Алексей Махров, Борис Орлов

Хозяин Земли Русской. Третий десант из будущего

Whatever happens, they have got

The Unicorn machine-gun, but we did not.[1]

Из песни английских солдат на Русском фронте

Самая главная ошибка моих врагов состоит в том, что они начали со мною враждовать!

Олег Таругин (Император Николай II)

От авторов

Авторы выражают свою благодарность всем участникам форума «В вихре времен» (www.forum.amahrov.ru) за активное участие в шлифовке произведения и технические консультации.

Уже традиционно (в третий раз) авторы благодарят Ивана Сергиенко за прекрасно написанную интерлюдию.

Отдельная и самая большая благодарность выносится Валерию Белоусову за разработку психопортрета персонажа В.Политова (Валерия Целебровского) и непосредственную помощь в написании нескольких глав.

Пролог

Я рад, что перенес столицу в Москву. Все-таки это — мой город, и я его люблю. В помпезном и чопорном Питере меня все время подмывает надеть войлочные музейные тапки. А Москва — совсем другое дело. Похожий на кустодиевскую купчиху и верещагинского солдата одновременно, этот город живой, бурный, радостный…

Мой поезд, в котором в Хабаровске японский император подписывал капитуляцию, прибывает на Казанский вокзал. Уже на подъезде к Москве видно, что Димка подошел к вопросу организации торжеств по случаю победы со всей серьезностью. Странно, я как-то раньше не замечал за ним способностей к режиссуре. Хотя, если твое состояние оценивают в миллиард фунтов стерлингов, если ты можешь подарить родной стране броненосец и полдесятка крейсеров, если ты на собственные деньги вооружил целый армейский корпус — ты вполне можешь нанять какого-нибудь Станиславского, который и срежиссирует за тебя все действо…

Вдоль дороги стоят девушки с букетами и солдаты в парадной форме. В наш поезд нескончаемым дождем летят цветы, а каждые пять минут где-то поблизости бухает артиллерийский салют. На всех станциях — мой огромный портрет с надписью: «Наше дело правое — мы победили!» Когда я увидел его в первый раз, то невольно вздрогнул: черт, неужели проклятая машинка дала сбой и перекинула меня в сорок пятый?! Но, приглядевшись, успокоился: в конце концов, никто не виноват в том, что все усатые люди чем-то похожи друг на друга…

Флаги, флаги, флаги — целый океан флагов. По мере приближения к столице их становится все больше и больше. А у черты города поезд входит в вереницу триумфальных арок из зеленых ветвей и цветных лент. Артиллерийский салют теперь грохочет, почти не переставая. Сплошной стеной вдоль полотна стоят люди. Это не мобилизованные — просто любопытные. Ну, пора выйти, народу показаться, что ли…

Я выхожу на открытую площадку салон-вагона. В голове внезапно вспыхивает мысль о возможном покушении, но тут же растворяется в спокойной уверенности, что и Димка, как шеф Императорской Инспекции, и Васильчиков со своим КГБ, и Гревс с ГПУ дело знают на «пять», а потому никаких случайных гостей из будущего со снайперками и радиоуправляемыми фугасами не предвидится…

Люди орут и беснуются. Я машу им рукой, с удовольствием разглядывая красные от натуги лица с распяленными ртами, глаза, в слезах счастья от лицезрения императора. А недурно мы с Политовым потрудились… Где-то я читал, что в 30-е годы в Германии некоторые женщины в момент оргазма орали: «Хайль Гитлер!» Интересно, у нас ничего подобного не наблюдается?

Грохот орудий просто безостановочен. Так-с, это сколько ж пороху изведут? А, ладно, еще сделаем… Ого! Вот это да! В небо взмывают несколько воздушных шаров, к которым привязан гигантский портрет. Естественно, мой. Ну, Димон, хороший ты мужик, но меру бы знать все же стоило…

Вслед за шарами в голубую высь устремляются тысячи белых голубей. Поезд замедляет ход и под несмолкаемое «ура», заглушающее даже артиллерийские залпы, медленно втягивается на Казанский вокзал. И тут же разом взметывается вверх музыка духового оркестра. Боже, меня храни…

Весь перрон засыпан цветами. Прямо мимо преображенцев и лейб-стрелков ко мне устремляется Моретта. Кстати, хотя она совершенно искренне любит меня, но ход Димыч изобрел отменный: пусть все видят, что семья — основа общества!

Моретта кидается ко мне и повисает на шее. «Татьяна на шее» — смешно и трогательно. Я обнимаю ее и специально поворачиваюсь к фотографам: нате, пользуйтесь. Исторический кадр «Возвращение императора Николая с мирных переговоров в Хабаровске» у вас в кармане…

Я иду вдоль шеренг гвардейцев. Оп-па! А я вот этого парня знаю. Лично ему с полгода тому назад «Георгия» в госпитале вручал. Так-так…

— Здравствуйте, штабс-капитан Берг.

Он, вытянувшись в струнку, рубит:

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество!

— Ну, как служба? Как рана — не беспокоит?

— Никак нет! — чеканит он, преданно глядя мне в глаза.

Я пожимаю ему руку и тут замечаю в строю нескольких солдат с Георгиевскими крестами. А дай-ка, я тебе, друг Димитрий, маленько разнообразия внесу в твой сценарий. Похулиганю, так сказать…

Короткий приказ, и вот уже Берг с георгиевскими кавалерами следуют за мной. Если я что-нибудь понимаю в принципах проведения митингов, то я должен произнести речь. Ну, тогда речь будет соответствующая…

На площади «трех вокзалов» людское море. Посредине — огромная эстрада, на которой стоит сводный духовой оркестр на добрых пять сотен музыкантов. Ага, судя по ковровой дорожке, мне — туда.

Я подхожу к краю эстрады, люди постепенно смолкают. Ну-с, приступим…

— Здравствуйте, москвичи! Спасибо вам за такой теплый прием!

Приходится переждать, пока гул голосов утихнет. Как все-таки несправедливо, что сейчас еще нет мощных динамиков.

— Но я думаю, что эта встреча — не по адресу! — я выталкиваю вперед Берга и его солдат. — Вот — истинные герои! Вот те, кто грудью защитил Отечество! Ура и тысячу раз ура в их честь!

Ой! Как бы только уши выдержали… Лишь бы рельсы от такого рева не разошлись. Оркестр неистовствует, наяривая попурри из военных маршей. А я спускаюсь с эстрады и подхожу к Моретте. Татьяна Федоровна прижимается ко мне и шепчет тихо:

— Милый, ты… ты не человек, ты — полубог! Если бы ты приказал им сейчас утопиться в Москве-реке, они запрудили бы ее до самой Оки…

О! А это что такое? На эстраде — Шаляпин, за его спиной шпалерами выстраивается хор. А перед ними… Царица Небесная, Рахманинов… Он взмахивает палочкой, и…

На все века великими делами

Прославил царь российский свой народ!

Над миром реет гордо наше знамя,

Нас к светлой жизни за собой зовет!

Для нас открыты солнечные дали.

Горят огни победы над страной.

На радость нам живет наш император,

Наш мудрый вождь, учитель дорогой!

Вот тут Димон явно перемудрил! Озверел он, что ли? Эта песня даже Сталину не нравилась своей помпезностью, а уж мне-то… Моретта умиленно смахивает слезу. Господи, твоя воля, она ведь подпевает!

В огне труда и в пламени сражений

Сердца героев царь наш закалил!

Как светлый луч, его могучий гений!

К победам нам дорогу осветил!

Для нас открыты солнечные дали.

Горят огни победы над страной.

На радость нам живет наш император,

Наш мудрый вождь, учитель дорогой!

Ну, ничего, я с ним еще поговорю по-свойски! Мамочка моя, так ведь это, если и дальше так пойдет, чего ж это будет-то, а?..

А кто это так нагло теребит меня за рукав? Кто этот безумный смельчак? Ну, я ему сейчас… Егорка, ты?

— …Государь, государь, просыпайтесь! — Шелихов настойчиво трясет меня до тех пор, пока я не открываю глаза.

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Это что же? У нас гражданская война на носу, а мне сны про победу над Японией снятся? Надо же… А как все было красочно! Вот только Шаляпин и Рахманинов никак не могли присутствовать на торжествах. Им сейчас лет по пятнадцать…

Мы медленно приходим в себя после крушения. На станции развернуто что-то вроде полевого госпиталя, куда срочно вызваны врач, двое фельдшеров и сестра милосердия из ближайшей земской больницы. Пятеро атаманцев уже унеслись в уездный город за медикаментами и дополнительным медперсоналом. Гревс расставил посты, мобилизовал всех железнодорожников, и теперь мы пытаемся связаться с Питером и Москвой.

Бледный телеграфист трясущимися губами в очередной раз сообщает, что связи нет. Бледный он потому, что над ним стоят двое конно-гренадеров с «пищалями» в руках. Один из них, молодой, но удивительно усатый и бородатый вахмистр, нагибается к телеграфисту и, похлопывая его по плечу (от чего бедолага приседает), низким голосом просит: «А ты еще постарайся, постарайся, а?!»

Наши связисты в сопровождении десятка атаманцев уже умчались вдоль линии. Сразу же, как только выяснилось, что связи с Питером и Москвой нет, мы с Гревсом отправили летучую бригаду на предмет починки нарушенной линии. Ведь Владимир Александрович наверняка отдал своим сподвижникам приказ перерезать связь…

Черт возьми! А Шенк-Дорофеич еще мне лекцию читал про мое неумение! А сами-то, сами! Спецы, млять! Проморгали натуральный заговор. Впрочем, им не впервой. Вот так же СССР проморгали! Ну, ничего, ничего… Я вам не покойный Пуго, я стреляться не стану Я вам тут такое ГКЧП устрою — мало не покажется…

Пока мне делать нечего, и потому я гоняю в мозгах возможные варианты дальнейшего развития ситуации. Надо полагать, Владимир Александрович, ежели не дурак (а на дурака он явно не тянет! Добро бы меня, но Альбертыча с Дорофеичем переиграл!), обвинит во всем случившемся меня. Он, конечно, еще не в курсе, что я остался в живых, но исключать такую возможность он не станет. Чего он точно не знает, так это того, что уцелела почти вся моя свита. Вот это будет для него сюрпризом, причем весьма неприятным…

— …Государь, государь! — рядом со мной возник Егор. — Есть связь! Пытаемся связаться с Кремлем…

До Кремля удается достучаться минут через сорок («Дело ж почты — дело дрянь!»[2]). Москву информируют о произошедшем. В ответ Глазенап передает, что от командующего гвардией получено сообщение об удачном покушении на Александра III. Согласно версии В.А., погибли все. Чудом остался жив только он и двое его людей.

Я отдаю приказ поднять по боевой тревоге все части Московского военного округа и ввести в Первопрестольной осадное положение. Дополнительно полковник Келлер вводит режим усиленной охраны в Кремле. Через некоторое время на разговор по прямому проводу выходят Долгоруков и Духовский. Я подробно пересказываю им обстоятельства покушения. В самый разгар телеграфных переговоров рядом со станцией вспыхивает заполошная пальба. В комнату влетает встрепанный Гревс с револьвером в руках и, не говоря худого слова, пытается повалить меня на пол, намереваясь прикрыть своим телом.

— Ротмистр?! Твою же ж мать…

— Государь! Прошу вас… — попытки перевести меня в горизонтальное состояние продолжаются с удвоенной силой. — На станцию напали!

Прежде чем я успеваю задать хоть какой-нибудь вопрос, за окном оглушительно ахает залп из винтовок, после чего взрыкивает «бердыш».

— Кто напал?

Ответить Гревс не успевает. Грохочет врыв, и если я еще не разучился определять массу ВВ по звуку разрыва, то подорвали граммов двести в тротиловом эквиваленте. Мы оба тут же оказываемся на полу, а битые стекла окон осыпают нас февральской метелью.

— Александр Петрович, что там вообще происходит?!

— Станция атакована с трех сторон, государь. Женщины под защитой старого лейб-конвоя. Остальные организовали оборону. Ударная группа Махаева готовится на вылазку…

Его прерывает еще один взрыв, ответом которому служит яростная трескотня магазинок. Снова рявкают ручники, затем грохот револьверных выстрелов, и неожиданно все стихает. Ну и что у нас там?..

На земле лежит три десятка человек. Половина из них — покойники. А вот остальные более-менее целы, хотя озлобленные казаки не стеснялись.

— Егорка, а ну-ка прикажи своим поднять мне вот этого субчика!

Атаманцы, словно куль с мукой, вздергивают одного из лежащих в вертикальное положение. Та-ак, ну и что же мы видим? Офицерская форма гвардейского флотского экипажа. Занятно, а ведь Платов уволок всех «гвардии морпехов» с собой. Откуда ж ты, такой красивый, нарисовался?

— Кто таков? — Егор положительно не может быть в состоянии покоя. — Отвечай, кто таков?! Быстро! Ну!

Блин! Прежде чем я успеваю всерьез вмешаться, молодчик хрипит: «Ще польска не сгинела!» — рывком высвобождает руку и вцепляется держащему его казаку в горло. Тот от неожиданности отпускает вторую руку поляка, который тут же дотягивается до кобуры на казачьем поясе. Револьвер направляется в мою сторону. Я не успеваю ничего сообразить, как тело и руки сами выполняют все необходимое. И даже лишнее! Бедолага получил рукоятью «клевца» в лоб с такой силой, что допрашивать его дальше бессмысленно. Разве что заказать спиритический сеанс…

Ну-ну. Значит, «дядя Вова», оставил группу зачистки? М-да, вот тебе и «недотепистый бомбист»!

— Александр Петрович, немедленно и со всем прилежанием допросить всех этих… — я невольно делаю паузу, пытаясь придумать определение для нападавших. Назвать их мятежниками — слишком много чести! — …бандитов! В средствах я вас не ограничиваю!

Однако вряд ли таких групп в ближайших окрестностях было больше чем одна. Можно немного расслабиться и перевести дух. И еще пойти узнать: как там моя «ненаглядная»?..

Первый доклад от Гревса поступает уже через полчаса. Налицо целый заговор — «дядюшка» навербовал в свою команду множество людей. От вечно чем-то недовольных студентов до профессиональных революционеров. На наше счастье, командира группы, бывшего гвардейского офицера, изгнанного из лейб-гвардии Семеновского полка за карточные долги и шулерство, удалось взять живым, и казачки с помощью нагаек и такой-то матери сумели его разговорить. Он имел приказ добить всех выживших при крушении. Допрос продолжается, но несколько бандитов, упорствуя, отказываются «сотрудничать со следствием». Я немедленно приказываю развесить упорствующих на деревьях, что послужило дополнительным стимулирующим средством для развязывания языков всем остальным.

К вечеру прибывает поезд. Он сформирован по моему приказу: два салон-вагона (для женщин), пять классных (для меня, конвоя и свиты), шесть теплушек (для железнодорожных рабочих и лошадей), по оконечностям — контрольные платформы с рельсами и шпалами. На всякий случай по бортам платформ сложены укрытия из мешков с песком. За ними расположились пулеметные расчеты с «единорогами». Когда я брал их с собой в дорогу, даже сверхбдительный перестраховщик Гревс поражался: зачем они мне? — «бердышей» вполне достаточно. Он почти уговорил меня, молодчик, но в последний момент сработал инстинкт прижимистого комбата: «Запас карман не тянет, беды не чинит, пить-есть — не просит». И два «единорога» отправились к Черному морю. Вот теперь и пригодились: выясняется, что на «дядю Вову» работает очень много народа, причем из самых разных слоев общества!

На этом самом месте меня вдруг прошибает холодный пот: а в самом деле — кто на него работает? Версию одиночки-камикадзе я отмел как-то сразу. Больно уж мала вероятность. Иновременник? Черт его знает, но тогда этот — гений в сравнении со всеми предыдущими! И кроме всего: Альбертыч и Дорофеич, сиречь Целебровский и Шенк — куда смотрели? Ну, ладно, Васильчиков — он еще начинашка, но эти-то… Эти же — зубры! Прохлопали ушами такой заговор! То есть мое поведение обсуждать, объяснять мне, что веду себя как мальчишка, — это они завсегда, а вот реальный заговор раскрыть — хренушки?! Или… Та-ак, а не появляется ли здесь ситуация из старого фильма: «Так он презлым заплатил за предобрейшее?! Сам захотел царствовать и всем владети?!»[3] Может, я их не устраиваю как будущий хозяин земли русской? А что, запросто… Кандидат на должность царя у них есть, даже два. Может, старички уже решили меня устранить руками «дяди Вовы», потом ВА осудят, лишат прав на престол и — нате вам! Мишкин[4] еще младенец, регентами — Платов и «Романов-два-в-одном». Если Мишкин не устроит — обеспечат ему падение с велосипеда… на мосту… над горной рекой. И все. ВСЕ! Путь, то есть трон, свободен! А что? То-то Платов у меня все верные полки уволок! И Эссена забрал, а на командную должность — не поставил! И Ренненкампфа я, по их же совету… А Димыч… СТОП! Вот про Димыча я думать не хочу. Если и ты, тогда, черт с тобой, — режь, млять! С тобой я воевать не стану. А значит — ехать в Стальград и просто спросить: Димыч, ты с кем? Там видно будет…

«Ободренный» такими рассуждениями, я вполуха выслушиваю доклад Гревса о том, что Васильчиков сообщает из Варшавы о волнениях в гарнизоне и просит разрешения на попытку поднять часть войск Варшавского военного округа с целью похода на Питер. Пока запретить. Прости, князь Сергей, пока я не разберусь, что тут и как, — никого поднимать не надо…

Поезд трогается. Скорость не велика: не дай бог, где-нибудь пути разобраны. На паровозе — трое атаманцев с «клевцами» и «бердышом». Кто ее, эту паровозную команду, знает? В вагоне императрицы — лейб-конвойцы покойного государя. Им еще пока ко мне переходить рано. Да и не возьму я их: свои имеются. И лучших я вряд ли найду. Мысленно примериваю на Егора, стоящего рядом, алый чекмень лейб-конвойца. А ничего, Егорка, смотришься…

Новая остановка для связи. Наконец-то на проводе Стальград. Жаль, нет еще телефона, но даже по телеграфному слогу понятно: Димон — в шоке. Его депеша гласит: «При необходимости готовы дать гороха по потребности зпт картошки до тысячи трехсот шт зпт плеток тысячу пятьсот шт зпт гребенок сто шт зпт зингеров двадцать шт тчк имеются четыре коробочки зпт можем дать еще две тчк есть коптилки тчк могу предоставить двести карандашей тчк держись вскл».

Пока связисты переваривают принятую абракадабру и тихо обалдевают от прочитанного, я быстро прикидываю, что можно попросить еще. Димка использует нехитрый армейский код, принятый еще во времена Великой Отечественной. Значит, патронов он даст сколько потребуется, ручные гранаты — хорошо, хотя и мало, полторы тысячи магазинных винтовок — совсем недурно, сотня ручников — замечательно, два десятка крупняков — великолепно, хотя хорошо бы и побольше; четыре, а то и шесть бронеавтомобилей — более чем здорово. Только вот «коптилки» — это что? Убей бог, не помню, что это означает?..

А ведь Димыч, в любом случае, ни при чем. Ну, то есть или совсем скурвился и теперь ждет меня в Стальграде засада, а телеграфное сообщение — лажа и замануха, или он — не в курсе! Но первое — почти нереально. Димыч — парень классный, боец — отменный, Дон Жуан — каких поискать, но вот актерских способностей у него — небогато! Если не девчонок обольщать — небогато! А вернее — совсем нет! Так что, похоже, если мои современники в чем и запачкались, то Димон об этом — ни сном ни духом! Ну, это уже легче, хотя все равно: опасность заговора своих пока со счетов не скидываем…

…До Москвы мы добираемся чуть более полутора суток. За это время нас дважды пытались остановить, пять раз отказывались заправлять. Дважды приходилось угрожать применением оружия, один раз дали очереди поверх голов. А в двух полках, 33-м пехотном Елецком и 36-м пехотном Орловском генерал-фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского, открылись вакансии на должности полковых командиров, двух командиров батальонов, четырех командиров рот и нескольких взводных. Покойные вывели своих солдат к поезду и пытались исполнить приказ ВА арестовать самозванца. Снайперы обезглавили прибывшие воинские команды, а солдатики, узревшие воочию плачущую императрицу и наследника с пистолетом-пулеметом в руках, перешли на нашу сторону (после чего им было разрешено снять руки с затылка и подняться с земли). По официальной версии, именно солдатики и подняли на штыки полковых командиров-изменников. Под горячую руку подлетела и парочка комбатов. Так что бескровным мой путь к власти не назовешь…

Дело в том, что Владимир Александрович, узнав, что попытка покушения удалась лишь наполовину, сделал хитрый ход конем: объявил меня самозванцем! Мол, настоящий цесаревич погиб под обломками поезда, его тело сильно изуродовано и потому опознано только по родинке на чудом уцелевшей кисти руки. Это он здорово придумал! А я уж думал, В.А., узнав, что я жив — объявит меня виновником смерти императора. А «дядюшка» оказался умнее. Дело в том, что по действующему сейчас в России Закону о Престолонаследии как-либо сместить меня с «должности» наследника совершенно невозможно. И гипотетическое убийство императора в этом не поможет.

Поэтому назвать меня самозванцем — наиболее выгодно в данном случае. Народ наш российский за сотни лет существования государства к самозванцам как-то привык… Практически любая насильственная смерть помазанника божия вызывала целую волну самозванцев!

Смерть царевича Димитрия — и аж целых четыре самозванца! Казнь Алексея Петровича, сына Петра Великого, — появились лже-Алексеи. Убийство Петра Третьего (те самые геморроидальные колики!), и, пожалуйста, — самозванцы тут как тут, во главе с Пугачевым! Убийство Иоанна Антоновича — явились лже-Иоанны. Убийство Павла — было несколько самозванцев, именовавших себя Павлами Петровичами. В тридцатых годах девятнадцатого века несколько раз объявлялись лже-Константины. А в восьмидесятых годах появились, по некоторым сведениям, лже-Александры Вторые! Насколько мне помнится из «той жизни», в самом конце девятнадцатого века несколько раз выскакивали лже-Георгии. Ну а после революции и массовой резни Романовых так и вообще — полный разгул: лже-Алексеи и лже-Анастасии во множестве. И это еще не считая разнокалиберных великих (и не очень) князей царствующего дома!

Так что… появление лже-Николая никого не удивило!

Однако все расчеты портят уцелевшая императрица и тело (практически неповрежденное, а, стало быть, легко опознаваемое) императора. Да и я — вовсе не безродный казачок Емелька. Сторонников у меня хоть отбавляй — зря я, что ли, тратил столько сил и средств на подготовку своего царствования!

Правда, сейчас ситуация осложняется тем, что Платов, зараза, уволок с собой большую часть именно из тех полков, которые были наиболее подготовлены, больше и дольше всех были знакомы с новым оружием и новыми приемами ведения боя. Читай — наиболее верные мне полки. Гродненский лейб-гвардии Гусарский и конно-гренадерский лишились трех эскадронов каждый, стрелковый батальон императорской фамилии — восьми рот. Так что положение мое сложное. Ну да будем живы — не помрем!

В Питере — перестрелка, ощущение такое, что кон-но-гренадеры и гродненские лейб-гусары соединились с измайловцами и пытаются с боем вырваться из столицы. Командует всем этим безобразием полковник Максимов. Помогай ему господь, потому что я сейчас ему ничем помочь не смогу…

Но вот, наконец, Москва. На вокзале почетный караул в трауре — встречают покойного государя и государя будущего. Поезд останавливается. Навстречу мне чуть не бегут Келлер с Духовским. За ними, прихрамывая, торопится Долгоруков. Владимир Андреевич тяжело прижимает руку к груди и одышливо приветствует меня:

— Ваше императорское высоче… то есть, простите, ваше величество. Слава богу, добрались. Надеюсь, вы, ваша супруга и ваша матушка в добром здравии?

Я приобнимаю старика, затем пожимаю руки офицерам. Нет, конечно, вряд ли они воспылали ко мне отцовской или дедовской любовью, просто сейчас у них возник реальный, можно сказать верный, шанс высоко взлететь. Конечно, можно и очень низко упасть, но кто слишком много думает о плохом — не увидит хорошего…

Рассказывает Владимир Политов (Виталий Целебровский)[5]

В семь-сорок он приедет,

В семь-сорок он подъедет

Наш старый, наш славный,

Наш айцын паровоз.

Он ведет с собой вагоны,

Он ведет с собой вагоны,

Напиханы людями,

Словно сеном воз! Эх!

Жид выйдет из вагона

И двинет вдоль перрона,

На голове его роскошный котелок…

В его глазах больших, зеленых,

В его глазах больших, зеленых,

Горит Варшавский огонек!

Наивная, какая-то совсем детская песенка… Но отчего душу вдруг так сладко щемит и на глаза сами собой наворачиваются непрошеные слезы? Может, потому, что в ней есть все — искрометный еврейский юмор, тонкая самоирония, веселый смех… и в ней чувствуется сама Жизнь?

Вот ведь я, старый сентиментальный дурак, совсем рассупонился… Впрочем, что значит — старый? Я с немалой силой, так, что ногти впились в кожу, сжал свой левый кулак, крепкий, увесистый, покрытый рыжеватым волосом, поднес его поближе к своим молодым, зорким глазам… О! Це гарно! Внушаить!

И тут же перед моим внутренним взором встал другой кулак — нет, не кулак, а так — кулачишко, покрытый дряблой морщинистой кожей с отвратительными пятнами старческой пигментации… и это ведь тоже был мой кулак, и совсем недавно! Знаете, ведь прошло уже почти полгода, как я… э-э-э… изменился. А все никак не могу к себе, новенькому, привыкнуть!

По ощущениям это все равно что с десятилетней «девятки» пересесть вдруг сразу на «Ламборджини-Дьябло». Так и хочется утопить педаль газа до самого пола! И с ревом мотора — рвануть! Чтоб только пыль столбом.

Эх, все-таки есть что-то привлекательное в этой, как ее, матрикации? Единственное неудобство заключается в том, что для того, чтобы получить это новое, здоровое, молодое тело, мне пришлось… гм-гм. М-да… Но нет худа без добра, правда? Что-то находишь, что-то теряешь…

Ну-ка, проведем инвентаризацию! Металлический привкус во рту? Отсутствует. Боли внизу живота, отдающие в промежность? И думать забыл. И крови в моче — как будто и не было никогда… да и сама моча — не выдавливается из немощного тела, с немалой болью, жалкими стариковскими каплями, а журчит могучей струей! Хоть кирпичи ей ломай… Печенка? Аллес гут! Селезенка? Всегда пожалуйста! Потенция? Три месяца назад попробовал всего разок, за занятостью делами на большее времени не хватало, но тем разом остался вполне доволен…

В этот момент, будто материализованная ночная поллюция семиклассника, передо мной нарисовалась премиленькая барышня, с великолепным фиолетовым бланшем под левым, круглым и пустым, как у коровы, глазом, причем глазом небесно-чистой голубизны, и с удивительно большими титьками, выглядывающими из глубо-о-окого декольте.

— Му-у-у… — низким, прокуренным голоском прочувственно выдавила из глубин своей могучей… э-э-э… груди белокурая прелестница.

— Чего тебе, добрая фея? — вежливо поинтересовался я.

— И-ик! — выдала «фея», склоняясь ко мне так, что ее… э-э-э… грудь стала видна до самых сосков.

— Конструктивно! — похвалил я. — Продолжаем разговор?

— И-ик! Прдлж! — ну, хоть что-то осмысленное…

— Так что же тебе, бедняжка, требуется для полного счастья? — ласково спросил я.

— Р-р-рупь! Пщепрщм! — решительно заявила белокурая красотка.

— И что? — удивился я.

— И-и-и-и… все! — ответила «фея».

— Не понял? — решил уточнить я.

— Ну какой вы, влмжн пан, глу-у-у-уп… ик… и-ик… — простонала прелестница. — Ик! Все! Пнмш? За рупь. Как хошь, чем хошь и скока захошь. А у тебя есть р-р-рупь?

— Есть! — не стал отпираться я.

— Пкажь! — потребовала красотка.

— Ну вот, изволь, посмотри, у меня даже и три рубля есть! — продемонстрировал я купюру, впрочем, не поднимая ее слишком высоко.

— О! — восхитилась «фея». -А чем меня, у тебя есть? Пкажь!

— Ну… это как-то… даже… — растерялся я.

— Впрчм, эт-то не ва-а-ажно… глвн де-ело, што я тибя лю-ю-юблюю! Коханый! И-ик!

Произнеся это откровенное признание, милая во всех отношениях «фея» стремительно нагнулась ко мне — и не успел я от нее в испуге отстраниться, как она впечатала мне своими коровьими губищами слюнявый поцелуй. После чего мгновенно выпала в твердо-растворимый осадок, рухнув мне прямо на колени. И буквально через несколько секунд уже мирно себе похрапывала в моих объятьях и, скорее всего, видела тревожные сны — потому как периодически махала своими пухлыми, с ямочками на локотках, ручками, будто отбиваясь от кого-то, и при этом тревожно бу-букала… Дитя природы! Хучь дурное, но дитя…

Мда… Забавный камуфлет. И самое смешное, милостивые государи и государыни, было в том, что, ощущая на своих коленях ее горячую мягкость, ощущая стойкий запах перегара, табаку, дешевой пудры, я вдруг испытал такую эрекцию…

Что?! Я сказал, эрекцию? Я вам соврал — это был охренительный стояк!

Вот ведь всем своим умом я прекрасно понимал, что держу на коленях ходячую гонорею (ежели чего не похуже! Впрочем, ТУТ вроде СПИДа еще нет? Но уж люэс здесь есть точно, это к бабке не ходи!), а у самого в голове (в голове?!!) вдруг возникло непреодолимое желание уложить немедля сию прелестницу на столик, задрать ей подол, да так ей вставить, чтобы у нее дым из ушей пошел!

И ведь только немедленная кастрация могла бы мне сейчас помочь…

Аккуратно приподняв со своих колен что-то жалобно замяукавшую «фею», я уложил ее спиной на изрезанную ножами столешницу, и моя дрожащая от нетерпения рука сама собою уж потянулась… как вдруг…

— Эй, Машка! Але-мале! — раздался у меня прямо над ухом пронзительный женский голос. — Ты чо, вольтанулась, в натуре? Не, фуцан, она у тебя кони, часом, не двинула? — Подошедшая женщина, чернокудрявая жидовочка, этакая стройная, пудиков пять или даже скорее все шесть сплошного обаяния и привлекательности,[6] и это при росте, откровенно льстящем мужчинам,[7] решительно похлопала мою собеседницу по щекам. — А в отрубе… ништяк! Эй, Гриня, шмаровоз, канай сюдой… это твоя мочалка? Так што ж ты за ней не зыришь? Человек тут пришел конкретно оттянуться, а твоя соска кисляк мандячит! Забирай ее, штоб не было здесь беспредела!

Нда… Феню явно не при советской власти изобрели. Данный набор звуков можно было перевести на культурный язык примерно так:

— Mari! Je demande pardon! Вы в своем уме? Извините, сударь, но она вообще еще жива ли? А, так она просто заснула, бедняжка! Грегуар, mon ami! Могу ли я вас попросить сделать мне одолжение и подойти? Что же это вы, уважаемый, не обращаете должного внимания на вашу подопечную даму? Этот monsieur — наш дорогой гость, а такое, прошу прощения, не совсем подобающее для юной леди поведение нашей милой девочки способно испортить настроение кому угодно… Проводите, прошу вас, если вас это не очень затруднит, Мари в дамскую комнату во избежание дальнейших эксцессов. Спасибо, мой друг!

Подошедший к моему столику Гриня ласково улыбнулся нам щербатой улыбой («Ты шо, мурковод, лыбишься, как параша»?[8] — резонно окоротила его строгая блюстительница морали), взвалил прощально икнувшую «фею» на крепкое плечо и уволок ея куда-то в таинственные глубины варшавского трактира «Як пан Буг Свят!».

Исполнив свой гражданский долг, моя новая собеседница обворожительно мне улыбнулась, блеснув золотым зубом, и перешла на вполне гражданский язык, учтиво спросив меня:

— Скажите, мосье, вы русский?

— Русский, — кивнул я головой.

— Уй! — восхитилась женщина. — Как же я люблю русских, это такой хороший, такой щедрый народ!

Я поклонился милой даме.

— Вы живете в Варшаве или приезжий?

— Приезжий, сударыня.

— Я так и думала! Вы не похожи на варшавянина. Вы из Петербурга?

— Нет, я из Москвы.

— Из Москвы?! — как бы удивленно улыбнулась она и, тотчас же прильнув к моему уху, прошептала обильно накрашенными алым кармином соблазнительно-пухлыми губками: — Ну, так я уже вам покажу сейчас господина Зильберштейна! Пр-р-р-роти-и-ивный…

Она взяла меня под руку и повела из своего трактира какими-то окольными путями, через проходные, завешанные сохнущим дырявым бельем дворы на Трембацкую улицу — узенькую, кривую, грязную, будто не столичную, варшавскую, а расположенную в каком-нибудь глухом местечке, в черте оседлости.

Подведя меня к совсем крохотному кафе, дама указала пухлым пальчиком на столик у самого зеркального окна. За ним, с чашечкой кавы по-варшавски в холеных руках, сидел еврей лет сорока, рыжеватый, довольно прилично одетый. Он взглянул на нас через окно и нежно улыбнулся моей провожатой. Я вошел в кафе и прямо направился к Зильберштейну. Он приподнялся мне навстречу, и мы молча пожали друг другу руки. Сели…

Тут надо бы пояснить — а что, собственно, я делаю в славном городе Варшаве, посещая кабаки самого низкого пошиба? То, что делали все разведчики всех стран мира и во все века — работаю над созданием собственной агентурной сети. А точнее — легендирую каналы для ее создания. Нулевой цикл, так сказать… Даже не яма под фундамент, а предварительная разметка на местности… С этой целью я уже посетил Ригу, Вильно и Львов, набрав там массу весьма интересных знакомств. И следующими пунктами моего вояжа намечены Берлин, Вена и Бухарест. Для начала достаточно и этого, а на будущий год я планировал заняться Парижем и Лондоном.

Ну не ухорезам же князя Васильчикова поручать столь ответственное дело? Они пока только и способны на эффектные, но малоэффективные разовые акции устрашения. Да и профиль у них совсем другой — политическая полиция весьма далека от нужд военной разведки. Мне нужны люди для кропотливой, вдумчивой, каждодневной, скучной работы по собиранию малосвязанных между собой сведений. Причем люди, любящие деньги, — поскольку до появления идейных агентов, вроде товарищей из «Красной капеллы», еще очень далеко! Да, наверное, и не появятся здесь такие идейные товарищи, ибо не будет в обозримом будущем объекта их сочувствия и подражания — «Первой в мире социалистической страны в кольце вражеских фронтов»!

Поэтому основную ставку я делаю на разного рода авантюристов и любителей легкой наживы. Возможно, рано или поздно я сумею построить сети достаточной длины и ширины, чтобы в них угодила важная птичка, и тогда получится вербануть какого-нибудь знающего человека из Австрийского Генштаба,[9] а пока… Пока приходится работать с тем, что есть — фальшивомонетчиками, контрабандистами, бандитами, проворовавшимися чиновниками.

Вот одним из таких людей и был мой нынешний визави[10] — представителем крупнейшей в Европе контрабандистской сети.

— Мне очень приятно познакомиться с таким хорошим человеком! — радостно поприветствовал меня Зильберштейн.

— Откуда вы знаете, что я хороший? — спросил я.

Мой собеседник тонко улыбнулся…

— Штобы узнать, что форшмак тухлый, совсем не обязательно съедать его целиком, достаточно просто потянуть носом… Одно уже то, что ви пожали мине, жиду, руку, говорит о многом, ви не находите?

— Почему же это вас удивляет? — делано удивился я. — Для меня, если честно, все равно — еврей ли мой деловой партнер или немец. Главное, чтобы он четко выполнял свои обязанности по взаимовыгодному для нас договору!

— О! А ви их таки тоже в срок и полной мерой ви-полняете… — снова улыбнулся Зильберштейн. — Земля слухом полнится! Ви знаете, что о вас ведь здесь говорят…

— Да? И что же именно? — Я, прищурясь, откинулся на спинку стула и как бы невзначай сунул руку за отворот пиджака.

— Что ми, евреи, таки хорошо уже поработали вместе с вами, и ви всегда так аккуратно нам платили, словом, усе в одно слово говорят, шо делать с вами гешефты — одно удовольствие! — порадовал меня Зильберштейн.

«И откуда у него такие сведения? Э-э-э… я, собственно, несколько раньше наладил контакт с неким Шандоровичем — покупал у него по весьма приличной цене фальшивые документы, весьма хорошего качества. Впрочем, для создания должной деловой репутации это даже на руку!» — подумал про себя я.

— Слушайте, а ваша матушка, она, случаем, не еврейка? — поразил меня «интуицией» Зильберштейн.

Я только улыбнулся в ответ на такое смелое предположение…

— Положим, хоть фамилия моя и Эльцин, но, конечно, я, как и моя мама, самый настоящий русский! — И для большей достоверности я вытащил паспорт (созданный руками того самого Шандоровича) и раскрыл его перед Зильберштейном. — Видите, вероисповедание православное…

— Зачем мне ваш паспорт? Разве я сразу не вижу, с кем имею дело? — Тем не менее он запустил глаза в документ. — Ну, так знаете, что я вам скажу? Если мы договоримся, ви — миллионер! Поверьте слову Янкеля Зильберштейна! Знаете, господин Эльцин, я такое, такое дело хочу вам предложить, что если до сих пор мы зарабатывали копейки, то на новом гешефте будем зарабатывать рубли!

Это он от того воодушевился, что в предварительном разговоре с его агентом (мелкой сявкой) я показал очень интересные перспективы международного трафика весьма популярных сейчас в Европе товаров, выпущенных в Стальграде. Товаров инновационных, а потому очень эксклюзивных, редких и дорогих. Что уж говорить про пулеметы, если даже простейшие застежки-«молнии» с руками отрывались модными домами Парижа и Вены. Вот только количество выпускаемого в Стальграде товара было ограниченным. Мало того, некоторые вещи (например, винтовки и револьверы) два месяца назад были запрещены к вывозу. Попросту говоря — на выпускаемые моим внучком изделия образовался жутчайший дефицит. А я, представляясь перекупщиком, связанным с «Торговым домом «Братья Рукавишниковы», обещал обеспечить всех страждущих предметами их вожделения. Оставалось только проработать схему транспортировки, и как раз за этим я якобы и обратился к контрабандистам. Согласитесь — предложение заманчивое!

Но ребятки были битыми волками и просто на слово доброму барину, естественно, не поверили — после того разговора с сявкой за мной три дня следили, фиксируя все перемещения по Варшаве. И параллельно наводили справки о моей репутации и кредитоспособности. Однако в городе я вел себя как вырвавшийся от жены простой мещанин, исправно посещая разные злачные места (правда, выбирая кабаки почище), а завязанных в Вильно и Львове знакомств вполне хватило для обеспечения легенды купца второй гильдии. И сегодня утром я получил от своих будущих компаньонов записку, в которой мне назначалась встреча.

Поговорив со мной еще десять минут на всякие отвлеченные темы, Зильберштейн, видимо, сделал какие-то выводы и подал малозаметный (как ему показалось) знак рукой. К нашему столику подошел элегантно, даже, пожалуй, щегольски одетый господин лет тридцати. Мой визави представил его как своего друга и компаньона, Алоиза Гриншпана.

Гриншпан резко отличался от Зильберштейна.

Насколько последний был горяч и экспансивен, настолько первый казался осторожным и скрытным. Несколько раз в течение встречи Зильберштейн одергивался и обрывался Гриншпаном.

Так было, когда Зильберштейн в порыве восхваления своих услуг начинал вдруг рисовать на салфетке схемы транспортировки. Так было и тогда, когда Зильберштейн, увлеченный размерами будущих барышей, хвастался, что масштаб их работы европейский, и чуть не назвал имена контрагентов.

Поговорив около часа, компаньоны дали принципиальное согласие принять самое широкое участие в сбыте стальградских товаров. Однако, когда дело дошло до конкретики, осторожный Гриншпан не дал окончательного ответа. Он попросил завтра еще раз явиться в этот же ресторан, где и обещал окончательно обговорить все детали нашего совместного бизнеса. Очевидно, за предстоящие сутки он намеревался навести обо мне дополнительные справки.

Мы вышли из ресторанчика и долго прощались у подъезда. Наконец, убедившись, что моя подстраховка на месте, я расстался с мошенниками и направился к себе. Опасаясь за собой слежки осторожного Гриншпана и боясь провалить дело, я решил в этот день не выходить больше из гостиницы.

А поздно вечером ко мне зашел один из моих помощников и растерянно протянул вечернюю газету. С трудом сдержавшись, чтобы тут же, на месте, не прибить сотрудника за нарушения конспирации (он ни при каких условиях не должен был засвечивать наше знакомство), но понимая, что попусту помощник так бы не поступил, я развернул еще пахнущие свежей типографской краской листы.

На первой странице красовался аршинный заголовок: «Его Величество Император стал жертвой покушения».

Я понял, что надо незамедлительно прерывать мою варшавскую гастроль и возвращаться в Санкт-Петербург.

Рассказывает председатель КГБ князь Васильчиков

Известие о покушении на государя застало меня в Варшаве, куда я вернулся после командировки в Женеву. Командировка выдалась рядовая, да и в Женеве я уже не раз бывал. Первый раз еще в приснопамятном восемьдесят пятом, когда Комитет мой только-только создавался. Тогда сотрудников у меня было всего четверо, да еще один из них, представьте себе, — девушка! Мадемуазель Чудина, мною же лично извлеченная по распоряжению государя из Бутырской тюрьмы, где означенная мадемуазель коротала дни в ожидании суда за подготовку покушения на Московского обер-полицмейстера. Курсистка, очарованная идеями всеобщего равенства, братства, западничества и прочая, прочая, прочая… Была. Теперь-то мадемуазель Чудина, оперативный псевдоним — Песец, для своих — Аделаида Борисовна, или просто — Дели, для подчиненных — госпожа титулярный советник,[11] возглавляет один из столов II департамента Первого Главного Управления КГБ…

Кстати, в Женеву мы ездили именно с ней. И еще с несколькими сотрудниками II департамента. Молодежь натаскивали. Ну а заодно решили вопрос с несколькими государственными преступниками: редколлегией газеты «Общее дело», до недавнего времени нелегально поставлявшейся на территорию России. Зажились они что-то на этом свете. А если про Россию пасквили грязные пришла охота писать, помни — сие занятие сильно сокращает отпущенные тебе свыше земные дни. Все помнить должны. Как «Отче наш» знать.

Операция прошла успешно. Два объекта скончались от грудной жабы, один утонул в Женевском озере, катаясь на лодке. Информатор сообщил, что местная полиция даже не заподозрила постороннего вмешательства и подобных версий не рассматривала. Что и неудивительно: Песец свое дело знает изрядно…

Но по прибытии в Варшаву на нас громом среди ясного неба обрушилось дикое известие о покушении и гибели императора Александра. По сообщениям из Петербурга, чудом уцелел только великий князь Владимир, который «самоназначил» себя регентом при юном Михаиле. Несколько позже, уже по другим каналам, пришли сообщения, что во время покушения уцелел не только Владимир Александрович, но и цесаревич со своей женой, а также императрица с дочерью. Ничтоже сумняшеся, «официальная» власть объявила их всех самозванцами. Это был удивительный бред, но видно не зря государь часто повторял мне: «Помните, дружище: чем чудовищнее ложь, тем скорее в нее поверят».[12] Я лично сделал запрос в Москву и получил четкий ответ — в покушении виновен именно Владимир, а государь и его семейство — живы и здоровы. Но мифы порой оказываются гораздо прочнее реальности! И сколько я ни доказывал, что цесаревич — настоящий, а Владимир Александрович — цареубийца, мне не верили. Мало того — мы с моими сотрудниками ощутили значительное охлаждение со стороны властей. Как гражданских, так и военных. Дня три на нас смотрели косо, даже мои старые приятели, коих я знавал еще по балканской кампании, а то и по совместной учебе в корпусе. Но потом…

…Утро встретило меня осторожным, я бы сказал — подобострастным, стуком в дверь. Мой денщик, прошедший суровую школу «русской гимнастики» у государя и не менее суровую школу КГБ у меня, уже стоит с двумя револьверами, «кистенем» и «клевцом», стараясь держать под прицелом и дверь, и окно:

— Вашство, стучать!

— Слышу, Варсонофий, слышу, — у меня в руках тоже «клевец», а Дели, решившая вчера переночевать в моей спальне, и даже в моей постели, вооружилась именным «стилетом» — малокалиберным револьвером стальградского производства, отличающегося тихим звуком и отменной точностью боя.

Я мгновенно натягиваю на себя брюки и сапоги и поворачиваюсь к м-ль Чудиной:

— Дели, будь добра: держи окно. Ворсунька, оставь ей свой «кистень» и за мной. Пойдем посмотрим: кто ходит в гости по утрам?

Накинув на плечи китель (не от холода, а чтобы прикрыть ствол), я встаю чуть сбоку от дверей. Ворсунька, тоже боком, берется за дверную ручку:

— Хто? — интересуется он своим непередаваемым южно-северно-поволжским говором. — Гэта хто там, под дверьми, колобродить?

Из-за дверей слышится нечто не вполне разборчивое, и Варсонофий грозно добавляет:

— Их сьятельство почивать изволють. Не велено будить, проходьте, не велено!

Но в ответ из-за двери доносится уже вполне отчетливое:

— Их сиятельство князя Васильчикова просят безотлагательно прибыть в штаб округа…

Ворсунька бросает на меня вопросительный взгляд. Я слегка киваю, и он, продолжая ворчать, открывает дверь. Причем делает это так, чтобы ни я, ни он сам не оказались на линии прямого выстрела.

На пороге стоит поручик-ахтырец, адъютант командующего округом. Торопливо и опять с каким-то чуть заметным подобострастием козыряет, протягивает пакет. Судя по его бледноватой физиономии, произошло нечто, чего не ожидал никто, и теперь все головы заняты двумя вечными русскими вопросами — «что делать?» и «кто виноват?». Что ж такого произойти могло? Неужто шестьдесят третий[13] повторяется?..

…Вот это да! Такого не то что ожидать — предположить-то никто не мог! Великий князь Владимир обнародовал указ, в котором даровал Польше независимость!

— Ваше высокопревосходительство, — штабной тихим голосом прерывает мои размышления. — В городе волнения, начались русские погромы…

— Поясните поручик: кто кого громит? Русские поляков или поляки русских?

Он изумленно хлопает глазами:

— Поляки. На Маршалковской горят два русских магазина. Мятежники заняли вокзал. На окраинах поднялась чернь и…

— Поручик! Будьте любезны: не «чернь», а отдельные несознательные личности…

Я облаял молодца совершенно рефлекторно: государь очень не любит, когда народ называют пренебрежительными кличками. Сам не любит и другим не дает. А уж своему «ближнему кругу» вколотил это на уровне, как он сам выражается, «подсознания».

Но ахтырец не из робких. С преувеличенной почтительностью он «исправляется»:

— На окраинах отдельные несознательные личности общей численностью до десяти тысяч человек объединились в банды, вооружились холодным и охотничьим оружием и движутся в центр города.

Как обидно иной раз оказываться пророком! Все вопросы сняты, госпожа титулярный советник оделась по-военному, за считаные минуты, и вот мы все четверо, вооруженные до зубов, спешим в штаб округа.

Добираемся без приключений. По дороге я прихватываю своих подчиненных, и теперь нас уже два десятка. Несколько раз в нас пытались швырять камни, а однажды даже выстрелили из револьвера, но если кто и понес потери при этих провокациях, то только нападающие.

Здание штаба оцеплено двумя ротами солдат и полусотней казаков. Внизу нас уже ожидает дежурный офицер, который сообщает новые подробности бунта. Гарнизон Лодзи заблокирован в казармах, в Радоме стрельба и баррикады на улицах, изрядный отряд захватил старую крепость Замошье. Командование округом — в растерянности.

Выясняется, что меня вызывали, дабы я связался с Москвой, лично с государем, и запросил инструкций. Так, стало быть, поверили, что цесаревич не самозванец? Угу… Только поздновато спохватились — истинный виновник покушения уже дел наворотил. К тому же отвлекать государя по столь пустяковому поводу… Да он меня живьем съест, если я у него в такой ситуации инструкции запрашивать буду!

Уже года три как у меня хранится «открытый лист». Подписанный еще прежним императором, теперь уже светлой памяти Александром, и государем, он гласит: «Податель сего, председатель Комитета Государственной Безопасности, князь Васильчиков Сергей Илларионович, наделен неограниченными правами. Все военные, военно-морские, полицейские, жандармские и гражданские власти должны оказывать ему полное содействие, а при необходимости передать свои полномочия по первому его требованию. Император Александр III, цесаревич Николай».

Демонстрировал я сей документ, сколько себя помню, всего дважды. Первый раз — во время служебной командировки в Лондон, второй — совсем недавно, здесь же, в Варшаве, когда подтверждал полномочия ротмистра Целебровского. Ну-с, пора и третий раз им воспользоваться…

… К вечеру мятеж в Варшаве в основном подавлен. В районе железнодорожных мастерских еще гремят орудийные залпы, которыми мы пытаемся выковырять из руин особо упорных бунтарей, но в целом в городе восстановлен порядок. В Лодзь в спешном порядке отправлен шестой кавалерийский корпус с приданными ему сверх штата шестью конными батареями, в Радом движется восьмая пехотная дивизия. Операцию по штурму Замошья штаб округа планирует уже самостоятельно, без моего участия. В смысле без моей прямой команды. Ну что ж: значит, можно возвращать господам генералам оружие, отпускать часовых и разрешить моим орлам хоть немного расслабиться. Кстати, надо бы и самому поесть, а то так весь день и проторчал с револьвером в руках над душой десятерых штабных. Господи, в горле-то как пересохло…

— Князь, позвольте?

Ну что еще? Передо мной стоит командующий Варшавским военным округом, генерал от кавалерии Ромейко-Гурко.[14]

— Князь, — как я не люблю такой тон. Осторожный, заискивающий. — Князь, я надеюсь, что сегодняшние события в этом здании не станут достоянием гласности?

И вслед за моим утвердительным кивком продолжает:

— Я был бы искренне признателен вам, князь, если бы вы выразили государю будущему императору Николаю Александровичу наши верноподданнические чувства…

Интерлюдия

Лорд Валлентайн тигром метался по кабинету. Все так хорошо начиналось и так плохо заканчивается. Чертов матрикант опять уцелел. Положительно, ему помогают какие-то темные силы! Но этого мало! Валлентайн с силой ударил себя кулаком по бедру. Как он мог так ошибиться?! Он, человек, раскрывший более пятидесяти преступлений класса «А», человек, руководивший раскрытием пяти настоящих заговоров против Объединенных Наций, попал в глупейшее положение: находясь в чужом для себя времени, он безоговорочно поверил в то, что услужливо подсказывала ему память реципиента. Хоть бы задумался о том, что реципиент в своей «свободной» жизни был никчемным человеком, почти законченным алкоголиком, великосветским бездельником, как, впрочем, и все его окружение. И теперь оказалось, что гвардейские офицеры, на чью лояльность он, безусловно, рассчитывал, относятся к нему несерьезно, мол, «мели, Емеля, твоя неделя». И наоборот, «цесаревича» они воспринимают куда как серьезно, всецело разделяя его идеи и устремления. Несколько гвардейских полков просто старались не показывать командующему гвардией, что выполняют приказания и распоряжения молодого Романова. И вот результат: три полка, будучи даже в крайне ослабленном, некомплектном составе, ушли из Санкт-Петербурга. И не просто ушли — пробились с боями, нанеся посланным вдогонку частям чувствительные потери.

Но это еще не все. Лорд Валлентайн обхватил голову руками: чертов матрикант! Чертов матрикант! Если дела будут так же развиваться и дальше — гражданская война неминуема! А гражданская война, если она не имеет под собой классового противостояния, это резкое развитие технологий и промышленности (у проклятого «цесаревича» имеется Стальград, что требует адекватного ответа), это новые кадры боевых офицеров, это обстрелянные войска, овладевшие новыми способами ведения войны и новейшим оружием.[15] И после этого уже неважно, кто победит в этой войне. В России будет промышленный бум, мощная, современная армия, офицерский корпус, одной своей частью опьяненный великой победой, другой — горящий желанием продемонстрировать недавним врагам свои умение и полезность. В таком случае Россия станет гегемоном в Европе, а может быть, и во всем мире. Даже если он, лорд Валлентайн, окажется правителем обновленной России, то станет заложником новой элиты этой проклятой страны. И если он попытается проводить свою политику, вернуть эту варварскую территорию на исторически отведенное ей место сырьевого и аграрного придатка великих стран Запада, его просто убьют и сменят более лояльным правителем!

Что же делать? Что делать?! ЧТО?!! Лорд Валлентайн нажал на кнопку электрического звонка (еще один «привет» от цесаревича Николая!). В кабинет вошел адъютант:

— Что прикажете, ваше высочество?

— Будьте добры, капитан, пригласите ко мне министра иностранных дел. Незамедлительно.

— Слушаюсь.

Возможно, это решение. Нужно попросить помощи у другой державы. У Британской империи. Во-первых, это его настоящая родина, и вести переговоры с теми, чьи интересы и чья психология тебе близки и понятны, несравненно легче, нежели с остальными, во-вторых, если уж научно-технической революции не избежать, то нужно дать соответствующий толчок и историческому противнику России. Посмотрим, что сможет матрикант противопоставить британскому флоту…

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Известие о покушении обрушивается на меня, как снег на голову. ТАКОГО я просто не мог себе представить! По всем агентурным данным в ближайшее время в России должна быть тишь да гладь. Наиболее одиозные политические группы, вроде народовольцев, частью затаились, а частью переехали за границу. Какой-либо широкомасштабный заговор мои агенты, навербованные в самых широких слоях населения, наверняка бы увидели. И доложили об этом мне. А тут явно действовала небольшая замкнутая группа или вообще одиночка с парой-тройкой помощников. И кто виновник? Великий князь Владимир Александрович, которого я считал чуть ли не единственным адекватным представителем дома Романовых. Да и с Олегычем «дядя Вова» очень сблизился за последние месяцы — он ведь из Москвы практически не вылезал, был в курсе всех Олеговых нововведений и всегда их поддерживал! А тут такой удар в спину!

Неужели?.. Неужели опять иновремяне? Мы про них уже и думать забыли, а они… Ладно, рассуждать потом будем, а сейчас надо действовать решительно. Первым делом я командую Засечному поднимать в ружье дружину. Через полчаса мой спецназ построен возле своей казармы. Общая застройка заводского комплекса спроектирована так, что само здание казармы полностью скрыто корпусами заводских цехов, а плац не просматривается ни с одной точки.

Поскольку это первая общая боевая тревога за все время существования «внутренней дружины» (до этого момента было только несколько учебных), то мои бойцы, не зная точную причину, явились на построение в полной боевой выкладке, в новенькой униформе защитного цвета. Кроме штатного боекомплекта я вижу на поясах дополнительные подсумки, набитые патронами. А за плечами у дружинников ранцы с НЗ. Пулеметный взвод притащил свои «единороги», а отделенные команды — «бердыши». Зрелище было впечатляющим. На двести пятьдесят три человека списочного состава у нас приходилось двенадцать крупняков и тридцать пять ручников. Правда, сейчас на построении не все — часть людей на постах, часть не успела вернуться из увольнения в город.

Я оглядел свое воинство и взбежал по ступенькам на крыльцо.

— Бойцы! Моя верная дружина! — Эхо метнулось вдоль глухих торцевых стен заводских корпусов. Две сотни пар глаз внимательно смотрели на меня. — Наступил тот день, к которому мы так долго готовились! Подлый супостат, обманом втеревшись в доверие, совершил покушение на жизнь их величеств императора и императрицы, а также его высочества наследника престола! Император погиб! — По рядам дружинников прошел вздох. — Но, к счастью, цесаревич Николай остался жив! И наша задача — помочь ему покарать предателя!

Ну, блин, воодушевил народ. Дружинники потрясали винтовками и выкрикивали нечто, за общим гомоном неразличимое, но понятное по смыслу. Типа: не посрамим, порвем, на кого укажешь и так далее… Хорошо я их все-таки подготовил. И не только в физическом и техническом плане, а и идеологически. Ведь и правда порвут любого, на кого я пальцем покажу. Ну, а вот сейчас и проверим!

— Ти-и-иха-а-а-а! — Дружинники замолкают, ряды выравниваются. — Слушай мою команду! — Двести человек снова ловят каждый мой жест. — Первому взводу выдвинуться к расположению охранной роты и заблокировать моряков в их казарме. Второй и третий взводы — перекрыть все въезды и выезды из Стальграда. До моего особого распоряжения — никого не впускать и не выпускать. Четвертый взвод в резерве. Связь через нарочных. Ра-а-а-зойдись!

Если казарма дружинников максимально укрыта от посторонних глаз, то казарма навязанной мне роты охраны нарочно выстроена так, что заблокировать ее обитателей можно самыми малыми силами. Фактически хватит и трех пулеметных расчетов. Мне с самого начала хотелось хоть как-то контролировать чужой воинский контингент, расположившийся в сердце моего города. Так что… не дай бог морячки дернутся! А чтоб не дернулись — надо немедленно собрать всех находящихся в Стальграде офицеров и госслужащих, инженеров и конструкторов МТК, испытателей оружия, представителей приемки Морведа. Всего их тут сейчас около сотни. Собрать в одну кучу, да хотя бы в здании городского театра, взять мозолистой рукой за волосатые сиськи, потрясти да поспрашивать вдумчиво: за коммунистов они али за большевиков? Тьфу, то есть, конечно, за Владимира они или за Николая.

Только сейчас до меня доходит, что, собираясь утаскивать внутреннюю дружину в Москву, я оголяю Стальград. Сообразив, как исправить упущение, я ловлю за рукав Ерему и приказываю ему срочно отобрать еще двести человек из добровольной дружины. Критериев два: отличный уровень знаний в военной сфере и низкий уровень в сфере производственной. Ну, стрелковую подготовку и основы рукопашного боя знают все члены ДНД, но некоторые отличаются в этих делах особыми талантами. И, как правило, такие бойцы — весьма посредственные рабочие (видимо, порода у людей такая — не созидатели, а разрушители), хотя есть среди них и исключения, даже один мастер участка и токарь с золотыми руками. Задача Засечного — мобилизовать на постоянную службу во внутреннюю дружину лучших, но при этом не оголить производство.

Отдав необходимые распоряжения, я вернулся в свой кабинет и пригласил на «пятиминутку» братца Михаила, ныне исполняющего обязанности директора завода, главного инженера Даймлера, начальника КБ Майбаха и шефа службы безопасности Лобова.

Братец Ванечка сейчас в Нижнем, и с ним я поговорю позднее.

Приглашенные явились так быстро, словно специально ждали под дверью. Ну, слухами-то земля полнится, и наверняка все уже в курсе произошедшего.

— Господа, я вызвал вас, чтобы сообщить крайне неприятное известие! — начал я.

— К нам едет ревизор? — хмыкнул Михаил.

