Валерия Вербинина

Самый лучший вечер

Самый лучший вечер[1]

1

На ковре рисунок был. То ли завиток, то ли переплетение листьев, то ли просто причудливый орнамент, который Олег Кошкин разглядывал уже несколько секунд, пытаясь понять, что же это такое. Но рисунок не давался, оставался загадкой, и тогда капитан перевел взгляд на человека, лежащего на ковре. Глаза его были закрыты, а небольшое алое пятно на груди, в районе сердца, показывало, что не человек это более, а труп. В окне зияло звездчатое отверстие от пули, и занавеска слегка колебалась от летнего ветра.

Кошкин почувствовал, как у него вспотела кожа у корней волос, и разозлился. В конце концов, за время службы в милиции ему довелось видеть предостаточно убитых, и вовсе не это являлось проблемой сегодня, в прекрасный субботний вечер. Капитан с раздражением вытер лоб и покосился на осколки бокала неподалеку от трупа, на лужицу красного вина, похожего на кровь, возле них.

Фотограф полыхнул яркой вспышкой, снимая убитого, и Кошкин поморщился. Все было не так. Да, совсем не так, как надо. «Но разве я сам не хотел бы этого?» – спросил он себя. И не получил ответа.

Врач, стоя над трупом, равнодушно курил сигарету. Это был немолодой уже человек с синяками под глазами и уставшим лицом. Позади него маячили двое санитаров в белых халатах, ожидавших, когда им разрешат увезти тело.

Фотограф вновь полыхнул вспышкой. Врач докурил сигарету и внимательно посмотрел на молодого капитана со шрамом на виске.

– Убит наповал. Мне очень жаль, но тут я ничем помочь не могу, – сказал он, словно извиняясь.

– Я уже понял, – кивнул Кошкин.

В соседней комнате кто-то всхлипывал. Заунывный вой сирен доносился снаружи, и у Олега невольно заныл висок под шрамом.

…Нет, ну почему так? Почему именно так, а не как-то иначе?

– Вы нашли того, кто это сделал? – спросил врач.

– Нет, но мы ищем, – ответил капитан. И добавил: – Похоже, стреляли с крыши здания напротив. Я уже послал туда наших.

Ему показалось, будто врач глядит на него с сочувствием. Конечно, на что тут можно надеяться? Обыкновенное хладнокровное заказное убийство. Гарантированный висяк, как говорят опера.

– Вы закончили? – снова подал голос медик. – Мы можем забирать тело?

– Да, конечно. Как только будут результаты вскрытия…

– Само собой, я сразу сообщу, – с улыбкой откликнулся врач.

Санитары развернули черный мешок для перевозки трупов, и тот раскрылся с отвратительным хрустом. Фотограф уже ушел. Не глядя больше на убитого, Кошкин вышел из комнаты. В коридоре его настиг возбужденный лейтенант Садовников. Лейтенант был молод – еще моложе, чем Кошкин, которому недавно сравнялось тридцать, – и жаждал сенсации.

– Олег Петрович, что ж такое творится? – заговорил он быстрым, горячим шепотом. – Пономарева грохнули?

– Да. А я думал – не доживу до этого, – буркнул капитан.

– Почему? – удивился лейтенант.

– Видел его? Как он там валяется на ковре… – Но, едва начав фразу, Кошкин пожалел, что затеял разговор, и замолчал. – До чего жалкий у него вид. А ведь такой был крутой, – все же договорил он.

Садовников с любопытством покосился на него. Так и есть, сейчас спросит, обязательно спросит…

– Товарищ капитан, а правда, что он вас убить пытался? – и в самом деле не сдержался лейтенант.

Кошкин машинально тронул шрам на виске, вздохнул:

– Было такое.

Однако Садовников не унимался:

– И что, вы собираетесь всерьез искать того, кто его шлепнул?

А ведь как было бы просто спустить все на тормозах, подумал Кошкин, как заманчиво… Но тут раздался топот ног, и в коридор влетели двое оперов.

– Товарищ капитан, мы нашли оружие! – доложил тот из них, что успел меньше запыхаться.

Второй меж тем протянул капитану снайперскую винтовку. Садовников только присвистнул с невольным уважением, и Кошкин неодобрительно покосился на него.

– На крыше нашли? – спросил он, тотчас же вспомнив полускрытый развевающейся занавеской силуэт здания, видного из окна комнаты, где находился убитый.

– Так точно, Олег Петрович! – отрапортовал второй опер, глядя на капитана со щенячьей преданностью.

«Отличная точка для снайпера, Кошкин, – хохотнул внутренний голос. – Идеальная. Небось жалеешь, что сам там не был, а? Ты ведь хорошо стреляешь, Олег. А что, если…»

И капитан представил себе: вот он лежит на крыше, глядя в прицел. В доме напротив человек, который через мгновение станет мертвецом, о чем-то разговаривает с молодой женщиной в красивом платье, которая стоит спиной к окну. Но вовсе не женщина интересует его.

Он нажимает на спуск, и пуля, пролетев сквозь стекло, вонзилась прямо в сердце мужчины.

Отличная работа. Прекрасная работа. Очень профессионально, ничего не скажешь.

Бокал упал на ковер. В чьих руках он находился – его? Ее? А потом наверняка женщина стала истошно кричать, двери хлопали, люди метались, не зная, что им делать…

Почему не ты, Олег? Почему это сделал не ты?

– Да, это было бы лучше всего, – вяло пробормотал Кошкин.

Садовников тревожно уставился на него.

– Вы о чем, Олег Петрович? – на всякий случай спросил лейтенант.

Кошкин опомнился.

«Стоп, – сказал он себе, – неважно, кто является жертвой, Антон Пономарев или кто-то другой. Произошло убийство, и я буду расследовать его, как любое другое убийство. Только так, и никак иначе».

– Оружие – в лабораторию, пусть ищут отпечатки, – распорядился капитан. – Осмотрите сверху донизу весь дом, с крыши которого стрелял снайпер. А я пока побеседую с гостями.

2

Гостиная была красиво, очень изысканно обставлена. Но Олег Кошкин не интересовался антиквариатом, и ему не было дела ни до мебели, благополучно пережившей несколько веков, ни до картин на стенах. Зато он запомнил, как нервно сжимала и разжимала пальцы Елена Свиридова, хозяйка всего этого великолепия, когда он первой вызвал ее для разговора. Лицо у нее было заплаканное и несчастное, но взгляд исподлобья Кошкину инстинктивно не понравился. Он сел за стол и развернул бумаги. Женщина тихо всхлипнула.

– Успокойтесь, прошу вас, – сказал капитан.

– Такой ужас… такой ужас… – простонала хозяйка. – Но я не хотела… я…

– Вы Елена Сергеевна Свиридова, хозяйка квартиры. Верно?

Собеседница кивнула:

– Да. Да.

Ее всю трясло, но голос Кошкина, его интонации явно заставили Елену взять себя в руки. Капитан спокойно смотрел на нее.

– Расскажите мне обо всем, что тут произошло. Начните с самого начала.

– С начала? Ну… – Елена замялась. – Я решила устроить вечер встречи одноклассников… С этого все и началось.

Она говорила и по мере рассказа вспоминала, как искала и приглашала одного за другим сегодняшних гостей – Льва Рубинштейна, Николая Ведерникова, Сергея Соколова, Марину Завойскую, Ларису Обельченко… И Машу Григорьеву, которая не хотела идти, словно она знала, словно предчувствовала, что ее ждет…

Голос в трубке был, когда Елена позвонила и попросила позвать Машу, колючий и недружелюбный.

– Кто ее спрашивает?

– Елена Свиридова. То есть раньше я была не Свиридова, а Алферова. Мы учились когда-то в одном классе…

– А, Ленка-ябеда. Привет.

Начало разговора Елене не слишком понравилось. Однако дерзить нельзя было, по крайней мере в тот момент, и она сдержалась, хотя никто так и не узнал, каких усилий ей это стоило.

– Маша! Какое счастье, что я тебя разыскала! Сколько в Москве Григорьевых – ты даже представить себе не можешь! – слащаво воскликнула она.

– И к чему такие хлопоты?

Голос в трубке сделался еще на десяток градусов холоднее. Но Елена упорно гнула свою линию.

– Ах да, ты же еще не знаешь, наверное. Или забыла? Признайся, ты забыла!

– Что именно?

– На днях исполняется пятнадцать лет с того дня, как мы окончили школу. Представляешь? Ровно пятнадцать! – щебетала Елена. – Такое событие стоит отметить! По этому случаю я устраиваю у себя вечеринку. Приглашаются все бывшие учащиеся 11-го «Б». Со спутниками, разумеется. Только лучше брать с собой не больше одного человека, а то мест не хватит. Маша, ты придешь?

– Я…

– Скажи «да»! Ну пожалуйста! Такой юбилей! Все расходы я беру на себя.

– Честно говоря, Лена, я не знаю…

Но Елена не желала ничего слушать.

– Возражения не принимаются. Приходи! Обещаю, будет весело! Увидишь старых друзей, развеешься… В эту субботу к пяти вечера, хорошо? Я так рада, что мне удалось тебя найти! А то после школы мы совершенно потеряли друг друга из виду.

– Ладно, я попытаюсь вырваться, – наконец сдалась Маша. – А ты что, всех наших пригласила?

– Ну конечно! Бери ручку, я тебе продиктую, как до меня добраться. Ты на чем – на машине или на метро?..

«Почему у него такой странный взгляд? – думала сейчас Свиридова, рассказывая Кошкину о разговоре с Машей. – И еще этот ужасный шрам… Откуда он?»

– Значит, вы решили устроить вечер встречи бывших одноклассников? – спросил капитан, пристально глядя на собеседницу своим слегка отчужденным, как бы застывшим взором.

– Ну да, я ведь уже говорила… Все-таки любопытно взглянуть на людей, которые… С которыми ты долгое время учился вместе! – Елена надеялась, что последние слова прозвучали убедительно, и все же ей сделалось немного жарко. Тем не менее она пересилила себя и улыбнулась.

– А ваш муж, Алексей Свиридов? Как он отнесся к вашей идее?

Странно, подумала Елена. Очень странно. При чем тут муж, в конце концов? Или этот Кошкин вовсе не так прост, как ей показалось вначале? Помимо воли она ощутила глухую враждебность. Однако небрежно уронила:

– О, Леша – золотой человек! Он никогда мне ни в чем не перечит.

– Скажите, Елена, а чем занимается ваш муж?

Теплее, еще теплее… скоро будет уже совсем горячо.

У нее вспыхнули щеки. Нет, ну что он воображает о себе, в самом деле? Какое он имеет право…

– Простите, но я не понимаю, какое это имеет отношение к убийству, – с вызовом ответила Елена.

– Никакого, – равнодушно отозвался милиционер. – Я просто собираю информацию. Так ваш муж – кто он?

Ах, стало быть, мы просто выпендриваемся. Вот оно что…

– Бизнесмен, и очень известный, – сообщила Свиридова. Это было чистейшей правдой, а если Кошкину нужны подробности, мелькнуло у Елены, пусть сам их и ищет.

– Значит, он не был против вашей встречи с друзьями, – подытожил ее собеседник.

Хозяйка дома отвернулась.

– Нет, мой муж… он тут ни при чем.

Ни при чем… ни при чем…

Елене вспомнился тот разговор с мужем.

– Мне кажется, ты зря все это затеваешь, – говорил Алексей утром, нервно расхаживая по этой самой комнате. – Пойми, Лена: пятнадцать лет прошло! Вы теперь совсем чужие люди друг другу! Ну, придут какие-нибудь неудачники, любители поесть на дармовщинку… Но ведь это не решит нашей проблемы. Ты понимаешь – не решит!

– Алексей, перестань! – вспылила она. – Я знаю, что делаю. И, в конце концов, у нас нет выбора…

Занятая своими мыслями, Елена не видела, что Кошкин внимательно наблюдает за ней.

А тот не торопился делать выводы. Олег Кошкин привык доверять своей интуиции, и теперь она подсказывала ему, что в этом простом с виду деле далеко не все так просто, как кажется… Иначе бы он уже давно перепоручил допрос Садовникову, а сам пошел бы осматривать дом напротив… странный, разваливающийся на глазах дом…

3

Лестницы со сбитыми ступенями, надписи на стенах, под ногами – хлам и куски кирпича.

– Ребята, ищите следы! Может, удастся что-нибудь обнаружить, чем черт не шутит.

Садовников командовал с азартом, обливаясь потом. Эх, жаль, не каждый день попадаются такие дела! Все больше бытовухи, мать их, да несчастные случаи. Он едва не споткнулся – в углу жалобно мяукнул кот, сверкнув глазами на оперов.

– Дохлое дело, ничего мы тут не найдем, – буркнул кто-то в темноте впереди Садовникова.

Свет фонарика метался по ступеням. У кого-то в кармане захрипела рация – и тотчас же умолкла.

– Эй! Сюда! Скорее! Кажется, я нашел! – вдруг раздался радостный крик.

Голос принадлежал молодому оперу Колесникову. Он стоял наверху лестницы, свесившись в пролет, и его лицо светилось восторгом.

«Черт возьми, – с завистью подумал Садовников, – и как этот сукин сын Кошкин умеет заставлять людей делать самую тяжелую и неприятную работу так, что они выполняют ее с радостью?

– Ну и что ты нашел? – проворчал он, подходя к Колесникову.

Остальные тоже подтянулись, и тогда молодой опер показал им пятно на лестнице, ведущей на крышу.

– Свет сюда! – скомандовал Садовников, подражая Кошкину, и наклонился над пятном.

– Томатный сок, – фыркнул кто-то.

– Какой сок, ты че, очумел? – обиделся Колесников. – Это кровь!

– Чья кровь, Пономарева, что ли? – скептически осведомился Садовников.

Опер'а рассмеялись. Колесников надулся.

– Не, ну вам бы только поржать!

– Наверное, грязь какая-нибудь, – высказался практичный и медлительный Ветемаа, эстонец по происхождению.

Не слушая его, Садовников внимательно осматривал пятно.

– Нет, – с разочарованием констатировал лейтенант, – действительно, похоже, все-таки кровь.

– Да? – усомнился Ветемаа. – И откуда она тут взялась?

– Не знаю, – решительно ответил Садовников. – Надо сказать капитану.

– Думаешь, Кошкин тебя за это по головке погладит? – язвительно спросил сорокалетний опер Ляхов. – Все же знают, как он к Пономареву относился.

Но Садовников не пожелал вдаваться в детали. Сказал только назидательно:

– За раскрытие такого убийства премиальные полагаются. А деньги никогда не лишние.

4

– Сколько человек училось в вашем классе? – спросил Кошкин.

Елена подняла глаза к потолку, подумала немного.

– Тридцать два.

Кошкин недоверчиво уставился на нее, почесывая бровь.

– И спустя столько лет вы всех сумели разыскать? Вам бы к нам на работу.

Это было ошибкой, что ему немедленно дали понять.

– Спасибо, но мне работа не нужна, – надменно произнесла Свиридова, поправляя сверкающее дорогое украшение на шее.

– Верю, – смиренно ответил капитан. Против его воли собеседница, красивая загадочная женщина, начала его занимать. – Значит, вы пригласили на вечер всех своих бывших одноклассников?

– Всех было невозможно пригласить, лейтенант, – тем же тоном ответила Елена.

Ага, налицо уже и понижение в чине, усмехнулся про себя Олег Кошкин. Но его это только позабавило.

– Капитан, – тихо поправил он.

– Капитан, – с нажимом повторила Елена. И пояснила: – Никита Ростоцкий погиб в автокатастрофе года четыре назад. А Толя Монахов повесился еще раньше, вскоре после окончания школы. У него какая-то нелепая история случилась с наркотиками.

– Ясно, – уронил Кошкин. Все и в самом деле было ясно.

– Вот так, – вздохнула Елена. – Кроме того, трое человек находились далеко от Москвы и не могли приехать вовремя. Еще пятеро не ответили на приглашение. Зато один специально прилетел из-за границы, чтобы встретиться с одноклассниками.

Кошкин быстро что-то писал в своих бумагах.

– Скажите, а сколько всего гостей прибыло к вам на вечер? Вы упоминали, что разрешили им прийти со спутниками.

– Я думаю, нас собралось человек сорок.

– Включая вас и вашего мужа?

– Конечно.

«А теперь – самый главный вопрос, Олег Петрович, – скомандовал сам себе Кошкин. – Этаким спокойным, рассудочным тоном…»

– Скажите, а Антон Пономарев… С кем именно он пришел?

Прежде чем ответить, Елена ослепительно улыбнулась:

– Ни с кем, капитан.

– В смысле?

– Видите ли, вас это, наверное, удивит, но мы с ним учились в одном классе.

Женщина все-таки смогла его уязвить. И в самом деле, почему он сам не додумался до такой простой вещи? Что Антон Пономарев, хладнокровный бандит и безжалостный убийца, которого Кошкин так хорошо знал, для кого-то являлся просто одноклассником… Интересно, почему это не укладывалось у него в голове?

«Все-таки жалеешь, что не ты убил его, – глумливо заметил внутренний голос. – Ты же не считал его за человека».

Нет, дело было совсем в другом. Но в чем, Кошкин и сам пока не мог понять, что не на шутку тревожило его.

А пока впереди у него была целая ночь. И несколько десятков человек, которых надо было опросить, ждали своей очереди в соседней комнате.

5

Подавленные гости – в их числе усатый ветеринар Николай Ведерников, загорелый Лев Рубинштейн, журналист Сергей Соколов и стервозная рыжая красавица Лариса Обельченко – сидели в малой гостиной, ожидая, когда их вызовут для допроса. Располневшая, совсем недавно родившая Марина Завойская тихо плакала, ее муж Евгений куксился и грыз ногти. В дверях стоял молодой милиционер, делая вид, что он тут ни при чем.

– Н-да, вечерок удался на славу… – прогудел Николай.

– Ага, – согласилась Лариса. – И зачем я сюда приперлась, спрашивается? Теперь менты нас не отпустят, пока всю душу не вытрясут. – Она полезла в сумочку. – Закурить не найдется?

– Курить вредно, – тотчас же отозвался ветеринар, хотя его никто об этом не просил.

– Жить тоже вредно, доктор Айболит, – отрезала Лариса.

Сергей протянул ей пачку, она взяла сигарету и закурила, с наслаждением пуская дым через ноздри.

– А я с ним за одной партой сидела, – внезапно сказала она.

– С Антоном? – прищурился журналист. – Да, помню.

– Неплохой был все-таки парень. – Лариса выпустила очередной клуб дыма.

– Урод, – отозвался Ведерников желчно. – Котенка в ведре утопить ему было запросто. Скотина.

– А теперь его самого – как котенка… – Лариса вздохнула.

– Как вы думаете, кто его убил? – задал Сергей вопрос, который, очевидно, волновал его больше всего.

– У такого человека, как он, – заявила Лариса, – по определению должно было быть много врагов.

– Отличная фраза, – одобрил Соколов, для которого профессия всегда стояла на первом месте.

Лариса улыбнулась и повела плечом.

– Дарю, господин журналист, – снисходительно разрешила она. – Пользуйся, пока я добрая.

Неподалеку от них Евгений Завойский пререкался со своей половиной. Впрочем, по мнению подтянутой и энергичной Ларисы, по габаритам половина тянула как минимум на три четверти, а то и больше.

– Говорил же: не стоило сюда приходить! – сдавленно шипел Евгений, с затравленным видом оглядываясь на милиционера. – А ты все заладила…

– Женя, ну в чем я виновата? – лепетала его жена. – Захотелось молодость вспомнить, что тут такого? Кто же знал, что все так обернется!

– Обернется… – Лицо Евгения перекосилось от бешенства. Этот мелкий, ничтожный человек чувствовал себя в ударе и явно не собирался спускать жене ее мнимое легкомыслие. – Дома дети маленькие, а тебе бы только по вечеринкам скакать! Если с ними что-нибудь случится, виновата будешь ты! – мстительно прибавил супруг.

Марина поднялась с громким плачем.

Лев Рубинштейн, который наблюдал за семейной сценой, испытывая самое тягостное чувство, решил, что настало все же время вмешаться.

– Мариша, ты что? Что с тобой?

Но та уже пересилила себя и даже улыбнулась.

– Ничего, Лева. Со мной все в порядке. – Она шагнула к дверям.

– Вы куда? – настороженно спросил милиционер.

– Я в ванную, лицо ополоснуть.

Женщина смотрела на него умоляюще. Ей было тесно в комнате, полной людей, противно оставаться рядом с мужем. Всю жизнь Евгений грыз ее и грыз, буквально ел поедом, а теперь… О, теперь он точно не уймется.

– Проходите.

Страж посторонился, и Марина вышла в коридор. Нет – почти выбежала. «Глупо, глупо, просто глупо, – твердила она себе. – Я несправедлива к Евгению. Ведь он – мой муж, отец моих детей… И, конечно, сейчас прав. Ведь все и в самом деле кончилось так, что хуже не придумаешь…»

Она не сразу нашла ванную. А войдя в нее, невольно зажмурилась – здесь все сверкало и блестело так, что слепило глаза. Не решаясь даже дотронуться до этого великолепия, Марина ограничилась тем, что вытерла слезы перед зеркалом. И тут на нее что-то нахлынуло. Ах, Антон… Ах, Антон!

– Боже мой, боже мой… Как же такое могло произойти?

Слезы вновь покатились градом по ее щекам. Марина прислонилась лбом к зеркалу. Боже, как она была счастлива, что наконец-то удастся куда-то выбраться! Живут они с Евгением небогато, прямо скажем, не шикуют. Да и дети… Марина так обрадовалась, получив приглашение Елены! Но ее поразило ошарашенное лицо Елены, открывшей дверь своим первым гостям…

– Ой, Леночка, это ты? Ну надо же! – Завойская во все глаза смотрела на бывшую одноклассницу.

Красавица, просто красавица… Но сама Елена смотрела на нее – и не верила своим глазам.

– Ма… Мариша? – пролепетала хозяйка дома, не скрывая изумления. Боже, какое на гостье платье! Это же ужас что такое! А сама-то, сама Марина… На лице Елены было написано самое настоящее смятение.

– Не узнала? – попыталась все же сгладить неловкость Марина. – Богатой буду, не иначе. А это Женя, мой муж.

– Очень приятно, – с кислым видом пробормотал Евгений.

Но тут в передней появился худой, лысоватый Алексей Свиридов, и Елена быстро представила его гостям, сказав, что он – самый главный мужчина в ее жизни… Алексей пожал руку Евгению, который сделался почему-то еще мрачнее. Ну конечно же, какой контраст между их убогой жизнью в двухкомнатной «табакерке» и этими роскошными апартаментами…

– А где остальные гости? – спросила Марина. – Ты даже не представляешь, Леночка, как я по нашим соскучилась!

Но Елена как-то замялась и ответила, что гости еще не приехали, потому что начало вечеринки в пять, а сейчас только четыре.

– Четыре? – всплеснула руками Марина. – Ой, я опять все перепутала. Я такая рассеянная стала – ужас! Из-за детей, наверное.

– О… – Елена смерила ее неопределенным взглядом. – И сколько их у тебя?

– Трое! Последний только две недели назад родился! – гордо сообщила мать.

– Ну, тебе повезло, – холодно обронила Елена. Сама она детей иметь не могла и не любила даже разговоры о них. – Сюда, пожалуйста.

– Какая квартирка знатная! И дом хороший, – заметил Евгений, проходя в комнаты. В голосе его сквозила нескрываемая зависть…

Как же стыдно, как стыдно, боже мой! Марина оторвалась от зеркала, поглядела на себя. Так и есть – тушь поплыла. Тоже мне, водостойкая… Конечно, ведь за сто рублей, более дорогую она себе позволить не может.

Женщина достала косметичку, вынула тушь, попыталась накрасить ресницы, но руки не слушались ее. Тушь выскользнула из пальцев и упала на пол. Махнув на нее рукой, Марина присела на край ванны.

Нет, вовсе не это было самым неприятным. И даже не косые взгляды Елены и сочувствующие – ее мужа. А вот разговор Свиридовых, который Марина случайно услышала, когда они сказали, что пойдут отдавать указания насчет ужина, так и звучал сейчас в ушах.

Нет-нет, она не собиралась подслушивать, ничего подобного! Она никогда не страдала излишним любопытством. Просто так получилось – подошла к двери и уловила прерывистый шепот Алексея:

– Леночка, я что-то не понял. Она что, и есть первая любовь того самого…

– Это Марина. Господи, какой кошмар! – почти со стоном ответила его супруга. – А ведь Марина была самой стройной в классе! Ну и платье у нее… Ты видел, во что она одета? Принарядилась, называется!

– Дети нынче – дорогое удовольствие, – примирительно заметил Алексей.

Но его реплика вовсе не встретила у жены понимания, скорее наоборот.

– Алексей, за все удовольствия надо платить! Если нет денег, то нечего и плодиться. Боже мой! Еще парочка таких гостей, и мне придется пить валерьянку. Не понимаю, ну неужели так сложно следить за собой?

– А мне показалось, твоя одноклассница вполне счастлива. По-моему, ей нет дела до того, что на ней надето, – несмело заметил Алексей.

– Счастлива? – фыркнула Елена. – Тоже мне счастье… Алеша, сделай одолжение, пойди скажи прислуге, чтобы приглядели за ней и за ее муженьком. Не ровен час, утащат чего-нибудь.

– Как хочешь. – Алексей был явно смущен. – Но я думаю…

Елена топнула ногой:

– Ради бога, не спорь со мной!

И супруги удалились.

Это было ужасно, это было… невыносимо унизительно. Будь у Марины хоть капля воли, она бы уже тогда убежала с еще не начавшейся вечеринки… Но она не осмелилась. И ничего не сказала мужу. И, уж конечно, ничего не скажет о подслушанном разговоре милиционеру со смешной фамилией Кошкин. Она…

– Господи боже мой!

Глаза Марины расширились от ужаса. Женщина уставилась на свое изображение в зеркале, ничего не видя.

– Первая любовь! Супруги Свиридовы говорили о том, что она – первая любовь… Неужели… Да нет, не может быть!

6

– Значит, ваша одноклассница Марина и ее муж прибыли на час раньше назначенного срока? – спросил Кошкин.

Елена закинула ногу на ногу и выдержала паузу, прежде чем ответить.

– Это кажется вам подозрительным? – осведомилась Свиридова с сарказмом, который даже не пыталась скрыть.

– Это кажется мне любопытным, – кротко согласился Кошкин.

