премьер-министр, который втайне восхищался непоколебимостью коллеги, не упустил случая публично лягнуть уходящего коллегу в спину.

Услышав обо всем этом, мистер Тодхантер остался равнодушным.

— И поделом ему, — коротко резюмировал он. — Этот человек — болван.

* 7 *

Последняя неделя жизни мистера Тодхантера стала самой мирной. За стенами тюрьмы движение в его поддержку постепенно теряло мощь, а правительство, почувствовав это, принялось демонстрировать непреклонную решимость.

В тюрьме мистер Тодхантер заявил, что больше никого не желает видеть и в последний раз поблагодарил сэра Эрнеста, мистера Читтервика и мистера Фуллера. Наконец-то он успокоился и больше не желал ни о чем волноваться. Что будет с ним дальше — не важно. Пользуясь заранее вытребованным разрешением, он даже несколько раз вышел в халате и пижаме во двор, согретый апрельским солнцем, под руку с надзирателем. Разумеется, в этот момент во дворе не было ни единого заключенного. Мистер Тодхантер оставался парией.

Он потратил на писанину множество часов и сумел закончить серию статей, задуманных еще на скамье подсудимых, описав в них суд, вынесение приговора, пребывание в тюрьме глазами заключенного. Он сожалел только о том, что не сможет так же беспристрастно описать казнь. По поводу британского правосудия он высказал немало любопытных и язвительных замечаний, и в целом считал, что справился со своей задачей. Записка от Феррерза, сообщающего, что эти статьи, опубликованные в "Лондон ревью", произвели сенсацию во всем мире, вызвала у мистера Тодхантера довольную усмешку.

Остальное время он проводил главным образом в беседах с тюремщиками. Его забавляло, что каждый его шаг один из них старательно записывает в блокнот, зато когда Фокс покидал камеру, Берчман рассказывал смешные истории из жизни ее прежних узников. Мистер Тодхантер и Берчман жалели только о том, что их знакомство было таким кратким.

С приближением дня казни мистер Тодхантер вновь стал пользоваться популярностью. Начальник тюрьмы заходил по-дружески поболтать с ним, капеллан был готов прийти в любую минуту и пробыть с ним сколько потребуется, врач вселял в него спокойствие.

— Вас тревожит предстоящая казнь? — спросил однажды мистер Тодхантер у начальника тюрьмы и получил неофициальный, но выразительный ответ.

— Терпеть не могу казни! Это кошмар. Варварство, пусть даже оправданное. Огромная ответственность для всех нас. Они тревожат заключенных, служащих… и я боюсь их. Уже за несколько ночей до казни теряю сон.

— Прошу вас, не тревожьтесь за меня, — попросил расстроенный мистер Тодхантер. — Я знаю, что такое бессонница. Мне неловко слышать, что кому-то приходится из-за меня всю ночь считать овец.

* 8 *

Утром, когда ему предстояло умереть, мистер Тодхантер проснулся около семи. Оп хорошо спал и, прислушиваясь к самому себе, с интересом обнаружил, что ощущает спокойствие и некое почти приятное предвкушение. К тому времени мистер Тодхантер успел прийти к выводу, что он ничего не имеет против смерти. Напротив, он с нетерпением ждал ее. Мысли о смерти преследовали его так долго, что в конце концов он свыкся с ними и жаждал смерти как избавления. Она представлялась ему прекрасным отдыхом от земных забот, а мистер Тодхантер страшно устал жить в своем хилом теле (его врач был бы рад узнать, что пациент наконец перенял его взгляды).

С обычным интересом он наблюдал за последними церемониями, но когда в камеру поспешно вошел капеллан, мистер Тодхантер вежливо попросил его не затрагивать вопросы религии. Он готов умереть, он примирился со всем человечеством — этого вполне достаточно.

Задумчиво он спросил о палаче, который, как ему было известно, провел ночь в тюрьме, и выразил надежду, что палачу хорошо спалось. Мистер Тодхантер был разочарован, узнав, что мрачный представитель власти тайком подглядывал за ним предыдущим вечером, прикидывая длину петли. Если бы мистер Тодхантер знал об этом, он постоял бы спокойно, давая палачу возможность точно оценить его рост.

Врач, побывавший в камере незадолго до восьми, втайне восхитился стойкостью пациента. Он никак не мог поверить, что мистер Тодхантер не ощущает никакого волнения.