— Нет, пока нет, но если мы сейчас не сделаем правильный ход и не поддержим цесаревича, то в скором времени грянет такая ревизия с непредсказуемым итогом, что будет поставлено под вопрос не только наше общее дело, но и сама жизнь. Думаю, что ни для кого из присутствующих не является секретом, что у меня с его высочеством Николаем возникли самые дружеские отношения?

Все молча кивнули, только Мишенька на правах близкого родственника пробурчал себе под нос, что никогда не одобрял моего увлечения политикой.

— Ну, раз все понимают степень ответственности, то предлагаю подумать — чем конкретным мы можем оказать ему поддержку! Вильгельм Карлович, как развивается проектирование системы МЛ-20?

— С перевыполнением плана, Александр Михайлович, — четко выговаривая русские слова, ответил Майбах. — Я уже докладывал, что испытания прошли успешно. Все выявившиеся в их ходе дефекты уже устранены.

— Насколько я помню, на одной из гаубиц был сломан накатник. Это тоже устранено?

— Да, Александр Михайлович, — кивнул Майбах, — заменили целиком. У нас в процессе экспериментального производства было изготовлено некоторое количество деталей про запас. Именно на случай поломок. Если понадобится, то из запасных частей можно собрать еще две гаубицы.

— А боезапас? — уточнил я.

— Фугасных снарядов для испытаний тоже сделали в несколько избыточном количестве, — доложил Даймлер и внезапно огорошил меня поговоркой: «Запас карман не тянет!» Поэтому мы сейчас имеем почти по сотне снарядов на ствол.

— А что у нас со стрелковкой? — этот вопрос я обратил к Михаилу.

— На складах более полутора тысяч «пищалей», — ответил братец. — Но пятьсот из них уже оплачены нашими оптовыми покупателями и подготовлены к отправке.

— Отправку задержать! — распорядился я. — Что по патронам?

— После выполнения госзаказа для флота и поставок в Москву на складах осталось не более десяти тысяч винтовочных и всего около двух тысяч пулеметных, — без запинки ответил Михаил. Молодец, помнит все назубок. — Думаю, что уже пора расконсервировать резервные автоматические линии.

— Согласен! — кивнул я. — До сей поры нам хватало одной линии, но теперь потребность резко увеличится. Готлиб Федорович, распорядитесь о подключении резервных мощностей по производству патронов!

Даймлер медленно кивнул, энергично почесал кончик носа и после некоторой паузы сказал:

— Это хорошо, что мы заранее запасли материалы. Запасов бездымного пороха должно хватить на полмиллиона патронов.

Ничего себе! Порадовал старик! Если мы сейчас подключим еще две линии производства винтовочных патронов в дополнение к уже действующей, которая из-за относительно низкого спроса была вынуждена простаивать четыре дня в неделю, то выработка боеприпасов увеличится до пяти тысяч штук в смену. А если наконец запустим линию по изготовлению патронов крупнокалиберных… Это будет совсем хорошо!

— А обслуживающего персонала нам хватит? — уточнил Михаил.

— Те молодые рабочие, которые были выпущены в мае нашим училищем, уже почти закончили практику и полностью готовы к работе! — ответил Даймлер. — А это более двухсот квалифицированных станочников, триста слесарей-сборщиков и почти сотня наладчиков сложного оборудования. У нас сейчас наблюдается даже некоторый переизбыток персонала.

— Это радует! — резюмировал я. — Значит, нужно резко увеличить производство стрелкового оружия! Сколько у нас сейчас получается в итоге?

— В месяц Стальград выдает две тысячи «пищалей», пятьсот «кистеней», триста «клевцов», пятьдесят «бердышей» и двадцать «единорогов», — снова по памяти, без бумажки, ответил Михаил. — Если освоить все производственные мощности, включая законсервированные и резервные, а также ввести вторую смену, то выпуск револьверов увеличится в полтора раза, винтовок — в пять раз, а пулеметов — втрое. Но у нас остается еще некоторый запас! Закончены постройки и подведены под крышу еще три заводских корпуса. Оборудование для них готово. Для их запуска потребуется два-три месяца. После этого выпуск винтовок можно довести до тридцати-сорока тысяч в месяц.

— Прекрасно, Мишенька, просто прекрасно! — Я был очень доволен. И прежде всего тем, что озаботился заранее подготовить необходимый запас и непрерывно усиливать производство оборудованием и персоналом. — А что у нас по несерийным моделям, Вильгельм Карлович?

— Если вы о гранатометах, то осколочный боеприпас к ним еще не готов! — огорчил Майбах. — Проблема во взрывателе. На доводку потребуется четыре месяца.

— Ускорить процесс как-нибудь можно? — без особой надежды спросил я. Если Майбах говорит, что нужно четыре месяца — то будет затрачено именно четыре. У моего главного конструктора в голове калькулятор.

— К сожалению, нет! Над взрывателями и так работает отдельная группа инженеров. И лучше их не торопить — если мы не хотим, чтобы, к примеру, граната взрывалась в стволе!

— Хорошо, Вильгельм Карлович, торопиться не будем.

— Ручные гранаты мы, как вы знаете, все-таки довели до ума. И даже изготовили пробную партию в полторы тысячи штук.

— Да, я помню. Я давал распоряжение передать двести штук в дружину. Что еще?

— Огнеметы, Александр Михайлович, как вы и просили. Двадцать штук. Они оказались довольно просты в изготовлении. Не понимаю, правда, зачем они вам — длина струи огнесмеси всего тридцать метров.

— Да есть у меня тактическая ниша для их применения, — усмехнулся я. — А как с полевыми противопехотными минами?

— Только начали, Александр Михайлович, — качает головой Майбах. — Вы же дали задание на разработку всего месяц назад.

— Да, если бы знал заранее, что так дело обернется… Ладно, проехали, давайте дальше!

— Минометные мины тоже пока далеки от совершенства! Проблема аналогична выстреливаемым гранатам — взрыватель. Видимо, и решены обе проблемы будут одновременно. Пистолеты-пулеметы «мушкетон» полностью отработаны по конструкции, всесторонне испытаны и подготовлены для массового производства.

— А вот с ними мы пока подождем. Хватит для начала двухсот-трехсот штук.

Майбах недоуменно пожал плечами, но никак мое решение не прокомментировал (хозяин — барин!).

— Тему самозарядных магазинных пистолетов вы посчитали на данный момент не приоритетной. Поэтому ведущие ее конструкторы переведены в другие группы. Но все их наработки в полной сохранности. Я вам докладывал. Вы еще пошутили тогда, что тему продолжит Федор Токарев, как только закончит политех и вернется на завод.

— Что по снайперкам?

— Количество выпущенных в снайперском варианте «пищалей» зависит от количества отобранных стволов. Вы ведь сами рекомендовали не делать их специально, а отбирать самые лучшие среди серийных. То же самое и с «фузеей». Только для них мы отбираем стволы среди пулеметных. Средняя цифра выпущенных снайперских винтовок обоих калибров в месяц: двадцать-тридцать «пищалей» и три-четыре «фузеи». С позапрошлого месяца ставим на все снайперские винтовки новые прицелы с просветленной оптикой. По оружию — все!

— Спасибо за доклад, Вильгельм Карлович. Теперь по автомобилям… Как обстоят дела с ними, Готлиб Федорович?

— Запущенный в прошлом месяце конвейер позволил нам довести выпуск автомобилей до 12 единиц в месяц, — ответил Даймлер. — Если бы не ваше, Александр Михайлович, распоряжение о двух-трехкрат-ной проверке всех узлов и агрегатов, то можно было бы выдавать и два десятка, а то и три. Понимаю, что ваше распоряжение вызвано желанием максимально обезопасить Стальград от рекламаций, которые могли повредить репутации завода, но… Впрочем, скорее всего в этом вопросе вы правы. Дополнительно общий выпуск снижается переоборудованием части автомобилей в боевые машины. Ведь у них, кроме другого кузова, более мощная подвеска, да и еще несколько более мелких отличий.

— Что по готовым изделиям?

— Всего с момента запуска конвейера построено двадцать четыре единицы. Из них в представительском варианте — десять, в бронированном варианте — шесть, — почесав лоб, доложил Даймлер.

— После твоей поездки в Санкт-Петербург и катания в компании с наследником по Невскому нами только через столичный магазин было реализовано восемь штук в представительском варианте и четыре в дорожном! — добавил Михаил. — А всего через нашу торговую сеть было продано шестнадцать штук. Еще два автомобиля и все броневики ты подарил своему другу цесаревичу, — последние три слова Мишенька произнес слегка ерническим тоном.

— А ты, Мишенька, все еще о потерянной прибыли переживаешь, а того не понимаешь, что эти подарки — долговременные вложения, которые потом окупятся сторицей! — я решил немного осадить братца. — Как только Николай займет престол, то все дальнейшие поставки будут оплачиваться из казны по ценам, которые мы назначим! То же самое касается и стрелкового оружия, и всего остального! Подаренные сейчас несколько десятков винтовок и пулеметов обернутся в будущем многотысячными закупками! Вот сколько у нас с тобой было ругани из-за выведенного на консервацию оборудования? Сколько мы в нем денег заморозили?

— Один миллион двести пятьдесят две тысячи рублей! — мгновенно выдал ответ Михаил. — Но, черт возьми, откуда ты знал?..

— Братец, по поводу моих гениальных, в кавычках, пророчеств, мы с тобой говорили неоднократно! — улыбнулся я. — Просто поверь — тут дело не в божественном вмешательстве, никто мне с небес в ухо не нашептывает! Все дело в четком анализе существующих мировых тенденций развития техники. И теперь каждый вложенный рубль обернется тремя рублями. Потому как мы успеваем в нужное время сделать сразу нужное количество! А гипотетические конкуренты застряли бы на стадии мелкосерийки!

Выслушав мою тираду, Михаил понимающе кивнул.

— Готлиб Федорович, а сколько бронированных автомобилей мы можем построить в сжатые сроки? — я вернул обсуждение в конструктивное русло.

— Полагаю, Александр Михайлович, что от четырех до шести! — осторожно сказал Даймлер. — По крайней мере, сейчас имеется в наличии шесть проверенных шасси, восемь обкатанных на стенде двигателей и достаточное количество бронелистов. Надо только сварить бронекорпуса и произвести окончательную сборку. Все дело в сроках — если есть неделя, то сделаем четыре. А если дадите еще пару дней, то шесть.

— Принято, Готлиб Федорович, работайте! — кивнул я. — Даже четыре штуки будут отличным аргументом. Насколько мне помнится, подготовленных экипажей у нас почти десяток. Подводя итог нашему совещанию…

— Простите, Александр Михайлович, — внезапно перебил меня Майбах. — Я вам докладывал, но вы, видимо, запамятовали — три дня назад в экспериментальном цеху при конструкторском бюро были полностью закончены два морских орудия в башенных установках. После полной проверки всех механизмов мы начали готовить их к транспортировке на артиллерийский полигон Морского Ведомства, так как наш полигон слишком мал для их испытаний. К каждому из орудий мы изготовили по пятьдесят снарядов и по семьдесят полузарядов.

— Я помню, Вильгельм Карлович, — ответил я, — но, если честно, ума не приложу, как мы можем их использовать! Это же сто двадцать мэмэ с длиной ствола в пятьдесят калибров! Да башенная броня! Они же весят в сборе более двадцати тонн! Да плюс к тому боекомплект — а каждый снарядик по пятьдесят килограммов.

— Да, Александр Михайлович, вы правы насчет общего веса установок! — кивнул Майбах. — Но я вот подумал, что если взять четырехосную железнодорожную платформу…

— Гениально, Вильгельм Карлович! — воскликнул я. — Просто гениально! Сделаем специальный поезд! И кроме морских орудий установим на нем еще и пулеметы. И полностью все забронируем! Включая паровоз. Нет, нужно взять два паровоза. И будет у нас первый в мире бронепоезд![16]

— Боюсь, Александр Михайлович, — осторожно прервал полет моей фантазии Даймлер, — что у нас не хватит запаса броневых листов достаточной толщины для бронирования целого поезда.

— Ну так бронируйте сколько сможете, — начал говорить я, но тут до меня дошел весь смысл сказанной Даймлером фразы. — То есть бронелисты есть, но вы полагаете их толщину недостаточной?

— У нас сейчас скопилось большое количество бронелистов толщиной двенадцать миллиметров, — ответил главный инженер, — подготовленных для бронеавтомобилей. Но ведь подобная броня явно недостаточна для…

— Вполне достаточна, Готлиб Федорович! — перебил я Даймлера. — На защиту орудийных казематов и паровозных котлов берите броню потолще, а во всех остальных местах, даже на той же платформе в оконечностях, используйте двенадцатимиллиметровые плиты. К тому же кто вам запрещает класть по два, а то и три листа? Только не переусердствуйте, а то рельсы могут под этаким бронечудовищем разъехаться!

— Хорошо, Александр Михайлович, — согласился Даймлер и, переглянувшись с Майбахом, добавил: — Тогда мы прикинем точное наличие материалов, сделаем проект и завтра утром подойдем к вам для согласования?

— Конечно, Готлиб Федорович, заходите в любое время! Только не забывайте, что воевать на этом бронепоезде придется живым людям, а не механизмам. Поэтому предусмотрите места для отдыха экипажа, продуктовый склад и место для принятия пищи, возможно, даже кухню, если поместится. Обязательно отхожие места с продуманной системой канализации отходов… э-э-э… жизнедеятельности. Неплохо бы баню и прачечную, но это уже поезд-люкс получится. Да, чуть самое главное не забыл — командно-дально-мерный пост! У нас ведь остался невостребованный дальномер с пятиметровой базой. Проку от него в нашей лесистой местности, когда дальность ограничена несколькими километрами, будет мало, но вдруг… И, естественно, все помещения должны отлично вентилироваться, а то начнем стрелять и угорим в пороховом дыму! Ну, вроде бы все вспомнил… Ан, нет! Не все! Если не предусмотреть специальных подпорок, выдвижных, то при стрельбе на борт платформа с орудием может опрокинуться! Вы, Вильгельм Карлович, зайдите попозже, я вам чертежик набросаю. А теперь, господа, раз больше нет вопросов, объявляю совещание оконченным! Всем спасибо, все свободны!

Все встали и потянулись к выходу, но тут уж я не удержался…

— А вас, Савва Алексеич, я попрошу остаться! — негромко сказал я в спину своему главному безопаснику.

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Мы сидим в Москве, Владимир Александрович — в Питере. На нашей стороне Московский военный ок-руг,[17] на его — Санкт-Петербургский.[18] Правда, насчет Финляндии я бы на месте «дяди Вовы» не был бы столь уверен: Гейден вряд ли горит желанием выяснять со мной отношения на поле брани…

Остальная страна выжидает. В частности, Бреверн-де-Лагарди срочно заболел и теперь дожидается, кого поздравлять с победой. А у нас с Владимиром Александровичем сил для серьезных действий пока маловато, так что ситуация — даже и не знаю, как ее можно охарактеризовать. Лучше всего, пожалуй, подходит определение незабвенного Троцкого: «Ни мира, ни войны». Правда, там была еще мысль, чтобы армию распустить, но вот это уж фигушки.

Постепенно я обрастаю новым правительством и чиновничьим аппаратом, что, разумеется, добавляет мне популярности в кругу моих сторонников (еще бы: должности раздают! Не зевай!). Но, соответственно, понижает мои акции в Питере, в особенности среди тех, ЧЬИ должности я раздаю.

Правда, многие из питерских чиновников, здраво оценив ситуацию, не говоря худого слова, собрали манатки и рванули в Первопрестольную. Их примеру последовали некоторые гвардейские офицеры, как ни странно — не только участники знаменитой встречи во флигеле «Поленница».[19] Многие из тех, кто помоложе, недолго думая, бросились в Москву изъявлять свои верноподданнические чувства цесаревичу. Нельзя сказать, что из Питера в Москву течет полноводная человеческая река, но ручеек не иссякает ни на мгновение.

К нам уже перебрались Куропаткин с группой офицеров Генерального штаба, приехал Николай Христофорович Бунге, горящий желанием заменить Вышнеградского, и совершенно неожиданно явился Николай Авксентьевич Манасеин.[20] Я как-то не был с ним особенно близок, наоборот — за все время своего пребывания в должности цесаревича я и беседовал-то с ним разве что раза два-три. Но если верить тому, что рассказывают об этом человеке, то он, хоть и не блещет умом, отличается редкой для судейских кристальной честностью. Видно, из-за этой честности Николай Авксентьевич просто не поверил в историю, сочиненную «дядей Володей», и не счел для себя возможным оставаться в подчинении у убийцы. Вместе со своим министром приехали многие чиновники из Министерства юстиции…

Но вот что меня тревожит — молчание Змея российской политики — Победоносцева! От Константина Петровича — ни слуху ни духу! Он не поддержал меня, но и «дядю Вову» тоже. Мало того — из Питера Победоносцев уехал, но до Москвы пока не добрался. Понятно, что Змей выжидает прояснения обстановки и сделает ставку на победителя в нужный момент. А это может означать только одно — весы все еще колеблются…

Императора мы хороним на девятый день после покушения. Хороним в Архангельском соборе Московского Кремля. Здесь у Александра хорошая компания — рядом покоятся почти все великие князья и русские цари, включая Дмитрия Донского и Ивана Грозного. Убитая горем вдова — «маменька» Мария Федоровна, подумывает об уходе в монастырь. Еле-еле удается уговорить ее подождать с этим деянием хотя бы до моей коронации. Интерес у меня до чрезвычайности циничный и шкурный — в уже идущей информационной войне императрица нужна мне как один из символов в борьбе с предателем и узурпатором.

Несмотря на наличествующее вроде бы вооруженное противостояние, связь с Петербургом у нас присутствует. Более того, столичные газеты приходят в Москву без опозданий. Это связано как с тем, что официально никакой гражданской войны еще нет, так и с тем, что почтовые округа[21] не совпадают границами с военными. Поэтому мы в курсе петербуржских событий, а там, скорее всего, в курсе наших дел. Так что по утрам, вместе с завтраком, я изучаю питерские газеты. Сегодня я с удовольствием читаю передовую статью в «Торгово-Промышленной газете»: «Воззвание к русским предпринимателям». За помпезным заголовком следует довольно обстоятельный анализ отношений между самозванцем и главой торгового дома «Братья Рукавишниковы». На протяжении всей статьи читателю навязывается незатейливая мысль — это именно он, Рукавишников, стоит за появлением человека, называющего себя цесаревичем Николаем. Из всего изложенного делается простой и напрашивающийся вывод: если самозванец придет к власти, остальные предприниматели будут вынуждены бежать на поклон к Рукавишниковым, если, конечно, хотят остаться хоть кем-нибудь в российской промышленности и торговле. Или могут вешаться, ибо другого выхода у них нет.

Дочитав статью, я откладываю газету в сторону и медленно перевариваю прочитанное. Здорово! Если первые статьи, расписывающие в подробностях, как самозванец с бомбой в руках и кровью на клыках плясал над трупом невинно убиенного императора, были типичным лубком и примитивной пропагандой, на которую не стоило особенно обращать внимания, то вот эта статейка — совсем другое дело! Ай да молодец, борзописец, ай да сукин сын! Силен, чертик! После победы найду, лично настучу по физии, а потом поручу писать передовицы в самой серьезной официальной газете. Молодец!

Однако это все дела будущие, а пока этот сукин сын добыл «дяде Вове» поддержку промышленников. И теперь у него не будет проблем с боеприпасами, вооружением, обмундированием и прочим военным имуществом. Вот это да…

Я созваниваюсь с Долгоруковым и прошу подобрать мне с полдесятка толковых журналюг. Пора устраивать ответный ход. Интервью вдовствующей императрицы с описанием истинной истории Каина и Авеля. Глядишь, в Питере почитают — задумаются…

Через две недели московско-питерского противостояния в Белокаменную прибывает Димыч. Судя по странной телеграмме, полученной из Нижнего, он везет с собой нечто, способное в корне изменить ситуацию нашего противостояния. Вместе с лейб-конвоем (он уже переодет в алые чекмени), я отправляюсь на вокзал.

М-да… «Прибывает» — это, по-моему, очень мягко сказано. Если появление в Москве, сидя верхом на стволе 120-мм башенного орудия бронепоезда, ощетиненного пулеметами, везущего на платформах четыре бронеавтомобиля, называется просто «прибыть», — тогда, конечно, Димыч прибывает. Причем Димыч являет Первопрестольной свой лик в образе натурального большевика-комиссара: кожаная куртка, кожаная фуражка, бриджи цвета хаки и высокие кавалерийские сапоги без шпор. Когда я увидел довершающий светлый образ прекрасного рыцаря пистолет-пулемет в деревянной колодке а-ля маузер, то чуть не подавился папиросой. Новоявленный командир бронесил России соскакивает с блиндированного чудища, на борту которого славянской вязью значится «Железнякъ», и бодрым шагом подходит ко мне:

— Ваше императорское величество! Бронепоезд «Железняк» прибыл в ваше распоряжение.

— Здорово, чертушка! — Я обнимаю Димку. — Дай хоть сперва поглядеть, чего это ты такое притащил?

Димон с видом записного экскурсовода ведет нас вдоль поезда, из которого уже выходит команда. Причем я замечаю, что среди Димкиных дружинников много моряков. Где он их взял? Ладно, потом спрошу…

Тут я замечаю, что первая платформа украшена надписью «Отомстим подлому узурпатору за убийство любимого императора!», а на второй гордо красуется «Даешь Санкт-Петербург!». Хорошо еще, что не «Долой самодержавие!» и «Вся власть Советам!». Теперь становится понятно, что и название бронепоезду дано из чисто хулиганских побуждений![22]

Железный монстр впечатляет и ошарашивает неподготовленного человека. Две бронеплощадки с башнями, вооруженными длинноствольными (не менее пятидесяти калибров) пушками 120 мм. Угол вертикального наведения… э-э-э… градусов пятьдесят, надо полагать. Два броневагона с пулеметными спонсонами и башенками. А в башенках стоят… шестиствольные картечницы? Да, подтверждает Димка, картечницы Гатлинга-Барановского, но с электроприводом. Скорострельность почти две тысячи выстрелов в минуту! Ого! Флот, говоришь, от них отказался? Ну, блин, Платов вообще… офигел! От такой классной штуки отказаться! Так, что у нас дальше? Два бронепаровоза. Ровно в середине состава штабной вагон. Командно-дальномерный пост с пятиметровым (аж!!!) дальномером! Тоже флот отказался? Вот ведь… блин! А как оно внутри? Залезаем в один из вагонов. А здесь довольно удобно и… просторно, что удивительно! Потолок высокий, но это уж Димка наверняка под себя заказал — не любит макушкой стукаться, а ростику в нем под два метра. Так, идем дальше… Все бронеплощадки соединены защищенными переходами. Проходим вдоль поезда на командный пост. Мать моя, императрица! Да здесь, кроме самого дальномера, полно разнообразной оптики! Четыре прибора наблюдения, по два на борт (что-то вроде встроенных биноклей, не удержался — глянул — видно, как вживую!), два перископа. Хорошая оптика, хвалю я Димку, а он гордо отвечает: просветленная. Оп-па! А это что такое? Что за гибрид арифмометра с печатной машинкой? Артиллерийский директор? Ни фига се!!! И тоже флотские отказались? Бл… блин, вернется Платов, я ему покажу, как ресурсами разбрасываться! Ну и довершает все это благолепие стоящее на возвышении, под одной из перископных башенок, супернавороченное кожаное кресло, сильно напоминающее пилотское. Ага, командирское место! Димка под свою ж… задницу сделал.

— Ну, — интересуется купчина в комиссарском прикиде, откидывая подлокотник командирского кресла и доставая из приютившегося там мини-бара бутылку коньяку и серебряные стопки. — Как?

— Да, бронепоезд — просто фантастика! — честно отвечаю я, принимая наполненный стаканчик. — Но для полномасштабной атаки на мятежную столицу этого все же маловато… Или нет?

— Это, государь, вы еще новые броневики не рассмотрели! — ухмыляется купчина, и в его голосе появляются знакомые «рекламные» нотки. — Новейшая модификация! Если все сделанные до этого были просто бронированными автомобилями, то этот — настоящая боевая машина! Броня противопульная! Полный привод! Усиленная подвеска! Вылизанный до блеска двигатель дает пятьдесят пять лошадок!

— Разгон до сотни за пять секунд? — пошутил я.

Димка сбился с пафосно-рекламного тона и продолжил гораздо спокойнее:

— Скорость по бездорожью — почти двадцать верст! Запас хода — двести километров! Мало того — «единорог» стоит не на открытой всем ветрам турели, а установлен в башне! Покрышки многокамерные. А на броне можно перевозить четырех человек — там специальные скобы приварены. Правда, на небольшое расстояние. И внутри, кроме экипажа, состоящего из водителя и башенного стрелка, можно с относительным комфортом посадить еще двоих людей. В общем, не броневик, а зверь! Да так и назвали — «медведь»! И таких я привез аж четыре штуки!

— Да, броневики — просто загляденье! — киваю я.

И верно — те броневики, что Димка привез в Москву в мае, были обычными «Жигулями», на которые ставили открытые сверху кузова из более толстых стальных плит. Естественно, что простая стальная плита, даже толщиной в десять миллиметров, еще не броня. Поэтому такие «броневики» «держали» берданочную пулю только на дальностях свыше двухсот метров. По нынешним временам и такое чудо техники являлось супероружием. Вот только полевое применение «бронежигулей», как показала практика, было несколько затруднено низкой проходимостью. «Жигули», со своим тридцатисильным двигателем, и так не годились для ралли-рейдов, а уж с потяжелевшим в полтора раза кузовом… А эти… красавцы… внешне очень сильно напоминающие БА-64… Только раза в полтора побольше и потяжелее. Если Димка не преувеличивает (а он никогда этим не грешил), то эти «медведи» уже можно назвать настоящими боевыми машинами.

Тут мою свиту словно прорывает:

— Государь, но это же грандиозно!

— Государь, это неуязвимый транспортер орудий…

— Государь, это гарантия прорыва любых укреплений…

— Государь, мы можем легко подавить мятеж цареубийцы…

— Ваше императорское величество, — резюмирует прибывший на встречу со своим личным другом князь Долгоруков, — прошу вас, отдайте приказ. Через неделю Санкт-Петербург будет лежать у ваших ног.

Ну, вот: без меня меня женили. Сегодня же Духовскому сообщат о прибытии «чудо-оружия необыкновенной мощи», и завтра утром, много — к обеду, у меня на столе будет лежать детально проработанный план наступления на Питер. Уж Куропаткин с Духовским постараются. Землю будут грызть, а сделают. Краем глаза замечаю кислое выражение на Димкином лице. Чем это он недоволен? Предстоящим сражением? Никогда мой друг не бегал от боя! Но в памяти я делаю пометку разобраться.

— Хорошо, князь, обсудим наши планы на военном совете, — киваю я Долгорукову. — Вот только вы, господа офицеры, забыли о немаловажной вещи — каким образом все это чудо технической мысли, вкупе с экипажем, вписывается в структуру наших вооруженных сил?

Господа офицеры смотрят на меня недоумевающе. Но потом до них доходит — по сути, вся эта Димкина дружина — незаконное вооруженное формирование. Партизаны или бандиты, это уж с какой стороны смотреть.

— Государь, так давайте примем господина Рукавишникова и его людей вольноопределяющимися![23] — нашелся Волкобой.

— В гвардию рановато, — добавляет Гревс, — но в состав 12-го Гренадерского полка — в самый раз.

— Не все мои люди имеют необходимое образование! — уточняет Димка.

— Ну, тогда — охотниками![24] — пожимает плечами Волкобой.

— Годится! — киваю я. — Но с двумя поправками — самого господина Рукавишникова мы принимаем на службу прапорщиком! Без сдачи экзамена! Полагаю, что предоставленный им в наше распоряжение бронепоезд вполне может заменить любые экзамены! И второе: бронепоезд со всем экипажем и броневики будут числиться отдельным подразделением и подчиняться непосредственно мне. А назовем мы их…

В принципе, я могу прямо сейчас назначить Димку генералом бронесил Российской империи, и никто мне слово поперек не скажет. Но зачем ломать устоявшийся порядок производства в чин?

— А где ты, милый друг, прислугу к орудиям набрал? — вспоминаю я. — Или в твоей частной дружине уже и артиллеристы есть?

— Так в Стальграде более трехсот военных квартировало — военприемка, инженеры, испытатели. Ну, как новость о смерти императора пришла — собрал я их всех да вежливо поинтересовался — кто, мол, хочет записаться добровольцем? — усмехаясь, ответил Димка.

— Добрым словом и револьвером?.. — понимающе роняю я.

Дима многозначительно кивает.

Нда… представляю себе это зрелище. Димка в своей кожанке выходит на какую-нибудь трибуну и грозно оглядывает притихших моряков. Притихших — потому как они со всех сторон окружены пулеметчиками. «А кто не против — может опустить руки и отойти от стенки!»

— А ты знаешь, кто у меня начартом? — улыбается новоявленный прапор. — Сам Никитин![25] Он в приемной комиссии состоял…

— Тот самый? — уточняю я.

— Самый что ни на есть! — радуется Димка. — Владимир Николаевич. Причем как раз он добровольно решил к нам присоединиться.

Я глубокомысленно качаю головой. Стоящие вокруг офицеры ничего не понимают. Еще бы — в настоящее время будущий герой обороны Порт-Артура наверняка еще ничем не прославился, да и звание у него, скорее всего, не выше штабс-капитана.[26]

Вечером мы с новоявленным офицером уединяемся в моем кабинете. Я рассказываю подробности покушения, а потом делюсь с другом своими сомнениями по поводу лояльности наших современников. Димыч сначала недоумевает, а потом открыто возмущается, называя меня «охреневшим параноиком».

— Да если бы дед захотел от тебя избавиться, то мы бы сейчас с тобой уже не разговаривали! — громким шепотом, чтобы не привлекать внимания охраны, «орет» Димыч. — Он и Дорофеев — это же волки! Для них человека прихлопнуть, что для нас с тобой высморкаться! Реши они, что на тебя ставить бессмысленно — ты бы уже давно от «геморроидальных колик» скончался. Причем самых натуральных, а не в виде удара табакеркой в висок. Или неудачно с лестницы бы упал! И никто никогда ничего бы не заподозрил! Понимаешь? Они профессионалы! Неужели ты не понял, что здесь явный дилетант сработал? Способ покушения крайне ненадежный! А если бы поезд в момент взрыва в горку тащился? С минимальной скоростью? Он бы вообще мог с рельсов не сойти. Разнесло бы тот отсек, где бомба была — и все! Не сто кило ведь там было! Наверняка не больше пары пудов, чтобы взрывное устройство могло поместиться в дорожном кофре. Млять, сообрази ты пораньше да прикажи проверить поезд — стопудово нашли бы адскую машинку и просто в поле бы ее вышвырнули! Очень сомневаюсь, что там была система неизвлекаемости! А группа контроля и добивания? Ты всерьез считаешь, что нападения на станцию силами двух десятков косоруких уродов достаточно? А «дядя Вова» считал это стопроцентной гарантией!

Я киваю, признавая правоту друга. И что это у меня и в самом деле паранойя разыгралась? Не иначе как с перепугу! Причем и Целебровский, и Шенк никаким боком не могут отвечать за раскрытие заговора — они не служба охраны и не ГБ. Целебровский русскую разведку на ноги ставит, а Шенк так и вообще где-то на бескрайних просторах Северной Америки уже полгода пребывает, с нуля создавая ИРА.

Затем Димыч выкладывает мне свои выводы о личности террориста. И я соглашаюсь, что наверняка это был именно засланец из будущего. Очень похоже по почерку — жестоко, но крайне бестолково. Да и «дядя Вова» до самого последнего времени производил впечатление приличного человека и даже успел со мной подружиться. Немного удивляет тот факт, что засланец после покушения не вернулся восвояси, а продолжает игру в мятеж. Или все-таки вернулся, а упорствовать продолжает сам Владимир. Из страха, что ему так и так песец за это покушение. Мой крутой нрав известен очень многим. И за меньшее, бывало… Ладно, отвлекся…

— Так что будем делать, друг сердешный Димка? Может, попытаемся связаться с В.А. напрямую и предложить почетную ссылку? Очень, знаешь ли, не хочется попусту русскую кровушку проливать! Если засланца в башке великого князя уже нет, то Владимир вполне может согласиться.

— Гм… — Димыч чешет репу, — не думаю, что прокатит, но попробовать стоит! Вдруг да сработает! Только не ссылку надо предлагать, а гарантировать свободный выезд за границу вместе с семьей и сохранение его личного капитала. Думаю, что за границей, особенно в Англии, откуда выдачи нет, Владимир будет чувствовать себя спокойней. А мы через полгодика, когда он сам подуспокоится и охрана устанет непрерывно бдить… ка-а-а-ак…

— Хрястнем по башке ледорубом! — подхватываю я. — Нда, узнаю друга Димку! Каюсь! На секундочку я заподозрил тебя в гуманизме. Как же — выпустить из страны одного из главных кандидатов на престол. К тому же замаранного покушением на императора.

Димка весело ржет.

Я не ошибся: утром в нашу с Мореттой спальню одновременно постучались Шелихов и Куропаткин. Первый прибыл звать на обычные утренние занятия рукопашным боем, второй — пригласить на экстренное совещание Императорского Главного штаба. На повестке дня один вопрос — наступление на Санкт-Петербург.

Млять, ну не лежит у меня душа посылать Димыча в бой. Нет, я в нем уверен, даже больше, чем в самом себе, и огнем он проверен, и воевать ему не впервой…

И броню на «Железняке» ничем в этом времени не пробить, и вооружение там такое, что целую дивизию положить может, а то и две… но вот не лежит у меня душа! Не знаю, что не так, но чувствую, есть какая-то подлянка! Бывало у меня уже такое…

… В тот год судьба занесла нас вместе с казаками-добровольцами в Югославию. Вишеград, Вишеград… В тот день ребята, обозленные вчерашними потерями от снайпера, попросились в поиск за Дрину. Как выразился Санек Руськин: «Найти этого козла и воткнуть ему винтовку в жопу, пока мушку спилить не успел». Я точно знал, что на той стороне нет ничего серьезного, что даже если мои снайпера не отыщут, все равно — дело будет на пользу. Разведданные лишними не бывают, да и если наши кинут там пару хитрых сюрпризов — кто-никто, а ведь поймается… Да и выяснить, чего это с той стороны минометы бить перестали: мины кончились или мы их все-таки накрыли? Короче говоря, все было за то, чтобы ребят послать. Но внутри сосал какой-то червячок: не надо бы им туда, не надо…

… Я не послушался своего «червячка», а через два дня до крови изгрыз губу, когда из поиска вернулись только двое. А ушли семеро. Ночью туда прибыли турки. Те самые, «Серые волки». Еще через день они на кольях подняли то, что осталось от моих пятерых бойцов. На пятнадцати кольях… Димка был одним из тех, кто вернулся…

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

К огромной досаде всего Главного Императорского штаба, мне пришлось обломать их планы немедленного наступления на Питер. Причина была довольно простой, но существенной — произведший громкий фурор бронепоезд был пока небоеспособен. На120-мм орудиях, ударными темпами установленных на платформах, не было таблиц стрельбы. А откуда им было взяться, если данные орудия еще не прошли никаких испытаний?

Мало того, снаряды к нашему главному калибру были только бронебойные. Причем бронебойные условно — просто чугунные болванки. Ведь они были приготовлены для испытательных стрельб. Конечно же, я загрузил Майбаха этой проблемой, но раньше чем через пару недель нормальных фугасных снарядов у нас не будет. Ну, может быть, по паре десятков на ствол… На большее просто не хватит взрывчатки — ведь до запуска нашего химкомбината еще далеко, поэтому аммотол мы пока делали в лаборатории.

Дальше — больше. Никто из привлеченных мною в экипаж военных не умел стрелять из пушек на ходу. Собственно, именно для упрощения процесса наведения я и приспособил недоведенный артиллерийский директор. На нем можно было вводить поправки на скорость и изменяющийся угол относительно цели. Однако даже опытный боевой офицер Никитин с трудом осваивал эту новинку. К тому же понятно, что наскоро сформированный экипаж видел предоставленную в их распоряжение боевую технику в первый раз. И на ее освоение людям понадобится от недели до месяца. Полностью боеспособными были только пулеметные точки, укомплектованные моими дружинниками.

Мало того, за время нашего перехода из Нижнего в Москву к основным проблемам добавилась масса вскрытых в процессе эксплуатации мелких недочетов в проектировании. Плюс целая куча небольших поломок.

Вот все это в сумме и делало немедленное участие «Железняка» в боевых действиях невозможным.

Узнав об этом, Олегыч с чувством выругался, мол, припер полуфабрикат, и распорядился немедленно начать тренировки, а платформы с орудиями отправить на полигон для испытаний и составления таблиц стрельбы.

Правда, при этом он подбросил мне, а вернее сказать — нам всем «стальградцам» несколько дельных советов. Я как-то и позабыл, что мой бывший командир — артиллерист со стажем, но Олегыч — он такой: если чего — быстро напомнит…

Во-первых, для полноценной стрельбы на ходу он предложил спокойно и без затей уменьшить заряд в патроне орудия. Мотивировал он это простым, доходчивым объяснением:

— Я не понял — ты реально на двадцать кэмэ лупить собрался? Ну-ну…

Уменьшение пороховой навески он предложил провести на заводе так, чтобы рассеивание снарядов осталось на приемлемом уровне.

Во-вторых, сообразив, что после полноценных полигонных испытаний стволы будут расстреляны до последней стадии, он распорядился отстрелять каждый ствол на пять снарядов максимум. После чего вручил мне толстенный труд Константинова по составлению таблиц и велел посадить заводских расчетчиков за работу. Этот совет также сопровождал его комментарий:

— На компе мы бы это с тобой вдвоем за четыре часа просчитали. Сколько у тебя сотрудников в расчетном отделе? Отлично, через три дня результат должен быть!

В-третьих, Олег приказал офицерам артиллерийского полигона замерить углы траектории снарядов в момент вхождения в землю. Затем сам написал несколько формул, что-то уточнил у начарта Московского военного округа и предъявил мне листок с расчетом эллипсов рассеивания. Со слегка виноватым видом он заявил:

— Димон, раз пушек таких у нас только две — эмпирические методы не годятся. Вот по этим расчетам эллипс определить можно. Только вот среднеквадратичная ошибка — пятнадцать процентов…

Сначала я не понял, что сие значит, но когда рассказал об этом расчете Никитину, тот сначала помянул нехорошим словом матерей пушек, снарядов, траекторий и эллипсов, но потом, почесав в затылке, сообщил, что этот расчет наиболее совершенен и раз уж такая ошибка выходит — что поделать… Будем из этих пушек, мать их, по этим расчетам, мать их, стрелять, мать его…

В-четвертых, Олег сказал, что раз навеска пороха меньше, то снаряд можно сделать тонкостенным, увеличив вес ВВ. И велел заняться. Я распорядился. Занялись…

А пока наша «грозная ударная сила» наращивала свою боеспособность, военный совет решил войти в соприкосновение с войсками узурпатора и установить жесткий фронт. Желательно где-нибудь под Тосно, но если не выйдет — хотя бы захватить станцию Бологое.

Для этой цели начали формировать отдельный отряд, в который должны были войти пехотный и кавалерийский полки, саперный батальон, артиллерийский дивизион и «механическая» рота — четыре наших новых броневика. Двигаться этот отряд должен был по железной дороге, ведя разведку конными дозорами. Получилась этакая конно-механизирован-ная группа.

Чтобы усилить огневую мощь, я предложил одну батарею полевых пушек разместить на железнодорожных платформах. А платформы частично забронировать — мы прихватили с собой из Стальграда приличный запас броневых плит, сварочный аппарат и большую ремонтную бригаду.

Олегыч активно поддержал мое предложение. И даже творчески его развил:

— В принципе, можно ведь сформировать новый бронепоезд! — сказал будущий император. — Если добавить пулеметы и хоть как-то все это забронировать, включая паровоз. И получим бронелетучку.

Ясное дело, что командовать отрядом мне, вчерашнему шпаку, никто и не предложил. А Олегыч даже и не стал заикаться об этаком кощунстве — ставить какого-то прапорщика над заслуженными офицерами. Он сейчас не в том положении, чтобы раздражать своих сторонников попыткой протолкнуть фаворита на «теплое» местечко.

Единственное, что удалось оговорить — особый статус «бронероты». Я мог исполнять приказы командира отряда «по собственному разумению». Это было мотивировано тем, что только я понимал специфику использования такого нового оружия, как боевые бронированные машины.

Интерлюдия

— Ваше императорское высочество, — настойчивый голос адъютанта вырвал Валлентайна из тягостных раздумий.

Только что от него вышел великий князь Николай Михайлович.[27] Он принес неутешительные новости: в кавалергардском полку, где Николай Михайлович служил после Академии генерального штаба вот уже третий год, опять проявились настроения в пользу самозванца. Впрочем, уже практически никто не считает Николая самозванцем. Даже дуракам уже стало понятно, что идет противостояние дяди и племянника. Причем если в первых случаях это было просто глухое роптание на существующую власть великого князя Владимира, на изоляцию Санкт-Петербурга, на бегство многих к цесаревичу, то теперь в полку открыто говорят, что цесаревич отца любил и никогда не поднял бы на него руку. Несколько кавалергардов, нимало не смущаясь присутствием Николая Михайловича, обсуждали опубликованный в «Московских ведомостях» и «Речи» рассказ императрицы Марии Федоровны о подробностях покушения. Некоторые вспоминали рассказы приятелей из Конно-гренадер-ского и Гродненского гусарского о справедливости цесаревича, его внимании и участии в жизни полков. Наконец, прозвучало самое страшное: «Да если бы он был цареубийцей, давно бы уж на Петербург бы пошел! Сил-то у него больше, чем у «Володьки»!» И тут же во внезапно повисшей тишине прозвенело: «А если «Он» пойдет, ты что делать станешь?»

Симптомы были угрожающими. Верные люди докладывали, что во всех присутственных местах сейчас почти пустыня. Чиновники рангом повыше частью сбежали к Николаю, а частью сидят по домам, симулируя самые экзотические заболевания. Мелким чиновникам податься некуда, но и они старательно поддерживают необъявленную «итальянскую» забастовку — на службу ходят, но практически ничего не делают.

Проклятый матрикант проявил несвойственные ему благоразумие и выдержку. Вместо того чтобы немедленно броситься в атаку на Питер, он спокойно выжидал в Москве. И копил силы. Вот только вчера пришло сообщение, что область Войска Донского направила выборную старшину в Москву. Зачем? Не нужно быть предиктором, чтобы предсказать: они направляются к проклятому «цесаревичу» выражать свою покорность. А этот мерзавец Чихачев? Ведь при личной встрече однозначно выразил свою лояльность! Но на следующий день перебрался из-под шпица под защиту фортов в Кронштадт. Вместе со всем штабом. В Морведе теперь только вестовые и остались. И все боеспособные корабли туда угнал, оставив в Питере только разъездной катер для связи. Мотивировал «сложностью момента», скотина. Может, их семьи в заложники взять? Здесь так не принято, но ведь начать никогда не поздно, правда? А то ведь, не дай бог, во время прохода английского флота какой-нибудь казус случится! Вроде шального выстрела с форта. Или случайного включения крепостного минного поля. Кстати, а англичане…

— …Ваше императорское высочество, — сэр Роберт Бернет Дэвид Мориер[28] слегка поклонился, — то, что вы просите, осуществимо, но что вы можете предложить правительству ее величества взамен?

— Если правительство ее величества согласится оказать нам реальную помощь в борьбе с самозванцем, мы готовы пойти на самые широкие уступки в Туркестане.

— Под «реальной помощью» вы подразумеваете военное вторжение? — Сэр Роберт снова чуть наклонил голову.

— Да, именно так! И за эту помощь мы пойдем на любые мыслимые и немыслимые уступки! Я согласен с генералом Макгрегором,[29] что до сих пор Россия слишком часто нарушала взятые на себя обязательства. Понимая, что это не добавляет открытости и искренности в наш диалог, я тем не менее готов предоставить любые гарантии нашего немедленного ухода из Туркестанских ханств, отвода наших войск от Панджшеха и скорейшего оставления Мерва. Мало того — я немедленно прикажу следующей на Дальний Восток эскадре повернуть назад!

Сэр Роберт вскочил на ноги, как ошпаренный кот. Такое предложение бывает у дипломата только раз в жизни, и Мориер не собирался его упускать.

— Я немедленно информирую правительство ее величества о ваших предложениях… — Он на мгновение запнулся, но уверено закончил: — Ваше величество…

…Да, единственным успехом его политики можно считать переговоры с англичанами. Но медленно, боже, как же медленно!..

— …Ваше императорское высочество, — адъютант стоял все так же, вытянувшись перед его столом, — генерал Ванновский безотлагательно просит вашей аудиенции в связи с новыми разведданными…

…Через час лорд Валлентайн тихо сидел, обхватив голову руками. Матрикант готовится к атаке на Питер, причем в его распоряжении бронепоезд и несколько бронеавтомобилей с крупнокалиберными пулеметами. Как это проклятый «Рукавишников» не предоставил «цесаревичу» еще пары бомбардировщиков?!

Впрочем, теперь надо что-то решать. Лорд Валлентайн сосредоточился. А если?.. Если просто взорвать железнодорожное полотно, то толку от бронированного монстра не будет? Ну, если просто взорвать — починят, причем довольно быстро. А если взорвать мост?

Рассказывает Еремей Засечный

Вот уж не думал не гадал, что плечи мои погонами украсятся! Будет теперь чем перед отцом да дедом похвастаться! Признаюсь — давненько я мечту лелеял в родную станицу вернуться. Но не просто так, а приобретя определенный статус и положение. Чтобы нос родственничкам утереть — вот, мол, вы меня из дому ни за что ни про что выгнали, а я сам в люди выбился. Правда, даже в самых смелых мечтах я не думал, что по военной линии пойду. Рассчитывал, что максимум купцом третьей гильдии заделаюсь.

Но самое интересное — Хозяин обещал, что мои нынешние погоны — не последние. И быть мне офицером. Продолжай, мол, Ерема, повышать свое образование. Тогда через три-четыре года мне только выбрать останется — по строевой части карьеру продолжать или по инженерной. А и то ведь верно — как дал я в прошлом году уговорить себя поступить в нашу заводскую академию, так ведь уже и сам сейчас чувствую себя совсем другим человеком. Образованным! Вот ведь раньше мне и в голову не приходило употреблять в разговоре слова «статус» и «карьера»…

Правда? Сашка, секретарь хозяйский, и тут меня, стервец, обскакал — сразу звание вольноопределяющегося получил — до офицерского всего полшажочка. Ну да и ладно! Еще посмотрим, кто кому годков через десять будет козырять!

Но погоны-то отрабатывать надо! Вот и тронулись мы в путь на столицу. Как Хозяин выразился: пощупать супостата за теплое вымя…

Шли по железной дороге. Впереди наш бронепоезд грозный… хотел сказать «летит»… Продвигается… неспешно… скачками по 15–20 верст. Это Хозяин осторожничает. А ну как, говорит, найдется у врагов наших светлая голова и додумается эта светлая голова до артиллерийской засады. Бронебойных снарядов для полевой артиллерии пока нет, но ведь можно поставить «на удар» трубки шрапнелей…

Потому перед «Железняком» нашим разведка многоэтапная проводится. Сначала конная скачет. Да не просто так, а десяток групп веером. С охватом на пять верст в каждую сторону. Пройдут два десятка верст, доложат, что все в порядке — следом инженерная разведка на дрезине моторной путь проверяет. Проверит, доложит — следом бронелетучка идет. И только потом, если все в порядке, наш «Железняк» идет.

Сразу за нами группа поддержки и усиления: эшелон с пехотной и саперной ротами, кавалерийским эскадроном да броневиками на платформах. И уж за этим эшелоном следуют еще несколько на расстоянии пяти верст. Там все остальные войска: пехотный и кавалерийский полки, саперный батальон, артиллерийский дивизион.

Вот таким походным ордером и идем потихоньку. День идем, два идем… Подходим к Твери…

Тут Хозяин напрягся изрядно. Место, говорит, больно удобное для засады — достаточно нас на мост запустить да под нами его и взорвать. Два раза саперы мост проверили! Все, говорят, в порядке, мин нет!

А Хозяин не верит, опасается… Сам полез проверять. Проверил, ничего не нашел. Но команду на движение так и не отдал! Почти целый час на путях у въезда на мост простоял, все противоположный берег разглядывал. То своими глазами, то в бинокль. А потом Ляксандра Михалыч мне и говорит:

— А возьми-ка ты, Ерема, два десятка дружинников, да сходи на тот бережок. Оглядись там хорошенечко. Вот там домики какие-то стоят, на дачки похожие? — в них обязательно пошарьте! Только… реку форсируйте пятью-семью верстами далее! Мало ли что…

Интерлюдия[30]

Лейтенант Альфред-Яков Бруммель закончил Минный класс лучшим в выпуске и считал себя истинным профессионалом в минно-взрывном деле. Сейчас, расположившись в уютном флигеле дачного дома купчихи Морозовой, что стоял в двух верстах от моста, лейтенант внимательно наблюдал за действиями «николаевцев».

«Николаевцы» проверяли мост уже по второму кругу. Однако Бруммель не сомневался, что и в этот раз они ничего не найдут.

Просто поставить — просто обнаружить. Эту науку лейтенант выучил давно. Но ведь возможны и случайности. Вот на такой случай Бруммель и рассматривал в мощный морской бинокль суетящихся на мосту людей. Начни кто из них пристально, перегнувшись через ограждения, смотреть вниз, замаши руками, засуетись и… Бруммель вмиг опустит рубильник, замкнув взрывную цепь.

Рядом с каждой опорой моста было заглублено по десятку минных букетов, состоящих из морских мин, гарантированно разрушавших опоры моста и сбрасывавших фермы в реку.

Слава богу, пронесло, и вторая группа проверяющих покинула объект. Но почему «николаевцы» продолжают медлить? С момента окончания проверки прошло почти два часа, но никакого движения не видно! Неужели они все-таки что-то увидели? Так чего ждут? Ищут лодки, чтобы подойти к опорам по воде?

А, нет… Началось! Блиндированный поезд пошел по рельсам. Собственно, прямой приказ великого князя был достаточно прост — разрушить мост. Но Бруммель на свой страх и риск решил несколько расширить задание — взорвать мост вместе с бронированным чудовищем.

Лейтенант смахнул выступившую испарину со лба и крикнул саперам, старательно изображавшим артель граборов, что можно отложить ружья и выйти из сарая во двор. Пальцы Бруммеля закаменели на рубильнике. Вот сейчас… сейчас… Но что это? То, что подъезжало сейчас к мосту, совсем не походило на описание «Николаевского монстра»! Монстр был размером с броненосец и нес крупнокалиберные орудия. А это… Просто две платформы и паровоз!

Взрывать или не взрывать? Пот градом лил со лба Бруммеля. От решения этого сложного вопроса его отвлек резкий свист. Лейтенант отвел глаза от ползущего по рельсам состава и оглянулся.

Двор дачи быстро и неожиданно заполнился какими-то вооруженными людьми в незнакомой зеленовато-песочной униформе. Эти люди легко валили наземь саперов и сразу начинали вязать. Тех, кто оказывал сопротивление, жестко и беззлобно оглушали прикладами.

Не может быть! «Николаевцы»?!! Здесь?!!

Все закончилось в считаные секунды. Вся группа минеров, все двадцать семь человек оказались лежащими на земле, скрученными по рукам и ногам!

Лейтенант Бруммель глубоко вздохнул и опустил рубильник… Машинально втянув голову в плечи и прикрыв глаза, он ждал мощного взрыва, но секунды текли, а вокруг стояла тишина. Поняв, что вся затея провалилась и провода загодя перерезаны этими странными людьми, Бруммель открыл глаза и выпрямился. К нему неспешной походкой человека, полностью контролирующего обстановку, подходил здоровенный черноволосый мужик.

— Ну, вот и все, вашбродь… Поигрались, и будя! — весело оскалившись острыми белыми зубами, сказал чернявый и ленивым, но каким-то четко выверенным движением вынул лейтенантский револьвер из кобуры.

Рассказывает Еремей Засечный

За дело у моста Хозяин нас перед строем похвалил, при всех офицерах пообещал просить Государя о наградах всей нашей команде. Известно, за царем служба не пропадет, однако ж хорошие слова ребятам слышать было лестно, особенно перед служивыми — досель-то они на нас, дружинников, свысока поглядывали, хотя у нас много бывших солдат было. А тут сразу со всем уважением, за своих признали — табачком там поделиться, в круг к чаю с приварком посадить…

Меня в первый вечер к фельдфебельскому чаю унтера пригласили, да спор меж собой завели — какую награду за наше дело дать могут, да какая выплата к каждой награде положена, да какие выгоды после службы дает… Сами-то все служаки матерые, про какую медаль ни заговорят — тут же кто-то на груди ее покажет… Знают, о чем говорят.

В общем, сошлись во мнении, что «Анненскую медаль» нам вряд ли дадут — ею больше унтеров, которые лет по двадцать отслужили, жалуют, но с ней и деньги большие идут: рублей пятьдесят могут дать, а то и поболе — как начальство решит.

Нам же медаль «За храбрость» положена, тут все согласились. За нее казна двенадцать рублей платит. Показали мне эту медаль — серебряная, спереди покойный Государь, а сзади надпись: «За храбрость». Ее на шее носят. Еще, сказали, недавно разрешили на груди с бантом носить, а бант-то — как на Георгии!

Фельдфебель Белоусов, который еще на турка ходил, сказал, мол, помяните мое слово, братцы, Государь за это дело — за усмирение — особую медаль учредит, никто из наших без наград не останется… В общем, хорошо посидели.

Потом у меня разговор с Хозяином состоялся. Сказал он, что командир из меня получился хороший и погоны прапорщика за минера я уже могу пришивать — он только от штабных по телеграфу подтверждения ждет. А вместо офицерского экзамена будет взятие Петербурга! И так мне тут станица родная вспомнилась!

Минера, мною захваченного, допросили. Хозяин потом долго ругался! Это же надо, говорил, под самым боком Москвы диверсионное подразделение противника минирует стратегический мост морскими минами, а наши горе-вояки даже не чухнулись! А может, и без измены не обошлось! Ведь морские мины — это не брусок тола, их ведь сюда по железной дороге привезли! Да с лодок ставили! И все это на территории Московского военного округа! И никто ничего не заметил?

Отбил Хозяин Государю телеграмму с докладом, где особливо все «странности» помянул. Потом вслух сказал, но как бы для себя: «Будет теперь князю Васильчикову работа…»

Тронулись мы дальше. Но вот после Волги началось вокруг пути, как Хозяин выразился, «шевеление». В бой никто не вступал, но дозоры постоянно о вражеских конных разъездах докладывали. Мелькнут вдалеке и уходят на галопе.

Ну, собирает Хозяин в главном салоне «Железняка» совещание. Тут и он сам, и мы с Сашкой за адъютантов. И начарт бронепоезда подполковник Никитин. И офицеров человек десять набилось. Накурили так, что хоть топор вешай, — принудительная вентиляция уже не справлялась. Цельных три часа думали да спорили: что дальше-то делать? Четких указаний генерал Духовский не дал. Тут командир нашей КМГ[31] полковник Волосюк и предлагает — а давайте, мол, рванем вперед? Чего это мы так плетемся? Хозяин ему объясняет доходчиво: мол, нарвемся на засаду — костей не соберем. Тише, мол, надо, тише. Вообще, «шепотом» идти. А не шашкой бренчать. Ну Волосюк и завелся. Поддел его Хозяин-то — у полковника в ножнах пятиалтынный серебряный бренчал. Для пущего форсу. Звонко так…

Завелся стало быть Волосюк. Усищи дыбом, морда покраснела. С каких это пор, рычит, какие-то купчишки мне, русскому офицеру, указ? Приказываю, мол, двигаться вперед с удвоенной скоростью!

А Хозяин ему ласково отвечает: я, говорит, тебе напрямую не подчинен. Приказ Государя нашего помнишь? Установить с противником контакт, закрепиться и ждать подкрепления. Всего лишь установить контакт, а не брать штурмом Питер! Бронепоезд оказывает отряду посильную помощь, сообразуясь с обстановкой. Применение бортового оружия остается полностью на усмотрение командира бронепоезда!

Тут на Волосюка вообще стало смотреть страшно — того и гляди взорвется. Уже не только лицо, но и глаза покраснели. Начал он было шашку из ножен тянуть, но заметил, как я да Сашка руки на «кистени» положили. Опомнился малость полковник. Но, не сказав более ни слова, кинулся из салона вон. Остальные офицеры переглянулись меж собой да тоже на выход засобирались. Хозяин хоть Государю и друг первейший, но Волосюк — свой, а мы так… черная кость…

Ну, в Лихославле мы ордер походный изменили — один из эшелонов с войсками вперед поставили, а «Железняк» следом пошел. Ну и рванул эшелон воинский вперед — сам Волосюк на нем ехал. Чуть не на полных парах — со скоростью курьерского поезда. А мы так и продолжали плестись. Моряки, ну те, которые к орудиям приставленные, давай ворчать: мол, так мы славы не добудем. Без нас супостата победят! А все из-за робости купеческой… Но Хозяин, слыша такие разговоры, только глазами сверкал, однако заданный темп движения не менял. К вечеру оторвались мы от передового эшелона километров на двадцать-тридцать. И вот движемся мы потихоньку, а тут дрезина инженерной разведки возвращается и докладывает: впереди слышно стрельбу! Ляксандра Михалыч аж затрясся весь и, приказав полностью застопорить ход, полез на крышу вагона — сам послушать решил. А я за ним.

Вот вылезли мы наверх, на самую крышку перископной башни, и стоим. Слушаем. Точно — впереди из пушек стреляют. Верстах в семи от нас. Да хорошо стреляют! Как Хозяин сказал — не меньше дивизиона «большаков» лупит. Да полевушки. Причем лупят не наши — столько стволов нет, да и те, что есть, — малокалиберные.

— Все-таки влетели они в засаду, дурачье! — говорит Ляксандра Михалыч. Причем горько так говорит, не радуясь собственной прозорливости. — А теперь нам, Ерема, придется им на выручку идти — и головы свои класть на условиях, навязанных противником!

Спустились мы с крыши. Скомандовал Хозяин «полный вперед». И понеслись мы, да так, что почти в хвост бронелетучки уперлись. Тут вдруг с дрезины нам сигнал дают: путь впереди разрушен. Ляксандра Михалыч как закричит: «Стоп!!!» «Железняк» встал как вкопанный. В рубке народ чуть с ног не повалило. Поворачивается ко мне Хозяин и говорит:

— А ведь не дураки засаду готовили! Скорее всего пути разрушены впереди и сзади эшелона. — А потом добавляет непонятно: — Нет, все-таки есть у них попаданец — больно грамотный, стервец…

— Что же теперь делать? — спрашивает Никитин. — Противника мы не видим! Стрелять перекидным огнем, с корректировкой — так надо корректировщиков с телефоном вперед выслать!

Ну, это дело мы на учениях отрабатывали — на бронелетучку должны два офицера-моряка сесть да пара дружинников-связистов с телефоном. Вот только пути-то разрушены…

— А «медведи» наши на что? — отвечает Хозяин. — Давай, Ерема, дуй в эшелон обеспечения — готовьте рампы, спускайте броневики на грунт. Благо повезло нам — насыпь тут невысокая.