Елена почувствовала глухое раздражение. Положительно, въедливого милиционера ничто не может выбить из колеи. У нее уже была наготове очередная шпилька для неприятного мента, который явно слишком много о себе воображал, но тут грохнула дверь, и в гостиную ввалился счастливый Садовников.

– Олег Петрович, вы должны взглянуть! – выпалил он. На Елену лейтенант даже не посмотрел.

Голубоглазый капитан со шрамом собрал свои бумажки, пробормотал извинение и шагнул к двери.

Вдвоем с Садовниковым они вышли на улицу. Вокруг дома, привлеченные новостью о громком убийстве, уже начали собираться зеваки, хотя время было, мягко говоря, не слишком раннее.

По пути Садовников рассказал капитану о находке их молодого коллеги.

– Молодец, глазастый парень, – буркнул Кошкин. И более ничего не сказал.

На лестнице, ведущей на крышу, он осмотрел пятно и велел вызвать экспертов. Судя по всему, это была действительно кровь, но эксперты смогут определить точнее. Прежде чем уйти, капитан повернулся к Садовникову:

– Как насчет жильцов? Может, кто чего видел?

– Так ведь дом сносят, Олег Петрович, – отозвался лейтенант. – Все жильцы уже переселены. Тут строительная компания будет возводить хоромы – для богатых. Район-то – ого-го!

– Значит, свидетелей нет, – констатировал Кошкин. – Плохо.

Он поморщился и снова потер нывший висок. Ночь обещала быть очень длинной – ведь он еще даже не закончил опрос первого свидетеля.

– И потом, мы пока не знаем, снайпера ли это кровь, – напирал Садовников. – Может, тут бомжи какие-нибудь кантовались, которые сбежали до нашего прихода.

Кошкин покачал головой:

– Если бы тут водились бомжи, снайпер бы их убил. Ему лишние свидетели ни к чему.

– Резонно, – тотчас же согласился лейтенант. – Думаете, все-таки кровь снайпера?

Прежде чем ответить, Кошкин внимательно посмотрел себе под ноги.

– Я думаю, – сказал он наконец, – что люди, которые стоят за этим убийством, решили подстраховаться. Когда снайпер свою задачу выполнил, они с ним разделались, чтобы не оставлять следов.

– А труп увезли?

– Схватываешь на лету, – усмехнулся капитан.

Спускаясь по лестнице обратно, он высказал еще одно соображение:

– У них наверняка была машина. Таскать труп на себе по Москве, сам понимаешь, радости мало.

– Это точно! – весело отозвался лейтенант.

– Поищите с ребятами возле дома следы шин, – распорядился Кошкин. – Может, еще что обнаружится… любопытное.

Вдвоем с Садовниковым капитан дошел до выхода, так и не заметив приоткрытой двери квартиры на совершенно темном этаже. Когда незваные гости исчезли из виду, в щели мелькнул чей-то глаз. Дверь со скрипом затворилась. Внутри явно кто-то был – кто-то, кого упустили опер'а, занятые поиском улик.

7

В этой комнате было темно, но даже в темноте чувствовалось, что на кровати кто-то лежит. Войдя, Елена протянула руку к выключателю, но ее опередил слабый, еле слышный голос, донесшийся из темноты:

– Нет, не надо. Не включай…

И, услышав его, Елена почувствовала, как у нее сжимается сердце. Она никогда не считала себя сентиментальным человеком, но сейчас ей было искренне жаль Машу.

Бедная Маша Григорьева, что же ей довелось сегодня пережить…

– Как ты? – тихо спросила Елена.

На кровати кто-то завозился. До Елены донесся вздох.

– Плохо, Лена, – честно ответила невидимая в темноте собеседница. – Очень плохо.

– Я понимаю, Маша, – поспешно проговорила Елена. – Ведь все при тебе произошло. Конечно, это… это очень тяжело.

Маша отвернулась к стене, закусив губы.

Оставь меня в покое, слышишь? Оставь меня в покое! Уходи! Мне не нужно ваше фальшивое сочувствие. Мне ничего не нужно…

По щекам у нее текли слезы. Маша всхлипнула и обеими руками вцепилась в подушку.

Все казалось так просто, и вдруг Антон…

– Значит, ты согласна?

Какое у него было лицо, боже мой, какое лицо… Даже сейчас она не могла спокойно вспоминать о той минуте.

– Да.

Маша ответила не сразу, но он не заметил этого.

– Знаешь, сегодня – самый лучший вечер в моей жизни, – сказал Антон и улыбнулся своей непередаваемой, открытой улыбкой, которую она помнила еще со школы.

А потом зазвенело стекло… И она, похолодев, поняла, что это случилось.

– Антон! Не-е-е-ет!

Крики женщин. Какие-то перекошенные лица. В дверь уже лезут дюжие охранники… Марина Завойская в ужасе застыла на пороге, зажимая себе рот рукой, чтобы не закричать.

– Что произошло?

– Твою м-мать!

Первый охранник оттащил Машу от тела. Его товарищ, совершенно потеряв голову, заорал:

– Что ты с ним сделала, сука?

– Спокойно, Вадим, – одернул его первый охранник. Маша обмякла в его руках.

Третий охранник тем временем пытался нащупать пульс на шее хозяина.

– Мы разговаривали! Я ничего не делала! – Маша сама не заметила, как сорвалась на крик. – Мы просто говорили, а потом…

Она не выдержала и разрыдалась.

– Может, еще жив? – пролепетал четвертый охранник, самый молодой из всех. – «Скорую» надо вызвать!

Но тот, что осматривал Антона, поднялся и покачал головой.

– Вызвать «Скорую» можно, – четко разделяя слова, промолвил он. – Только ему она уже ни к чему.

И все было кончено. Ни к чему ваши сожаления, ни к чему все воспоминания, ни к чему…

– Ничего ты не понимаешь, – устало сказала Маша Елене. – И не можешь понять.

8

«И все-таки я не понимаю, – думал Олег Кошкин. – Зачем Антон Пономарев вообще приехал сюда? Для чего так рисковать, являясь на какой-то вечер одноклассников, когда всем было известно, что на него открыта самая настоящая охота? Что-то тут не так, что-то явно не так…»

Капитан хотел пройти мимо Алексея Свиридова, который был на голову ниже его, но хозяин, судя по всему, вовсе не собирался его пропускать. Глаза Алексея горели, ноздри воинственно раздувались.

– Я протестую! – заверещал Свиридов. – Это произвол! Вы допрашиваете мою жену, как какую-то преступницу!

Кошкин отвлекся от своих мыслей и взглянул на него:

– Это она вам так сказала?

– Нет, но… – Алексей несколько сбавил обороты. – В конце концов, чего вы от нас хотите? Дело совершенно ясное! Пономарева застрелил снайпер, налицо заказное убийство, и наверняка все произошло из-за его темных делишек! При чем тут моя жена и ее гости? По какому праву вы задерживаете их здесь, не даете им уйти?

Кошкин покачнулся на носках. Так, сейчас начнутся разборки по поводу того, кто тут главный…

– При всем моем уважении к вашей жене, товарищ Свиридов, – тихо, но веско заговорил он, – в вашей квартире произошло убийство, и я обязан опросить всех свидетелей. Сделать это гораздо проще сразу же после происшествия, когда свидетели еще не разъехались. Кроме того, со временем люди забывают разные мелкие подробности, а так я могу быть уверен, что они ничего не упустят.

От его взгляда не укрылось, что Алексей явно занервничал. Понять бы, почему. Или он все преувеличивает и от всего происшедшего у хозяина квартиры просто голова кругом? Что ж, вполне вероятно в данных обстоятельствах, но…

– Вы о чем? – Свиридов сглотнул. – Какие подробности вы имеете в виду?

Кошкин скользнул взглядом по его лицу. Выдержал паузу.

– Пройдемте, товарищ Свиридов. – Голос капитана сделался вкрадчивым, почти бархатным.

– Куда? – в тоске спросил Алексей.

Кошкин открыл дверь в гостиную. С улыбкой обернулся.

– Сюда. Заодно и поговорим.

– По-моему, нам не о чем разговаривать, – бросил Алексей, но все же двинулся вслед за ним.

– А по-моему, есть.

По лицу хозяина дома было видно, что в это мгновение ему не хочется разговаривать ни с одним человеком на свете. Но тем не менее он отчего-то подчинился. Кошкин умел разговаривать с людьми так, что прекословить ему становилось невозможно. Сам он не мог объяснить, как это выходило, но факт был налицо.

– Бессмыслица какая-то, – пробурчал Свиридов, не глядя на настырного мента. – Просто нелепость. – Он глубоко вздохнул. – Ну хорошо, что вы хотите от меня услышать?

– Только правду, и ничего, кроме правды.

Кошкин сел за стол и вновь разложил свои бумаги. Алексей хотел было сесть напротив, но передумал и опустился на дальний диван. Создавалось впечатление, что он хочет, чтобы между ним и Кошкиным оставалось как можно больше свободного пространства.

– Начнем с идеи вечера встречи. Это ваша супруга захотела устроить его?

– Ну да.

– Почему?

Кошкин вертел в пальцах ручку. Взгляд его стал напряженным. «Ну-ка, что ты мне скажешь, господин бизнесмен?» – читалось в нем.

– Прошло ровно пятнадцать лет с тех пор, как они окончили школу, – бодро отрапортовал Алексей. – Елена была уверена, что такая дата достойна того, чтобы ее отметить.

Логично, подумал Кошкин. Очень логично. Особенно если учесть, что бывшие одноклассники не встречались ни на пятилетие, ни на десятилетие окончания школы. Однако он не стал упоминать об этом, а спросил:

– И Елена Сергеевна позвала всех своих бывших одноклассников к себе, верно?

– Верно.

Алексей чуял, что его ждет подвох, и не ошибся в своих ожиданиях. Но все же слова Кошкина поразили его.

– А почему именно к себе? Не проще ли было бы снять какой-нибудь ресторан? Все-таки в квартире неудобно проводить столь людное мероприятие.

От Кошкина не укрылось, что Алексей сделался на четверть тона бледнее, когда услышал вопрос. Почему? В самом деле, чего ради проводить вечер встречи в квартире, когда для такой цели есть более подходящие места?

– Видите ли, э… мы как-то не подумали… – промямлил Алексей. – То есть Лена сразу же решила…

– Ясно. – Это было одно из любимых словечек капитана.

Кошкин, словно не замечая растерянности своего собеседника, мягко продолжал:

– Конечно, снять на вечер целый зал в ресторане стоит денег, но ради такой даты… все же пятнадцать лет… И потом, вы ведь преуспевающий бизнесмен, верно? Для вас организовать застолье в ресторане – сущие пустяки.

Алексей молчал.

– Ну так как?

Свиридов подался вперед и облизнул губы. В горле у него пересохло.

– Понимаете, Иван Петрович… – заискивающе начал он.

– Олег Петрович, – поправил его милиционер.

– Да-да, Олег Петрович. Извините. – «Чтоб тебе провалиться», – тоскливо помыслил Алексей. – Но в ресторане все-таки своеобразная атмосфера… А Леночка хотела, чтобы все было по-домашнему просто… без пафоса, знаете ли. Все-таки бывшие одноклассники… столько лет провели вместе…

Он жалко улыбнулся.

– И поэтому вы решили организовать вечер у себя дома, – подытожил Кошкин, словно не видя его мучений. – Так?

– А… Д-да, – пробормотал Свиридов.

– Ну так и надо было сразу же сказать. – Кошкин быстро что-то записал. – Еще один вопрос. Вы до сегодняшнего вечера никогда не встречали Пономарева, верно?

– Не встречал.

– И никогда не слышали о нем?.. – скорее вопросительно, чем утвердительно заметил капитан.

– Нет, не приходилось.

Кошкин поглядел на руки Свиридова и заметил, что они дрожат. Тем не менее капитан сказал:

– Это все, что я хотел знать. Вы свободны… пока.

Алексей вздрогнул, услышав последнее слово.

Почему? Чего он боится? Свиридов в панике, что видно невооруженным глазом… Но, конечно, бесполезно сейчас его расспрашивать, правды он все равно не скажет.

В комнату вошел Садовников. Волоча ноги, Алексей кое-как дотащился до двери, затворил ее за собой и прислушался.

В гостиной меж тем лейтенант докладывал Кошкину:

– Значит, так, Олег Петрович. Насчет машины: была, родименькая. Свидетели, двое собачников, видели.

– Что за машина?

– Внешне раздолбанная в хлам, но с места рванула так, что любо-дорого смотреть. Кстати, именно поэтому ее и заметили.

– Старая история: под древний капот ставится хороший мотор, – проворчал Кошкин. – Что насчет пассажиров?

– Четверо, товарищ капитан. Шофер, и еще двое вели пьяного. Усадили его в машину и поехали.

– Да не пьяного, а мертвого, – раздраженно бросил капитан. – Это и был наш снайпер. Номер машины?

– Было слишком далеко. Свидетельница говорит, что вроде в нем семерка была. А может, ей просто показалось.

– Н-да, негусто… – Кошкин крепко о чем-то задумался.

Стоя возле двери, Алексей почувствовал, что у него колет сердце. В коридоре показался милиционер с пачкой снимков.

– Вы что тут, гражданин? – подозрительно осведомился он.

Алексей скрипнул зубами. Ничего себе! В собственном доме! Приходится выслушивать такие вопросы! Но Свиридов взял себя в руки и ответил мирно:

– Ничего. Извините.

Когда дверь отворилась, Кошкин поднял голову. Вошел Федор Протасов, один из его коллег, и доложил, что принес готовые снимки убитого Пономарева.

– Вот фотографии, которые вы просили, товарищ капитан.

– Спасибо, Федя. – Капитан кивнул. – Можешь идти.

Протасов поколебался, но все же сказал:

– Там телевизионщики приехали, Олег Петрович.

Садовников с любопытством глянул на шефа.

– Пошли их к черту, – буркнул Кошкин, на которого известие о прибытии прессы не произвело ровным счетом никакого впечатления.

– Слушаюсь, – козырнул Федя. – Да, товарищ капитан… Тут у двери какой-то хмырь лысый стоял. Подслушивал, не иначе.

– Это хозяин квартиры. Ничего страшного.

– Хозяин квартиры? – хмыкнул Садовников, когда Протасов ушел.

– Очень правдивый и откровенный человек. – Глаза Кошкина блеснули таким озорством, которое трудно было ожидать от этого замкнутого, кажущегося непроницаемым человека.

И Садовников решился:

– Олег Петрович, а что вы вообще об этом деле думаете?

Кошкин недовольно поморщился.

– Шось тут нэ тэ, как говорит наш хохол Фоменко. Короче, что-то тут не так. Знаешь, Коля, – внезапно сказал он, – проверь-ка ты Алексея Свиридова по нашим каналам. В особенности поищи его возможные связи с Пономаревым.

– Вы подозреваете, что Свиридов причастен к убийству? – Садовников во все глаза смотрел на своего начальника.

– Не знаю. Но что-то он уж слишком нервничал, когда я допрашивал его. Не нравится мне это. И все остальное тоже не нравится. У Свиридовых денег куры не клюют. На кой черт устраивать вечер встречи дома, когда можно было просто снять ресторан? А ведь как раз напротив их квартиры располагается отличная точка для снайпера – нежилой дом, с крыши которого открывается наилучший обзор. Убить человека в таких условиях – раз плюнуть. Очень много совпадений, Коля. Чересчур много.

– Да, подозрительно. – Садовников немного поколебался. – Олег Петрович, а телевизионщики…

Кошкин с улыбкой поглядел на него:

– Что, хочешь на экране покрасоваться? Ну, скажи им что-нибудь.

– А что именно? – с готовностью откликнулся Садовников.

– Да что всегда говорят. Произошло убийство, ведется следствие…

Садовников шагнул к двери.

– И данные на Свиридова мне как можно скорее представь, хорошо? Я хочу знать, что он за гусь.

– Сделаем, Олег Петрович! – весело ответил лейтенант.

9

– Убийство криминального авторитета всколыхнуло общественность. Милиция пока отказывается от комментариев…

Бойкая журналистка вела прямой эфир, стоя возле дома, где располагалась квартира Свиридовых. Николай Ведерников отвернулся от экрана. Его уже тошнило от всего этого.

– Вранье, – мрачно обронил ветеринар, – никого оно не всколыхнуло. Наоборот, каждый решил: туда Пономареву и дорога. – Он повернулся к Сергею, в чьих руках находился пульт: – Выключи, а? Надоело всякую муть слушать.

– Отстань, – отмахнулся Соколов.

На экране телевизора было видно, как из подъезда вышел Садовников. Корреспондентка с микрофоном наготове бросилась ему наперерез.

– Вы ведете следствие? Скажите, каковы предварительные результаты?

Садовников кашлянул и приосанился.

– Произошло убийство, мы собираем сведения.

Лейтенант двинулся к милицейской машине, но журналистка не отставала.

– Убийство заказное? – напирала она.

– У нас нет в этом никаких сомнений.

Последние слова долетели до слуха Елены на пороге кухни. Отчего-то ей не хотелось встречаться с Кошкиным, и она старалась не заходить в комнаты. Однако на кухне она столкнулась с Алексеем, который, держась за сердце, искал что-то в шкафчике, где находилась аптечка с лекарствами. Таким Елена мужа никогда не видела.

– Алексей! – вырвалось у нее.

– Они знают, Лена, – вместо ответа просипел бизнесмен. – Они что-то знают.

– Боже мой, Леша, что они могут знать?

– Ну не знают, так подозревают! Какая разница!

– Леша, успокойся, пожалуйста. Ничего ведь еще не произошло.

– Я же говорил тебе! – теперь Алексей почти кричал. – Предупреждал, что ничего не получится!

Он в ярости шагнул к ней:

– Ты хоть представляешь себе, в какое дерьмо мы вляпались по твоей милости?

– Леша, но… – Гордость подсказала Елене, что сейчас самое удобное – искренне возмутиться. И она перешла в наступление: – Я ни в чем не виновата! Почему ты кричишь на меня?

– Не виновата, значит? – Лицо Алексея перекосилось от бешенства. – А кто же тогда виноват, а? Кто придумал этот дурацкий вечер встречи? Кого, скажи мне, кого ты рассчитывала обмануть?

– Леша, перестань! – Елена почти плакала. – Я же хотела как лучше! Я ведь старалась только для тебя!

Но муж не слушал ее, нервно ходил по кухне, в отчаянии хватаясь за голову.

– Зачем, зачем я согласился с тобой? Боже мой! Я ведь мог попросить отсрочку! А теперь все пропало! Нас подозревают в убийстве! Ты хоть понимаешь, что это значит?

– В убийстве? – пролепетала Елена. – Леша, этого не может быть!

– Оставь меня!

Алексей отшатнулся. Ты… ты… – Он почти шипел. – Меня от тебя тошнит, понятно? От тебя и от твоих никчемных, дурацких идей!

С опозданием подняв голову, Свиридов заметил, что в дверях стоит Лариса, которая с острым любопытством прислушивается к каждому их слову.

– Я вам не помешала? – со змеиной вкрадчивостью произнесла Обельченко.

Лица супругов Свиридовых говорили сами за себя.

10

Олег Петрович Кошкин размышлял.

Кого вызвать следующим, кого? Кто может дать ему ниточку к тому, что же на самом деле произошло в этой красивой, богатой, внушающей зависть квартире? Он вспомнил лица участников вечеринки, их глаза, полные у кого паники, а у кого деланого безразличия. Попробовать, что ли, побеседовать с женщинами? Они от природы более разговорчивы и с ним, Кошкиным, почему-то легко идут на контакт. Но сейчас дамы охвачены ужасом, еще переживают произошедшее, и вряд ли от них будет большой толк как от свидетелей. Значит, надо вызвать мужчину. Кого? Усатого одноклассника с желчным лицом и складками возле рта? Или малого с цепким взглядом, кажется, журналиста? Но капитан не любил журналистов, и на то у него были свои причины.

Нет, сказал он себе, нужен кто-то, кто не побоится подробно рассказать обо всех присутствующих, кто-то, стоящий как бы в стороне от них. И в памяти Кошкина всплыло умное загорелое лицо, аккуратный, хоть и не слишком шикарный, костюм. Мужчина сидел отдельно, вспомнил капитан, и только поглядывал с сочувствием на рыдающую полную женщину, которая, похоже, совсем недавно родила. Все остальные собирались в группы, жались друг к другу, а этот…

– Федя! Позови-ка сюда того, знаешь, загорелого… Из комнаты, где свидетели сидят.

Человек, которого Кошкин пожелал увидеть, явился через минуту. Держался он спокойно и уверенно, и капитану его манера понравилась. Он уже устал от всплесков чужих эмоций. К тому же и день сегодня выдался не самый простой.

– Ваше имя?

– Рубинштейн Лев Самойлович, – представился мужчина и протянул Кошкину свой паспорт. Затем добавил все с тем же спокойствием, которое, кажется, мало что могло нарушить: – На всякий случай хочу отметить, что я являюсь гражданином иностранного государства и мой допрос должен быть согласован с консульством.

В лице Кошкина не дрогнул ни единый мускул.

– Это не допрос, Лев Самойлович, – мягко сказал он, откладывая бумаги в сторону, – а просто дружеская беседа.

– В самом деле?

– Мне просто хотелось бы услышать внятный рассказ о том, что произошло на сегодняшнем несчастном вечере встречи, после чего я сразу же вас отпущу, – пояснил Кошкин. И, словно считая дело решенным, развернул паспорт. – Значит, вы бразилец?

– Гражданин Бразилии, – довольно сухо поправил Рубинштейн. Но все же сел, что означало согласие на беседу.

– Тогда давайте перейдем к делу, – кивнул Кошкин, возвращая ему паспорт. – Когда именно вы появились в квартире?

Лев вздохнул.

– Так получилось, что я приехал раньше назначенного часа. Самолет почему-то приземлился вовремя, – с улыбкой заметил он.

– Насколько мне известно, первыми прибыли Марина Завойская с мужем. А вы…

– Да, верно, – подтвердил собеседник. – Я приехал сразу же после них.

– Вот с этого момента давайте поподробнее, пожалуйста, – тихо попросил Кошкин.

Лев пожал плечами, как бы показывая, что ему нечего скрывать. Итак, он прилетел в Москву и сразу же отправился к Свиридовым. По дороге купил хозяйке огромный букет цветов, потому что… Словом, ее приглашение его тронуло. И вообще, ему хотелось сделать Елене приятное.

Он говорил – и словно вновь переносился в пятый час вечера, когда все еще начиналось…

– Прекрасная Елена, ты ли это? – весело спросил Лев, целуя руку хозяйке.

– Лева! – Елена рассмеялась и тряхнула головой так, что затанцевали бриллиантовые сережки в ушах. – Ну надо же! Вот так сюрприз! Все-таки ты сумел выбраться?

– С трудом успел на самолет, – важно объявил Рубинштейн.

– Ну и как там тебе, в Бразилии? – Она говорила, а глаза уже осмотрели и взвесили на невидимых, но очень чувствительных денежных весах стоимость его простого костюма и стареньких часов – талисмана, который Лев носил уже много лет, не снимая. – Я еле-еле смогла тебя разыскать! Хорошо хоть, твоя бабушка дала мне номер твоего телефона.

– В Бразилии все прекрасно, Леночка, и по-прежнему много диких обезьян, – поддерживая принятый шутливый тон, объявил Лев. – Ой, ничего, что я по старой памяти тебя называю так фамильярно? Может, надо Елена Сергеевна?

– Ну что ты, Лева, ей-богу… – пожурила его хозяйка. – Все-таки в одном классе учились, неловко даже.

– Да… Странная штука память. – Лев вздохнул. – Я ведь школу терпеть не мог, а теперь почему-то вспоминается только хорошее.

– Это потому, что мы тогда были моложе, – заметила Елена.

– И лучше. Юность все окрашивает в радужные тона. – Глаза Льва ностальгически засияли. – Помнишь старого дурака, который у нас вел НВП?

– Начальную военную подготовку? – с лукавством в голосе расшифровала Елена.

– Ох, как же он нас задолбал своими противогазами!

– И автоматами, – весело подхватила респектабельная хозяйка дома. – Я уж не знала, куда от него деться.

– А нашу классную руководительницу помнишь?

– Аллу Сергеевну? – Елена повела плечом. – Еще бы!

Конечно, она прекрасно все помнила. У нее всегда была отличная память.

– Жутко противная тетка. – Лев поморщился. – Постоянно меня по математике резала. Хотя считал я как раз очень хорошо, – с улыбкой добавил он.

«Нет, ну зачем, зачем обо всем этом рассказывать? Ведь мне даже не известно, жива ли еще Алла Сергеевна, которую я когда-то терпеть не мог…» На лицо Льва набежало облачко.

– Наверное, вам неинтересны все эти ностальгические подробности, – сухо сказал Рубинштейн капитану Кошкину.

– Почему же? – миролюбиво возразил тот. – Люди встречаются, вспоминают то, что их когда-то объединяло. Это вполне естественно. Что было дальше?

Лев Самойлович как-то неопределенно повел плечом.

– Подошел ее муж. Лена нас познакомила. А потом я увидел Марину.

Рубинштейн поморщился, как от физической боли.

«Боже мой, ведь только ради нее он прилетел сюда! Еще надеялся на что-то, как последний дурак… Его поманили миражом, и он бросил дела, бросил все… только потому, что хотел вновь увидеть ее, ту, которую помнил такой тоненькой, изящной, такой очаровательной на выпускном вечере… на вечере, когда ему так жали ботинки, отчего он так и не решился пригласить ее танцевать… не решился, и, может быть, поэтому его жизнь теперь не такая, какой могла бы быть, и сожаление об упущенной возможности не оставляло его ни днем, ни ночью…

Нет, ни в коем случае менту нельзя все это рассказывать. То, что он почувствовал, когда увидел Марину, было ужасно, просто ужасно. Толстая, дурно одетая, застенчиво улыбающаяся, с этим ее отвратительным спутником жизни, мелким тиранчиком…»

– Странно даже вспомнить, что когда-то Марина мне очень нравилась, – мрачно произнес Рубинштейн.

– Почему?

– Она была такая воздушная, милая, трогательная… – Лев Самойлович покачал головой. – Надо же, что жизнь делает с людьми! Если бы мне не сказали, что передо мной именно она, я бы не узнал ее, честное слово…

Лев был убит и оскорблен тем, как Марина выглядит. А та нашла, что он совсем не изменился. Но, по счастью, вмешался муж Елены, спросив, не хочет ли гость из-за рубежа чего-нибудь выпить.