По просьбе заключенного в последний день в его камере несли дежурство Берчман и Фокс. Они тревожились гораздо сильнее мистера Тодхантера.

За завтраком — бекон, яйца и две чашки превосходного кофе — мистер Тодхантер с легким удивлением заметил:

— Обреченному предлагают сытный завтрак — ну и ну! Значит, это правда. С другой стороны, а почему бы и нет?

Мне он пришелся по вкусу, — после завтрака он попросил сигарету, получил ее и впервые за много месяцев с наслаждением затянулся. — Говорят, перед смертью теряются вкусовые ощущения, — продолжал он, обращаясь к Фоксу. — Это неправда. Сигарета на редкость приятная.

В девятом часу в камеру явился взвинченный начальник тюрьмы.

— Все в порядке, Тодхантер?

— Да, спасибо, — и мистер Тодхантер вдруг усмехнулся. — Не бойтесь, падать в обморок я не собираюсь.

— Если хотите, вам принесут стакан бренди.

— Врач запретил мне спиртное, — пожалел мистер Тодхантер и снова усмехнулся. — Аневризма может не выдержать, а ответственность падет на вас.

Начальник тюрьмы попытался улыбнуться, но не смог. Взмахом руки он выпроводил надзирателей из камеры.

— Послушайте, всем нам не по себе — конечно не так, как вам, но вы же понимаете, каково нам приходится… Попробуйте просто воспринимать предстоящее, как операцию — только и всего. Она абсолютно безболезненна и занимает считанные секунды. Уверен, вы будете держаться молодцом, и… ну, вы же понимаете…

— Само собой, — подтвердил мистер Тодхантер. — Я чрезвычайно признателен вам. Пожалуйста, не волнуйтесь. Я ничего не боюсь.

— Не могу поверить, — изумленно выговорил начальник тюрьмы и замялся. Вот, собственно, и все. Все мы надеялись, что расстанемся с вами иначе, но… Так что придется идти до конца. Я скоро вернусь с шерифом и остальными. В девять часов.

— Конечно, — дружески откликнулся мистер Тодхантер. Он сел за стол и задумался о том, все ли он упомянул в завещании. Даже если что-то и забыл, исправлять ошибку уже поздно. — У меня такое чувство, словно я, боясь опоздать на поезд, слишком рано приехал на вокзал, — признался он. — Чем обычно приговоренные к казни занимаются в последний час, Берчман?

— Пишут письма, — объяснил надзиратель.

— Отличная мысль, — обрадовался мистер Тодхантер. — Я напишу другу, — он сел и написал короткое письмецо Ферзу, ограничившись тем, что не может объяснить свои чувства, поскольку не чувствует ничего, кроме опустошенности, и на этом его фантазия иссякла. Он еще раз поблагодарил Ферза за все и обнаружил, что потратил на письмо всего пять минут. — Остальные заключенные заперты в камерах? — вдруг спросил он.

Берчман покачал головой.

— Нет, так мы давно не делаем. Почти все они в мастерских, подальше от двора.

Мистер Тодхантер кивнул и зевнул. Сегодня утром он впервые за месяц аккуратно оделся в собственную одежду, как полагалось.

— Может, сыграем во что-нибудь? — лениво предложил он. — Вот уж не думал, что сегодня утром мне станет так скучно! Но мне и вправду скучно. Как странно… Чем бы это объяснить?

— Все очень просто, — ответил Фокс. — Вы же не боитесь.

Мистер Тодхантер с удивлением взглянул на него.

— Не знал, что вы психолог, Фокс. Но вы, похоже, попали в точку. Это ожидание ничем не лучше и не хуже других, поскольку предстоящее не вызывает у меня неприятия. Точно так же ждешь в приемной у дантиста. Интересно, все ли приговоренные к казни испытывают те же чувства?

— Немногие, — ответил Берчман, выкладывая на стол карты. — Во что вы хотели бы сыграть?

— В бридж, — не раздумывая, выпалил мистер Тодхантер. — Единственная достойная игра. Да, я не против последнего роббера. Может, позовем четвертым капеллана?

— Позвать его? — с сомнением переспросил Фокс. Мистер Тодхантер отделался от капеллана вскоре после завтрака, опасаясь докучливых разговоров: он знал, какими надоедливыми бывают служители церкви.