Ну, это-то мы изначально планировали — случись чего — броневики с платформ спустить. Тренировались даже. Будь даже и повыше насыпь — один хрен управились бы. И получаса не прошло — поставили все четыре «медведя» на колеса. Приспособили на два из них катушки с проводом — на задней броневой плите даже кронштейны специальные для этого были приварены.

А тут и стрельба стихла.

— Может, наши их того… победили? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, Ерема, это очень вряд ли! — отвечает Хозяин. — Там по нашим не менее шести десятков стволов долбило. А наши, наверное, даже из вагонов высадиться не успели.

И вздохнул тяжко. Но делать нечего — скомандовал: «По машинам». Полезли мы в броневики. Сашка Ульянов в головном башнером, с ним моряк-корректировщик и дружинник-связист. Я с Витькой Плужниковым — во втором. Витька водителем, я на пулемет. С нами тоже офицер и связист. Да снаружи на броню по четыре дружинника сели. А двум оставшимся «медведям», под командованием Демки Ермилова да Яшки Кузнецова, Хозяин велел сильно в сторону забирать, чтобы, значит, во фланг и тыл супостату выйти.

Ну, тронулись мы потихоньку вдоль путей. С трудом продрались, валя молодые деревца, через мелкий лесочек. А тут и дорожка наезженная подвернулась — пошли уже бодрее. Я почти по пояс из башенного люка высунулся да по сторонам смотрю. И вперед (где-то там супостаты притаились!), и на дружинников (как бы кто-нибудь с брони не навернулся!), и назад — на провод телефонный. Тут главное, чтобы провод равномерно разматывался, а то, не дай бог, зацепится обо что да порвется.

Проехали версты три. Глядь, а навстречу всадник одинокий несется. И вроде как военный — в мундире. Только издалека не понять — свой или чужой. Тормознули мы. А всадник спокойно к головному «медведю» подъезжает и что-то Сашке говорит. А что говорит — мне за дальностью не слышно. Выслушал его Сашка и мне рукой махнул, мол, дальше едем. Рванули мы вперед. Ну, думаю, наверняка этот конный из наших — подмоги просит, дорогу показывает.

Ан нет! Не тут-то было! Как потом выяснилось — ухарь этот вражиной оказался и в засаду нас заманивал.

Проехали мы еще версты две и заехали в ложбинку болотистую. Скорость снизить пришлось — земля больно вязкая. Вот здесь и началось!

Правый склон у ложбинки довольно крутой был, поверху кустами заросший. И вдруг вижу я — а из кустов тех стволы ружейные торчат! Хотел я Сашке сигнал подать, да только Сашка сам это дело заметил. Скомандовал дружинникам — те горохом с брони скатились, а сам в люк нырнул и башню стал в сторону врага разворачивать. Эх, вот только поздно. Всадник этот, что заманил нас, вдруг в сторону порскнул. Ах ты ж сволота такая, думаю, да как дам по нему из «единорога». Тот так и покатился.

Но тут по нам и врезали! Весь склон белым дымом окутался. Ружья-то нам ничего бы и не сделали — броня, как-никак, двенадцатимиллиметровая. Однако мы завязли почти, скорость небольшая. Да врагов много — сотни три. Пули, как горох, по обшивке стучат. Шины в клочья порвало — даром что многокамерные! Встали мы окончательно. Ну, все, думаю, конец нам, только за просто так я не сдамся! Крикнул Витьке, чтобы уходил да моряка и связиста с собой прихватил. Как выбрались они с подбойного борта — я аж вздохнул с облегчением. А потом довернул ствол вправо-вверх и стал кусты длинными очередями поливать. И Сашка тоже жару поддает! Эх, хорошо! Вниз по склону «берданки» покатились, ветки-сучья ссеченные да трупы вражьи! Вдруг со стороны противника тоже пулемет ударил. Наш, «единорог» то есть… И как он у них оказался, черт? А потом к нему еще два или три ствола присоединилось. Поначалу-то мазали они — пулемет машинка тонкая, грамотного обращения требует. Но пристрелялись гады, да и расстояние небольшое…

Головному «медведю» первому досталось — броневик аж качнуло! Ну, твари, ору я, да я вам за друга моего… А они не унимаются — от «медведя» только клочья обшивки летят! Вот и все… Бензобак рванул… Сейчас за меня возьмутся! Первая же очередь броню прямо подо мной продырявила. И осколками той брони — мне по ноге. Добегался, Ерема, думаю, но вот уж хер вам, суки, так просто меня не возьмешь! И продолжаю по краю склона долбить, вражеский пулемет нащупывать. У меня уже лента кончается, но один вроде смолк — достал я его. Однако остальные лихо за меня взялись — мгновение, и мой «медведь» в решето превратился. Хорошо, хоть маска башни несколько попаданий выдержала — там броня в два раза толще. Но «единорог» разбило, а после бензин загорелся. Слава богу, что бак сразу не рванул.

Эх, а сгорать-то живьем мне не хочется — кое-как выбрался я из машины. Глядь, а моряк тут же рядом лег — его уже снаружи достало. Пополз я от броневика в сторону, стараясь его корпусом от вражин прикрыться. Слышу — стрельба-то стихла. Вроде как разобрались гады — все, прикончили нас. Сейчас подойдут, чтобы добить.

Я еще быстрее локтями да правым коленом заработал (левую ногу, в которую осколок попал, я уже и не чувствовал), отползая подальше. Тут, на мою удачу, канавка какая-то, даже скорей небольшой овражек, подвернулась. Скатился я туда да из кобуры «кистень» выдернул. Патронов с собой пять десятков — дорого я вам, суки, свою жизнь продам!

Вдруг слышу тихий свист — посмотрел, а метрах в двадцати, в той же канавке Сашка лежит. Живой! А с ним и все наши дружинники — десантники и связисты и моряк с его броневика.

Бросился я к Сашке да как обниму его. Вот сам от себя такого не ожидал! И Сашка меня обнял в ответ и шепнул:

— И я рад, Ерема, что ты жив! — Но потом ехидно добавил: — Вот только хватит мои губы своей бородой колоть — не буду я с тобой целоваться, сегодня не Пасха! И вообще — слезь с моей раненой ноги!

Глянул я — а ведь и верно! На правой штанине у Сашки пятно кровавое расплывается. Тут помощь надо медицинскую оказывать, а я со своими телячьими нежностями лезу. Достал я пакет санитарный, что Хозяин велел всем дружинникам с собой таскать. Ну, бинт там, жгут каучуковый, тампоны хлопчатые да две склянки — одну положено на рану выливать, а другую выпить полагается. И хотел я уже было перевязку Сашке сделать, как он говорит:

— Погоди, Ерема, у меня царапина просто — я сам перевяжусь, а вот кто командовать будет?..

Вот ведь раззява я, раззява малахольная! Сашку увидал — обрадовался и ничего вокруг не замечаю. А рядом в канавке десяток моих людей приказа ждут. То ли отходить, то ли здесь бой принимать. Тут уж я окончательно опамятовал. Враги ведь кругом, а я в обнималки играть надумал.

— Ну-ка, рассредоточились быстро! — скомандовал я. — И оглядитесь вокруг! Где противник, где пути отхода. Сектора обстрела прикиньте!

Высмотрел я пучок травы, что на самом краю канавки рос, и под его прикрытием выглянул. Броневики наши чадят черным дымом, только слышно, как в огне патроны взрываются. Со стороны супостата тишина — стрелять они перестали, но из укрытий пока вылезать опасаются. Все-таки шуганули мы их здорово — под склоном десятка три тел лежит. Да сколько еще в самих кустах осталось. Ну, думаю, пять минут у нас точно есть — пока они раскачаются, пока разведку вышлют. А если сунутся, то нам есть чем их встретить — у каждого десантника по моей самозарядке, «бердышу» то есть. Да четыре «банки» с патронами. А в «броневой десант» Хозяин распорядился самых лучших бойцов отбирать. Так что мои дружинники — стрелки отменные.

Ну, осмотрелись бойцы и докладывают — канавка, в которой мы укрылись, заканчивается в обе стороны. Через полста шагов слева и сто шагов справа. Дальше — открытое место, до ближайшего укрытия полверсты. Не добежим, тем более и я, и Сашка в ноги раненные. А с обратной стороны канавы местность постепенно понижается и, судя по растительности, там вообще болото. В общем — не уйти нам отсюда, здесь придется оборону держать.

Пока бойцы разведкой занимались, Витька Плужников мне и Сашке раны перевязал. Потом мы из тех склянок, что в пакете санитарном, глотнули. Сашка как глотнул — аж закашлялся. Ну, думаю, лекарство больно ядреное попалось. Однако тоже глотаю — а у меня соколом прошла! Чувствую — привычное что-то…

— Спирт! — выдыхает Сашка. — В этих склянках — спирт! Видимо, Хозяин доктора Пирогова читал — тот рекомендовал в качестве антишокового спирт давать. Только не говори никому, что там за «лекарство»!

— Ну, что же я — совсем дурак? — отвечаю. — Не дай бог дружиннички узнают, что в кармане таскают…

Враз выдуют, а как ранят — уже и не будет у них этого… антишокового!

Ладно, пока мы «лечились», противник наконец-то решился на добивание. Вышли из кустов и густыми цепями вниз по склону пошли. Без разведки! В полный рост! Вот дурачье, они бы еще ротными колоннами построились! Но численность у них и вправду велика — человек двести.

Ну, подпустили мы их шагов на сто, и как врезали! Восемь самозарядок в упор — это не шутка. Я из своего «Кистеня» даже ни разу выстрелить не сподобился — побежали супостаты назад! Около пятидесяти убитых и раненых на поле оставили. Но поскольку наше расположение они все-таки вскрыли — ответили из тех кустов. Да не просто из берданок, а даже и пара пулеметов по нам стрелять начали. Хорошо хоть, что их на пару очередей только и хватило — мои дружинники быстро их погасили.

И началось у нас позиционное противостояние — они снова атаковать опасаются, а нам просто деваться некуда. Сидим, изредка постреливаем. Вот только, думаю я, сейчас они артиллерию подтянут, и все… конец нам тут! Однако выбора нет — только держаться, надеясь на то, что Хозяин выручит.

Десять минут сидим, полчаса сидим… И тут началась в тылу у супостата густая стрельба. И «Единороги» долбят, и «бердыши»! И полминуты не прошло — ломанулись враги снова на склон. Только не по нашу душу, а спасаясь от кого-то. Ну мы, конечно же, не растерялись — снова по ним врезали из восьми стволов. Даже Сашка не удержался — пальнул из револьвера пару раз. Глядь, а на урез склона «медведь» выезжает и как давай длинными очередями садить. А потом и второй броневик выкатился. Заметались враги под перекрестным огнем, но деваться-то некуда! Тогда начали они винтовки бросать да руки в гору поднимать. Эх, очень вовремя Демка с Яшкой подоспели! Нам их теперь до самой смерти водкой поить — за спасение.

Однако хоть мы здесь супостатов и побили, но ведь еще нужно и основное задание выполнять, а мы уже кучу времени потратили! Глянули на катушки с проводом — на Сашкином броневике катушка почти вдребезги разбита, провод кусками торчит. А на моем цела-целехонька, только сам провод в метре от нее перебит. Ну, с обрывом наши связисты быстро справились, срастили концы да аппарат телефонный подключили. И пришлось мне самолично Хозяину о задержке да о потерях докладывать.

Потом Яшка трубку взял, рассказал Ляксандре Михалычу, что они расположение противника засекли и что эшелон разбитый видели. Только подробностей Яшка не сказал — им ближе подойти не дали. Ясно, что супостата больше двух полков, да пушек чуть не пять десятков, а сколько точно — Бог ведает.

В ответ Хозяин об осторожности попенял да велел еще круче в сторону забрать, чтобы уж гарантированно у врага в тылу оказаться. А еще Ляксандра Михалыч приказал в бой более не вступать, действовать скрытно. Дал нам на маневр целый час — за это время они как раз должны были ремонт пути закончить и малость вперед продвинуться.

Ну, навесили мы уцелевшую катушку на Яшкин броневик, да сами кое-как сверху взгромоздились. Пятерых дружинников да раненого Сашку оставили пленных стеречь.

Тронулись помаленьку…

Рассказывает ДмитрийПолитов (Александр Рукавишников)

Где-то к полудню мне стало понятно, что засаду готовили тщательно, людей и артиллерийских стволов не пожалели. Как потом выяснилось, нам противостояли 22-я пехотная дивизия, усиленная двумя артбригадами и корпусной артиллерией 1-го корпуса.

Просчитались они только в одном — в ловушку угодил не бронепоезд, а головной эшелон с войсками. Вот им-то и досталось по полной. Состав остановили на высокой насыпи, взорвав перед ним полотно дороги. Затем отрубили возможности спасения, взорвав путь сзади. А потом стали методично расстреливать артиллерией.

И даже в таком положении наши «николаевцы» проявили чудеса героизма. Полковник Волосюк умудрился организовать прорыв и увести часть своих людей — чуть больше сотни. Правда, общие потери, убитыми и ранеными, все равно были большими — около трехсот человек.

А потом наш противник откровенно растерялся — западню-то готовили на медведя, а попал в нее волк, да и тот умудрился из нее уползти, потеряв одну лапу. В общем, стали они позиции менять — до того они вдоль полотна были развернуты, а решили встать поперек. Но переместить несколько артполков — задача не из легких. А если к этому добавить целую пехотную дивизию…

В общем, когда мы починили пути и продвинулись вперед, противник лихорадочно перемещался. Батальоны и батареи довольно сумбурно двигались по полям и рощицам. Вылетевшая почти в хвост разгромленному эшелону бронелетучка открыла по этому скоплению беглый огонь шрапнелью.

Группа Засечного очень удачно заняла небольшой холмик в самой глубине обороны противника и дала нам по телефону первые координаты.

— Ваш выход, Владимир Николаевич, — сказал я Никитину.

Подполковник, несостоявшийся герой несостоявшейся в этой реальности героической обороны Порт-Артура, кивнул и радостно заорал в микрофон громкоговорящей связи:

— Слушай мою команду! Цель сто первая, ориентиры: угломер двадцать два, право — сухое дерево, угломер четырнадцать, лево — колокольня; батарея противника — основное, осколочно-фугасным, взрыватель осколочный, прицел шестнадцать, первому один снаряд, пристрелочный — ОГОНЬ!

Бронепоезд ощутимо качнуло, лязгнули сцепки. Наш главный калибр послал мятежникам первый гостинец.

— Лево, два-восемь, перелет!

— Правее пять, прицел четырнадцать, огонь!

— Право недолет!

— Левее два, прицел пятнадцать, батарее, веер сосредоточенный, один снаряд — огонь!

— Есть накрытие!

— Батарея, последнее верно, три снаряда беглым — ОГОНЬ!

Сорокакилограммовые снаряды морской пушки накрывают гаубичную батарею противника. Затем огонь переносится на бригаду полевых пушек. Для их полного уничтожения потребовалось всего двадцать снарядов.

Засечный доложил, что в стане мятежников царит полный хаос. Я приказал продвинуть «Железняк» вперед, чтобы задействовать пулеметы. Но стрелять не понадобилось — как только бронепоезд выполз на открытое пространство, солдаты противника стали разбегаться в разные стороны, бросая оружие и амуницию. «Медведи» отряда Засечного ударили с тыла, полностью довершая разгром. Бой закончился. Нами было захвачено почти три тысячи пленных, пять тысяч винтовок, четыре десятка орудий и, что особенно интересно, — четыре «единорога». Именно из них были уничтожены два наших броневика.

Наскоро проведенная проверка установила, что захваченные пулеметы ранее состояли на вооружении учебных команд лейб-гвардии Гусарского и лейб-гвардии Конно-гренадерского полков. Как известно, полки отбыли на Дальний Восток, оставив почти полностью «убитые» во время тренировок «единороги» в местах постоянной дислокации. Я про эти пулеметы уже и думать забыл, а вот «дядя Вова» вспомнил…

Рассказывает Владимир Политов(Виталий Целебровский)[32]

Белой акации ветви душистые

Веют восторгом весны,

Тихо разносится песнь соловьиная

В бледном сверканье, сверканье луны.

Помнишь ли ночью средь белых акаций

Трели неслись соловья?..

Нежно прильнув ко мне, тихо шептала ты:

«Верно всегда, навсегда я твоя?»

Ну, вот что, что такого особенного в этих словах? Так, светлая грусть, сентиментальная печаль… Если только не знать, что эта песня станет неофициальным гимном Белой гвардии и под эти строфы в совсем уже недалеком будущем лучшие мальчики России, надев на свои хрупкие плечи потертое золото погон с крохотными звездочками, на которых будет вышивать свои черные кресты осень двадцатого года, смело пойдут умирать, и за что? Во имя чего? — во имя своего светлого ПРОШЛОГО, во имя ветки цветущей сирени, сверкающего самовара на летней дачной веранде, теплого уютного света лампы под зеленым абажуром на солидном, дубовом столе в тихой университетской библиотеке…

И невольно подумаешь — все ли я сделал сегодня, чтобы этого не случилось бы ни завтра, ни вообще никогда?

Слава богу, я этим сейчас вплотную и занимаюсь… После внезапной гибели (гибели? Скажем прямо — после убийства Фигурантом!) Императора страна замерла на грани гражданской войны…

И человек, с которым я сейчас встречаюсь, может сделать многое, чтобы тлеющие угли противостояния русских и русских не пришлось бы заливать большой кровью!

Нет, он не мой агент — я его не вербовал. И никаких заданий ему не давал, и сведениями особой важности он меня не снабжал. Просто хороший знакомый, который за ломберным столом в Дворянском собрании мог рассказать весьма занятные сплетни из жизни министерств и ведомств. Познакомились мы с моим конфидентом три месяца назад при весьма пикантных, я бы сказал, обстоятельствах. Не было бы счастья, да несчастье помогло…

Тогда так же, как и сейчас, играла прекрасная струнная музыка. В Зеркальной зале Дворянского собрания в вихре вальса кружились романтические пары. Я стоял у окна и грустно, по-стариковски смотрел на эту блестящую молодежь. Затащивший меня на это мероприятие Дорофеич отрывался по полной — менял партнерш (по танцам! А вы что подумали?!) каждые пятнадцать минут. Тоже мне — красавец гусар! А на меня, одетого в простой армейский мундир, девушки внимания не обращали.

Но внезапно… Две нежные, белые, волнующе пахнущие духами руки, как два лебединых крыла, обвили меня сзади за шею:

— Mon cher ami![33] Я нажралась, как последняя проблядь. Да нет! Хуже, чем проблядь, — я нахрюкалась, как сама Нелли Волконская! — тонким, мелодичным голоском сказала девушка и после секундной паузы добавила: — Je suis maintenant malade,[34] прошу прощения за мой французский… Уведите меня куда-нибудь, я вас очень прошу!

— Зачем? — опешил я.

— Я там проблююсь. Et tu m'as 1а, sans doute, fuck![35] — с очаровательной наивностью пояснила моя невидимая собеседница.

— Как?! — с ужасом в голосе и паникой во взоре обернулся я назад.

— Я думаю… — наморщила свой высокий лобик, на котором не отражалось ни единой мысли, чудесная сероглазая девушка. Юная, нежная, свежая, как фиалка, совсем еще ребенок («Ребенок! У этого ребенка титьки сейчас лиф порвут!» — подло раздался у моего левого плеча мерзкий внутренний голос). -Я думаю, что это можно сделать… сначала просто так, скучно, по-монашески, а после и по-собачьи!

Боже ты мой! Какое падение нравов… «А что ты хотел, братец, новый век уже начинается… в твои времена она бы еще себе и волосы покрасила — половину головы в синий цвет, а вторую — в ядовито-зеленый! И пирсинг бы себе сделала — в уши, в ноздри, в язык и даже в пупок… и хорошо, если бы только этим она и ограничилась!» — это опять он… мой мерзкий внутренний голос.

— Э, э-э… сударыня, не имею чести быть вам представленным… — я мужественно попытался взять себя в руки, но получилось плохо.

— Фи! — обиженно нахмурила бровки сероглазка. — Какой вы скучный! Наверное, вы недавно в свете?

— Да-с, прошу меня простить! Я приезжий. Провинция-с, Азия-с, серость гарнизонная… еще не об-вык-с! — скромно шаркнув ножкой, сказал я.

— Ну что вы, мне кажется, вы слишком строги к себе… я давно уж за вами наблюдаю! Уж-ж-же полчаса… Вы стоите у колонны один, как Рыцарь Печального Образа, весь такой задумчивый, недоступный… А!

Вы, наверное, тоскуете о вашей возлюбленной? Скажите, кто она?

Перед моим взором пронесся образ моей дорогой Веруни… ИБС, острая сердечная… «Скорая» приехала, подержал врач за руку. И уехал.

— Увы, сударыня, ее уж нет с нами…

— Ах, как я вам сочувствую… и завидую ей!

— Почему же?

— Она любила! И была, верно, любима… я думаю, настоящим мужчиной…

— Откуда вы это знаете?

— Я чувствую. В вас есть нечто… настоящее… Во всяком случае, вы не похожи на этих напыщенных пудренных педерастов из Гвардии или на тупое армейское быдло…

— Польщен вашей оценкой, сударыня… но, быть может, ваше впечатление обманчиво?

Сероглазка язвительно, тонко и совершенно неожиданно умно усмехнулась…

— Вы не поверите, но я после Института перевидала столько разных елдаков — даже у ежика столько иголок не бывает! И уж как-нибудь в мужчинках, смею надеяться, я разбираюсь… Скажу вам прямо. Вы не чета обычному военному петербуржцу… Вы подлинный, настоящий, крепкий. Живой!

Между тем барышня ловко просунула свою тонкую ручку, затянутую в длинную, почти до локотка, белую шелковую перчатку, мне под локоть и своими нежными, розовыми детскими губками прошептала мне прямо в покрасневшее ухо:

— Ну что, поедемте? Тогда прошу вас, уводите меня отсюда скорее, потому что у меня в голове при виде вас только одна мысль… Нет, вру. Целых три мысли: Раздеваться. Раздеваться! Раздеваться!!!

— Но, сударыня… куда же мы поедем?

— Разумеется, ко мне! И скорее, скорее…

…Спустя пару часов я лежал на спине и бездумно смотрел на высокий потолок, где среди пухлых белых тучек играли пухленькие розовые купидончики…

Ни на что другое сил уже не было. Я только и мог, что лежать и смотреть.

У меня больно саднила в кровь исцарапанная спина и изрядно ныл натруженный член… Натер-с инструмент до мозоли! Des lignes de moi!

Со времен курсантской юности, проведенной в общежитии Краснохолмского текстильного комбината, где отчаянные ткачихи, бывало, все увольнительные передавали мое белое тело, как Переходящий Красный Вымпел, из комнаты в комнату, от одной коммунистической бригады в другую, я не испытывал подобных эксцессов…

Рядом со мной, уткнувши премиленький курносый носик в батист белоснежной наволочки, утомленно сопела растрепанная сероглазка… На ее покрасневших щечках застыла довольная улыбка. Было очевидно, что честь советского офицера я не уронил.

В дверь спальной деликатно постучали:

— Мой друг, можно ли к тебе? Ты так жалобно и громко стонала… тебе нехорошо?

Сероглазка с трудом оторвала прелестную растрепанную головку от подушки и слабым, но счастливым голоском промяукала:

— Конечно, войдите, Анатоль! Вы же знаете, что вам всегда ко мне можно… Нет, мне очень хорошо, мне просто отлично! Заходите, скорее, посмотрите же на мою великолепную находку! Каков бриллиант, а? Протянул меня даже лучше, чем наш куч… гхм-гхм… — И прелестница притворно закашляла.

— Будь здорова, душенька! Да я просто побоялся показаться твоему гостю неучтивым. — В огромную, белоснежную с позолотой дверь бочком протиснулся одетый в бархатный шлафрок бравый седовласый старец, лет пятидесяти, с роскошными усами, переходящими в не менее роскошные бакенбарды a-ля Александр Второй. — Ведь мы же друг другу не представлены… Разрешите мне, милостивый государь, по сему поводу отрекомендоваться. Действительный статский советник[36] Суворцев! Честь имею!

— Мой муж! — скромно потупила глазки белокурая прелестница.

«Бля! Вот так попал…» — только и подумал я…

…Наливая из серебряного чайничка своими белыми ручками чай в чашку севрского, тонкого, как яичная скорлупа, фарфора, сероглазка как-то еще и успевала при этом, скинув туфельку, своей премиленькой ножкой поглаживать мне под накрытым кружевной скатертью столом промежность, где на подобную ласку немедленно начинал реагировать мой натруженный предыдущей оргией дурак. А проказница в этот момент еще и улыбалась, нежно и ласково, своему сановному супругу.

— Видите ли, сударь, Ксения Анатольевна составила мое семейное счастье сразу же после своего выхода из Смольного… — глядя на свою жену отеческим взором, рассказывал Суворцев.

— Да, моя маман сумела мне устроить очень недурственную партию прямо после моего дебюта на первом же моем балу! — вставила сероглазка.

— Спасибо, душечка… — благодарно кивнул действительный статский советник. — Ты ведь знаешь, как я страстно люблю тебя и глубоко уважаю твою милую матушку.

— Конечно, мой милый! — И Ксюша послала супругу кокетливый воздушный поцелуй.

— Ах, плутовка! — супруг нежно погрозил ей пальцем, с желтым ногтем завзятого курильщика. — Но, сударь… Entre nous, вы же понимаете… некоторая разница в возрасте…

— Да что там некоторая! Мне было тогда едва шестнадцать, а мужу — все пятьдесят два…

— Э-э-э… — вставил свои пять копеек и я. — А шестнадцать лет, это не слишком ли рано для замужества?

— Отнюдь! Ведь Святой Синод буквально намедни запретил венчать двенадцатилетних девиц![37] Так что где-нибудь в нижегородской деревне я бы была уже и перестарком!

— Ну, не преувеличивай, Ксюша… Никакой ты была бы не перестарок! Да и я… Не так уж я был и стар… тогда, три года тому назад… Но! Que faire?[38] Годы берут свое…

— Ах, Анатоль, вы опять напрашиваетесь на комплимент? — промурлыкала низким, завлекающим голоском сероглазка.

— Ксюша, ты вечно мне льстишь! — улыбнулся Суворцев. — Впрочем, пока у меня остался мой язык или хотя бы один палец… Vous me comprenez, le monsieur?

— Ах, эти французы — такие забавники… — мечтательно протянула Ксюша.

Я на это только и смог, что густо покраснеть.

— Ах, ах, смотри, Анатоль, наш милый гость смущается… разве он не прелесть? — зааплодировала Ксения. — Этакая провинциальная непосредственность и нравственная чистота… так бы его и съела!

— Женка, не дури! — шутливо погрозил баловнице Суворцев. — Хватит уже фраппировать молодого человека! Короче, мы с супругой сразу же после венчания порешили так: я ей даю определенную свободу, в некотором смысле…

— Но, сударь, увы! — грустно вздохнула сероглазка и продолжила: — Вы не представляете, как же мне трудно этой свободой оказалось воспользоваться… Ни одного стоящего мужика вокруг! Сплошь одни pеdеraste! А те, остальные — просто глупые и грубые животные… Кроме того, вы же понимаете — я обязана дорожить добрым именем моего супруга! Как же я могу его опозорить, связав его имя, которое я ношу, с именем человека недостойного? Ведь, согласитесь, это было бы подлостью? Поэтому я не могу ложиться под любого тупого, грязного самца! — И Ксюша строго и серьезно посмотрела на меня своими честными серыми глазами.

Видимо, она действительно была хорошей, заботливой, уважающей своего мужа женой…

— Вот поэтому-то, милостивый государь, я очень доволен, что Ксюша нашла себе наконец что-то по сердцу… Совет вам и любовь, детки! — И добрый статский генерал даже прослезился от умиления, а Ксюша, порывисто вскочив, страстно обняла его, благодарно и нежно поцеловав своего милого le papik в его трогательно розовую плешь…

…Вот так мы и познакомились с моим сегодняшним контрагентом. Ой, то есть, конечно же, просто добрым знакомым и интересным собеседником. Впрочем, попытка вербовки все-таки имела место. Вот только произвел эту попытку Суворцев. И завербовать он хотел именно меня…

…Подарив своей милой женушке «радужную»,[39] которую она с радостным визгом тут же помчалась проматывать к «Мюр и Мерилиз», действительный статский советник степенно и чинно пригласил меня в свой кабинет.

Усевшись за солиднейший, двухтумбовый, крытый зеленым сукном стол, он как-то легко и непринужденно провел по всей форме установочный допрос, мигом прокачав меня по косвенным.

«А старичок-то не промах… впрочем, какой еще, parbleu, старичок? Битый канцелярский волк! Хищник! Внимательный, осторожный, очень и очень себе на уме… такой ни за что не схватит мясо из капкана! А посмотрит, как его тронут другие, поглупее… но ежели он вдруг почует свежую кровь! Сохатого самолично завалит, это точно…»

Угощая меня ароматной сигарой и «Мартелем», Суворцев после некоторого серьезного, глубокого размышления сделал мне весьма деловое предложение:

— А знаете что? Переходите-ка, батенька, ко мне в Департамент! Ежели вы будете с Ксюшенькой всерьез и надолго… Ведь вы понимаете, что я весьма обеспокоен ее физическим и нравственным здоровьем! Она у меня девочка нежная, хрупкая, впечатлительная… Ей нужно минимум пять раз в неделю, иначе у нее головка болит… А вы, я вижу, человек весьма положительный, обстоятельный, верно, справитесь… Будете моим заместителем?

— Это в каком же смысле? — усмехнулся я.

— Да в прямом! — в свою очередь усмехнулся Суворцев. — Вы знаете, расскажу-ка я вам одну побывальщинку… Я ведь службу начинал в пятьдесят шестом, у Милютина…

— Дмитрия Алексеевича?

— Точно так-с! В Интендантском Департаменте… И был я, значит, в тую пору самой мелкой пуговицей на обшлаге вицмундира, коллежским регистратором, чуть повыше курьера, бумаги товарищу министра[40] подносил на подпись, на его казенную квартиру… Вот тогда меня Наталья Ивановна, супруга-с Самого, и заприметила. Исполнился ей аккурат от роду тогда всего-то двадцатый годок-с, вот как сейчас моей Ксюше… Слово за слово, однажды она меня и повалила, прямо на персидский ковер в прихожей… Головой я тогда об печку стукнулся, маленько сознание потерял, а то бы ей меня не одолеть нипочем-с. А так-то, что-с… очнулся я, а меня уж и того-с… скачет на мне Наталья Ивановна, как на дамском стипльчезе, этак знаете бочком-с… А у меня в голове в тот момент только одна мысль: что из папки кожаной, с орлом двуглавым, все бумаги секретные у меня по полу порассыпались!

— И что?! — История начала меня занимать.

— Да что… — вздохнул Суворцев. — Шило в мешке не утаишь. Как вызвал меня Сам — ну, думаю, все. Пропала моя бедная головушка! Иду, коленки дрожат, а сам гадаю — куда он меня определит: в Камчатку, к алеутам, иль к ахальским текинцам в Закаспий, или прямо здесь, в кабинете зарубит меня своей кавказской черной шашкою… Грозен был, батюшка!

— И как же разрешилось?

— Ну как… Зарубил он меня… шутка!

— Ха, ха!

— Да. Зашел я, себя не чую, в горле першит… Вот меня Его Высокопревосходительство и спрашивает прямо, по-военному: ну что, Онотолий (Сам-то из хохлов был!) — как жить дальше будем? Я ему и ляпнул: регулярно!

— Остро, Ваше Превосходительство! — одобрил я. — По-заграничному!

— Ну да… уж и не знаю, что на меня нашло, как такое слово и на ум-то… а только оказалось кстати! Засмеялся Сам, как будто булыжники в пустой бочке загрохотали… Что, говорит, щусенок, пойдешь ко мне в заместители? Вот я, поначалу, как и вы, тоже ничего не понял. А Сам-то, оказывается, зеленым юнцом будучи, в тридцатые годы заместителем у самого графа Канкрина служил! У того Министра преславного супруга тоже была, знаете, такая вот… молоденькая.

— Да, дела. Прямо сказать, трудовая династия?

— И не говорите. А вот только карьер мой дальнейший был сделан незамедлительно… Месяца не прошло, как стал я губернским, а к Пресвятой Пасхе и коллежским секретарем… Личным помощником! А что? Министр от всех домашних скандалов, склок да капризов с истериками огражден, значит, больше сил и времени Службе Отечеству уделить может. Супруга евонная тоже довольна-довольнехонька, ходит, песенки из комических опер насвистывая. Опять же, заметьте, кого попало в святая святых не допустишь?

Ведь супруга за столом рядышком с Самим ушки греет… а ну как конфиденциальная информация попадет кому не следует? А тут рядом человек свой, проверенный… Да и вот что еще, знаете, ночная кукушка дневную завсегда перекукует. Так что личный помощник, это, изволите ли видеть… увидите сами, какие персоны перед вами еще и заискивать станут! Просто ахнете!

— Э-э-э… даже и не знаю, что вам сказать!

— Да что там говорить, молодой человек! На что вам сдалась эта армейщина? Я же вас в семью свою приглашаю… это всерьез и надолго.

— Спасибо за доверие, Ваше Превосходительство, а только не достоин я такой чести… Ксения Анатольевна — создание небесной чистоты, заслуживает гораздо большего, чем… гм-гм… армейский капитан…

— Ну, батенька, Москва не сразу же строилась! Погодите, дайте только срок — выведу вас в надворные… а хотите, Государь вас пожалует кавалерией?[41] Я могу… Для меня невозможного весьма мало!

— Нет, позвольте все же пока воздержаться…

— Дело ваше. Вольному, как говорится, воля… Однако надеюсь, что мы останемся добрыми друзьями!

С милой Ксенией Анатольевной я больше блудом не занимался, а вот с ее мужем с тех пор виделся регулярно — пулю расписывали[42] да беседы задушевные вели. И вот помню, что как-то раз завел Суворцев интересный разговор.

— А вот скажите, молодой человек, кто управляет Империей? — с совершенно серьезным лицом спросил действительный тайный советник.

— Полагаю, Его Императорское Величество, Государь… — нарочито внушительно и солидно ответил я.

Лишь очень внимательный взгляд уловил бы, как в уголках глаз моего собеседника чуть заметно, искоркой проскочила насмешка. Наверное, вот так и улыбались римские авгуры…

— Неправильный вопрос! — констатировал статский генерал. — Потому и странный ответ. Тогда так: кто ДЕЙСТВИТЕЛЬНО управляет Империей?

Тут уж мне стало смешно, и я решил пошутить:

— Тогда, видимо, кабинет? Министры?

Суворцев шутку оценил, залившись дребезжащим старческим смехом. А потом погрозил мне пальцем:

— Все-то вы знаете, mon сЬєгіє, только вот подсмеиваитесь над стариком! Ну, скажите мне честно!

— Хорошо! — кивнул я. — Что такое любой министр? Политическая фигура! Назначенец. Сегодня один, а завтра… Управляет? Да он бумаги подписывает, не читая… министры как приходят, так и уходят. А вы, начальники Департаментов, остаетесь. Вы — вечные!

— Ну отчего же только мы… есть еще швейцар Тимофеич! — лукаво улыбнулся Суворцев. — Он трех эмвэдэ пережил, глядишь, и четвертого достойно, рюмочкой Ерофеича, проводит… Впрочем, обслуга, или? как их англы еще называют? — клерки, это совсем особый разговор… А вообще, мне очень странно, молодой человек, что вы это знаете! Называть кошку кошкой дозволено не всем… далеко не всем! Но я, знаете, привык доверяться своей супруге. Она у меня хоть и производит впечатление ветреницы, на самом деле девочка весьма умненькая и рассудительная… так вот, она считает, что вы внутри гораздо больше, чем кажетесь снаружи…

Вот таким интересным человеком, представителем «правящей» касты чиновников (как бы сейчас сказали «топ-менеджеров») являлся мой добрый знакомый. Собственно, обратиться к нему за некоей консультацией было для меня последним шансом понять обстановку в Питере. Уже полторы недели после моего приезда из Варшавы я поднимал на уши всю свою агентуру в попытках докопаться до истины: кто стоит за фигурой великого князя Владимира. Нет, ну ясно, что недовольных политикой Николая довольно много. Вот только когда они успели соорганизоваться? Но все мои агенты в один голос твердили — никакого заговора нет. За фигурой Владимира — пусто! А вот это меня пугало, поскольку означало только одно — организация несомненно есть, но она настолько хорошо законспирирована, что проявляет себя только через указы новоявленного регента. Что говорит о высоком профессионализме противостоящих нам людей!

Именно поэтому я сегодня утром, исчерпав весь запас здравых идей, протелефонировал в Паспортную комиссию при МВД и попросил дежурного чиновника соединить меня со статс-секретарем…

О патриархальные времена, о наивные нравы! Даже ведь и не поинтересовался, ракалия, чернильная душа, кто это звонит и что мне, собственно, надо… А может, рассудил здраво: случайный человек министерских телефонов отнюдь не знает, потому как телефонная барышня на Центральной их ни за что не скажет, а ежели звонящий их знает — то, значит, и имеет право ими воспользоваться!

— Але, але, кто здесь? Фу, Фу, вы меня слышите? — раздался плохо различимый из-за низкокачественного динамика (не везде еще стоят телефонные аппараты стальградской сборки!) голос моего знакомца.

— Разумеется, Ваше Превосходительство! Это я… — Забыв о проблемах связи и связанных с этим проблемах голосовой идентификации, ответил я.

— Что это значит — я? Я бывают разные… — тут же напомнила мне реальность. — Кто вы такой?

— Н-ну, как бы вам сказать… — Я несколько замялся, последний раз мы виделись с Суворцевым почти месяц назад, до моего турне по городам и весям империи. Но потом я решил напомнить собеседнику самый яркий эпизод наших взаимоотношений: — Человек, которого вы в свои заместители прочили…

— Ни слова больше! — решительно сказали на другом конце провода. — Вы сейчас в Питере? Впрочем, что я спрашиваю, вы же мне телефонируете… Приходите через час в Cafe de Bonjour, это…

— Я знаю, где это. С удовольствием приду.

— Ну и я тогда тоже! Вот обрадовали старика!

Через час я сидел за круглым стеклянным столиком на витой бронзовой, в стиле арт-нуово, ножке и рассматривал через огромное богемское стекло Большой проспект Васькиного острова. На столике дымилась чашечка ароматного мокко и празднично желтели вологодским масляным кремом вкуснейшие эклеры. Все-таки в этом странном веке есть свои прелести! Например, украшенная синенькими цветочками фаянсовая ваза в ватерклозете… мило, очень мило!

Неслышным скользящим шагом ветеран департаментских сражений приблизился к моему стулу:

— Сидите, сидите, голубчик… гляжу, вы сладенькое любите? Что же, дело молодое. А вот мне противный докторишка запретил сахар употреблять… Диабет какой-то нашел, что ли… на воды бы надо поехать, да какой сейчас там Карлсбад… в Липецк, и то не выберешься…

— Собственно говоря, об этом я и хотел с вами побеседовать… О текущем моменте. Скажите, господин генерал, что вы думаете о великом князе?

— Это о «гришке-то»? — усмехнулся статский генерал (именно так, с маленькой буквы, с особым цинизмом он и назвал Фигуранта).

— Так вы его, значит, к Отрепьеву приравняли? — понимающе усмехнулся я. — Тогда более вопросов по данному персонажу не имею. Но кто его здесь, в Питере, поддерживает?

— Да никто. Он вроде еще сам ходит! — хмыкнул Суворцев, пустив розовой лысиной солнечный зайчик…

Я сдержанно рассмеялся. Старинная департаментская шутка… Право, я и не знал, что она НАСТОЛЬКО старинная… У нас так о незабвенном Леониде Ильиче шутили…

— Нет, тут вопрос серьезный. Кто-то ведь за ним стоит?

— Не знаю! И вообще, у меня сведения точные — никакого комплота в обществе не составлялось! — уверенно сказал Суворцев.

— Насколько это точно?

— Будьте спокойны — сведения абсолютно точны. Один из моих давних друзей в Жандармском управлении трудится, а другой в канцелярии обер-полицмейстера, — пояснил Суворцев. — И мы как раз намедни с ними встречались, пулечку расписывали. И еще несколько моих старых друзей присутствовали… Люди все уважаемые: Иван Иванович из Казначейского Управления Минфина, Иван Петрович из Главного Диспетчерского Управление МПС, Иван Матвеевич из Главного Артиллерийского Управления. Не было только Ивана Северьяновича, который из Главного Тюремного Управления — у него теща прихворнула (и он сейчас безотлучно сидит у одра болящей, в трепетной тщетной надежде на ея скорый уход). Да еще Семен Семенович в своем Консульском Департаменте МИДа задержался… над меморандумом корпел.

Я не сомневался, что круг общения Суворцева весьма велик, но чтобы настолько! Вот уж верно — Империей управляют заместители министров!

— Вот встретились мы, поговорили… — продолжил между тем Суворцев, — и решили… Это, конечно, исключительно наше частное мнение, но… У нас сложилось четкое ощущение, что он, великий князь Владимир Александрович, как бы это выразить… Он действует и живет, как будто бы не в своем уме…

— А в чьем же тогда? — делано удивился я.

— Не знаю! — меланхолично пожал плечами статский генерал. — Наверное, в чужом! А тут еще, знаете, последняя новость-то какова: «гришка» решил под англичанку лечь — войска чужие на нашу землю зовет! Я это чуть не из первых рук знаю — даром, что ли, Семен Семенович над меморандумом корпел! Теперь у великого князя новая кличка появилась — Англичанин!

«А ведь это, вероятно, так оно и есть! — подумал я. — Если я мог переместиться, значит, и… что же выходит, Фигурант — это матрикант? Да еще и войска английские вызвал! Правда, их здесь недели через две только ждать — пока соберутся да пока прибудут… Но мне по-любому нужно срочно ехать в Москву — такие сведения лучше передать ребяткам лично!»

Интерлюдия

— Благодарю, Джеймс. Можете быть свободны!

Камин, кларет, сигары…

— Итак, джентльмены, я полагаю, — чуть резковатый голос словно бы читал официальный документ: четко, внятно, без малейшего намека на интонацию, — я полагаю, что все здесь присутствующие знают, какой вопрос собрал нас сегодня вместе?

Ответное молчание имело явно утвердительный характер.

— Случай беспрецедентный, — продолжил резковатый голос. — К нам достаточно часто обращается за помощью во внутренних конфликтах одна из противоборствующих сторон. А то и обе сразу. Но о том, что это сделают русские, мы не могли и вообразить!

— Если только это не ловушка, — задумчиво протянул бас, явно привыкший ораторствовать при большом скоплении людей. — С чего бы это великому князю Владимиру Александровичу кидаться за помощью именно к нам? До сих пор его любовь к нам носила весьма… ограниченный характер.

— Простите, милорд, а к кому он мог обратиться еще? Французы сейчас со дня на день ждут войны с кайзером Вильгельмом, сам кайзер вряд ли пожелает помогать противникам своего близкого друга и родича. Двуединая монархия охотно ввязалась бы в Гражданскую войну в России, но, по нашим сведениям, берлинский посланник намекнул венскому двору, что в этом случае Германия выступит союзником tsesarevitch'а. Так у кого же еще может попросить помощи этот претендент на престол?

— К тому же, — в разговор вмешался более молодой и более энергичный голос, — то, что он предлагает, — весьма интересное предложение!

Помолчав, он мечтательно добавил:

— Какие после этого у нас открываются перспективы…

— Какие перспективы? — Резкий голос приобрел скептические нотки. В тоне, которым был задан вопрос, так и чувствовалась пара недосказанных слов «молодой человек». -Нам после афганской войны и раздела интересов с Россией эти среднеазиатские ханства нужны, как собаке блохи!

— Прошу прощения, милорд! — Молодой голос стал сосредоточенным. Так, наверное, мог бы разговаривать тигр перед прыжком, умей божья тварь говорить: — Но интересы империи в Персии диктуют нам совершенно другое. Кроме того…

— Кроме того, Абдурахман-хан не потерпит нахождения британских войск на территории Афганистана. — Надтреснутый фальцет перебившего наводил на размышления о древнеегипетских мумиях. — А за проход потребует очень и очень хороших денег. Коммуникации растянуты на не самой дружественной территории и зависят от настроения тамошних патанских[43] вождей. Не все вожди принимают Абдурахман-хана как своего повелителя. Он готов будет оказать нам содействие за помощь в решении своих местных проблем. Конечно, в случае положительного решения с Абдурахман-ханом и патанами нам придется весьма существенно вкладываться в туземные княжества, тратиться на дорогие подарки князькам, давать взятки местным чиновникам, платить пенсии на содержание войск… Et сetera, еt Cetera, еt сetera…[44] Не очень-то окупаемый проект! — Надтреснутый фальцет прервался на глоток кларета и продолжил: — А устраивать новую войну с Афганистаном для доступа в Среднюю Азию… гхм… мы и без того еле-еле оправились от недавних… гхм… потерь.

— Однако, джентльмены, однако. Я вот слушаю вас и удивляюсь. — Этот голос привык отдавать приказы. И не в тиши кабинетов, а на поле брани. — Вы полагаете, что наша армия в Индии не совладает с разбойниками-патанами? Всерьез полагаете?

— Ну что вы, сэр! — Теперь надтреснутый фальцет приобрел уважительные интонации. — Разумеется, нет. Просто я хотел заметить, что индийская армия, только что удачно окончившая войну с Тибо,[45] нуждается в отдыхе, а не в еще одной кампании…

— Насколько я могу судить, — командный голос стал спокойнее, — окончательное вхождение Средней Азии в сферу британских интересов может оказать значительное влияние на Абдурахман-хана и его дальнейшую политику. Британская армия в Индии готова выделить силы для помощи ему в подавлении племенных восстаний. Кстати, Абдурахман-хан до сих пор усмиряет каких-то вассалов в Туркестане. Так что наша помощь придется как раз вовремя. Да и сам он, думаю, не откажется посчитаться с русскими за Кушку, особенно если ему пообещать приращение владений на севере…

— Я бы хотел добавить, джентльмены, что упрочение наших позиций в Персии и Средней Азии принесет очень и очень хорошие дивиденды, — теперь молодой голос звучал намного увереннее. — Одно перевооружение персидской армии может дать Империи около миллиона фунтов. Кроме того, на территории, оставляемой русскими, имеются железнодорожные и телеграфные линии, портовые сооружения, короче говоря, — все, что нужно белому человеку. Хотелось бы заметить, сэр, — в голосе послышалась чуть заметная издевка, — что если собаке предложить тушу целого быка, возможно, она согласится принять вдобавок к туше десяток блох…

— Тут и другой вопрос — легитимность «царя Владимира»! — вмешался сухой и скрипучий голос, напоминающий тембром несмазанную дверь. — Пообещать-то он пообещал, а вот выполнит ли его указание туркестанский генерал-губернатор? Вдруг он решит, что «царь Николай» главнее? Тем более что Средняя Азия географически ближе к Москве, а не к Санкт-Петербургу!

— А как обстоят дела с территориальной армией? — Вопрос снова задал резкий голос, принадлежавший, как видно, хозяину гостиной.

— Предстоящая операция имеет черты авантюры! Действовать, как я понял, нужно быстро, — одышливый голос звучал глуховато, натужно. — Время крайне поджимает. Мы просто не успеем собрать достаточно сил! Мне ли вам говорить, что даже Московский военный округ численно превосходит все наши пехотные части, находящиеся сейчас в метрополии! А воевать нам предстоит на чужой враждебной территории. Насколько я помню, русские гораздо злее и, главное, упорнее, чем тот же Абдурахман-хан! Помню, в Крыму…

— Но, сэр! — вмешивается командный голос. — На стороне этого так называемого регента находятся войска Санкт-Петербургского военного округа! А по численности они почти равны войскам tsesarevitch^! Кроме того, Владимира поддерживают самые элитные полки — старая русская гвардия! Полагаю, что нашим солдатам нужно будет всего лишь стоять за спинами дерущихся русских и нахмуренными бровями понуждать их к новому кровопролитию. Думаю, что до личного вмешательства дело не дойдет! Так что для начала нам вполне хватит нескольких полков.

— С этим понятно, а что вы скажете относительно русского флота? — резкий голос стал еще резче.

— А что я могу сказать? — одышливый голос на секунду запнулся. — Итогами проведенных два месяца назад больших морских маневров убедительно доказано — три-четыре миноносца гарантированно, вы понимаете, гарантированно, пускают на дно броненосец![46] Ну, конечно же, если броненосцев будет несколько и они будут соблюдать строй и метко стрелять… Кхм… Но в составе русских минных сил — около ста пятидесяти минных кораблей. Для которых наши транспорты с войсками — самая желанная добыча. А еще не следует забывать про крепостные минные поля и форты Кронштадта. Этот орешек, если помните, тридцать лет назад оказался нам не по зубам. И с тех пор он не стал слабее![47]

— Прошу прощения, милорд! — сиплый голос, напоминающий скрежет железа по граниту. — Прошу прощения. Возможно, вы не в курсе, что хотя в составе русских минных сил действительно около ста пятидесяти минных кораблей, самодвижущимися минами Уайтхеда среди них вооружено не более десятка, остальные несут на вооружении метательные, буксируемые и шестовые мины. Оставшиеся на Балтике после ухода генерал-адмирала артиллерийские корабли — это старый барбетный броненосец, более напоминающий монитор, несколько низкобортных паровых фрегатов весьма почтенного возраста и совсем уж старинные плавучие броневые батареи.

— И все же, и все же…

— О да, конечно, — в сиплом голосе зазвучала ирония, — лезть с флотом в Финский залив — задача не из простых. Но как я понял, нам предлагаются гарантии невмешательства фортов Кронштадта? Это в корне меняет дело!

— Я помню, сэр, что «царь Владимир» гарантирует нам свободный проход, но выполнит ли он свое обещание? Я добрый христианин, и самоубийство мне претит!

— Генерал-адмирал увел с Балтики крейсера, — вмешался лающий баритон. — Собственно, крейсерам во время войны на Балтике делать нечего. Крейсера должны быть на коммуникациях в океане. Наших коммуникациях. И сейчас, по сути, русские под видом карательного похода в Японию полностью закончили развертывание крейсерских сил. Русский флот находится в наивысшей стадии готовности к войне. Да и, скорее всего, нас уже ждут — думаю, что русские могли спрогнозировать некоторые… кхм… неприятности с нашей стороны.

— Позвольте полюбопытствовать, сэр! — снова скрежет стали по камню. — Даже если они нас ждут — что конкретно нам грозит?

— Минные позиции! — лающий ответ.

— Уточните, сэр, это те самые позиции, схемы расположения которых добыты нашей разведкой полгода тому назад, или мы с вами говорим о разных минных позициях? — в скрежещущем голосе чувствуется откровенная издевка.

— Спокойнее, джентльмены, спокойнее! — вмешался резкий голос хозяина дома. — Давайте поумерим эмоции! Скажите лучше, где сейчас находятся русские крейсера?

— По последним данным — прошли Коломбо. Следующая бункеровка и пополнение запаса питьевой воды запланированы в Сингапуре, — обстоятельно, с полным правом знатока, отвечает скрежещущий голос. — Вы, сэр, полагаете что?..

— Да, я думаю, что первым делом мы должно были бы попросить этого милого великого князя Владимира остановить свои крейсера, — рассудительно говорит хозяин дома. — Но он сам догадался предложить это…

— Просто остановить мало! Лучше — приказать им разоружиться, сдать замки орудий на наши корабли и под конвоем следовать назад, в Кронштадт! — подхватывает скрежещущий голос. — Запертые в Маркизовой луже, они будут неопасны. Тем более что мы можем и не возвращать замки!

— Хорошо, так и поступим… — согласился хозяин дома, его резкий голос словно бы немного смягчился. — Собственно, уже пора подвести итоги нашей беседы. Ну… Что я могу сказать — это будет не легкая прогулка, а серьезная война! Война, к сожалению, с неясными результатами. В общем-то я так и сказал сэру Рэндольфу, когда он первый раз пришел ко мне с предложениями этого русского князя…

Но после небольшой паузы резкий голос неожиданно добавил:

— Однако этому русскому нельзя отказать в умении играть в большую политику. Первое, что он сделал, — обратился напрямую к Ее Величеству. А как вы, вероятно, знаете, джентльмены, королева до сих пор не может простить мальчишке Николаю то, что он назвал ее старой шлюхой. Итак, джентльмены, карты сданы, и играть нам придется!

Рассказывает Владимир Политов(Виталий Целебровский)[48]

— Чайку! Чайку-с, сударь, не изволите ли? Есть самый лучший, красный, Лян-Син Чу-Фунча!

— В подстаканнике?

— Непременно-с в подстаканнике, в серебряном! Как раз для нашего вагона-ресторана давеча специально завезли из села Красного, работы тамошних ювелиров… а стаканчики у нас какие, прямо из Гуся-Хрустального, граненые! Испейте, на доброе здоровьичко…

— Кондуктор! А поедем мы — когда?

— Ну, до кондуктора мне весьма и весьма далеко — проводники мы-с… а поедем когда-с, сие по нынешним временам неизвестно!

Солидный, в черной бархатной фуражке и белом кителе, проводник ловко выставил на вагонном столике «пару чая» — пузатый фарфоровый чайничек, исходящий удивительно ароматным парком, сияющий хрустальный стакан в начищенном до бледно-голубого лунного сияния серебряном подстаканнике, вазочку с разноцветным колотым кусковым фруктовым сахаром, прикрытую белопенной салфеточкой плетеную корзиночку с мягкими, изумительно пахнущими ванилью, обсыпанными маком крендельками…

А ведь это — второй класс! Эх, вкусно жили предки наши!

Хотя почему предки и почему же — жили? Это я сейчас так живу… и сейчас только от меня зависит, чтобы все так и осталось… Ну вот уж хер вам, господа зарубежные империалисты! Не будет в моей России ни революций, ни мировых войн… Никогда!

Эх, что-то аж сердце защемило от тоски… Неврастения, батюшка ты мой!

Налив себе дрожащими от приступа внезапного гнева руками кирпично-красный, «конский» чай в хрустальную глубину стакана, я взял из вазочки салатовый кубик сахара и своими новыми, молодыми, крепкими зубами тут же его и разгрыз… во рту вмиг пахнуло осенним, бунинским ароматом антоновского яблока, найденного в сырой, палой листве старинной заброшенной усадьбы…

Неторопливо выпив три стакана горячего, ароматного чая, я призадумался: а что же мне все-таки делать? Судя по всему, застряли мы в Бологом всерьез и надолго. Поезд стоял уже часа три, что на этой магистрали считалось случаем экстраординарным! Надо было выходить из вагона и искать альтернативный способ добраться до Москвы.

Отдав гривенничек весьма вежливо, но отнюдь не угодливо, поклонившемуся мне проводнику (человек честно и достойно делает свою работу, но он вовсе не ярославский холуй в тестовском трактире! А служащий железной дороги!), я шагнул из вагонного тамбура, вкусно пахнущего углем, на высокий, «островной» перрон, с обеих сторон окружающий белокаменный, с полукруглыми арками, трехэтажный классический вокзал, построенный учеником великого Константина Тона. Слева, в виде средневековой ротонды, возвышалась водонапорная башня, справа алело полуциркульное здание паровозного депо… Впрочем, как говорят дорожники, это депо никогда толком не эксплуатировали, держали как резервное, а также базой пожарного и ремонтно-восстановитель-ного поездов.

Пройдя по покрытому шестиугольными гранитными плитками перрону, я направился в монументальный станционный буфет, огражденный от платформы навесом, опирающимся на чугунные, художественного каслинского литья столбы.

В мое время я бы сейчас просто перешел на другую платформу, соответственно на станцию Бологое-Московское, сел бы себе на «собаку» (длинное, зеленое, с желтой полосой, пахнет колбасой! — тверская электричка!) и спокойно доехал до Калинина… до него всего-то 162 километра! А там уж сел тоже на электричку, но уже московскую. И вечером гарантированно был бы в Белокаменной!

Но боюсь, что на сегодня все электропоезда уже отменены… шутка.

Открыв тяжелую дверь, украшенную поверху цветными стеклышками витражей, я вступил в прохладу залы. У высокой, полированного дуба, стойки буфета что-то горячо обсуждали два путейца, в фуражках с черными бархатными околышами. Не иначе как текущий момент… Вот и мне надо это дело прояснить!

— Господа, вы не могли бы объяснить, а что, собственно, случилось на Дороге? Почему стоим? — вежливо спросил я.

Путейцы синхронно оглядели меня с головы до пят. Естественно, что я был не в мундире, но, говорят, что выправку не скроешь, вот, видимо, они что-то и смекнули.

— От Твери до самой Мги поезда стоят мертво на обеих путях, все станции и полустанки забиты! — сказал один из железнодорожников.

— Вчера под Лихославлем был бой между «николаевцами» и «англичанами»! — добавил второй.

— Англичанами? — опешил я.

Неужели я ошибся в своих расчетах и они уже высадились?

— Ну, не теми англичанами, что с Островов, а верными войсками Англичанина — нашего новоявленного регента! — объяснил первый путеец.

— И что? — жадно спросил я. — Кто кого?

— Да, говорят, что вроде бы сначала «англичане» «николаевцев» в засаду заманили и побили изрядно. А потом те своего «Николаевского монстра» подтянули да в свою очередь «англичанам» врезали! — сказал второй путеец и после короткого раздумья резюмировал: — В общем, разошлись вничью!

— Хотя солдатиков побило во множестве! — со вздохом добавил первый.

— А что это за «Николаевский монстр»? — поинтересовался я.

— Говорят, что это блиндированный поезд стальградского производства! — охотно поддержал тему второй путеец. — Размером чуть ли не с броненосец и с такими же орудиями!

— Врут! — уверенно сказал первый. — У страха глаза велики! Ну как по нашим путям этакая тяжесть бы прошла? Удельная нагрузка на рельс должна быть не более шестнадцати тонн!

— А вот и нет! — резко сказал второй путеец. — А если распределить нагрузку вдоль состава? Ну, что там? Броню и механизмы?..

— Все равно не выйдет! — упорствовал первый. — Броня на вагонах должна быть не толще дюйма, а орудия шестифунтовые максимум! Я знаю, о чем говорю, — мой шурин в артиллерии служит!

Чувствовалось, что спор о реальности существования «Монстра» у них давний. А я бы мог мно-о-о-огое им рассказать о БеПо… Блиндированный поезд значит? Размером с броненосец? Гм… узнаю руку дорогого внучка! Это как они еще на нем до самого Питера не дошли?

Но главное, что я узнал, — дорога на Москву перекрыта. Если только лесами дойти до расположения «николаевцев». Раз бронепоезд где-то здесь, значит, и Димка рядом! Но до Лихославля добрых сто километров! Это же на пару дней пути, даже если нанять повозку. А если попробовать по-другому?.. Интересно, а связь еще работает?

— Господа, не могли бы вы подсказать мне, где здесь телеграф? — вежливо спросил я.

— Да вот, сударь, как выйдете на перрон, так сразу налево. А вам телеграмму по казенному либо по приватному делу отослать требуется? — зачем-то поинтересовался железнодорожник.

— А какая разница? — удивился я.

— А такая, что все казенные телеграммы сейчас нужно прежде отнести на согласительную подпись коменданту, назначенному сюда «Англичанином»!