– Я бы не отказался, – буркнул Лев. После того, что он увидел, ему вдруг захотелось напиться. Хотя никогда особой тяги к спиртному не испытывал.

Евгений объявил, что присоединяется к нему. Лев угрюмо отвернулся. Присутствие человека, из-за которого любовь его юности превратилась в форменную развалину, невыразимо тяготило его. Он уже жалел, что вообще оказался здесь.

– Кажется, у вас в Бразилии какой-то бизнес? – спросил Алексей Свиридов, чтобы поддержать подобие светского разговора.

– Да… небольшой, – отозвался Лев после легкой заминки.

– И чем вы занимаетесь? – полюбопытствовал Алексей снисходительно.

Но тут Елена ввела очередного гостя, и Рубинштейн не успел ответить. Он всмотрелся в лицо вновь прибывшего и расхохотался.

– Ей-богу, это же Николай!

– Лева! – просиял тот. – Какими судьбами? Я слышал, ты вроде в Аргентине процветаешь, – шутливо добавил он.

– В Бразилии, друг, в Бразилии, – важно поправил Лев.

– Один черт, – беспечно отмахнулся бывший одноклассник. – Лена, ты просто прелесть! – Николай Ведерников повернулся ко второй женщине, присутствовавшей в комнате, и застыл на месте. Все чувства разом отразились на его лице. – Марина?!

– Мы так давно не виделись, Коля… – пробормотала та с извиняющейся улыбкой.

– С выпускного вечера, – уточнил Николай. – Много воды утекло, да?

– Да уж, – вздохнул Лев. – Как твои-то дела? В школе ты, помнится, лучше всех играл в футбол. Тебя даже к тренерам каким-то посылали.

Ведерников мотнул головой:

– Нет, футбол остался в прошлом. Хотя все вполне могло бы сложиться. Травма не позволила. – Он поморщился. – А впрочем, может, и к лучшему.

– Как жаль! – искренне воскликнула Марина. – А я и не знала. И чем же ты теперь занимаешься?

– Лечу животных, – отозвался Николай. – Я ветеринар.

– И тебе нравится твоя профессия? – В голосе Елены мелькнуло легкое неодобрение. В самом деле, что такое ветеринар? Как-то несолидно. Вот бизнесмен, положим, или торговец драгоценными камнями – совсем другое дело.

– Я всегда с животными любил возиться, – сказал Николай, словно оправдываясь. – Да и потом, они гораздо лучше, чем люди.

– Я смотрю, ты заделался пессимистом! – Лев допил свой бокал и отставил его в сторону.

– Не без того, Лева, – с подобием улыбки ответил ветеринар. – Жизнь такая сволочная, что оптимистом не станешь даже при всем желании.

Тут зазвенел очередной звонок, и Елена выскользнула из комнаты.

– А она хорошо выглядит, – заметил вполголоса Лев Николаю, имея в виду хозяйку. – Молодец.

– Глаза, Левушка, глаза, – предостерегающе шепнул собеседник.

– Что глаза?

– Стальные, друг мой. – Ветеринар усмехнулся. – Впрочем, она всегда была такая: снаружи хрупкая да мягкая, а внутри – ой-ой-ой.

Лев пристально всмотрелся в него:

– Ты же вроде влюблен в нее был.

– Я-то всегда влюблен, – со вздохом подтвердил Николай. – Только вот меня никто не любит.

Тут, впрочем, вернулась хозяйка, ведя за собой высокого блондина с довольно красивым, нагловатым лицом.

– Всем привет! – объявил новый гость от порога.

Лев театрально всплеснул руками.

– Боже! – воскликнул он. – Верить ли мне своим голубым глазам? Это же Сергей Соколов! Который постоянно норовил списать у меня физику, между прочим.

– Не физику, а химию, – поправил его тот.

– Слышал, ты журналистом заделался? – поинтересовался Николай.

– Бери выше, старик, – важно откликнулся Соколов. – Я теперь заместитель главного редактора.

– А что же ты один пришел, без жены? – спросила Елена.

Сергей обернулся к ней и нарочито беспечно улыбнулся.

– С женой моей, Лена, накладочка вышла. Мы разводимся.

– Жаль, – вздохнула хозяйка. – Вы были такой хорошей парой!

– Да, но теперь это в прошлом.

– Ничего, Сергунь, ты не переживай, – утешил его Лев. – Как говорят у нас в Бразилии, одной женой больше, одной меньше…

– Что еще за разговорчики? – с притворным возмущением вскричал Соколов. – Ну-ка, Рубинштейн, подайте мне дневник, и я вызову в школу ваших родителей.

Все рассмеялись.

– А я дневник дома забыл. – Лев сделал умоляющее лицо. Последовал новый взрыв смеха. – И вообще, он первый начал!..

Рассказчик увидел прямо перед собой глаза Кошкина – и очнулся. Какие глупости, в самом деле, он вспоминает. Капитан здесь по долгу службы и хочет побольше узнать об убийстве, а не об их дурацких шутках, которыми они обменивались, словно дети… Словно старики, играющие в детей. Потому что детство никогда не возвращается. Это и есть та река, в которую нельзя вступить дважды. И зря они пытались бежать от самих себя куда-то в прошлое… В светлое, чистое, радостное прошлое, которое сами себе же наспех и придумали…

– Все мы были уже не те, – с горечью промолвил Лев. – Совсем не те! И наши попытки воскресить школьные годы… Я только теперь понимаю, до чего фальшиво все должно было выглядеть со стороны.

Кошкин опустил глаза на фотографии, которые лежали перед ним на столе. На снимках был мертвый Пономарев. И только сейчас Кошкин разглядел, что за завитки украшали ковер, на котором лежало тело убитого. Это были переплетающиеся лианы, похожие на змей.

– Скажите, вы знали убитого? – спросил капитан.

– Да, мы учились вместе в школе, – спокойно подтвердил Лев.

– А вы знали, когда приехали сюда, чем он занимается?

– Нет, мне только на вечере сказали. – Рубинштейн передернул плечами. – Да я, честно говоря, никогда с ним не дружил. Мне и дела до него особого не было.

– Ясно. – Кошкин немного поколебался. – Скажите, а какое вообще впечатление производил на вас Пономарев?

– Знаете, сложно объяснить… – Лев Самойлович на мгновение задумался. – Парень он был храбрый, упорный, умный, хотя учился из рук вон плохо. Но все эти качества… хорошие, в общем, качества… приобретали у него такую окраску, что как-то незаметно превращались в плохие. Не подумайте, что я моралист, но… Просто такой он был человек.

– Вот как… – пробормотал Кошкин.

Лев сказал что-то еще, но капитан не слышал его. Он словно провалился душой и мыслями в тот день, когда…

Он полулежал возле какой-то старой стены. По его одежде текла кровь, плечо невыносимо жгло. Падая, он выронил пистолет и теперь попытался дотянуться до него, но тут чья-то нога далеко отшвырнула оружие. Кошкин поднял голову – и встретил полный ненависти взгляд Пономарева. В руке у Антона был пистолет.

– Я предупреждал тебя? – прошипел он. – Предупреждал, чтобы ты не совался в мои дела?

– Пошел к черту, – устало проговорил капитан.

Все ясно, Пономарев сейчас убьет его, и ни к чему эти предисловия. Кошкин проиграл, потому что сделал один лишь неверный шаг. Один-единственный.

– Ты думал, ты крутой, да? Крутой? – Антон заводился все больше и больше. – Ну я щас тебе покажу, какой ты крутой. – Из его рта вылетали мелкие брызги слюны. – Ты че, думал, ты умнее меня? А? Против меня пошел?

– Трепло, – холодно уронил Кошкин.

– Прощай, капитан, – сказал Пономарев после паузы.

И оружие в его руке полыхнуло огнем.

Потом уже, вытащив пулю из головы Олега, врач объяснил капитану, как ему повезло. И добавил, что такого везения не случается даже один раз из тысячи…

Кошкин, вздрогнув, дотронулся до шрама на виске. Лев с любопытством смотрел на него. От него не укрылось выражение лица капитана.

– Знаете, мне почему-то кажется, что вы тоже с ним встречались, – заметил Рубинштейн.

Кошкин поморщился и опустил руку, досадуя на себя.

– Только по работе, – сухо сказал он, и это было чистейшей правдой. – Давайте вернемся к тому, что происходило на вечере. Значит, пришел ветеринар Николай Ведерников, за ним – журналист Сергей Соколов…

– Да, верно. – Лев кивнул. – Время шло уже к пяти, и гостей становилось все больше.

Рубинштейн принялся перечислять тех, кто приходил на вечеринку, а Кошкин, пододвинув к себе лист бумаги, записывал имена.

– Наши две Наташи явились с целой компанией. Они еще со школы соревновались друг с другом. Кажется, одна из них успела выйти замуж и развестись четыре раза, а вторая только три… – Лев усмехнулся. – Потом пришел Роберт. Представляете, он работает клоуном в цирке!

Ага, Роберта Кошкин отлично помнил. Совершенно неулыбчивый человек с мрачнейшим лицом, словно он в один день потерял богатую жену и узнал, что та завещала все свои деньги на благое дело разведения морозостойких жирафов в районе Южного полюса.

– Позже прибыл Дима Осипенко. Про него и говорить нечего. Одно слово – бизнесмен! – Рубинштейн насмешливо хмыкнул, вспоминая представительного господина, от которого разило наимоднейшей туалетной водой. Дима подал ему два пальца и сквозь зубы процедил, как рад его видеть. – Уже после него появилась Лариса Обельченко. Ну, наша Лариса – просто нечто! Она с ходу заявила Лене, что для своих лет та выглядит еще ничего. А потом…

Лев запнулся. Кошкин поднял голову.

– А потом пришла она, – наконец вымолвил рассказчик.

11

Алексей Свиридов, едва дыша, полулежал в кресле. Всю свою жизнь этот изворотливый, неглупый человек больше всего боялся попасть в историю. Что значит попасть в историю? Извольте! К примеру, вы доверяете компаньону миллион долларов, а на следующий день обнаруживаете, что и деньги, и сам компаньон испарились в неизвестном направлении. Или, к примеру, даете чугуннозадому чинуше взятку за то, чтобы тот пособил вам в некоем важном деле, а на выходе из кабинета вас прихватывают органы охраны так называемого порядка и обвиняют в том, что вы пытались устроить свои дела способом, не предусмотренным законодательством. Или оказывается, что банк, в котором вы храните свои честно украденные… пардон, честно заработанные сбережения, лопнул. Еще история – когда жена застает вас в постели с дамой раза в полтора моложе ее… Впрочем, последний пример не про Алексея Свиридова, потому что жене своей изменять он точно не собирался, хоть и нельзя сказать что любил ее беззаветно. Наконец, история – когда вы приглашаете к себе домой известного бандита, которого в вашем же доме убивают самым жалким образом. И если предыдущих ловушек Алексею удавалось кое-как избежать, то теперь было похоже на то, что в историю он влип основательно, по самую макушку. Даже если ему и удастся убедить ментов, что он тут ни при чем, не исключено, что друзья покойного Пономарева окажутся менее доверчивыми. И при одной мысли об этом у Алексея делалось сильнейшее сердцебиение и даже становилось темно в глазах.

Растирая грудь и морщась, он голосом умирающего шептал жене:

– Позвони Андрею… Пусть делает что хочет, но только чтобы мент… Кошкин или как там его… убирался из нашего дома. Он слишком опасен. Если капитан узнает о том, сколько я должен…

– Хорошо-хорошо, Алеша, не волнуйся, – бормотала жена, сверкая бриллиантами. – Я сейчас позвоню.

Елена схватилась за сотовый, но проклятый аппарат выскользнул у нее из рук. Сдавленно чертыхнувшись, Свиридова подобрала его и стала просматривать телефонную записную книжку.

Авдеева – нет, это парикмахерша; Алла – светская дама; Антон…

У Елены Сергеевны екнуло в груди. Ведь именно по этому самому номеру она всего несколько часов назад пыталась дозвониться до Антона, еще до начала вечеринки, до того, как явились первые гости. Но, в конце концов, имела же Елена право напомнить занятому человеку, своему бывшему однокласснику, что его очень ждут, что ему тут будут рады…

– Никто не отвечает, – сказала тогда Елена мужу в ответ на его вопросительный взгляд.

– А если твой Пономарев не придет? – внезапно спросил Свиридов.

– Придет. – Голос Елены звучал донельзя уверенно, но в глубине души она уже начала сомневаться. И предположила вслух: – Наверное, просто отключил мобильник.

Алексей отвернулся, буркнув:

– Думаешь, он и впрямь захочет снова тебя увидеть?

– Не меня.

– А кого?

– Секрет. – Елена загадочно блеснула глазами.

– Постой-ка! – Алексей насторожился. – Ты намекаешь на ту девушку, о которой ты ему говорила по телефону?

– О, думаю, сейчас она уже точно не девушка, – со смешком ответила жена. – Какая-нибудь подержанная дамочка с тремя разводами за спиной и массой претензий к жизни, которая обошлась с ней жестоко. Но это неважно. С ней я уже договорилась. Она придет.

– Как ее зовут? – быстро спросил Алексей.

– Какая разница? – отмахнулась Елена. – В школе она была жуткой зубрилкой. Все читала книжки и сочиняла стихи. Любопытно будет взглянуть на нее теперь. Так и вижу: дешевые очочки, немытые волосы и платьице из секонд-хенда. Зато мысли – возвышенные, как Гималаи.

– А ты злая, – с улыбкой заметил Алексей.

– Я ее всегда терпеть не могла. Несколько дней назад мне пришлось чуть ли не час уламывать ее по телефону, чтобы она почтила нас своим присутствием, – отозвалась Елена, и глаза ее сузились. – Слышал бы ты, как она со мной разговаривала! Сквозь зубы, как не знаю с кем. Из-за нее мне пришлось всех Григорьевых в Москве обзвонить. Очень бы она мне была нужна, если бы не Антон!

– Думаешь, Пономарев и впрямь клюнет на приманку? – настойчиво спросил Алексей. – А если нет?

Но жена только снисходительно сощурилась:

– Я все рассчитала, Леша. Антон придет. Конечно, пришлось пригласить и остальных, которые мне даром не нужны, но иначе нельзя. Не то он сразу бы догадался, что мы замышляем. Пономарев всегда был очень сообразительный.

Елена улыбалась. Она была в восторге от своей находчивости. В конце концов, никто никогда не узнает… Никто и никогда…

12

Тилинь-тилинь!

– Иду! – прокричала Елена. И распахнула дверь.

На пороге стояла ослепительная незнакомка. Так-так, помыслила Елена, наверное, спутница одного из мужчин… Любопытно, кого? Уж явно не бразильца Рубинштейна – парень точно не процветает, его заработка не хватит даже на бретельку этого вишневого платья красотки, расшитого блестками…

– Э… Вам кого? – на всякий случай спросила Елена.

И тут увидела глаза незнакомки, и всякие мысли о Рубинштейне и его заработках вылетели у нее из головы. Стоящая на пороге перевела взгляд на Леву, Сергея и Николая, которые вышли в переднюю, томясь любопытством.

– Привет, Левушка, – поздоровалась красавица.

Сергей Соколов открыл рот. Бывалый журналист был поражен до глубины души.

– Маша?! – пробормотал он, не веря своим глазам.

– Маша? – повторила ошеломленная Елена.

Лев только руками развел:

– Вот это да. Сдаюсь! Не узнал!

– А я тебя сразу же узнала, – произнесла Маша, входя в квартиру царственной походкой. И Елена, как служанка (по крайней мере, в тот миг именно так она себя и чувствовала), закрыла за ней дверь.

– По голубым глазам? – предположил Лев в ответ на слова Маши.

– Они у тебя карие, между прочим, – мягко сказала Маша. – Здравствуй, Коля. Привет, Сергей. Я не опоздала, Лена?

– Нет.

Платьице из секонд-хенда? Смешные очки? О, умоляю вас…

– Рад тебя видеть. Ты одна? – Журналист смотрел на Машу так, словно видел ее впервые.

– Пока – да, – ответила зубрилка Маша с интонацией королевы, которой наскучили ее поклонники.

Но тут ловко подсуетился Лева. Хитрый Лева предложил королеве руку и сопроводил ее в гостиную. А остальным только и оставалось, что последовать за ними.

– Как твои дела, Лева? – спросила у спутника Маша, с любопытством глядя на него.

– Не жалуюсь, – степенно отвечал Рубинштейн. – В Бразилии имею маленький бизнес, который позволяет мне осуществлять все мои желания. А так как они у меня довольно скромные…

– Не слушай его, – ревниво вмешался ветеринар. Елена смотрела на них, кусая губы. – Он просит милостыню на Казанском вокзале. А Бразилия – плод его воображения.

– Ах, так! – преувеличенно возмущенным тоном воскликнул Лева. – Ведерников, к доске! Ну-ка, покажите нам, как пишется слово «чтобы»!

– Через х, – сообщил бывший футболист, не моргнув глазом.

Все рассмеялись.

– Помню, – продолжал Николай, – как ненормальная географичка любила вызывать нас – по четыре человека сразу, причем всегда с начала списка: «Агапов, Алферова, Ведерников, Выжигин, к доске!» А оценки постоянно забывала ставить.

– И на следующих уроках снова вас вызывала, – подхватила Маша.

– И не говори! Мрак какой-то! – наконец удалось вставить слово Елене, но никто не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Да ну ее, в самом деле, – фыркнул журналист. – Как у тебя-то дела, Маша? Работаешь где-нибудь?

Маша улыбнулась. И, к удивлению Елены, сообщила:

– Да. В туристической фирме.

– И какое направление? – Хозяйка дома почувствовала возможность отыграться и не собиралась упускать ее. – Может, мы с мужем захотим воспользоваться твоими услугами.

– Это вряд ли, – отозвалась Маша с безмятежной улыбкой. – Направление не слишком популярное, но на жизнь хватает.

– А как поживают твои родители? – спросил Лев. – Помню, твоя мама готовила такие вкусные пирожки – пальчики оближешь!

На лицо Маши набежало облачко.

– Мои родители больше никак не поживают, Лева.

– То есть? – вскинул брови журналист.

– Автокатастрофа. – Маша сжала губы, лицо ее сделалось непроницаемым. – Обычная история: шоссе было скользким.

– Надо же, как ужасно, – сказала Елена, но и тени ужаса не было в ее беспечном, звонком голосе. – Алеша! Маша приехала! Помнишь, та девушка, с которой мы так дружили.

Ветеринар нахмурился.

– Дружили? – вполголоса повторил он. – Ого!

…– И почему это вас так удивило? – спросил у него Олег Кошкин.

Николай, который рассказывал свою версию случившегося во время вечера, немного поколебался, прежде чем ответить. Но все же сказал:

– Поймите меня правильно, но у Елены никогда не было друзей. Она всегда была слишком себе на уме и много о себе мнила, а люди таких не любят.

Это уже было что-то новенькое. Но Кошкин и не подал виду, что это открытие так его заинтересовало.

– Может, у Елены Сергеевны просто короткая память? – предположил он.

Но Николай упрямо покачал головой.

– Может быть. Но вот что странно: она явно обхаживала Машу. Как будто от той зависело что-то важное в ее собственной судьбе.

13

– Поразительно, – сказала Елена, пристально глядя на ненавистную зубрилку, которая превратилась в совершенно очаровательную молодую женщину. – Просто поразительно. Ты так изменилась…

– Все мы изменились, Лена, – отозвалась ее собеседница безмятежно.

– Наверное, ты права. – Елена криво усмехнулась. – Просто я тебя помню… помню совсем другой. Ты была такая эрудированная девушка… стихи, книжки…

Взгляд Маши стал холодным.

– Я и до сих пор не разучилась читать, если ты это имеешь в виду, – с вызовом ответила она.

– Я так переживала, думая о тебе. – Теперь Елена решилась на откровенную ложь. – Честное слово! Ведь наше время – оно не любит тонких людей.

– Я очень тронута твоей заботой. – В голосе Маши звенела неприкрытая колючая насмешка. – Правда, не понимаю, чем я ее заслужила.

Но Елена не стала распространяться на эту тему. Сказала только:

– Обидно, что мы так долго не общались. – Она заговорщицки улыбнулась. – Кстати, я хотела у тебя спросить: как его зовут?

– Кого?

Елена растянула губы в сладкой улыбке:

– Ну, когда женщина так меняется, она обычно делает это ради кого-то. Разве нет?

– А, вот ты о чем, – протянула Маша. – Его зовут Кирилл.

– Кирилл? И кто он?

– Руководитель моего турагентства, – отозвалась собеседница довольно равнодушным тоном.

– Понятно, – кивнула Елена. – А что же ты не привела его с собой? Или боялась, что я его у тебя отниму?

И Свиридова с любопытством стала ждать, что придумает простушка-гостья. Впрочем, та ни мгновения не колебалась с ответом:

– Видишь ли, Кирилл не любит две вещи.

Маша улыбалась, но глаза ее оставались холодными, и уже одно это должно было насторожить бывшую одноклассницу. Но Елена все же не удержалась от искушения спросить:

– Какие же?

– Шумных сборищ и потасканных баб. – И Маша улыбнулась еще шире и сердечнее.

Лицо Елены сделалось каменным. Тщетно она искала, что бы сказать такого нахалке, чтобы поставить ее на место, но назревавшую ссору прервал подошедший Лев Рубинштейн, который спросил:

– Ну что, все в сборе, можно начинать?

14

«А он ничего, этот мент, – подумала Лариса Обельченко, закидывая ногу на ногу. – Жаль только, что наверняка мало получает, даже если берет взятки каждый день. Во всяком случае, недостаточно для того, чтобы позволить себе такую женщину, как я». Но тут она увидела голубые глаза Кошкина, и на время меркантильные запросы отошли на второй план. Интересно, с неожиданным любопытством задала себе вопрос Лариса, есть ли у него жена? Теперь она была рада, что перед тем, как идти на допрос, как следует накрасилась и заново подмазала губы.

– Разумеется, все это было неспроста, – проговорила Обольченко низким, хрипловатым голосом, строя симпатичному менту глазки и про себя прикидывая: кольца на руке нет, значит, не женат… Или он просто кольцо не носит? – Только не надо говорить мне про пионерское детство и пятнадцать лет ностальгии. Я сразу же поняла, что Ленка затеяла встречу с дальним прицелом. Видели бы вы ее в школе! Она такая жадная была, что бутербродом жалела поделиться. Ее аж трясти всю начинало. И чтобы она взяла и устроила такой вечер без всякой задней мысли? Ха! Вы ее плохо знаете.

От голоса Ларисы у Кошкина вновь заныл висок, и он, задав ей для проформы еще несколько вопросов, вызвал следующую свидетельницу. Ею оказалась Марина Завойская. Та краснела, бледнела и колебалась, но под конец все же рассказала Кошкину о нечаянно услышанном разговоре Алексея и его жены.

– Я бы хотела, чтобы это осталось между нами, – закончила она умоляюще.

– Конечно, я вас понимаю, – сказал Кошкин, подавляя зевок. Капитан яростно потер веки. Шел уже второй час ночи.

– Просто мы с Леной учились в одном классе, и мне не хотелось бы выступать свидетелем против нее. – Марина жалко улыбнулась. – Но Свиридовым для чего-то понадобилась Маша. Они пригласили ее не просто так, я уверена.

Маша Григорьева… Женщина, с которой Антон Пономарев разговаривал в момент, когда его убили…

«Я устал», – подумал Кошкин. Он попросил Марину расписаться в протоколе и велел Феде привести Марию Григорьеву.

Едва та переступила порог вялой, безжизненной походкой, как Кошкин понял, что зря, совершенно зря затеял разговор с ней. Молодая женщина явно пребывала в шоке, под глазами у нее залегли круги, и теперь разве что платье напоминало о красавице, которой любовались восхищенные гости… Она глядела мимо Кошкина, и губы ее страдальчески кривились.

Капитан, впрочем, проявил максимум участия. Своим тихим, выразительным голосом объяснил, как для него важны сейчас показания свидетелей… И особенно Машины, ведь она последняя видела Антона живым, последняя разговаривала с ним…

– Хорошо, – наконец сказала молодая женщина. – Что именно вы хотите знать?

Кошкин распрямился.

– Начнем с начала. Как именно Антон Пономарев появился на вечере? Все остальное мне уже известно.

И Маша принялась рассказывать.

15

– В самом деле, пора уже начинать! – кричала раскрасневшаяся Лариса, которая успела пропустить несколько коктейлей и которой явно море уже было по колено. – Кого мы ждем?

Елена поджала губы.

– Татарский предупреждал, что не сможет прийти, Косулина тоже… Никифоров уехал в Рим по делам… И Пономарева до сих пор нет, – слегка изменившимся голосом добавила она.

Сергей покосился на нее с усмешкой.

– Эк ты, мать, куда хватила. Забудь и думать, Антон не явится. Ведь нынче во как высоко поднялся… На кой ему сдались бывшие одноклассники?

– А что с ним такое? – заинтересовался Лев. – Почему Пономарев не может прийти? Я вон даже из Бразилии прилететь не поленился!

– Ты, Лева, слишком долго жил за границей, – вмешался ветеринар. – Ты каким Антона помнишь?

Лев наморщил лоб:

– Ну, когда мы в футбол играли, он всегда был нападающим… Учился, правда, плохо – сплошные тройки. Однажды я не дал ему списать, и он хотел меня побить, да я дал сдачи. Собака у него была такая смешная, вроде фокса – Пират, кажется… Ее машина сбила, парень потом неделю ревел.

– Это все в прошлом, Лева, – солидно изрек журналист. – Если вы с ним вдруг встретитесь, не вздумай ему напоминать, как ты его отколотил когда-то, не то тебе плохо придется. Наш Антоша – авторитет.

– Чего-чего? – опешил Лев.

– Мафиозо он, говоря по-бразильски, – доходчиво объяснил Николай. – Глава чего-то там очень преступного, а чего именно – тебе, Лева, лучше и вовсе не знать. Не то даже далекая Бразилия не спасет.

– Мальчики, – вмешалась Елена, сдвинув брови, – все-таки Антон наш товарищ. Некрасиво, честное слово!

– Тамбовский волк ему товарищ, – желчно отозвался Николай.

– Ты, Леночка, зря беспокоишься, – медовым голосом ввернул Сергей. – Уверяю тебя, сюда он не приедет. На него уже три покушения было, последний раз он спасся буквально чудом. Так что не станет рисковать ради того, чтобы встретиться с какими-то одноклассниками.

– Ты так думаешь? – Елена слегка побледнела несмотря на макияж, и Ведерников с Рубинштейном озадаченно переглянулись.