— Да, пригласите, — кивнул мистер Тодхантер.

Фокс вышел за дверь и обратился к кому-то, кто ждал в коридоре. Капеллан явился через пару минут. Даже если он не одобрял решение заключенного провести последний час жизни за карточной игрой, то оказался славным малым и промолчал. Они разбились на пары, Фокс принялся сдавать.

Взяв свои карты, мистер Тодхантер хмыкнул. У него оказался большой пиковый шлем. Сразу большой шлем.

Без двух минут девять за дверью камеры послышался стук подошв по бетонному полу.

— Идут, — приглушенно объявил капеллан, повернулся к мистеру Тодхантеру, порывисто потянулся и пожал ему руку. — До свидания, Тодхантер! Знаю, вы недолюбливаете сантименты, но мне хотелось попрощаться с вами. Я рад, что мы встретились. Что бы вы ни совершили, вы лучше меня.

— Вы и вправду так считаете? — изумленно переспросил благодарный мистер Тодхантер. Дверь камеры открылась, он встал. К его удивлению и удовольствию, его сердце продолжало биться ровно, как прежде. И руки не дрожали.

В камеру вошла небольшая процессия: начальник тюрьмы, его заместитель, врач и два незнакомца. Один из них скорее всего шериф, а другой…

Другой, коренастый мужчина, выступил вперед, шаркая подошвами. Он держал в руках предметы, на которые мистер Тодхантер уставился с нескрываемым любопытством.

— Еще несколько секунд и все будет кончено, старина, — дружелюбно пообещал палач. — Заложите руки за спину.

— Минутку, — попросил мистер Тодхантер. — Мне стало интересно… Можно взглянуть на эти… как вы их называете? Путы?

— Это ни к чему, старина, — принялся уговаривать палач. — Времени у нас в обрез, и…

— Покажите ему, — резким тоном вмешался начальник тюрьмы.

Палач подчинился, и мистеру Тодхантеру представилась возможность рассмотреть легкие ремни у него в руках.

— Они представлялись мне более громоздкими, — заметил он и перевел любопытный взгляд на лицо палача. — Скажите, — продолжал он, — вам никогда не случалось получать удар в челюсть здесь, в камере смертников?

— Нет, конечно, — ответил палач. — Обычно они…

— Ну что ж, — перебил мистер Тодхантер, — в таком случае этого вы никогда не забудете, — и он изо всех сил ударил палача кулаком в подбородок. От неожиданности тот рухнул навзничь, мистер Тодхантер повалился на него.

В камере поднялась суматоха. Надзиратели бросились к упавшим, палач поднялся сам. А мистер Тодхантер не шевелился.

Врач встал на колени и сунул ладонь под жилет мистера Тодхантера, затем перевел взгляд на начальника тюрьмы и кивнул.

— Он мертв.

— Слава богу! — отозвался начальник.

Эпилог

Ферз пригласил мистера Читтервика на ленч в клуб "Оксфорд и Кембридж". После смерти мистера Тодхантера прошла неделя, Ферз рассказывал собеседнику о письме от покойного.

— Я уверен: страха он не ощущал. А почему бы и нет, в конце концов? Смерть не так страшна. Ужасной ее делает наше воображение.

— Надеюсь, он был избавлен от мучений… — пробормотал мистер Читтервик. — Он был прекрасным человеком и заслуживал легкой смерти. Хотел бы я знать, что произошло в камере, — в газетах сообщалось, что повесить мистера Тодхантера так и не успели: он умер своей смертью, оказав сопротивление палачу.

Ферз, который всегда все знал, поделился с собеседником сведениями.

Мистер Читтервик восторженно ахнул.

— Это на него похоже, — закивал он. — Должно быть, он все обдумал заранее. Боже мой, какая честь для меня — быть его другом!

Ферз окинул взглядом гостя.

— Да, вы оказали ему большую помощь — и вы, и сэр Эрнест Приттибой. Но сэр Эрнест ни в чем не виноват. Он ничего не знал.

— Что вы имеете в виду? — занервничал мистер Читтервик.

Ферз засмеялся.

— Не волнуйтесь, для этого нет причин! Но думаю, будет лучше поговорить обо всем начистоту.

— О чем?

— Да о том, что прекрасно известно нам обоим, — без обиняков продолжал Ферз. — О том, что Тодхантер не убивал эту Норвуд.