— А частные? — уточнил я.

— А частные нынче и вовсе не принимаются. Временно! — «обрадовал» меня путеец.

— Да, у нас, в России-матушке, нет ничего более постоянного, чем временное… — загрустил я.

— А то ли еще будет, когда сюда настоящие англичане нагрянут! — со злостью сказал путеец. — Это ведь надо было додуматься — супостата в Россию пригласить! И против кого — своих же, русских, православных! Тьфу!

Ага! Кажется, в Валдайском уезде Новгородской губернии великий князь Владимир, прозванный за предательство «Англичанином», особой популярностью не пользуется! Это мне на руку…

— Господа, могу ли я видеть в вас русских патриотов? — решительно спросил я.

Железнодорожники молча переглянулись, посмотрели на меня, кивнули головами.

— Мне нужно срочно и конфиденциально связаться с Москвой! Причем непосредственно со штабом цесаревича Николая!

Один из моих собеседников усмехнулся:

— Высоко летаете! Да туда же, только по литере Цэ отстучать можно!

— Не понял, извините…

— Чего уж не понять! — лукаво прищурился второй путеец. — Вы при входе в буфет этакое причудливое строеньице, в византийском стиле, видели? Сие есть царский павильон.[49] Когда государи со свитой из Питера в Москву или назад, из Москвы в Питер, ездят, так у нас они всегда обедать изволят! А обед царский — дело серьезное, оно спешки не терпит… а то, глядишь, и губернаторы на вокзал подъедут, оба-два, тверской да новгородский, доложиться да припасть к стопам… а времечко-то идет! График-то и побоку… Вот и стучишь, бывало, в ГДУ[50] по прямому проводу: мол, тормозите движение по всему главному ходу, по второй[51] пути — Государь рюмочку еще не опрокинул, а Государыня еще кофий не пила!

— А! Значит, кроме Почтеля[52] есть еще и путейский телеграф? — уточнил я. Впрочем, именно на что-то подобное я и рассчитывал, высказывая свою просьбу. Ну не может Дорога без связи обходиться!

— Разумеется! У нас, на Дороге, все свое, и телеграф тоже! А этот тупица, которого сюда «Англичанин» поставил, даже и не подозревает о его существовании! — хихикнул путеец.

— А как бы мне туда, на этот телеграф, попасть?

— Да это-то не проблема… давайте, сударь, следуйте за мной тишком…

Вот так, без особых хитростей, я для начала получил доступ к современнейшим средствам связи…

— Раньше-то, сударь мой, телеграф на Дороге был оптический! То есть стояли вдоль всей трассы столбы, в пределах прямой видимости, на которых положением поднятых рычагов передавались не буквы даже, а целые слова! — рассказал дежурный телеграфист, пока мы ждали ответа из Москвы.

— А как же ночью?

— А ночью поднимали фонари с цветными стеклышками… ну, слава богу, вот и ответ пришел!

Ребятки не подкачали! В телеграмме приказывалось оказывать мне всяческое содействие и любым способом обеспечить дорогу в Москву. Подписано было самим Николаем! Путейцы как-то сразу подтянулись, поедая меня глазами в ожидании распоряжений.

— Доложите обстановку! — тихонько скомандовал я.

— Докладываю, что отсюда и до самой Малой Вишеры нашей службой движения организована великолепная пробка! — сказал первый путеец.

— С какой целью? — удивился я.

— С целью недопущения подвоза подкреплений и припасов к войскам «Англичанина»!

— Так что, проехать никак невозможно?

— Ну, разве что «англичане» начнут сбрасывать составы под откос, чем они вроде уже и занимаются… Ничто! Мы им еще из тупиков вагончиков подгоним!

— Так что же, выходит и мне никак не проехать до Москвы?

— Да отчего же вам не проехать? Для своих у нас всегда нужная возможность отыщется!

— Как же проехать, если все главные пути забиты? — опешил я.

— Вы, сударь, Лескова читали? — усмехнулся путеец. — Там, в «Леди Макбет Мценского уезда» озорной приказчик так молодой купчихе говаривал: мол, душа моя! И что за люди тебе раньше встречались, что только через дверь им в твою горницу и дорога?

— Пойдемте, сударь, мы вас проводим! — вежливо взял меня под локоток второй путеец.

…Пролезая под вагонами составов, действительно, без конца и края, насколько хватало глаз, забивших внеклассную, магистральную станцию Бологое, мы с моим провожатым наконец выбрались к невысокой узенькой платформе, сиротливо жавшейся пообочь главного хода. Путь перед этой платформой, на удивление, был свободен — и поэтому некоторая его неправильность сразу бросилась мне в глаза… На пути было три рельса!

— Что это такое? — указал я пальцем на это излишество. — Зачем он?

— А мы уже и не в Бологом, то есть не в самом Бологом, а на станции примыкания Бологое! А это, знаете, станция, расположенная на магистральной линии общей сети, к которой примыкает один или несколько подъездных путей от разных частных промышленных предприятий… Вот сюда, например, подходят усы узкоколейной железной дороги, потому и сделан профиль пути так, что по ней могут ходить одновременно как узкоколейные, так и нормальные поезда! — с законной гордостью объяснил железнодорожник.

— Хитро! — одобрил я. — А куда идет эта узкоколейка?

— Да никуда она не ведет! — усмехнулся путеец. — Теряется среди тверских густых лесов и хладных блат… так, во всяком случае, комендант-«англичанин» думает!

Невдалеке раздался хриплый гудок, и к платформе подъехал удивительный паровозик…

Представьте себе, что два паровоза аккуратно разрезали пополам, по будку машиниста, а потом соединили их на манер карточных валетов — так, что оказались на получившемся шедевре две зеркально расположенные расширяющиеся кверху трубы, два паровых котла, заваленные поверху уложенными в проволочную клетку аккуратно напиленными березовыми чурочками, два водяных танка над тремя огромными красными колесами с каждой стороны паровозика и два ярко-алых паровозных дышла…

— Ух ты! Вот это диво! — оторопел я.

— Да ничего особенного, машина системы русского инженера Ганса Ферли, постройки Коломенского завода…

— А зачем? Чтобы не разворачиваться, да?

— Конечно! На узкоколейке поворотный круг или станционный «треугольник» не враз и сделаешь. Ну и заодно у машины получается двойная тяга. Потому как паровая машина может ходить с одинаковой скоростью что вперед, что назад — реверс переключай, и только…

К удивительному паровозику была прицеплена парочка совсем уже игрушечных вагончиков.

— Что, это для меня одного? Целых два? А седалище-то у меня все же одно!

— Так, сударь, один вагон, прицепленный сразу за паровозом, будет излишне мотать на кривых! — не принял шутку путеец.

Внутри вагончик оказался еще более уютным, почти что кукольным. Севши на вкусно пахнущую свежим деревом скамейку у высокого и узкого окошка, я наблюдал, как за опущенным стеклом (для чего мне пришлось потянуть за кожаный ремешок) неторопливо, со скоростью пятнадцать верст в час, проплывают дома и домики железнодорожного поселка, за которыми мелькнула на миг гладь широкого озера… а потом вдруг сразу начался глухой лес. Темные ели склоняли свои лапы прямо к оконцу так, что их хвоя царапала стекло, а в вагончик проникал густой, смолистый дух.

Иной раз наш маленький поезд шел по высокой песчаной насыпи над необъятными печальными болотами с кривыми осинками на рыжеющих осокой кочках, а потом вновь нырял в зеленый лесной сумрак.

Ельники сменялись звенящими сосновыми борами, потом красные стволы корабельных сосен вдруг вытесняли радостно белеющие березовые рощи.

Иной раз паровоз вдруг тормозил на широкой поляне, и машинист с помощником, весело матерясь, забрасывали сверху на котел дрова из сохнущих возле самых путей поленниц, сложенных в виде высокого, крытого берестой стога.

А один раз поезд остановился на деревянном мостике через узенькую лесную речку, и машинист, спустив в ее медленные, черные от торфа воды брезентовый шланг, заполнил доверху водяные танки.

К ночи, когда за оконным стеклом заметались в лесном мраке грозно ухающие филины, ловящие убегающих из-под паровозных колес мышей, и в вагоне затеплилась свечка в слюдяном фонаре (она горела и раньше, просто за светом зари была не видна), мы вдруг вырвались из дремучего леса и остановились среди путей небольшой станции, на деревянном одноэтажном вокзале которой в уютном свете керосиновых фонарей была видна надпись: Сонково, В.-Р. Ж.Д.

Ого, куда меня занесло! Это ведь магистральная ветка, идущая на Рыбинск и Иваново с московского Савеловского вокзала, через Калязин и Углич! В мое время никакой узкоколейки между Бологим и Сонковым и в помине не было…

— Так чо, Ваше Превосходительство, так ведь ея и таперича, как раньше не бывало, так и по сю пору в помине нет, как нет! — отрапортовал мне бравый ДНС[53] в непременной красноверхой фуражке.

— Так как же мы тогда сюда проехали? — улыбнулся я.

— Не могу знать-с… а только наши паровозники с УЖД где хош проедут! — подмигнул ДНС.

— Без рельсов, что ли? — подколол я.

— А на чо им те рельсы? — делано удивился ДНС. -Коли рельсов будет недостача, так они вместо шпал дрова уложат, а рельсы будут снимать позади поезда, и перед паровозом вновь укладывать…

Эх, силен русский человек! И не англиканскому плоскому уму его понять… вот нарисовано на ландскарте, что нет никакой узкоколейки между Бологим и Сонковым (а соединительную ветку широкой колеи нынче только еще проектируют), значит, ее и нет. И ведь действительно, что нет…

А ведь мы — проехали. И в космос мы опять первыми полетим! И на Марсе будут яблони цвести. Причем исключительно антоновские…

Пожав мозолистую руку смущенным паровозникам («Да чо! Да мы-то чо, да ничо… Чо там, подумашь, эка невидаль!»), я в сопровождении ДНС направился к тупику, где уже шипел парами ожидающий меня почтовый паровоз с двумя (опять двумя!) прицепленными к нему вагонами.

Да! These stupid Russian pigs, which are unable to properly arrange transport by rail,[54] минута в минуту четко организовали мне пересадку с узкоколейки на литерный поезд широкой колеи… Умеют же наши работать, что и говорить. Когда захотят…

Никогда в жизни своей я не ездил в салон-вагоне… Вот ведь, однако, довелось!

Заботливо поддерживаемый под локоток проводником, я поднялся, придерживаясь натертых ароматным воском дубовых поручней, на широкую площадку четырехосного пульмана.

За широким коридором следовал вход в кабинет, оснащенный широким двухтумбовым столом и солидной министерской мебелью. На окнах парчовые шторы. Оконная рама, подоконник, стол, двери — отделаны деревом ценных пород. На полу мягчайший персидский ковер. К кабинету примыкала спальня с огромной кроватью. Ого! На такой кровати в одиночку спать просто опасно, потеряешься…

За главным купе располагался еще один коридор, с купе поменьше — для референтов, охраны и прочих чиновных холуев. А это что?

— Ванна-с! — объяснил проводник. — Изволите, с дороги-то? Освежиться? Сей же миг организуем-с. Вот, крантики с горячей да с холодной водой, вот халатик-с, махровый, а это вежетель-с и мыло жидкое, ароматное, из Стальграда!

— Принять ванну? Непременно, но чуть позже!

Завершал анфиладу просторный салон, с длинным столом для совещаний. Задняя стена вагона была оформлена в виде застекленного панорамного окна.

Эх! Вы просто не представляете себе, господа, как приятно, приняв освежающую ванну, вкушать нежнейших рябчиков, заедая их ананасами в розовом шампанском, в этом неслышно шелестящем по рельсам роскошестве. А потом лечь на шелковые простыни гигантской кровати и забыться спокойным сном.

— … С добрым вас утром, ясновельможны пан! — осторожно постучал в распахивающуюся в коридор дверь купе проводник салон-вагона с удивительно роскошными шляхетскими усами. — Так что прибываем…

— На Савеловский? — по привычке уточнил я. А куда еще…

— Нияк нет, на Императорский!

— Вот как? Это где же в Москве такой вокзал?

— Так все там же, на вулице Колончьовска, будинок дъесять…

Действительно! Именно там, возле платформы Каланчовская, в александровские времена был выстроен краснокирпичный, в виде старорусского терема, павильон для прибытия царских поездов… А я-то и забыл!

Потому как в мое время Особо Важные Персоны, они же слуги народные, приезжали с курортов на Правительственный, или «Брежневский», вокзал, который укромно схоронился за высоченным бетонным забором среди запасных путей возле платформы Ржевская… В 1974 году вроде его построили? Да, именно тогда, и даже его адрес, оказывается, я еще помню: Пантелеевская улица, дом тридцать…

А в Императорском павильоне при мне размещался Райисполком Железнодорожного района города Москвы. А потом, после исторического материализма — страховая компания, дочка ОАО «РЖД». Господи, сколько же ненужного мусора в моей голове застряло…

Ничего! В наше, нынешнее время Власть Русская не будет прятаться от Русского Народа!

Скрипнув тормозами, вагон остановился так, что алая ковровая дорожка оказалась прямо под ступеньками… духовой оркестр грянул Конногвардейский «Встречный марш»… шутка.

Вместо духового оркестра на перроне меня встречал невыспавшийся, с помятой физиономией внучек… Никак бухали всю ночь, купчина? А нет, прошу прощения, уже и не купчина вовсе — Димка одет в полевой мундир неизвестной армии (наверняка собственного изобретения). Но зато этот непонятный мундир украшают погоны подпоручика, а над левым карманом висит красный крестик. Уж не «Владимир» ли четвертой степени?

— А-а-а, рас-с-с-сукин сын! — во весь голос от избытка, от переполнявших меня кипящих в крови молодых сил весело проорал я. — Все пьянствуешь, каналья? А мне, старичку, между Питером и Москвой, как Женьке, значит, приходится мотаться?

— Какой Женьке? — видно, действительно спросонья не сообразил внучек.

— Не какой, а какому. Женьке Лукашину, который из «Иронии судьбы»!

— Ну ты, деда, и вспомнил… Еще «Волгу-Волгу» давай процитируй! — И в щеку мне ткнулись его холодные, сухие губы. — Рад тебя видеть!

— И я рад! А вы, я вижу, уже и повоевать успели? И даже удачно? — я указал глазами на крестик.

Димка поморщился, словно от зубной боли.

— Да, бля, повоевали… Пятьсот человек уложили по глупости… А если бы я не вмешался — потеряли бы еще тысячи полторы… Зато пленных взяли потом несколько тысяч да орудий чуть ли не полсотни. Вот за это мне вторая звезда на погон скатилась да «Владимира» четвертой степени дали! — выдал внучок и после небольшой паузы добавил, горько скривив губы: — В нашей жизни всегда есть место подвигу… Главное — надо быть от этого места подальше!

— Ну, да… — кивнул я. — Мы же не смертники, мы просто работаем… Честно исполняем свой солдатский долг. Я ведь сто раз тебе, Димка, говорил: подвиг — это такое сверхусилие одного храброго, честного, порядочного человека, чтобы скомпенсировать тупость, лень, трусость или прямую подлость других.

— Ладно, потом за рюмкой все подробно расскажу, — совсем расстроился Димка. — А как у тебя дела? Что за панику ты устроил — меня аж с фронта сорвали, велели срочно в Москву возвращаться…

— Да как обычно, все хреново… Созывай оперативку!

— С Высочайшим присутствием? — пошутил внук.

— Непременно! Желаю наискорейше, всеподданейше припасть к стопам Его Императорского Величества и облобызать оные. Причем аж два раза!

— …Таким образом, мои юные друзья, можно считать достоверно установленным, что Фигурант не является руководителем какого-либо внутриполитического заговора, в связи с отсутствием в России такового… Посему, граждане, принимаю командирское решение — надо его исполнить! Есть у меня некоторые схемы. Прорабатывал я их раньше — так, для тренировки ума… Вот, например, ребятки, можно его…

И ВОТ ТУТ… Вот тут меня торкнуло… Нет, не так… ТОРКНУЛО!!!

Из, казалось бы, глубоко подавленных моей матрицированной личностью глубин психики реципиента вдруг вплыло, заполонило меня и вспыхнуло огненным шаром в груди, в моей груди… ЭТО… Нельзя! ЭТО… Грех… То есть не то чтобы никого убивать совсем нельзя… то есть, конечно, нельзя! Совсем. Потому как — заповедь «Не убий!». Но… в бою или, pardonnez-moi, на дуэли… сие, конечно, тоже великий грех, но грех простительный… Можно потом отмолить. Ну, епитимья там…

И, погрузившись в глубину своей натуры, я получил еще одну удивительную, но вполне разумную для человека этого прекраснодушного времени схемку: вернуться в Питер, подойти к Фигуранту на расстояние вытянутой руки и… отхлестать его по щекам белой перчаткой! А потом, как честный человек… ну, вы меня понимаете? К барьеру!

Четыре перешли шага,

Четыре смертные ступени…

Три ха-ха.

Сатанинский хохот.

Три раза.

Бля!!!

Это ежели МЕНЯ так торкнуло, то что же скажет любой из здешних офицеров на предложение поработать киллером? Да не получу ли я сам белой-то перчаткой-с?

М-да… ситуация… И что же мне сейчас делать-то? Ведь, судя по всему, мне транслируются, прямо в душу, имманентные моральные убеждения обыкновенного молодого русского офицера. А суть же их весьма проста, как соленый огурец: Убивать из-за угла БЕСЧЕСТНО!!! Вот так-то…

И что теперь делать?

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Третью неделю идут непрекращающиеся тренировки войск. После дорого обошедшегося нам августовского фиаско с героическим прорывом к Питеру я решил накопить больше сил и как можно лучше их вооружить и обучить. Кроме бронепоезда и бронеавтомобилей из Стальграда поступили полторы тысячи магазинок (и к ним — куча патронов!), сотня «бердышей», три десятка станкачей и четыре новеньких артиллерийских орудия калибром сто пятьдесят миллиметров. Последние — почти точные копии отличной советской гаубицы Д-1, с которыми я и Димка свели близкое знакомство в светлой памяти Югославии. Для нынешних времен эти орудия — сущее вундерваффе! Ствол оснащен невиданным здесь двухкамерным дульным тормозом, затвор поршневого типа, гидравлический тормоз отката и гидропневматический накатник. Станины раздвижные, что тоже сейчас не делают. Причем они сварные, а не на заклепках. Диски колес стальные, кованые, шины из губчатой резины, оси подрессоренные. Транспортировать орудия полагается колесными тракторами, внешне напоминающими незабвенную «Беларусь». Парадный ход у них всего десять километров в час, но быстрее никак — даже новейшие Димкины автомобили не могли утащить артустановку весом в три с половиной тонны. К каждой из супергаубиц — по сотне сорокакилограммовых осколочно-фугасных снарядов. Жаль, конечно, что произведены эти орудия кустарным методом — изготовление деталей велось лучшими мастерами-станочниками только по чертежам, без изготовления лекал. Сборка и подгонка — вручную. Жаль в том смысле, что повторить сей подвиг — изготовление таких орудий — в Стальграде еще долго не смогут. Впрочем, Димыч клятвенно заверил, что если полевые испытания пройдут успешно, то массовое производство он сможет запустить уже года через полтора. Ну, да бог с ним, массовым производством, для меня сейчас и одна эта батарея — козырной туз в рукаве, почище бронепоезда!

Что интересно — наименовал их Димка почему-то МЛ-20! Когда я увидел наставление, отпечатанное в типографии Стальграда, на обложке которого значилось название этого чуда инженерной мысли, то тут же пристал к Димычу с расспросами: что означает эта аббревиатура? На что наш великий гений, солнце русской промышленности, ни мало не сумняшеся, заявил, что МЛ означает «московский лев», а двадцать… э-э… двадцать — гарантированный срок службы в годах, во! Хохотал я долго. Потом Димка признался, что первоначально хотел повторить в металле именно гаубицу-пушку МЛ-20 и даже успел соответственно назвать проект. Но «двадцатая эмэлка» оказалась дамой строптивой и при нынешних технологиях строиться не пожелала. Да и весила она более семи тонн.

Все это оружие великолепно, но пока солдаты и офицеры не научатся им пользоваться — просто груда мертвого железа. Вот потому я уже третью неделю гоняю солдатиков (и их командириков) в хвост и в гриву! Ничего-ничего, вот еще маленько, и можно будет выступать…

… В пойме Москвы-реки, близ Звенигорода, разворачивается для атаки казачья лава. На флангах вылетели квадриги-тачанки, развернулись и ведут огонь по фронту наступления. Казаки 2-го Донского казачьего полка несутся вперед, паля на скаку из «пищалей». Мне остается только поморщиться: какого черта?! Ведь сколько талдычил, чтобы в атаку шли в пешем рассыпном строю, пригибаясь, подавляя противника огнем! Язык, блин, стер! Нет, мы, блин, донские, мы, блин, верхом, шашки вон, пики перед себя!.. Ну, полковник Волосюк, мало тебе разгрома под Лихославлем, ты снова за свое — ничему не хочет человек учиться, пора его снимать!

Вслед за казаками на поле начинается атака пехотной бригады. Ну, эти еще ничего себе: движутся перебежками, впереди — лучшие стрелки, офицеры по форме неотличимы от солдат, разве что погоны… не так уж плохо, не так уж плохо… Вот разве что рельеф местности можно было бы использовать получше, но это придет уже в процессе, так сказать. Командиру бригады генерал-майору Гофману можно объявить благодарность…

Общая готовность войск, разумеется, ниже нижнего. Эх, если бы у меня был хоть один год, то вот тогда… А-атставить! Если бы у меня были колеса, то я бы работал автобусом! Наступать на Питер необходимо уже прямо сейчас, «промедление смерти подобно», как говаривал мой «великий предок».

Чертов «дядя Володя»! Все-таки он нашел способ уесть меня! Видимо, с перепугу, после сообщения о появлении у меня бронепоезда, ВА сделал несколько неординарных шагов, последствия которых будут аукаться долгие годы, даже в случае нашей победы.

Началось все с того, что Владимир объявил себя регентом при Михаиле и инициировал в Сенате процедуру отрешения меня от прав наследования, поскольку в Питере уже никто не сомневался в том, что я не самозванец. Естественно, что с мотивировкой «за отцеубийство». Поскольку председатель Сената да и часть сенаторов уже пребывали к тому времени в Москве, необходимого кворума для принятия решения не было. Но это не остановило новоявленного регента.

Дальше началась настоящая свистопляска. Для начала Владимир приказал взять под стражу семьи тех моряков, что перебрались вместе с Чихачевым в Кронштадт. Здешний народ был непривычен к взятию заложников (нет, все-таки попаданец внутри великого князя сидит!), и семеновцы, которым и было поручено это грязное дело, взвились на дыбы. Два молодых поручика, выполнив приказ, вечером того же дня застрелились. А следующее утро гвардейцы, вместо осуществления арестов, встретили на плацу в ротных колоннах. И простояли так до обеда, не сдвинувшись ни на метр. Это был чуть ли не первый случай саботирования прямого приказа вышестоящего начальника.

Вот тогда Владимир, сообразив, что с семеновцами он каши не сварит, и издал свой гениальный указ. Он объявил, что любой армейский полк, который его поддержит, будет немедленно зачислен в гвардию. А в гвардии и оклад денежного содержания чуть ли не втрое выше армейского, да и нормы питания для рядовых не в пример… И армейцы дрогнули! Но Владимир на этом не остановился. Его следующий указ повторял гениальный ход большевиков: человек, называющий себя регентом, объявил об отмене выкупных платежей за землю. Мало того — земля тех, кто не поддерживал Владимира, объявлялась государственной собственностью и подлежала последующей раздаче тем, кто его поддержал! И солдаты, на девяносто девять процентов состоящие из крестьян, радостно приветствовали своего нового кумира.

Случилась парадоксальная ситуация — два гвардейских полка, Преображенский и Семеновский, основная опора регента, снялись с квартир и пешим маршем дернули в сторону Новгорода. А в Московском военном округе четыре армейских полка приняли сторону Владимира. И это невзирая на всю мою контрпропаганду! Перебив или арестовав своих командиров и часть офицеров, мятежные полки ушли в Питер. Догонять их я не стал. Мой личный опыт подсказывал мне, что такие части, лишенные командиров высшего, среднего и младшего звена, будут для «дяди Вовы» скорее обузой, чем поддержкой. Шестнадцать тысяч вооруженных человек без толкового управления и руководства — большой подарок для Питера!

Но на этом сюрпризы не закончились. Приехавший две недели назад Альбертыч доложил, что, согласно его данным, «дядя Вова» вовсю договаривается с англичанами. Предлагая им за военную помощь «полцарства» и «Кемску волость» в придачу. Вот ведь сволочь!!! Мы даже сначала не поверили, но Альбертыч уверил нас в своей правоте. И точно, как раз вчера питерские газеты вышли под заголовками: «Население столицы радостно приветствует союзные британские войска, прибывшие для борьбы с узурпатором». Вот так, твое императорское высочество, наследник цесаревич! В Питер прибыл первый эшелон экспедиционных войск: шесть пехотных полков (из которых четыре — гвардейские!) и две кавалерийские бригады. Но это не самое главное! Главное то, что в Балтике — чуть не половина британского флота! А большинство наших кораблей ушли под флагом генерал-адмирала на Дальний Восток. Мало того — в командовании флотом разброд и шатание. Еще бы — вроде бы враг на пороге и надо исполнять свой долг, но конкретного приказа никто не отдает, да к тому же семьи большинства флотских офицеров сидят в Петропавловской крепости.

Дернувшегося было наперехват агличанам «Петра Великого» только чистым случаем не утопили, но досталось старичку изрядно. Морячки Ее Величества объяснили стрельбу неспровоцированной агрессией со стороны русского броненосца, хотя тот всего лишь нес флажный сигнал: «вы идете навстречу опасности!» — англы перли на минные поля. Что происходит в Кронштадте, нам пока непонятно — информация оттуда крайне скудна. То поступает сообщение — там хозяйничают морячки «ее величества», форты разоружаются. То, напротив, гарнизон сидит в осаде, но сдаваться не собирается.

Честно говоря, я был очень удивлен столь демонстрационно-вызывающим поведением британцев — мне была непонятна мотивировка их действий, так как до этого на протяжении трех веков они исповедовали принцип баланса интересов в Европе и поддерживали слабого против сильного, лично впрягаясь только тогда, когда деваться было некуда. Так что и в нашем случае следовало ждать чего-то подобного.

Но Альбертыч объяснил, что в случае моей победы Россия сразу становится врагом Англии. Мои англофобские заявления были достаточно недвусмысленны. А в союзе с Германией Россия нарушает тот самый баланс, который британцы так долго поддерживают. В принципе, я не сомневался, что в случае войны наш союз уделает все остальные континентальные страны. И сухопутную армию Англии, если она решится высадиться. А если хорошенько вложиться во флот, то вполне можно сильно насолить бриттам и на море.

Но это в долговременной перспективе. А в ближайшем будущем мне было достаточно не вмешиваться, когда Германия начнет разделывать Францию — и снова лелеемый бриттами баланс под угрозой!

Так что англичане, поддерживая «дядю Вову», пошли ва-банк. Их устраивал любой другой правитель России, кроме меня.

Вчера в «Торгово-Промышленной газете» вышла сенсационная передовица. Прекрасным слогом в новой статье писалось о том, что с приходом к власти (не дай бог!) самозванца, русской торговле и промышленности наступит полный песец! Якобы самозванец с потрохами продался немцам — открыто поддерживает дружбу с принцем Вильгельмом, а немецкая принцесса назвала его мужем, мгновенно забыв о погибшем цесаревиче. Тогда вполне естественно, что самозванец собирается отменить заградительные пошлины и открыть русский рынок для дешевых немецких товаров. Данный в газете четкий экономический анализ явственно показывал: в этом случае разорится две трети русских купцов и примерно половина промышленников. Удержит свои позиции только «исчадие ада» — Рукавишников, но не в силу эксклюзивности своей продукции, а, конечно же, только из-за близости к самозванцу. Несмотря на другую подпись, в стиле этого мерзкого пасквиля явно угадывалась рука того борзописца, что написал статью о лоббировании «самозванцем» Рукавишникова. Прочитав сей опус, я отказался от намерения использовать в дальнейшем этого журналиста. Мне его, гада, просто захотелось на месте убить — ведь только эта фальшивка обеспечит Владимиру поддержку как минимум половины русского купечества! И даже у тех из купцов, кто поумней и просчитал, что на такой шаг я никогда не пойду, невзирая на любую дружбу с немцами, наверняка крутилась в голове мыслишка: «А вдруг?..»

Так что тянуть с наступлением на Питер больше нельзя. Вот, коронуюсь, и — вперед!

Мой новый премьер-министр князь Долгоруков взял на себя обязанности министра двора и деятельно занялся подготовкой моей коронации. Несмотря на то что «питерские родственники» прибыть на коронацию, по понятным причинам, не смогут, а у Сереги Платова образовались собственные проблемы (англичане пытались «заарестовать» его эскадру в Сингапуре, но наш бравый адмирал умудрился показать им мать Кузьмы). Из Романовых на коронации будут присутствовать только Ксения и маменька Мария Федоровна. Но все равно Владимир Андреевич клянется и божится, что эти торжества затмят нашу с Татьяной свадьбу и «москвичи запомнят эту коронацию надолго, государь!». После этих слов у меня по спине пробежал неприятный холодок: Ходынку[55] москвичи тоже помнили долго! Но тут же успокаиваюсь: организацией массовых гуляний займется настоящий профессионал, а не педерастический Сергей Александрович, можно не волноваться…

Из иностранных правящих фамилий на коронацию смогли приехать только датские родственники, представители царствующих домов Германской империи и соседи из Швеции. Англичане не приехали — не дураки же они, в самом деле, предоставлять мне таких замечательных заложников? Австрийцы тоже не приехали. Вместо этого на наших границах наблюдается какая-то подозрительная концентрация войск Двуединой монархии. По крайней мере, именно об этом сообщил в секретной депеше командующий Киевским военным округом Михаил Иванович Драгомиров.[56] Согласно моему приказу, войска Киевского, Одесского и Варшавского военных округов приводятся в боевую готовность, а генерал Драгомиров назначен главнокомандующим войск Юго-Западного направления.

Вилли не приехал по причине собственной коронации. Представлять Россию туда отправился дядя Павел-Григорий Романов. В гордом одиночестве. Зато он один стоит двух (шутка!).

Вильгельму сейчас не до глупостей — похоже, что начало его правления будет ознаменовано новой войной с Францией. По крайней мере в полученном от Вильгельма личном письме, если отбросить из него все славословия, теплые воспоминания и дружеские излияния, он просит гарантировать благожелательный нейтралитет России в случае возможного военного конфликта между Рейхом и Третьей республикой.[57] Вот так! Не больше и не меньше.

Прочитав это послание, я глубоко задумался. С одной стороны, разборка с Францией все равно неизбежна, так что можно бы и наплевать на любителей земноводных. С другой, согласно недавнему договору «перестраховки», немцы не разрешают нам разобраться с Двужо…, пардон, с Двуединой Австро-Венгрией. Именно потому мы гарантировали неприкосновенность Франции. Не-ет, Вилли — прекрасный парень, но либо — честный обмен, либо — перетопчешься, братец!

Однако сейчас я не в состоянии что-либо требовать от Кайзера Германской империи. Согласитесь, сложно предъявлять требования, когда у тебя в стране вот-вот полыхнет гражданская война, да вдобавок еще и интервенты резвятся! Поэтому я вызвал к себе Манасеина и Долгорукова, которые на следующий день представили мне текст ответного письма. Сперва, прочтя их труд, я ничего не понял, но потом… Мне помнится, у Айзека Азимова описывался компьютер, который умел переводить с «дипломатического» языка на общедоступный. Так вот, если бы у Вилли был такой компьютер, то после прогона данного документа (между прочим, на семи листах!) он получил бы на выходе… Девственно чистую бумагу! Вот, блин, высший пилотаж крючкотворства. На семи листах не сказать ровным счетом ничего! Асы, что и говорить…

Интерлюдия[58]

Лорд Валлентайн сидел в кабинете. Только что от него вышли командующий британским экспедиционным корпусом фельдмаршал Бингхэм,[59] военный министр Ванновский и начальник Главного штаба Обручев.[60] Военные сообщали о ходе подготовки к отражению готовящегося наступления «цесаревича Николая». В районах Мги, Гатчины, Чудово, Тосно, Копорья возводятся полевые укрепления. Железнодорожное полотно Николаевской дороги заминировано на участках от Чудово до Любани и от Любани до Тосно. Вдоль дороги установлены замаскированные кинжальные батареи. Армейские и гвардейские части (те, что остались верными) выдвинуты на передовые рубежи. Британские полки готовы нанести контрудар.

Британский фельдмаршал, задержавшись после ухода русских генералов, приватно сообщил, что просьба «русского принца» им исполнена. Тайронский «черный» и восьмой шотландский королевский полки готовы занять позиции в тылу русских частей, дабы не допустить несанкционированного отступления. В помощь тайронцам и хайлендерам[61] выделены королевские уланы девятого полка. В другой ситуации лорд Валлентайн был бы весьма доволен проделанной работой, но…

Он с досадой хлопнул по стопке московских, немецких, шведских, греческих газет, лежащих перед ним на столе. Все они были посвящены описанию коронации матриканта. Надо отдать должное его наглости: он ловко провернул это дельце! «Несмотря на полное безветрие, флаги неожиданно развернулись и заполоскались под ликующие выкрики народа. Восторженные толпы выпрягли лошадей из кареты, в которой Государь-император с супругой следовали из собора, и несли самодержавную чету на руках до самого дворца…» «Молодая императрица лично раздавала подарки детям, а император продемонстрировал истинно отеческую любовь к своему народу, посетив убогих в приюте и узников в тюрьме». «Каждому прибывшему на коронацию, вне зависимости от сословия, были вручены памятные подарки». «Массовое гулянье на Ходынском поле вылилось в подлинную манифестацию, выражение всенародной любви к самодержцу. Поющие, танцующие толпы народа заполнили все пространство возле Петровского дворца и не расходились, пока император и императрица не вышли к своим верноподданным». «Разноцветные лампы освещали улицы вечернего города, сплетаясь в удивительные картины». «Бал открыла державная чета, за ними следовали Генрих Альберт Вильгельм Прусский с великой княгиней Ксенией Александровной, Фридрих Датский с супругой, Георг Кофский с Вильгельминой Шведской. Музыка сопровождалась удивительной сменой освещения, а зеркальные шары, подвешенные под потолком залы, вращались, разбрасывая зайчиков, создавая впечатление снежной вьюги». «Под грохот артиллерийского салюта император вышел к своим верным войскам. В едином порыве солдаты опустили винтовки, и самодержец прошествовал по ним, точно по лестнице, наверх. Стоя на плечах своих защитников, государь обратился к ним с коротким воззванием. Он просил солдат и офицеров помочь ему отомстить за погибшего от подлой руки отца и отстоять целостность державы против захватчиков-островитян».

Лорд Валлентайн поморщился. Тот или те, кто режиссировал и организовал это представление под названием «коронация», свое дело знали. Конечно, в его время можно было просто установить несколько психогенных излучателей, но и тогда применялись те же методы большой театральной постановки. Результаты были впечатляющими, но устроить такое без излучателей! Это поражало воображение.

В какой-то момент Валлентайн испытал что-то вроде уважения к матриканту и его команде. Конечно, нетрудно установить в нужном месте вентиляторы, заранее заготовить цветные лампы для иллюминации, обустроить цветомузыку. Нетрудно нанять и подготовить статистов, спланировать и разработать мероприятия. Нетрудно договориться с журналистами и писателями, оговорить темы статей. Но все вместе… Это был титанический труд, высочайший профессионализм.

Лорд Валлентайн задумчиво сидел, катая в пальцах окурок потухшей сигары. Казалось, все идет как положено, но некий червь сомнения исподволь точил его сердце. Все слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Вчера агентура из Кронштадта доложила, что трое мичманов и один лейтенант подали Чихачеву прошение об отставке. Нет, все-таки как удачно, что он заранее озаботился о вербовке морских офицеров в свои агенты-сторонники! В какой-то мере это сглаживало горький привкус от неудач с гвардией: абсолютно уверенный в верности гвардейских офицеров своему командующему, Валлентайн уже давно начал вербовку сторонников среди моряков и штатских чиновников. И вот теперь, хотя гвардия оказалась и не на высоте, моряки и штатские исправно служили своему новому господину. На вербовку пошли в основном механики и штурмана — «отверженные» в касте «водоплавающих», но нашлись люди и среди флотских офицеров. Матрикант сделал большую ошибку, поставив на генерал-адмирала! Гуляка, законченный алкоголик, у которого уже начала разрушаться психика, великий князь Алексей не пользовался популярностью среди своих подчиненных. И хотя ИД сумел подсказать ему несколько верных шагов, хотя Алексей Александрович (разумеется, не без влияния своего «племянника») бросил пить и стал внимательно заниматься морским делом, все равно моряки воспринимали его настороженно, с опаской, постоянно ожидая, что адмирал выкинет какой-нибудь невероятный фортель.

Так что на контакт с командующим гвардией они шли если не охотно (прежний Владимир Александрович тоже не был образцом трезвости и целомудрия!), то без каких-либо внутренних противоречий. Хотя, правды ради, надо отметить, что и сейчас в «агентах влияния» лорда Валлентайна были в основном представители береговой службы и интенданты-снабженцы, из коих первые были списаны на берег за различные прегрешения или непроходимую тупость, а вторые во все времена были первостатейным ворьем и потому искали покровительства где только возможно. Но в создавшейся ситуации это было на руку «регенту»: оказать сопротивление британским кораблям без участия механиков, штурманов и офицеров береговых служб, батарей и фортов для русского флота было затруднительно. Именно потому несколько английских броненосцев благополучно прошли фарватерами к Санкт-Петербургу, конвоируя транспорты экспедиционного корпуса. А теперь, когда Чихачев, наверняка получивший какие-то распоряжения от Алексея Александровича, отдал приказ о подготовке отражения британцев силами миноносцев ОВРа, морские офицеры подают в отставку. Почему? Да потому, что из Питера в Кронштадт шепнули (неофициально, разумеется, но вполне уверенно), что семьи командиров миноносцев, рискнувших исполнить приказ морского министра, будут подвергнуты публичной порке. Хорошо старшим офицерам — у них семьи в Кронштадте, да и у матросиков — тоже, а куда младшим офицерам деваться? Надо бы еще уточнить: может, есть сведения о массовых самоубийствах среди младших офицеров?..

Валлентайн откинулся в кресле. Чихачев практически обезврежен. А скоро у него появятся проблемы и с продовольствием. Если в Кронштадте рассчитывают на поставки продовольствия из Финляндии, то их ждет жестокое разочарование. Жаль, конечно, что генерал-губернатор Финляндии Гейден своими действиями не позволил исполниться его великокняжескому рескрипту о даровании Великому княжеству Финляндскому независимости, но и предпринять он тоже ничего не может: сидит в Гельсингфорсе, обложенный точно зверь финскими инсургентами, вооружение которых обеспечила Великобритания, и носу высунуть не может. Верные Гейдену (читай — матриканту) войска блокированы в крупных городах: Гельсингфорсе, Выборге, Тампере, Турку. Все, что удалось сделать этому самонадеянному старику, так это выжечь несколько хуторов, расстрелять всех их обитателей и конфисковать все имевшиеся продукты. Но с каждым разом такие вылазки обходятся все дороже и дороже — в Финляндии нарастает сопротивление. Так что скоро и ему есть станет нечего. А в малых портах Ботнического залива русской власти и вовсе нет — там и русских-то уже нет — всех перетопили, перевешали. Недаром он последние четыре месяца прикармливал местных чиновников и депутатов из финского сейма!

С Кавказа тоже приходят утешительные новости. Генерал-губернатор, великий князь Михаил Николаевич и без его помощи постарался изрядно. Так постарался, что даже трусоватые по своей природе грузины уже готовы поднять восстание. Правительство британской короны обещает в самые сжатые сроки начать снабжать недовольных оружием через Турцию. Тогда можно не бояться, что ИД перебросит под Санкт-Петербург массы казаков — у них свои проблемы появятся. Правда, лорд Валлентайн не возлагал особых надежд на восстание кавказских народов. История никогда не была его сильной стороной, но результаты русско-грузинской войны 2027 года, когда через три дня после начала войны капитулировали последние грузинские солдаты и над Тифлисом вновь заполоскался российский триколор, он помнил еще из школьного курса. Результаты последнего кавказского мятежа 2042 года он помнил оттуда же. В течение недели русские войска депортировали с Кавказа в Сибирь более ста пятидесяти тысяч лиц, прямо или косвенно причастных к движению ваххабитов. После этого еще месяц ушел у русских на зачистку местности от остатков банд, и к началу XXII столетия в этих местах уже более полувека проживали казаки. Сильная рука (а в энергичности матриканта Валлентайн не сомневался) быстро давила кавказский сепаратизм. С исключительно тяжелыми для сепаратистов последствиями. Но сейчас, в условиях борьбы за власть, даже мелкие булавочные уколы способны склонить чашу весов в ту или иную сторону…

…Валлентайн с силой сдавил в пальцах окурок сигары. Что же все-таки идет не так?! Что?!!

— Ваше императорское высочество! Ваше императорское высочество!

Лорд Валлентайн вскочил. В кабинет ворвался адъютант. Бледный, с перекошенным лицом:

— Ваше императорское высочество! Только что доложили: взбунтовались Павловское и Николаевское юнкерские училища. К ним присоединились Михайловское военно-инженерное и Александровский кадетский корпус. Офицеры и преподаватели активно участвуют в мятеже. Поводом к мятежу послужили, — адъютант замялся, — послужили… э-э… арес… задержание семей военно-морских офицеров и некоторые… э-э… — снова тяжкая пауза, — эксцессы, происходившие при этом…

Валлентайн поморщился. Да, это действительно было очень неприятно: двое отставников-капитанов, седые, с наградами еще за Севастополь, пытались, с кортиками в руках, не допустить ареста своих соседей. Одному, кажется, солдаты выбили прикладом зубы (или сломали вставную челюсть?), другому — помяли ребра. Хотя дело обошлось без смертоубийств, происшедшее оставляло неприятный осадок. Адъютант тем временем продолжал:

— Юнкера и кадеты атаковали арсенал. Из Михайловского училища привезены две пушки. Майор Робертс из двенадцатого шотландского и полковник Юзефович из Рыбинского пехотного просят помощи. Если бунтовщикам удастся захватить арсенал, то Петропавловская крепость не удержится! Ваше величество…

— Капитан, я не стремлюсь к чужим титулам, — мягко остановил его лорд Валлентайн. — Я понял вас. Обеспечьте мне связь с Обручевым и Бингхэмом. Немедленно.

Он был почти спокоен. Вот и раскрылась загадка, что именно идет не так. Конечно, мятеж юнкеров — беспокойство, но куда меньшее, чем бесконечное ожидание беды…

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

БОЖИЕЙ МИЛОСТЬЮ, МЫ, Николай ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, Царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая, прочая, прочая

Объявляем всем НАШИМ верным подданным: Смуты и волнения в столице и во многих местностях Империи НАШЕЙ, великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце НАШЕ. Благо Российского ГОСУДАРЯ неразрывно с благом народным, и печаль народная ЕГО печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости Державы НАШЕЙ.

Великий обет Царского служения повелевает НАМ всеми силами разума и власти НАШЕЙ стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному исполнению лежащего на каждом долга, МЫ, для успешнейшего выполнения общих, преднамеченных НАМИ к умиротворению государственной жизни мер, повелеваем, что отныне:

Лица, уличенные в преступлениях против Родины НАШЕЙ, Российской Империи, и народа НАШЕГО, объявляются ВНЕ ЗАКОНА.

На них не распространяются права и защиты подданных Российской Империи, они лишаются права на любое имущество, их браки объявляются недействительными, их дети являются незаконнорожденными, не имеющими права на наследование.

Любое действие, совершенное подданными Российской Империи в отношении лиц, стоящих вне закона, их бывших семей и их бывшего имущества, не несет за собой НИКАКОЙ ответственности, ибо последним отказано в защите Государством и законами НАШИМИ.

К Измене Родине и Преступлениям против Народа повелеваем относить:

Шпионаж в пользу иностранного государства.

Подрывную деятельность против существующего строя и правопорядка.

Покушения и подготовку к покушениям на членов царствующего дома и должностных лиц, назначенных для исполнения государственной службы.

Действия, имеющие своей целью ослабить обороноспособность Российской Империи.

Действия, имеющие своей целью вызвать мятежи и волнения среди подданных Российской Империи.

Оказание поддержки заведомым преступникам, виновным в одном из преступлений, приведенных выше.

Уклонение от извещения местных или центральных властей о готовящемся или совершенном преступлении, указанном выше.

Так же повелеваем сим, что отныне, по расследованию преступлений, при открытии обстоятельств, позволяющих отнести расследуемое дело к Измене Родине и Преступлению против Народа, немедля дело передавать в Комитет Государственной Безопасности при Совете Министров Российской Империи.

Отдельный жандармский корпус подчиняется Комитету Государственной Безопасности и лично председателю КГБ с правами министра Российской Империи.

Дано в Москве, в день 17 Октября, лета от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят восьмого, Царствования же НАШЕГО в первое.

На подлинном, Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою подписано

«Николай»

Рассказывает Владимир Политов(Виталий Целебровский)[62]

Наша служба никогда никого не убивала…

Мы исполняли решение Военной Коллегии Верховного Суда СССР! Поэтому-то я и настоял, чтобы политическое решение в отношении Фигуранта было оформлено через Указ Государя Императора Всероссийского, который и есть Закон Российский…

…Тридцатиграммовая, в никелевой оболочке пуля со сверхзвуковой скоростью, то есть совершенно бесшумно, аккуратно врезалась точно в середину лба, чуть ниже линии волос. Голова жертвы словно взорвалась — фонтаном разлетелись обломки костей, куски мозга, какие-то ошметки… Женское тело дернулось, будто живое, но веревки все же удержали его в вертикальном положении.

— Цель сто первая, голова! — Стрелок-наблюдатель опустил стальградский бинокль и тут же, уже практически машинально, огляделся вокруг.

Хорошо все-таки Димка с этими ребятишками позанимался: вбил навыки на уровне инстинкта. Стрелок-истребитель выстрелил, значит, стрелку-наблюдателю надо немедленно оглянуться, оценить обстановку, если нужно — помочь сменить «лежку».

А и пора бы уже и сменить! Потому что три выстрела — это тот максимум, который можно сделать с одной огневой позиции.

Первый номер подхватил свою «фузею»[63] и, не оглядываясь, ужом скользнул с огневого рубежа. Второй номер хозяйственно подобрал имущество (бинокль, дальномер с метровой базой, укладку с едой, питьем, аптечкой), аккуратно свернул коврики, взял на сгиб руки «пищаль» и по-пластунски последовал за ним. Вот так и должна работать снайперская пара.

Как там в уставе сказано?

Использование снайперов парами позволяет:

— вести длительное и непрерывное наблюдение за полем боя;

— быстрее отыскивать цели;

— не опасаться внезапного нападения, так как снайпер-наблюдатель может своевременно предупредить снайпера-истребителя о грозящей ему опасности или сам уничтожить противника, появившегося внезапно;

— лучше наблюдать за результатами огня;

— лучше подготавливать огневую позицию;

— широко применять различные приемы маскировки и обмана противника;

— оказывать друг другу моральную поддержку.

Это все так и есть. И Димка, готовя своих дружинников к предстоящим классовым (шутка!) боям, прекрасно помнил этот устав. Причем по этой методике у него оказались обученными десять снайперских пар с «пищалями» и аж пять пар дальнобойщиков! Крупнокалиберная «фузея» прицельно била на полторы версты, а это давало нам в Питере более широкие возможности для устройства засад.

И тем не менее я устроил этим ребятам полноформатную проверку.

Проблема выбора исполнителей делилась на две составляющие.

Первая. Самая простая. Техническая.

При стрельбе на дальние расстояния выпущенная из нарезного оружия пуля движется по законам внутренней и внешней баллистики, сиречь науки о бросании тел.

Что такое баллистика внутренняя? Это наука о движении пули по каналу ствола… Смешно? Однако это только вершина айсберга… а такие отрасли науки, как пиростатика или пиродинамика, вам известны? А то, что система «пуля-ствол-пороховые газы» до момента пересечения донцем пули дульного среза является замкнутой, где работают законы сохранения импульса, энергии и момента, вы знаете? А то, что процесс расширения пороховых газов при горении метательного заряда является, главным образом, адиабатическим, вам, разумеется, понятно? Короче, высшая математика вперемешку с газодинамикой, термодинамикой и термохимией…

Ну, это относительно все просто… а вот баллистика внешняя!

Прежде всего отметим, что пуля летит в начале траектории на дозвуковой, потом на сверхзвуковой, а в редких случаях на гиперзвуковой скорости…

На нее влияет сопротивление воздуха, зависящее от его температуры, плотности, влажности, а также от скорости и направления ветра… Пуля приводит частицы воздуха в движение, раздвигает их, они скользят и трутся об оболочку пули — а сзади пули создается разрежение. На силу сопротивления воздуха влияет форма пули, ее масса, калибр, качество оболочки.

Пуля в полете вращается… кстати, и планета Земля — тоже… и поэтому необходимо делать поправку на деривацию.[64] Истекающие из ствола газы, перегретые до трех тысяч градусов, толкают, обтекают пулю и тоже приносят нестабильность в ее движение.

Силе сопротивления воздуха помогает сила земного тяготения и противостоит сила инерции, с которой пуля покинула ствол. Сила сопротивления пытается все время развернуть голову конической пули вверх и назад, а она должна лететь… Вперед? Отнюдь!

По баллистической траектории она должна лететь — сначала по восходящей, потом по нисходящей! При этом головная часть пули все время описывает окружности, а ее ось — конус вокруг касательной к траектории с вершиной в центре массы…

Забавно, да?

А ведь я еще дифференциальных уравнений ни одного пока что и не нарисовал!

Короче говоря: точность дальней стрельбы в техническом плане зависит от качества оружия, качества боеприпасов и личности стреляющего. Причем последний фактор является определяющим. Разумеется, стрелок дифуры на огневой позиции не решает, хотя… в мое время нормальный стрелок непременно имел при себе баллистический вычислитель и регулярно обновлял в нем «Метео-Средний».[65]

Но сейчас чего нет, того, извините, нет… но бекасы-то, бекасы, есть? Бекасы[66] — есть.

И охотники, «бекасники», влет стреляющие этих крохотных птичек, тоже есть. Снайперы, так их называют.

Так как же они стреляют без лазерных дальномеров и электронных баллистических вычислителей? Искусство, mon cheri. Высокое искусство…

Когда стрелок сливается со своим оружием, а потом растворяется в этом мире: становится солнцем, ветром, водой, травой… дышит колеблющим стебельки ветром и, посылая в полет часть самого себя, нажимает на спусковой крючок — меж двух медленных ударов сердца…

Ладно, значит можно найти талантливого человека и обучить его стрелять из винтовки. И он будет метко стрелять. Очень метко! По бумажным мишеням и консервным банкам…

Возникает второй аспект рассматриваемой нами проблемы выбора исполнителей. Более сложный. Психологический.

Среди моих друзей много людей невоенных, но тем не менее прошедших «горячие точки» бойцов. Серьезные, взрослые мужики, но, честно говоря, очень страшно наблюдать картину, когда после совместной рыбалки-бани-водки среди глухой ночи вдруг начинаются хриплые вопли, отчаянные позывные, матерные требования прикрыть вертушками, горячие мольбы забрать раненых. А людям просто снова снится война…

Мы, в СпН, старались готовить своих бойцов. Проводили занятия, в которых сначала объясняли, почему не стоит щадить врага.

Во-первых, враги там у себя дома и ориентируются соответственно и этим очень выигрывают, а мы там чужие. Поэтому мы уже в минусе…

Во-вторых, они с оружием знакомы с рождения и убивают тоже, еще будучи мальчишками: на наших пленных тренируются. А мы убивать только учимся… Поэтому любое минутное замешательство — убить или нет? — будет стоить жизни нам или нашим товарищам.

В-третьих, объясняли, что «духи» — это не люди, а звери, и в плен к ним лучше не попадать… А в конце показывали документальные хроники, видеозаписи, изъятые у боевиков, где записаны пытки и казни наших офицеров и солдат. Насколько такая подготовка научна, не мне судить.

С одной стороны, все правильно. По-моему, лучше, если боец изначально все это видит и знает, и, в конце концов, в нем пробуждаются злоба, обида и чувство святой мести, и есть вероятность, что в бою он не замешкается.

А настоящее мастерство воина-профессионала состоит действительно не столько в том, чтобы отлично стрелять и тактически грамотно перемещаться во время боя, но в том, что он умеет в нужные моменты отключать свой внутренний естественный механизм защиты — страх, а также жалость, сострадание, милосердие…

Попробуйте вот взять и перерезать живому человеку горло… нет, вот просто представьте себе это, в деталях… а это обычная работа профессионала, которую он должен делать спокойно, грамотно и без всяких эмоций. Равнодушно.

Но, с другой стороны, этим мы пробуждаем в человеке зверя… И как потом жить молодому парню, который приходит с войны в свой мирный дом? А там все по-прежнему? Сидят его дорогие родители, в куклы в своей песочнице играют…

Война, как и тюрьма, не учит никого и ничему. Весь этот оплаченный большой кровью, своей и чужой, драгоценный опыт, по сути своей негативный, в мирной жизни абсолютно не применим. Отсюда — алкоголизм как минимум…

Куда гуманней бойца, как израненную бойцовскую собаку, просто после использования тут же пристрелить. Так будет лучше всем, и ему самому в первую очередь.

Но как же, как же все-таки готовят бойцов?

Первый вариант. Так задрочить бойца во время подготовки, что в реальном боестолкновении он работает на полном автомате, а реальная кровь ему только адреналина добавляет. Так готовили солдат в императорской армии Японии.

Второй вариант. Так «развести» солдат, что сам выезд на поле боя и происходящее в его рамках превращается для них в некоторое подобие увлекательной ролевой игры, вроде страйкбола: мол, это все понарошку, вот будет свисток, тогда все встанут и пойдут все вместе пить кока-колу. Солдаты, в конце концов, это те же доверчивые и глупые дети, только хер у них большой и автоматы железные… Так готовят солдат в Соединенных Штатах…

Наш путь иной. Особый… Русский солдат — солдат сознательный, он должен «знать свой маневр», знать, за что и против кого он сражается…

С этим у Димкиных дружинников все было в порядке — идеологическая накачка на уровне. Но все равно… людей надо было проверить.

Как? Хороший вопрос. Видел я где-то фотоотчет о тренировках армейских разведчиков где-то в Латинской Америке. Так они там при прохождении полосы препятствий поочередно наносят ножевые удары привязанной собаке, которая, конечно, при этом дико визжит, скулит и плачет. Собака, да… это, конечно, не наш метод. Но…

— Значит, так, внучек. Ты вроде в местном университете спонсор? — спросил я Димку.

— Есть такое дело. Состою в Попечительском Совете, товарищ Председателя… — недоумевающее ответил Димка.

— Медицинский факультет у них есть?

— Есть, и очень пристойный…

— А театр анатомический?

— И анатомичка есть, в прошлом году только отстроили, вместе с моргом-ледником в одном здании… Да на что тебе это?

— Кто сторожей нанимает на работу?

— Завкафедрой патологической анатомии…

— Ты его хорошо знаешь?

— Конечно, очень веселый и компанейский дядька![67]

— А может он своим сторожам устроить праздник с обильным возлиянием?

— Легко! А… зачем?! У них ведь и так — вечный ежедневный Хеллоуин…

— Трупы мне нужны.

— Какие?!

— А всякие. Мужские, женские, все равно… только чтобы посвежее…

Внучек внимательно посмотрел мне в лицо:

— Деда, ты шутишь?

— Нет.

— А…

— На мишени.

— Екарный бабай!!! — только и ответил мне мой чувствительный внук… хороший все-же он у меня мальчик, добрый. Людей, вишь ты, жалеет, даже мертвых. А я обязан прежде всего жалеть людей живых.

…Из присланных мне дружинников я сразу же отбраковал двоих. Сделал я это очень просто, с помощью незамысловатого, весьма древнего, но тем не менее эффективного теста.

Запоминайте, пригодится.

Рассадив перед собой полукругом на стульях претендентов для участия в программе, я распорядился поставить возле каждого из них по широкому, низкому лагуну… Предусмотрительность нелишняя.

Пообщавшись с ребятишками — кто откуда родом, да любят ли стрелять, да как у них с нервами («А чо ето такое?»), не боится ли кто из них крови, — я сообщил, что сейчас мы все будем играть в фельдшера.

— Так, родные мои. Вот перед вами на этом столике лежат такие красивенькие блестящие штучки. Называются они ланцеты. Острые? Ага. Смотрите и повторяйте…

Взяв в руку один из ланцетов, накрытых до начала опыта белоснежной стерильной марлей, я закатал повыше левый рукав… Потом взял ланцет, и осторожно провел по своему предплечью… Кожу опалило горячей волной. Закапала на пол кровь…

— А теперь мы берем вот эти иголочки, с шелковыми нитками, и образовавшуюся ранку сами себе зашиваем… вот так, стежочками, стежочками…

Крайний из дружинников, бородатый мужик самого зверского вида, с деревянным стуком рухнул на пол… Нет, в Красную Армию товарищ не годится… боится крови, причем своей. А я думал, что первым не выдержит субтильный паренек, похожий на белокурого ангелочка с немецкой открытки.

— Все зашили? Молодцом. Помогите товарищу выйти. Спасибо, вы нам не подошли… Продолжаем наши игры. Мышей, надеюсь, никто из вас не страшится?

— Да чо мы, бабы, чо ли, ча? — возмутился рыжий детинушка.

— Ну и правильно! Чего их, мелких, пугаться-то…

Из клетки, закрытой до поры до времени полотенцем, я, нашарив рукой, вынул белую лабораторную мышку. Поиграл с грызуном, показал ее ребятишкам… Поочередно они подходили к столу и тоже выбирали себе, кому какая приглянулась.

— А теперь, господа, делай, как я!

Широко открыв свой рот, я засунул в него голову запищавшей мыши, и медленно, медленно сжал зубы… мышь задергалась в моей руке и затихла. Выплюнув в лагун мышиную голову, я осторожно выдавил в рот из безвольно обмякшего тельца кровь, погонял ее во рту, горячую и соленую, а потом проглотил…

Вот, ставишь тазики на пол, поближе к испытуемым — а они все равно блюют мимо…

Кстати, слабым звеном оказался как раз рыжий детина…

Остальные с заданием более-менее справились. Правда, лица у них, измазанные свежей кровью, были еще те… Перекошенные малость.

…На самом деле, мои тесты только начинались. Ну мы ведь не балетных танцоров учим? Я должен на двести процентов быть уверенным в том, что в нужный момент у исполнителя не сдадут нервы и он четко выполнит приказ.

В конце концов я отобрал четыре стрелковые пары и еще шестерых в обеспечение.