– Я просто уверен, – кивнул журналист.

Тема, казалось, была исчерпана, и все гурьбой повалили в столовую, где уже были накрыты столы. Место Маши оказалось между Сергеем и Левой. Напротив нее стоял пустой стул.

– А Ленка-то, кажется волнуется. Переживает. И сильно, – заметил Соколов своей соседке. – Интересно, с чего бы это?

Елена все пыталась кому-то дозвониться по сотовому, но никто не отвечал. На лице хозяйки дома застыло выражение крайней досады.

– А шампанское не бог весть какое, – объявила одна из Наташ, глядя на бутылку. – Могли бы французское купить, между прочим.

– Попрошу минуточку внимания! – крикнул Алексей. – Моя жена хочет произнести тост.

Не слушая его, Сергей вновь обратился к Маше.

– Проводить тебя после вечера? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

– Спасибо, не стоит, – отозвалась та с улыбкой.

– Ты потрясающе выглядишь, – не удержался от комплимента журналист.

– Вот с этого и надо было начинать, – вставил Лев.

– Нет, я серьезно, – настаивал Сергей. – Все мы – старые, уставшие и общипанные жизнью. До крови общипанные. А ты, Маша, – как персик. Удивительно даже.

На другом конце стола, поколебавшись, Елена поднялась с места и взяла бокал.

– Друзья мои! Мы собрались в этот день для того, чтобы вспомнить лучшие годы нашей жизни…

– Мясо недожаренное. Так я и знала, – пробурчала Лариса, отщипнув кусочек от одного из блюд, и победно откинулась на спинку стула.

– Ты бы не хотела попробовать силы в журналистике? – настойчиво спросил Сергей у Маши. – Помню, в школе у тебя было легкое перо.

– Я… – начала Маша.

Но Лев опередил ее.

– Она не хочет, – сообщил он и исподтишка показал подлизе-журналисту загорелый кулак. Сергей ответил тем, что покрутил пальцем у виска.

– И я предлагаю тост за… – продолжала Елена.

В это мгновение дверь распахнулась, и в просторной столовой, наполненной людьми, наступила тишина.

На пороге стоял Антон Пономарев. Он оглядел столы и сидящих за ними людей, задержался взглядом на Маше и широко улыбнулся. За спиной вновь прибывшего виднелись тусклые физиономии четырех телохранителей.

Все зашумели, кто-то ойкнул, кто-то уронил вилку. Первой, однако, опомнилась Елена.

– Антон! Ты все-таки пришел! – Голос ее был уже не слащавым – он лился прямо-таки медовой патокой. – А мы тебя так ждали!

– Ну, опоздал немного, – степенно проговорил Пономарев, проходя в комнату. – Вы же знаете, дела, передохнуть не дают… Привет, Леха! А, это ты, Наташка! Надо же, я тебя сначала не узнал, богатой будешь. О-о, Димон! – Антон фамильярно похлопал по плечу представительного бизнесмена. – Сколько лет, сколько зим!

– Садись рядом со мной, Антон… – Елена уже суетилась, отодвигая стул. – Это Алексей, мой муж, я тебе о нем говорила. Куда ты?

Но Пономарев, не обращая на нее внимания, уже подошел к свободному месту напротив Маши Григорьевой и плюхнулся на него.

– О, надо же, и местечко для меня нашлось… Ба, какие люди! Здорово, Колян! Привет, Маша, рад тебя видеть.

– Ну и церберы у тебя, – проворчал Лева, которому появление Антона пришлось явно не по вкусу. – Кого хочешь испугают.

– Что поделаешь – такой бизнес. – Антон отвечал Леве, а глядел на молодую женщину рядом с ним. И не просто глядел, а любовался. Удивление и восхищение смешались в его лице.

– Антон! – Глаза Елены метали молнии. – Иди сюда! Тут тебе уже все приготовили…

– Спасибо, Лена, мне и здесь хорошо. – Он кивнул телохранителям, и те отступили к дверям. – Как дела, Лев Толстой?

Рубинштейн насупился. Он со школы терпеть не мог это прозвище.

– А что дела, Антон? Стареем понемногу…

– Слышал, ты в Бразилию подался?

– А ты в авторитеты.

Лев вскинул голову и посмотрел бывшему однокласснику прямо в глаза. Антон усмехнулся.

– Ясненько. Слух обо мне прошел по всей Руси великой… ну и так далее. – Он вздохнул. – Ты не понимаешь, Лева, кто-то все равно должен хороводить. Так уж получилось, что этим человеком стал я. – И, сочтя, очевидно, что уделил Льву достаточно внимания, Пономарев переключился на журналиста. – Ты вроде в «Новом вестнике» пашешь?

– Я не пашу, а пишу, – отозвался Сергей, настороженно поглядывая на Антона.

– Один хрен, – беспечно отозвался тот. – Что вы обо мне все время гадости всякие печатаете? Будто бы я стою за убийством Стенина, заказал банкира Фролова… Бред!

Соколов дернул щекой и процедил сквозь зубы:

– Ага, ты невинная овечка, а мы завистливые клеветники, нагоняем тиражи на пустом месте.

Сергею казалось, что он выглядит солидно и убедительно, но Антон оскалился и небрежно уронил:

– Рад, что ты это признаешь.

– А мы были уверены, что ты не придешь, – заметил сидевший неподалеку Ведерников.

– Почему? – резко спросил Антон. – Чего мне стыдиться?

Николай встретил предостерегающий взгляд Льва и предпочел воздержаться от ответа. Пономарев, который вертел головой, разглядывая гостей, весело ухмыльнулся.

– Слушайте, а кто та телка с бокалом, что слева от Димки Осипенко? – спросил он.

– Это Марина, – с укором проговорила Маша. С момента появления Антона она еще не проронила ни слова.

– Да ну? – поразился бывший одноклассник. – Такая была красотка в школе, а теперь – колобок отдыхает.

Лева покрылся пятнами. А Пономарев, весело блестя глазами, перегнулся через стол.

– Не то что Маша. Как жизнь молодая, а?

– Нормально, – отозвалась та, явно не желая вдаваться в подробности.

– Понятно, – хмыкнул Антон. – Непыльная работа, заботливый муж и двое детишек. Так? Или не так?

Он прямо-таки ел ее глазами, и Маша была вынуждена ответить:

– Все верно. Кроме мужа и детей.

– Значит, все еще впереди, – заметил Лев.

Вечеринка покатилась своим чередом. Лариса, явно к тому времени перебравшая, громко и визгливо хохотала, Наташа – то ли первая, то ли вторая – протыкала вилкой воздушные шарики, гирлянды которых украшали столовую. К Антону подошел элегантный Дима Осипенко, и они вполголоса о чем-то заговорили. В конце концов Антон усмехнулся, тряхнул головой и заявил, что подумает. Впрочем, стоило Диме отойти, вполголоса довольно грязно выругался в его адрес.

– А теперь – музыка! – объявила Елена.

Лев, насупившись, глядел, как Марина неловко топчется на ковре с обнимку со своим омерзительным мужем. К Антону подошла хозяйка дома.

– Потанцуем? – спросила она.

– Спасибо, но я уже обещал Маше, – спокойно ответил Пономарев. И, прежде чем та успела возразить, увлек ее танцевать.

– Забавно, да? – спросил Антон, когда они двинулись по залу под медленную музыку времен своей юности.

– Что именно? – осведомилась Маша.

– Да так. – Антон беспечно улыбнулся. – Ленка раньше меня за человека не считала, а теперь травой стелется. Осипенко тоже все время рожу от меня воротил в школе. Как же, у него дед генерал КГБ, а у меня одна мать и та всего-навсего продавщица в занюханном магазине. Зато теперь он – сама вежливость. Бизнес свой, видите ли, расширять хочет, не войду ли я в долю…

– Антон, – мягко сказала молодая женщина, – мне все это неинтересно. Извини.

– Конечно, неинтересно. – Он крепче прижал ее к себе. – Ты ведь всегда была… такой.

– Какой? – с вызовом спросила Маша.

– Нездешней. Не от мира сего. В школе меня это дико раздражало.

– Я понимаю, – Маша усмехнулась. – Можешь не продолжать, я помню, как ты мой портфель однажды с третьего этажа выбросил.

– Глупый был, – коротко ответил Антон.

Мелодия кончилась, и Пономарев отпустил Машу. Какую-то долю мгновения они стояли друг против друга, глядя друг другу в глаза. Но тут вновь полилась музыка, вихрем налетела Елена и, закричав: «Белый танец, белый танец!» – увлекла Антона за собой.

Маше отчего-то стало жарко. Она взяла бокал с вином и повернулась, но оказалось, что позади нее стоит Лева. Вид у него был обескураженный.

– Смотри, Маша, – выдохнул Рубинштейн горячим, прерывистым шепотом. – Ой, смотри!

– Ты о чем, Левушка? – довольно равнодушно спросила молодая женщина.

– Он с тебя глаз не сводит. Будь осторожна, Маша, умоляю тебя.

– Кто не сводит?

– Да наш авторитет.

– Лева, – Маша положила свободную руку на его рукав и примирительно улыбнулась, – честное слово, ты слишком много выпил.

Но Рубинштейн упрямо покачал головой.

– Маша, ты же знаешь меня. Я реалист и никогда, даже в подпитии, не называл черное белым. Говорю тебе: этот человек опасен. Ты-то, может, видишь в нем Антона Пономарева, с которым училась в одном классе, но запомни: теперь он уже совершенно другой человек. Кто знает, что взбредет ему в голову!

Маше надоело слушать его нотации. Она резко повернулась и, оставив обескураженного Льва наедине с его фантазиями, удалилась в другую комнату. А музыка все лилась и лилась ей вслед… последняя музыка, которую в своей жизни услышит Антон Пономарев. Но тогда еще никто не подозревал об этом.

16

В большом аквариуме лениво трепыхались пестрые рыбки. Одна из них плавала над самым дном – брала в рот камешек, выплевывала его, брала следующий камень и, сделав несколько кругов, вновь его выплевывала. «Рыбка сошла с ума», – вяло подумала Маша. Она подошла к окну и выглянула наружу. Вид отсюда был не самый впечатляющий – какой-то старый дом, который до сих пор не снесли разве что по недоразумению. Маша отпила глоток из бокала и в то же мгновение услышала, как за спиной скрипнула дверь. Обернулась – на пороге стоял Антон.

– Маша…

– Уйди, Антон, – спокойно попросила она.

Однако Пономарев закрыл дверь перед носом у охранников и шагнул к ней.

– Что-то случилось? – спросил он, ища ее взгляд.

Маша повела плечом. Сказала нехотя:

– Да нет, ничего. Просто я немного устала.

Бывший одноклассник слегка поколебался.

– Мне Лена рассказала про тебя. – Теперь он стоял совсем близко, и его дыхание касалось ее щеки. – Правда, что у тебя родители погибли в автокатастрофе?

– Правда. – Маша поморщилась.

– Мне очень жаль, – искренне произнес Антон.

– Мне еще больше, – коротко ответила Маша, глядя в сторону. Ей не нравилось, какой оборот принимал разговор. И вообще она не была расположена сейчас откровенничать с кем бы то ни было, а с Пономаревым – и подавно.

Однако тот, похоже, вовсе не желал этого понять.

– Потому ты и бросила учебу в универе, да? – допытывался Антон.

Маша отвернулась.

– Пришлось. Не было денег… И вообще… – Она закусила губу. – Впрочем, неважно.

Как издалека, до нее донесся голос Антона:

– И что же, никто тебе не помог?

– С какой стати кто-то должен был мне помогать? – зло возразила Маша.

– Ну ты же могла к кому-нибудь обратиться, – неуверенно предположил Пономарев. – К той же Лене.

– Зачем? – Маша все-таки повернулась и посмотрела ему в лицо прямым, открытым взглядом. – Чтобы она с большим удовольствием сказала мне, что ничего не может для меня сделать? Брось, Антон. Это даже не смешно.

– Ну… ты могла ко мне обратиться, в конце концов. Все-таки мы десять лет учились вместе.

Ага, понятно, усмехнулась про себя Маша. Теперь мы задним числом строим из себя благодетеля. Ах, Антон, Антон… Глупо, просто глупо.

– Ну и что из того? – пожала плечами Маша. – Ты же терпеть меня не мог.

– Это не так, – поспешно возразил он.

– Именно так, – упрямо произнесла молодая женщина. – Кто меня больше всех дразнил, а? Думаешь, я забыла? А снежками кто в меня кидался постоянно, зимой и весной? Я приходила домой вся мокрая. И что, по-твоему, после этого я пришла бы к тебе просить о помощи? – с каждым словом Маша распалялась все больше и больше, щеки ее горели. – Да пошел ты к черту, в самом деле!

«Все-таки он сумел задеть меня за живое, – со злостью подумала молодая женщина. – А ведь я дала, дала себе слово, что больше никто в мире не сумеет причинить мне боль». А теперь этот человек, чужой, даже больше – чуждый каждым мгновением своего существования, пытается ей доказать, что все могло быть как-то иначе… Ей, которая пережила крушение своего мира и сумела, несмотря ни на что, выбраться из-под его обломков. «Да, Елена, я не разучилась читать. Но к чему книжки в жизни, где все определяется совсем другими вещами? Ведь нескольких сантиметров льда на дороге хватило для того, чтобы переменилось все, абсолютно все. Унизительные, нищенские похороны родителей, похороны, на которые пришлось занимать деньги…» Да, в те дни Маша хорошо узнала людей. И узнала, чего стоят они сами и все их слова.

Маша услышала голос Антона – и не узнала его, таким умоляющим он был. Пономарев, человек, которого в глаза называли авторитетом, лепетал:

– Извини… Извини… Маша, ты не права. Я никогда не относился к тебе плохо. Что бы ты там ни думала… Просто я не знал, как обратить на себя твое внимание… Вот!

Но ее злость уже прошла. Плечи Маши поникли.

– Это было сто лет назад. Какая разница, в конце концов? – устало проговорила она.

– Большая. – Антон хотел взять ее за руку, но не осмелился. Его ладонь скользнула по воздуху и упала сама собой. – Нет, ты послушай. Скажу уж все до конца, чтобы между нами не было никаких недомолвок. Я был дураком, понимаешь? Просто дураком. Ты мне очень нравилась, Маша. Всегда. Но ты меня знать не хотела, вот в чем дело. Кто я для тебя был? Двоечник, списывавший домашние задания. А ты… ну… ты была отличницей. И твой отец был не пьяница, попавший под автобус, как у меня, а уважаемый физик-ядерщик. И дома у вас все полки были забиты книгами. Я помню, видел, приходил раз к тебе, когда ты заболела. Поэтому я и чувствовал себя таким ничтожеством. Я… Я тебя очень любил. Но ты меня в упор не видела. Даже когда мы за одной партой сидели. А я тебя все равно любил! – Пономарев в отчаянии провел ладонью по лбу. – Господи, я в жизни никому не говорил таких слов. Знаешь, почему я приехал сегодня на этот дурацкий вечер? Только чтобы увидеть тебя. Тебя, Маша. До всех остальных мне не было никакого дела. Ты меня слышишь, Маша?

Она ответила не сразу. Выражение его лица ставило ее в тупик. Чувствовалось, что Антон совершенно искренен, и поэтому ей делалось особенно не по себе.

– Да, слышу, – наконец ответила она хриплым, чужим голосом.

Пономарев жалко улыбнулся.

– Ты такая красивая. Тебе очень идет это платье, – беспомощно сказал он. – Я так боялся, что ты сильно изменишься, что я тебя не узнаю. Боялся, что ты станешь, как… как Марина… А ты такая же, как и прежде, даже лучше. Это просто чудо какое-то.

Маша посмотрела на бокал, бросила взгляд в окно. Ей надо было собраться с мыслями. Неожиданный взрыв откровенности бывшего одноклассника застиг ее врасплох.

– Странный ты, Антон… – наконец выдавила она из себя. – Что ж ты ждал столько времени, чтобы объясниться?

– Я и сам задаю себе тот же вопрос, – откровенно признался Пономарев. – А все наша жизнь, будь она неладна. Сначала я делал деньги, потом сидел, потом… Много было разного, словом. Но тебя я никогда не забывал. Даже когда мы в засаду попали, и я валялся, раненный, и знал, что через несколько минут нас всех перебьют. Это ты меня спасла тогда. Без тебя я бы ни за что не выкарабкался.

И в самом деле, что он мог предложить в те годы девушке, которая любила стихи и книжки? Свои отсидки? Громкие – и не очень – убийства, которые ему приписывали молва и журналисты вроде их одноклассника Сергея Соколова?

– Знаешь, Антон… Все это так неожиданно… – Маша говорила и избегала его взгляда. – Я очень тронута, но… Чего ты от меня хочешь, скажи?

Все-таки она заставила себя посмотреть ему в лицо. Оно сияло, и это сияние испугало ее.

Все было не так, как должно быть, совсем не так…

– Ты бы вышла за меня? – внезапно спросил Антон.

– Замуж? – глупо уточнила зачем-то Маша.

– Да, – выдохнул Пономарев.

Нет, она была не готова к такому. Но обожание, написанное на его лице… Маша почувствовала, что теряет голову.

– Не знаю… – пробормотала она. – Просто ты и я…

– Да, я понимаю, – поспешно сказал Антон. – Моя работа, мое окружение… словом, все. Но, Маша, ты даже не представляешь… – Пономарев на мгновение умолк. – Если я брошу все и уйду, – решительно спросил он, – ты… ты останешься со мной?

Молодая женщина недоверчиво посмотрела на собеседника:

– Что, так просто возьмешь и бросишь?

– Да, – коротко ответил тот.

Стоявший за дверью охранник услышал его слова и отлепился от косяка. В руке у него был зажат самый обычный сотовый телефон, по которому он тихо, очень тихо беседовал последние несколько минут. Так, словно боялся, что его услышат. В паре шагов от него переминался с ноги на ногу еще один охранник, то и дело поглядывая на часы.

– Нет, погоди, – выразительно прошипел первый в телефон, – еще не время… Жди, тебе говорят!

Он выслушал какие-то возражения и повторил свой приказ. Второй охранник сделал вид, что ничего не заметил.

А в комнате Маша и Антон, не подозревая о том, что творится всего в нескольких метрах от них, продолжали свой разговор.

– Но почему? – спросила молодая женщина, удивленно глядя на собеседника. – Почему ты хочешь все бросить?

И тот ответил:

– Потому что не хочу, чтобы ты стыдилась меня. Я люблю тебя, Маша. И хочу быть с тобой. Всю жизнь, сколько еще мне остается.

Он не шутит, внезапно поняла женщина. Он вовсе не шутит… Ей неожиданно стало жарко. Так жарко, словно в этой роскошной квартире сегодняшней теплой летней ночью не работали кондиционеры. Маша сделала шаг от окна и пробормотала, едва понимая, что говорит:

– Антон, это все слишком серьезно…

– Скажи мне только «да» или «нет», – настаивал мужчина. – И я клянусь тебе, что все будет хорошо.

Словно ища поддержки извне, Маша бросила взгляд на окно, за которым виднелся невыносимый дом напротив.

– Значит, ты согласна?

Женщина облизнула губы.

– Да, – наконец вымолвила она.

И, услышав ее ответ, Антон улыбнулся. Да, улыбнулся своей неповторимой, широкой, мальчишеской улыбкой. И сказал, весело блеснув глазами:

– Знаешь, сегодня – самый лучший вечер в моей жизни.

А потом раздался выстрел.

17

– Все остальное вы уже знаете. – Маша подняла глаза на капитана. Плечи ее поникли.

– Да, – кивнул Кошкин.

Он сидел, вертя в пальцах ручку. На Машу он не смотрел. Она улыбнулась потерянно и жалко развела руками:

– Вот и все. Теперь вы понимаете, отчего мне так сложно… так невыносимо тяжело говорить обо всем этом.

Кошкин метнул на нее быстрый взгляд и отвел глаза.

– Значит, он говорил вам, что собирается завязать со своим прошлым? Как по-вашему, Пономарев всерьез собирался так сделать?

Но Маша только покачала головой:

– Не знаю… Может быть, просто обещал, чтобы успокоить меня. Но он казался таким искренним…

Женщина всхлипнула, и Кошкин разозлился на себя самого. Все было ясно, кристально ясно. К чему еще ненужные слова?

– Так или иначе, теперь мы уже никогда точно не узнаем, – буркнул капитан.

– Да, – безучастно подтвердила собеседница, – вы правы.

Кошкин поднялся с места.

– Простите, что пришлось задержать вас так поздно… Если хотите, я могу распорядиться, чтобы вас подвезли до дома, – предложил Олег, завершая разговор.

– Спасибо, я на машине, – отозвалась молодая женщина. Вытерла слезы и тоже поднялась.

– Если нам понадобится что-то уточнить или задать дополнительные вопросы, мы с вами свяжемся, – добавил капитан.

– Конечно. – Маша кивнула. – Я понимаю.

И, хотя в этом не было особой надобности, капитан все же проводил ее до двери.

– До свидания, Мария Витальевна, – сказал он на прощание. – Мне очень жаль, что все так получилось.

– Мне тоже, – проговорила Маша. – До свидания, сержант.

– Капитан, – тихо сказал он ей вслед. Но Маша уже не слышала его.

Потом были еще несколько свидетелей, которые не добавили ни одной детали, существенной для расследования, и в шестом часу утра Кошкин наконец отбыл вместе со своими помощниками. Елена Свиридова, спрятавшись за занавеской, следила, как он выходит из дома. К нему бросилась толпа журналистов, которые обступили его со всех сторон. «Ну да, дорвались до сенсации», – зло подумала Елена. У нее болела голова, и к тому же прислуга попросила расчет в не слишком вежливых выражениях. По словам горничных, они не желали больше находиться в доме, где убивают людей.

– Ты дозвонилась до Андрея? – спросил муж.

– Я не смогла, – раздраженно ответила Елена. – Наверное, он отдыхает и отключил все телефоны.

– Черт возьми! – вспылил Алексей. – За что мы платим деньги этому бездельнику?

Его страх злил ее, мешал сосредоточиться. В то мгновение она не испытывала к мужу ничего, кроме неприязни.

– Успокойся, – бросила Елена. – Они ушли и больше не вернутся. Надо бы стекольщиков позвать.

Алексей поднял голову, спросил недовольно:

– Зачем?

– Заменить испорченное стекло, – пояснила жена. – Хотя… – Елена зябко поежилась. – Я ни за что не буду заходить в ту комнату. Все время буду видеть, как он лежал там…

Алексей тяжело вздохнул.

– Сколько денег потрачено, и все зря, – пробормотал он словно про себя.

– Что? – нервно вскрикнула Елена.

Ее муж горько улыбнулся и потер лоб.

– Мы ничего не добились. Более того – наше положение даже ухудшилось. И зачем я тебя послушался? С самого начала было ясно, что из твоей затеи ничего не выйдет.

– Мы что-нибудь придумаем. – Елене хотелось думать, что ее голос звучит уверенно, но в него все же закралась безнадежность.

– Боюсь, уже слишком поздно, – устало проговорил Алексей.

18

«Кофе – лучший друг опера», – вспомнил чью-то поговорку Кошкин, допивая чашку. Глаза у него были красные и болели, затылок дьявольски ломило, но он не допускал даже мысли о том, чтобы отправиться отдыхать.

В дверь постучали, и через мгновение вошел Садовников, держа в руках бумаги.

– Данные вскрытия, товарищ капитан, – доложил он.

Кошкин протянул руку:

– Давай сюда.

Он принялся просматривать бумаги, заполненные неразборчивым почерком. Садовников сел.

– В общем, ничего нового, – сказал лейтенант. – Убит одним выстрелом в сердце, что и требовалось доказать. – Он ухмыльнулся, но Кошкин только метнул на него хмурый взгляд и вновь углубился в чтение. – Калибр 7,62 совпадает с калибром найденной на месте преступления винтовки.

Кошкин отложил бумаги и устало потянулся.

– По Свиридову что-нибудь удалось разузнать? – спросил он.

Строго говоря, он ни на что особенное не рассчитывал, но Садовников так самодовольно осклабился, что Кошкин враз насторожился.

– Было чертовски трудно. Сами понимаете – ночь с субботы на воскресенье… – Лейтенант встретил взгляд Олега и заторопился: – Но я кое-что узнал.

– Ближе к делу, – буркнул капитан.

– Вы были правы насчет Свиридова, Олег Петрович. – Садовников тотчас сделался серьезен. – Он в этом деле по уши замешан.

– Как тебя понимать?

– А вот смотрите. – Лейтенант со значением кашлянул. – Свиридов задолжал одиннадцать миллионов долларов некоему Якову Гнедичу, банкиру.

Кошкин подскочил на месте:

– Постой, постой! Не тому ли самому Гнедичу, который…

Садовников кивнул:

– Да, тому самому, с которым у Пономарева были большие проблемы. Более того, поговаривают, что последние покушения на Антона были подстроены именно Гнедичем.

Кошкин стукнул ладонью по столу.

– Коля, с меня причитается! Это как раз то, чего мне недоставало. – Капитан подался вперед. – Один вопрос насчет Свиридова. Как именно он собирался отдавать свой долг?

– Судя по всему, никак, – ухмыльнулся лейтенант. – У него просто нет денег.

– Так я и думал, – угрюмо сказал капитан.

– Свиридов разорен, Олег Петрович, – сладко пропел Садовников. – Разорен подчистую, и никакой банк не дал бы ему такой огромный кредит для уплаты долга.

– Но у него оставался еще один путь: расплатиться головой Антона Пономарева. – Кошкин дернул щекой. – Вот теперь все сходится. Это была мышеловка, Коля. Маша Григорьева, юношеская любовь Антона, играла, сама того не подозревая, роль приманки. Вечер встречи бывших одноклассников служил лишь прикрытием, а Пономареву выпала роль глупой мышки. Как они его сделали, Коля! А ведь Антон был далеко не глупец. Но у всякого человека, даже у самого прожженного, найдется такая точка, в которой он перестает быть крутым, несгибаемым и остается просто человеком. Вот на этом его и поймали.

– Значит, вечеринка была лишь подставой? – Садовников смотрел на своего начальника во все глаза.

– Да. Свиридовым во что бы то ни стало надо было выкарабкаться из финансового тупика, и они устроили балаган со встречей одноклассников. Главным для них было лишь одно: заманить Антона. Заброшенный дом напротив – отличное местечко для снайпера. Вот поэтому вечер был организован в квартире, а не в ресторане. Все было рассчитано до мелочей. Как только снайпер сделал свое дело, от него избавились. Умно, ничего не скажешь. И знаешь, что самое обидное? – Кошкин закусил губу. – Антон собирался начать новую жизнь. Он хотел все бросить и уехать вместе с Машей. Но не успел.