Мистер Читтервик снова ахнул.

— Так вы знаете?…

— Конечно. Я понял это еще в разгар судебного процесса, а вы?

— С тех пор… с тех пор, как он начал фальсифицировать доказательства, — виновато признался мистер Читтервик.

— Когда же это началось?

— В тот день, когда мы познакомились с сэром Эрнестом в его саду.

— Так я и думал. Значит, вы тоже заметили? Что же насторожило вас?

— Он говорил, что был в саду только один раз, в темноте, — смущенно заговорил мистер Читтервик, — но при этом прекрасно ориентировался. Проходы в зарослях были слишком заметны, следы ног — тоже, отметины на заборе показались мне чересчур свежими, как и сломанные ветки…

— Он все подготовил заранее?

Мистер Читтервик кивнул.

— Думаю, накануне вечером, как и подозревали полицейские.

— А вторая пуля?

Мистер Читтервик вспыхнул.

— Адвокат полицейских все объяснил на суде.

— Вы хотите сказать, он не ошибся?

— Увы, нет.

— Значит, — подытожил Ферз, — он говорил чистую правду. Полицейские раскусили замысел нашего приятеля.

— Да, с самого начала, — невесело подтвердил мистер Читтервик.

Они уставились друг на друга и вдруг одновременно расхохотались.

— Но убедить присяжных не смогли! — сквозь смех выговорил Ферз.

— К счастью для нас, да.

Ферз отпил кларета.

— Признаться, Читтервик, я восхищен вашей смелостью. Вы выросли в моих глазах.

— Почему?

— А разве вы сами не фальсифицировали доказательства? И это сошло вам с рук. Наручные часы… мастерский удар! Долго пришлось уговаривать миссис Палмер подыграть вам?

— Совсем не пришлось, — признался мистер Читтервик. — Она уже один раз выручила нас — с пулей в цветочной клумбе. Это устроил сам Тодхантер.

— Вы хотите сказать, стрелял он? Да нет, револьвер же был в полиции.

— Он действительно стрелял, но гораздо раньше, чем вы полагаете. Миссис Палмер просто назвала другую дату. Свинцовые пули не ржавеют, поэтому обман не разоблачили.

— Лжесвидетельство достойно осуждения.

— А я уверен, ей не пришлось лжесвидетельствовать, — возразил потрясенный мистер Читтервик. — Просто кое-что перепутала, вот и все.

— А эти часы… Видимо, инициалы нацарапали вы?

— Нет, миссис Палмер: Мы решили, что почерк должен быть женским. Конечно, мисс Норвуд никогда не дарила ее мужу часов.

— Само собой. А потом вы спрятали их. Повторяю: никогда бы не поверил, что вы способны на такое. Вы же рисковали!

— Как видите, пришлось, — отозвался мистер Читтервик. — Палмер ни в чем не виноват. Я боялся, что его приговорят к пожизненному заключению. А сказать правду он не мог, как и Тодхантер. Представьте, каково было бы умирать Тодхантеру, зная, что его жертва тщетна и что Палмер до конца своих дней просидит за решеткой!

— Тодхантер знал, что Палмер невиновен?

— Ну разумеется, потому и тревожился за него.

— И знал настоящего убийцу?

— Не мог не знать. И восхищался им.

— Ялик у берега… — задумчиво произнес Ферз.

— Да, так она попала в сад. Наверное, надела брюки. Если не ошибаюсь, в наше время брюки — обычная принадлежность дамского гардероба.

— Сколько человек знают правду?

— Кроме нас — только трое. Мистер и миссис Палмер, и, конечно…

— Стало быть, Палмер все знал?

— Конечно, с самого начала. Потому и встал вопрос с револьвером.

— Я всегда думал, что с револьвером дело нечисто. И все-таки я не понимаю, зачем Палмер принес его в квартиру тем утром.

— Все было иначе, — мистер Читтервик в порыве откровенности склонился над столом. — Палмер принес туда револьвер несколькими днями раньше, но не знал об этом. Дело в том, что миссис Палмер изводилась из-за мисс Норвуд. Она знала, что ее муж — вспыльчивый человек, и решила на всякий случай убрать револьвер подальше от него. Поэтому она позвонила сестре и попросила взять оружие на хранение, а потом упаковала его и попросила мужа отнести сверток сестре, сообщив, что там просто какие-то домашние вещи. Только когда стало известно, что мисс Норвуд застрелили, Палмер стал искать револьвер и обнаружил, что тот пропал. Услышав, куда делся револьвер, он сразу бросился на квартиру к сестре жены.