Справедливый вопрос: неужели мне не жаль Диминых дружинников? Ведь для проведения подобной акции спецслужбы всего мира традиционно подбирают исполнителей разовых, всем чужих. Сначала они Фигуранта исполнят, потом чистильщики исполнят их самих. А я бы, честно говоря, исполнил бы потом и чистильщиков. Тройная гарантия надежности… Именно так и обстояло бы в мирное время. Я ведь уже упоминал, что разные схемы разрабатывал? Так вот в тех схемах в качестве цели и покойный император фигурировал, и, прости господи, ныне здравствующий цесаревич… Нет, никакой личной злобы я к ним не испытывал, а к Олегу не испытываю до сих пор, но… Дело есть дело, и если он когда-нибудь пойдет поперек колеи, в смысле — начнет нарушать наши общие планы, то… ну, вы понимаете?

Однако сейчас случай особый — идет война. И великий князь Владимир — наш открытый враг!

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Сегодня мы наконец выдвигаемся к Питеру. Утром я трогательно прощался с императрицей Татьяной — моей ненаглядной Мореттой, и завтра благодаря двум неугомонным кинохроникерам, Сергею Рукавишникову и Александру Ульянову, во всех кинотеатрах Москвы и Нижнего Новгорода появится ролик: «Императрица провожает мужа на войну».

Прошло три месяца со дня покушения и один месяц — со дня моей коронации. Все это время я отчаянно удерживал моих соратников от повторной попытки взять Санкт-Петербург лихим кавалерийским наскоком. Удержать удалось, но в основном благодаря двум факторам: значительным потерям, которые пятая кавалерийская дивизия понесла в августе при попытке лихого прорыва у Лихославля, и вмешательству Целебровского. Альбертыч вдрызг раскритиковал нашу идею договориться с узурпатором и предложил, дабы не губить понапрасну русские жизни, не мудрствуя лукаво, просто шлепнуть «дядю Вову». Благо, под маркой «Фузея» его внук производит мощные дальнобойные винтовки с отличной оптикой.

Политов-старший лично отобрал два десятка бойцов из состава снайперских команд Стальградской дружины и убыл в Питер. К нашему великому сожалению, Владимир Александрович был, видимо, неплохо осведомлен о наличии у нас дальнобойного оружия и крайне редко появлялся на открытых местах. Подготовка покушения сильно затянулась. Пришлось переходить к тактике организации множества засад на всех вероятных путях движения «дядюшки». В своих сообщениях Альбертыч заверял, что панихиду по Владимиру Александровичу можно будет заказывать, как только он окажется в зоне досягаемости хотя бы одного из этих снайперов. Но время… время…

Поэтому на военном совете было решено выступать, не дожидаясь результатов «террористической атаки».

За прошедшее время войска активно натаскивали обращению с новым оружием, которое Димыч гнал с конвейера во все возрастающих количествах. Теперь ударные полки, а это чуть больше двух дивизий, полностью вооружены магазинками и имеют четыре станкача в каждом батальоне и четыре ручника в каждой роте. Полки второй линии ходят с «берданками», но пулеметные команды созданы и в них.

Отказ от немедленного штурма вовсе не означал отказ от активных действий. За прошедшее время наши войска, широко используя новейшие тактические приемы и невиданную боевую технику, отодвинули «линию фронта» к самому Питеру. В этих боях местного значения особенно отличился Димка и его подразделение. За успехи Димка был дважды награжден и трижды повышен в звании.

Пока мы готовились к решительному наступлению на Питер, во внешнем мире произошло много всего интересного. Во-первых, в Ирландии участились нападения на английских чиновников, а недавно был почти поголовно уничтожен небольшой гарнизон. Все террористические акции приписываются новообразованной организации — Ирландской республиканской армии, члены которой отлично вооружены и обучены. Мало того — в самой Метрополии множатся случаи саботажа и мелких диверсий на военных заводах. Нда… ну, Дорофеич, ну, блин, дает! Я сильно недооценил «старую гвардию»! Всего за полгода создать боеспособный «партизанский отряд», засевший под теплым боком противника!

Во-вторых, не далее как сегодня за завтраком я прочитал в «Kreuzzeitung», что Ллойд в очередной раз за последние три месяца поднял ставки страхования судов, находящихся в Индийском океане. Что в свою очередь означает: Серега Платов жив, здоров и благополучен…

Когда два месяца тому назад русская эскадра, ведомая генерал-адмиралом Алексеем Александровичем, сиречь — Сергеем Платовым, вошла для бункеровки в Сингапурскую гавань, англичане вознамерились ее интернировать.

Мало того, условия сдачи были совсем позорными. Адмиралу предписывалось снять замки орудий (сиречь — разоружиться) и следовать обратно в Кронштадт под конвоем англичан. Как показало дальнейшее — они сильно погорячились.

Этот ультиматум был подкреплен направленными на транспорты с войсками стволами орудий фортов. В ответ на эту неслыханную наглость неистовый генерал-адмирал лично отправил к праотцам британского офицера и полдесятка солдат, явившихся за его шпагой. А затем высадил в порту десант с крейсеров и лейб-гусарский полк с транспортов, захватил батареи и казармы, попутно прихватив три миноносца и легкий крейсер HMF[68]«Аметист», на свою беду стоявшие в гавани.

Я так и представляю себе картинку маслом: окружившие Платова англичане кричат ему в мегафон:

— Война!.. Не объявлена!.. Сдавайтесь!.. Наши — в Питере!.. Да здравствует великий князь Владимир Александрович — самый великий князь во всем мире!

— Чего?! — орет в ответ Платов и приставляет мегафон к уху, чтобы лучше понять вопли этих уродов. — Повторите! Плохо слышу!

— Война!.. — доносится с английских кораблей. — …Объявлена!.. Наши… В Питере!..

— ЧЕГО?! — ревет разъяренный генерал-адмирал. — Вы у нас Питер захватили, самки собаки?! Ну, я вам дам! А ну-ка! Наверх вы, товарищи, все по местам!

Из всех щелей и даже раструбов вентиляторов на палубы вылезают сотни матросов. Они тихи и угрюмы.

— Ребята!!! — надсаживает глотку адмирал. — Эти уроды нашего царя грохнули! А в Сингапуре — вино и бабы!!! Если возьмем — город на три дня ваш! Сарынь, братцы, на кичку!!!

— Ур-р-р-р-р-раааааа!!! — Океанские просторы содрогаются от дружного рева моряков. В городе осыпается со стен штукатурка. Англичане медленно бледнеют. Занавес…

После захвата Сингапура он успел отправить несколько телеграмм. Большая их часть была шифровками в Морвед, но парочка этих эпистол, гласящих:

«Какогои какого?! И вообще, что у вас там происходит?!» была доставлена мне в Кремль. Дальше связь прервалась, так как, скорее всего, англичане отрезали Сингапур от внешнего мира, но кое-какая информация все же поступала ко мне из зарубежных газет и сообщений нейтральных и дружественных дипломатов. Немцы сообщили, что Серега успешно отразил две попытки взять военно-морскую базу Сингапур штурмом, после чего устроил англичанам похохотать в прибрежных водах Индии. Прибывший месяц тому назад лейтенант связи, отправленный Серегой кружным путем через Филиппины и САСШ, сообщил, что эскадра в составе пяти крейсеров («Аметист» поднял Андреевский флаг и вступил в состав эскадры под именем «Маринеско». Хохмач, блин!) свирепствует на торговых путях Индийского океана, сдаваться не собирается и что генерал-адмирал ищет возможность установить надежную связь с Россией. Увы, в том регионе все телеграфные кабели принадлежат англичанам, так что связь — дело сложное. Я нехорошим словом помянул связистов вообще и британских в частности, но ничего, кроме как наградить лейтенанта Владимиром с мечами, сделать не смог. Из последующих сообщений выяснилось, что крейсера героического генерал-адмирала учинили набег на Коломбо, Калькутту, вроде бы еще Сидней и Бомбей, что Серега своей волей денонсировал «Декларацию по морскому праву» и объявил неограниченную крейсерскую войну. Англичане оказались в дурацком положении: высказывать свои претензии «дяде Вове» бесполезно, так как Сергей ему не подчиняется и игнорирует, а мне — бессмысленно и небезопасно: могу ведь и поддержать его идею…

В-третьих, Австро-Венгрия, кажется, раздумала воевать с нами. То ли Драгомиров своими действиями заставил Двуединую монархию задуматься о возможных последствиях, то ли из Берлина последовал грозный окрик: «Вы это чего?!» Шенбруннский старикашка[69] моментально сделал вид, что он ничего и вообще его не так поняли. Австрийцы отошли от границы и сидят теперь тише воды, ниже травы.

В России тоже много нового. «Дядя Вова», конечно, подгадил нам своим декретом об отмене выкупных платежей и увеличении крестьянских наделов… Еще как подгадил! Но, наверное, он здесь недавно и еще не очень хорошо разбирается в здешних нормах, условиях и правилах. Если бы «дядюшка» заранее разработал и провел массовую информационную кампанию по этому вопросу, положение могло бы стать угрожающим, но… Но он поторопился опубликовать свой декрет, и мне удалось пресечь его распространение за пределами Московской губернии. В основном. Кое-где все же полыхнули крестьянские бунты, загорелись помещичьи усадьбы, начались погромы конезаводов и ферм. Хотя эти выступления были быстро и жестоко подавлены, мне, во избежание продолжения этого всенародного безобразия, пришлось, к сожалению, и самому объявить об отказе от выкупных денег. А уж до кучи, стиснув зубы, чтоб не материться, произвести повышение окладов денежного содержания нижних чинов, унтер, обер и штаб-офицеров. К сожалению, так как казна, невзирая на все старания Вышнеградского, находится в весьма плачевном состоянии. Интересно, после замены его на Бунге, который поднабрался у Димона светлых идей в области экономики, дело пойдет лучше? Дай-то бог…

Дабы не останавливаться на достигнутом, я выдал на-гора еще и указ, объявляющий всех сторонников Владимира Александровича вне закона, а их имущество — выморочным в казну. Это здорово ударило по солдатикам, перешедшим на сторону регента, чью землю моментально переделили ушлые соседи-миряне, оставив их семьи без средств к существованию. Началась было даже волна ложных доносов с целью прихапать себе имущество зазевавшегося соседа, но тут я этих новоявленных «ежовцев» окоротил быстро. Власти на местах получили самые жесткие указания и теперь за ложный донос могут и плетьми погладить. В лучшем случае…

…Я частенько задумываюсь: а кто такой «Владимир Александрович»? Судя по поведению и поступкам — рупь за сто даю! — он не историк! Причем не историк до такой степени, что ориентируется в происходящем вокруг хуже меня. И вот если судить по поведению… Помнится, гости из будущего подтвердили, что военных конфликтов в их мире уже нет. Да и не похож наш бравый «дядя Вова» на военного. Что бы там о вояках ни говорили, как бы их «сапогами» ни называли, сколько бы над тупостью их не потешались, одного у них не отнять — осторожные они. Когда на твоих плечах ответственность висит, будь-будь — поневоле станешь тупить и перестраховываться. Но кое-что военные умеют знатно. Был бы Владимир Александрович военным — сам бы полез отношения со мной выяснять. Раз не лезет, значит, — не военный.

Да простят мне, если кого обидел ненароком, логика у него — логика человека, облеченного нешуточной и почти неконтролируемой властью. Милицейско-полицейская логика. Чего стоит, например, его указ о предоставлении независимости Польше?! Ведь даже победи он — в стране такой ай-я-яй случится, что еще лет десять только эту кучу дерьма всей Европой разгребать будут. А указ о независимости Финляндии? Ну тут уж Гейден постарался: железной рукой пресек распространение опасной информации и пообещал, в случае чего, такое устроить, что финны как-то сразу ему поверили и пока не рыпаются. А декрет о праве наций на самоопределение? Ведь если разобраться, задача у него какая? Ну, Россию придавить. Ладно. Но вряд ли он задавался целью устроить вселенское безобразие на всем Евро-азиатском материке. А исполни он этот свой указ, что выйдет? На одной шестой части суши выйдет такой кипящий котел войн и смут, что бедную старушку Европу уже через полвека кондрат приобнимет. А там и до колоний дело дойдет. А уж когда в этом веселье Китай решит поучаствовать, так тут вообще — туши свет, сливай масло!..

…Передовые части уже выдвинулись в район Бологого, а из города к вокзалу стягиваются и стягиваются колонны мерно шагающих войск. Я наблюдаю это размеренное движение, невольно завороженный его жутковатым, механическим ритмом. Господи, ведь они идут умирать! Умирать за то, чтобы я стал царем! «Милостью переносного мнемотранслятора, мы, Император и Самодержец Всероссийский…» Черт возьми, вот же несправедливость: я хотел стать императором, чтобы с нашей стороны было меньше жертв во всех этих революциях, войнах, войнушках, перестройках, «локальных конфликтах»… И сейчас сам посылаю людей в бой, из которого, само собой, живыми выйдут не все. В голове возникает подленькая мыслишка: а ну как в этом бою погибнет тот, кто без моего вмешательства остался бы жив? Может, вот этот безусый парнишка — гренадер-первогодок? Или вон тот рослый измайловец в погонах унтера?..

…А-а-атставить!! Ты что, мать-перемать, расчувствовался, как гимназистка перед первым соитием?! Нормально все! Один погибнет — зато тысяча выживет! Они уже взрослые, а дети, которые в блокаду или в Поволжье от голода, которых в Бабьем яру?.. Все правильно, мужики всегда шли на смерть, чтобы бабы и детишки выживали!..

То, что я вижу, живо напоминает мне кадры кинохроники времен Великой Отечественной. Мерно покачиваются штыки, бойцы несут на плечах разобранные пулеметы, а уж когда рычащие колесные тракторы протаскивают укрытые брезентом МЛ-20 — сходство становится просто поразительным.

Общего сходства с хроникой времен Великой Отечественной добавляет еще и Димкин «братец» — «беспутный» Сергей Александрович Рукавишников. Он как-то не вписался в структуру семейного предприятия, некоторое время дергался, «искал себя», занимался самыми разнообразными вещами, от свиноводства до антрепренерства включительно и, в конце концов, совершенно неожиданно, ударился в журналистику. Причем не в какую-нибудь, а в самую продвинутую — кинодокументалистику! Димыч, жалея убогого, презентовал ему набор кинокамер и объективов, и теперь кинооператор Рукавишников вовсю стрекочет своими камерами, запечатлевая для потомства исторические события. Во-он он, как раз наводит на нас свой объектив. Ну, давай-давай, Эйзенштейн новоявленный…

Мимо проходят солдаты с баллонами за плечами. Огнеметчики — наше супероружие. Может быть, на поле боя они и не ахти что, но в городе… В городе это оружие пострашнее танка будет!

…Ну вот, проскакали кавалеристы, проехали броневики, пора и нам трогаться. Мой мобильный командный пункт стоит под парами. Мобильный КП — это всего-навсего поезд с несколькими салон-вагонами, переоборудованными в штабные, несколько вагонов для офицеров штаба и охраны и изюминка — вагон со здоровенным генератором и вагон — мобильная телеграфная и телефонная станция. При необходимости мы можем воспользоваться имеющимися линиями, а нет — протянем собственные, благо кабеля у нас на КП километров двести будет.

Для защиты у нас имеется презентованная Димычем шестиствольная картечница Гатлинга-Барановского в башенной установке. Башня установлена непосредственно на вагоне с генератором, ибо электричество при стрельбе расходуется немерено. Это родная сестра картечниц, что стоят на «Железняке». Только на тех, кроме элекропривода, все остальное «родное», включая обойменное питание и слабый бердановский патрон, а на этой от оригинального оружия остался только принцип. Мало того, что скорострельность увеличена аж до трех тысяч выстрелов в минуту, так ведь и питание переделано на ленточное, а запас патронов как бы не десять тысяч. И каких патронов! Мощнейших сейчас в мире «10,67мм Ру»! В общем, страшная получилась штука! Димка даже «благородного» названия для этого суперпулемета еще не придумал — пока обходимся кличкой «сенокосилка». Обслуживает чудо-оружие расчет всего из двух человек. Димыч выделил из своей дружины лучших пулеметчиков, памятных нам по мартовскому «выступлению» в манеже Аничкова дворца и июньским «соревнованиям» по рукопашному бою, Демьяна Ермилова и Якова Кузнецова. Мало того — эти два бравых молодца отличились при августовском рейде и в последующих боях, так что теперь щеголяют погонами прапорщиков и Георгиевскими крестами.

Я прохаживаюсь вдоль поезда, а за мной неотлучно следуют Шелихов в алом чекмене лейб-конвойца и Махаев в своем стрелковом мундире, но с аксельбантами и вензелями флигель-адъютанта. Мои бравые тонтон-макуты держат руки на кобурах с пистолетами-пулеметами «мушкетон», которые до боли напоминают «маузеры» времен Гражданской войны — той, страшной, которой, если все пойдет по плану, не будет и вовсе.

Я подхожу к очередному воинскому эшелону. Тут же передо мной вырастает начальник поезда, а за ним уже торопится, придерживая шашку, командир казачьей сотни, которая в этом эшелоне и следует. Шелихов и Махаев одновременно расстегивают колодки своих «мушкетонов» и встают так, чтобы удобнее было и меня закрыть, и огонь открыть. Опасаться мне нечего, да и некого, по крайней мере — здесь и сейчас. Но Филя с Егором бдят. Правильно, так и надо: помни, товарищ, враг не дремлет…

Я вполуха выслушиваю рапорт офицеров, когда внезапно мое внимание привлекает песня, доносящаяся из ближайшего вагона. Под визгливый напев пары гармошек хор мужских голосов весело выводит:

Помнишь, как в степи гуляли, хэй, хэй, хэй!

Выбирал ты сам себе коней.

Твой последний конь, дьявол и огонь,

За тобой всегда готов был в бой.

Помнишь, как тебя любил он,

Гордо под тобой ходил он,

Как из рук твоих хлеб и соль он ел,

Был в бою так безнадежно смел.

Сказать, что я удивлен — вообще ничего не сказать. Неведомые исполнители поют песню Газманова «Есаул» и поют, надо отметить, неплохо. Но от припева папироса медленно валится у меня изо рта:

Ах ты, конь, ты мой конь,

Что ж ты бросил меня?

Пристрелить не поднялась рука…

И не то чтобы конь пожалел мне патрон,

Просто нету руки у коня!

Вообще-то я уже попривык к странноватому репертуару строевых песен этого времени. Не далее как позавчера одна из сотен Атаманского полка продефилировала мимо меня по Кремлю, радостно горланя песню Дунаевского и Лебедева-Кумача «Герои Хасана». С некоторыми изменениями и дополнениями по тексту, согласно задачам текущего момента… А официальным маршем бронесил России считается «Гремя огнем…» Но вот это…

Как ты мог оставить друга,

Помнишь, как жестокой вьюгой

Кровью ран своих он тебя согрел,

Нес вперед и, раненный, хрипел.

Бились, бились волны за кормой,

Тихо таял берег твой родной

И морской прибой, зарево огня

Отражал отважный глаз коня.

Оч-чень интересно! Это кто же постарался?..

— Егор, — мой голос сладок, как мед, и вкрадчив, как поступь тигра. — Не скажешь ли мне, братец: кто вот эту песню сочинил?

— Дык, Александр Михалыч, государь, — бодро рапортует Шелихов.

— Рукавишников?! Ты чего это плетешь, дружище?!

— Так точно, ваше величество, — вступается за друга Махаев, — господин Рукавишников. Мы эту песню еще весной услыхали, и дюже она нам понравилась, но слова мы тогда не запомнили, а вот после нам Ерема записал…

Великий сочинитель казачьих песен — купец первой гильдии Рукавишников! Зашибись! Особенно меня умиляет припев, доставшийся этому варианту песни из замечательной кавээновской пародии. В сочетании с исходным текстом пародийный припев производит незабываемый эффект…

— Ну, хорошо, а казачки как эту песню узнали?

Егор, искренне не понимая, в чем он провинился, сообщает, что песню разучивали лейб-конвойцы, а тут родня нагрянула, вот и… Да нет, я не против. Слава Единому, что хоть не поют любимый «шЫдевр» Димыча «Нас не догонят…». Правда, Димыч исполняет сию балладу только сильно нагрузившись и к тому же заменяет предлог «не» известным русским словом из трех букв…

Я отправляюсь обратно к своему КП, а в спину мне несется:

А теперь он спутанный стоит,

Занесенный хлыст над ним дрожит,

Разорвать ремни не хватает сил,

Конь мундштук железный закусил.

Если б знать, что в будущем нас ждет,

Знать, куда табун коней несет,

Времени хлысты подгоняют нас,

Дали нам с конем последний шанс,

Ах ты, конь, ты мой конь,

Что ж ты бросил меня?

Пристрелить не поднялась рука…

И не то чтобы конь пожалел мне патрон,

Просто нету руки у коня!

…Наступление на Питер продолжается уже третий день. Наши передовые части сбили охранение и заслоны противника, и теперь мы наступаем тремя войсковыми группами. По последним данным, 116-й Малоярославский и 65-й Московский полки, подкрепленные двумя казачьими полками, сломили сопротивление остатков 4-й пехотной дивизии и вышли на окраины Тосно. Георг Корфский, возглавив бригаду из тех самых Орловского и Елецкого полков, в которых три месяца назад сменились командиры и некоторые офицеры, наголову разгромил 9-й Бенгальский и 6-й Шотландский полки, с ходу взял Боровичи, выкурив англичан из укрепленных домов огнеметами, форсировал Мсту и двинулся на Тихвин. Если и дальше все пойдет, как запланировали Куропаткин и Духовский, то мы вполне можем обойтись без привлечения к активным действиям бронепоезда и новейшей батареи «московских львов». Сохранить их, так сказать, нетронутыми для возможного тесного общения с флотом ее величества.

Сейчас мой командный пункт расположился в районе станции Ушаки, что в десяти верстах от Тос-но. Связисты ежеминутно выдают новые сообщения от командующих группами генералов Алхазова[70] и Столетова.[71] Они сообщают, что наступающие части уперлись в заблаговременно подготовленную противником линию обороны. Только Алхазов под Гатчиной, а Столетов под Тосно.

— …Государь! Государь! Генерал Столетов на связи!

Судя по лицу связиста — положение не ахти. Я вхожу в вагон связи, бросаю привычное «Вольно» и беру телефонную трубку:

— У аппарата…

В трубке помехи. Но голос Николая Григорьевича слышится отчетливо:

— Ваше величество. После проведенной разведки боем мы четко установили — оборонительная линия «англичан» имеет глубокое эшелонирование и прикрыта тяжелой артиллерией. Наши броневики бессильны — противник учел опыт маневренных боев августа-сентября и прикрыл свои позиции глубокими рвами.

— Николай Григорьевич, а если обойти Тосно?

— Ну, во-первых, это практически невозможно — вокруг, на многие версты болотистая местность. Дорог мало. Пехота-то пройдет, а артиллерия нет. Да и как потом снабжаться, без железной-то дороги? И второе — оставлять в тылу такую мощную группировку, что держит сейчас оборону в Тосно, просто опасно! А для надежного блокирования у нас недостаточно войск.

Он еще что-то говорит, кажется, перечисляет какие-то номера частей, называет какие-то полки, но это уже все неважно. Важно то, что мы можем увязнуть в позиционных боях. А там и зима уже на носу. Конечно, потом мы подтянем полки из Киевского или Одесского военных округов, но сколько на это уйдет времени? Рискнуть Отдельным кавкорпусом, отправив его в дальний рейд по тылам противника? А чем потом успех развивать, а?..

— …Ваше величество, остается только одно — штурм! Дайте мне «Железняк» и батарею «Московских львов», и мы сровняем с землей укрепления «англичан»!

— …Государь, позвольте, — и жаркий шепот Димыча прямо в ухо: — Олегыч, ты только свистни, мы им быстро рыло начистим!

Димка, успевший за эти три месяца подняться из прапорщика-добровольца до капитана, флигель-адъютанта и натурального графа (титул пожалован ему на днях, «в ознаменование выдающихся заслуг перед государством и в связи с днем ангела»), вытанцовывает как пацан перед первым свиданием. Вот же душа неугомонная: воевать ему…

— Государь, — это уже Куропаткин, — я полагаю, что «Железняк» лучше соответствует данным обстоятельствам. Генерал Столетов сообщил, что пути целы и бронепоезд сможет беспрепятственно подойти к станции поближе, добавив к огню орудий огонь пулеметов. А за ним пойдет дивизион «медведей».

Вроде бы все верно, вот только предчувствие у меня какое-то нехорошее…

— Граф! — Димыч вытягивается во фронт. — Приказываю вам: подойти к Тосно и огнем «Железняка» принудить к молчанию вражеские батареи. Связь лично со мной.

Я приобнимаю Димку и выдыхаю ему в ухо:

— Ты это, давай, в общем… Полки у меня еще есть, а ты — один. Береги себя, братишка…

Он смотрит на меня несколько удивленно: с чего вдруг командир так расчувствовался. Потом лихо козыряет и уносится к своему бронированному чудовищу. Я выхожу на площадку, закуриваю и смотрю ему вслед. Нет, ну что-то все равно гложет душу…

Интерлюдия

Его светлость 3-й граф Лукан, маршал Бингхем возбужденно потер руки. Его гениальный замысел близился к осуществлению. Разведка доложила: бронированное чудище уползло от Uschaky, и теперь узурпатор остался практически без охраны. Его поезд охраняют только sotnya kazaks и взвод стрелков.

Жестом Бингхем подозвал адъютанта:

— Конвей, передайте приказ бригаде Мэтьена: атаковать станцию Uschaky. Предварительно он должен разрушить пути направления на Moscow. Пленных не брать. Уничтожить всех, кто находится на станции. Да поможет им бог.

И уже когда гелиограф замигал, отсылая приказание, добавил:

— Британия ждет, что каждый из них выполнит свой долг…

… В зеркале гелиографа вспыхивал и гас солнечный блик. Безусый субалтерн переводил это мерцание на человеческий язык. Выслушав последнюю фразу о Британии и долге, генерал Мэтьен[72] хмыкнул и пробормотал что-то насчет напыщенных идиотов, которые наслаждаются праздным пустословием. Впрочем, это была обычная шотландская ворчливость: в душе он просто аплодировал замыслу командующего. Вчера, когда бригада по заранее проложенным через болота гатям прошла в глубокий тыл русских, он уже понял, что именно ему в этой войне достанется самая главная роль. Что из того, что операцию задумал Бингхем? Героем станет тот, кто осуществил…

…Мэтьен отогнал видение русского царя, разваленного на части лихим сабельным ударом, и вызвал к себе полковых командиров и старших офицеров. После получасового совещания четвертая кавалерийская бригада начала движение. Впереди были слава, ордена, почести и, главное, — невероятное, упоительное чувство победы…

Рассказывает Егор Шелихов

Когда «Железняк» ушел, государь вышел из вагона и давай вдоль поезда вышагивать. До паровика дойдет, постоит и назад, до самого последнего вагона. Там тоже постоит и обратно. Так и бродит туда-сюда. Да еще дымит без остановки. Одну папироску докурит, глядь — уже другую зажигат. Мы-то с Филей, ясно дело, рядышком. Так и мотаемся. Государь-батюшка молчит, только и сказал, чтобы казаки да стрелки, что вдоль поезда стоят, честь ему каждый раз не отдавали да во фрунт не тянулись. А сам все шагает да шагает.

Мне Махаев говорит, мол, вот как батюшка наш за своего дружка задушевного, Ляксандру Михалыча переживат. Будто сам не вижу. А вот только чего переживат — понять не могу. Я ж «Железняка» изнутри не один раз видал, броню его руками щупал. Так ведь ее не то что пуля — граната не вдруг возьмет. Чего ж переживать?

Один из моих государю телеграмму вынес от Рукавишникова. Прочитал батюшка наш телеграмму, бросил и за новую папиросу. Я незаметно, носком сапога поддел ленту, прочитал. «Прибыл тчк веду бой». Ну, ясно. Сейчас Ляксандра Михалыч англичанишкам покажет, почем фунт лиха. Чего ж переживать?

Государь вроде как поуспокоился. Шагает уже не быстро, а так, вроде прогуливается. Шагов пять-шесть пройдет, остановится, постоит и опять пойдет. До конца поезда дошел — велел себе бокал цимлянского вынести. Добро, коли успокоился, а то ведь за последние три дня аж с лица спал. Ни разу толком пообедать не изволил. Вот сейчас ему доложат, что «Железняк» на Питер пошел, вот тогда… Да вона, всадники показались, должно с донесениями торопятся…

…Богородица-заступница! Не наши это, не наши! Как же это, как же пропустили-то англичашек к самому государеву поезду?!

У нас труба тревогу затрубила. Выкатились из поезда все наши — и стрелки, и атаманцы. Я своими разом командую, Филя — своими. Мои два «единорога» из поезда вытащили, Махаевские тоже. Вдруг смотрю — государь наш у кого-то «бердыш» забрал, примеривается сам стрелять. Нет, он из «бердыша» палит — не многие так умеют. «Бердыш» государю боле всего по душе. Он его на свой лад «ручником» именует. А все ж не порядок, чтоб сам царь-батюшка в бой шел…

— Государь, — говорю, — уходите отсюда. Мы их задержим, а вы уходите. Сейчас паровик тронется, и от англичан вас увезет…

А государь в ответ усмехается: не дури, мол, Егорка, некуда уезжать. Англичане, чай, не глупее тебя: должно, путь уж разобрали.

Я ему: тогда, мол, на коней и уходи, государь. А он только что не хохотать: да ты что, братишка, удумал? Это я, значит, во чистом поле один поскачу? Чтоб наверняка убили? А потом похлопал меня по плечу и спрашивает: а чего это ты, Егор, переполошился? Сколько, говорит, у нас здесь пулеметов?

Тут только до меня и дошло: нас хоть и немного, всего с полсотни, но в поезде-то четыре «единорога» да «бердышей», почитай, десятка три. Плюс «сенокосилка». Как она стреляет, я пока не видел, но государь говорил, что запросто десяток пулеметов может заменить. А англичан тех сколько? Ну пусть сотен восемь наберется… Государь уже командует: два «единорога» — у паровика, два — у хвостового вагона. Всем остальным залечь под вагонами. Патроны не беречь, но стрелять не раньше, чем на триста шагов подойдут. Огонь, говорит, по моей команде.

Тут мои лейб-конвойцы и Филины стрелки махом кинулись выполнять, а мы, стало быть, рядом с государем залегли, за колесами укрылись. Рядом наши связисты да генералы с прочими офицерами лежат, у паровика — бригада паровозная.

Ждать-то недолго пришлось. Англичане враз развернулись да лавой на нас и пошли. Ежели бы, наприклад, со стороны смотреть — красивше ничего не сыскать, когда конные, да лавой. Горны у них трубят, пики перед себя опустили, у гусаров доломаны развеваются… Красиво, кабы не на нас шли. А так… вот ужо шагов пятьсот до нас осталось, а вот и четыреста… вот ужо не боле трех сотен будет… Матушка-заступница, оборони, спаси государя!

Интерлюдия

Генерал Мэтьен подавил в себе мальчишеское желание пойти в атаку в первых рядах. Но остаться в тылу — нет, это уже было выше его сил! Поэтому он принял компромиссное решение: первым в атаку устремился 6-й уланский, а Мэтьен скакал впереди 10-го гусарского. Но гусары не желали быть вторыми и, нещадно шпоря коней, догоняли и обгоняли улан. Мэтьен видел, как вдоль поезда мечутся фигурки в мундирах дикарского покроя, они что-то тащили, суетились, но тщетно, тщетно! До поезда оставалось уже не более двух с половиной сотен шагов…

Рассказывает Олег Таругин (ИМПЕРАТОР Николай II)

Когда кавалерия приблизилась метров на триста, предбоевой мандраж у меня прошел. Впрочем, как и всегда. Я отчаянно, панически, до судорог и колик в животе, боюсь драки, но в последние мгновения страх куда-то уходит, и бой я уже начинаю с холодной головой. Британцы начали атаку правильным развернутым строем, но к середине дистанции услужливо сбились в кучу, явив собой замечательную цель. Вот до чего доводит соперничество! Каждый из этой шайки мечтает лично полоснуть меня клинком. А что я им сделал? Понятия не имею. Однако хватит разглагольствовать, дистанция — двести метров, пора.

Я поудобнее перехватил свой РПК (что бы там Димыч ни говорил, а его «бердыш» — РПК в чистом виде!), примерился, поймал в прицел особо нахального улана:

— Огонь!

Если вам не доводилось слышать, как одновременно рявкают четыре десятка пулеметов, причем четыре из них — крупняки, вы многое потеряли. Сильнее этого — только жуткий рев чудовищной Димкиной «сенокосилки». Я не садист, и кровью особо не наслаждаюсь, но это! Семьсот бравых кавалеристов, которые мгновение назад уже чувствовали, как под их клинками разваливается на части мое туловище, теперь превратились в одуревшую от ужаса мешанину еще живых и уже отправившихся в гости к создателю. По полю словно прошлись косой. Метафора, конечно, банальная, но другой просто не подобрать. Кавалеристы валятся как колосья. Крупнокалиберные пули рвут конские и людские тела на части, точные очереди ручников выцеливают пытающихся выбраться из этого ада. Лошади уже не ржут, а точно воют в предсмертной тоске.

Неожиданно боковым зрением я зацепляюсь за что-то непонятное, «неправильное». Оторвавшись от прицела, скашиваю глаза… Богоматерь Казанская! Из-под вагона, выставив над рельсами вместо оружия свою механическую шестнадцатимиллиметровую камеру «Зоркий» (производства завода «Братьев Рукавишниковых»!), ведет документальную съемку «героический фронтовой кинооператор» Сергей свет Рукавишников! Да уж… Вот тебе и «с «лейкой» и блокнотом, а то и с пулеметом»! Вот он переводит объектив с панорамы уничтожения на линию стрельбы, стараясь захватить широкий план обороняющихся лейб-конвойцев и стрелков. Молодчик!..

…Верховых уже нет. Пора бы, кстати, и кончать бойню: нам вполне могут пригодиться живые пленные.

Я кричу, срывая голос, пытаясь прекратить огонь. Ну да, щаз! С тем же успехом я мог бы попробовать переорать рев движков реактивного истребителя. Приходится передать команду по цепочке.

Смолкает последний «единорог», и наступает удивительная, звенящая тишина. Слышно, как где-то вдалеке возмущенно орет обиженная ворона, как осыпаются потревоженные камушки балласта по насыпи, как дышат мои соратники. Я поднимаюсь на ноги. Вот и исторический кадр для нашего фронтового оператора: император всея Руси стоит, опираясь на пулемет. Ни дать, ни взять — государь-победитель!

Рядом поднимаются мои соратники. Отряхиваются, оглядывают поле боя. Да какого боя — уничтожения. Тут и там видны только отдельные шевеления. Причем видно, что шевелятся в основном лошади, более живучие, чем люди. Вот так! Стрельба велась менее минуты — я даже один магазин своего «бердыша» добить не успел. А двух кавалерийских полков — как не бывало! Как там у классика: при тысяче стволов на километр фронта, о потерях противника не докладывают![73]

Внезапно Куропаткин выхватывает саблю, взметывает клинок в небо:

— Ур-ра-а-а!

Клич подхватывают все. Атаманцы и офицеры потрясают клинками, стрелки палят в воздух из винтовок. Рядом со мной Шелихов командует что-то неразборчивое… э-эх! Черт возьми, ну зачем, зачем вы, охламоны, меня на плечи подняли?! Ну ладно, ладно, восхищайтесь! Вот еще минутку и — достаточно. Хватит, я сказал!

Меня осторожно спускают на землю. Оказавшись на твердой поверхности, я приказываю отыскать живых пленных и доставить ко мне. Минут через десять лейб-конвойцы приволакивают белого от потрясения лейтенанта, парочку уланов и одного трясущегося гусарского субалтерна. Остальные пленные, числом около трех десятков, безучастно сидят под конвоем пары стрелков.

— Ну-с, господа британцы, как вам прием на русской земле?

Лейтенант нервно облизывает губы. Субалтерна бьет крупная дрожь.

— Не слышу ответа. Впрочем, он мне и не нужен. А вот, кстати, господа офицеры, я не ошибаюсь: Теннисон[74] еще жив?

Лейтенант облизывается и кивает. Субалтерн трясет головой, точно взбесившаяся лошадь.

— Благодарю вас, господа. Убрать, — это уже к казакам. Взглядом нахожу Глазенапа, — вот что, ротмистр…

За спиной грохают выстрелы. Резко оборачиваюсь. Англичане оседают на насыпь с дырками в головах.

— Егорушка! — сладким, как мед голосом, ласково говорю я. — Убрать — это значит увести с глаз моих, а не пристрелить!

Егор виновато хлопает глазами. Так-с, ну ладно. Придется и остальных…

— Махаев, Шелихов! — Оба моих «верных» кидаются ко мне, точно псы, которым свистнул хозяин. — Вот что, ребятишечки, раз уж так склалось — разберитесь-ка и с остальными альбионцами…

Секунду-другую парни соображают: должны ли они сами перебить пленных или все-таки можно перепоручить это действо своим подчиненным? Наконец, придя к заключению, что их личное участие не является обязательным условием выполнения приказа, они быстро отправляются отдавать команды. Через секунду англичан гонят в поле, туда, где трое стрелков деловито устанавливают принесенный пулемет.

Я собираюсь вновь вернуться к Глазенапу, но вдруг замечаю побледневшего Куропаткина, который смотрит на все происходящее расширенными глазами. Это что у нас тут такое?

— Господин полковник! — От звука моего голоса он вздрагивает, как от удара. — Что случилось?

Он с усилием отрывает взгляд от происходящего, собирается с духом и выпаливает:

— Ваше величество, но это же пленные! Разве можно?..

Ах, вон в чем дело! Мягкотелый и беззубый XIX век! Ну-ну… Нужен урок. Горький, но необходимый…

— Полковник Куропаткин!

Рефлексы — великое дело! Он немедленно вытягивается в струнку:

— Я, ваше величество!

— Доложите мне: с каким государством Россия сейчас находится в состоянии войны?

Он задумывается, но через мгновение выпаливает:

— Официально — ни с каким. Реальное же положение вещей тако…

— Достаточно! Если мы сейчас ни с кем не воюем, откуда у нас военнопленные?

Куропаткин опять задумывается. Пауза затягивается. Придется ему помочь…

— Алексей Николаевич, а как называются люди, с оружием в руках борющиеся против существующего порядка? Например, не признающие законов Российской империи?

Это ему понятно. Он светлеет лицом:

— Бандиты, ваше величество!

— Как должно поступать с бандитами в условиях введенного военного положения?

— Казнить на месте, ваше величество!

Ну вот, а теперь самое главное:

— Раз так, Алексей Николаевич, то будьте любезны, помогите казака…

Ах, черт! Перебивая меня на полуслове, гремит пулеметная очередь. Но Куропаткин вроде бы понял. По крайней мере, незаметно, чтобы он облегченно переводил дух.

Все время разговора мои уши терзает назойливый звук. Я оглядываюсь… Млять! Беспокойный Димкин «братец» вовсю стрекочет своей камерой. Так, я не понял: он что, всю эту сцену расправы с захваченными британцами заснял?!

— Господин Рукавишников!

Он опускает камеру и подбегает ко мне:

— Ваше величество, ваше величество! Какие кадры! Это же первая в истории батальная лента! Ах, вы не понимаете…

В его глазах сияет чистый, ничем не замутненный восторг. Творческая интеллигенция, мать ее… Как же, герой! Заснял избиение несчастных кавалеристов, потом так же спокойно заснял сцену расстрела пленных, и ведь ничего в груди не ворохнулось!.. Обалдеть…

— Дайте сюда вашу камеру!

Он чувствует какой-то подвох и вцепляется в аппарат, как мать в младенца:

— Зачем, ваше величество?..

— Пленку засветить.

— Как?! — Рукавишников бледнеет, губы начинают мелко дрожать. — Зачем?!

— Послушайте, ну вы хоть понимаете, что именно вы засняли? Ведь это же… — вот, блин! Куропаткин рядом! И весь превратился в слух… — В общем, так. Военную кинохронику — мне на проверку! Я буду вашим цензором![75]

Непутевый Рукавишников приятно пунцовеет от такого сравнения. А что: Пушкин — «солнце русской поэзии», а этот, может, станет «солнцем русского кинематографа»? Свободное дело…

Ладно, теперь с Глазенапом:

— Ротмистр! Организуйте-ка отправку телеграммы в Лондон, господину Альфреду Теннисону. Текст: «Альфреду Теннисону, поэту. Только что я уничтожил два ваших кавалерийских полка. Жду новой поэмы «Атака легкой кавалерии-2». В самое ближайшее время постараюсь предоставить сюжеты для написания поэм «Атака легкой кавалерии-3 и 4». Заранее приношу извинения за возможные расхождения в родах войск. Ценящий Ваш литературный талант, император Николай».

Рассказывает ДмитрийПолитов (Александр Рукавишников)

После того памятного боя под Лихославлем государь-император принял решение присвоить моей бронероте особый статус. Чтобы всякие там Волосюки и присные нас ненароком своим «умелым» командованием не угробили.

Посовещавшись с Куропаткиным и Духовским, Олегыч подписал указ о формировании лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского полка. Ядром полка должна была стать моя дружина. По штату нам полагалось иметь бронедивизион — шестнадцать штурмовых бронемашин «медведь», восемь кавалерийских эскадронов, гаубичную и пушечную батареи. Впрочем, штаты полка подверглись изменению практически сразу — в состав был временно включен «Железняк», а мои гаубицы МЛ-20, напротив, были у меня отняты и составили нечто вроде РГК.[76] Да и ШБМ у нас оставалось всего две — хорошо хоть, что из Стальграда довольно быстро прислали еще четыре штуки.

Зато кавалерией меня обеспечили по полной программе. Правда, мне была нужна «ездящая пехота», а дали казаков. Хорошо хоть, что я оговорил себе право лично отобрать людей. Отобрал всего три сотни. В основном пластунов.

Вот и вышел у меня не полк, а, скорее, усиленный батальон. Зато я по своему текущему званию не слишком нагло мозолил глаза «военным фундаменталистам». Были в окружении императора такие… твердолобые. Которые стеной вставали против внедрения новшеств. А уж как они встретили назначение на должность командира полка какого-то свежеиспеченного подпоручика, вчерашнего прапорщика, позавчерашнего шпака… Однако у нашего государя-батюшки Олегыча особо не забалуешь: поскрипели твердолобые, пошушукались по углам, но открыто никто выступить не посмел.

Но и с такими небольшими силами мы, используя неожиданные тактические приемы и боевую технику, за пару месяцев отодвинули «линию фронта» аж до самого Питера! Собственно, линии фронта, как таковой, не было. Ну не хватало у «англичан» силенок, чтобы выстроить достаточно протяженную оборону — максимум на десять-пятнадцать километров. Все боевые действия велись в непосредственной близости от Николаевской железной дороги. Вот это и позволяло нам раз за разом обходить куцую линию обороны и обрушивать на противника удар с тыла. Обычно хватало пары эскадронов, подкрепленных четверкой «медведей», да залпа «Железняка», чтобы «англичане» начинали отступать, постепенно переходя в паническое бегство, бросая артиллерию и амуницию. Потери противника исчислялись тысячами — хорошо хоть, что 99 процентов потерь приходилось на пленных. Такая, с позволения сказать, «война» принесла мне определенные дивиденды — после особенно удачных «сражений», сопровождавшихся большим количеством пленных и захваченных орудий, Олегыч не забывал повышать мой статус в глазах военного сословия, присваивая на совершенно законных основаниях (за геройство!) ордена и внеочередные звания. Так я стал, в конце концов, капитаном и кавалером орденов Святого Георгия 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени с мечами.

Впрочем, я понимал, что это только мне кажется — слишком легко нам даются победы. С точки зрения современников, все наши бои выглядят вполне серьезно. А, самое главное, люди в этих боях гибнут вполне реально!

Финалом усилий моего друга по повышению моего авторитета стало пожалование мне титула графа. Причем в формулировке именного указа было отмечено: «В ознаменование выдающихся заслуг перед Государством и в связи с днем ангела». Вот так, из грязи в князи! На мой робкий вопрос: «А на хрена?» — Олегыч веско ответил, что может назначить меня хоть генералом, но даже довольно прогрессивные Столетов, Алхазов, Куропаткин и Духовский все равно будут относиться ко мне… пренебрежительно. Черная кость, она и есть черная кость. Пусть даже генеральское звание вполне объективно станет наградой за мои реальные заслуги. А вот титул ставит меня с ними на одну доску. Теперь я вполне могу на равных (почти на равных) участвовать в заседаниях Военного Совета. И генералы хотя бы начнут прислушиваться к моим словам и рекомендациям по использованию боевой техники.

Чехарда «маневренной войны» постепенно довела нас, в конце концов, до города Тосно, где мы и встали, уперевшись лбом в хорошо подготовленную линию обороны. Здесь меня и застало начавшееся всеобщее наступление верных Николаю войск. На линии соприкосновения мой полк заменили пехотой Столетова. Выведя своих людей в резерв, я принял небольшое пополнение — еще четыре ШБМ «медведь» и две сотни пластунов.

Нашим сведениям о противнике Столетов не то чтобы не поверил, но… решил проверить. После проведенной разведки боем командующий Центральной группой войск убедился, что с наскоку Тосно не взять и без моей помощи не обойтись. Ну что же — это давало мне лишний повод доказать преимущество брони и маневра над старыми и косными тактическими схемами. Поэтому приказ «выдвинуться к Тосно и принудить к молчанию вражеские батареи» я воспринял с энтузиазмом.

Железнодорожная ветка действительно была цела и два раза проверена нашей инженерной разведкой. Расположение батарей противника и ориентиры для стрельбы изучены. Осталось только прийти и победить…

…Мы вляпались в ловушку всеми колесами…

На этот раз минные закладки под ж/д полотном были сделаны очень хитро и остались необнаруженными вплоть до самого момента подрыва. И подловили нас на широкой нейтральной полосе. В трех километрах от позиций наших войск.

Первая мина рванула непосредственно под составом — аккурат под вторым паровозом. Шедшие за ним вагоны сошли с рельсов и только чудом не опрокинулись. Пропахав ими около пятисот метров, «Железняк» остановился.

Тут же стало понятно — ждали именно нас — бронепоезд подвергся артиллерийскому обстрелу из засады. По счастью противник не стал ставить в засаду тяжелые орудия — их довольно трудно замаскировать. Решили, что нам хватит десятка полевушек. Настоящей толщины брони англичане не знали — мощный и неожиданный обстрел не нанес «Железняку» фатальных повреждений — обошлось без пробитий. Но тем не менее потери были довольно внушительными — нам почти напрочь вынесли пулеметы подбойного борта и оба башенных «гатлинга». Количество убитых и раненых превысило пять десятков.

Я скомандовал покинуть и отцепить сошедшие с рельсов вагоны. Почему не сработал открывающий механизм автосцепки, было непонятно, но времени на выяснение не было. Под огнем противника мои бойцы с помощью ломов, кувалд и чьей-то, ведущей разгульный образ жизни, матери отцепили задние вагоны и второй паровоз.

«Железняк» дернулся вперед, но тут рванула вторая мина — прямо под передней контрольной платформой. Скорость мы набрать еще не успели, поэтому бронепоезд с рельсов не сошел, только головная платформа. Но положение я оценил как критическое. Рано или поздно, но неподвижную мишень, в которую мы превратились, разнесут артиллерией. Или подкрадутся и взорвут динамитом. Или пустят нам в лоб паровоз-брандер. Мелькнула мысль объявить эвакуацию, но как бросить тяжелое вооружение и приборы? Предварительно их уничтожить? Существующие в единичных экземплярах 120-мм орудия и ПУАО? Ну нет… Надо продержаться до подхода помощи.

Я быстро нацарапал в блокноте: «Попали в засаду. Потеряли ход. Подвергаемся обстрелу. Выручайте!» Подозвав двух бойцов, вручил им записку и велел любой ценой добраться до наших. А сам начал организовывать оборону из подручных средств. Сняв несколько «единорогов» с неповрежденного борта, мы поставили их на треноги и разместили под вагонами. Вражеские батареи лупили по нам практически в упор — с расстояния в километр. Но тот же километр — оптимальная дистанция стрельбы для станкачей. И где-то минут через десять наши пулеметчики заставили замолчать орудия мятежников. Одной проблемой стало меньше.

Но тут нас начали обкладывать пехотой, причем по всем правилам осады — с обеих сторон. Заняв круговую оборону, мы в течение часа отбили две атаки. Впрочем, атаки довольно вялые. Но вскоре к противнику подошло подкрепление, и он сразу активизировался.

Теперь против нас действовали настоящие англичане, а не поддерживающие узурпатора русские. Не прошло и нескольких минут, как «красные мундиры» пошли в атаку. Да так лихо! Компактными группами англичане быстро продвигались вдоль полотна дороги. Одновременно с двух сторон. И если со стороны головной части «Железняка» мы еще смогли хоть как-то противостоять, развернув под покореженной взрывом головной платформой группу из пяти человек с «бердышами», то со стороны «отрубленного» хвоста пришлось хуже.

Англичане довольно легко достигли находившихся в двухстах метрах от нас сошедших с рельсов задних платформ. Укрепившись там, противник постепенно подтянул к своему импровизированному укрытию полноценную роту и массировал ружейный огонь. Моим бойцам, защищавшим хвост бронепоезда, пришлось очень несладко. Один за другим были выбиты два расчета «единорогов». Под прикрытием двух сотен стволов отдельные английские смельчаки подкрадывались почти вплотную к «Железняку» и кидали в нас ручные бомбочки. Бомбочки явно были начинены черным порохом и никаких повреждений бронепоезду нанести не могли. Но лежавшим под вагонами защитникам постепенно приходилось все дальше и дальше отползать от хвостовой площадки. Это было чревато скорым выходом противника в мертвую зону. А там и до динамитных шашек может дойти…

Надо было срочно придумать какой-нибудь оригинальный ход, чтобы выманить англичан из укрытия. Мимоходом пожалев, что отдал императору своих лучших пулеметчиков Яшку и Демьяна, я прошел по составу и собрал два десятка дружинников с «бердышами» и «мушкетонами». Выведя их к хвостовой площадке, коротко обрисовал предстоящую задачу — если англичане все-таки поднимутся в атаку, подпустить супостата поближе, выскочить наружу и смести атакующих автоматическим огнем в упор.

Полные решимости бойцы выстроились у торцевой двери, тщательно распределив очередность покидания вагона, чтобы не создать при высадке пробку в дверях.

Я осторожно приоткрыл верхний люк, высунул голову и во всю мощь легких заорал:

— Hey you, dirty sheep fuckers! When i've meet your whore-mothers I did'em in a head! And your pig-like sisters eat my balls! And I'm gonna screw your wicked ass too![77]

На той стороне одновременно взревело несколько сотен глоток. Проняло! Гордые альбионцы без команды кинулись в атаку. Ну, что, друзья, теперь наш черед… Красные мундиры все ближе и ближе.

— Ну, с богом, братцы, пошли! — командую я и первым выскакиваю из вагона.

Что-то, словно кувалда, бьет меня повыше колена. Нога сразу подламывается, я падаю. Над головой свистят пули, и я начинаю стрелять в ответ из своего «мушкетона». Выскочившее следом за мной дружинники валятся, словно снопы, под массированным огнем, но уцелевшие тоже палят в ответ. И вот, о чудо! — в густых вражеских цепях стремительно появляются бреши. Они все увеличиваются и увеличиваются. Но нас всего два десятка, а врагов вдесятеро больше!

Но тут сквозь сухую трескотню ружейных выстрелов доносится гулкое «Бум! Бум! Бум!». Этот звук я узнаю в любом шуме — так стреляет «единорог». И сейчас этот звук доносится из-за спины англичан. Неужели еще один наш пулемет оказался во вражеских руках? Но нет — за красномундирными шеренгами вырастают угловатые корпуса штурмовых бронемашин. На их башнях пляшут красные факелы выстрелов.

Наши!!! Родной бронекавалерийский полк пришел на подмогу! Англичане судорожно мечутся под перекрестным огнем и падают, падают, падают…

Кажется, меня все-таки ранили — все плывет перед глазами. Как в тумане, я вижу притормозивший рядом «медведь». Из него выскакивает и несется ко мне командир бронедивизиона подпоручик Засечный.

Рассказывает Олег Таругин (ИМПЕРАТОР Николай II)

К моей огромной радости, Димыч в этой передряге пострадал незначительно — схлопотал пулю в ляжку навылет. Чего никак не скажешь о «Железняке» и его бравой команде. Концевая контрольная платформа и две задние бронеплощадки сошли с рельсов и только чудом не ухнули под откос, у второго бронепаровоза — три пробития брони, серьезно поврежден котел, на передней бронеплощадке снарядом заклинило орудийную башню. Общие потери команды бронепоезда составляют тридцать шесть убитых и тридцать пять раненых, двенадцать из которых — тяжелые.

Сейчас передо мной стоит генерал Столетов и, судя по его убитому виду, особого счастья от лицезрения моей царственной особы он не испытывает…

— Николай Григорьевич, не могли бы вы повторить мне то, что сказали по телефону, — я демонстративно щелкаю крышкой брегета, — семь с половиной часов тому назад?

Вид становится еще более убитым:

— Я сказал вам, ваше величество, что если вы дадите мне «Железняк», то мои войска взломают оборону противника…

— Вы получили то, что просили?

— Так точно, ваше величество.

— Доложите результаты.

Столетов — боевой генерал и далеко не трус. Но ему стыдно за то, что своей задачи он не выполнил. О чем он и рапортует.

Повисает длинная пауза.

— Николай Григорьевич, кто виноват в том, что бронепоезд попал в засаду?

Он делает вялую попытку «сохранить лицо»:

— Разведка сообщала… — Но, видимо, в моих глазах отразилось что-то «такое», что он тут же выправляется: — Я, ваше величество!

И не дожидаясь моих следующих вопросов, по собственной инициативе бухает:

— Готов понести заслуженное наказание.

Ладно, значит не зря про него писали… в смысле — напишут, что генералом он был дельным, боевым и отважным.

— Генерал Столетов! То, что вы понимаете свою ответственность, — замечательно. Наказание вы, разумеется, понесете, но сейчас мне нужно не ваше раскаяние и не ваша голова, а взломанная оборона противника. На выполнение задачи — сутки. Исполняйте. И учтите: тяжесть вашего наказания будет зависеть от исполнения приказа.

Он медлит, слегка мнется. Затем все же рискует:

— Ваше величество, я могу рассчитывать на подкрепление?

— Можете. Батарея «московских львов» в вашем распоряжении. И лейб-гвардии бронекавалерийский.

Он несколько секунд осознает услышанное, затем молча козыряет и выходит из штабного вагона. Ну, если я в нем не ошибся — он сейчас землю носом рыть будет, станет бритишей зубами грызть, но оборону их прорвет. И тогда…

— Связь с командиром отдельного кавкорпуса мне. Немедленно!

Отдельный кавалерийский корпус — это, прошу прощения за каламбур, отдельная история. Получив сообщение о покушение на своего друга, повелителя и подателя всех жизненных благ, генерал-майор Ренненкампф, за полтора месяца до того отправленный, по большой просьбе генерал-адмирала, на Дальний Восток командиром четвертой кавалерийской дивизии, остановил движущиеся полки и метнулся за новостями. За тридцать два часа он доскакал до Тюмени, из которой вышел неделю тому назад, занял со своими драгунами телеграф и не пускал туда никого до тех пор, пока его собственные связисты не связались с Кремлем и не получили четких инструкций, по получении которых новоиспеченный генерал свиты Ренненкампф извинился перед тюменскими властями за причиненное неудобство и умчался назад к своим полкам.

10-й Новотроицко-Екатеринославский генерал-фельдмаршала Потемкина-Таврического, 11-й Харьковский, 12-й Мариупольский генерал-фельдмаршала князя Витгенштейна драгунские и 4-й Донской казачий графа Платова полки отреагировали на краткую, зажигательную речь своего комдива о гибели Александра, воцарении Николая и предательстве «дяди Вовы» исключительно правильно и по существу. Мысль о том, что мятежный Питер будет взят на клинки, солдаты и младшие офицеры встретили дружным ревом «Ура!» и здравицами в честь нового царя Николая.

Взбодренный таким поведением своих «бравых ребятушек», Павел Карлович двинулся ускоренным маршем в направлении Оренбурга, дабы прихватить с собой еще и уральских казаков. Это не было его личной инициативой, просто под шумок и во всеобщей неразберихе такую мысль присоветовал Данилович, явившийся в Москву на помощь своему воспитаннику. Я не проконтролировал, а связистам — им только дай чего-нибудь передать. Это они мигом!

В результате марш 4-й кавалерийской дивизии привел к удивительным последствиям. В Оренбурге Ренненкампф неожиданно встретился с «Искендером», он же — «полковник Волынский». То есть — с опальным великим князем Николаем Константиновичем.[78] Моим двоюродным дядюшкой.

Сей достойный муж прославился тем, что хотя и был, подобно всем великим князьям Романовым, первостатейным ворюгой, но, в отличие от других, то ли по скудости ума, то ли по странной склонности характера, воровал не у России, а у самих же Романовых. Лично. За что и был семейным советом моих милых родственничков объявлен безумным, лишен всех чинов и званий и сослан последовательно во Владимирскую губернию, Умань, Оренбург и Туркестан.

Находясь в Оренбурге, сей достойный представитель дома Романовых женился на казачке, чем приобрел изрядную популярность в глазах казаков Оренбургского казачьего войска. Он завел у себя аналог лейб-конвоя из самых отмороженных представителей казачества[79] и теперь, получив известие о гибели двоюродного брата, решил, что пришла пора и ему попробовать побороться за престол.

В Оренбурге, куда Николай Константинович явился из Туркестана, его «программу» по занятию престола и устройству государства Российского на принципах, близких к пугачевским, приняли если и не с восторгом, то как минимум без большого внутреннего сопротивления и душевных мук. Давненько уже в империи не наблюдалось самозванцев, а ведь при них такое раздолье всем «путающим личную шерсть с государственной». Короче говоря, к прибытию Ренненкампфа в Оренбурге уже имелось два кое-как сляпанных полка будущей «императорской гвардии» и примерно пятитысячная орда из беднейших казаков, киргиз-кайсаков и разного рода голытьбы, претендующих на звание императорской армии. Пытавшийся противодействовать самозванцу генерал Маслаковец[80] был схвачен и избит. Не казнили его исключительно из-за нехватки времени.

Вот в эту-то «идиллию» Павел Карлович и ввалился с грациозностью длинноносого посетителя магазина «Посуда». Выслушав проникновенное обращение вороватого кандидата на русский престол, получив для себя лично обещание возвести Ренненкампфов в княжеское достоинство, а для своих драгун и казаков — по тысяче десятин земли на брата, Павел Карлович, в свою очередь, поинтересовался у уральской старшины, какого черта здесь, собственно говоря, делает этот клоун? Что, цирк уехал, а клоуны остались? После чего совершенно серьезно предложил собравшимся прекратить комедию, новоявленного «Пугача» арестовать, а самим собираться и двигаться в Москву, на соединение с частями законного императора.

Николай Константинович порекомендовал Ренненкпфу чапать на запад, по дороге, проторенной его немногочисленными тевтонскими предками-моржами в 1242 году, а наиболее ретивые казачки вызвались выписать Павлу Карловичу прогонные. На этом диспут и завершился, перейдя на новый качественный уровень. Дело в том, что у Ренненкампфа имелись четыре тачанки с «единорогами» и конно-пулеметная команда с шестью «бердышами». Эти два «джокера» парой очередей поверх голов наставили «заблудших овец» на путь истинный.