– Неужели вы его жалеете, Олег Петрович? – изумился лейтенант.

Прежде чем ответить, Кошкин потер шрам на виске.

– Я никогда не думал, что это произойдет, – нехотя признался он. – Но теперь – да. Мне его почти жаль, Коля. Почти.

Садовников поднялся с места.

– Думаете, вам удастся вывести тех, кто его убил, на чистую воду? – с любопытством спросил он.

– Не знаю, – хмуро бросил капитан. – Но я хотя бы попытаюсь.

Зазвонил телефон, и Кошкин взял трубку.

– Капитан Кошкин у телефона. Хорошо, сейчас зайду.

Он положил трубку и с отвращением покосился на остатки черного горчайшего кофе в чашке. Спать уже не хотелось совершенно.

– Полковник вызывает? – спросил Садовников, но голос его звучал скорее утвердительно, чем вопросительно.

Кошкин передернул плечами.

– Требует представить первые выводы по делу Пономарева. Похоже, на него крепко давят сверху. – Олег встал и собрал свои бумаги. – Спасибо, Колян.

– Ладно, ни пуха, – пожелал начальнику лейтенант.

Кошкин засмеялся:

– К черту!

Попрощавшись с капитаном и уточнив, что на сегодня никаких заданий не предвидится и ему, Садовникову, можно наконец-то отдохнуть и отоспаться, лейтенант, весело насвистывая, направился к своей машине. Но стоило ему сесть и захлопнуть дверцу, как в затылок молодого опера уперлось холодное и тяжелое дуло пистолета.

– Только без резких движений, – вкрадчиво шепнул чей-то голос. – Не то ты никогда не станешь генералом.

Следует отдать Садовникову должное – он повел себя на редкость хладнокровно.

– Убери пушку, – ровным голосом произнес лейтенант. – Не то я ничего не скажу.

В зеркальце он увидел глаза охранника Пономарева. Его Садовников запомнил хорошо: тот метался вокруг трупа Антона, как потерявшая хозяина собака, и то кричал, что всех порешит, то принимался голосить, как баба. Двое других охранников вели себя достаточно спокойно, а вот этот… Да, и еще четвертый охранник, побитый жизнью рябой парень, сильно нервничал. Все повторял срывающимся голосом:

– Его же почти что у нас на глазах убили, а мы ничего сделать не смогли! Кто же нас после такого уважать будет?

Сейчас, впрочем, рябой велел своему напарнику убрать пушку, и тот нехотя подчинился. Кроме них и Садовникова, в машине больше никого не было.

– Деньги принесли? – деловито осведомился лейтенант.

– Принесли, – буркнул тот, что приставлял к его голове пистолет.

– Покажите, – потребовал Садовников.

Охранники переглянулись, и рябой протянул ему пачку, завернутую в газетную бумагу. Садовников бегло пересчитал купюры.

– Здесь меньше, чем условились, – холодно сказал он. – Так дело не пойдет.

– Послушай, ты че на рожон лезешь? – вспылил первый охранник. – Выкладывай свои сведения и не крякай! Небось они не стоят и того, что в свертке, – обидчиво добавил он.

– Вы это зря, господа товарищи, – веско заявил Садовников. Сложившаяся ситуация немало забавляла его. – Вы хоть знаете, кто ведет дело?

– Знаем, – огрызнулся второй охранник. – Капитан Кошкин, сука недостреленная.

Садовников широко улыбнулся.

– Так вот, никакого дела больше нет, – сообщил он. – Капитан Кошкин, недостреленная сука, как вы выражаетесь, его полностью раскрыл.

– Врешь! – недоверчиво воскликнул первый охранник.

– Клянусь могилой твоей мамы, – объявил лейтенант.

– Она у меня еще живая, че ты мелешь! – вскинулся его собеседник.

– Ну, пока живая, – ухмыльнулся Садовников, – а когда-нибудь все равно помрет.

– Эй, ты, кончай заливать, говори, что там твой Кошкин раскопал, – сердито скомандовал рябой, который все время жевал жвачку. – Мы же договорились!

Садовников тяжело вздохнул.

– Мы договаривались не на эту сумму, – напомнил он кротко. – А память ментовская короче девичьей, сами знаете.

Охранники переглянулись, и первый полез в карман.

– Ы-ы-ы… – с непередаваемым выражением произнес он, вынимая из кармана второй сверток. – На, подавись!

Глаза лейтенанта вспыхнули – и тотчас угасли. Он взял сверток, послюнил пальцы и принялся считать деньги.

– Ты что, все пересчитывать будешь? – мрачно спросил рябой охранник.

– А куда нам спешить? – Садовников вновь послюнил пальцы и ухмыльнулся. – Вся жизнь у нас впереди, надейся и жди.

– Я ему врежу, чесслово! – объявил первый.

– Спокойно, Вадим, – вмешался его товарищ. – Сейчас он нам все выложит как на блюдечке. Верно, лейтенант?

Садовников тщательно свернул обе пачки и спрятал их в потайной карман. Настроение у него разом улучшилось, и теперь он чувствовал, что готов к откровенности.

– Блюдечка у меня нет, но в остальном вы правы. Итак, граждане телохранители, разиньте уши и слушайте. Вам известно, что такое мышеловка?

– Чего? – глупо спросил Вадим.

– Ну, тогда я вам расскажу, как ставятся мышеловки на людей. – Садовников устроился поудобнее. – Вы готовы? Поехали…

19

Черный как ночь бронированный автомобиль ехал по шоссе в окружении трех машин охраны. Внутри сидел, сцепив пальцы на животе, низенький, ничем не примечательный лысоватый господин лет пятидесяти с умными проницательными глазами. Нервный тик изредка перекашивал ему левую щеку. Тик остался господину на память об одном столкновении с Антоном Пономаревым – когда любимая дача господина по совершенно непонятным причинам взлетела на воздух. С тех пор он люто невзлюбил отдых за городом и поклялся извести Пономарева любой ценой, во что бы то ни стало.

Зазвонил сотовый. Господин вытер платком лоб – лето выдалось, прямо скажем, не из холодных – и только после этого соблаговолил ответить на звонок.

– Гнедич слушает, – произнес он тихо, спокойно, с совершенно невыразительной интонацией.

– Похоже, у тебя хороший день сегодня? – осведомился голос в трубке.

– У меня все дни хорошие, дорогой, – кротко ответил банкир.

Однако голос не унимался:

– Но сегодняшний все-таки особенный, верно? – Гнедич словно воочию увидел, как улыбается его собеседник. – Поздравляю. Больше Антон не будет тебе мешать.

– Спасибо, что напомнил, дорогой, – бесстрастно уронил банкир. – А я-то все думал, что ж я мог забыть. Оказывается – заказать ему венок из красных роз.

– Почему из красных? – удивился голос.

– А я всем своим друзьям такие венки посылаю, дорогой, – объяснил Гнедич. – Привык уже.

– Однако ты вовремя от него избавился, – продолжал голос. – Еще немного, и Антон сумел бы серьезно тебя прижать. Чисто сработано, Яша. Хвалю.

– Дорогой, ты позвонил, чтобы именно об этом мне сказать? – осведомился Гнедич с жалящей ноткой иронии.

– Нет, Яша, – вздохнул его собеседник. – Вообще-то я совсем по другому поводу звоню. Мне стало кое-что известно о расследовании. Менты его ведут не самые глупые, к сожалению.

– Продолжай, – спокойно велел банкир.

– Они уже установили имя заказчика и теперь вовсю ищут следы. – Голос выдержал крохотную паузу. – Ты и сам прекрасно понимаешь, что это значит.

– Да, дорогой, – с улыбкой подтвердил Гнедич. – Это значит, что Алексею Свиридову придется несладко.

– Почему Свиридову? – Собеседник банкира явно терялся все больше и больше.

– Да потому что убийство произошло в его квартире, дорогой, – снисходительно пояснил банкир. – Вот так-то.

– Яша, но ведь всем известно, что Свиридов был тебе должен! – вскинулся голос. – Он был готов на все, чтобы расплатиться!

– Именно, дорогой, – со вздохом подтвердил Гнедич. Узкие губы его покривила улыбка. – А потому Свиридов заманил бедного Пономарева к себе под предлогом встречи с одноклассниками и убил его, думая, что взамен я соглашусь простить ему долг. Как жестоко, ай-ай-ай! Тем более что Антон вовсе не стоил таких денег, – мстительно прибавил банкир, и тик опять передернул его левую щеку.

– Ты всерьез считаешь, что следствие поверит в эту версию? – с тревогой спросил голос.

Гнедич покрутил головой. Его левая щека снова дернулась от тика.

– Поверит, дорогой, – сладко промолвил он. – Иначе мне придется заказать два венка вместо одного. Первый – для Антона, второй – для того, кто занимается расследованием. Это было бы очень печально, потому что цветы такие дорогие, а я не люблю сорить деньгами, ты же знаешь.

– Хорошо. – Собеседник, казалось, смирился. – Но если тебе вдруг понадобится моя помощь…

– Я понял, дорогой, – тотчас же отозвался банкир. – Держи меня в курсе дела. Ты же знаешь, как я тебе доверяю.

Обладатель голоса знал, что Гнедич не доверяет никому. Впрочем, сам он тоже никому не доверял, а посему такое положение вещей его более чем устраивало. Мужчины поговорили еще немного и, пожелав друг другу всего самого наилучшего, распрощались.

20

Пока Гнедич разговаривал с неизвестным, судя по всему, прекрасно осведомленным о его делах, человек, который мог удостоиться второго венка от банкира за свою сообразительность, закончил излагать выводы по поводу убийства Антона Пономарева начальнику. Слушая его, полковник морщился и глядел мимо подчиненного. С некоторых пор ему страшно надоела служба, и он бы отдал все на свете – или почти все, – чтобы отправиться в этот пригожий воскресный день на рыбалку и там наконец забыть об убийствах, грабежах и нападениях на инкассаторов. «Ничего не поделаешь, возраст», – вздохнул полковник, все-таки взглянув на Кошкина. И подумал, что Олега тоже было бы неплохо с собой на рыбалку пригласить. Все-таки настоящий опер, не какая-нибудь примазавшаяся сволочь. Ведь честных людей с каждым днем становится меньше и меньше.

– Версия твоя, конечно, правильная. Объясняет все неувязки, – кивнул полковник, когда капитан закончил доклад. – Но посмотрим правде в глаза: свидетелей у тебя нет. – Начальник постучал пальцем по бумагам, которые взял у Кошкина. – Потому что показания гостей гроша ломаного не стоят.

– Но… – заикнулся было капитан.

– Вот если бы тебе удалось установить личность снайпера или, еще лучше, тех, кто его замочил, тогда было бы другое дело. – Полковник со значением прищурился. – Понимаешь?

Кошкин немного подумал.

– Я могу взяться за Свиридовых, – сказал он.

Но полковник, горько усмехнувшись, отверг идею капитана:

– Ты же сам знаешь, что абсолютно ничего этим не добьешься, – отозвался он. – Да, наверняка супруги заманили Пономарева в ловушку, но ни за что в том не сознаются. Не зря же они ни свет ни заря помчались к знаменитому адвокату Андрею Расту, хотя по воскресеньям его время стоит вдвое дороже.

– Вам и это известно? – изумился Кошкин.

– Разумеется, – хмыкнул его начальник. – Нет, Олег, забудь о Свиридовых. Андрей Раст даже не даст тебе к ним подобраться.

– Значит, искать других свидетелей? – без особого энтузиазма спросил капитан.

– Точно, Олег, – кивнул полковник. – Бомжи, старухи, собачники… Вот кого надо опрашивать. В Москве не может быть так, чтобы никто ничего не видел.

В глубине души Кошкин признавал правоту начальника. Гости на вечере видели лишь то, что видели, то есть слишком мало для того, чтобы прижать Свиридовых. Снайпер, судя по всему, мертв, винтовка, как сообщили эксперты, тоже ничего не дала – ни отпечатков, ни следов. Оставалась только надежда на каких-нибудь праздношатающихся прохожих. Кто-то наверняка оказался там, где не обязан был находиться, и видел то, чего в принципе видеть был не должен. Кошкин поморщился. Н-да, быстро же, однако, Свиридовы помчались к адвокату… Впрочем, и понятно – после того, что они натворили, им больше всего была нужна защита от закона.

Несмотря на то что было воскресенье, а в выходные Андрей Раст не слишком охотно брался за дела, Елена все же сумела уломать юриста. И теперь, сидя в роскошно обставленной приемной, Свиридовы ожидали, когда же знаменитый адвокат их примет. От секретарши, безупречной Лидочки, они уже знали, что Андрей занят с другим посетителем, которому тоже вдруг срочно понадобились его услуги.

Наконец дверь кабинета отворилась, и Раст вышел, провожая посетителя (что вообще-то было для могущественного адвоката абсолютно нехарактерно). Однако факт остается фактом: Андрей сиял, как новогодняя иллюминация, и расточал улыбки, каждая из которых стоила целое состояние. Заинтересованная Елена даже приподнялась с места, чтобы увидеть, кого же надменный юрист так обхаживает. И когда посетитель наконец повернулся, она не без изумления признала в нем… своего загорелого гостя в дешевом сером костюме, прилетевшего на вечер одноклассников прямиком из Бразилии.

– Лева! – вырвалось у нее. – Что ты тут делаешь?

Андрей Раст обернулся:

– О, вы знакомы с нашим миллионером?

– С каким еще миллионером? – вытаращил глаза Алексей.

– Господин Рубинштейн – владелец одного из крупнейших изумрудных месторождений Бразилии… – заговорил юрист.

Но тут Лев метнул на него такой взгляд, что улыбку мигом сдуло с адвокатского лица. Он сообразил, что допустил оплошность, ужасную, непоправимую, после которой ему уже не светит представлять интересы господина Рубинштейна ни в России, ни в ее столице, ни даже в забытой богом и картографами деревне Гадюкино-Замухрышкино. Секретарша Лидочка стояла у стола, хлопая ресницами, похожими от обилия туши на ножки тарантула.

«Уволю идиотку! – злобно помыслил проштрафившийся адвокат. – Какого черта не предупредила, что Свиридовы уже приперлись?»

Пока в голове Раста бродили мысли, одна другой убийственнее и печальнее, Елена в оцепенении смотрела на бывшего одноклассника. Боже мой! Старенькие часы… так себе костюмчик… Ай да Лева, ай да хитрец! И как она могла забыть, что он всегда был до крайности скрытен, никому никогда не говорил про свои дела, и даже его бабушка не пожелала сообщить, чем он там занимается в стране диких обезьян… Изумрудный барон! Мультимиллионер как минимум, а завтра – чем черт не шутит? – и миллиардер! В груди у Елены потеплело, как всегда делалось с ней в присутствии обладателей больших – очень больших – денег.

– Лева! Неужели это правда? – вскричала она, растянув рот в улыбке.

Но изумрудный барон, как и подобает баронам, тотчас же поставил ее на место.

– Извини, Лена, я спешу, – довольно сухо сказал он. – Хоть самолет и мой собственный, но я терпеть не могу опаздывать.

Рубинштейн удалился быстрым шагом. Елена, обменявшись растерянным взглядом с мужем, бросилась вслед за бывшим одноклассником. Тот шагал столь стремительно, что она нагнала его только на выходе из здания.

– Лева, подожди! Я… мне надо с тобой поговорить.

К ее облегчению, Лев все же остановился и повернулся к ней.

– Мне так жаль… – лепетала Свиридова, на ходу поправляя прическу и мысленно ругая себя за то, что не накрасилась как следует перед походом к адвокату. – Наш вечер… гибель Антона… Все вышло не так, как я хотела. Послушай…

– Нет, – сказал Лев.

Ей показалось, что она ослышалась.

– Что? – на всякий случай переспросила Елена.

– Это ответ на твой вопрос, – отрезал Лев. Голос его стал металлическим и холодным, как клинок сабли. – Ты ведь хотела попросить у меня денег?

– Я… С чего ты взял? – пролепетала она.

– У тебя вдруг сделался заискивающий вид, – пояснил Лев. – Так вот, повторяю: нет.

Рубинштейн отвернулся и стал спускаться по ступеням к своей машине.

– Лев! – Елена снова бросилась за ним. – Только небольшую сумму… Бизнес Алексея переживает временные трудности. Мы все вернем, обещаю тебе!

Изумрудный барон внезапно остановился. Когда он обернулся к ней, Свиридова поразилась, какое бешенство было написано на его лице.

– Временные трудности? – рявкнул Лев. Его глаза метали молнии. Твой муж должен одиннадцать миллионов, Лена! Это ты называешь временными трудностями? А как же Антон? Что, не вышло расплатиться его кровью? Да?

– Лева! – взвизгнула Елена. – Это неправда, клянусь тебе! Всем, что мне дорого, клянусь! Это ложь! Господи…

Но ее слова звучали неубедительно, что женщина и сама прекрасно понимала.

– Зря я сюда приехал, – тихо сказал Лев. Плечи его опустились, рот дернулся. – Не стоило. Прощай, Лена. Надеюсь, ты будешь спать спокойно, но лично я не желаю иметь с тобой ничего общего.

Не слушая больше, что ему говорит бывшая одноклассница, Лев Самойлович Рубинштейн сел в машину и сделал шоферу знак торопиться в аэропорт.

21

Журналисты уже уехали. При свете дня разрушенный дом казался еще более мрачным и бесприютным, чем ночью. Половина окон была выбита, под ногами хрустели куски кирпича.

Кошкин сунул руку в карман, проверил, там ли его верный пистолет. Может быть, попытать счастья – поискать бомжей? Ночью их не нашли, но, может, кто-то все-таки ютится в этих развалинах?

Олег выпятил нижнюю губу, сосредоточенно покусал ее изнутри – и тут заметил черного кота, кравшегося вдоль стены.

Кот тоже увидел Кошкина и остановился. Капитан невольно заинтересовался. Сверкнув на него желтыми глазами, кот бесшумно скользнул в растворенную дверь подъезда. Мгновенно приняв решение, Кошкин двинулся следом за ним.

Странный кот остановился на площадке второго этажа, которую капитан смутно помнил. На стенах красовались надписи, расшифровка содержания которых вряд ли нашлось бы в каком-либо из толковых словарей. Не обращая на них внимания, Олег наклонился и погладил кота. Тот замурлыкал, потерся головой о его ногу.

– Значит, ты здесь живешь, да? – шепнул Кошкин. – Где?

– Оставьте Мурзика в покое, – прозвенел за его спиной неприязненный женский голос.

Кошкин быстро обернулся. За полуотворенной дверью угадывались очертания фигуры в инвалидной коляске. Олег подошел ближе. И в самом деле, женщина. Молодая – не больше тридцати лет, изможденная, в волосах седые пряди, на плечах старая шаль. Взгляд, которым она смотрела на капитана, было трудно назвать дружелюбным. Кот мяукнул и подбежал к хозяйке, которая взяла его на руки.

– Я из милиции, – сказал Кошкин, доставая удостоверение.

– Знаю, – угрюмо буркнула женщина.

– Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. – Кошкин постарался вложить в свой голос как можно больше мольбы.

Мгновение женщина колебалась, глядя на него, но потом, наверное, все же поняла, что отказывать бесполезно.

– Заходите, – только и обронила она.

Квартира была очень бедная, со старой, изломанной мебелью и облупившимися потолками. Но вовсе не обстановка заинтересовала Кошкина, а то, что повсюду были картины. Законченные портреты, натюрморты, эскизы…

– Это все ваши? – спросил Кошкин, разглядывая их.

– Да, – просто ответила его собеседница.

Капитан пристально взглянул на нее:

– Я думал, что дом давно расселен. Почему вы не переехали?

Подобие улыбки показалось на бледных губах.

– Думаете, мне это легко? Конечно, Нина помогает, – кивнула хозяйка квартиры на девочку лет пятнадцати, которая сидела возле окна, Кошкин только сейчас ее заметил. – Она ходит в магазин, прибирается, но… но переехать мы не можем.

– Ясно, – сказал Кошкин. – А Нина…

– Моя сестра.

– Но вы же не можете оставаться здесь, – настаивал Кошкин. – Дом в аварийном состоянии, его вот-вот снесут.

И, не обращая внимания на взгляд художницы, полный бесконечного презрения к человеку, не способному понять, что ей не сдвинуться с места, что никому она не нужна, капитан взялся за сотовый.

– Что вы делаете? – нервно спросила она.

– Звоню своему знакомому, который поможет вам перебраться на новую квартиру, – просто ответил Олег..

– У нас нет денег, – отрезала женщина. – Можете не утруждать себя.

– Он поможет вам бесплатно, – отозвался Кошкин. – Это мой должник, я когда-то ему жизнь спас.

Капитан терпеть не мог напоминать о долгах кому бы то ни было, но тут был особый случай – женщине-инвалиду не обойтись без посторонней помощи. Поэтому Олег, когда ему ответили, кратко обрисовал ситуацию и получил ответ, что сегодня же все будет сделано. Худая девочка у окна смотрела на капитана с безмолвным удивлением.

– Через два часа мой знакомый подъедет с грузчиками, – сообщил Кошкин, отключая телефон. – Вы не волнуйтесь, он человек опытный. Привезет вас на новое место в лучшем виде.

Художница, вздохнув, без обиняков спросила:

– И что вы хотите в обмен?

Но Кошкин только улыбнулся, и несчастливая, считавшая себя пр'оклятой женщина с удивлением поймала себя на том, что улыбается ему в ответ.

– Что я хочу?

– Да.

Капитан вздохнул и понурил голову.

– Я хочу поймать убийцу человека, который… Впрочем, неважно. Все равно вы его не видели. – Он достал из кошелька деньги и положил их на стол, покрытый драной клеенкой. – Возьмите. Так… на первое время.

– Я ни о чем вас не просила, – сердито сказала художница.

– А я бы и не стал дожидаться вашей просьбы, – упрямо возразил Кошкин, выставив подбородок. – Будем считать, что это для Мурзика. Просто я люблю кошек.

По его лицу художница снова поняла: возражать бесполезно.

Олег кивнул ей и, выждав немного, двинулся к выходу. Нина вопросительно смотрела на старшую сестру.

– Подождите! – Молодая женщина все-таки решилась. – Раз уж вы оставили нам деньги, я хочу подарить вам один рисунок. Тогда будет честно.

– Спасибо, но я совершенно не разбираюсь в живописи, – честно ответил Кошкин.

– Этот рисунок вам точно понравится, – усмехнулась художница. – Вы ведь ищете, кто убил того бандита? Так вот: вчера в доме побывали трое. Одного я успела рассмотреть из-за двери.

Женщина подъехала на коляске к этажерке, заваленной рисунками, и взяла самый верхний лист. Художница не стала пояснять, что рисунок она сделала для страховки – на случай, если бы убийцы вернулись и обнаружили ее с сестрой убежище. А милиционер не догадался спросить.

– Держите, – сказала она, протягивая рисунок Кошкину.

Капитан взял лист. Посмотрел на него.

И застыл на месте.

– Кто это? – спросил вдруг осипшим голосом.

– Я же сказала: один из них, – удивленно ответила художница. – Он поднимался по лестнице наверх.

Кошкин находился в таком взвинченном состоянии, что даже не возразил, что подниматься и так можно только наверх, что уточнение бессмысленно.

– Нет, этого не может быть! – пробормотал он, не отрывая взгляда от рисунка. – Вы, наверное, ошиблись!

– Я не могла ошибиться, поймите, на лица у меня профессиональная память, – мягко возразила молодая женщина. – Что-нибудь не так?

– Все не так! Совсем не так, черт побери! – в сердцах выпалил Кошкин.

Он шагнул к двери:

– Простите меня, я должен идти. И спасибо. Спасибо вам.

22

Милицейская машина летела по шоссе, с непостижимой ловкостью обходя все остальные автомобили. Возле светофора, пользуясь остановкой, Кошкин набрал номер Садовникова.

– Коля, это Кошкин. Мне срочно нужно узнать, в каком морге находится тело Пономарева.

– А что случилось-то, Олег Петрович? – Судя по бодрому голосу, лейтенант находился в отличном расположении духа. – Думаете, оно может убежать?

– Ты не хохми, а скажи, где тело!

Садовников предположил, что тело еще в судмедэкспертизе.

– Точно? – подозрительно спросил Кошкин. – Его никуда не увозили?

– А куда его увозить-то? – удивился лейтенант и зевнул. – Разве что на кладбище…

– Извини, если разбудил, – сказал капитан на прощание и отключился.

Сигнал светофора сменился на зеленый, и машина тотчас рванула с места.

«Да нет, ерунда какая-то, – бубнил себе под нос Кошкин. – Мало ли что могла придумать хозяйка Мурзика, в конце концов! Я просто проверю для очистки совести… Но как подозрительно, черт подери!»

Перед тем как войти в здание морга, он сделал глубокий вдох. Наконец мысленно приказал себе: «Вперед! Черт возьми, чего я боюсь?»

Внутрь его пропустили без проблем. Но в коридоре наперерез капитану бросился чрезмерно бдительный сторож с грозным окриком:

– Куда? А ну, стой!

Кошкин предъявил удостоверение, но вид заветной книжечки не оказал на сторожа никакого действия. Он стал напирать на капитана, заявив, что сегодня воскресенье, и вообще ему строго-настрого велели никого не пускать.

– Я из милиции! – сердито напоминал Кошкин. – Веду дело об убийстве. Труп находится здесь!

Но сторож, услышав эти слова, еще пуще разошелся.

– Ну и что, что из милиции? Нечего вам тут делать! – свирепо оскалил остатки зубов мужичок.

– Где труп Пономарева? – спросил капитан напрямик.

– Кого? – Сторож поднес ладонь к уху.

– Антона Пономарева, 1974 года рождения, которого застрелили вчера вечером! Где он?

– Нет тут никакого Пономарева! – злобно сверкнул глазами сторож. – Убирайтесь! Шастают тут всякие…

Закончить фразу он не успел, потому что побелевший от бешенства Кошкин схватил его за горло и стиснул так, что сторож и сам посинел наподобие трупа. Вообще-то обычно капитан избегал подобных методов введения следствия, но он ненавидел, когда его принимали за глупца и думали, что могут вот так запросто обвести вокруг пальца.