— Так вот почему он примчался туда так рано!

— Действительно. Думаю, он сразу понял, кто застрелил мисс Норвуд. К счастью, он не потерял головы и только просил сестру и мать говорить полиции, что они провели дома весь воскресный вечер. Полицейские поверили им.

— А мистер Тодхантер пытался поменять револьверы местами, чтобы изъять из семьи Фарроуэй опасное оружие и заменить его безопасным, как и говорил Бэрнс?

— Именно так, но конечно, объяснить это Палмеру он не мог. Боюсь, Палмер недооценил Тодхантера, принял его за назойливого любителя лезть не в свое дело. Только гораздо позже Палмер понял, что задумал наш друг.

— Во время того же визита Тодхантер вступил в некий сговор с миссис Фарроуэй?

— Ему пришлось пойти на это. Она знала, что Тодхантер пытается помочь им, но не предполагала, что он готов на такие жертвы.

— Почему же они допустили, чтобы Палмер попал на скамью подсудимых?

— Никто из них и не думал, что его признают виновным. Он сам навел на себя подозрения, сообразив, что именно из-за его глупости погибла мисс Норвуд. Он всеми силами пытался выгородить истинного убийцу — даже если придется погибнуть самому… Но она, — продолжал мистер Читтервик, — не желала таких жертв. Видимо, родным было нелегко заставить ее молчать. Она все порывалась выступить с разоблачением. Я… имел с ней пренеприятную беседу.

— Вы?

— Да, я. Однажды я навестил ее, объяснил, что знаю правду, и попросил не мешать Тодхантеру. Боюсь, мне пришлось выражаться весьма высокопарно, виновато признался он, — чтобы переубедить ее. Кажется, я твердил о том, что он стремится принести пользу людям, пожертвовать собой ради их спасения, чего он не мог сделать при жизни… Словом, мне пришлось нелегко, — мистер Читтервик тяжело вздохнул, вспоминая злополучные полчаса.

— Так-так… — Ферз вертел в руках бокал. — Полагаю, всей правды мы никогда не узнаем. Взять, к примеру, того сержанта… Во время допроса в суде я искренне посочувствовал ему. Но ведь он был прав? Из револьвера Тодхантера и вправду никто не стрелял?

— Конечно! Господи, это же был откровенный блеф. Наш друг приложил немало стараний, чтобы ему поверили.

— Только потому, что присяжные оказались сентиментальными, иначе он бы так легко не отделался, — Ферз улыбнулся. — Кстати, он и вправду выбросил ту самую пулю?

— О да. Бэрнс ошибся только в предположении насчет пули. Тодхантер выбросил ее в реку в роковой вечер, и это спасло его. Если бы пулю нашли, всем сразу стало бы ясно, из какого револьвера застрелили женщину. К счастью, Тодхантер все предусмотрел, хотя еще и не знал имени убийцы. В этом ему просто повезло.

— Значит, вы одобряете Тодхантера? — озадаченно спросил Ферз. — Думаете, он был вправе обманывать служителей правосудия?

— Боже мой, а что такое правосудие? — мистеру Читтервику явно стало неуютно. — Говорят, преступник так или иначе понесет наказание. Но так ли это? Неужели человеческая жизнь настолько ценна, что дарить жизнь подонкам справедливее, чем уничтожать их, делая счастливыми множество порядочных людей? Давным-давно, за ужином у Тодхантера, мы говорили об этом. Трудный вопрос. Страшный. Тодхантер не стал уклоняться от ответа. Не могу сказать, что считаю его неправым.

— Но верите ли вы, что он и вправду сам застрелил ту женщину, когда наступил последний, решающий момент?

— Кто знает? Лично я думаю, что он мог быть и невиновным. Но это еще неизвестно. Тот, кто твердо уверен в своей правоте, способен действовать в состоянии экзальтации… полагаю, это и происходит, поскольку такое случается — например, Хью Лонг… — мистер Читтервик осекся и погрузился в подавленное молчание.

— Читтервик, кто застрелил Этель Мэй Биннс?

Мистер Читтервик вытаращил глаза.