Николай Константинович был арестован. Он яростно сопротивлялся аресту, бодая зубами кулаки драгунов, а своими ребрами — сапоги служивых. Поэтому оклемался только по приезде в Москву, где сейчас и находится, проживая в уютном помещении, любезно предоставленном Бутырской тюрьмой. Небольшая часть казачьей старшины покончила с собой, не вынеся мук совести (некоторые мерзавцы умудрялись заколоть себя штыком в спину или выстрелить в голову ДВА раза). Остальные же незамедлительно присягнули на верность Императору Николаю II (за пару месяцев до коронации!). В результате дальнейший путь Павел Карлович совершал во главе трех дивизий -4-й кавалерийской и 1-й и 2-й Оренбуржских Добровольческих казачьих. По прибытии в Москву оренбуржцы выяснили, что теперь от наказания их сможет спасти только массовый героизм, но, как ни странно, не сильно огорчились этому. Наоборот, они всеми силами стараются проявлять требуемый «массовый героизм», успешно освоили новое оружие и влились в состав нового формирования: Отдельный кавалерийский корпус, куда вместе с ними вошли также 4-я и 7-я кавалерийские дивизии и шесть конных батарей…

Подчиненные Глазенапа, взбодренные моим начальственным рыком, ретиво бросаются исполнять приказание. Меньше чем через минуту мне докладывают, что генерал-майор свиты Павел Карлович Ренненкампф у аппарата.

— Павел Карлович. Готовьте своих и часов через десять выдвигайтесь в район сосредоточения. Связистов высылайте прямо сейчас. Немедленно, по окончании сосредоточения, ваши дивизии выходят в тактический и оперативный тылы противника. Ваши предложения, задания на марши и планы преодоления противодействия противника жду у себя через четыре часа.

В трубке — бравый голос Ренненкампфа. Задачу понял, начинает выполнять. Давайте-давайте, Павел Карлович. Сейчас вы сделаете первый шаг в создании стратегической кавалерии…

Интерлюдия

Лорд Валлентайн широкими шагами мерил свой кабинет. Хотя «гениальная операция» по ликвидации матриканта, задуманная Бингхэмом, блестяще провалилась, еще ничего не потеряно. По сообщениям с фронта бронепоезд попался-таки в тщательно спланированную засаду и, похоже, вышел из строя надолго. Наступление группы Столетова если и не отражено, то как минимум остановлено. Конечно, есть еще группа принца Корфского, которая упрямо двигается к Тихвину, но это направление второстепенное и, кроме всего прочего, можно укрепить Шлиссельбург, усилить вторую линию укреплений в районе Мги… Есть группа Алахазова, но и она тоже застряла под Гатчиной. А главное: сегодня в Санкт-Петербург прибывают новые британские части! Три пехотные и одна артиллерийская бригады, кавалерийская дивизия и королевский гвардейский полк ирландских стрелков. Это огромная сила, которая вполне в состоянии управиться с целым военным округом громоздкой, неповоротливой и рыхлой русской армии. Вообще, «Владимир Александрович» был не очень высокого мнения об армии «своей» державы. Познакомившись с вышколенной, дисциплинированной и отменно подготовленной армией Британской империи и сравнив ее с русскими частями, состоящими из малограмотных солдат, которые могли не то что открыто не выполнять приказы командующего, а и поднять на штыки собственных офицеров, лорд Валлентайн пришел к выводу, что сражение этих двух армий будет поединком рапиры и дубины.

Именно сейчас свежие британские войска могут изменить ход всей кампании. Если еще поднажать на группу Столетова, то она может покатиться назад. Тогда группа Алахазова окажется под угрозой нападения с тыла и тоже будет принуждена отойти. А это означает, что матрикант опять не смог взять Санкт-Петербург, и в этом году, скорее всего, уже не сможет. Несмотря на все свои технические новинки. А вот он, российский регент, наоборот, получает вполне реальные шансы взять Москву, и тогда великий князь Владимир Александрович покажет, на что способен истинный представитель дома Романовых, борющийся за восстановление Православия и Самодержавности на Святой Руси…

Валлентайна прошиб холодный пот. То, о чем он только что подумал, было отнюдь не насмешкой. Наоборот, эти мысли были его собственными! Боже! Боже! Ведь он же не только не Романов, но даже и не русский! Но почему тогда ему все чаще и чаще снятся по ночам какие-то странные пейзажи с раскрашенными русскими церквями, почему он то и дело забывает долить молоко в чай, почему, наконец, он все чаще и чаще в разговоре с британцами думает по-русски и лишь переводит свои мысли на английский?! Он что — становится русским?!![81]

Рассказывает императрица Татьяна (Моретта)

Вот уже четвертый день она не находила себе места. Это было ужасно: каждый день ждать известий с фронта, понимая, что ее, словно маленькую девочку, оберегают от правды. Вчера Ники как обычно прислал ей телеграмму, в которой сообщал, что у него все нормально, что он по-прежнему любит ее, ждет скорой встречи… И больше ничего! Только через три часа от своей старшей статс-дамы Анны Карловны Энгельман она узнала, что дрянные англичане (подданные ее бабушки — этой грязной, толстой, отвратительной Виктории! Какое счастье, что теперь она больше не носит этого омерзительного имени!) подло подкрались к штабному поезду Ники и хотели убить ее любимого и всех его офицеров. Оказывается, Ники вел настоящий бой и собственными руками перебил целую тысячу врагов! А потом трусливые англичане заманили в ловушку очаровательного и любезного Негг RukavicshnikowX который все время делает ей такие чудные, удивительные технические подарки, и ее любимый, во главе своих верных казаков, бросился своему другу на выручку.

Зачем, зачем он все это делает сам?! А вдруг его убьют? Ей стало очень страшно: она представила себе, как он лежит на холодной осенней земле, молчаливый, неподвижный. И уже никогда не обнимет ее, не шепнет ей на ухо, что она — его самая любимая маленькая девочка, не поцелует, не… У них никогда не будет детей! От ужаса она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Фрейлины кинулись к ней с водой и ароматическими солями. Но приступ уже прошел, и теперь ею овладела холодная ярость. Бросив свите короткую благодарность, она твердо подошла к своему секретеру.

Усевшись поудобнее, она взяла автоматическую ручку (еще один подарок Негг Rukavicshnikow), лист бумаги с ее личными водяными знаками и начала писать. Пусть эта отвратительная старая ведьма знает, как сильно может любить и ненавидеть женщина из рода Гогенцоллернов и Романовых!

ПИСЬМО ТАТЬЯНЫ

(перевод с английского и немецкого языков)

Часть, написанная по-английски

Мне неприятно писать вам (так в тексте — с маленькой буквы), но обстоятельства принуждают меня окончательно и однозначно объясниться с вами.

Руками ваших наймитов убит мой любимый свекор, моя свекровь — моя вторая мать! — облачилась в вечный траур, вы приказали вашим солдатам убить моего мужа, и я полагаю, что будет справедливо заставить вас и ваших подданных сполна заплатить за это. Когда я пишу вам эти строки, мой муж, Великий Император Великой Империи, празднует очередную победу, которую он одержал над вашей так называемой армией, хотя я полагаю, что если несколько десятков человек личного конвоя Императора могут полностью истребить два кавалерийских полка, последние не только не имеют права считаться армией, но вряд ли даже имеют право считаться взрослыми мужчинами. Или вы гоните на войну детей? Впрочем, зная вас, я не слишком удивлюсь этому.

Я полагаю, что вы и ваши подданные надеетесь как обычно, после очередной подлости (я затрудняюсь назвать иначе нападение без объявления войны, хотя вы, разумеется, думаете иначе) отсидеться на своем островке, наивно полагаясь на защиту многочисленного флота и морские просторы. Спешу вас разочаровать: считая это непреодолимыми препятствиями, вы заблуждаетесь. На этот раз я могу вам твердо обещать, что война будет отнесена туда, откуда она пришла. Если я имею хоть малейшее влияние на своего мужа (а могу вас без хвастовства заверить, что мое влияние на искренне и горячо любящего меня супруга весьма велико), то я сумею уговорить, убедить его довести эту войну до окончательного решения проблемы, известной под названием «Британская Империя». Впрочем, не думаю, чтобы мне пришлось слишком долго уговаривать и убеждать его. Не сомневаюсь, что ваши шпионы, коих вы завели при каждом европейском дворе, информировали вас о том, что он собирался сделать с вами шесть лет назад. Полагаю, пришло время его желанию исполниться.

Разумеется, вы рассчитываете на помощь ваших многочисленных родственников, но поверьте — вы переоцениваете ваше влияние и их возможности. Я уверена, что мой любимый и любящий брат не задумываясь придет к нам на помощь, что же касается остальных, то кто из них посмеет противостоять объединенной мощи России и Германии?

Я счастлива, что уже не ношу того имени, которое могло бы напомнить мне о вашем существовании. Хочу уведомить вас, что отныне я не считаю вас своей родственницей и искренне надеюсь, что вы заплатите за свои преступления в самом ближайшем будущем.

Часть, написанная по-немецки

Мерзкая старая обезьяна, гадящая на сечку, рогатая скотина, изъеденная проказой! Раз ты, вшивая задница, решила, что послать специальный военный отряд для убийства императора — цивилизованный способ ведения войны, то можешь быть уверена: тебе[82] очень скоро нанесут ответный визит. Передавай привет своему муженьку-ублюдку и всем своим приятелям, которые уже заждались тебя в аду!

Я надеюсь, что, когда ты будешь читать это письмо, тебя хватит удар!

Искренне ненавидящая тебя,

Татьяна, божьей милостью Императрица Всероссийская

Дописав, она, по укоренившейся с детства привычке, проверила и исправила ошибки, еще раз перечитала, сложила письмо конвертиком, запечатала своей личной печатью и, подумав, твердо вывела адрес: Лондон, Букингемский дворец, Виктории, пока еще королеве Англии, от Татьяны, Императрицы России. Затем подозвала Энгельман:

— Анна Карловна, я прошу вас позаботиться, чтобы это письмо было отправлено по указанному адресу. И, — она чуть задумалась, — постарайтесь отправить это письмо не по официальным каналам, а через доверенных людей государя.

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Я еще раз перечитываю телеграмму, которую мне положил на стол вездесущий Шелихов. Теперь информацию о том, что творится в Питере, мы получаем кружным путем — через Стокгольм и Берлин. Задержка по времени — часов шесть-восемь. Интересно, а «Володьке» через сколько времени информация приходит?

Значит, англичане еще пригнали войска. Плохо, но не смертельно. Однако как бы не пришлось и нам еще войска подтягивать… Впрочем, в Питер отбыли четыре группы, подготовленные Альбертычем, и если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, в самом скором времени этим бритишам доведется постоять в почетном траурном карауле…

…Под телеграммой лежит второй экземпляр решения на прорыв Столетова и утвержденное мной решение на наступление Ренненкампфа. Порадовал Павел Карлович, порадовал. То, что я прочитал, живо напомнило мне операцию «Багратион», рейд Мамонтова и прорывы конно-механизированных групп сорок четвертого — сорок пятого годов. Все же не зря про этого парня писали… то есть напишут, что он был гением от кавалерии. Кстати, надо будет отыскать ему в ординарцы Семена Буденнова. Жаль только, что сейчас казачонку Сеньке всего пять лет…

Интерлюдия

В прошлой своей жизни вчерашний выпускник Нижегородского коммерческого училища, окончивший его с Малой золотой медалью, Николенька Воробьев был сламщиком-крохобором…

Причем слово «крохобор» его никак отрицательно не характеризовало. Это профессия такая, уличная. Крохоборы собирали по широким улицам Нижнего окурки! Потом они разбирали мерзлые «чинаши», тщательно отдирая папиросную бумагу от табака и распределяя табачную массу по сортам. Махорку клали к махорке, табак к табаку, причем отличали длинноволокнистые сорта от табака резаного! А уж затем эта сырая, промерзлая масса раскладывалась на бумаге, размещалась на печке и начиналась сушка, процесс деликатный, требующий за собой глаз да глаз. Важно было не пересушить табак, чтобы аромат не потерялся, а с другой стороны, надо было не оставлять его слишком влажным, иначе он не будет куриться — а только дымить и стрелять длинными, красными искрами. Готовый табак снова отправляли в табачные лавочки, где его фасовали в красивые коробочки и вновь продавали важным бобрам…

А что такое сламщик? Жить «на сламу» означало для уличных мальчишек жить в долгой и крепкой дружбе. «Сламщики», члены одной преступной «семейки», должны были всем делиться между собой, каждый обязан был во всем помогать своему другу.

Так что был Воробушек, не знавший своих отца и матери и названный так за свою общую субтильность, живость и веселость, вполне себе ничего таким пацанчиком и подавал большие надежды стать со временем, впоследствии, известным уличным фармазоном…

Однако не было бы счастья Николеньке, да…

На Светлую Пасху, выходя из собора, молодая супруга банкира Ивана Рукавишникова обратила внимание на редкостной красоты оборвыша, который прикорнул прямо на мраморных ступенях и спал на них, свернувшись калачиком, непробудным невинным сном.

Воробушек, изволите ли видеть, только что вернулся из одного канавинского рублевого борделя, где, ради светлого праздничка, Дунька-Простодыра, добрая душа, обслужила его совершенно бесплатно. Понятное дело, от этого наш «ребеночек» преизрядно утомился да и уснул, пригревшись на весеннем солнышке.

На чумазом ангельском личике «малыша» застыла такая нежная, детская, доверчивая улыбка, что банкирша душевно умилилась, и сердце ее облилось горячей заботой о ближнем, да так сильно, что между ляжек, прикрытых тончайшим кружевным батистом, изрядно повлажнело…

Кучер Селифан, безропотно выполнявший все капризы своей барыни, подхватил на руки новую барскую игрушку и отнес так и не проснувшегося Воробушка в фаэтон…

Отныне судьба Николеньки была решена — подавать новой маман пяльцы и шелка для вышивки, чинно высиживать на долгих обедах, учить в классной комнате латынь и грамматику, бегать в лавочку за новой лентой и с надушенной запиской к матушкиному другу… Обычная жизнь юного пажа.

Все так и было бы! Если бы однажды старый[83] злой банкир не решил за какую-то небольшую провинность (по его мнению, юный Керубино вовсе не должен был помогать маман примеривать лифчик) выгнать Воробушка из дома.

Впрочем, совсем уж злым банкир не был — поместил воспитанника в патронируемое семьей Рукавишниковых Коммерческое училище.

В училище Колька развернулся вовсю: крепко дрался, со всеми ругался, таскался к гулящим девкам. И неизвестно чем закончил бы свои подвиги, если бы как-то раз ему, отсиживавшему тридцатидневный(!) карцер, не попались в руки литографированные лекции по высшей математике… От скуки стал он листать страницы, покрытые загадочными цифрами. А когда вышел на свободу с чистой совестью, так прямо и сказал училищному инспектору:

— Люблю математику. Хочу быть профессором.

И что вы думаете? Своим быстрым умом уличного жигана он быстро нагнал всю пропущенную программу и скоро стал в классах первым учеником! Правда, в основном только по математическим дисциплинам и всем предметам, где требовались вычисления. К счастью, в Коммерческом училище такие предметы в основном и преобладали: бухгалтерия, коммерческая арифметика, коммерческая корреспонденция, товароведение… Даже география, и та была коммерческой.

Нижегородское купечество, открывшее училище по подписке, давшей пятьсот тысяч(!) рублей, деньги на всяческую ерунду, вроде эстетик или философий, тратить не желало…

А может быть, все дело было в том, что в училище преподавали великолепные специалисты? Достаточно сказать, что лекции там читали восемь профессоров и доцентов Казанского университета и пять профессоров и доцентов Политехнического института. В учебном процессе принимали участие также ведущие преподаватели Петербургского Технологического института, Училища правоведения, Военно-юридической и Николаевской инженерной академий, Демидовского юридического лицея. Вот так! Для юных хулиганов Попечительский совет приглашал виднейших ученых.

И стал бы Воробушек как минимум известным бухгалтером или даже — кто знает? — выдающимся математиком, если бы… ах, это если бы!

Уж остались позади учеников все восемь учебных классов, и теперь выпускники радостно пели свою училищную песню:

Ликуй семейство молодое,

Ликуй кружок бухгалтеров,

Сегодня здесь мы зрим родное:

Сестер, всех братьев и отцов!

Ликуй семейство молодое, —

Настала дивная пора:

В бокалах искрится хмельное…

Ура! Ура! Ура! Ура![84]

Вот это-то хмельное Николеньку и подвело! Вспомнил он вдруг старые обиды, взял бутылку «Нового Света», хорошенько взболтал игристое вино, прицелился, сделав в уме точный баллистический расчет — и угодил выпущенной пробкой пришедшему поздравить выпускников банкиру Ивану Рукавишникову точнехонько в левый прищуренный глаз…

— Возьму-ка я его в свою дружину, — отхохотавшись, сказал младший брат злого банкира, также присутствующий при выпуске. — Грех разбрасываться такими стрелками! Ерема, проследи, чтобы этот шкет не баловал!

Судьба Николеньки сделала очередной кульбит — он попал в Стальградскую добровольную народную дружину. Дядька Еремей гонял своего подопечного в хвост и гриву. И по прошествии некоторого времени Воробей стал снайпером-виртуозом. Немудрено с таким-то куратором! Несколько раз проверявший мастерство стрелка Хозяин, как все в дружине величали Александра Михайловича, неизменно шутил, что у парня в голове баллистический компьютер. Что это за штука такая — компьютер, Коля не знал, но похвалу чувствовал.

…Когда грянуло сообщение о смерти императора, Хозяин собрал своих бойцов, сел на бронепоезд и поехал воевать за своего друга цесаревича. Потом был первый бой, когда броневик, на котором ехал Воробушек, попал в засаду. Дядьку Еремея чуть не убили! И немало солдат узурпатора пало в тот день от убийственно точных выстрелов Николеньки.

А через несколько дней старый злой офицер отбирал снайперов для некоего важного дела. Этот упырь заставлял бойцов резать руки и жрать милых белых мышек. Николеньку вывернуло несколько раз, но он мужественно прошел все испытания. После было три недели изнурительных тренировок. А потом была поездка кружным путем, через Великий Новгород и Ригу, в блистательный Санкт-Петербург.

И вот сейчас Колька-Воробей, снайпер-дальнобойщик экстра-класса, сидел на пыльном чердаке здания Биржи и, поглаживая кончиками пальцев «фузею», через узкое слуховое окошко наблюдал, как на противоположном берегу Невы, на Дворцовой набережной, старый злой узурпатор чествует английские войска. И Николай Воробьев знал, что, невзирая на разделявшие его и цель полверсты и сильный поперечный ветер, он не промахнется.

Интерлюдия

Лорд Валлентайн гордо выпрямился в седле. Здесь, на набережной Невы, он вдруг ощутил себя настоящим хозяином ситуации. Мимо него, салютуя, проходили британские и русские солдаты. Могучая сила отправляется на фронт громить войска матриканта. Без своего бронепоезда он уже вполовину слабее, и даже если ему удастся подойти к Санкт-Петербургу, теперь найдется что противопоставить дикарю из варварского XX века!

Лорд Валлентайн скосил глаза и удовлетворенно посмотрел на британские броненосцы, стоящие на Неве. «Нептун»,[85]«Гектор» и «Вэлиент».[86] Улыбнувшись, он подумал, что если только войска узурпатора приблизятся к столице на расстояние орудийного выстрела, то…

А ведь переиграть этих простачков — морских офицеров — оказалось довольно просто!

Чихачев и его офицеры «из-под шпица», получив известия об аресте своих близких, впали в прострацию и были не в состоянии принимать решения. Не помог даже прямой приказ генерал-адмирала сопротивляться до последнего. Алексей был далеко, в южных морях, а беда — вот она, под боком. Возможно, будь связь с генерал-адмиралом постоянной, но, увы, — англичане заблокировали все телеграфные линии.

Командир военно-морской базы, он же губернатор Кронштадта, не получая команд от непосредственного начальства и под давлением ежедневных посланий от регента, в которых он получал звания, награды и обещания расстрела, попал в сложное положение. С одной стороны — приказы из Петербурга, с другой — Морское Собрание, в котором большинство офицеров мысль о пропуске английского флота в столицу не допускали категорически. Командир форта «Император Павел I» заперся в форте вместе со всем своим гарнизоном и объявил, что всех великих князей он в гробу видел, присягал императору — а потому при появлении первого британского вымпела на горизонте форт откроет огонь.

Морское Собрание в массе своей было героично и наивно, а потому бессильно перед политтехнологиями будущего.

Владимир Александрович лично прибыл в Морской Корпус и объявил о награде кадетам младших классов — дозволении сопровождать официальную делегацию на английскую эскадру вместе с гвардейцами почетного караула.

На эскадре кадетов в познавательных целях развезли по всем кораблям и транспортам.

С флагами расцвечивания корабли и суда эскадры проходили форты. Экипажи выстроены в парадной форме вдоль борта. На шканцах каждого — десятилетние мальчики из младшей роты Морского Корпуса гордо стояли в строю, гадая, видят ли их отцы с кораблей и фортов Кронштадта.

Форты молчали…

Таким образом, прямо в город удалось доставить две пехотные дивизии и кавалерийскую бригаду. А непосредственно в Неву вошли пять боевых кораблей.

Ну, держись, матрикант…

Додумать лорд Валлентайн не успел. Что-то со страшной силой ударило его в грудь, дыхание перехватило, в глазах вспыхнули ослепительные огни. Он попытался вдохнуть, и тут же невыносимая боль пронзила все его тело. Лорд Валлентайн увидел, как к нему стремительно мчится булыжная мостовая. «Нет, так нельзя! — мелькнула в голове мысль. — Это неправильно!» Затем наступила тьма…

МАRK TWAIN, «INNOCENTS ABROAD AGAIN», CHAPTER «THE GAP»

Марк Твен, глава «Прорыв» из романа «Простаки снова за границей»[87]

Милях в тридцати от Санкт-Петербурга — не того Санкт-Петербурга, что расположен на берегах Миссури, а того, который столица России, — протекает речка с отвратительно непроизносимым названием Мста. Местность вокруг соответствует отвратительности названия: сплошные болота и сырые, холодные, хвойные леса. Если в этих местах встречаешь человека, то сразу думаешь о том, что, должно быть, перед вами — закоренелый преступник, ибо кого еще божий или человеческий суд может заставить жить в таком месте? Не иначе как закоренелого грешника, дабы он раскаялся в своих грехах и уверовал в божью милость.

Вот в этих-то местах я оказался. Причем не по приговору суда, а по собственному желанию. Вернее сказать — по собственной глупости.

Всего четыре месяца назад я, поддавшись на уговоры моих друзей, принял приглашение русского наследника Николая[88] и направился к нему в гости в Россию. Приехав на место, я с удивлением обнаружил, что приехал удивительно не вовремя, а именно в самый разгар семейного скандала. Дядя наследника, родной брат русского царя, решил, что быть царем намного интереснее и привлекательнее, нежели одним из многочисленных царских родственников. Ведь он не уступает царю ни в происхождении, ни в благородстве, ни в чистоте помыслов! И, в конце концов, кто сказал, что «царь Владимир», названный так в честь одного из почитаемых в России святых, звучит хуже, чем «царь Александр»?

Ободренный подобными рассуждениями, царский брат занялся химией и изготовлением бомб, справедливо полагая, что такое умение может оказаться не лишним. В процессе своих увлекательных занятий он, со всей присущей ему чистотой помыслов, «совершенно случайно» отправил под откос поезд, в котором изволил путешествовать его старший брат, а в соответствии с врожденным благородством — послал вооруженных людей проверить: может, кто-нибудь уцелел? Разумеется, только для того, чтобы помочь бедолагам…

Однако наследник Николай оказался весьма разумным молодым человеком. Хорошо зная своих многочисленных родственников и прекрасно представляя их душевные качества, он завел у себя потешный обычай: не путешествовать без вооруженной охраны. Просто так, на всякий случай. Вдруг на них нападет медведь или дикая, бодучая коза?

В результате теплой встречи тех, кто был послан дядей, с теми, кто охранял племянника, первые скончались. Все. Попили ли они из холерного колодца или свалились в этот самый колодец, доподлинно неизвестно. Известно лишь, что охранники наследника очень удивлялись и говорили, что они даже и не представляют себе, что бы это такое могло случиться?..

Дальше — больше. Дядя заявил, что племянника он не знает и первый раз видит. И вообще — у его брата детей не было! Племянник, опешивший от такой наглости, с горя короновался новым императором, и ему стало решительно не до скромного Марка Твена. Он начал строить свою державу.

В пику ему дядя тоже начал строить державу. А так как он не очень твердо представлял себе, как, собственно говоря, это делается, то он решил найти умных людей и попросить их ему помочь.

Самые умные — это, разумеется, англичане. Их-то дядюшка и попросил помочь. И сердечный, дружелюбный Джон Буль немедленно откликнулся на его просьбу. И приехал помочь.

Всему миру известно, что никого так не любят, как англичан. Этих прекрасных, душевных людей обожают по всему свету. Их любят в Индии, в Африке, в Америке. Их любят пуштуны и бирманцы, ашанти[89] и буры, а маори[90] — так те просто обожают англичан! Злые языки утверждают, правда, что англичан они обожают исключительно в жареном виде, но дядя императора Николая считал это гнусными измышлениями и подлыми инсинуациями.

Пользуясь такой всеобщей любовью, англичане прибыли в Санкт-Петербург в количестве примерно тридцати полков и к вящей радости местных жителей сообщили, что отныне они будут помогать строить счастливую жизнь.

Ваш покорный слуга Марк Твен до сих пор поражается черной неблагодарности, которую император Николай выказал по отношению к бескорыстным добродетельным англичанам. Вместо того чтобы пасть ниц перед столь мудрыми и всеми любимыми учителями и умолять их уделить ему хоть толику их несравненной мудрости, молодой человек собрал войска, вооружил их и решил вышвырнуть непрошеных гостей вон из своей страны.

Англичане были поражены его безумством. Они пытались убедить его, что он по своей молодости и необразованности заблуждается и глубина его заблуждения составляет не менее тысячи миль. По просьбе главного учителя и наставника, фельдмаршала Бингхэма, генерал Мэтьен отправился лично к молодому императору, дабы объяснить ему его ошибку.

Генерал не любил путешествовать один, а потому прихватил с собой два кавалерийских полка. С таким сопровождением Мэтьен рассчитывал убедить императора изменить свою точку зрения на английскую помощь, отказаться от своей дикости и присоединиться к хору тех народов, что от всего сердца прославляют мудрое и доброе правление английских джентльменов.

Однако все произошло не так. Сотня диких солдат и диких офицеров, служивших молодому императору, подло напали на англичан в тот момент, когда те уже совсем было собирались напасть первыми. В результате два кавалерийских полка и сам генерал Мэтьен умерли. Совершенно неожиданно. Должно быть, местная незнакомая кухня оказалась слишком тяжела для британских желудков.

А император не унимался. Он послал одного из своих друзей, генерала Ренненкампфа, отправиться к англичанам, найти там фельдмаршала Бингхема и передать ему, что император остался приверженцем прежних взглядов и не желает видеть англичан в России. Что Ренненкампф и сделал.

Когда я увидел огромную массу людей, отправляющихся в сторону от фронта, то по присущей мне трусости решил отправиться с ними. Я неплохо знал генерала Ренненкампфа и потому попросил его разрешить мне сопровождать его в его поездке. Генерал удивился, похмыкал в свои пышные усы и спросил, действительно ли я хочу этого?

Не чувствуя подвоха, я заверил его, что хочу и очень.

Генерал покачал головой и сказал, что если я хочу, то он велит привести мне лошадь. Что и было сделано незамедлительно.

Моя лошадь была добрым, кротким существом, с умными глазам и покладистым характером. У нее был только один недостаток: она не любила американцев! Что и продемонстрировала мне в полном объеме. Прежде чем мне удалось укротить ее, она изрядно вываляла меня в грязи и вымочила в нескольких встречных ручьях и речушках. Но это было еще не самым большим моим разочарованием.

Оказалось, что мы едем не в тыл. Вернее, в тыл, но не к своим войскам, а к англичанам. Для чего генерал Ренненкампф задумал обходной маневр по непроходимым болотам вдоль речки Мги.

Подробности этой поездки я запомнил плохо. Помню только, что кони увязали в болоте по брюхо. Они храпели и бились, тщетно ища под копытами твердую опору, а окружавшие их люди в высоких меховых шапках упрямо тянули животных через трясину. С неба посыпался промозглый осенний дождь, но замерзшие и окоченевшие казаки двигались через болото, пробиваясь вперед с упорством, характерным, скорее, не для людей, а для муравьев. И это упорство было вознаграждено. Болото сменилось открытой водой, дно стало плотнее, вода — глубже, а холод — пронзительнее. Кто-то сказал, что до твердого и сухого места уже недалеко — не более пяти миль.

Мы сбились вместе и с удвоенным усилием потащили вперед пушки, зарядные ящики и несколько легких повозок с «единорогами». Офицеров заметно не было, но не потому, что их не было вообще, а потому что они наравне со всеми толкали застревающие колеса, тянули упрямящихся лошадей, волокли на широких спинах тяжелые ящики, патроны в мешках и охапки карабинов, оберегая их от воды. Когда же я попытался увильнуть от участия в этом увлекательном занятии, моя лошадь, очевидно войдя в сговор с казаками, просто сбросила меня в воду, как раз к тому месту, где у орудийного колеса не хватало еще одной пары рук…

Ровно через пять миль мы наконец выбрались на долгожданный берег — на сухое место. Ну, почти сухое: пожухлая трава была мокрой от хмурой мороси, которая сыпала и сыпала с хмурого неба.

Мне ужасно хотелось развести костер, обогреться, просушить одежду, но… Вот тут-то и выяснилось, что офицеры — друзья солдатам только иногда. В остальное время — начальники. Раздались команды:

— По коням! В колонну по три! Становись!

Навстречу выходившим из воды летели всадники. Впереди мчался генерал Ренненкампф, точно сошедший с картинки, до которых так охочи все мальчишки на свете. Пышные усы, твердый взгляд, дорогой конь под богатой сбруей. Рядом с ним — адъютанты, ординарцы, вестовые. Прямо как на картинке, которую восхищенный мальчуган долго таскал в кармане и она затерлась на сгибах, перепачкалась грязью и чернилами и надорвалась в двух или трех местах.

Всадники были перепачканы болотной грязью и мокры от воды, которая окружала их и сверху, и снизу. Даже генерал — и тот не уберег своего мундира. На боку и на животе у него расплывались бурые пятна, а к воротнику и фуражке пристала болотная трава, от чего он напоминал vodyanogo.

Но это совсем не огорчало Ренненкампфа. Да он, должно быть, и не замечал этих дополнений на своем мундире. Подскакав к нам, генерал осадил коня, да так резко, что тот присел. Осмотрев свое промокшее войско, он остался доволен. Разумеется, не тем, что все промокли, а тем, что даже мокрые солдаты все равно остаются солдатами, если у них сухой порох.

После небольшого совещания, на котором русские офицеры почему-то вспоминали не тактику и стратегию, а чьих-то матерей, было принято решение постараться успеть навестить англичан за ужином. Мы вскочили на наших лошадей и, замерзшие до крайней степени, поскакали туда, где дружелюбные и воспитанные английские джентльмены приготовили для нас горячий ужин.

К моему ужасу, оказалось, что нам приготовили не горячий ужин, а горячий прием. Стоило нам подъехать к городу Боровичи, где, как нам было известно, сидят англичане, как тут же раздался орудийный салют. Англичане радостно приветствовали нас, забыв, правда, что их пушки почему-то заряжены боевыми снарядами. Моя замечательная лошадь, которая не любила американцев, не сплоховала и тут. Она умудрилась подставиться под выстрел шрапнелью, в результате чего неожиданно издохла, а мне чувствительно попало в плечо, из-за чего я и оказался лежащим на земле.

Мимо меня пронеслась повозка с «единорогом», и я решил, что лежать в повозке будет лучше, чем на мокрой и холодной земле. Я окликнул казаков, сидевших в этой повозке, и они тут же подобрали меня, утверждая, что делают это лишь потому, что были близко знакомы с моей матушкой. После чего мы помчались дальше, вылетели на позицию британских орудий, и тут произошло нечто невероятное: казаки неожиданно начали стрелять по мирным, ничего не подозревающим англичанам.

Я попытался урезонить их, объяснив им всю необоснованность их поступка, но они только отмахнулись, а потом неожиданно потребовали, чтобы я помогал им. Пришлось подавать ленты с патронами, потом помогать переустанавливать пулемет… Короче говоря, в себя я пришел только тогда, когда казаки вежливо потрясли меня за плечо и попросили перестать стрелять, потому что англичане уже кончились. Все.

Успокоенный и ободренный таким известием, я решил было, что раз англичане кончились, то вместе с ними кончились и мои мытарствия, но — ах! — как я заблуждался!

Генерал Ренненкампф, подъехавший лично убедиться в том, что мы живы и целы, на отменном французском заметил, что рад видеть во мне храброго и умелого солдата, а не только салонного щелкопера. И как ему, генералу Ренненкампфу, видно, в Соединенных Штатах помнят генерала Вашингтона и войны с англичанами. Ума не приложу, что он этим хотел сказать?..

Пока я размышлял над этой загадкой, мы довольно быстро поехали куда-то. Когда я спросил об этом у нашего возницы, казак посоветовал мне замолчать. Лишь через шесть часов, уже ночью, я понял, что казак не требовал тишины, а назвал город — Неболчи.[91]

Маленький гарнизон этого городка, состоявший из одного русского батальона и двух рот шотландских горцев, был так удивлен нашему появлению, что совсем позабыл о правилах bon ton[92] и даже никак нас не поприветствовал. Казаки объяснили гарнизону, что берут их для обучения правилам поведения в обществе. Они разоружили солдат и для начала потребовали построиться в колонну. Первое занятие началось немедленно. Кто-то из местных жителей пожаловался на поведение шотландцев: что-то связанное с домашней скотиной, спиртными напитками, деньгами и молодыми женщинами — не могу вспомнить точно. Казаки приняли жалобы жителей близко к сердцу и тут же принялись воспитывать невоспитанных горцев: задрали им юбки и… Впрочем, не думаю, что эта сцена нуждается в подробном описании: все мы в детстве хоть раз принимали участие в чем-то подобном. Правда, тут казаки несколько переусердствовали, хотя понять их можно: взрослые люди куда хуже поддаются воспитанию, чем дети. Но, во всяком случае, можно решительно утверждать: шотландцы, которых воспитывали казаки, в будущем будут вести себя намного лучше. Все, без исключения. Разумеется, я имею в виду тех, что в будущем будут вести себя хоть как-то…

Отряд Ренненкампфа отдыхал в Неболчи сутки. Должно быть, Железный генерал — а именно так его прозвали в войсках — вспомнил, что солдаты его не железные, и смилостивился. Зато дальнейшее было просто невероятным! Города: Тихвин, Волохов, Гатчина — все они промелькнули перед нами, словно картинки в калейдоскопе. Единственное, что я запомнил из этого безумного вояжа: когда фельдмаршал Бингхэм с уныло повисшими усами отдавал генералу Ренненкампфу свою шпагу, несколько британских офицеров шептали самые страшные ругательства, которые знали. Неожиданно генерал повернулся к вашему покорному слуге и поинтересовался, что именного говорят эти славные джентльмены цвета спелого томата? Я попытался, как мог, смягчить реплики британцев, но генерал попросил сохранять при переводе абсолютную точность.

Услышав мой перевод, Ренненкампф расхохотался. Затем подозвал своего переводчика и попросил перевести англичанам такое… В общем, генерал Ренненкампф сообщал британцам, что имел сомнительное удовольствие знавать их матерей, бабушек по обеим линиям, жен, дочерей, сестер, племянниц, их самих, их слуг, собак, лошадей, а также всю Англию вместе с королевой и парламентом. Причем все они ему не понравились. Разумеется, все это было высказано хоть и с немецкой обстоятельностью, но с русской экспрессией.

Англичане были так поражены, что один из них даже заплакал. И неудивительно: представьте себе, что вы, за много миль от дома, встретите вашего отца! И он будет недоволен ни обстоятельствами встречи, ни вашим поведением! Поневоле заплачешь…

Наш вход в Санкт-Петербург был прост и незамысловат. Войска узурпатора сложили оружие, а внезапные морозы не дали возможности британскому флоту удрать из Финского залива. Три дня Железный генерал Ренненкампф принимал капитуляцию города и управлял им, пока в город не прибыл сам император…

Интерлюдия[93]

Наверное, разведки держав сталкивались друг с другом на земле, в воде и над землей еще до того, как человек окончательно победил иных конкурентов за звание главенствующего на Земле вида. Не зря же ведь стали просто сказочными персонажами эльфы, гномы, фэйри и тролли… Знающие люди, пусть и зараженные несколько тенденциозным подходом к истории, уверены, что боевые пловцы фараона во времена оны сходились с греками и персами, а тщательнейшим образом законспирированные шпионы Рима дорастали до советников парфянских царей. Никто, как говорится, не может знать всего, и это единственное, что можно считать доподлинной истиной…

Однако истина и в том, что очень часто разведкам недружественных стран требуется поговорить. Поговорить напрямую, без посредников. Обменяться условиями ультиматумов, прояснить намерения, а иногда (пусть и крайне редко) — объединить силы против общего врага. К сожалению, руководители таких структур редко могут позволить себе встречи друг с другом — и еще реже желают таких встреч. Слишком уж о многом им придется умолчать, слишком много сил придется потратить на самоконтроль, слишком долго обдумывать каждое сказанное слово. Встречаться должны курьеры, знающие не больше, чем им позволено сообщить, даже под пытками.

Именно для таких случаев в столицах сложившихся на сегодняшний момент держав живет несколько достоверно известных, можно сказать, патентованных шпионов. Нет, они не подслушивают разговоры премьер-министров и монархов, не убивают полководцев и, боже упаси, не отравляют колодцев и источников. Совсем напротив: вот этот русский господин — респектабельнейший житель Лондона. Между нами говоря, побольше бы таких жителей. Вспомнить хоть ублюдков Джонни Висельника или Келли Костолома. Охотно поменял бы десяток таких на еще одного… как его там? Да невелика разница, в сущности, Иван он Петрович или Анемподист Феофилактович. Важно, что он не творит ничего более противозаконного, чем скрупулезное чтение английских газет и флотских сборников, посещение театров и музеев, прогулки по мощеным дорогам Вест-Энда. За совсем невеликую цену легко можно выяснить содержание депеш, пересылаемых им по дипломатической почте — это выжимки из тех же самых, уже упомянутых источников, доступных любому жителю Лондона за смешное количество гиней (или пенсов, если вы не настолько благородны, чтобы мерить свои расходы в гинеях). Иногда этот господин вечером в четверг позволяет себе некоторое количество хорошего коньяка с гаванской сигарой, в пятницу поднимается на полчаса позже заведенного распорядка, в субботу и воскресенье посещает церковную службу при церкви в русском посольстве.

Факт в том, что он давно известный всем хоть сколь-нибудь заинтересованным людям работник несколько специфических департаментов, иногда менявших названия. И работа нашего «дорогого друга» состоит именно в этом — быть всем известным работником этих самых департаментов. Так что если потребуется передать некое личное послание русским интриганам — вы приглашаете на пунш господина Ковалева, эксцентричного героя Крымской войны, перевалившего за полсотню лет, но физически еще весьма крепкого. Готового, что называется, и по физиономии незадачливому обидчику врезать, и перед прекрасной дамой не оконфузиться в некоторых вопросах, профессионального историка, как раз вопросы Крымской войны и изучающего.

Правда, на сей раз все несколько иначе. На сей раз господин Ковалев пригласил на пунш господина… ну-у-у, Джон Смит ничем не хуже Джерома Саммерли или любого другого английского имени, правильно? Как и Ковалев не хуже Федорова. Что делать — как раз во время проклятой Крымской молодой и перспективный баронет стал известен своим коллегам из Петербурга. И вот уже больше тридцати лет приходится выполнять те же обязанности, что и господин Ковалев. То есть работать всем известным сотрудником определенных департаментов, готовым выслушать сообщение либо таковое передать…

Стоило, правда, отметить, что на сей раз с Сергеем Николаевичем (натурально Ковалевым, без обмана, обвеса и пр.) согласился побеседовать некий господин Стивенс, сменивший обычного партнера по «курьерской» судьбе, господина Смита. Даже жаль — с отставным капитаном, каковым представился Смит, у Сергея Николаевича сложились вполне дружественные отношения, благо он и собеседник интереснейший, и шахматист отменный. А вот Джейкоб Стивенс… Он если и курьер, то уж очень необычный. Дорогущие гаванские сигары в неброском, но полностью золотом портсигаре, далеко превосходящем по стоимости годовое жалованье Сергея Николаевича, говорили сами за себя. Кроме того, он сам легко именовал курьера «Николасом» (согласно давней договоренности еще со Смитом, которому имя «Николас» оказалось приемлемым), однако разрешение на обращение «Джейкоб» дать «позабыл», предпочитая оставаться «господином Стивенсом».

А еще, вопреки сложившейся практике, господин Стивенс не торопился спрашивать господина Ковалева о непосредственной причине встречи. От разговора о погоде, совершенно бессмысленного, — к разговору о живописи, литературе, философии.

Вот от нее-то разговор потихоньку и начал склоняться в правильное русло.

— Любопытное противоречие, дорогой друг. Вы высказываете определенное пристрастие к творениям ваших славянофилов, однако же трудно не заметить вашу искреннюю симпатию к нашей литературе.

— Ничего странного в этом нет, господин Стивенс. Ведь тот же Хомяков никогда не высказывал вражды ни к западным идеям, ни к каким бы то ни было конкретным народам. Мне вспоминаются его слова: «Ложится тьма густая на дальнем Западе, стране святых чудес». Лично мне горько, что народ короля Артура и Мерлина, народ Шекспира, Адама Смита, Диккенса враждует с нашим. Это представляется мне чудовищной ошибкой — наверное, с обеих сторон, будем справедливы.

— Увы, друг мой, иногда неразрешимые противоречия вынуждают народы взяться за меч…

— Между Великобританией и Россией попросту нет сколь бы то ни было значительных неразрешимых противоречий. В конце концов, Россия никогда не сможет завести адекватные военно-морские силы и торговый флот, а следовательно, не сможет соперничать с вами в колониях. Вопросы же влияния на спорных сухопутных территориях можно и должно улаживать к взаимной пользе без военных действий.

— Это официальное мнение ваших шефов, Николас? — немедленно отреагировал британец. — Вы готовы полностью отказаться от каких-либо намерений по обзаведению собственными колониями? И допускаете возможность повторного обсуждения по разделу сфер влияния в Азии?

Экий, однако, въедливый персонаж. За каждое слово готов клещами уцепиться. Философия философией, а палец ему в рот не клади. Без тени брезгливости всю руку откусит и на голову нацелится.

— Это, скорее, мой личный анализ, но, в общем и целом… колонии, знаете ли, не только дают прибыль, они требуют нешуточных первоначальных вложений. В сегодняшней ситуации России их просто не потянуть. То же самое касается и флота — может быть, ценой абсолютного разорения народного хозяйства мы и способны построить у себя и заказать на верфях других государств сравнимое с английским количество броненосцев, но это вызовет гораздо больше проблем, чем решит. Уверяю вас, мои шефы и их руководство прекраснейшим образом отдают себе в этом отчет. Что же до Азии… то этот вопрос можно обсудить. Но только и сугубо после вывода оккупационных сил…

— Николас, Николас, к чему эти дурацкие обидные штампы? Лучше скажите, как вы смотрите на ситуацию в целом. В философском, так сказать, смысле.

Черт побери. Мир катится в тартарары: на родине полыхает полноценная гражданская война, довеском идут восстания на окраинах с русскими погромами, плюс ко всему — боевые действия с сильнейшей державой мира. Сейчас бы в Россию, в Кронштадт, ловить в прицел супостата… А вот приходится сидеть здесь, за тыщи верст, около умиротворяющего зрелища горящего камина и витийствовать перед старым невозмутимым засранцем.

— По моему мнению, и Россия, и Великобритания находятся в исключительно трудном положении.

— Вы не дипломат, Николас, — невесело усмехнулся Стивенс. — Дипломат обязательно стал бы расписывать трудности, в которых находится моя страна, напрочь игнорируя собственные.

Одной из инструкций, полученных Ковалевым давным-давно, было соблюдение полной откровенности в тех вопросах, которые не касались сути передаваемой информации. Иначе говоря, курьер обязан был строго, без малейших добавлений собственного мнения и своих соображений, передать другому курьеру послание. А вот в обмене мнениями на посторонние темы никоим образом не запрещено высказывать собственные соображения, сколь бы крамольными они ни казались.

Строго говоря, именно так Сергей Николаевич когда-то и попал в курьеры: довелось ему нелицеприятно и беспристрастно высказать свое мнение одному высоко сидящему и далеко глядящему господину… вот и околачиваем груши в Лондоне.

Зато уж теперь-то можно определенно не стесняться. Дальше Лондона не пошлют.

— Просто наши трудности вполне очевидны, господин Стивенс. Помимо внутренних неурядиц, мы вполне можем влезть в войну со страной, обладающей самым значительным мобилизационным ресурсом в мире, весьма богатой и обладающей безусловным превосходством на море. Иначе говоря, вы вполне можете подготовить, снабдить и перевезти куда угодно армию любой численности. В отличие от России.

Англичанин вскинул брови, затем прикрыл на несколько секунд глаза, явно повторяя про себя прозвучавшую фразу, и довольно кивнул.

— Хм. Вполне исчерпывающе. И в точности соответствует истине, признаться, не ожидал с вашей стороны столь адекватного понимания ситуации. Какие же трудности в таком случае вы видите с нашей стороны, дорогой друг?

Улыбаетесь, господин Джейкоб? Ничего, это поправимо. Как говорится, постой-ка, брат мусью.

— Несмотря на безусловное превосходство в ресурсах и подавляющее преимущество военно-морских сил, в конечном итоге все будет решаться в сражениях сухопутных частей. Благодаря вторжению ваших вооруженных сил…

— Экспедиции, дорогой друг, экспедиции. С целью защиты Петербурга от возможной угрозы со стороны немцев.

— …Так или иначе, но вся императорская армия, за исключением петербургского округа, благодаря появлению английских войск склонилась на сторону законного императора.

— Если говорить о цесаревиче как о…

— …На сторону ЗАКОННОГО ИМПЕРАТОРА, — веско повторил Сергей Николаевич, и гость счел за лучшее отступить. Пока. А курьер получил возможность продолжить. — Таким образом, ваших текущих сил для победы абсолютно точно не хватит. Вся эта мышиная возня под Петербургом закончится появлением трех-четырех полнокровных армейских корпусов, и только-то. А с гибелью ваших войск в Питере исчерпается невеликий кадровый резерв для комплектования армии. Можно мобилизовать хоть двадцать миллионов человек, возможно, вы даже сможете их вооружить и снабжать… Но кто будет учить эти толпы воевать? Вы либо потратите по самым скромным оценкам от года до двух лет на их обучение, либо ваши силы ждет судьба «Великой армии» Наполеона, — при одном упоминании о корсиканце господин Стивенс скривился, будто сжевавши недозревший лимон целиком. — И в любом случае это приведет к немыслимым расходам, экономика империи пошатнется… Полагаете, французы, немцы, американцы будут смотреть на это спокойно? Я уж молчу о внутренних сложностях — пока-то вас только ИРА с фениями и беспокоят, не видывали вы, господа, голодных бунтов и прочей пугачевщины. Самое же главное…

— Николас, вы положительно слишком увлекаетесь сочинениями господина Диккенса, — неожиданно прервал Ковалева англичанин. Его пальцы начали выстукивать какую-то знакомую дробь на золотом портсигаре. — Этот господин любил нагнетать ужасы и выдавать их за реальную действительность… но в какой-то степени все, что вы говорите, справедливо. Что же вы полагаете главным?

Ну, раз уж взял паузу, как говаривал один из знакомых актеров, так держи ее до конца. В данном случае русского курьера паузу взять заставили… Но суть-то от этого не меняется? Раскурим трубочку, чуточку затянемся… мда, это не сигары господина Стивенса, но тоже пробирает.

— Все войны, которые вела Англия, были экономически оправданы. Англичане способны отважно сражаться против сколь угодно сильного противника, но они должны видеть смысл, видеть конкретную выгоду, которую принесет война. Это очень хорошее качество, очень хорошее… и именно поэтому воевать всерьез вы не станете. Не существует таких объектов в России, завоевание которых для вас принесет выгоду, сравнимую с возможными затратами. Будете спорить, господин Стивенс? В то же время потери, понесенные в ходе крейсерских операций русской эскадры…

— Пиратских, дорогой друг, пиратских операций! — Голос англичанина отнюдь не дрожал и даже не повышался.

— С точки зрения международного права, господин Стивенс, это, безусловно, справедливо, — широко улыбнулся ветеран Крымской кампании. — Однако в этом смысле требование интернировать эскадру и обстрел войсковых транспортов без мало-мальски внятных объяснений, не говоря уж об объявлении войны… я, право, даже затруднюсь подобрать соответствующий термин. А вот участие регулярных войск Британской империи в боевых действиях против русской армии…

— Позвольте, но великий князь Владимир…

— …как раз напротив, определяется вполне четко. То же пиратство, философски-то говоря, только на суше.

— Что ж, — господин Стивенс, не торопясь, потянулся к своему дорогущему портсигару за сигарами, кои Сергей Николаевич, увы, позволить себе не мог. Все-таки содержание «курьеров» — отнюдь не главная статья расходов русской политической разведки. Остается утешаться тем, что курение, как говорят какие-то олухи, вредно для здоровья. Чушь собачья, разумеется. Переложение басни господина Крылова про лису и виноград, которая, в сущности, тоже переложение басни господина де Лафонтена.

— Что ж, — повторил англичанин, — ваша позиция представляется мне обоснованной и в какой-то степени осмысленной. — Курил англичанин с явным удовольствием, смакуя и наслаждаясь. Сразу видно: он не время тянет, а именно что любимым делом занят. — Однако есть некоторые нюансы. Вам не доводилось изучать некоторые аспекты войн с Наполеоном? Да вот хотя бы и русской кампании. Я имею в виду, изучать в вашей обычной манере — скрупулезно, с привлечением пары-тройки десятков источников на нескольких языках, что выливается не более чем в 1–2 печатных труда ежегодно?

— Настолько скрупулезно — не доводилось, — приподнял руки Ковалев. — В чем-то, конечно, это неправильно. Mea culpa. Или, как говорил один наш писатель, ленивы мы и нелюбопытны…

— Не прибедняйтесь, Сергей Николаевич, — улыбнулся гость… или, точнее, хозяин — если смотреть несколько дальше стен Батчер-стрит, 224. -Речь об иных аспектах, которые любой народ не слишком любит переносить на страницы учебников и монографий. Вы ведь наверняка гордитесь победой над этим новым Александром Македонским из Франции? А о средствах, которыми победа была достигнута, наверняка не хотели бы слишком уж задумываться?

— Ставлю сотню фунтов против двух пенсов, почтенный господин Стивенс, вы сейчас упомянете нашу герилью.

— Только отчаянный транжира мог бы принять подобные условия, — отшутился Стивенс и на секунду перешел на русский, чтобы процитировать Льва Николаевича. — «Дубина народной войны», — проговорил он с некоторым акцентом. — Как правило, ваши писатели и историки говорят о героизме русских крестьян — о, не поймите меня неправильно, они и в самом деле защищали родину, но не стоит забывать, как именно. С французов, которых угораздило попасться этим «дубинам», могли снять шкуру. Их могли закопать живьем.

— Или обложить шаромыжника соломой со всех сторон, да и подпалить, помолясь. Солому, разумеется, не шаромыжника, не настолько уж наши крестьяне душой зачерствели… Как же, читывали да и слыхивали тоже от иных достойных доверия инвалидов.

— Вот об этом я и говорю, Николас. — Забавно, господина Толстого англичанин удостоил правильным произношением имени-отчества, а нам, значит, можно и энглизированный вариант скормить. — Между великими державами иногда возникают противоречия, которые приходится решать на поле боя. Война — это, в конце концов, продолжение политики, некая естественная часть взаимоотношений народов. Этот вид взаимоотношений также должен подчиняться определенным правилам, пусть и неписаным. Наши же сражения все более переходят в область варварства и гнусности.

— В чем вы видите, собственно говоря, нарушение границ?

— В первую очередь — действия принца Алексея. Если захват Сингапура и можно в какой-то степени понять, а пиратство в Индийском океане в какой-то мере уравновесить присутствием экспедиционного корпуса в Петербурге, то варварский обстрел индийских портов и уничтожение Мельбурна переходит все границы. Пожары в городе, убийства и грабежи мирных жителей… Вы хотите получить все это в своей столице?

— Во-первых, великий князь исходил из того, что мы фактически находимся в состоянии войны. У нас только недавно появилась возможность хоть какой-то связи с эскадрой — увы, очень эпизодической и нерегулярной. Во-вторых, гибель сотен русских моряков, которых артиллерия Сингапура расстреливала почти в упор, более чем уравновешивает весьма аккуратные бомбардировки портовых сооружений и военных казарм. Что же до Мельбурна… грабежи и пожары в Мельбурне, приведшие к его фактическому уничтожению, — отнюдь не вина русских солдат. Это дело рук местного населения, оставшегося без догляда со стороны полиции и сил самообороны.

— Которые к этому времени были уничтожены вашими солдатами, дорогой друг. Не так ли?

— Увы, дорогой друг, — ну-ка, как господин Стивенс отнесется к подобному обращению? Нормально отнесся, просто мимо ушей пропустил, — таковы превратности сражений. Между прочим, это отнюдь не мы привлекли полицию, чиновников и даже пожарников Мельбурна к отражению нашей десантной операции… и уж само собой, никто их не заставлял трижды пытаться отбить порт. Атаковать полнокровный гвардейский полк с пулеметами и легкой артиллерией, стоящий на подготовленных (хоть и наспех) оборонительных позициях, силами колониальных войск и ополчения — это, уважаемый, верное самоубийство. И уж конечно незачем нас винить в том, что население Мельбурна столь охотно принялось грабить и резать друг друга — уж такие у вас соотечественники, господин Стивенс. Между нами говоря, если из какого-нибудь Саратова убрать полицию — там через пару дней такое начнется…

— Что ж, моральный климат австралийских колонистов и впрямь… оставляет желать лучшего. Хорошо, ваши объяснения в какой-то степени приняты. Скажите, Николас, в чем состоит сообщение ваших руководителей для нас?

Пожалуй, лучше сперва докурить трубку. Больно уж сообщение будет… неожиданным. И как раз касательно только что упомянутых правил и границ. Ага… вот теперь можно.

— Через несколько дней наш посол предъявит вашему премьер-министру ультиматум. В качестве дружеской услуги мы не станем рассылать его прессе и даже ультиматумом можем не называть — так, пакет предложений в ходе переговоров. Мне поручено донести до сведения премьера некоторые дополнения к ультиматуму, которые не войдут в окончательный текст.

— Это крайне интересно, дорогой друг. Прошу вас, я весь внимание.

Англичанин в последний раз с наслаждением затянулся, затем потушил сигару, откинулся на спинку кресла и чуточку прикрыл глаза. Сосредотачивается, значит. Хочет запомнить все дословно.

— В случае неготовности Великобритании к остановке боевых действий и эвакуации военного и гражданского персонала оккупационных сил все суда, захваченные русским флотом, будут затоплены, по возможности на фарватерах британских сеттльментов. Грузы также будут уничтожены. Кроме того, будет полностью уничтожен Сингапур — и порт, и военно-морская база, и город.

Видели ли вы когда-нибудь солидного, исключительной респектабельности джентльмена, способного с места из положения сидя подпрыгнуть на полметра? А вот господин Ковалев с этих самых пор рассказывал, что видел. Правда, через некоторое время соглашался признать, что полметра — это чересчур. Но за фут держался до последнего. Как знать, может и не вполне преувеличивал…

— Постойте, постойте, друг мой, что значит «полностью уничтожен»? — буквально возопил англичанин, поднимая руки к небу. — Что вы хотите этим сказать?

— Будут сожжены все городские строения. Будут взорваны все склады и инфраструктура порта. В городе будут хаотически расставлены минные поля. Не слышали об этой выдумке времен американской гражданской войны? Лежит себе такая дура взрывчатая, землей присыпанная, никому не видная. Неверный шаг — и все, не шагать больше своими ножками, разве что сучить их остатками. Разумеется, часть наших призов мы затопим прямо на рейде Сингапура. И добавим мин — как обычных, так и глубинных. Это, знаете ли, выдумка одного из наших флотских офицеров — к стандартной мине цепляется особой проволокой произвольного диаметра специальный балласт. Мина опускается на дно порта. Со временем — то ли через день, а то ли через месяц, это уж от выдумки минера зависит — проволока разъедается, мина поднимается к поверхности. Хорошо, если поднимется днем и вдали от корабля, а вот если ночью и под самое днище… Разумеется, мы эвакуируем население Сингапура, то есть выгоним его вон из города. К глубокому сожалению, мы не убеждены, что в этой суматохе сможем уберечь от гибели работников порта — инженеров, строителей, врачей или…

— Перестаньте немедленно! — На англичанина, враз состарившегося лет на тридцать, страшно было смотреть. Все до единой морщины, скрываемые ранее холеной ухоженной кожей, теперь выявились наглядно; лицо покраснело, как будто при запое многодневном; даже иные крупные кровяные жилки явно обозначились. — Не хочу слышать этих гнусностей! Вы… вы… вы…

— Господин Стивенс, — резко, холодно оборвал эмоциональную речь русский курьер. — Вы должны осознавать, что имеете дело с людьми, не бросающими слов на ветер. Вы должны помнить, что его высочество — внук Александра Благословенного, который предпочел уничтожить свою древнюю столицу, но не отдать ее врагу. Вы должны понимать, что Сингапур для нас значительно менее ценен, чем Москва.

— Николас, — спокойным, но каким-то жалобным голосом молвил англичанин, — но вы-то, вы-то должны понимать, какое это чудовищное преступление! Вы, поклонник Диккенса и Шекспира, неужели…

— Господин Стивенс! — вот тут можно и эмоций подпустить — благо, ничего играть и не надо. Есть они, эмоции, как же без них — самому ведь себя страшно слушать было. — Я всецело с вами согласен! Поэтому и прошу — уже даже не только как посланник, но и от себя лично. Доведите до премьера наши дополнения к ультиматуму, помогите остановить это безумие! Любой приемлемый для наших держав мир будет во сто крат лучше того кошмара, который…

Что-то было сказано не так. Где-то посередине этого короткого монолога англичанин «включился». Теперь перед русским разведчиком вновь находился невозмутимый, сильный человек, потомок покорителей большей части известного мира. Впрочем, может быть, он просто пришел в себя, независимо от сказанного. Может же такое быть?

— Вы правы, Николас, вы тысячу раз правы. Можете мне поверить, мы ценим подобное отношение, и мы найдем возможность отблагодарить вас как настоящего друга Британии. Премьер будет своевременно извещен. Мы даже готовы предложить чуть большее…

Вот это новость… впрочем, какая, к черту, новость? Конечно, обычные курьеры не имеют полномочий предлагать что-либо… но и так было ясно с самого начала, что господин Джейкоб Стивенс — не обычный курьер. Точнее, так: господин «Джейкоб Стивенс». Чем-то его лицо кажется неуловимо знакомым.