– Слушай, ты! – прохрипел Кошкин в лицо вредному мужичку. – Или ты сейчас же покажешь мне Пономарева, или я тебя самого уложу в морозильную камеру! Да еще бирочку к ноге привешу! Ну?

Дедок наконец понял, что капитан вовсе не шутит, что он на многое способен, даже, пожалуй, оборвать его жизненный путь прямо тут, возле вонючей прозекторской… Душа сторожа наполнилась жалостью к себе самому.

– Ладно… ладно… – прохныкал он. – Так бы сразу и сказали… Сюда, пожалуйста.

Служитель морга провел Кошкина в отдельную комнату, где на каталке лежало тело, прикрытое простыней.

– Простыню сними! – Капитан дернул ртом, глаза его сделались сосредоточенными и ледяными, зрачки сузились, как у кошки.

Не смея глядеть ему в лицо, сторож подчинился. Олег подался вперед.

– Это Пономарев? – спросил после паузы.

– Да, он самый, – боязливо ответил сторож. – Его на «Скорой» к нам привезли… – Тут мужичок все-таки посмотрел на капитана – и окоченел от ужаса, не смея продолжать.

– Ага, и вскрытие делали, – усмехнулся Кошкин.

На каталке находилось тело совершенно неизвестного ему человека примерно того же возраста, что и Антон Пономарев. Кошкин нагнулся, увидел рану от пули возле сердца, и тут его озарило. «Это он… он шел по лестнице полуразрушенного дома. В него выстрелили, он упал, и немного крови попало на ступеньку. Вот откуда там пятно!»

– Проклятье! – сиплым, полным бешенства шепотом выпалил капитан, не помня себя. – Это же снайпер!

Не обращая внимания на сторожа, который смотрел на странного милиционера круглыми от страха глазами, Кошкин полез в карман и достал рисунок, который ему дала художница-инвалид. На листке было изображено лицо… врача.

Того самого врача, который увозил убитого Пономарева.

– Вы закончили? Мы можем забирать тело?

– Да, конечно. Как только будут результаты вскрытия…

– Само собой, я сразу сообщу, – с улыбкой ответил врач.

И тут Кошкин наконец понял, что же произошло на самом деле.

Все – до самого конца.

23

Антон, отплевываясь красным, выбрался из мешка для трупов. Врач, раскуривая очередную сигарету, дружески улыбнулся ему.

– Ну как все прошло? – весело спросил он.

– Нормально, – буркнул Пономарев.

Охранник – тот самый, что оттаскивал от него Машу, чтобы она не дотронулась до трупа и не поняла, что Антон на самом деле жив, – помог ему снять бронежилет.

– Слушай, – с каким-то детским раздражением обратился Антон к врачу, – что за гадость ты мне дал?

– Отличная имитация, по виду не отличишь от настоящей крови, – ухмыльнулся его сообщник. – А что, ты бы предпочел, чтобы тебя в самом деле того, застрелили?

– Смерть пускай подождет, у меня помимо нее полно дел, – хмуро ответил Антон. – Где этот гад-стрелок?

Второй охранник – тот, что командовал по сотовому, – вытащил труп снайпера из лежащего на полу мешка и переложил его на место Антона.

– Черт, пиджак испортил, – буркнул Пономарев, с отвращением глядя на пятно на светлой ткани.

– Поражаюсь я тебе, Антон. – Врач выпустил клуб дыма. – Должен бы радоваться, что все так гладко получилось.

– Ничего ты не понимаешь, – возразил Пономарев. – Это мой любимый пиджак был.

– Ну вот, опять я виноват, – ухмыльнулся врач. – Я так старался, целился…

– А я что, возражаю? Ты молодец. – Антон обернулся ко второму охраннику. – Ты тоже молодец. Здорово все подгадал. Там у меня важный разговор случился, я не должен был умирать до того, как получу ответ.

– Да понял я, понял, – отозвался тот.

– Как вообще все прошло? Нормально? Никто ничего не заподозрил?

– Лучше не бывает, шеф. Никто ни о чем не догадывается.

– Вот и хорошо. – Антон обеими руками пригладил волосы и беспечно улыбнулся. – Ладно, тащите снайпера в морг, там ему самое место. Сторожу заплатите, чтобы никого к трупу не пускал после вскрытия. Следствие Кошкин ведет? Ну, этот точно моих убийц искать не будет. Считай, повезло. – Пономарев засмеялся, не в силах сдержать распирающую его радость.

– А что теперь и вообще потом? – полюбопытствовал врач, гася сигарету.

– А потом, – загадочно ответил его собеседник, – поглядим.

24

«Что ж, день выдался удачным, как никогда…» – с этой мыслью Гнедич надел сначала обручальное кольцо и затем стал натягивать брюки. Его любовница Агриппина, лежа на кровати, лениво смотрела на него.

– О чем ты думаешь, милый? – спросила она, хотя это было, пожалуй, последнее, что ее интересовало в любовнике.

– О делах, душа моя, о делах, – с расстановкой ответил банкир. Теперь он возился с запонками, застегивая рукава рубашки. – Как ты полагаешь, два венка лучше, чем один?

Агриппина недоуменно приоткрыла рот.

Вообще-то сия дамочка прежде терпеть не могла свое имя и считала родителей, назвавших ее так в честь бабушки-крестьянки, недалекими болванами, олухами и просто неудачниками. Но от Гнедича, который, помимо экономического, сподобился получить еще два высших образования, она как-то узнала, что Агриппиной звали мать римского императора Нерона, известную своим коварством и властолюбием. С тех пор всем интересующимся Агриппина говорила, что ее назвали в честь римской императрицы, и чувствовала себя при этом превосходно. В самом деле, разве какая-нибудь Маша или Анюта могла похвастаться чем-то подобным? А то, что любовником Агриппины был сам Гнедич, только прибавляло ей веса в кругах московского бомонда.

– Ты о чем? – спросила она у банкира, подозрительно глядя на него. – Какие еще венки?

– Я имею в виду, на похороны, – спокойно объяснил тот.

Агриппина позеленела от возмущения. Нет, вот все мужики такие! Она-то расстаралась, ублажила его по полной программе, а о чем думает Гнедич? Нет чтобы подарить ей квартирку про запас или ожерелье бриллиантовое! Похороны, видите ли, его заботят!

– И охота тебе о всяких гадостях сейчас думать! – сердито сказала она, перекатываясь на живот.

Но Гнедич только улыбнулся. Он чувствовал себя великолепно, и даже застарелая язва, которую банкир нажил вместе с состоянием, на время перестала ныть.

– Такой был человек все-таки, – проговорил он, качая головой, и улыбнулся. Мысль, что именно он будет хоронить ненавистного Пономарева, а не наоборот, доставляла ему невиданное наслаждение, и Гнедич, не торопясь, смаковал ее, рассматривая со всех сторон. – С другой стороны, нынче все так дорого… – Банкир притворно вздохнул. – Нет, одного венка с него хватит, – сказал он наконец решительно и надел пиджак.

Как удачно все получилось – и то, что Свиридов оказался поблизости, и то, что подозрения падают именно на него… Может, списать Алексею хотя бы часть долга за невольное сообщничество? Небольшую, конечно. Хотя за что? Он же ничего, ровным счетом ничего не сделал! Да еще и небось рассчитывал втихаря просить у Антона помощи против него, Гнедича. Нет уж, господину Свиридову он, Гнедич, так этого не простит. Завтра же потребует возврата долга, да с процентиками, с процентиками…

Банкир вновь улыбнулся, а Агриппина недовольно поджала губы. По выражению лица Гнедича она поняла, что ей не удастся сегодня вытянуть из него деньги, и про себя пожелала любовнику провалиться в тартарары или куда-нибудь еще, а вслух напомнила:

– Ты забыл галстук.

Гнедич опять улыбнулся. Агриппина, как была безо всего, сползла с кровати и, встав перед банкиром, который был на полголовы ниже ее, стала завязывать ему галстук.

На другом конце квартиры охранники банкира скучали возле встроенного лифта.

– Долго еще? – с тоской буркнул один из них, жилистый малый с редкими светлыми волосами, и поглядел на часы.

Напарник тронул его за плечо. Лифт в мгновение пришел в движение – кто-то вызвал его снизу.

– Витек, что ли? – удивился жилистый и взялся за рацию. – Эй, Витек, в чем дело? Лифт ты вызвал?

– Для босса срочное сообщение, – ответил Витек. – Только что привезли.

Голос его звучал как-то сдавленно, и, на свою беду, жилистый не обратил на это внимания.

– Лады, – отозвался он и отключился.

Дверцы лифта разъехались. В кабине стоял Витек, подняв руки, а за его спиной с пистолетом в руке держался человек, которого охранники Гнедича меньше всего ожидали здесь увидеть.

В следующее мгновение входная дверь квартиры, хоть и была бронированной, разлетелась на мелкие куски. Люди, показавшиеся на пороге в облаке взрыва, не стали тратить время на церемонии и тотчас же открыли огонь…

Звуки выстрелов донеслись до Гнедича, находившегося в дальней спальне, и он замер.

– Что там такое? – спросила Агриппина капризно.

Но у банкира не было никакого желания объяснять этой идиотке, что именно здесь происходит. С поразительной для его комплекции скоростью он рванул к столу, в котором хранился пистолет, но не успел даже вытащить оружие из ящика. Дверь распахнулась, и тень, ворвавшаяся в комнату, – именно тень, потому что у нее были шалые и безумные глаза Антона Пономарева, – трижды выстрелила в Гнедича. Банкир захрипел и осел на ковер.

– А-а-а! – пронзительно завизжала Агриппина.

Тень обернулась и, почти не целясь, несколько раз выстрелила на звук. Молодая женщина упала возле кровати, но стрелявший не обратил на нее никакого внимания. Он достал из кармана обойму и профессиональными, уверенными движениями перезарядил оружие. Стрельба в квартире к тому моменту уже стихла.

Гнедич корчился на ковре, пытаясь подняться. Убийца подошел к нему, без всякой жалости глядя на него сверху вниз.

– Ты?! – пролепетал банкир, с ужасом глядя на него. – Не может быть… Не может!

– Прощай, Яша, – мягко ответствовал Антон. – Не поминай лихом.

После чего он еще пять раз выстрелил в банкира в упор, и Гнедич застыл бесформенной окровавленной грудой. Кто-то заглянул в комнату. Это был врач, который увозил тело якобы убитого Антона из квартиры Свиридовых, только сейчас у него в руке был короткоствольный автомат.

– Все? – спросил он. – Теперь уходим.

Антон шмыгнул носом и повернулся к двери. Врач собирался выйти, но краем глаза успел отметить, что раздетая женщина, распростертая возле кровати, еще подает признаки жизни. Он неодобрительно покачал головой и выстрелил в нее, после чего Агриппина стихла – навсегда.

25

Где же он может быть, где? Куда ты можешь податься, Антон?

В груди Кошкина клокотала ярость, рот зло кривился. Не-ет, товарищ капитан, зря вы недооценили этого человека… Прижатый к стенке? Загнанный в угол? Вздор! Сколько раз его раньше прижимали к стенке, и казалось, что вот-вот, прямо сейчас наступит ему конец, но он всякий раз выворачивался и оставлял всех в дураках. Потому что ему было хорошо именно так – все время ходить по краю, по острию бритвы, по лезвию судьбы. Ходить – и не срываться на зависть всем прочим.

– Черт! – Кошкин в бешенстве ударил кулаком по рулю. – Черт! Черт!

Нет, так дело не пойдет, эмоции – в сторону. Надо успокоиться. Успокоиться…

Итак, где он может быть, этот неуловимый и непредсказуемый Антон Пономарев? Но у Кошкина на сей счет не было никаких достоверных данных. Да и откуда бы им взяться? Ведь Антон Пономарев мог сейчас залечь на дно, мог также отправиться сводить старые счеты, мог скрыться за границу, мог…

И тут Кошкин вспомнил.

– Если я брошу все и уйду, ты… останешься со мной?

– Что, так просто возьмешь и бросишь?

– Да.

Нет, нет, сказал себе Олег, это невозможно, это немыслимо. Он не станет так рисковать! Или… или станет?

Но к чему гадать? Надо найти Машу Григорьеву. Потому что если Антон действительно направится к ней… И если она раздумает следовать за ним, ей угрожает серьезная опасность.

Только вот где Мария Григорьева живет? Кошкин стал лихорадочно рыться в карманах. Черт возьми, все бумаги остались у полковника!

Тут капитан выругался так, что небу стало жарко, и схватился за сотовый. Однако его ждало разочарование, словно сама судьба решила подставить ему ножку, – значок батарейки мигал красным. Телефон был разряжен.

На светофоре впереди тоже зажегся красный свет. Проклиная все на свете, Кошкин остановил машину и задумался.

Неожиданно он заметил, что находится за два квартала от дома, в котором проходила злополучная вечеринка бывших одноклассников. А ведь у Елены Свиридовой имеется номер телефона Маши, причем не сотового, а обычного, по которому легко можно установить домашний адрес…

Мгновенно приняв решение, Кошкин развернулся вопреки всем правилам дорожного движения. Водители всеми доступными средствами выразили ему свое возмущение, но капитан уже ехал в обратном направлении на большой скорости.

«В конце концов, я же имею право сообщить Свиридовым приятную новость, что никто не убивал Антона Пономарева. – Кошкин усмехнулся. – Интересно, насколько им понравится такое развитие событий?»

Тем временем Свиридовы, только что вернувшиеся от адвоката, обсуждали, как себя вести, если прокуратура посмеет предъявить им обвинение.

– Слава богу, хоть с Андреем удалось договориться, – пробурчал муж. О том, что произошло в приемной юриста, он предпочитал не вспоминать.

– Ты и впрямь думаешь, что они в состоянии обвинить нас в гибели Антона? – Елена вошла в гостиную. – Но это же абсурд!

Женщина осеклась, заметив возле двери человека, чье лицо показалось ей смутно знакомым. В руке он держал складной нож.

Алексей в панике сделал шаг назад – и остановился. Дорогу ему преградил рябой охранник Пономарева.

– Надо же, какие мы знаем умные слова, – голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал первый телохранитель, который откликался на имя Вадим.

В следующее мгновение рябой выступил вперед и что есть силы ударил Алексея Свиридова кулаком в лицо.

Елена хотела протестовать, возмущаться, звать на помощь… но тут ее ударили тоже, и она оказалась лицом на ковре. Из разбитого носа текла кровь. От ковра пахло пылью. Елена сдавленно всхлипнула.

– Думали, вы такие хитрые, да? – прошипел Вадим. – Думали, заманили Антона в мышеловку и вам ничего не будет? Отвечай, сволочь! – взвизгнул охранник и приставил нож к горлу Алексея.

– Я не понимаю, чего вы от нас хотите! – рыдающим голосом простонал тот. – Да, мы специально зазвали на вечер эту… Машу Григорьеву… чтобы Антон тоже пришел, но мы не собирались его убивать!

– Пожалуйста… пожалуйста…. – лепетала Елена. – Мы только хотели попросить его… помочь нам расплатиться с долгами… Мы знали, что он не любит Гнедича и будет рад насолить ему… Может быть, я бы даже уговорила Антона дать нам денег взаймы… Но ничего мы дурного не хотели! Почему вы не верите нам?

Елена говорила правду, чистейшую правду… Когда дела Алексея стали совсем плохи и все друзья от него отвернулись, она вспомнила о бывшем однокласснике Антоне и о том, что, по слухам, Антон терпеть не может Гнедича. Под предлогом вечера встречи заманив Пономарева к себе, Елена надеялась уговорить его помочь им расплатиться с долгами, а чтобы он точно пришел, специально разыскала и пригласила Машу Григорьеву – ведь все знали, что Антон был в школе безнадежно в нее влюблен, только она его знать не хотела. Все казалось так просто… а на самом деле обернулось отнюдь не так, как Елена рассчитывала. Сначала Дима Осипенко полез агитировать Антона вложить деньги в его дело… а потом Антон ушел объясняться с Машей… ушел, чтобы уже не вернуться…

– Ты глянь, а? – сокрушенно произнес рябой охранник. – Как они здорово сговорились! Мы, мол, знать ничего не знаем и ведать не ведаем, просто денег взять взаймы хотели.

– Но это правда! – настаивал Алексей. – Так и было на самом деле! Мы не знали, где взять денег… И тут жена вспомнила, что когда-то училась в одном классе с Антоном Пономаревым… А на днях как раз исполнялось пятнадцать лет, как они окончили школу… И Лена подумала, что Антон не откажется нам помочь…

Вадим и его товарищ переглянулись. Рябой ухмыльнулся и перекатил во рту жвачку от одной щеки к другой. Елена застыла на ковре, боясь шелохнуться. Вадим криво улыбнулся и спрятал нож.

– Значит, вот так, да? – очень вежливо спросил он.

– Да, – прошептал Алексей.

– Все, ты мне надоел, – жестко сказал Вадим.

А затем, словно это было самой обыденной вещью на свете, вынул пистолет и выстрелил Алексею в голову. Свиридов упал.

– А-а-а! – истошно закричала Елена.

– Ловко придумали, суки! – воскликнул Вадим, целясь в нее. – Только зря. – Он широко осклабился. – Не стоило и стараться!

«Нет, нет, нет, – стучало в висках Елены, – я хочу жить, хочу жить, я не хочу умирать…» И вдруг Свиридова увидела, какое у жизни лицо, – оно как две капли воды походило на лицо голубоглазого мужчины со шрамом на виске – тот неожиданно появился в дверях.

– Берегись! – взвизгнула Елена, не соображая, что говорит.

Но Кошкин уже выхватил пистолет.

Бах! Вадим рухнул на пол. Однако его напарник все-таки успел выстрелить. Кошкин покачнулся и выстрелил в ответ. Бандит упал на бок, и оружие со стуком выпало из его руки. Пуля Кошкина попала ему прямо в лоб.

Елена съежилась на полу, с затравленным видом ожидая, что вот-вот кто-нибудь оживет и вскочит… ведь в кино всегда только так и бывает… Но она услышала только тихий вздох – и подняла глаза. Олег Кошкин втянул в себя воздух, одновременно ощупывая себя свободной левой рукой. Только тут Елена заметила, что капитан ранен.

– Боже! Боже! – пролепетала она, не веря своим глазам. – Вы… вы…

Кошкин прислонился к стене.

– Оружие… заберите у них пушки… – Милиционер слабо улыбнулся. – Так… на всякий случай…

– Сейчас, сейчас…

Она не могла встать на ноги – не было сил. На коленях подползла к убитым, забрала оружие.

– Вот, готово, – пробормотала беспомощно.

– Положите… куда-нибудь.

Кошкин поморщился. Черт, как не вовремя его ранили! Ведь он еще должен успеть… должен успеть…

Елена сделала, как он велел, – сунула пистолеты на полку возле дисков с фильмами. Пальцы не гнулись, руки от пережитого страха сделались липкими. Но она была жива – жива благодаря этому человеку… сержанту… нет, майору… С такой нелепой фамилией… как же ее… Мысли Свиридовой путались.

– Подождите, я вызову «Скорую», – прошептала Елена, видя, что ее спаситель бледнеет на глазах.

Но тот только упрямо мотнул головой.

– Не надо. Я должен идти. Я к вам пришел потому… – Кошкин дернул щекой. – У меня нет адреса Маши, а вы знаете ее номер. Он мне нужен.

– Да, да, я поняла, – поспешно кивнула Елена. – Действительно у меня был.

Свиридова вытащила сотовый, но номера Маши в его памяти не оказалось. Потом взяла обычную записную книжку, уронила ее, подняла, стала листать страницы, чуть не обрывая их…

– Нашла! – наконец сказала она.

– Мне надо позвонить, – проговорил капитан.

– Все, что хотите, – прошептала Елена, глядя на него во все глаза.

Кошкин снял трубку телефона, набрал номер. Но не Маши, а какой-то другой, который, очевидно, знал наизусть.

– Алло? Адресное? Капитан Кошкин Олег Петрович беспокоит. Пароль на сегодня – «Лунный свет». Я хотел бы установить адрес по телефонному номеру… Да, жду.

Он был бледен, ему явно было нехорошо. Елена встрепенулась.

– Вы ранены… – Свиридова говорила, и у нее в голове не укладывалось, что именно этот неприятный, как ей всегда казалось, человек спас ей жизнь. – Я… Я сейчас…

Женщина кое-как поднялась и, натыкаясь на мебель, вышла из комнаты. В кухне, опрокинув несколько кастрюль и чашек, она все-таки нашла аптечку. Затем, держась за стены, поспешила обратно в гостиную. Кошкин как раз заканчивал разговаривать по телефону.

– Спасибо, я записал адрес, – сказал он в трубку. – Всего доброго.

После чего принялся звонить уже Маше, но там никто не отвечал.

– Ее нет, – мрачно произнес Кошкин.

Взгляд его сделался напряженным – таким напряженным, что Елена даже поежилась. Капитан поднялся и спрятал пистолет. На людей, которых он убил, милиционер даже не посмотрел.

– Куда вы? – пролепетала Елена, в ужасе глядя на него.

– Одному человеку угрожает опасность, я должен спасти его, – коротко ответил капитан. Взял аптечку. – И ваш мобильник, если вы не возражаете.

Елена не возражала. Свиридова просто ничего не могла понять. Он же ранен! Что он собирается предпринять? Куда идет?

– Но вы не можете идти один! – прошептала женщина.

Кошкин мотнул головой.

– Все будет в порядке, Елена Сергеевна. Я справлюсь. А вы пока вызовите наших и объясните им, что случилось. – Он все-таки посмотрел на тела охранников Пономарева и снова дернул щекой. – Я так и думал, что Антон не всех посвятил в свой замысел.

– Какой замысел? – Елена широко распахнутыми глазами смотрела на своего спасителя.

– Неважно. Берегите себя. – Кошкин улыбнулся на прощание и двинулся к выходу.

«Он сумасшедший, – думала потрясенная Елена. – Он просто сумасшедший. Разве так можно?»

Но, похоже, для Олега Кошкина не было ничего невозможного.

Елена видела, как он, пошатываясь, вышел из дома, как сел в машину.

Расстегнув пиджак, капитан ощупал рану на боку, наложил на нее бинт. Пустяки, просто царапнуло, до свадьбы заживет. Он коротко выдохнул и, взглянув на записанный на листке адрес Маши, тронулся с места.

Елена положила трубку телефона. Голос на том конце провода велел ей ждать, скоро прибудут сотрудники милиции, ей окажут необходимую помощь. Но внезапно женщина поняла, что не хочет никого ждать. Она больше ничего не может сделать для Алексея – ничего. И еще Свиридова поняла, что никогда не простит себе, если с раненым капитаном что-то случится.

Не раздумывая более, Елена схватила ключи от машины и бросилась к выходу.

26

Маша вышла из автомобиля, с досадой хлопнула дверцей. Лицо у молодой женщины было хмурое, между бровями пролегли недовольные складочки. Она вскинула на плечо кожаную сумку и зашагала между машин, занимавших эту часть подземного паркинга. Через минуту она будет дома и тогда попытается еще раз…

Но позади нее из полумрака выдвинулась чья-то фигура, и Маша быстро обернулась.

– Здравствуй, Маша, – очень просто сказал Антон.

Молодая женщина в ужасе застыла на месте.

– Антон? – наконец прошептала она. – Но… Этого не может быть!

Пономарев улыбнулся:

– Ты думаешь, я призрак? Успокойся. Все гораздо проще, Маша. Я вообще никогда не умирал.

– Не умирал? – Она глядела недоверчиво. – Как – не умирал?

– На меня объявили охоту, – стал объяснять Антон, – обложили со всех сторон. Я чувствовал, что еще немного – и меня прикончат. Поэтому решил опередить своих врагов. Вечер встречи одноклассников был просто подарком судьбы.

– Что ты имеешь в виду? – быстро спросила Маша.

– Я был уверен, что меня обязательно попытаются убить, когда я приду к Свиридовым, – проговорил Антон спокойно. – К счастью, у покойного Гнедича было слишком мало фантазии – он нанял снайпера, чтобы тот застрелил меня.

– У покойного Гнедича? – Маша остолбенела.

– Ну, тогда-то банкир был еще живехонек. И собирался даже прислать мне венок на похороны. Из красных роз, как мне говорили, – насмешливо добавил Пономарев.

– Что ты сделал, Антон? – Лицо Маши было очень бледно.

– Лена сказала, что собирается устроить вечер встречи у себя на квартире. Понимаешь, я знал, что дела ее мужа были совсем плохи, поэтому Свиридовы и хотели сэкономить на ресторане. Я побывал возле их дома, осмотрелся. Увидел напротив здание, предназначенное под снос, и понял: именно там будет скрываться снайпер. Так и оказалось.

– Боже мой! – Маша, стоя перед Антоном, смотрела на него широко раскрытыми глазами. – Ты убил его?

– Да, убил, – с некоторым смущением подтвердил Пономарев. – Потом в меня выстрелили особой пулей, которая создает видимость ранения, и для всех я умер. Думаю, менты так и не догадаются, что их провели. – Он широко, по-мальчишески бесшабашно улыбнулся. – Конечно, есть труп в морге, но я уже распорядился, чтобы его похоронили в закрытом гробу. А я спокойно могу начать новую жизнь. С тобой, Маша. Ну, так как?

– Антон, ты меня удивил. – Молодая женщина облизнула губы. – Даже не знаю, что сказать. Я…

Сзади между машинами показался Кошкин с пистолетом наготове.

– Пономарев, стоять! – скомандовал капитан. – Руки вверх!

– Ребята, ко мне! – закричал Антон, бросаясь за колонну. – Маша, пригнись и не показывайся! Поняла? – Он бешено оскалился и достал пистолет.

Паркинг наполнился треском выстрелов. Кошкин засел за машинами. Двое охранников Антона, которые были посвящены в его план, а также лжеврач и «санитары» обстреливали капитана со всех сторон. Все это явно не могла закончиться ничем для него хорошим.

– Маша, уходите! – закричал Кошкин, перекрывая шум стрельбы. – Уходите, пока не поздно!

Он выстрелил во врача, который спрыгнул на него с верха машины, и тот рухнул замертво. Один из охранников перезаряжал автомат, когда на него надвинулась стремительная тень. Бандит поднял голову, готовый ко всему… Однако это оказался вовсе не капитан.

Кошкин уложил еще двоих, но его ранили в плечо. Мало-помалу стрельба стихла, и в паркинге наступила тишина. Антон и его телохранитель, оставшиеся на ногах, озадаченно переглянулись.

– Где же чертов мент? – сиплым шепотом спросил охранник.