— Боже милостивый, разве вы не знаете? — ужаснулся он. — А я думал… Боже, я проболтался… нарушил cлово… О господи!

— Догадки у меня имеются, — с расстановкой признался Ферз. — Но наверняка я ничего не знаю.

— И я тоже, — с вызовом солгал мистер Читтервик. — Иногда полезнее ничего не знать, верно? У нас свои взгляды на добро и зло. Но если кто-нибудь и заслуживал смерти, так это Джин Норвуд. Если кто и имел право убить ее, так это убийца, и если смерть когда-либо бывала оправданной, так лишь в нашем случае. Только мы строим верные предположения. Так не лучше ли, если наши догадки останутся невысказанными подозрениями?

— По-моему, вы совершенно правы, — ответил Ферз.

Мистер Читтервик испустил вздох облегчения. Тайна Фелисити Фарроуэй осталась тайной.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА: "Суд и ошибка"

Последний роман с мистером Читтервиком. Книга, удачно задуманная и очень профессионально выполненная, так что по ее прочтении остается смесь самых разных эмоций. Автору удалось создать многоплановое произведение, включающее юридическую дуэль, достойную пера Эрла Гарднера, политический подтекст в стиле романов Джона Диксона Карра, и блистательный язык, напоминающий повести Хенри Сисила.

Трудно сказать сможет ли русский читатель, в соответствии с авторским замыслом, принять образ Лоренса Тодхантера в качестве идеальной человеческой личности, обладающей умом, совестью, порядочностью, а главное, гуманизмом. Но надо признать, что при обилии юмора и легкости стиля этот роман следует расценивать как программный, выражающий глубокие убеждения автора по вопросам преступления и наказания.

Роман наиболее безобидным образом призван показать, что государство не способно предложить сколь-либо удовлетворительные ответы на философские вопросы о человеческой жизни, а в своем функционировании опирается на формализм и примитивные понятия об объективности.

Социальная критика романа направлена и на столпов общества (никто не выражает сожаления по поводу отставки министра внутренних дел), и на профессиональные слои (издателей, литераторов, один из которых показан в весьма уничижительном виде), и на частных лиц (упрек в адрес служащего редакции, унизившегося до доносительства). Критерии порядочности-непорядочности, считает автор, должны относиться ко всем членам общества без оглядки на положение.

Мистер Читтервик, которому посвящено значительно меньше романов, чем Роджеру Шерингэму, в конце концов выступает намного более значимым поборником справедливости. Ему чужда увлеченность Шерингэма игрой ума, вместо этого он демонстрирует тонкую, впечатлительную натуру, смесь деликатности и решительности, так необходимые при решении трудноразрешимых этических проблем. В последней главе ему отведена краткая, но значимая тирада о том, что ценность человеческой жизни не зачеркивает тот факт, что некоторые особи намеренно выбирают образ жизни "отбросов человечества". Как и Эркюль Пуаро, мистер Читтервик в первую очередь думает о невинно страдающих людях.

Подвиг, вменяемый мистеру Тодхантеру, возможно, заключается даже не в том, что он повел себя в соответствии с рыцарскими традициями, а в том, что он все-таки воплотил в жизнь свои моральные представления. Он — на своем личном, сравнительно незначительном уровне — воплощает в жизнь принципы справедливости.

И в этом заключается еще одна, типично английская вера, — вера в потенциально неограниченные возможности человека изменить не только свою жизнь, но и жизнь общества. Воз можно, это даже главный смысл книги, поскольку единого мнения по поводу Зла нет и быть не может. Каждый выбирает для себя то обличье Зла, с которым он готов бороться. Поэтому при всех сомнениях в моральной подоплеке романа содержание "Суда и ошибки" все же убедительно, вдохновляюще и очень занимательно.

Вышел в Англии в 1937 году.

Перевод выполнен И. Топорковой специально для настоящего издания и публикуется впервые.

А. Астапенков

Примечания

1

Для понимающего достаточно (лат.).

Content

Беркли Энтони
Суд и ошибка

Пролог Философская беседа

Часть I. Плутовской роман Мистер Тодхантер в поисках жертвы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II. Сентиментальный роман Убийство в старом амбаре

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III. Детективный роман Чересчур идеальное убийство

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть IV. Журналистский роман Сцена в суде

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть V, Готический роман Узник подземелья

Глава 19

Эпилог

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА: "Суд и ошибка"

Примечания