— Так вот, — продолжил англичанин, — мы готовы донести до премьера ваши… хм… предложения, скажем так. И готовы всем своим авторитетом способствовать заключению взаимовыгодного соглашения. Но за это послезавтра, в это же время, в этом же месте персонально вы представите мне гарантии, что губернатор Сингапура не сможет более публично выступать. Более того, я абсолютно уверен, что губернатор уже погиб. При захвате… да черт с вашей тактичностью, помолчите! Хорошо, пусть будет «при штурме». Вот именно, губернатор наверняка погиб при штурме Сингапура. Или скончался от ран, полученных при штурме. Пусть ваши начальники подумают, какого рода гарантия могла бы ме… нас устроить. Мы постараемся отплатить любезностью… но разговор продолжим только при этом условии. Вы поняли меня, Николас?

Какой там курьер… этот господин, ставлю тысячу фунтов против двух пенни, и на губернаторов может кричать, и на парламентариев. Имеет, надо думать, все права и возможности.

— Разумеется, сэ… господин Стивенс. Мое начальство будет в точности извещено о ваших условиях. Если позволите…

— Разговор окончен, Николас, — резко поднялся английский «курьер», отшвырнув собой кресло. Впрочем, дойдя (скорее, даже «добежав») до двери кабинета, «Стивенс» сменил гнев на милость и позволил хозяину догнать себя…

Из вежливости Сергей Николаевич любезно проводил гостя до дверей. Вернувшись же, застал картину несколько для себя неприятную.

Во-первых, запертая на весьма хитрый замок дверь кабинета была любезно приоткрыта. Во-вторых, новый гость (молодой еще человек, простенько и со вкусом одетый) беззастенчиво дегустировал «Кинзмараули», позаимствованное из стенного бара. Между прочим, замаскированного и опять же закрытого на непростой замок. В-третьих, гость, к сожалению, обладал достаточно узнаваемой внешностью.

Как раз на собственную внешность, запечатленную неизвестным английским художником на невеликом портрете, гость и любовался.

Товарищ Кухулин,[94] как же. Знаменитый лидер недавно появившейся, но уже очень известной Ирландской Республиканской армии. Именно на предмет его поимки господин «Стивенс» еще в начале разговора и просил русскую разведку посодействовать — мало ли, вдруг да и случится как-нибудь в сети уловить. А уж за ними, за молодцами из Букингема, доброе дело не пропадет. Вот и примерное словесное описание товарища Кухулина, переложенное толковым художником на бумагу. Кстати, что показательно, довелось видеть вчера ровно такое же в гостях у милейшей Беллатрикс Хардинг (многим людям определенного ремесла значительно лучше известной в прошлом как Белл Бойд).

Но вероятность, что американцы будут искать госпо… товарища Кухулина, уничижительно мала. Разве что с целью вложиться в расширение его «бизнеса», хе-хе.

— Мда, сюрприз. И весьма неприятный. Я-то полагал, что еще с полгодика у меня есть. Вот ведь не было печали…

Ну да, вот именно. Вежливый господин со всеми необходимыми, подтвержденными начальством Ковалева полномочиями, просивший называть его Владимиром Петровичем, оказывается, еще и организатор успевшей скандально прославиться ИРА. Незаурядный, надо сказать, организатор — то-то даже в Лондоне среди джентльменов резко вырос спрос на трости с клинками и «бульдоги» (между нами говоря, с такой же тростью передвигается и сам господин Ковалев. Только клинок в ней не английский, а злато-устовский — подарок старых приятелей). Террорист, мать его так, он же борец за независимость Ирландии и за справедливость в целом.

Кстати, уж так получилось, что Ковалеву он был известен и в своем подлинном воплощении. Вот ведь складывается судьба, и не хотелось бы знать, поелику во многия знания содержатся многия печали, а поди ж ты… Бывший гвардейский корнет Шенк, ну как же, сын закадычного сухопутного приятеля времен резни за Севастополь. Черт, как же хотелось бы повидаться со старым другом, да еще для пущего эффекта — с шустовским коньячком да на третьей батарее посидеть. Не столь известной, как Малахов курган, но, уж будьте уверены, не меньше металла и взрывчатки отразившей. Одна беда — нет уже на свете барона Питера фон Шенка, в крещении Петра Шенка… а его сына Ковалев только разок-другой и видел, Петька показывал во время оно на приеме в Петербурге. Даже и напоминать стыдно.

Обнаружь англичане в доме «курьера» террориста ИРА… говорят, на заре становления службы была пара случаев (и с «их» стороны, и с нашей), когда «курьеры» включались в неположенную им активную работу. Ответ в обоих случаях был одинаков — зверское убийство господ курьеров какими-то неизвестными бандитами.

В том-то, знаете ли, и беда подобного рода агентов — никакими полезными знаниями они не обладают по определению, потому и возиться с допросом и перевербовкой никому не интересно. А вот намекнуть их смертью противоположной стороне, что ведет она себя напрочь неправильно, — другое дело.

— Надо сказать, Владимир Петрович, портретик весьма близок к оригиналу. Из чего неизбежно вытекает…

— Ну да, конечно, — подавил легкую зевоту гость, отложив портрет в сторону. — Художник, безусловно, либо видел меня, и довольно близко, либо писал со слов видевшего близко. Причем скорее второе — для бертильонажа этот портрет все же не подойдет, у меня, как видите, совершенно другие уши и нос чуточку иной… зато вот этот шрам на подбородке так запросто издалека не разглядеть. Значит, у англичан есть кто-то, видевший меня без грима… а это, уверяю вас, любезнейший Сергей Николаевич, весьма узкий круг. Ограниченных лиц, хе-хе.

Ну да ладно, это в конце концов моя печаль. Вернемся к нашим делам. Признаю, беседа проведена великолепно. Хотите сменить место службы? В свои личные помощники и консультанты хоть сейчас возьму, на майорскую должность и соответствующий оклад.

Хотя этот мне ваш экспромт… ну откуда вы идею с минами взяли? Ведь бред же откровенный! Да и нет в эскадре подобного количества мин. Там, говоря откровенно, мин вообще почти нет. Мы всегда считали, что в Кронштадте они нужней.

— Разумеется, — не без самодовольства кивнул бывший гардемарин, — увы, дальше продвинуться не получилось. Осколок английского снаряда… и где вы на русском флоте видели хромого гардемарина? Хромой адмирал — куда ни шло, а вот остальные должны передвигаться со скоростью мысли, как Гермес олимпийский… — Откинувшись на спинку кресла, Сергей Николаевич начал неторопливо набивать трубку первосортным виргинским табаком. — При подобном способе минирования возникнет столько неразрешимых проблем… но ведь британцы-то этого не знают, правильно? На худой конец можно и просто бочки с капустой притопить вместе с десятком мин — пусть гадают, какая из постепенно всплывающих емкостей опасна для жизни, а какая — только для обоняния.

— Ну ладно, допустим. А Москву зачем припомнили? Не обговаривали мы с вами подобную-то аналогию! И то сказать, историки до сих пор спорят, были ли поджигатели и с чьей стороны.

— Да из принципа! — неожиданно шарахнул Ковалев своим немаленьким кулаком по столу. — Пусть он, тварь такая, поймет, что уж коли мы древнюю столицу спалили, лишь бы врагу не досталась, — так и их дрянной Сингапур при случае с землей сровняем.

— Хм… — одними глазами и краешками губ улыбнулся террорист. — Эк вы прониклись идеей… а ведь у нас даже и связи с адмиралом пока что нет. На днях обязательно будет, а пока — увы.

Черт, а ведь трубка уже была почти готова. Но после подобного признания со стороны господина Шенка она сама по себе выпала из рук. И табачок весь рассыпался… да и черт бы с ним, с табачком. Пусть хоть сгорит весь, сколько его ни есть! Вместе с долбаной вперехлест через клюзы Виргинией! Как это — нет связи???

— Так это все что — блеф? Владимир Петрович, а сам-то великий князь в курсе угрозы? Мы что…

— Полегче, Сергей Николаевич, — тихо, но как-то очень уверенно попросил гость. Неторопливо обновил бокал с «Киндзмараули», зачерпнул печеночного паштета. — Полегче относитесь к жизни, милейший господин Ковалев, а то еще инфаркт раньше срока грянет. В конце концов, сие не нашего ума дело… или вы все же решили принять мое предложение о смене работы? Ага, по глазам вижу, что согласны. А согласие, да будет вам известно, есть продукт при полном непротивлении сторон. Что ж — нет, великий князь не в курсе нашего дополнения к ультиматуму. И нет — это не блеф. Видите ли, получилось так, что я довольно близко знаком с его императорским высочеством и могу с уверенностью судить о его основательности и изобретательности. Если его вынудят оставить Сингапур военными средствами — генерал-адмирал выполнит все, перечисленное нами в ультиматуме, и сверх того. Сингапур проще будет отстроить на новом месте. А на старом — оставить памятный камень с надписью: «Здесь, мать нашу, стоял Сингапур, мать его, уничтоженный русскими, мать их». Хе-хе, хе-хе…

Мда. Общение с ирландскими повстанцами и английскими бандитами явно обогатило лексикон бывшего гвардейца. Интересно, а есть ли что-то непонятное этому прыткому господину с хорошими знакомствами?

Как ни удивительно, Владимир Петрович немедленно ответил на сей не заданный вопрос:

— Одно мне непонятно, дражайщий Сергей Николаевич. Вот за каким бесом господин Стивенс потребовал от нас голову губернатора Сингапура? Ведь чушь же, бессмыслица! Чем он им особенно опасен-то?

Неужели же главный террорист Англии столь по-детски некомпетентен в таких вопросах? Да и то сказать — молод еще, весьма даже молод. Ладно уж, спросим этого олуха вежливо, без иронии и насмешки.

— Быть может, тем, что способен предъявить телеграмму, в которой ему предписывается арестовать русскую эскадру? А вот если ни его, ни телеграммы не будет — легко будет представить дело как самоуправство господина губернатора. Лишняя возможность сохранить лицо при заключении мира. С другой стороны, без губернатора как весьма авторитетного свидетеля легко повернуть дело так, что именно наша эскадра и напала на мирно спящий Сингапур. И требовать адекватного наказания за пиратские действия.

— Я тоже об этом подумал, — кивнул гость, вновь воздав должное грузинскому вину. — Не такой уж горький я пропойца, знаете ли… Не выходит что-то. Решительно не складывается. Если англичане не идиоты (а они, к сожалению, весьма даже умны), то под исходящим номером той телеграммы в Адмиралтействе уже лежит что-то совсем пустяковое. Какой-нибудь выговор юнге Джексону за утрату казенного имущества, а именно трех крыс и одной кучи крысиного дерьма.

— Но ведь мы можем предьявить настоящее письмо…

— Подделка, Ватсон, грубая подделка! — явно кого-то цитируя, немедленно перебил гость.

— … и губернатора, который охотно подтвердит получение приказа из Адмиралтейства.

— А вот тут они так просто не отделаются. — На сей раз Шенк улыбнулся вполне широко и весьма злорадно. Немного помолчал, явно смакуя какую-то особенно гадкую для англичан мысль, а потом вновь насупился. — Вот только ничего доказать не получится. Слово губернатора против слова того, чья подпись стоит на письме. Одно письмо против другого письма. Если мы нажмем на все кнопки… ну в смысле задействуем все наши возможности… нет, все равно доказать не сможем. В самом лучшем случае добьемся тихой отставки этого господина, кем бы он там ни был.

Поспешили вы, Сергей свет Николаевич, с обвинением господина террориста в некомпетентности. Из молодых он, да ранних. И ведь крутится в голове что-то такое… вот оно! Неужели?

— Знаете, Сергей Николаевич, — немедленно отреагировал Володя, — выражение вашего лица даже самый заурядный физиогномист переведет как «Эврика! Эврика!». А я, смею похвастаться, физиогномист незаурядный. Никак мысль удачная посетить соизволила? Познакомьте же меня с оной, неудобно заставлять гостью ждать!

Торжествующий курьер одними глазами указал на стенной шкаф.

— Извольте взглянуть. Код 321 654, ячейка 12.

Интересно, в каких чинах наш гость пребывать изволит? С одной стороны, для генерала (или действительного статского советника) маловат годами… зато, с другой стороны, для кого-то менее полковника уж больно хорошо осведомлен. А вот к шкафу переместился натурально со скоростью какого-нибудь коллежского регистратора.

Сюрприз номер один — после введения кода дверь шкафа открылась вместе с изрядным куском стены. Сюрприз номер два — не особенно и толстенькая папочка, извлеченная из 12-й ячейки. Точнее — фотография на первой странице документов из папки.

— Ешкин дрын… — наконец хоть что-то пробило невозмутимость улыбчивого гостя. — Вот ни фига себе, так ни фига себе… Какие люди сегодня у нас на костре, а? Или наш почтенный… кхем, даже и выговаривать жутко… решил подработать «курьером»? Так всего курьерского жалованья ему и на сигареты не хватит — во всяком случае, на те, к которым он привык.

Разумеется, на этом фото господин «Стивенс» выглядел иначе — без роскошных усов, рыжей шевелюры и аккуратной бородки. Но установить тождество английского «курьера» и человека, запечатленного на беспристрастной фотографической пластинке, смог бы и не самый великий математик.

— Полагаю, все ясно, — решил подытожить данную тему Ковалев. — Вероятно, приказ на задержание эскадры был подписан этим господином. И в устранении губернатора Сингапура заинтересованы не столько британцы в целом, сколько наш уважаемый «Стивенс» в частности. Понятно, почему наш дорогой друг решил явиться на встречу с курьером лично. Кроме того…

Тут торжествующий и слегка упивающийся собственной проницательностью Сергей Николаевич обратил внимание, что товарищ Кухулин не особенно и прислушивается к его словам. Шенк зачарованно переводил взгляд с ячейки на ячейку шкафа. Восхищенное молчание длилось долгих минуты две. Затем «ирландец» непроизвольно шумно сглотнул слюну и уточнил:

— И много тут у вас народа? И по какому принципу досье собирали? К слову, хорошо бы каталог… ага, вижу. Подобраны по алфавиту, но есть и список соответствия для отбора по должностям. А за каким чертом вам, военно-морскому разведчику, сдались промышленники и перевозчики… нет, дайте сам догадаюсь. Это, будем думать, владельцы верфей либо основные флотские поставщики.

Пришедший в нешуточную ажитацию ирландский террорист и русский разведчик в едином лице выдвинул кресло к самому шкафу, открыл ячейку за нумером «тридцать» и принялся торопливо перекладывать исписанные убористым почерком листы и разномастные газетные вырезки.

— Источники информации, разумеется, сплошь общедоступные — газеты, сборники, журналы… — бормотал полностью погрузившийся в какие-то свои мысли бывший гвардеец (впрочем, точно ли «бывший»?). -Так, сведения о культурных интересах данного господина… ага, любит он старых испанских поэтов. Кратенькие выводы… надо же, и до психопрофиля додумался, самородок уральский, кулибин недобитый…

Признаться, была надежда на то, что столичному гостю понравится картотека, которую Сергей Николаевич собирал добрых пятнадцать лет. Даже завел себе секретер стенной, в коем под большим секретом скрытно хранилась нешуточная коллекция алкогольных напитков, дабы «друзья»-англичане, вдумчиво покопавшись, раскрыли именно этот его «секрет», а мимо совершенно открыто расположенного шкафа и прошли бы (кстати, товарищ Кухулин именно так и поступил). Но на подобное впечатление Ковалев, конечно же, не рассчитывал.

Еще менее он рассчитывал на окончательную реакцию наконец пришедшего в себя гостя. На настоящую, прямо-таки демоническую ярость.

— Уроды! Шлимазлы перерезанные! Бегемоты беременные! Гипотенузы производные! Инфузории трахнутые! Амебы неделимые! — краткий перечень русских ругательств сменился какими-то уж вовсе непереводимыми ирландскими идиомами. — Всех придушу, кого догоню! Почему такого шкафа не было у этого придурка Епифанова в столице? Почему местный атташе, мать его так, даже списка всех строящихся военных кораблей не имеет? Почему посольские на простые вопросы молчат, как дубины народной войны? Почему, мля, какой-то курьер собственную картотеку собирает? — бушевал гость.

Впрочем, Владимир Петрович довольно быстро успокоился. Молодости вообще свойственны быстрые смены настроения. Неконтролируемая ярость сменилась легкой улыбкой и хитрым прищуром.

— В обход всяческих строжайших инструкций, между прочим, собирает, — продолжил гость с того места, на котором остановился. — Уж не обижайтесь, Сергей Николаевич, но, пожалуй, я свое предложение о сотрудничестве возьму назад.

Ну, началось. Не глядите на то, что этот террорист молод и горяч. Он все-таки начальство. Которое за твои достижения себя, любимого, отметить не забудет, а за свои упущения тебя же и накажет.

— Не выйдет у вас моим личным консультантом и советником поработать. Не быть вам капитаном, уж не посетуйте. И в Лондоне особо не задержитесь — какой из вас, к черту, «курьер»? А быть вам, господин хороший, для начала подполковником. И начнете вы с дополнения вашей картотеки нашими данными, секретными и не очень. И сидеть вам в стольном граде Москве… да-да, не удивляйтесь, скоро опять столицей будет… на окладе денежного содержания, ничего общего не имеющим с заработками «курьера», кроме слова «рубль». Правда, и рабочий день у вас обещается ненормированный, и с выходными будет не все замечательно. Согласия, уж простите, спрашивать не буду — кадровый голод у нас дичайший, в области мало-мальской систематизации накопленных данных конь не валялся, так что Отчизна зовет, Отечество требует.

— Да нет, отчего же, я готов, конечно же… — теперь уже Ковалев чуть не утратил дар речи. Этакий вот перепад судьбы — от пятнадцатилетнего гардемарина, заработавшего себе в Крымскую хромоту благодаря английскому осколку, и «вечного курьера» в пятьдесят до «для начала подполковника». «Для начала», особо отметим. То есть при нормальной работе возможно и «продолжение». -Только, с вашего позволения, я бы хотел уточнить один момент.

— Для вас, душа моя, что угодно. Хоть десять моментов уточняйте.

— Губернатор Сингапура.

— А, вот оно что, — с полуслова подхватил проницательный ирландец Владимир Петрович. — Душу невинную губить не хотим, мальчики кровавые в глазах и все такое…Ну а что поделать, Сергей Николаевич? Он очень уж не нужен англичанам и не особенно, если подумать, нужен нам. Почему бы ему и не скончаться от полученных в ходе боев за Сингапур ранений?

Ковалев тяжко вздохнул, попытавшись как-то утишить внезапный «выстрел» головной боли. Нет, все-таки есть в тех, кто идет нам на смену, некая червоточинка, некая черта нехорошая. Вот сейчас ради пущей эффективности и достижения поставленной цели этот молодчик готов списать в общем-то почти невиновного человека, да еще скорее всего пленного. А на что будет готов дальше? Не случится ли так, что еще через несколько поколений на Земле останутся одни только циничные человекообразные чудовища?

У которых не будет ничего святого, ничего запретного? Которые в конце концов друг друга, как пить дать, сожрут.

Сергей Николаевич и совсем было углубился в рассуждения о порочности человеческой натуры, но вдруг заметил, что гость откровенно насмешливо на него, печальника о человечестве, взирает. Очередной экзамен, мать его яти, решил устроить. Видимо, и без него, Сенеки доморощенного, все уже решено и учтено. Но раз ответ ожидают — попробуем его предоставить.

— Английские чиновники такого ранга бывают двух типов. Одни соблюдают инструкцию от сих пор до сих, доступны строго в приемные часы, в общем — механизмы, артикулом предусмотренные. Но встречаются и те, кто не чужд некоторых деловых интересов. Такие, как правило, контролируют все аспекты дел, имеют собственную сеть интересных знакомств и стоящих осведомителей, даже собственную разведку. Причем частенько держат своих помощников не только вознаграждением, но и каким-то достаточно убойным компроматом. Вот если бы господин бывший губернатор…

— Передал нам свою сеть, ага, — в очередной раз прервал Ковалева русский ирландец. Он с трудом оторвал взгляд от картотеки, но, потянувшись было к вину, внезапно резко поменял намерение и остановился на сельтерской воде. — А это дело долгое, и без него явно невозможное. Ешкин дрын, если еще и тот регион вспомнить… какой-нибудь дядюшка Сунь будет доверять только внучатому племяннику дядюшки Люня, которого хорошо знал сам господин Хо. Новому человеку в эту систему нипочем не вписаться. Да, это определенно выход…

— Значит, господин губернатор пока еще не погиб от полученных ранений? — скрупулезно уточнил уже бывший курьер.

— Мдяя… — русский ирландец вновь вернулся к данным об английском госте — на сей раз, если не подводит память о расположении листов, к кое-каким заметкам о коммерческих интересах дражайшего «Джейкоба». -Не нравится мне ваша розовая кофточка, герр Стивенс, и вообще… Давайте на том и остановимся, господин миротворец: ежели этот наш пленник из «деловых», будем с ним решать вопросы, ну а нет — какая жалость, что господин губернатор скончался, не вынеся позора мелочных обид. Устраивает вас такая формулировка, Сергей Николаевич?

— Вполне. Более вопросов не имею, ожидаю инструкций.

— Вот и славно, дорогой господин Ковалев. Сейчас ступайте себе почивать, послезавтра ответьте господину… кхем… Стивенсу согласием по вопросу судьбы губернатора Сингапура. Будет вам к тому времени гарантия, будет, да такая, что сам архангел Гавриил поверит, не то что… Да не вскидывайтесь вы так, голубчик! Если все получится ко взаимному удовольствию, то «погибнет» сей баловень судьбы в пожаре так надежно, что и опознают его только по какому-нибудь кольцу или чему-то вроде. А я, с вашего позволения, посмотрю кое-что еще в вашей картотеке.

Господин Ковалев (представления не имеющий о своей нешуточной схожести с американским блюз-меном Джимом Бирнсом, собственно и не родившимся еще) тяжело приподнялся, прихватил трость и оставил Шенка наедине со шкафом. И некоторыми неприятными мыслями.

Из Лондона «товарищу Кухулину» придется уходить. Если подобного рода картинки, как давешний портрет, появятся у каждого «бобби», будет весьма неуютно. Возникнет гнусная вероятность попасться какому-нибудь особенно глазастому оборотню в погонах — совершенно случайно, что самое обидное. Будем вдумчиво перебирать окружение на предмет поиска иуды. А то дожили, понимаешь, — всю родную Ирландию продают в его лице. Ратуйте, православные! То есть, конечно, католики. Хотя и православным придется поработать.

Но прежде надо бы как следует хлопнуть дверью, прищемив от души чьи-нибудь яйца. И вот в этом картотека господина Ковалева (надо же — от того, из будущего, отличается только отчеством… но как отличается, а? За одно имя с фамилией надо, во избежание путаницы, расстрелять — разумеется, не этого Ковалева, а того Ковалева) может оказать небольшую, но очень важную помощь.

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

В Санкт-Петербург мы, что называется, «заскочили на минуточку». Честно говоря, я и раньше не одобрял Петра I за его идею устроить столицу в такой опасной близости от границ. Последние события лишь подтвердили мою правоту. Столица, в которую могут «заглянуть на огонек» войска противника, — не столица! Правда, в 1812-м французы заглядывали в Москву именно «на огонек», да и немцы в сорок первом… но все же не так неожиданно. Да и Ленинградская блокада у меня из головы не идет. А потому, как говаривали (или будут говаривать — некогда мне за литературными новинками следить!) персонажи чеховской пьесы «Три сестры»: «В Москву, в Москву!» Решено и подписано: столицу переносим в Первопрестольную. Вот только доделаю кое-что. Напоследок…

Вообще-то я не слишком вожделею внешних атрибутов власти. То есть все эти парадные выходы, приемы, внешняя мишура — все это мне не требуется. Я вообще считаю, что если у тебя власть есть — это и так должно быть всем видно. Вот как, например, у Димыча в Стальграде. Он ведь не в генеральском мундире по своим владениям ходит, а все его в лицо узнают. Димка рассказывал, что иной раз он по заводу идет, вроде ни с кем ничего, а в это время споры прекращаются, производительность увеличивается, да и народ как-то… подтягивается, что ли. А ведь он один, ну, вдвоем с кем-нибудь шагает, без помпы, без охраны, без конвоя…

Может, у меня так же, может — нет, но только сегодня — случай особый. Сегодня придется быть при полном параде, потому как сегодня дело предстоит историческое. Эпохальное, я бы сказал…

На Марсовом поле — океан народа. Такое ощущение, что сюда собрался весь Петербург с окрестностями. Вдоль по периметру парад-плаца выстроились войска: часть гвардейских полков, московские полки, отныне приравненные по статусу к гвардейским, казаки. Погода преподнесла один из тех редких, но приятных сюрпризов, которые нет-нет да и встречаются в нашей жизни. В ноябрьском небе Санкт-Петербурга — ни облачка, солнце горит начищенным пятаком. Сияющие штыки, сияющие клинки, сияющие сапоги, сияющий приборный металл, сияющие лица — короче, все сверкает и прямо-таки лучится гордостью от победы. Плюс к этому — новенькие парадные мундиры, белые лаковые ремни. В общем, не войско — картинка!

По углам расположились «медведи». Их башенные стрелки изредка проверяют сектора обстрела, переводя прицел пулемета с одной цели на другую. Выглядит это устрашающе — словно большой сытый хищник в полусне приподнимает голову и взрыкивает.

А на самом парад-плаце выстроены в колонны другие войска. У этих ничего не сияет: штыки и клинки — по причине отсутствия, сапоги — да они ваксу видели дай бог, чтоб неделю тому назад, ремней не наблюдается — не положены им ремни, мундиры изодраны, а уж лица… Небритые, осунувшиеся, головы опущены…

На Марсовом поле выстроены взятые в плен русские и британские войска. Двадцать пять тысяч триста сорок два рядовых, девять тысяч восемьсот три сержанта и унтер-офицера, десять тысяч триста шестьдесят восемь обер-и штаб-офицеров, сорок два генерала и три адмирала. Всего вместе — сорок пять тысяч пятьсот пятьдесят восемь человек. Правда — это не все. Еще почти двадцать тысяч пленных на всеобщее обозрение не выставили: раненые, покалеченные, в общем — убогие. Их народу показывать не стоит: еще жалеть начнут. А этого нам не требуется…

Пронзительно гремят фанфары, и на Марсово поле в сопровождении лейб-конвоя и «ближнего круга» выезжает императорская чета. То есть мы с Мореттой-Татьяной. В открытых белоснежных «Жигулях».

Сначала я собирался принимать «парад» на своем любимом изабелловом жеребце, получившем за доброту и кротость нрава звучное имя Маньяк. Но в последний момент отказался от этой идеи: укротить его с помощью шпор, хлыста и ненормативной лексики я могу, но на окружающих это обычно производит гнетущее впечатление…

Иногда я задумываюсь: от всей ли души подарили мне этого непарнокопытного убивца московские купцы или все-таки преследуя некие, неизвестные мне темные цели? Прежде чем я обуздал это строптивое, обладающее исключительно высоким самомнением и на редкость подлым характером существо, мне пришлось проверить песок манежа на мягкость всеми частями моего бренного тела. Все дело в том, что поначалу, вдохновленный воспоминаниями об учении дедушки Дурова и Александра свет Невзорова, я пытался действовать исключительно лаской и уговорами. Вершиной этого метода воспитания стала попытка Маньяка упасть на землю и перекатиться с боку на бок, причем я, как он полагал, останусь в седле. По крайней мере, в начале этого маневра. Не знаю, что бы со мной было, не успей я высвободить ноги из стремян и отскочить в сторону, но после этого я плюнул на весь свой невеликий запас гуманизма и любви к животным, послал куда подальше Дурова с его уголком и Невзорова с его гиппофилией, а Маньяк тут же свел близкое, длительное и крайне неприятное для него знакомство с хлыстом, которое он запомнил навсегда. С тех пор у нас с ним установился вооруженный нейтралитет, по условиям которого он, в общем, терпит меня на спине, а я раз в день осчастливливаю его горбушкой с солью и воздерживаюсь от применения шпор и хлыста. Но, тем не менее, я не гарантирован от его хитрых и подлых фортелей. А ну как ему придет в голову побаловаться при всем честном народе?..

Моретта сидит на заднем сиденье, а я стою рядом с водителем — унтер-офицером из состава лейб-гвардии бронекавалерийского полка. Вместе мы объезжаем колонны пленников. Иногда я чуть трогаю водителя за плечо, «Жигули» останавливаются, и я пристально вглядываюсь в кого-нибудь. Это оказывает на всю колонну шоковое воздействие: многие опускают головы еще ниже, некоторые норовят опуститься на колени. Рано еще, рано, по сценарию другое задумано…

Наконец объезд завершен. Автомобиль останавливается у невысокой трибунки, на которой в картинном, тщательно спланированном беспорядке стоят мои ближние. Отдельной группкой рядом стоят свежепроизведенные молодые подпоручики, из числа уцелевших после юнкерско-кадетского восстания «павлонов», николаевцев и михайловцев. Чуть в сторонке — все тридцать семь выживших кадетов. В офицеры они не произведены — это уже было бы слишком, но на груди у каждого неброско поблескивает Георгиевский крестик.

Сзади раздается мощный рев двигателя. Это подъехал на еще одном «медведе» Димыч. Ему удалось уговорить меня использовать броневик в качестве трибуны. Я упирался как мог, но он, зараза такая, сумел перетянуть на свою сторону почти все мое окружение. Видите ли, броневик символизирует мощь оружия и автопрома! Когда эту белиберду повторяли, словно ученые попугаи, Ренненкампф, Шелихов, Гревс и Духовский — я еще держался, но когда Татьяна со своим милым акцентом заявила мне: «Если ты будешь говорить с броневика, милый, то это будет символизировать мощь нашего оружия и нашей промышленности», — я сдался. Хотя меня до сих пор не покидает ощущение, что плевать Димычу на автопром, а вот над историей похихикать хотелось…

На башню «медведя» залезать крайне неудобно, и я поначалу хотел ограничиться капотом. Но хитрый Димыч внес в конструкцию некоторые усовершенствования, заключавшиеся в приваривании к борту стальной лесенки, а на крышу башни прочных поручней. Накануне я два часа репетировал «восхождение», стремясь добиться, чтобы это выходило быстро, но не создавало впечатление спешки. И вроде бы мне это удалось. Тренировки не прошли даром — я пулей взлетаю на броневик и величественно выпрямляюсь. Ну, с богом…

— Что, доигрались?

Я произношу это негромко, но все молчат, так что слышно в самом дальнем уголке.

— А я ведь к вам обращаюсь, — пристальный взгляд в сторону русской части пленников. — Ладно эти, островитяне, они приказ выполняли, но вы… Э-эх! (Энергичный взмах рукой.) Видеть вас не могу — противно. Убирайтесь на все четыре стороны. И чтоб духу вашего в России не было. Сейчас же на поезда, до границы и взашей, к… (долгая пауза).

В колоннах шевеление. Такого пленники не ожидали. В самом деле не ожидали. Прогнать из России, в никуда? А здесь семьи, дома, Родина…

Внезапно, по единому порыву, колонны русских с воем рушатся на колени. Несколько «пленных» офицеров, посчитавших, что дворянам и офицерам на колени бухаться невместно, попытались остаться стоять. Но оказавшиеся рядом солдатики моментально опускают их «ниже плинтуса» и приводят в общее, коленопреклоненное состояние. Не самыми джентльменскими способами. Шум такой, что я просто молчу. Проходит минута, другая…

Постепенно из этого человечьего воя начинает ясно выделяться:

— Батюшка, смилуйся! Отец родной, прости, пощади! Бес попутал!

Я молчу с неприступным видом. Так, дальше у нас по сценарию…

На парад-плац выходит священник. В толпе по краю Марсова поля шепот: «Иоанн, протоиерей Иоанн!»[95] Он подходит ко мне, низко кланяется:

— Прости их, великий государь! Не ведали заблудшие, что творят. Не лишай их родины. Я, монах недостойный, молю тебя за них. Будь милосерден. А они, всем сердцем раскаявшись, отслужат тебе твою милость. В том и присягнуть могу. — Он поднимает вверх крест, а потом опускается передо мной на колени.

— Поднимитесь, святой отец. И не просите за них больше. Я-то их, может быть, и простил бы, да Родина предателей не простит!

Словно в подтверждение своих слов я оглядываюсь на свою свиту. Ренненкампф деловито разглаживает усы, Гревс застыл изваянием, Волкобой что-то тихо шепчет Долгорукову. Татьяна нервничает. Она понимает русский уже достаточно и сейчас искренне сочувствует пленным. Ведь ни я, ни Васильчиков не предупредили ее о сценарии…

Неожиданно из толпы народа выскакивает и мчится к нам невысокая крестьянская девушка в простенькой, но чистой одежде, со сбившимся назад платком и развевающейся косой. Она подбегает к «Жигулям» и бросается на колени перед Мореттой:

— Матушка, заступница, помилуй! Попроси государя помиловать их, — она всхлипывает и заливается слезами. — Брат у меня там… Глупый он… обманули его…

Татьяна растроганно шмыгает носом и смотрит на меня, словно на икону. Затем вылезает из машины и подходит к броневику. В наступившей тишине звенит ее голос:

— Муж мой, ваше величество! Я тоже прошу вас о пощаде для этих несчастных…

Я, немного отвернувшись от толпы, делаю вид, что задумался. Тишина становится оглушающе давящей. Наконец я поворачиваюсь к пленным:

— Хорошо, я пощажу вас. Но вот что же мне с вами делать? В армии вам места нет, а на что ж вы тогда нам?

Рев из коленопреклоненной массы становится оглушительным:

— Батюшка, да куды хошь! Хоть в Сибирь!

Я делаю вид, что задумываюсь:

— В Сибирь? Ну, в Сибирь — так в Сибирь! Да будет так! Пока вы — мне не подданные! Отправляю вас всех к великому князю Павлу, на строительство. Если заслужите — он сам вам даст свое поручительство. Только с ним, с его поручительством, вы снова — подданные России. А пока вы лишены всех прав и моей защиты!

Васильчиков прыгает в седло быстро подведенного вестовым коня. Привстав в стременах, князь зычно кричит:

— Лишенцы! Слушай мою команду! К погрузке на поезда! Для строительства Транссибирской магистрали! По-ротно! Первая рота — прямо, остальные — на-пра-ВО! Шагом, марш!

Под грохот барабанов колонны строителей Транссиба покидают Марсово поле. Каждая рота, проходя мимо нас, орет: «Великому государю, Николаю Александровичу, слава! Ура!» Молоденькая крестьянка, «сестра» кого-то из лишенцев, целует Татьяне руки. А из верхнего люка броневика появляется Димыч. Он смотрит на меня снизу вверх и ехидно спрашивает полушепотом:

— Величество, а когда уже знамена бросать будут?

Я незаметно показываю ему кулак. Шутки ему все…

А у меня ведь еще вторая серия осталась…

…Вновь взревывает движок «Медведя», я вцепляюсь в поручень, чтобы не сверзиться с этой верхотуры. Но Димка ведет тяжелую машину очень аккуратно и плавно. Меня даже не качает. Мы не спеша подъезжаем к стоящим на парад-плаце англичанам:

— Я буду говорить с вами по-русски. Кто знает этот язык — поднимите руки!

Жидкая поросль рук взметывается над угрюмыми колоннами.

— Говорить буду медленно, поэтому успеете перевести услышанное своим товарищам.

Пауза.

— Вы напали на нас без объявления войны! Вы влезли к нам в дом! Подло, как ворье среди ночи. Почему? Чем мы вас обидели? Мы украли у вас хлеб? Мы грабили ваши дома? Мы насиловали ваших жен и дочерей? Мы убивали ваших братьев?

Англичане молчат, но молчание их становится каким-то испуганным. Кажется, будто тишина наполнилась страхом и ожиданием чего-то невыносимого. Многие косятся на башенный пулемет у моих ног.

— Вы скажете, что вы солдаты и выполняли приказ. А я вам отвечу: тот, кто выполняет подлый приказ, бесчестный приказ, солдатом считаться не может! Ваша страна и ваша королева до сих пор молчат.

Никто не интересуется, живы вы или уже умерли. Вы им не нужны! Но и нам вы не нужны. А потому я поступлю с вами так: вы все, сколько вас тут есть, невзирая на бывшие ваши чины и звания, отправитесь в Сибирь. Там вы станете работать, пока не отработаете то, что разрушили, украли или слопали. После этого — на пароход, и катитесь, куда угодно! Нам человеческое отребье без надобности! На время пребывания в России вы лишаетесь всех прав. Вы — никто, вас нет! Будете работать — будут кормить. Ступайте. Ни мне, ни остальным людям вы больше не интересны.

Колонны смыкаются и под конвоем серьезных пехотинцев со штыками наперевес медленно шагают вслед за лишенцами. Эти уже не пытаются идти в ногу, да и «ура» вряд ли кто закричит. А и не надо. Мне ваше «ура» — до лампочки. Главное — дело сделано. «Дядя Паша» получит на свою «стройку века» лишние полста тысяч пар рук. Для начала…

Интерлюдия

Посол волновался и потел. Премьер-министр, сэр Рандольф Черчилль, буквально кожей ощущал, как ему неуютно. Крайне неуютно…

Рядом с бароном Стаалем,[96] русским послом, — человек в черном мундире одного из русских гвардейских полков, кажется драгунского или конно-гренадерс-кого. В отличие от посла офицер стоял совершенно спокойно, словно изваяние. Премьер-министра что-то смущало в этом офицере, но он никак не мог понять, что именно…

Позади этой пары располагались несколько русских гвардейцев. Еще одна странность. Ни секретаря посольства, ни обычно сопровождающих посла чиновников не было. Только гвардейские офицеры, застывшие, словно неживые. Один из них внезапно проявил признаки жизни, протянув послу кожаную папку. Посол затравленно посмотрел на стоящего рядом офицера, собрался с духом:

— Правительство его императорского величества императора всероссийского Николая выражает свое недоумение действиями правительства ее величества. Неспровоцированные враждебные действия, выразившиеся в появлении британской эскадры в территориальных водах России, и высадка британских частей без объявления войны на суверенной территории Российской империи вынуждают правительство его величества требовать объяснений. Правительство Российской империи уведомляет правительство ее величества о том, что все военнослужащие British army и Royal Navy, которые по истечении 24 часов, начиная с настоящего момента, будут захвачены в пределах Российской империи с оружием в руках, считаются бандитами, на коих не распространяются условия соглашений о военнопленных.

Черчилль напрягся. Мерзавцы! Десять дней тому назад «Таймс» вышла с траурной рамкой на титульном листе. Еще бы! Почти тысяча человек убита в результате атаки бригады легкой кавалерии на штаб проклятого императора проклятой России. А чего стоит эта издевательская телеграмма Альфреду Теннисону, которую напечатали чуть ли не все иностранные и даже некоторые британские газеты? Пленные? «Гардиан»[97] уже опубликовала статью, в которой оппозиция подняла вопрос о судьбе британских солдат и моряков в русском плену. Что их ждет? Их отпустят после войны? Но войны-то нет! И что с ними будет? С ними поступят как с обычными разбойниками? Сошлют на каторгу? Welcome to Siberia![98] Или просто вздернут на площадях Санкт-Петербурга?!

— Также правительство его величества выражает обеспокоенность судьбой русской эскадры, которая в нарушение всех соглашений была интернирована в порту Сингапура. Мне поручено сделать официальный запрос правительству ее величества о столь недружественных действиях в отношении России.

Премьер-министр Британской империи в ярости сжал кулаки. Черт побери! Да мы бы с радостью отпустили эту дьявольскую эскадру! При попытке интернировать русских они захватили и до сих пор удерживают военно-морскую базу Сингапур, они разнесли своими снарядами порт Коломбо, разграбили Сидней, сожгли склады в Калькутте, а теперь свирепствуют на морских путях Индийского океана. Мы были бы счастливы, если бы эти русские корсары убрались из вод Индии, только как, во имя всех святых, сообщить этим чертовым флибустьерам, что их император приказывает им продолжать путь, куда бы они там ни шли!

— Правительство Российской империи передает вам, милорд, и в вашем лице всему народу Великобритании следующее: для государства, чья армия семь лет тому назад потерпела в Южной Африке сокрушительное поражение от горстки фермеров-опол-ченцев,[99] а восемь лет тому назад была разбита дикарями-горцами в Азии,[100] вы ведете себя крайне нагло и неосмотрительно.

Сэр Рандольф Черчилль едва не взвыл от негодования. Негодяи! Он уже хотел ответить что-то резкое, как вдруг понял, что смущает его в русских офицерах, пришедших вместе с послом. Они смотрят на него как… как… как на неодушевленный предмет, на вещь.

На него, премьер-министра величайшей, сильнейшей империи мира, они смотрят как на вещь!

По спине премьер-министра пробежал холодок. Конечно, лорд Солсбери был не прав, но ведь все знают, что за печальной историей, повлекшей за собой его безвременную гибель и приход самого Черчилля на пост премьера, видна рука России. А что, если эти офицеры…

Сэр Рандольф Черчилль облился холодным потом. А что, если взрывы на пороховых заводах Йоркшира не случайность? И авария на крейсере «Имперьюз» тоже? А сведения об активизации фениев и данные о поставке оружия какой-то новой ирландской организации «Ирландская республиканская армия»? Если все это не случайность, а продуманный ответ России на действия Британии?

Но если все это не случайность, то тогда… тогда вот эти самые офицеры прибыли, чтобы обеспечить нынешнему премьеру встречу с предыдущим. Да, наверняка это убийцы. Его убийцы. Палачи. Смотрят на него ледяными глазами ангелов смерти…

— Однако, государь Николай милосерден и готов помиловать вас всех при условии, что британские войска, находящиеся на территории Российской империи, немедленно сложат оружие и после оплаты правительством Британской империи убытков, понесенных по их вине, немедленно будут депортированы за пределы России.

Нет, не может быть! Вот так попрать, перечеркнуть все нормы и правила международных отношений?.. Может. Очень даже может быть! Ведь Черчиллю докладывали, что страшные рассказы об окружении молодого императора ходили уже в те времена, когда он еще был цесаревичем. Сотни людей, без суда и следствия брошенные в мешках под Невский лед, тысячи запоротых насмерть нагайками страшных kazak^, десятки тысяч принудительно обритых, словно каторжники. А регент… Позавчера сэру Рандольфу Черчиллю принесли телеграмму из Санкт-Петербурга. Во время совместного парада отправляемых на фронт британских и русских частей был убит velikiy knyaz' Владимир Александрович. Убит при большом стечении людей пулей крупного калибра. Причем, по сообщениям очевидцев, никто не только не видел стрелявшего, но и звука выстрела никто не слышал… Солсбери застрелили на ступенях его дома. А кто сейчас живет в этом доме?..

— Русская эскадра должна быть немедленно освобождена, и правительство Британской империи должно предоставить основательные гарантии, что никаких препятствий дальнейшему следованию эскадры со стороны Британии чиниться не будет.

«А может, вызвать охрану и арестовать этих убийц прямо здесь?» — мелькнула в голове шальная мысль. Но Черчилль тут же отогнал ее прочь. Какая охрана? Судя по виду русских гвардейцев, они легко расправятся и с самим премьер-министром, и с его охраной, и вообще со всеми, кого найдут в доме. А потом спокойно отправятся пить vodka из samovar…

— Правительство его величества императора Николая требует, дабы виновные в столь вопиющих нарушениях международных договоров и соглашений между нашими странами были немедленно арестованы и преданы суду.

Надо отдать им все, все, что попросят. Авантюра, в которую втравил его сэр Мориер, дорого обходится Британской империи, но теперь надо соглашаться на все. На все, потому что покойный маркиз Солсбери со своей политикой «блестящей изоляции» довел Англию до такого состояния… Да у Англии сейчас нет ни одного союзника на континенте! А этот новый русский император, похоже, не остановится ни перед чем. Господи, какие же у этих русских страшные, холодные глаза!..

— Мне поручено передать вам, милорд, что, если в течение 24 часов нам не будет сообщено об исполнении наших гуманных и справедливых требований, правительство его величества оставляет за собой полную свободу действий. Честь имею.

«Боже, — подумал Черчилль, — а ведь это — война! Значит, напрасными были все усилия, благодаря которым удалось перехватить письмо русской императрицы. Написанное лично королеве, должно быть, в минуту крайнего раздражения, это письмо непременно привело бы к войне. Прочти королева хоть половину этого письма (без учета грязных ругательств, написанных на родном языке обеих женщин), никакие доводы парламента не смогли бы остановить эту разъяренную фурию. Хорошо хоть, что императрица не догадалась разослать копии своего письма в газеты, как сделал со своей чертовой телеграммой ее чертов муж. Значит, все напрасно: это — война!» Расширенными от пережитого волнения глазами он смотрел, как четко, словно на параде, русские офицеры сомкнулись вокруг посла и вышли из кабинета. Когда дверь закрылась за последним из них, Черчилль перевел дух. Он еще жив. Правда, никто не знает — надолго ли? Неожиданно он расхохотался. Ведь это же так смешно: к премьер-министру Британской империи привели его будущих убийц, познакомиться. Представиться, так сказать. «Алиса, это пудинг. Пудинг, это Алиса…» Ну разумеется, разве может воспитанный человек иметь дело, да еще такое «интимное», с незнакомцем? Как там было? «…Вы не могли бы представить меня вон тому джентльмену у камина? — О, конечно! — Будьте любезны. — Сэр Арчибальд, позвольте представить вам сэра Чарльза Коунта. — Очень приятно. — Мне тоже, сэр Арчибальд. А теперь позвольте сообщить вам, что у вас горит ботинок…»

А ведь они пришли убивать не только его, нет! Им нужно будет убить королеву Викторию, принца Уэльского и еще многих. Впрочем, многих ли? После десятка-другого успешных политических убийств все поймут, что связываться с Россией себе дороже. И тогда…

Черчилль хохотал, хохотал и все никак не мог остановиться. На глазах навернулись слезы, он икал и стонал от смеха. Все его тело сотрясала крупная дрожь. В голове билась одна-единственная мысль: «Неужели теперь всегда будет так: нет человека — нет проблемы?!»

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

После окончания «гражданской войнушки» (именовать эти события полноценной гражданской войной язык не поворачивается!) наступил черед множества давно запланированных, но так пока и неосуществленных дел. К которым относилось и окончательное решение вопроса с сепаратизмом, национализмом, трайболизмом и тому подобными прочими «измами»…

— Федор Логгинович! — Я встаю из-за стола и делаю несколько шагов навстречу пожилому человеку в генеральском мундире с созвездием орденов на груди. — Прошу вас, проходите, присаживайтесь!

Генерал от инфантерии Гейден склоняет голову:

— Здравия желаю, ваше величество! Право же, нет нужды так заботиться обо мне…

— Простите, Федор Логгинович, но уж мне лучше знать, как относиться к моим вернейшим сторонникам. Егор! Распорядись, чтобы нам подали чай, коньяк и что там к этому положено. Или вы, — это уже снова Гейдену, — предпочитаете кофе?

Гейден смущенно бормочет благодарственные слова. От кофе он отказывается, в чем я, собственно говоря, и не сомневался. В досье Гревса (которое оказалось в этом случае полнее досье Васильчикова) четко указано: «…предпочитает цейлонский чай из Коломбо, без молока, две ложечки сахара и ломтик лимона…»

Едва только он оказывается возле моего стола, как лейб-конвоец тут же подает на стол два стакана чаю с лимоном, сахарницу и киевское варенье в серебряной вазочке.

Я прихлебываю ароматный чай и тут же обращаюсь к Гейдену:

— Федор Логгинович, как мужчина мужчине, скажите — страшно было в Гельсингфорсе?

Он смотрит на меня внимательно, а потом спрашивает в свою очередь:

— Прошу меня извинить за дерзость, ваше величество, но можно сперва спрошу вас я? Когда британцы на ваш поезд налетели, страшно было?

— Нет, — его взгляд потухает, а лицо становится таким, словно он попробовал несвежее яйцо. — Страшно не было. Было жутко. От ужаса в животе холодело и дыхание перехватывало.

Он усмехается. Его лицо вновь оживает, а в его глазах пляшут озорные чертики:

— Вот и мне, ваше величество, страшно не было. Было намного хуже. Живот по-старчески подводило…

Я смеюсь, и он вторит мне надтреснутым смешком. Так, взаимопонимание достигнуто…

Судя по выражению напряженного лица, Гейден собирается дать мне обстоятельный отчет в своих действиях за весь период противостояния с узурпатором. С удовольствием бы послушал, но…

— Федор Логгинович, надо бы порасспросить вас о ваших действиях в княжестве Финляндском, похвалить и наградить вас за верную службу, но поверьте — некогда. Времени совсем нет. Так что давайте считать, что я вас уже расспросил, похвалил, а к наградам вернемся чуть позднее.

Он совсем тихо и чуть огорченно вздыхает. Ничего, ваше высокопревосходительство, огорчаться вам не из-за чего. Уж поверьте. А вот озабоченность у вас сейчас появится…

— Мне известно, что происходило на территории финляндских губерний в период мятежа. Более или менее, но известно. Мне известно, что вы, разоружив части, которые посчитали ненадежными, наводили железный порядок там, куда могли дотянуться. Мне известно о предательстве чухонцев, о поставках британского оружия, о бунтах и мятежах. Федор Логгинович, сколько сейчас вооруженных бандитов на территории княжества Финляндского? И кстати: прошу вас обращаться ко мне «государь». Короче.

Гейден задумывается. Губы его начинают шевелиться — он ведет какие-то непонятные мне расчеты. Наконец, видимо, удовлетворившись полученным результатом, он сообщает:

— Полагаю около пятнадцати-двадцати тысяч. — И тут же уточняет: — Я имею в виду тех, кто вооружен хорошим оружием. Английским или нашим.

— А всего сколько? Всего тех, кто будет оказывать реальное сопротивление?

— Боюсь предположить. Возможно, наберется до пятидесяти тысяч.

Та-ак. Полста тысяч — это серьезно. ОК, значит, будем решать по-взрослому…

— Федор Логгинович! Я бы хотел вернуться к вопросу о награждении. Я хочу освободить вас от должности генерал-губернатора Финляндского княжества.

При этих словах он чуть не роняет стакан. Его лицо вытягивается, и на нем явственно читается: «Ни х… я себе награда!»

— Мною решено учредить в Великом княжестве Финляндском должность наместника. И я намерен назначить наместником генерала-фельдмаршала Гейдена. Как вы полагаете, Федор Логгинович, он справится?

Секунду он осмысливает услышанное, затем встает, расправляет плечи:

— Благодарю покорно, ваше императорское величество! — И, увидев, что я поморщился, тут же поправляется: — Государь, я оправдаю ваше доверие!

— Не сомневаюсь, Федор Логгинович, не сомневаюсь. Но попрошу вас учесть, что, кроме ликвидации мятежа, я считаю необходимым окончательно решить вопрос с так называемой «автономией» чухонцев. Шведский язык запретить, денежное обращение — как в России, налоговые льготы — к черту! Сделайте мне из этих обезьян верноподданных. Кто будет противиться — на Транссиб! Дядюшка Павел нуждается в рабочих руках. А на освободившиеся земли — наших крестьян, из числа отслуживших солдат.

Гейден молчит, переваривая эту программу, потом произносит:

— Государь, верьте: сделаю все, что в моих силах.

— В ваших силах, любезный Федор Логгинович, будет очень и очень многое, — я протягиваю ему лист бумаги. — Этим приказом вам переподчиняются 77-й пехотный Тенгинский Его Императорского Высочества великого князя Алексея Александровича полк, 79-й пехотный Куринский Его Императорского Высочества великого князя Павла Александровича полк, 80-й пехотный Кабардинский полк, 16-й гренадерский Мингрельский полк, 1-я Кавказская стрелковая бригада, 1-й Кавказский стрелковый артиллерийский дивизион, Кубанская пластунская бригада, 1-я Кавказская казачья дивизия, 1-й Кавказский казачий дивизион и 1-й Кавказский саперный батальон. Эти части имеют основательный боевой опыт в трудных природных условиях: горы, «зеленка»… Полагаю, что с учетом тех сил, которыми вы располагаете к настоящему моменту, этого будет достаточно, чтобы ликвидировать чухонский мятеж на корню. Кстати, если вы вдруг ликвидируете мятеж вместе с чухонцами — бог вам на помощь. Лично я о них плакать не стану. Расстреливайте, вешайте, жгите, высылайте в Сибирь — делайте, что угодно, но чтобы я об этом мятеже к следующей осени не слышал! Максимум срока вам — один год, с момента вступления в должность.

А в помощь вам, дорогой мой Федор Логгинович, я направляю Петра Аполлоновича Грессера,[101] который займет должность генерал-губернатора Великого княжества Финляндского. Он неплохо проявил себя на посту обер-полицмейстера и градоначальника Санкт-Петербурга, но во время правления узурпатора из Питера выехать не сумел — следили. Формально я должен наказать его за сотрудничество с врагом народа, но фактически он все делал правильно, много помогал мне, так что…

Гейден кивает. Между тем я продолжаю:

— Дам вам еще двух человек. Вы сможете использовать их по своему усмотрению, но прошу вас учесть, что это боевые офицеры и близкие мне люди. В случае непредвиденных ситуаций они будут вам полезны. Егор!

Шелихов склоняется ко мне:

— Братишка, передай, что я вызываю Джорджи и Исаева. И скажи, чтоб мухой.

Через минуту в кабинет входят Георг Корфский и участник операции похищения Моретты капитан Исаев.

— Вот Федор Логгинович, прошу любить и жаловать. Георг, принц Греческий, Исаев Макс… тьфу ты, черт, Владимир Николаевич. Джорджи в последней кампании командовал пехотной бригадой и, надо заметить, неплохо командовал. Капитан Исаев служит по ведомству князя Васильчикова. И проявил себя тоже с лучшей стороны.

Это истинная правда. Георг оказался очень и очень неплохим командиром, эдаким «слугой царю, отцом солдатам». Он привел в божеский вид два бунтарских полка, назначил своей волей новых офицеров из своих греков (отчего эта бригада теперь носит неофициальное прозвище «спартанцы»), сам лично несколько раз водил своих бойцов в атаки — в общем, очень хороший генерал. И неважно, что молодой, зато — толковый.

Лейб-гвардии капитан Исаев в той памятной операции «Бегство» ничем особым себя не проявил (но и не запятнал), а вот как чиновник-организатор показал себя с самой лучшей стороны, удостоившись похвалы самого «серого кардинала» от КГБ — Альбертыча. Серьезный, вдумчивый, легко ориентирующийся в хитросплетениях внутриорганизацион-ной политики — идеальный организатор. А кроме того, излишним гуманизмом и другими комплексами не отягощенный, ни бога, ни черта не боящийся. Думаю, что оба у Гейдена хлеб даром жевать не станут. Может, Джорджи и заменит потом старика. Или еще где наместником станет. У меня планы обширные…

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

БОЖИЕЙ МИЛОСТЬЮ, МЫ, Николай ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОР

И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, прочая, прочая

Объявляем всем НАШИМ верным подданным Великого княжества Финляндского:

С прискорбием и душевной болью видели МЫ, как в грозную пору мятежей, бунтов и вражеского нашествия вели себя НАШИ подданные в Великом княжестве Финляндском. Несть числа изменам и противуправным деяниям сих подданных НАШИХ, о лежащем на них долге забывших. Приняв дарованные НАМИ благодеяния и свободы, значительные против остальных жителей Державы НАШЕЙ, жители Великого княжества Финляндского с готовностью изменяли присяге на верность Российской империи, в сговор с врагами вступали и чинили многие беды оставшимся верными НАМ мирным людям.

В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся Мы к вам! Власть на всех уровнях потеряла доверие населения. Политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина. Насаждается злобное глумление над всеми институтами государства. Великое княжество Финляндское, по существу, стало неуправляемым.

Воспользовавшись предоставленными свободами, возникли экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Самодержавности, развал Государства НАШЕГО и захват власти любой ценой. Циничная спекуляция на «национальных чувствах» — лишь ширма для удовлетворения амбиций. Ни сегодняшние беды своего народа, ни его завтрашний день не беспокоят политических авантюристов. Создавая обстановку морально-политического террора и пытаясь прикрыться щитом народного доверия, они забывают, что осуждаемые и разрываемые ими связи устанавливались на основе куда более широкой народной поддержки, прошедшей к тому же вековую проверку историей. Сегодня те, кто по существу ведет дело к свержению государственного строя, должны ответить перед матерями и отцами за гибель многих сотен жертв межнациональных конфликтов. На их совести искалеченные судьбы беженцев. Из-за них потеряли покой и радость жизни десятки тысяч честных людей.

Даже элементарная личная безопасность людей все больше и больше оказывается под угрозой. Преступность быстро растет, организуется и политизируется. Великое княжество Финляндское погружается в пучину насилия и беззакония.

Углубляющаяся дестабилизация политической и экономической обстановки в Великом княжестве Финляндском подрывает наши позиции в мире.

Кое-где послышались реваншистские нотки, выдвигаются требования о пересмотре наших границ.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к воздаянию каждому по делам и заслугам его. Повелеваем отныне Великому княжеству Финляндскому никакими льготами и благоприятствиями против остальных частей Империи Нашей не располагать.

Законы Финляндские, отличные от законов империи Российской недействительны и более законной силы не имеют.

Объявляем о введении единых для всей империи Российской налогов и таможенных пошлин на всей территории Великого княжества Финляндского.

Объявляем о роспуске Сейма Финляндского отныне и навсегда.

Объявляем о введении на всей территории Великого княжества Финляндского судебной системы, действующей в остальных частях Империи НАШЕЙ.

Объявляем об отмене кроны финской, до сего дня хождение имевшей, и замене ее рублем российским на всей территории Великого княжества Финляндского.

Объявляем об отмене выпуска особых знаков почтовой оплаты для Великого княжества Финляндского.

Объявляем об отмене использования языков шведского, немецкого или какого бы то ни было иного для официальных сообщений и документов во всем Великом княжестве Финляндском. Русский язык признается государственным на всей территории империи Российской.

Объявляем о введении на территории Великого княжества Финляндского воинской повинности, по единому для всей империи Российской образцу.

Запрещается отныне и навсегда издавать газеты, журналы, учебники и прочую литературу на территории Великого княжества Финляндского на любом ином, кроме русского, языке.

Объявляем о создании должности Наместника нашего в Великом княжестве Финляндском.

Жалуем сию должность генералу свиты нашей, генералу-фельдмаршалу графу Гейдену Федору Логгиновичу.

Дано в Санкт-Петербурге, в день 22 Ноября, лета от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят восьмого, Царствования же Нашего в первое.

На подлинном, Собственною Его Императорского Величества рукою подписано

«Николай»

УКАЗ

О ВВЕДЕНИИ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ФИНЛЯНДСКОГО ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ

Наместник Императора и Самодержца Всероссийского, Николая Александровича, полностью отдает себе отчет в глубине поразившего Великое княжество Финляндское кризиса, он берет на себя ответственность за его судьбу и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выходу из кризиса.

Наместник намерен незамедлительно восстановить законность и правопорядок, положить конец кровопролитию, объявить беспощадную войну уголовному миру, искоренять позорные явления, дискредитирующие Великое княжество Финляндское. Мы очистим улицы наших городов, деревни, хутора, леса и горы от преступных элементов, положим конец беззаконию.