Кошкин, сидя за машиной, извлек обойму и проверил ее. В ней остались всего два патрона – прямо скажем, маловато против трех или четырех, по его подсчетам, вооруженных бандитов. Однако капитан только усмехнулся и бесшумно, как настоящий кот, стал приближаться к Пономареву и охраннику, чьи тени были ему хорошо видны.

– Всех наших положил, падла! – горячился Антон. – Ну, когда я до него доберусь…

Кошкин выскочил из-за машины и выстрелил в охранника. Тот повалился навзничь. Но выстрелить второй раз Олег не успел: чья-то пуля ударила его в спину.

– Маша… – пробормотал Антон, не веря своим глазам.

Капитан, упавший на пол, попытался поднять свой пистолет, но Пономарев ногой отшвырнул оружие.

– Господи, как я рад, что ты не ушла! – проговорил Антон. – Как я рад!

Его лицо сияло. Ради этой женщины он был готов перебить половину населения земли! Маша не бросила его!

– Я не могла дать ему убить тебя, Антон, – просто сказала Маша, глядя ему в глаза.

– Я знал! – ликовал Пономарев. – Знал, что ты любишь меня! Маша…

Рука молодой женщины, державшая пистолет, была опущена к земле. Но внезапно Антон увидел, как эта рука взлетает вверх. Под сводами паркинга прогремел выстрел.

– Ты так ничего и не понял, Антон, – очень спокойно промолвила Маша. – Именно я должна была тебя убить.

Тяжело раненный Кошкин, без движения лежавший возле машины, в изумлении приоткрыл глаза. На груди Антона расплылось красное пятно. Ноги его подломились, и так – на колени – он опустился на пол. Не понимая, ощупал рану на груди, из которой текла кровь. Маша подошла к нему и уверенным движением забрала из его правой руки ставшее уже бесполезным оружие.

– Кажется, – спокойно заговорила молодая женщина, становясь против Пономарева, – у тебя есть еще пять минут, а потом ты умрешь. Я ведь знаю толк в ранах. – Она повела плечом и улыбнулась. – Ну что ж, Антон, пожалуй, расскажу тебе сказочку. Жила-была славная девочка Маша, которая знала наизусть Блока, Бальмонта и больше всего на свете любила читать книжки. Но однажды так получилось, что ее родители поехали покататься на машине и не вернулись. Вернее, вернулись, но толку от этого было мало, потому что лежали они в деревянных ящиках и спали вечным сном.

Она говорила – и все вспоминала, вспоминала… Чем дальше она говорила, тем больше ее жгла обида.

– Осталась славная девочка Маша одна. И тут вдруг оказалось, что чтение стишков и книжек пропитания не гарантирует, а как раз наоборот. Более того, выяснилось, что никому на свете не было дела до того, что у нее нет денег, а между тем ей хочется есть, а временами и одеваться. Всем ее друзьям, всем бывшим одноклассникам, разжиревшим бездарям, было на нее наплевать, как и всем остальным людям на свете. Всем, кроме одного человека. Его звали Кирилл, и он недавно вернулся со срочной службы.

Маша на мгновение умолкла. Ее рот горько покривился, но рассказчица пересилила себя и улыбнулась.

– Надо сказать, Кирилл тоже не шиковал. Однако он хорошо умел убивать. Кого угодно, когда угодно и чем угодно. Его этому в армии научили, и он уроков не забыл. И вот Кирилл стал киллером, ну а девочка Маша, соответственно, его партнершей. Надо же было тут подстраховать его, там зачистить следы, убрать свидетеля, а кое-где и вывести жертву на снайпера. – Женщина нагнулась к самому лицу Антона. – Понимаешь, о чем я говорю, умник? Когда снайпер сидит в засаде, а жертва находится в закрытом помещении, ее надо незаметно подвести к окну, чтобы легче было шлепнуть. Скажи, тебе это ничего не напоминает?

– Маша… – слабым, жалким, неузнаваемым голосом прохрипел Антон. – Маша…

Но она не вняла мольбе и продолжала все тем же холодным, размеренным тоном:

– Мы все рассчитали до мелочей. Ленка, сама того не зная, оказала мне лучшую услугу, пригласив на вечеринку. Я надела самое красивое платье, чтобы такой дурак, как ты, ненароком меня не проворонил. Все должно было пойти как по маслу! Но когда мы стояли у окна, ты вдруг начал говорить о… О том, что питаешь ко мне какие-то чувства… И я, жалкая дура, готова была забыть, как ты доставал меня в школе! Я чуть не увела тебя от окна! Но вот грянул выстрел, и ты упал замертво. Все получилось прекрасно. Только Кирилл куда-то пропал. Не вернулся домой. Я подумала, что он понял, что я чуть не предала его. Понял – и решил исчезнуть из моей жизни. И тут появляешься ты… тупой, самодовольный, с твоим идиотским смехом… Ничтожество, ничтожество! Жалкий, мерзкий…

По лицу Маши текли слезы. Она умолкла. Антон неподвижно лежал на полу. Взгляд его застыл, изо рта по щеке змеилась тонкая струйка крови.

– Ладно, довольно лирики, – устало произнесла странная и страшная молодая женщина. – Все это никому не интересно.

Она заметила, что один из людей Антона еще шевелится, и, даже на мгновение не поколебавшись, добила его. После чего подошла к Кошкину. Капитан смело встретил ее взгляд. Спокойный, пустой, сосредоточенный взгляд убийцы.

– Скажите, Маша… – Олег с трудом пошевелил пальцами. Рану жгло невыносимо, кровь текла по груди и по спине. – Турагентство… С непопулярным направлением… Билеты в один конец, да? На тот свет?

Григорьева усмехнулась.

– А, так вы догадались? Да. Это была любимая шутка Кирилла. – Губы ее сжались. – Мне очень жаль, что все так получилось.

– Мне тоже, Маша, – тихо ответил капитан.

Она подняла руку с пистолетом, целя ему прямо в голову.

«Я не почувствую боли. Не почувствую… Ничего не почувствую…» – забилось в голове Кошкина.

Что-то гулко разорвалось под сводами паркинга… Что это, смерть? Неужели все так просто?

Олег увидел, как Маша пошатнулась, и только тогда догадался перевести взгляд дальше. Антон, который, оказывается, был еще жив, из последних сил приподнялся, подобрал пистолет Кошкина и нажал на спуск.

Какую-то долю мгновения Маша стояла неподвижно. Потом с сухим стуком уронила оружие и упала. Антон привалился к стене. Он был очень бледен, но все же нашел в себе силы улыбнуться. В последний раз.

– Странная… штука… жизнь… – тихо проговорил Пономарев.

Глаза его угасли, он всем телом сполз по стене куда-то вбок, оставляя на ней кровавый след.

И только тогда Кошкин снова прикрыл глаза.

Потом он увидел Елену Свиридову – та металась по району, разыскивая упрямого милиционера со смешной фамилией, услышала выстрелы и зачем-то прибежала сюда. Увидел врачей «Скорой» и своих коллег, которые с удивленными лицами задавали вопросы, доносившиеся до него словно издалека… Его уложили на носилки, жесткие, неудобные. Но он был жив, и Елена шла рядом, держа его за руку… И глаза у нее были… ах, эти глаза… Где-то рядом оператор уже приладил камеру, и журналистка вела репортаж о сенсационном… необыкновенном… Сверкали мигалки «Скорой» и милицейских машин, у врача было хмурое лицо, вовсе не похожее на лицо того, другого врача…

Погружаясь во мрак, Кошкин уже знал, что будет жить. Он останется жить, несмотря ни на что. Не ради себя, так ради чудесных глаз, которые нельзя предать и забыть. И Олег улыбнулся.

Квадрат любви и ненависти

Первая сторона. Станислав

Я хочу убить любовника своей жены. А вместо этого сижу напротив него и говорю:

– Я хочу, чтобы вы убили мою жену.

На мгновение он каменеет, но тотчас же берет себя в руки. На его губах расцветает дерзкая улыбка.

– Мне очень жаль, но я не занимаюсь убийствами. Это не по моей части.

В его словах звучит ирония, однако я делаю вид, что не замечаю ее. Он собирается свести все к шутке; но это ему не удастся. Я лезу во внутренний карман и достаю – нет, не пистолет, а всего лишь конверт с фотографиями. С трудом подавляю глухое желание швырнуть их ему в смазливую морду и кладу конверт на стол.

– Что это? – спрашивает он, сразу же напрягшись. По его глазам я понимаю, что он догадывается, но все еще не хочет верить.

– Посмотри. – И я делаю царский жест.

Он даже не заметил, что я перешел на «ты». Кончиками пальцев берет конверт, как будто тот может быть отравлен. (Пальцы слегка подрагивают.) Я в упор, не стесняясь, рассматриваю его. Легко понять, почему моя жена польстилась на это ничтожество. В красоте ему не откажешь – ломаные брови, серые глаза с поволокой, темные волосы. Плюс на его стороне молодость – он на одиннадцать лет моложе меня. Счастливчик. Ублюдок.

Он бросает конверт обратно и поднимает на меня глаза, ставшие холодными, как лед.

– Интересно? – спрашиваю я.

Этот парень умеет держать удар, честное слово. Вместо того чтобы отпираться, извиняться, бормотать ненужные и жалкие слова, он закидывает ногу на ногу и спокойно спрашивает:

– А вы сами как считаете?

На фотографиях – он и моя жена, обнимающиеся в машине, и в сквере, на фоне какого-то безучастного памятника, и потом в ресторане, и…

Мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Нет, ну почему я не могу его убить?

– Ты спишь с моей женой, – глухо говорю я.

– Я ее люблю, – невозмутимо поправляет он меня.

Конечно. Вот в чем дело. Вернее, совсем не в этом. Не сомневаюсь, что Ольгу он любит по расчету (она богата, в отличие от него). Но вот его она любит по-настоящему. Это даже на фотографиях заметно. Особенно ресницы ее выдают – когда она прижимается к нему, прикрыв глаза. И из-за этого я не могу его убить.

Деньги? Денег у меня достаточно. Пожелай я, и мог бы целый взвод киллеров нанять и не поморщиться. И алиби у меня нашлось бы неопровержимое. Но нельзя недооценивать Ольгу. Она далеко не глупа, и, если с ее милым что-то случится, она сразу же поймет, кто организовал покушение. Она никогда не простит мне этого, и я ее потеряю.

А я не хочу ее терять. Потому что, кроме нее, у меня нет никого на целом свете. Можете надо мной смеяться – это чистая правда. Вот он я, Станислав Валицкий, тридцати пяти лет от роду, деньгам не ведающий счета. И – один. Была у меня Ольга, да и ту отнял этот смазливый сукин сын, чтоб ему! Но мы еще посмотрим, кто кого. Мы еще поборемся.

Вторая сторона. Павел

И вот он сидит напротив меня. Глаза налились кровью, кулачищи на столе, и смотрит так, словно взглядом раздавить хочет.

Я сразу же понял: он знает. Ни к чему перед ним финтить. Но все же его заявление в начале разговора повергло меня в легкое недоумение. Что это – шутка? Если да, то явно неудачная.

– Значит, ты сознаешься, – говорит он.

Я сказал ему, что люблю его жену. Не вижу смысла это скрывать – после того, как он предъявил мне те самые фотографии.

– Жаль мне тебя, – добавляет он. – Честное слово, жаль.

– В самом деле? – осторожно роняю я.

– Конечно. Ты посмотри на себя: здоровый, молодой, приятный парень, а увиваешься за бабой, которая в полтора раза тебя старше.

Тоже мне, счетовод нашелся.

Я отвечаю в том смысле, что «любви все возрасты покорны», дорогой товарищ, и над нашими чувствами мы не властны. Он выдавливает из себя улыбку. Глаза по-прежнему злые.

– Брось, брось, – говорит он весело. – Не надо мне тут про чувства канитель разводить, Паша. Я тебя очень даже хорошо понимаю. В кошельке пусто, а жить хочется. О-го-го, как хочется.

Кровь бросается мне в лицо.

– Я так и знал, что вы к этому ведете, – говорю я сквозь зубы.

Так. Сейчас он изобразит меня этаким расчетливым мерзавцем, который вторгся в их счастливую семейную жизнь и разбил налаженный быт. Ну что же, Валицкому так удобнее. О том, что сам он до недавнего времени вовсе не хранил жене верность, он предпочитает умалчивать. Что касается денег, то человек, который в них купается, никогда не упустит случая уколоть этим того, кто вынужден считать каждый грош. Философия богачей весьма примитивна – по их мнению, тот, у кого нет внушающего трепет состояния, либо лодырь, либо глупец и уж, во всяком случае, заслужил такую судьбу. Все это вздор. Я встречал немало дураков и лентяев, которым некуда было девать свои капиталы. Встречал я и множество умных, честных, работящих людей, которые с трудом ухитрялись сводить концы с концами. Богачи не подозревают, что сам факт обладания деньгами еще ничего не доказывает. Деньги не являются показателем чего бы то ни было, и очень редко им сопутствуют ум, талант, красота и другие качества, которые принято считать положительными. Посмотрите на моего собеседника – да это просто удачливый олух, возомнивший себя центром мироздания. Лоб шириной в два пальца, на топорном лице – ни одной мысли, и только в глубоко посаженных маленьких глазках бурлит ненависть. Рот, кривясь, выплевывает злобные слова:

– Она машину тебе купила, я знаю. Хорошая машина, да? Только одной тачкой сыт не будешь, а смазливых типов вроде тебя на свете много. Никогда над этим не задумывался?

Надо встать и уйти, не слушать этот бессвязный бред. Но я молчу и не двигаюсь с места. Станислав Валицкий наклоняется ко мне.

– Ты ведь для нее вроде игрушки, – выдыхает он мне в лицо. – Красивой игрушки, не спорю, но… Наиграется она тобой, наскучишь ты ей, да и выбросит она тебя. Только не говори мне, что ты об этом не думал.

В горле у меня пересохло. Я бормочу:

– К чему вы ведете?

– К тому, что есть и другие пути. Можно получить хорошие деньги, не обслуживая старых дам.

– Ольга вовсе не старая, – протестую я.

– Ясное дело, – фыркает он, откидываясь назад. – Девица на выданье. И ты ее очень любишь, конечно. Всю жизнь мечтал о такой. Да ты не дергайся, я тебе верю, верю. Тебе двадцать четыре, ей тридцать пять, а через пять лет стукнет сорок. В прошлом году она уже делала пластику нижних век. Смешно, да? Время от времени она балует тебя дорогими подарками. Напрямую деньги ты из нее не тянешь – не настолько ты глуп. Ну а что, если она сама уверует в твою великую любовь и забудет сделать очередной подарок? Что тогда? А?

– Я связался с Ольгой вовсе не из-за денег, – упрямо повторяю я.

– Да я знаю, – произносит он, не скрывая издевки. – Все мне известно. Знаю, чем ты живешь и о чем думаешь. Я ведь насквозь тебя вижу, парень. Не надо мне говорить о любви – это жена моя тебя любит, ну а ты любишь ее деньги. Все чин чинарем. А втихую ты посещаешь какую-нибудь дамочку своих лет и вешаешь ей лапшу на уши, какая у тебя невыносимая работа – обнимать старых баб. А можно ведь и не обнимать. Можно сорвать хороший куш, переехать из твоей панельной конуры, открыть свое дело и жить-поживать и горя не знать. А?

– К чему вы клоните? – глупо спрашиваю я.

Но и так ясно, к чему он клонит.

– Я же тебе уже сказал. Я хочу, чтобы ты убил мою жену. А за деньгами я не постою.

– Я думал, вы ее любите, – удивляюсь я.

Он насмешливо щурится:

– Ой ли? Если б любил, думаешь, стал бы я так запросто тут с тобой разговаривать и за одним столом сидеть? Да я бы тебе все кости переломал этими самыми руками.

Да, это похоже на правду. Всем известно, какой крутой нрав у Станислава Валицкого.

– Ну так как? Возьмешься ты или нет за это дело?

Я могу сказать только одну фразу, и я ее произношу:

– Вы в своем уме?

– Думаю, что да, а ты? Или откажешься от таких денег? – глумится он.

И вслед за этим называет сумму. Достаточную, чтобы у нищего вроде меня закружилась голова.

– Зачем вам это? – говорю я.

– Что зачем? – удивляется он.

– Ольга… За что вы хотите ее убить?

Он задумчиво чешет висок.

– Видишь ли, Паша, если бы я стал с ней разводиться, то мне пришлось бы заплатить ей миллионов пять, не меньше, и вовсе не в рублях. А так – никаких проблем.

– Зачем вам с ней разводиться? – вырывается у меня.

– Старовата она для меня, вот что, – жестко отвечает Валицкий. – Другую я себе нашел, ясно? А деньги свои кровные отдавать Ольге не намерен, все равно она просадит их на таких, как ты.

– Все ясно, – говорю я зло. – Вы пытаетесь шантажировать меня этими дурацкими снимками, чтобы я…

Валицкий фыркает.

– Дались тебе эти снимки! Хочешь, забирай их прямо сейчас, не нужны мне они. Я их принес с собой только как повод для разговора. Чтобы ты не унижался и не доказывал мне, что никакой Ольги Валицкой ты не знаешь и в глаза не видел.

– Ну, положим, – говорю я. – А файлы фотографий? Они ведь у вас остались. Что помешает вам послать их ментам, если… ну… с Ольгой вдруг что-то случится?

– Ага, – не скрывая удовлетворения, произносит он. – Значит, ты все-таки согласен?

– Я этого не говорил! И с какой стати я вообще должен вам доверять?

Он улыбается. Если бы тигр мог улыбаться, это, наверное, выглядело бы именно так.

– С такой, что тебе нужны деньги, а у меня они есть. А снимки эти абсолютно ничего не доказывают, ты сам знаешь.

– Они доказывают, – возражаю я, – что у нас с Ольгой были серьезные отношения. А в случае убийства первыми начнут шерстить ближний круг. И тогда я первый попаду под удар. Вы-то сами не промах, вы себе стопудовое алиби организуете. А я…

– Спокойно, Паша, спокойно, – смеется он. – Кто сказал, что в случае убийства менты возьмутся за нас? Сам знаешь, убийство убийству рознь. К примеру, поехала Ольга куда-то на дорогой машине, а тут хоп – ее подстерег грабитель. Может, он хотел миром дело сладить, да только Ольга крик подняла, к примеру. Ну он ее и того, пристрелил, сердешную. Во оно как бывает, Паша. И при чем тут мы с тобой, скажи на милость?

Он скалит зубы, острые, словно у волка. Вот как он все придумал, оказывается. И уж кто, как не я, знает, что Ольга и в самом деле часто ездит одна. Далеко ли до беды…

– А откуда у грабителя пистолет? – резко спрашиваю я.

– Что, Паша, это такая проблема? Ну, друг подарил, к примеру.

– Какой еще друг?

– Будущий безутешный вдовец. Я, голова еловая! Дошло наконец?

Однако я настолько подавлен, что даже не обращаю внимания на его хамский тон. Все, на что меня хватает, это лишь вяло пробормотать:

– Я вижу, вы уже все решили.

Он пожимает плечами:

– Я сказал тебе: я хочу избавиться от Ольги. И что-то мне подсказывает, что ты мне в этом поможешь.

Третья сторона. Ольга

Я ничего не понимаю. Жанна уверяла меня, что муж уехал и не вернется до завтра. Я надела платье из голубой парчи, приготовилась пойти к подруге… Впрочем, лгать ни к чему. Я собиралась вовсе не к подруге, а к своему любовнику Павлу Архипову. Только рядом с ним я чувствую себя по-настоящему счастливой, и вот… Словом, я уже обувалась, когда появился муж – оживленный, как никогда.

– Оленька! Куда это ты?

Ненавижу, когда он меня так называет. К счастью, Жанна подоспела вовремя и забросала Славу раболепными вопросами. Жанна работает у нас уже несколько месяцев, и, кроме имени, в ней нет ничего примечательного. Тусклое, убогое, невзрачное существо. Она приходится Славе то ли племянницей, то ли двоюродной сестрой, и когда-то он из жалости взял ее к нам в дом – готовить и помогать по хозяйству. В прежние времена таких называли приживалками. Я едва ее замечаю, а она из кожи вон лезет, чтобы мне угодить. Впрочем, в качестве прислуги она вполне приемлема, и я благодарна ей уже за то, что она не пытается соваться в мои дела. Эта бедняжка верит всему, что бы я ей ни сказала, и это ее качество много раз меня выручало, когда я уходила на свидания, а Слава возвращался раньше, чем предполагалось. Но сегодня…

Слава опять говорит об очередной удачной сделке. Ненавижу его сделки. «Миллион», «перепродажа», «контракт у нас в кармане» – до чего же все это скучно, пошло, убого. И, как неизбежный венец, «это надо отметить».

Жанна накрыла стол. Слава похвалил ее, сунул ей пятьсот рублей и выпроводил. Он купил ей маленькую квартиру этажом ниже, что гораздо удобнее, чем постоянно терпеть у себя в доме присутствие постороннего. С другой стороны, когда Жанна нужна, она всегда под рукой, и это хорошо, потому что у меня совершенно нет таланта к ведению хозяйства.

Итак, вместо вечера с любовником меня ждет празднование непонятно чего с мужем. Слава открывает шампанское, и пробка громко чпокает.

– За нас! – провозглашает он.

– За нас, – соглашаюсь я без особого энтузиазма.

– Ах да, – спохватывается он. – У меня для тебя подарок.

Я делаю вид, что заинтригована. Он роется в портфеле и протягивает мне дорогую коробку. Не так давно он уже дарил мне нечто подобное, и внутри тогда оказалось ошеломляющей красоты бриллиантовое колье. Предвкушая сюрприз, я открываю коробку, но внутри ее обнаруживаю лишь маленький диктофон.

– Что это? – удивляюсь я.

– Включи и узнаешь.

– Нет, но… – Я пожимаю плечами. – Ну, хорошо.

Диктофон отменный. Я сразу же узнаю голоса. Беседа длится около получаса, и все это время мне стоит большого труда хранить на лице равнодушие. Слава впивается в меня взглядом, но я делаю вид, что не замечаю его. Щелчок. Запись кончилась. Наконец-то!

– Поставить еще раз? – зло спрашивает муж. Мое спокойствие явно выводит его из себя.

– Я не понимаю… – говорю я. (А что еще, интересно, я могу сказать?)

Лицо Славы становится жестким.

– Полно, Оленька. Все ты понимаешь. Ты думала, что он тебя любит, а он согласился убить тебя, не моргнув глазом. Правда, для начала поторговался, но все равно…

Я произношу одно-единственное слово:

– Зачем?

Слава краснеет.

– Ты не понимаешь… Я мог его убить, мне это не составило бы труда. Но я… Я хотел, чтобы ты сама убедилась в том, какое он ничтожество. – И заканчивает умоляющим тоном: – Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. Чтобы никто больше не стоял между нами.

Я молчу. Мне отчего-то становится жарко, хотя платье довольно открытое.

– Какое тебе дело… – говорю я наконец. – Нет, с какой стати ты решил, что можешь… позволить себе… По-моему, ты просто насмотрелся дурацких фильмов.

– Ты что, так ничего и не поняла? – почти кричит Слава. – Он ведь подрядился убить тебя! Тебя! За какие-то сорок тысяч баксов!

Я повожу плечами.

– Вот эти сорок тысяч? – спрашиваю я спокойно. Достаю их из сумочки и швыряю Славе на тарелку.

Он сражен. И это еще мягко сказано.

– Что за… Как… – бормочет он.

– Паша меня любит, – произношу я тихо. – Сразу же после беседы с тобой он мне все рассказал. Все. Прощай, Слава.

И вслед за этим я вынимаю из сумочки спрятанный на дне пистолет и стреляю.

Оказывается, даже в упор не так-то просто убить человека. Слава падает на пол вместе со стулом. Мой муж хрипит и пытается отползти от меня, цепляясь за ковер. Я встаю и медленно обхожу стол.

– Оля… Оленька… Не… надо…

Надо его добить. Нельзя, чтобы он мучился.

– Надо, – говорю я мягко. – Все равно этим бы непременно кончилось, Слава. Потому что я устала. Устала от твоего эгоизма, твоей жадности, твоей тупости. Я ненавижу тебя, слышишь? – Голос мой срывается на крик. – Я вышла за тебя из-за денег, да, из-за денег! Я никогда тебя не любила! Единственный, кто хоть что-то для меня значил, это Паша! Но у него не было ни гроша за душой. Он гордый, он не хотел в этом сознаваться, но – такова жизнь! Все дерьмо всегда всплывает на поверхность, а хорошие люди… честные… – Я не могла говорить, задыхалась. Пистолет ходил ходуном в моих руках. – Зато у тебя были деньги, да. Большие деньги! И я мечтала ночами! Как хорошо было бы овдоветь! Чтобы ты утонул в ванне! Или попал в аварию! Но ничего такого не происходило! А потом ты допустил промах! Ты хоть сам понял, какое ощущение возникнет у любого, кто прослушает эту запись? Что ты собирался меня убить. Ты хотел подговорить Пашу, но он не согласился, все мне раскрыл… отдал пистолет, который ты ему передал, и я тебя убила, защищаясь. Это была самооборона, глупец, а доказательство ты предоставил мне сам! Прощай!

Четвертая сторона. Жанна

Говорю вам, это было совершенно ужасно. Тело на ковре, залитое кровью, и бедная Ольга Аркадьевна, которая ломала руки и все вскрикивала: «Но я не могла не убить его! Иначе он убил бы меня!» Она позвала меня сразу же, как это произошло, и я прибежала, и бедный дядя Слава был уже мертв, а я металась и не знала, что делать. Вызвала наконец «Скорую» и милицию, хотя «Скорая» была уже не нужна – в теле засели четыре пули, и три ранения из четырех были смертельные. Так сказал врач, а я думаю, врачам в таких вещах можно доверять.

Тело увезли, милиционеры стали допрашивать Оленьку. Она рассказала, ничего не утаивая, что у нее был любовник, Павел Архипов, и что муж, пользуясь тем, что Архипов беден, хотел заставить его убить ее. Но Архипов записал весь разговор на диктофон и отдал ей. Она дала мужу послушать запись, думала, это его образумит, а он озверел, бросился на нее, и она была вынуждена убить его, защищая свою жизнь. Я слушала ее и плакала от ужаса.

– Так, а где же запись? – спросил милиционер, который вел протокол.

Оленька кивнула на маленький диктофончик, лежавший на столе, среди неубранных тарелок.

– Там.

Милиционер взял диктофон и поставил его на воспроизведение.