Отныне на всей территории Великого княжества Финляндского, вплоть до особого распоряжения, вводится ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ.

Устанавливается:

Особый режим въезда и выезда, а также ограничение свобод передвижения по всей территории Великого княжества Финляндского.

Усиление охраны правопорядка и объектов, обеспечивающих жизнедеятельность населения.

Запрещение проведения собраний, митингов, уличных шествий и демонстраций, а также иных массовых мероприятий.

Запрещение забастовок.

Ограничение движения транспортных средств и их досмотр.

Вводится: а) комендантский час с 2000 до Об00 по Пулковскому времени, вплоть до отмены чрезвычайного положения; б) предварительная цензура для ВСЕХ печатных изданий; временный арест печатной продукции, поступающей в Великое княжество Финляндское из-за рубежей Державы Российской, вплоть до отмены чрезвычайного положения; в) приостановка деятельности всех общественных организаций, вплоть до отмены чрезвычайного положения; г) проверка документов в местах скопления людей, а при имеющихся данных о наличии у подданных Российской империи оружия — личный досмотр, досмотр вещей, жилища и транспортных средств; д) запрещение продажи оружия, спиртных напитков, вплоть до отмены чрезвычайного положения; г) временное изъятие у граждан огнестрельного и холодного оружия и боеприпасов, ядовитых и взрывчатых веществ, вплоть до отмены чрезвычайного положения; е) задержание нарушителей общественного порядка, не являющихся жителями данной местности, вплоть до отмены чрезвычайного положения.

15 декабря 1888 года. Гельсингфорс

Наместник ИМПЕРАТОРА И САМОДЕРЖЦА ВСЕРОССИЙСКОГО, НИКОЛАЯ Александровича генерал-фельдмаршал, граф Гейден Ф.Л.

За председателя Комитета Государственной Безопасности Великого княжества Финляндского его Высочества Георга, принца Греческого, графа Корфского Товарищ председателя Комитета Государственной Безопасности Великого княжества Финляндского лейб-гвардии подполковник Исаев ВН.

Интерлюдия

Снова комната с камином… Хрустальные бокалы с кларетом, тонкий аромат сигар…

— Итак, джентльмены, — в одышливом голосе, несмотря на глухость и натужность, явственно проглядывает ехидство, — наша авантюра окончилась крахом. Провал. Фиаско. Собственно, как я и предполагал…

— Прекратите, баронет! — скрежещущий голос, в котором прорезываются металлические нотки. — О чем, позвольте узнать, вы предполагали? Вам было известно о русских «юникорнах» и об их количестве? О блиндированных мобилях и поездах? О перевооружении русской армии на малокалиберную магазинную винтовку? О создании стратегических соединений кавалерии? О новейших артиллерийских системах? Если вы знали об этом, сэр, то позвольте вас поздравить: в вашем ведомстве разведка поднялась на недосягаемую высоту! Снимаю шляпу. Но тогда какого черта…

— Милорд, милорд!

— А, оставьте, сэр! Если вы обо всем этом знали, то хотелось бы знать: почему вы не проинформировали нас заранее?!

— Джентльмены, — чуть резковатый голос прервал готовую вспыхнуть ссору, — мне кажется, что мы собрались здесь не для того, чтобы найти виновного…

— Которого, кстати, нет нужды искать, — ввернул моложавый голос. — Бедняге Черчиллю ни за что не выпутаться из этой передряги!

— …а с тем, чтобы определиться: что нам делать теперь? — закончил резкий голос.

— Я полагаю, для начала было бы неплохо точно определиться с нашими потерями, — сухой и скрипучий голос. — Исходя из этого, следует подумать и об адекватном ответе. Британская империя еще никогда не проигрывала войн, не отомстив за поражение.

В наступившей тишине отчетливо слышался плеск волн на побережье острова Святой Елены. В воздухе запахло гарью сожженного Белого дома.[102]

— Милорд. Наши потери составляют пятьдесят две тысячи солдат и офицеров Ее Величества. После последнего транспорта с ранеными, прибывшего в начале ноября, из Экспедиционного корпуса не вернулся ни один человек. По сообщениям русских газет, — говоривший рапортовал четко, по-военному, — штаб корпуса, во главе с фельдмаршалом Бингхэмом, взят в плен. Потери флота составили: три броненосца, вмерзшие в лед в Санкт-Петербурге, два броненосца, крейсер и две канонерские лодки потоплены русскими миноносцами и огнем береговой артиллерии. В качестве трофеев русским достались также семь войсковых транспортов.

— Должен добавить к этому печальному списку, — вмешался баритон, своими интонациями и тембром наводивший на мысли о больном сенбернаре, — следующее: один крейсер захвачен русскими в Сингапуре. Там же уничтожены три миноносца и канонерская лодка. В Коломбо от русского обстрела взорвался и затонул крейсер, гарнизоны Бомбея, Калькутты, Сиднея, Мельбурна и Коломбо потеряли в общей сложности шестнадцать тысяч человек убитыми и ранеными. В Индийском и Тихом океанах русскими потоплено или захвачено семьдесят девять торговых судов разного типа, водоизмещения и назначения.

— Итого, — подвел итог резковатый голос, — около семидесяти тысяч солдат, офицеров и моряков, четырнадцать военных и восемьдесят шесть транспортных судов. Это, конечно, значительные потери, но для империи это не слишком большой урон. Мы все еще сильны. И очень сильны.

— Прошу меня извинить, джентльмены, но этот список не окончен. С глубоким сожалением вынужден сообщить, что активизация бандитов в Ирландии, отмеченный рост активности канадских метисов и брожение в сикхских полках представляют собой ряд тщательно подготовленных мероприятий, руководство которыми взяли на себя господа, говорящие по-русски. Разумеется, мы не располагаем неопровержимыми уликами, но факты красноречиво говорят нам об их причастности…

— Вы уверены, сэр?

— Лично я — да. Уже одно то, что все эти… м-м-м… события начали происходить сразу же после высадки первого британского солдата на русский берег, говорит о многом. И я не удивлюсь, джентльмены, если завтра на Британскую армию в Индии нападут гильзаи, патаны или бирманцы, вооруженные русским оружием. В избытке снабженные боеприпасами, амуницией и всем остальным, что необходимо для войны. И, очень возможно, возглавляемые инструкторами, говорящими по-русски…

— Византийцы! — баритон, исполненный благородного негодования. — Кто дал этим варварам право так вести себя с европейцами?!

— Ну, вероятно, — исполненный яда фальцет, — тот, кто подстрекал кавказских горцев, готовил мятежи в Средней Азии, вооружал финнов и поляков…

— Вы забываетесь, милорд! Одно дело помочь стонущим под игом тирании народам, и совсем другое — подбивать на мятеж дикарей и сепаратистов!

— Действительно! Кто может быть цивилизованнее кавказских горцев или бухарского эмира?!

— Учтите, милорд, что Бухара существовала уже тогда, когда русские с дубинами в руках еще только отвоевывали свои леса у медведей!

— Увы, милорд, увы! А в Индии государство возникло тогда, когда наших с вами предков и на Британских островах-то не было!

— Джентльмены! Я еще раз напоминаю вам: мы собрались здесь не для того, чтобы выяснять, кто виноват, или соревноваться в патриотизме! Мы должны принять решение о дальнейших действиях. Русские не должны чувствовать себя безнаказанными!

— Милорд. Я могу с уверенностью сказать, что в настоящий момент империя не готова дать адекватный ответ русским на поле брани. У нас есть корабли, есть полки, есть люди, но, by Jingo, — скрежещущий голос вспомнил словечко времен последней Русско-турецкой войны и кризиса на Балканах, — у нас просто нет оружия. В смысле: оружия, сопоставимого с русским. Предположим, мы уговорим нашего уважаемого коллегу привести войска из Индии…

— Ни за что! — отчеканил командный голос.

— Сэр, я ведь сказал «предположим». Итак, мы перевезли войска из Индии. Где они высадятся, не столь важно. Итак, у нас есть армия в сто — сто пятьдесят тысяч солдат. Отлично обученных ветеранов. И что? Русские разнесут ее в пыль своими «юникорнами», как только наши солдаты покинут зону досягаемости корабельной артиллерии. Да и там они не будут чувствовать себя в безопасности: новейшие русские артсистемы могут расстреливать наши корабли, находясь вне зоны досягаемости морских орудий. Предположим, что мы введем воинскую повинность…

— Катастрофа! — хор из нескольких голосов.

— Я сказал «предположим»! Мы соберем под наши знамена три, четыре, а то и пять миллионов солдат. И что? Сколько требуется времени, сэр, чтобы сделать из зеленого новичка солдата?

— Не менее года! — вновь отчеканил командный голос. — Это если пехотинец. Кавалерист, артиллерист, сапер требуют более длительной подготовки.

— Благодарю вас, сэр. Итак, через два года у нас армия из пяти миллионов человек. Мы высаживаемся в России… Сэр! Совершенно неважно, где мы высаживаемся! В конце концов, у России достаточно протяженная береговая линия, чтобы мы могли отыскать подходящие места для высадки. Мы высаживаемся. И что дальше? Русские просто подвозят больше «юникорнов», больше патронов, подтягивают блиндированные мобили и поезда, их кавалерия свирепствует на наших коммуникациях. В результате у русских не тридцать тысяч, а три миллиона британских пленных. Dixi![103]

— Откровенно говоря, картина безрадостная, — скрипучий голос не мог скрыть волнения. — Милорд, неужели все действительно ТАК скверно?

— На самом деле, сэр, — резкий голос чуть заметно дрогнул, — все гораздо, ГОРАЗДО хуже! В нарисованной картине не упомянуты восстания фениев в Ирландии, мятежи метисов в Канаде, бунты сикхских полков и, наконец, не рассматривается возможное вторжение русской армии в Индию. При этом они либо договорятся с Абдурахман-ханом, либо пройдут через Персию…

— Либо, — вежливое замечание, сделанное совершенно мертвым голосом, — либо и то и другое.

Долгая пауза, напоминающая кладбищенскую тишину или молчание склепа…

— Джентльмены! А что мешает нам бить врага его же оружием? У нас проблемы с фениями? Назревают мятежи в Канаде и Индии? Так давайте же отплатим той же монетой: устроим восстания на Кавказе, в Средней Азии, в Финляндии, в Польше, в Прибалтике… Пусть византийцы на собственной шкуре прочувствуют ту мерзость, которую они уготовили нам!

— Сэр, как было бы хорошо, если бы ваши слова можно было превратить в дела. Сейчас в Среднюю Азию отправлен новый генерал-губернатор, генерал от инфантерии Духовский. Как нам стало известно, одной из поставленных перед ним задач является ликвидация автономии Хивы и Бухары. Что он и станет делать со всей старательностью. Новым генерал-губернатором на Кавказе назначен генерал Ала-хазов, командовавший одной из армий во время… в Петербургской операции. Он сам из кавказских народов, так что, возможно, сможет ликвидировать остатки сепаратизма относительно мирно, но можно быть уверенным, что любая попытка мятежа будет пресечена им быстро, жестко и кроваво. В Финляндии уже сейчас целыми хуторами расстреливают или высылают в Сибирь даже за кремневое ружье, найденное в доме. Русские солдаты гоняют финских патриотов по лесам, словно диких зверей. В Польшу направлен генерал Ренненкампф, наделенный самыми широкими полномочиями. За один только месяц он заслужил у поляков красноречивое прозвище «Вешатель», а выражение «галстук Ренненкампфа», обозначающее петлю, стало крылатым. В Эстляндских и Лифляндских губерниях, где еще недавно мы могли рассчитывать на благожелательное отношение к нам и к нашим интересам, свирепствует полковник Волкобой со своими казаками. По любому поводу, даже подозрению, людей ссылают в Сибирь, а то и просто казнят на месте. Мне сообщили, что одна из латтгалльских семей была выслана только за то, что при прохождении через их фольварк нашего гусарского эскадрона глава семьи продал солдатам Ее Величества воз сена, а хозяйка угостила их молоком.

— Негодяи!

— Возможно, но хочу заметить, что все эти негодяи — люди, безусловно и беззаветно преданные императору Николаю. И потому любое выступление сейчас, сэр, приведет лишь к окончательному разгрому нашей агентуры, и без того уже изрядно прореженной стараниями этой новой организации «кей-джи-би». Нет, джентльмены, сейчас мы должны признать: без тщательной подготовки, без перевооружения, без реорганизации армии нам не удастся ничего!

— Вот в связи с последним мне бы хотелось, — бодрый моложавый голос, — обратить ваше внимание, джентльмены, на предложение некоего Бэзила Захарофф.[104] Фирма «Норденфельдт», чьим представителем является Захарофф, информировала нас о своей готовности начать массовый выпуск пулеметов системы Максима…

— Позвольте, сэр, но, насколько мне известно, — скрежещущий голос приобрел ироничную окраску, — мистер Максим имел один из «юникорнов» еще до всей этой… Петербургской операции. Так почему же фирма «Максим-Норденфельдт» не желает производить их? Мне думается, что в этом случае патриотизм неуместен!

— Мало того что сам Максим купил «юникорн» непосредственно у самого Рукавишникова, но и нам удалось захватить несколько этих пулеметов во время… Петербургской операции. Правда, к сожалению, захваченные нами «юникорны» сильно покорежены. Однако совершенно неожиданно выяснилось, что они, как это ни странно, отличаются по конструкции. И тот, который был приобретен у Рукавишникова, прекрасно работает в помещении и на полигоне, но совершенно не выносит полевых испытаний! Его клинит уже на втором десятке патронов. Что с ним сделали эти московиты, сказать пока сложно, но… Тщательно измерив все детали, господин Максим сумел повторить конструкцию, но она повела себя еще хуже оригинала — отказы и поломки начались уже при испытании в мастерской!

— Какого рода поломки? — уточнил скрежещущий голос.

— В одном случае порвало затворную раму, в другом — повело ствольную коробку.

— Из ваших слов следует, сэр, что русские примитивно надули Максима, продав не то, на что он рассчитывал?

— Самое удивительное, что тот пулемет, который продали русские, был испытан и работал прекрасно. Но потом…

— Джентльмены, джентльмены! Это очень интересно, но стоит ли отвлекаться на мелочи?

— Ну, хорошо, а разве нельзя хоть как-то восстановить трофейные пулеметы?

— Все попытки собрать из нескольких разбитых «юникорнов» один целый, пока ни к чему не привели. Точно повторить «юникорн» Максиму не удалось. Однако должен заметить, что, хотя пулемет системы Максима значительно уступает «юникорну» по мощности и скорострельности, он вполне может служить его заменой. Англии нужны хоть какие-нибудь пулеметы! А Захарофф предлагает наладить производство пулеметов Максима и готов производить их по две-три сотни в год…

— Мало! — сообщил лающий баритон.

— Полагаю, милорд, что в дальнейшем возможно увеличить производство. Особенно если подключить завод компании «Виккерс и сыновья». Далее, сейчас нами рассматривается новая магазинная винтовка Ли-Метфорда, которая должна быть принята на вооружение. Перевооружение армии на новое оружие — вот наша главная задача.

— Интересно, во что все это обойдется казне?

— Нам хватит людей, и кораблей, и денег, чтоб воевать, — скрежещущий голос процитировал песенку семьдесят восьмого года, когда русские стояли под Константинополем.

— Но самое главное: пора ответить русским на их же манер.

— Каким образом, сэр?

— Бэзил Захарофф предлагает оказать помощь в найме людей, которые могли бы… затруднить производство на русских заводах. Деньги решают многие проблемы… Кроме того, можно было бы привлечь охотников, например на тигров, снабдить их нужным оружием и…

В комнате у камина воцарилось молчание.

— Я полагаю, что время наступило! — одышливый голос прозвучал решительно. — Действительно, пора. Пора британскому льву показать, что у него есть клыки и когти. «Все чувства хороши, когда они взаимны, не так ли?»

Последовавшая за этими словами пауза была несколько неловкой. Всем собравшимся было слишком памятно: где и при каких обстоятельствах они узнали эти слова.[105]

— Но только при этом было бы желательно, — резковатый голос казался чуть смущенным, — было бы очень желательно, чтобы лев не оставил слишком много следов.

RUDYARD KIPLING, «SOLDIERS' BALLADS», CHAPTER» THE PRIVATE OF THE 6th LANCERS»

Редьярд Киплинг, стихотворение «Рядовой 6-го уланского полка» из сборника «Солдатские песни»:

Выдал пять фунтов вербовщик —

Дженни, будем гулять.

Семь лет оттянем, не взропщем,

Вернусь я к тебе опять.

Ор сержанта, кулак капрала

Не давали нам отдыхать.

Военной науки немало

Стараясь нам преподать.

А когда покидали Портсмут

По серым, седым волнам,

Славу героев и подвиг

Нам посулил барабан.

Слава, добытая с бою…

Гордись, кто ею богат!..

Огнем и водой ледяною

Нас привечал Кронштадт.

Но мы проскочили юрко,

В тот раз не пойдя ко дну.

По улицам Санкт-Петербурга

Уланы идут на войну.

Лихо кони заржали,

Кавалеристы — вперед!

И тут нам урок преподали —

У русских есть пулемет.

Науку войны изучили

Тогда вдоль и поперек.

До сей поры не забыли

Тот русский «единорог».

Пули — что твои сливы,

Выкосят вмиг эскадрон.

Лупят и в хвост и в гриву

Зажали со всех сторон.

Нам бы назад податься,

Да гонит вперед приказ.

Но казакам сдаваться

Не желал ни один из нас!

Те, кто в живых остался,

Галопом, на борт, домой!

Но русский мороз посмеялся:

Лед в заливе — стеной!

И за последним боем

Снова жестокий урок:

Колоннами под конвоем

Мы бредем на восток.

Степи, леса и горы,

Реки — не переплыть…

Загнаны в темные норы

Кирками руду долбить.

Лондон, Глазго и Дублин —

Все забыли про нас.

Попробуй, норму не выполни —

Выпорют сей же час!

Дженни меня не дождется,

Я здесь сойду с ума!

Боже, храни королеву!

Будь проклята Колыма!

RUDYARD KIPLING, «SOLDIERS' BALLADS», CHAPTER «UNICORN»

Редьярд Киплинг, стихотворение «Единорог» из сборника «Солдатские песни»

Признаемся по-деловому, честно и наперед:

Мы получили урок, а в прок ли нам он пойдет?

Не отчасти, не по несчастью, не затем,

что пошли на риск,

А наголову, и дочиста, и полностью, и враздрызг,

Иллюзиям нашим — крышка, все — к старьевщику

и на слом,

Мы схлопотали урок и, надо сказать, поделом.

Отнюдь не в шатрах и рощах изучали наши войска

Шестьдесят градусов широты евразийского материка,

От Кронштадта до Тосно, вдоль и поперек,

Их преподал без жалости нам русский «единорог».

Все это наши дети поймут (мы-то с фактом — лицом к лицу!);

Лордам, лентяям, ловчилам урок — отнюдь не только бойцу.

Закосневшие, ожиревшие пусть его усвоят умы.

Денег не хватит урок оплатить, что схлопотали мы.

Ну, получил достоянье — гляди, его не угробь:

Ошибка, если усвоена, — та же алмазная копь.

На ошибках, конечно, учатся, — жаль, что чаще наоборот.

Мы получили урок, да только впрок ли пойдет?

Ошибку, к тому же такую, не превратишь в торжество.

Для провала — сорок мильонов причин, оправданий — ни одного.

Поменьше слов, побольше труда — на этом вопрос закрыт.

Империя получила урок.

Империя благодарит!

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

За всеми набежавшими неотложными делами я совсем забыл о Сергее Рукавишникове и потому был очень удивлен, когда Шелихов доложил мне, что «Ляксандры Михалыча братец, ну тот, блаженненький, аудиенции испрашивают».

— Давай, Егор, его сюда. Сейчас узнаем, что этому деятелю искусств понадобилось.

Рукавишников-блаженный входит в кабинет шумно и неуклюже. Пытается подражать строевому шагу гвардейцев на плацу. На сюртуке — Владимир с мечами — награда за Питерскую кампанию. Интересно, что это он при таком параде?

Подойдя ближе, Сергей Михайлович Рукавишников останавливается, преувеличенно громко щелкает каблуками:

— Ваше величество! Согласно вашему приказу, я его привез!

Новое дело! Кого он, черт меня побери совсем, привез?! И зачем?!

Рукавишников между тем продолжает:

— Угодно ли вам будет просмотреть сейчас или велите подождать?

Да что смотреть-то?!!

Видя мое замешательство, Рукавишников-неординарный стушевывается и мямлит:

— Как же так, ваше величество?.. Вы же сами повелеть изволили… себя моим цензором и критиком… а мы-то старались… лента на семьдесят восемь минут… как вы и велели… героическая…

О, господи! Так вот ты о чем…

— Прошу прощения, господин Рукавишников. За множеством дел сразу и не сообразил… Так вы привезли фильм?

Он расцветает:

— Да, ваше величество. И, не хвалясь, скажу — это потрясающе. Когда вы предлагали мне некоторые сцены, я даже не мог предположить, как сильно они будут смотреться на экране, — блин, да он еще и льстить пытается? Но Рукавишников-необычный тут же продолжает: — Когда бы вы смогли посмотреть, ваше величество?

А что? В конце концов, я что, не заслужил себе… сколько он там сказал? Я что, не могу семьдесят восемь минут отдохнуть? Могу!

— Давайте прямо сейчас! — Рукавишников-своеобразный приятно пунцовеет. — Не стоит откладывать в долгий ящик. Егор! Распорядись, чтобы господину Рукавишникову помогли. Выдели ему пару человек в помощь, пусть дежурные укажут небольшой зал, распорядятся занавесить окна… что-нибудь еще?

Подумав секунду, Сергей Михайлович просит подыскать зал с возможностью подключения проекционного аппарата к электрической сети дворца. Ну что ж, это можно. С тех пор, как Димыч на собственной шкуре уяснил правоту Козьмы Пруткова, неоднократно говаривавшего «Нельзя объять необъятное», он честно поделился несколькими «своими» великими изобретениями с местными купцами и фабрикантами. Кое-что он все-таки оставил за собой, к примеру, стекольные заводчики вряд ли смогут продолжать изготовление ламп накаливания, если «благодетель Александр Михайлович» перекроет канал поставки вольфрамовой проволоки или, скажем, упрется в плане продажи запчастей и расходников к вакуумным насосам, но все же электрические лампочки поставляет на рынок уже не только (и, даже, не столько!) завод «Бр. Рукавишниковы», а заводы из Гусь-Хрустального, Никольска, Казани и прочих мест нашей необъятной родины. Во все возрастающих количествах поставляют. Так что во всех залах Большого Кремлевского дворца уже горят электрические люстры, светильники, бра, а кое-где даже и такая роскошь, как торшеры, имеется. Электричество свое — автономный генератор. Сеть охватывает весь дворец, однако подключиться к ней вот так, с посторонним агрегатом, можно не везде. Но для Рукавишникова-одержимого такое местечко отыщется…

— Все готово, государь, — рапортует прибывший лейб-конвоец. — Господин Рукавишников в малой гостиной все подготовили и вас просят пожаловать.

— Передай, что сейчас будем. Егор! — Шелихов вырастает рядом. — Ты вот что, братишка, распорядись-ка, чтобы государыня тоже пожаловала.

— Слушаю, государь.

Егор быстр и расторопен. Двое казаков тут же уносятся за Мореттой-Татьяной. Ну-с, пойдемте, полюбопытствуем…

— Любимый! — О, вот и благоверная прибыла! Глаза сверкают неподдельным интересом, «боевая раскраска», неплохой набор драгоценностей. Что-то будет… — Любимый, а почему граф Рукавишников (фамилию она до сих пор произносит с милым немецким акцентом: «Рукафишникофф») не зашел ко мне? Я догадываюсь, почему он меня избегает. И совершенно правильно! Я не люблю, когда обещания не выполняются, а в прошлый раз он обещал…

— Солнце мое! — надо прерывать этот словесный поток, пока любимая супруга не потребовала сослать ни в чем не повинного Димыча в Сибирь! — Сокровище мое, это не тот Рукавишников. Не граф, а его брат, Сергей.

Глазки потухают, губки обиженно поджимаются. Прямо ребенок, которого поманили конфетой, а потом подло сожрали сами…

— Милая, он тоже собирается нас чем-то удивить…

— Да? — полное отсутствие интереса. — Он опять заснял на ленту наш выход?

Увы, полет творческой фантазии пока не понятен императрице Российской. Воспитание при прагматичном и приземленном прусском дворе дает себя знать…

Мы рассаживаемся в малой гостиной, где окна уже задернуты плотными шторами, на одной из стен натянут белый полотняный экран, а около своего кинопроекционного агрегата приплясывает от нетерпения Рукавишников-неправильный. Кроме царствующей семьи на просмотр приглашены великая княгиня Ксения, генералы свиты Васильчиков, Ренненкампф и недавно пожалованный этим титулом Гейден, только сегодня прибывший в Москву из своих чухонских чащоб; а также офицеры свиты, фрейлины, камер-и статс-дамы императрицы и весь лейб-конвой, свободный от дежурства. Гаснет свет… Ну, с богом…

С первых же секунд я потрясен. Оказывается, то ли сам Димыч, то ли кто-то из его подручных усовершенствовали проектор, и усовершенствовали весьма. Фильм, конечно, немой, но Рукавишников-чокнутый нажимает на какой-то рычаг, и в зале раздается торжественная, величавая музыка. Если я не ошибаюсь, это что-то из «Садко» Римского-Корсакова. Под эту музыку всплывают титры:

«Широка и обильна русская земля».

На экране колосящиеся поля, по которым идут бесконечные цепи косарей. Связанные снопы от горизонта до горизонта. Нефтяной фонтан, надо полагать, — Баку, вагоны угля — Донбасс, панорама ярмарки — Нижний Новгород.

«Счастливо и богато живет русский народ под мудрым призором своего государя».

Рукавишников снова нажимает рычаг, меняя пластинку (или что там у него? Ролик? Валик?) с записью, и теперь гремит русская плясовая. На экране — счастливые лица, деревенская свадьба, веселье рабочих в день зарплаты, крестины. Масленичные гулянья, катания с гор… Еще нажатие рычага — музыка сменяется чем-то более изысканным. Эдакое попурри из бальных танцев. Бал в каком-то то ли дворянском, то ли купеческом собрании. Бал в гимназии. Бал в военном училище… А вот веселые покупатели в лавке, радостные крестьяне везут муку с мельницы — битком набитые мешками возы. По Волге проходит нарядный пароход. И, наконец, появляется «виновник» — покойный Александр III. Здорово загримировали: я даже подумал сперва, что съемка — документальная. Музыка в очередной раз сменяется. Нечто классическое. Император с мудрым видом выслушивает доклад сановников, а вверху экрана появляются размытые фабричные и сельские пейзажи, многочисленные толпы людей… Вот он напряженно склоняется над картой России, и сквозь нее начинают проступать виды железных дорог с мчащимися поездами, реки с караванами барж, проселки с вереницами обозов. И снова пейзажи: сельские, городские, тайга, горы, пустыни…

«Наследник всегда готов помочь государю. И он, и его супруга не знают большей заботы, чем о благе земли русской!»

— Милый, — жаркий шепот Моретты, — милый, я не помню, где это было?

На экране мы с Татьяной посещаем какую-то воинскую часть. А вот мы с ней в больнице, навещаем скорбящих. Вот мы в поле, беседуем с крестьянами и крестьянками. Вот я в цеху, видимо, — в конструкторско-модельном, принимаю участие в споре каких-то молодых людей с одухотворенными лицами и горящими глазами. Вокруг развешаны схемы, диаграммы, а на столике стоит модель некоего аппарата, мне не известного. Вот мы в окружении рабочих и инженеров, а вот Моретта одна, в женской гимназии. Вот мы на каком-то празднестве, а вот Татьяна, снова одна, принимает участие в крестинах. Ей протягивают младенца, она улыбается доброй улыбкой…

Однако! Парню удалось использовать возможности немого кино на всю катушку! Каждый жест, каждое мимическое движение лица несет свою смысловую нагрузку. Звук как бы и не нужен: все понятно без слов. Молоток!

Но я отвлекся, а на экране уже все изменилось. Из темноты наплывают титры:

«Но у нашей Родины есть враги!»

В кадре — панорама Лондона…

«ВРАГИ!»

Мешки денег и какие-то темные личности в сюртуках, надо полагать — банкиры. Их сменяет зрелище марширующих английских колонн, британский военный флот…

«ВРАГИ!!!»

На экране — королева Виктория. Перед ней карта России, в которую крайне несимпатичные личности во фраках, с орденскими лентами втыкают британские флажки в районы Донбасса, Баку, куда-то в Среднюю Азию.

«Они хотели бы разделить нашу державу, разорвать ее на клочки, закабалить и поработить нас!»

Камера показывает вереницы скованных людей, которые что-то делают, дружно взмахивая мотыгами.

«Но Россия сильна и могуча!»

Поворот рычага, и звучит «Гром победы». В парадном строю стоят русские войска. Камера плывет мимо пехотинцев, кавалеристов, казаков. Бесконечные ряды пушек. А вот и наши крейсера под Андреевским флагом режут штевнями морские волны…

«Народ единодушно готов защитить свою Родину».

Сцены проводов в армию. Из деревень, городов, с гор и долин, из лесов и степей идут новобранцы. Сперва их провожают благообразные старики с окладистыми бородами, картинные инвалиды с Георгиевскими крестиками на вылинявших шинелях, потом — вагоны-теплушки, в которых молодые парни пляшут под гармошку, поют, задумчиво курят, сидя у открытых дверей, обозревая леса, реки, тучные нивы и не менее тучные стада, и, наконец, их тепло встречают улыбчивые офицеры и унтера, жмут руки, похлопывают по плечам. Вот новичкам помогают обживаться в казармах, вот их первая примерка обмундирования, первый обед в столовой…

«Мы готовы дать отпор».

Кажется, эти кадры я узнаю: наши учения. Точно! Вот рассыпались цепью стрелки, вот палят орудия, вот несется казачья лава.

«Но в семье не без урода».

Господи! Да ведь это «милые» родственнички: «дядя Вова», Сергей Александрович, «дядя Коля», кузены… Они пьют, танцуют, развлекаются. Кадры, очень может быть, что и документальные: охота великого князя Николая Николаевича-младшего, кутеж «дяди Вовы» с гвардейскими офицерами, Сергей Михайлович рыбу удит… О-па! Если и была документальная съемка, то она кончилась: Сергей Александрович преувеличенно нежно целует своего адъютанта… Музыка становится тревожной. Появляются титры:

«Что мне Русь, лишь бы елось досыта и пилось допьяна!»

О! Сцена заговора великих князей. В мрачной полутемной комнате собрались Романовы. «Дядя Вова» разглагольствует, обращаясь то к остальным, то к кому-то, кто остался за кадром:

«Мы не желаем ничего менять! Мы — Романовы, и нас должны ценить уже за это! Как он смеет мешать нам жить так, как мы хотим?!»

Остальные Романовы бурно одобряют зажигательную речь Владимира. А Сергей Александрович вскакивает и орет с перекошенным лицом. На экране титры:

«И щенка его окоротить!»

Остальные Романовы тоже вскакивают. Крупным планом стиснутые кулаки. Безумные глаза. Распяленные рты:

«ОКОРОТИТЬ!!!»

А ловко он это подвел. Вот зритель видел Императора и цесаревича в трудах, в заботах о благе державы, а вот развлекаются дармоеды. которым все эти государевы заботы — по барабану! И их покой готов нарушить мудрый государь… Сразу поверишь в заговор. Да-а, СМИ — великая вещь! Если фильм и дальше так же разумен и толков, то лет через пять-шесть после его выхода на экран даже старые царедворцы будут качать головами и спрашивать себя: «И как это мы, старые дурни, заговор-то проглядели?» Ну, у Димыча и братец! Эйзенштейн, блин!

…Так, я опять что-то проглядел. На экране уже идет поезд. В вагоне Александр III, маменька Мария Федоровна, я, собственной персоной, Моретта, Ксения. У нас с императором какое-то обсуждение документов: спорим, соглашаемся, пишем, зачеркиваем; а матушка-императрица что-то рассказывает младшим представительницам правящей фамилии. Как здорово поймали выражение лиц: Моретта именно так, широко распахнув глаза, смотрит, когда ей что-то очень интересно. И Ксюша настоящая так же себя ведет: все старается рассказчику в лицо заглянуть… Та-а-ак, а это что за персонаж? Из-за двери в салон заглядывает какой-то человек в казачьем чекмене, но по повадке держаться только иностранец не сообразит, что это — не казак. Ага, удовлетворенно шевельнул губами, пошел куда-то. Вот оно что: он к Владимиру Александровичу на доклад…

«Они там все».

«Дядя Вова» кивает, что-то прикидывает.

«На следующей станции нам надо сойти».

Следующий кадр показывает, как Владимир Александрович и его спутник, воровато оглядываясь, сигают из вагона, а на какой-то подозрительной штуковине дымится фитиль.

Покойный «дядя Вова» стоит в окружении чуть ли не всех великих князей в каких-то кустах. Что это они тут делают? А… понятно: типа военный совет в Филях…

«Всех нужно добить. Чтоб никто не ушел!»

Сергей Михайлович сосредоточенно кивает и, подозвав какого-то хлыща с мерзеньким выражением лица, отдает приказы. Мерзенький утвердительно кивает.

А Владимир Александрович тем временем машет рукой:

«В столицу, срочно. Ее Величество королева Виктория готова купить у нас Россию».

На экране жуткие кадры разгромленного поезда. Цесаревич лично выносит на руках безжизненное тело императора. Укладывает на сено, прикрытое ковром. Начинает отдавать какие-то распоряжения. К нему подбегают казаки, офицеры. В этот момент Александр III приподнимается. Слабым взмахом руки он призывает сына к себе:

«Сын мой. Я вручаю вам Россию в тяжелый час. Будьте мужественны, тверды в вере и чисты в мыслях. Ваш народ будет верен вам, но и вы будьте верны ему. Правьте справедливо».

Крупным планом: император находит рукой ручку супруги и неожиданно стискивает ее:

«Позаботьтесь о матери, о братьях и сестрах и покарайте виновников сегодняшней беды».

Оп-па! А ведь в реалиях покойный не совсем так говорил. Впрочем, историю всегда можно слегка (или не слегка!) переписать, ведь как говорил… скажет… или не скажет… в общем, согласно Оруэллу, «Кто владеет прошлым — тот владеет настоящим».[106] Так что тут все в наших руках…

…Тьфу ты, окаянствие! Опять я что-то пропустил. На экране уже въезд цесаревича с супругой в Москву. Так, ну вот тут — точно, кинохроника. Долгоруков, Духовский, Келлер… А это что такое?

«По всей стране катится волна народного гнева против подлых убийц».

Какие-то одухотворенные люди жгут портрет Владимира Александровича. Крестьяне показывают кукиш купцу, который стоит у открытых вагонов с надписью «Петербург». Вагоны пусты, но крестьяне явно не желают загружать их мешками со своих подвод. Покрутившись, купец неожиданно плюет, лично захлопывает один из вагонов и присоединяется к крестьянам. Казачья станица. Тут явно сбор ополчения. Над улицей — растяжка, на которой надпись: «Смерть предателям!» Старики напутствуют молодых, а те, уже с винтовками за плечами, обнимают чернобровых казачек и, построившись в походную колонну, быстро скачут куда-то за горизонт.

«Весь народ, вся страна, поднимается на борьбу с врагом!»

Так, а это что? Польша, ну конечно… Варшава. Окутанные дымом пушки на Маршалковской. Толпа каких-то вооруженных людей в конфедератках разбегается, за ними вдогон летят драгуны.

«Лишь немногие подлые душонки готовы поддержать иуд».

На экране кабинет в Зимнем. Владимир Александрович мечется как тигр в клетке. Остальные Романовы сидят потупившись. Но вот «дядя Вова» перестал метаться.

«Надо просить о помощи англичан. Пусть помогут нам справиться с этим русским быдлом!»

Ишь ты! Ловко он повернул. Романовы, стало быть, себя и русскими уже не считают. Ай да Рукавишников, ай да сукин сын!..

Звучит «Правь, Британия!», и на экране появляются корабли. Надо полагать, это анимация, ибо где этот Пырьев недорезанный мог заснять столько британских посудин?! А вот и британские войска. Куда это они крадутся? Господи, воля твоя!..

Панорама Петергофа. Гуляющие люди, фонтаны. Внезапно в толпу гуляк врезаются всадники. Один из них привстал в стременах:

«Все как один грудью встанем на защиту великого регента, Владимира Александровича!»

Ба, да это «дядя Сережа»! Он еще что-то кричит, но внезапно хорошо одетый мужчина, с крестиком в петлице фрака поднимает над головой трость:

«Адъютанта своего в жопу поцелуй! Долой убийцу, да здравствует Император Николай Александрович!»

Сергей Александрович направляет на оратора своего коня. Сотни рук хватают его за узду, дядя Серж в ужасе кричит, хлещет по головам нагайкой. Ему с трудом удается вырваться. Отъехав шагов на сто, он оборачивается:

«Я вам покажу!»

Грозный рокот барабанов, и к дворцам Петергофа выходят англичане. Толпа подается назад. «Томми» вскидывают винтовки. Залп!

Толпа бежит. Вниз по уступам «Большого Каскада» медленно плывет тело девочки лет двенадцати, в расплывшемся по воде белом платьице. Мужчина с крестиком в петлице подхватывает ее на руки, поворачивается к англичанам:

«Убийцы!»

Рядом с ним студент, гимназисты, еще несколько мужчин:

«УБИЙЦЫ!!!»

Они бросаются навстречу англичанам. Новый залп. Британские шеренги, печатая шаг, идут вперед со штыками наперевес.

С земли поднимается окровавленный гимназист. Он грозит англичанам кулаком и кричит, неистово распялив рот:

«Будьте вы прокляты! Государь отомстит вам!»

Татьяна прижимается ко мне:

— Милый, это… это было?.. В самом деле? — ее голосок дрожит от волнения. — Мы мало покарали их! Ты мало покарал их!! Мало!!!

Она срывается на крик. В зале шевеление, показ прерван. Зажжен свет, фрейлины мечутся как угорелые. Г-жа Эйгельман командует:

— Государыне плохо! Воды!

Я наклоняюсь к Татьяне:

— Дорогая, если ты хочешь, мы прекратим это…

— Нет! — она выпрямилась и теперь сидит прямо и твердо. — Нет, я хочу это видеть!

Да уж… Если бы сейчас здесь объявился бы англичанин, боюсь, что, когда мою ненаглядную удалось бы оттащить, бедолагу пришлось бы собирать по кусочкам…

Тем временем фильм продолжается. Мелькают кадры подготовки войск. Августовская попытка штурма благоразумно опущена, но зато во всей красе показаны бронепоезд, бронеавтомобили, огнеметы…

А вот и коронация. Сплошная хроника с необходимыми пояснениями. Возможно, игровыми являются крупные планы, но и тут я не уверен. Ну-ну…

Моретта прильнула ко мне, снова переживая моменты этого торжественного дня… Нет, все-таки надо бы ей нервы полечить. Что-то она уж очень бурно на все реагирует. А ведь ей еще детей рожать. Но если она будет так же отзываться на все внешние раздражители — ей ребенка не выносить! Нет, дорогая Танюшка, нервы мы тебе будем лечить! Хоть бромом, хоть гальванизмом, но лечить будем. И вылечим!..

Ха, а вот это — чистая сказка! На вокзале парад войск, уходящих на фронт. И Мое величество произносит перед ними речь:

«Друзья! Братья! К вам обращаюсь я!..»

Та-а-ак! Рупь за сто: я знаю, кто написал текст этой «речи». Да и вообще весь сценарий… Ну, граф, тебе и в самом деле лучше нам с Мореттой на глаза не попадаться! Не знаю, что ты ей там обещал, но от меня ты огребешь — мало не станет! Хохмач, блин…

О, вот и снова англичане. И Романовы с ними. Они что-то горячо обсуждают. Один из англичан, видимо Бингхэм, поднимает голову от карты:

«Я думаю, мы сможем поймать его…»

Второй, молодой и нахальный, тут же вытягивается в струнку:

«Позвольте это сделать мне, сэр! Я привезу вам голову этого императора!»

В кадре «дядя Вова»:

«А как Ее Величество относится к нашей идее?»

Англичанин одобрительно похлопывает Владимира Александровича по плечу:

«Ее Величество полностью одобряет наш план. Вонючие русские не должны встать с колен!»

М-да… А это не перебор? Как бы после такого фильма, показанного в ярмарочный день, не прокатилась волна английских погромов…

Англичанин меж тем продолжает:

«Вам, принц, будут уплачены ваши тридцать тысяч фунтов».

Ну, это ясно. Намек на тридцать сребреников. Но вообще-то нельзя не признать: агитка получилась удачная. А что, если…

Нет, блин, в самом деле! А если перевести этот фильм на другие языки и покрутить его по миру? То что этот блокбастер вне конкуренции — это ясно. Других-то все равно, нет. Так-так-так… Ну, немцы примут этот фильм нормально, итальянцы — пожалуй, тоже. Испанцы? Да… Португальцы? На ура пройдет: они с бритишами сейчас не в ладах… Греки? Нормально. Скандинавы? Тоже… А в Штатах? Бли-и-и-н!..

Ух ты! На экране уже атака легкой кавалерии. Документальные кадры, но как все здорово вписалось! Нет, право слово: Серега — молоток! Надо будет его в баронское достоинство возвести…

Так, а вот тут «Железняк», попавший в засаду. Рукавишников… Твою мать!.. Это такой грим шикарный или это он своего братца уговорил сыграть? Рукавишников-граф озирает на экране свое воинство. Закопченные от порохового дыма, полуголые, в картинно намотанных бинтах. Он поднимает руку:

«Велика Россия, а отступать некуда. За нами — Государь!»

Да так тебя!.. Тоже мне, Клочков-Диев, новоявленный! У разъезда Дубосеково… А в реальности, мне потом Никитин рассказывал, дружок мой Димыч жутким матом всех крыл — причем и своих, и врагов! Только своих по-русски, а британцев по-аглицки…

«Железняк» опоясывается огненным кольцом выстрелов. Но англичане все ближе и ближе. Вот первый из них добежал в мертвую зону пулеметов, ударил прикладом в броневую дверь. Вот второй, третий…

Татьяна изо всех сил сжимает мою руку. Англичане тащат ящик с динамитом. Так, сейчас мне оторвут кисть…

На экране мое величество в развевающейся за плечами бурке мчится вперед, во главе лейб-конвоя. Ну сценарист-зараза… А Неву я случайно переплывать не буду? Раненый…

Англичане бегут в панике, бросая по пути ружья, сабли, теряя амуницию. Всадники лихо рубят бегущих. На экране какие-то титры, но я не успеваю их прочитать. Татьяна нашла в темноте мои губы и жарко целует меня, успевая в промежутках шептать:

— Любимый, ты — герой! Но поклянись, что больше ты не станешь так рисковать! Не заставляй свою маленькую Моретту бояться за тебя!

Да, велика ты — волшебная сила искусства!

Когда мне наконец удается снова посмотреть на экран, там уже парадный въезд моего величества в Москву. Снова хроника.

Бегут радостные люди с цветами, стоят шпалерами полки победителей. В зале гремит «Славься!».

На экране идут с хлебом-солью Долгоруков, Бунге, Столетов, еще кто-то, в окружении солдат, крестьян, рабочих. На экране титры:

«Государю-императору».

«Колосятся нивы».

«Хозяину земли русской».

«Дымят фабричные трубы».

«Хозяину земли русской».

«Куда-то мчатся поезда».

«Хозяину земли русской».

«Плывут корабли».

«Хозяину земли русской».

«Парадом шагают войска».

«Хозяину земли русской».

На экране колокольня с раскачивающимися колоколами. И из аппарата гремит звон колоколов.

Из тьмы всплывает и вьется под невидимым ветром русский триколор. Белый. Синий. Красный. Черт, да он же кадр раскрасил!

СЛАВА!!!

Загорается свет. Вот это да! То, что Татьяна умиленно рыдает, меня нисколько не удивляет. Говорю же, что будем ей нервы лечить. Но то, что слезу смахивает Гейден, что у Ренненкампфа подозрительно блестят глаза, то, что Васильчиков реально не знает, куда отвести взгляд, — это я вам доложу…

Егор выхватывает шашку:

— Государю-батюшке, ура!

Ого! А потолок не рухнет? Интересно, Димыч там у себя на заводах, в компании с Гореглядом, психотропов никаких не разработал? Ну, Сергей свет Рукавишников, быть тебе бароном…

Примечания

1

Что бы там ни случилось, они получили пулемет «единорог», а мы нет(англ.).

2

Из сатирического стихотворения А.К. Толстого.

3

К/ф «Иван Васильевич меняет профессию».

4

«Мишкин» — домашнее прозвище великого князя Михаила Александровича.

5

В написании этого фрагмента принимал участие Валерий Белоусов.

6

Не полнее 96 килограммов. И вообще, хорошего человека чем больше, тем лучше.

7

Этакий однокамерный комнатный холодильник марки «Снайге», классически-кубической формы. Или автоматическая стиральная машина фирмы «Индезит». Только черноволосая. Зато с отличной откормленной, тугой, крепкой фегой! Это, которая напротив головы…

8

Извините меня, любезный, но я не совсем понимаю причину вашей не вполне уместной при данных обстоятельствах веселости!

9

Политов намекает на полковника Императорского и королевского Генерального штаба Австро-Венгерской монархии Альфреда Редля, который был завербован русской разведкой. (Прим. авторов.)

10

vis-a-vis (фр.) — напротив, друг против друга; тот, кто находится напротив.

11

Уникальное на тот момент времени явление: женщина на государственной службе, к тому же носящая классный чин.

12

Фраза, приписываемая Геббельсу.

13

В 1863 году в Царстве Польском произошло очередное националистическое восстание, быстро подавленное русскими войсками при активной помощи местного белорусского и малороссийского населения.

14

Ромейко-Гурко Иосиф Владимирович (1828–1901), генерал-фельдмаршал, в описываемый период — генерал от кавалерии, командовал Варшавским военным округом в 1883–1894 гг.

15

Лорд Валлентайн совершенно прав: именно это и произошло в результате Гражданской войны в США.

16

Рукавишников ошибается — первые бронепоезда появились во время Гражданской войны в САСШ.(Прим. авторов.)

17

В него входили: Московская, Тверская, Ярославская, Вологодская, Костромская, Владимирская, Нижегородская, Смоленская, Калужская, Тульская, Рязанская, Тамбовская, Орловская и Воронежская губернии.

18

В него входили: С.-Петербургская, Новгородская, Псковская, Олонецкая, Архангельская, Эстляндская и Лифляндская (исключая Рижский уезд) губернии, а также восемь Финляндских губерний.

19

Эта встреча описана в романе «Спасай Россию».

20

Министр юстиции в 1885–1894 гг.

21

Округа почтово-телеграфного управления МВД (в то время почта относилась к Министерству внутренних дел).

22

Матрос Железняк — Железняков Анатолий Григорьевич (1895–1919), матрос Балтийского флота. Анархист, примкнул к большевикам. В январе 1918-го начальник караула Таврического дворца. Вошел в историю фразой «Караул устал» при роспуске Учредительного собрания. С мая по июль 1919 года командовал бронепоездом. Погиб в бою.

23

Вольноопределяющийся — военнослужащий русской армии, добровольно поступивший на военную службу после получения высшего или среднего образования.

24

Охотник — военнослужащий русской армии, добровольно поступивший на военную службу, но по образовательному цензу не удовлетворяющий условиям, установленным для вольноопределяющихся.

25

Никитин Владимир Николаевич (1848–1922), генерал от артиллерии, герой обороны Порт-Артура. В описываемый период служил в Инспекторском отделении Главного Артиллерийского Управления.

26

Таругин просто не помнит. В 1888 году Никитин В.Н. уже имел воинское звание подполковника (звание полковника он получил в 1890 году) и был кавалером орденов Св. Георгия IV ст.; Св. Владимира IV ст. с мечами и бантом; Св. Анны II степени; Св. Станислава 2-й ст.; Св. Станислава III ст. (Прим. авторов.)

27

Романов Николай Михайлович (1859–1919), член российского императорского дома, старший сын великого князя Михаила Николаевича, сына Николая I и Ольги Федоровны, историк.

28

Посол Британской империи в России в 1884–1894 гг.

29

Генерал-майор сэр Чарльз Макгрегор, генерал-квартирмейстер британской индийской армии, автор скандальной книги «Оборона Индии» (1884), в которой рассматривал возможную англо-российскую войну

30

В написании этой интерлюдии принимал участие Сергей Плетнев.

31

Конно-механизированная группа.

32

В написании этого фрагмента принимал участие Валерий Белоусов.

33

Мой дорогой друг (фр.).

34

Меня сейчас стошнит (фр.)-

35

А вы меня там, наверное, трахнете (фр.).

36

Действительный статский советник — гражданский чин 4-го класса, соответствовал должности директора департамента, губернатора и градоначальника, давал право на потомственное дворянство. Титуловался «ваше превосходительство».

37

Как раз в описываемый период — в 1889 году.

38

Что делать? (фр.)

39

Сотню рублей.

40

Заместителю министра.

41

Министерский жаргон. Речь идет о кавалерстве в Ордене Белого Орла. По закону, Суворцев НИКАК не мог наградить своего верного помощника этим орденом, ибо награждались им лица не ниже IV класса! Но ведь наградил бы! Потому что русский закон что дышло…

42

Играли в преферанс.

43

Патанами британцы называли все пуштунские народы.

44

И так далее (и тому подобное) (лат.).

45

Англо-бирманская война (третья) проходила с 1885 по 1887 год во время правления царя Тибо и привела к полной колонизации Бирмы и ликвидации бирманской монархии и независимости.

46

Маневры проходили в мае 1888 года на базе эскадры «Особого назначения», она же Baltic Fleet (Балтийская эскадра, собрана во время англо-русского кризиса 1885 г.). Учения проводились днем, при умеренном волнении (при сильном волнении тогдашние корабли вообще не могли стрелять). И даже в таких идеальных условиях миноносцы спокойно выходили на дистанцию торпедной стрельбы.

47

Во время Крымской войны (1853–1856) сильный англофранцузский флот вошел в Балтику и блокировал русский Балтийский флот в Кронштадте и Свеаборге. Не решившись атаковать эти базы из-за русских минных заграждений, союзники начали блокаду побережья и бомбардировали ряд населенных пунктов в Финляндии. Не добившись существенных успехов, союзники ушли из Балтики уже через несколько месяцев.

48

В написании этого фрагмента принимал участие Валерий Белоусов.

49

Сегодня уже утрачен.

50

Главное Диспетчерское Управление МПС.

51

Железнодорожники говорят: первая, или вторая, или сорок седьмая ПУТЬ!

52

Министерство почты и телеграфов.

53

Дежурный начальник станции, аббревиатура еще времен Николаевской дороги. Как и красноверхая фуражка.

54

Эти глупые русские свиньи, которые не в состоянии нормально организовать железнодорожные перевозки (англ.).

55

Трагедия, произошедшая в 1896 г. в дни коронации Николая II, после чего «Ходынка» стала нарицательным названием массовой давки с трагическими последствиями.

56

Драгомиров Михаил Иванович (1830–1905), русский военный и государственный деятель, генерал-адъютант, генерал от инфантерии.

57

Разговорное название Франции.

58

В написании этой интерлюдии принимал участие Алексей Доморацкий.

59

Бингхэм Джордж Чарльз (1800–1888), 3-й граф Лукан, британский фельдмаршал (1887), участник Крымской войны

60

Обручев Николай Николаевич (1830–1904), русский военный деятель, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, Почетный член Петербургской Академии наук, профессор Академии Генштаба.

61

Общее название шотландских пехотных частей.

62

В написании этого фрагмента принимал участие Валерий Белоусов.

63

Крупнокалиберная (10,67 мм) снайперская винтовка стальградского производства.

64

Поправка на вращение Земли, а равно на отклонение пули от плоскости стрельбы в сторону ее собственного вращения.

65

Метеорологический бюллетень для артиллеристов.

66

«Бекас» по-английски snipe.

67

А вот интересно, отчего все патологоанатомы, в массе своей, — весельчаки, жуиры и пьяницы?

68

Her Majesty fleet (флот ее величества) — официальное название британского военно-морского флота.

69

Еще одно прозвище императора Франца-Иосифа.

70

Алхазов Яков Кайхосрович (1826–1896), генерал, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

71

Столетов Николай Григорьевич (1834–1912), генерал, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

72

Мэтьен Пол Сэндфорд (1845–1932), британский военачальник, фельдмаршал (1911 г.).

73

На самом деле фраза звучит так: «При двухстах орудиях на километр фронта о противнике не спрашивают и не докладывают. Докладывают о достижении намеченных рубежей и запрашивают о дальнейших задачах». Фраза приписывается и Жукову, и Василевскому, и Москаленко. (Прим. авторов)

74

Альфред Теннисон (1809–1892), знаменитый английский поэт. Во время Крымской войны написал поэму The Charge of the Light Brigade («Атака легкой кавалерии»), посвященную атаке бригады легкой кавалерии во время Балаклавского сражения. В этой атаке британские кавалеристы понесли огромные потери, а выражение «Атака легкой кавалерии» стало в английском языке синонимом храброго, но глупого поступка.

75

Слова, сказанные Пушкину императором Николаем I.

76

Резерв главного командования.

77

Эй, вы, грязные овце…бы! Я вашу маму е…ал, я вашу сестру в рот е…ал, я вас сейчас всех в ж…пу вые…у!

78

Романов Николай Константинович (1850–1918), великий князь, сын великого князя Константина Николаевича, младшего брата императора Александра II, внук Николая I.

79

Современники именовали свиту Николая Константиновича «опричниками». Однажды, по приказу своего патрона, они едва не зарыли живьем в землю некоего армейского врача, чем-то не угодившего ссыльному Романову, и только чудом несчастному удалось спастись.

80

Маслаковец Николай Алексеевич (1833–1908), Оренбургский губернатор и наказной атаман Оренбургского казачьего войска в 1884–1891 гг.

81

Валлентайн даже не подозревает, насколько уже русифицировался, если доливает молоко в чай! Потому что истинные приверженцы английского чаепития сначала наливают в чашку сливки или молоко (четверть чашки), а уже потом — крепко заваренный чай. Объяснений этому два. Практичное объяснение простое: двести лет назад фарфор был так тонок, что в него боялись наливать сразу горячий чай. Объяснение романтичное: по мнению ценителей, «обратная» операция «убивает» вкус и аромат напитка. (Прим. авторов)

82

далее следует трудно переводимый кусок текста, в основном состоящий из грубой немецкой брани

83

Ивану Михайловичу Рукавишникову было в ту пору 42 года. С точки зрения пятнадцатилетнего Воробушка — глубокий старик.

84

Песня подлинная.

85

Башенный броненосец (бывш. бразильский «Индепенсия»), 8960 т, вооружение: 4-12-дм пушки, 2-7-дюймовые, малокалиберная артиллерия.

86

Казематные броненосцы, 6710 т; по 2-8-дм и по 16–7-дм пушек.

87

В написании главы принимал участие Алексей Доморацкий.

88

Будущий император Николай писал Марку Твену: «Хорошо зная Тома Сойера литературного, я искренне желал бы познакомиться с настоящим…» (Примечание американского издателя.)

89

Название африканских племен, ведших ожесточенные войны против британских захватчиков. Первые пять войн закончились победой ашанти (1806, 1811, 1814–1815, 1823–1826 и 1863 гг.). Великобритания признала независимость Ашанти. Во время шестой войны (1873–1874) англичане проникли в глубь страны, столица Ашанти была сожжена и разграблена. Седьмая, и последняя, англо-ашантийская война в 1895–1896 гг. завершилась полным поражением Ашанти. Страна была объявлена английским протекторатом, а после неудачного восстания в 1900 г. включена в состав колонии Золотой Берег.

90

Коренные обитатели Новой Зеландии, отчаянно сопротивлявшиеся британскому вторжению в 1843–1872 гг. — т. н. «маорийские войны».

91

Название города созвучно с русской фразой «Не болтай. «Shut up!». (Примечание Марка Твена.)

92

Хорошего тона (фр).

93

Интерлюдия написана Иваном Сергиенко.

94

Кухулин (Cu Chulainn), герой ирландских мифов (ирл.).

95

Сергиев Иван Ильич (1829–1909), священник Русской Православной Церкви, митрофорный протоиерей; настоятель Андреевского собора в Кронштадте; член Святейшего Правительствующего Синода с 1906 года (от участия в заседаниях уклонился), член Союза русского народа. Проповедник, духовный писатель, церковно-общественный и социальный деятель право-консервативных монархических взглядов. Канонизирован (святой праведный Иоанн Кронштадтский). В описываемый момент времени — протоиерей Андреевского собора.

96

Стааль Егор Егорович (Георг Фридрих Карл фон Стааль) (1822–1907), барон, с 27 марта 1884 года по 30 августа 1902 года — Чрезвычайный и Полномочный посол Российской империи в Великобритании.

97

Официальная газета Либеральной партии, в то время Либеральная партия была в оппозиции.

98

Добро пожаловать в Сибирь (англ.).

99

Первая Англо-бурская война, также известная как Трансваальская война, 1880–1881 гг.

100

Англо-афганская война 1878–1880 гг.

101

Грессер Петр Аполлонович (1833–1892), генерал-лейтенант (1883), градоначальник Санкт-Петербурга (1883–1892).

102

В 1812 г., во время Англо-американской войны, британские солдаты взяли Вашингтон и сожгли Белый дом и Капитолий.

103

Сказал, в смысле «Я закончил» (лат.).

104

Захаров Захар Васильевич, он же Захариас Базилеос Захаров, он же Бэзил Захарофф (1849–1936), знаменитый международный торговец оружием. В описываемый период — всего лишь менеджер по продажам фирмы «Максим-Норденфельдт». Позже представлял фирму «Виккерс и сыновья», а после стал членом бесчисленных наблюдательных советов, правлений и советов директоров сотен фирм (причем не только оружейных!), получил около трехсот орденов от монархов и правительств тридцати одного государства мира, стал рыцарем Британской империи и командором ордена Бани. К концу жизни обладал капиталом в несколько десятков миллионов долларов.

105

См. роман «Спасай Россию».

106

Оруэлл Дж. «1984».

Content

Алексей Махров, Борис Орлов
Хозяин Земли Русской. Третий десант из будущего

От авторов

Пролог

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Рассказывает Владимир Политов (Виталий Целебровский)

Рассказывает председатель КГБ князь Васильчиков

Интерлюдия

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Интерлюдия

Рассказывает Еремей Засечный

Интерлюдия

Рассказывает Еремей Засечный

Рассказывает ДмитрийПолитов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Владимир Политов(Виталий Целебровский)

Интерлюдия

Рассказывает Владимир Политов(Виталий Целебровский)

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Интерлюдия

Рассказывает Владимир Политов(Виталий Целебровский)

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Рассказывает Егор Шелихов

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (ИМПЕРАТОР Николай II)

Рассказывает ДмитрийПолитов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Олег Таругин (ИМПЕРАТОР Николай II)

Интерлюдия

Рассказывает императрица Татьяна (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Интерлюдия

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Примечания