Я вздрогнула. Из динамика донесся умоляющий мужской голос:

– Оля… Оленька… Не… надо…

– Надо, – отвечала Оленька. И через некоторое время раздались выстрелы.

Милиционеры переглянулись.

– Очень интересно, – вежливо сказал самый старший из них, кажется, майор. – По-моему, гражданка, вам вовсе не было нужды защищаться.

На лицо Ольги было страшно смотреть. В нем не осталось ни кровинки.

– Я не понимаю… – Из ее горла вырывался какой-то клекот. – Это недоразумение… этого не может быть…

– Отчего же, – вежливо ответил майор. – Эти электронные игрушки – капризные штучки. Нажал там, где не надо, – и в результате записалось все то, чего, конечно, записывать вы вовсе не собирались. Опять же, следствию какое облегчение. Все-таки умышленное убийство – серьезная статья.

При этих словах Ольга вскочила с места и бросилась к дверям, но, конечно, уйти ей не дали. Она кричала, вырывалась, и на губах у нее выступила пена. Но они надели на нее наручники и увели.

А я осталась одна.

Я заперла двери, приняла ванну и перемерила все платья Ольги. Ей они все равно больше не понадобятся – в изоляторе такие изыски ни к чему. А срок ей дадут хороший, и я, как ближайшая родственница и законная наследница дяди Славы, лично позабочусь об этом.

Я распустила волосы и накрасилась. Теперь можно было позволить себе и не такое. Из зеркала на меня смотрела очаровательная молодая женщина с ярким румянцем на щеках. Я засмеялась и встряхнула головой. Да-да, это раньше я была вынуждена изображать гадкого утенка – не то эта стерва в два счета выжила бы меня из дома. Бедняжка, а ведь она искренне считала меня уродиной. Да, не повезло ей.

Интересно, догадалась ли она, что я подменила диктофон другим, пока металась по комнате? Но, даже если Ольга и догадалась, проку ей от этого не будет никакого. Доказать она все равно ничего не сумеет.

Я всегда знала, что она ненавидит своего мужа. Она мечтала от него избавиться. Я – тоже, но заодно я хотела избавиться и от нее, чтобы не было претендентов на огромное наследство. Когда дядя Слава ушел на знаменательную встречу с Архиповым, захватив с собой диктофон, я поняла, что это обстоятельство может сыграть нам на руку. В самом деле, запись, которую сделал этот глупец, оказалась неслыханной удачей. Оставалось только легонько подтолкнуть дурочку к убийству, посулив ей полную безнаказанность. Она клюнула. Разумеется, она ничего не знала о том, что я купила в точности такой же второй диктофон, чтобы записать все, что будет происходить в столовой после моего ухода. Не подозревала Ольга и о том, что ее самоотверженность была совершенно напрасна. Потому что дядя Слава был прав. Паша никогда не любил ее. Она была ему просто противна, эта увядающая баба с грубым лицом, визгливым смехом и ухватками базарной торговки. Жалкая, вульгарная хищница, которая за свои деньги стремилась получить то, чего не могут оплатить никакие сокровища в мире. Она обманывала себя, веря, что Паша всерьез увлечен ею, тогда как любил он одну меня – еще задолго до того, как мы с ним объединились и стали искать способы, как бы избавиться от надоевшего толстосума и его дражайшей половины. И тут Валицкий неожиданно узнал, что у его жены роман на стороне. В нем заговорила ревность, и, ища, на ком бы сорвать злость, он вызвал меня и отчитал за то, что я не уследила за Ольгой (как будто за ней можно было уследить). Выговорившись, дядя потребовал принести выпивку и стал жаловаться на свою горькую долю. Тогда я безумно боялась, как бы он не нанял людей разобраться с Пашей, и все повторяла дяде, что Ольга – женщина, стало быть, вернуть ее может только одно: если она разочаруется в любовнике настолько сильно, что это разочарование убьет любовь. Мысль об убийстве вдохновила меня, и я предложила: раз этот Архипов беден, надо посулить ему денег, чтобы он убил Ольгу, записать его согласие на диктофон и дать ей прослушать. Пусть она узнает, что ее любовника за деньги можно заставить сделать что угодно и на самом деле он ничуть ею не дорожит. Паша и впрямь не дорожил ею, однако свою роль он сыграл изумительно. Если бы она знала об этом, она бы никогда не дала ему уговорить себя убить дядю Славу. Впрочем, верно и то, что жадность затмила ей глаза.

Вам ее жаль? А мне – ни капли. Она получила то, что заслужила. Я – тоже: кучу денег и красивого ровесника в придачу. Пожалуй, померяю еще вон то леопардовое манто и пойду звонить Паше. Пусть узнает, что все прошло благополучно, – как и должно было быть.

Амалия – секретный агент императора

рассказы

Белая сирень в декабре

– Видите ли, – сказал князь Мещерский, – мне ужасно не хочется жениться.

– Думаю, девять мужчин из десяти согласятся с вами, – заметила баронесса Амалия Корф. – А десятый если и будет возражать, то исключительно ради того, чтобы прослыть оригинальным. Мужчины так же не любят связывать себя узами брака, как женщины любят выходить замуж.

– И тем не менее, – продолжал князь, – я имею честь пригласить вас на свою свадьбу.

– О! И кто же счастливая избранница?

– Понятия не имею, – довольно уныло признался князь. – Но до Нового года я непременно с ней встречусь, это точно.

– Постойте, – удивилась баронесса, – вы собираетесь жениться и даже не знаете, на ком?

– Совершенно верно, – вздохнул князь. – Однако жениться мне придется. И не думаю, что мне удастся избежать своей участи. Что суждено, то, как говорится, суждено.

– Объяснитесь! – потребовала Амалия. – Потому что, по правде говоря, о таком странном случае я слышу впервые.

– И вовсе ничего в нем нет странного, – с некоторой обидой возразил князь. – Вам знакома мадам Этуаль?

– Нет.

Князь всплеснул руками:

– Как! Вы не знаете, что она самая знаменитая ясновидящая в Париже и, может быть, во всей Франции?

При слове «ясновидящая» в карих глазах его собеседницы зажглись золотые звезды.

– Должна признаться, – промолвила она, разглаживая складку на юбке, – что никогда не имела чести интересоваться людьми, которые наживаются на людской доверчивости.

– Я понимаю, сударыня, куда вы клоните, – сказал князь. – Однако мадам Этуаль вовсе не шарлатанка. Все ее предсказания сбываются с прямо-таки поразительной точностью!

– В самом деле? – Тон Амалии стал довольно-таки двусмысленным.

– Да. Она предсказала Бородину, что он скоро разбогатеет. И ведь так и вышло!

– Ничего удивительного, – отозвалась Амалия. – У господина Бородина, насколько я помню, тетушка – миллионщица, а тетушке стукнуло девяносто уже тогда, когда я с ним познакомилась.

– И она до сих пор жива, – объявил князь. – Нет, Бородин получил наследство от двоюродного брата, двадцатилетнего молодца, который сломал шею на скачках.

Амалия вздохнула и, раскрывая веер, заметила:

– При том количестве богатых родственников, какие есть у месье Бородина, неминуемо хоть кто-то из них должен был умереть и оставить ему какое-нибудь наследство.

– Вот как? – несколько озадаченно спросил князь. – А история с Выготским? Мадам Этуаль предсказала ему, что его ждет встреча с дамой, по которой он давно вздыхал. Так вот Выготский поехал в Ниццу – и в поезде встретился с ней, так что теперь они живут вместе. Разве это не чудо?

– Боюсь, для того чтобы я поверила в чудо, мне нужно нечто более необычное, – дипломатично ответила его собеседница. – Не вижу в случайной встрече двух людей чего-либо особенного.

– Да, но мадам Этуаль знала о ней до того, как состоялась поездка!

– Просто каким-то образом выяснила, что эта дама и Выготский должны ехать на юг в один день в одном поезде, после чего ошеломила его своей проницательностью. Полно, друг мой, в тех случаях, которые вы описываете, нет ровным счетом ничего сверхъестественного.

– Хорошо. – Князь, судя по всему, не собирался сдаваться. – А что вы тогда скажете о Ласточкине, который находился на грани разорения? У него было столько долгов, что он даже подумывал покончить с собой. Однако мадам Этуаль предсказала ему крупный выигрыш в казино и свадьбу с богатой наследницей. И он в самом деле отправился в Монте-Карло, дважды поставил на зеро – и оба раза выиграл! И как будто того было мало – вскоре он женился на даме превосходных качеств, которую вы прекрасно знаете и которая унаследовала от деда не меньше миллиона.

– Вот это уже интереснее, – задумчиво протянула баронесса. Она прищурилась и вопросительно взглянула на своего собеседника. – А вам, насколько я понимаю, мадам Этуаль предсказала, что вы скоро встретите свою жену?

– До Нового года, – уточнил князь. – Который наступает, между прочим, всего через две недели.

– А о будущей жене мадам Этуаль вам что-нибудь сказала? – быстро спросила Амалия. – Если она и в самом деле ясновидящая, в будущем для нее не должно быть тайн, – прибавила она, видя, что собеседник колеблется.

– У любого ясновидения есть свои границы, – важно обронил князь.

– Это ее слова, не так ли? – Амалия с треском закрыла веер.

– Да, если вам угодно, – сознался князь. – Нет, кое-что она, конечно, увидела, но… не все.

Баронесса вздохнула.

– Давайте начнем сначала. Что именно вам известно о вашей будущей жене? Она молода? Хороша собой? Из какой она семьи? Как, наконец, вы с ней встретитесь и почему вам придется жениться именно на ней?

– Не знаю, – промямлил князь. – Мне известно только то, что сказала мадам Этуаль, а она увидела немного. Мою будущую супругу я узнаю по белой сирени. А еще какое-то отношение к нашему браку будет иметь зеленая лошадь.

– Белая сирень в декабре в Париже… – несколько растерянно промолвила баронесса. – Это не то чтобы из области фантастики, но… Откуда бы ей здесь взяться? Хотя…

Амалия задумалась.

– Должен признаться, что меня куда больше беспокоит зеленая лошадь, – жалобно промолвил князь. – Сколько ни ломал себе голову, я никак не могу сообразить, что сие значит.

– Ах, это, по-моему, пустяки, друг мой, – отмахнулась баронесса. – Главное, чтобы дело не дошло до зеленых чертей. – Она посмотрела на озадаченное лицо своего собеседника и ласково улыбнулась. – Не беспокойтесь! Я принимаю ваше приглашение на свадьбу. Должна признаться, мне не терпится понять, что же именно все это значит.

* * *

– И что же все это значит? – спросил Франсуа.

Высокий кудрявый молодец был незаменимым помощником баронессы Корф в некоторых ее приключениях, и всякий раз, когда баронесса приезжала во Францию (а она много и часто путешествовала), Амалия непременно отправляла старому другу весточку. Теперь она и ее преданный сообщник обсуждали странное предсказание, сделанное князю.

– Признаться, я еще хорошенько не знаю, – ответила баронесса на слова своего приятеля. – Но подумай сам: князь Мещерский богат, родовит, не сказать чтобы дурен собой, и к тому же ему еще не исполнилось семидесяти лет.

– По-моему, ему еще не исполнилось и сорока, – уточнил Франсуа, весело блестя глазами.

– Ну, я пошутила, – улыбнулась Амалия. – Так или иначе, он до сих пор не женат, и для любой особы, мечтающей о замужестве, князь – это прямо-таки лакомый кусочек.

– Думаете, мадам Этуаль по каким-то своим причинам толкает его к браку? – спросил Франсуа.

– Меня бы подобное не удивило, – отозвалась баронесса. – Однако я навела о ней справки. Ей пятьдесят два года, и у нее безупречная репутация. По ее словам, она стала видеть будущее после того, как на прогулке в нее ударила молния. Мадам – автор двух книг о предвидении и знаменитых предсказателях прошлого. Поскольку стиль – это, можно сказать, человек, я ее книги просмотрела. Если она и шарлатанка, то держится довольно скромно и в книгах ничуть не стремится выпячивать свои заслуги. Единственный ее недостаток в том, что попасть к ней на прием нелегко, причем деньги решают далеко не все. Когда она в настроении, то приняла бедную прачку, а когда нет, способна указать на дверь даже принцу крови.

– Должен сказать, – признался Франсуа, – что данные сведения вроде бы располагают в ее пользу.

– Гм, – загадочно молвила его собеседница. – Может быть, я излишне подозрительна, но чем больше я узнаю о ясновидящей, тем меньше она мне нравится.

– Именно потому, что ничего плохого о ней неизвестно? Поэтому вы ей не доверяете?

– Допустим, – не стала спорить Амалия. – Взять хотя бы тебя: что бы ты предпринял, если бы тебе предсказали, что до Нового года ты встретишь свою будущую жену?

Франсуа поскреб в затылке, а затем категорично объявил:

– Сбежал бы. Куда-нибудь подальше. – Заметил смешинки в глазах Амалии и поторопился объяснить: – Нет, не то чтобы я был против брака, но… Мне не нравится сама мысль, будто со мной должно произойти нечто такое, что от меня совсем не зависит, и хочу я или нет, оно все равно случится.

– Вот поэтому мы с тобой так хорошо понимаем друг друга, – кивнула Амалия. – Но на большинство людей слова «судьба» и «суждено» оказывают совсем другое действие – заставляют сложить руки и подчиниться. И умный человек мог бы использовать даже качество людской натуры в своих целях.

– Вы считаете, мадам Этуаль хочет женить князя на себе? – напрямик спросил Франсуа. – Но вообще-то… если ей пятьдесят два года… А может, она хлопочет о ком-то другом?

– Пока у меня лишь предположения, – призналась Амалия.

– Но для чего ей так стараться?

– Не знаю.

– Но если она мошенница, то и раньше… Вы проверяли ее предыдущие предсказания? Обнаружили в них что-нибудь подозрительное?

– Я не уверена.

Франсуа пожал плечами с видом полнейшего изнеможения.

– Лично меня больше всего удивили белая сирень зимой и зеленая лошадь. Откуда бы им тут взяться? А главное, к чему такие странные подробности?

Амалия улыбнулась:

– Странные они потому, что являются отличительным знаком, который должен указать князю на его судьбу. Уверена, теперь он оборачивается на каждую лошадь на улице. Не говоря уже о белой сирени – очень заметный цветок, его нелегко пропустить.

– Но ведь это же знак и для нас! – жизнерадостно объявил Франсуа. – Если мы найдем в Париже одинокую даму, у которой есть белая сирень и зеленая лошадь, да еще докажем, что дама, предположим, знакома с мадам Этуаль… и попросила подыскать для нее богатого жениха… Так мы спасем князя! А что?

– Ничего, Франсуа, ничего, – ответила Амалия, улыбаясь каким-то своим потайным мыслям. – Просто дело в том, что мы никогда не найдем в Париже белую сирень и зеленую лошадь, а почему – я сейчас тебе объясню. Нам придется пойти другим путем, и то нет никакой гарантии, что нас не опередят. До Нового года всего две недели, и нам придется хорошенько поработать.

– Я всегда с вами, мадам, что бы ни случилось, – заверил ее Франсуа. – Только вот… – Он замялся. – Что, если вы все-таки ошиблись по поводу мадам Этуаль? Что, если она никакая не шарлатанка, а честная ясновидящая, которая действительно может предсказывать будущее?

– Может быть, и так, – согласилась Амалия. – Потому что, как удачно выразился господин Гете, «сущее не делится на разум без остатка». Если я не права, то просто признаю свою неправоту, вот и все. Но пока я вижу в этой истории слишком много настораживающих меня моментов. И если князя Мещерского намерены женить столь хитроумным образом, считаю своим долгом расстроить замысел людей, затеявших интригу, кем бы они ни были.

* * *

Князь Мещерский приходился крестным отцом старшему сыну Амалии. Сам князь вполне отвечал тому описанию, которое сделала баронесса, и помимо того, что был родовит, богат и холост, являлся к тому же добрым, честным и неглупым человеком. Он никогда не попадал ни в какие истории, не проигрывал состояния в железку, не предавался утомительным кутежам и не содержал трех актрис сразу. Ни один порядочный российский романист никогда бы не выбрал князя героем своего романа, потому что тот был нестерпимо, до отвращения, положителен. Было невозможно представить его себе в роли бессердечного тирана и угнетателя или в образе коварного соблазнителя, а все другие ярлыки к князю не клеились вообще.

Впрочем, один недостаток за ним все-таки водился: будучи одним из самых выгодных петербургских женихов, князь до сих пор счастливо избежал брака. Не то чтобы он расточал двусмысленные обещания, а потом шел на попятную, нет! Князь без натуги сердечной общался с молодыми женщинами и девушками на выданье, но – ровно до того мгновения, которое уже можно было истолковать как наличие серьезных намерений. Столичные свахи, уже отчаявшиеся поймать его в свои сети, в раздражении обозвали князя Мещерского мотыльком, но это было неправдой. Он никому не внушал неоправданных надежд, не разбивал сердца и не искал славы ловеласа. Он попросту не хотел ни на ком жениться, и ему было безразлично, что все люди рано или поздно женятся и что, стало быть, достойная женитьба есть долг всякого порядочного человека.

Умудренные жизнью советчики, которые все, как один, были женаты, пытались образумить князя и призвать его к порядку, но тщетно. Каждый год в свете возникали новые звезды, новые светские красавицы, и всякий раз чуть ли не пари заключались, сумеют ли вновь появившиеся невесты на выданье растопить его неприступное сердце, однако время шло, а воз, то бишь князь Мещерский, был и поныне там. Одно время, после развода Амалии, даже поговаривали и об их возможном романе, но толки очень скоро сошли на нет. Амалия слишком уважала князя как друга – своего и своей семьи, – чтобы пытать судьбу.

И вот сейчас он загадал ей загадку, которая представлялась почти неразрешимой; и тем не менее баронесса Корф приняла вызов. В этом деле – даже если бы какая-то ловкая особа и впрямь задумала окрутить князя – не было, да и не могло быть никакого состава преступления, и, может быть, именно поэтому оно так заинтриговало Амалию. Но пока она знала слишком мало и могла только блуждать в потемках.

Что же до князя Мещерского, то, признаться, его крайне интересовало, кем именно окажется его будущая супруга, с которой он должен познакомиться до Нового года. Амалия была права в своих предположениях: он не оставлял без внимания ни одну цветочную лавку, которая попадалась ему на глаза, ни одну лошадь. Однако цветочные лавки торговали чем угодно, только не белой сиренью, а лошади встречались какого угодно цвета, только не зеленого. И хотя князь Мещерский не собирался слишком сопротивляться судьбе, в голову ему начала закрадываться мысль, что, возможно, знаменитая ясновидящая мадам Этуаль в его случае ошиблась и что тогда ему вовсе не обязательно жениться. Нельзя сказать, чтобы его такой вывод очень огорчил, и когда через несколько дней после разговора с Амалией он собирался на бал, который устраивало для русской колонии наше посольство, князь отправился туда в самом безмятежном расположении духа.

На улице шел снег – тот редкий, мгновенно тающий снег, который порой случается в Париже и создает в городе вечной весны иллюзию зимы. К посольскому особняку один за другим подъезжали экипажи приглашенных. Шепотом передавались из уст в уста многозначительные новости, например, что в нынешнем году пригласили N, зато не пригласили P и S, которые ужасно обиделись. Князь Мещерский вошел в зал, раскланялся со знакомыми – и замер.

Прямо напротив него стояла дама с веточкой белой сирени, приколотой к корсажу. Прошу особо заметить: то была не орхидея, не ландыш, не гвоздика, не фиалка, а именно сирень и именно белая. Однако вовсе не по этой причине князь так переменился в лице.

Дело в том, что он прекрасно знал даму с белой сиренью. Графиня Елизавета два раза выходила замуж и оба раза оставалась вдовой. В свете, впрочем, она была известна своим скромным нравом и добросердечием. Кроме того, о ней знали, что она много занимается благотворительностью, любит кошек, изредка бывает на скачках и еще реже – дает повод говорить о себе.

Перечисленные выше качества можно назвать вполне терпимыми для будущей княгини Мещерской, если бы не одно обстоятельство.

Графине Елизавете было семьдесят восемь лет.

* * *

– Ах, князь! – с чувством объявила графиня Елизавета, заглядывая ему в глаза. – Право, как я вижу нынешних молодых людей, мне все кажется, что они с каждой встречей выше становятся. Хотя, конечно, вовсе не они виноваты, а я. Старею, старею… – Дама вздохнула. – А я ведь еще помню, как ты младенцем на коленках у меня сидел.

Давно вышедший из младенческого возраста князь Мещерский облился холодным потом, пробормотал требуемое приличиями извинение и собрался уже поскорее позорнейшим образом сбежать – в Петербург, в Сибирь, на Северный полюс, куда угодно. Но тут подошли две подруги графини Елизаветы: Мария Петровна и Мария Ивановна.

Завидев их, князь открыл рот, да так и прикипел к месту – в прическе у каждой дамы красовалось по веточке белой сирени.

Справедливости ради следует заметить, что Марии Петровне было пятьдесят шесть, и она давно и счастливо пребывала замужем, а про возраст Марии Ивановны никто толком не мог сказать ничего путного по той простой причине, что ни у кого не хватало смелости о нем спросить. Предполагали, впрочем, что ей где-то между сорока пятью и восьмьюдесятью, а некий остряк с математическим складом ума однажды добавил: «В общем, между средним возрастом и бесконечностью».

Дамы приветствовали князя, слегка укололи его, спросив, не ищет ли он себе на балу невесту, но тотчас же сжалились над закоренелым холостяком и перевели разговор на другую тему. Обычно говорливый князь на сей раз почему-то лишился языка и то и дело переводил взгляд с графини Елизаветы на Марию Петровну, с Марии Петровны на Марию Ивановну и обратно на графиню. В конце концов Мария Петровна не выдержала:

– Mon prince, что с вами? Раньше, надо признать, вы были более разговорчивы!

– Во всем виновата белая сирень, – признался князь Мещерский с несчастным видом. – Должен сказать, mesdames, я никак не могу понять… то есть… Ведь на дворе декабрь, так откуда же она?

– Ах, это великолепно, просто потрясающе! – оживилась застрявшая в бесконечности Мария Ивановна. – Представляете, на площади Побед некий итальянец открыл новый цветочный магазин. Ему все привозят из Ниццы, и, говорят, у него еще под Парижем оранжереи… Невероятно! Чтобы дамы покупали у него цветы, он распорядился послать белую сирень в подарок самым-самым достойным особам в городе. По крайней мере, так он выразился в сопроводительном письме.

И Мария Ивановна довольно свирепо покосилась на белую веточку, приколотую к корсажу графини Елизаветы.

Таким образом, все получило свое объяснение, и сказка, как ей и полагается в реальности, обернулась вульгарнейшим коммерческим трюком. Поневоле князь почувствовал разочарование.

– Я думаю, – многозначительно промолвила Мария Петровна, обмахиваясь веером, – что итальянец скоро разорится. Представляете, во сколько ему должны были обойтись эти цветы?

– А я думаю, – отозвалась Мария Ивановна, делая плачущее лицо, – что будет просто ужасно, если все придут с белой сиренью. Смотрите, Софи Карамзина тоже с ней!

– И что ей дома не сидится, зачем она ездит по балам? – покачала головой графиня Елизавета. – Ей же ведь уже за семьдесят!

О том, что ей самой столько же, причем сама она тоже находится на балу, графиня почему-то запамятовала. Впрочем, в ее возрасте вполне простительно.

Князь Мещерский оглянулся на госпожу Карамзину и увидел возле нее еще одну даму почтенных лет, украшенную белой сиренью. Тут князю стало не хватать воздуха, он поспешно пробормотал какое-то извинение и бросился прочь.

На лестнице столкнулся с графиней Головиной и ее сестрой, которым на двоих исполнилось как раз сто лет. Графиня Головина потом рассказывала, что ужас, выразившийся на лице ее супруга, когда она подала ему очередной счет за платья, был сущим пустяком по сравнению с тем, что изобразился на лице достойнейшего князя Мещерского. Даже не поздоровавшись, тот промчался мимо, выхватил из рук лакея свое пальто и выбежал во двор. В крайнем недоумении графиня Головина обернулась к сестре, которая кисло улыбнулась, и победно объявила:

– Я же говорила, тебе не стоило делать такую прическу!

Что же до князя, то он пробежал мимо богатой кареты, из коей в тот момент выходила очаровательная молодая особа, закутанная в соболя, сел в свой экипаж и велел кучеру что есть духу гнать домой.

Если бы князь, подобно мадам Этуаль, обладал даром ясновидения, не исключено, что он бы смог разглядеть под соболями, в волосах незнакомой прелестницы, веточку белой сирени. Но, к счастью (а может быть, совсем наоборот), князь вовсе не был ясновидцем…

* * *

– Тут появляется госпожа Карамзина… – сконфуженно закончил свой рассказ князь. – И я просто не выдержал.

Баронесса Корф улыбнулась и осведомилась:

– Надеюсь, вы не собираетесь жениться ни на ком из перечисленных вами дам? Не говоря уже о том, что большинство из них замужем и вам пришлось бы драться на дуэли с их мужьями, чтобы…

Князь Мещерский шутливо замахал руками:

– Боже упаси, сударыня! Нет, я начинаю думать, что вы все-таки были правы. Госпожа Этуаль превосходная женщина, но… В конце концов, каждый может ошибиться.

– И я так думаю, – невинно согласилась баронесса Корф. – Потому что было бы поистине жестоко принуждать к браку столь почтенную особу, как графиня Елизавета, и все только для того, чтобы предсказание мадам Этуаль оправдалось.

– Сударыня! – жалобно вскричал князь.

– Или графиню Головину, или госпожу Карамзину, или…

– Сударыня, я сдаюсь!

И они оба рассмеялись. Странным образом, однако князь почувствовал, что у него и в самом деле отлегло от сердца.

– Можно спросить? – поинтересовалась Амалия. – Чем именно вы намерены заниматься в ближайшие дни?

– По правде говоря, еще не знаю, – сознался князь. – Мне прислали столько приглашений… Может быть, пойду на вечер к Ласточкиным – у них очень приятный дом, а госпожа Ласточкина замечательно поет. Или загляну к Покровскому. Хотя, по правде говоря, богема – это не совсем мое.

– Покровский – художник? – спросила баронесса Корф. – Который живет на Монмартре?

– Да, – сказал князь. – Ужасно утомительно туда наведываться. На холме улочки такие крутые, и живут там… сущие пролетарии. Покровский обещал мне еще в ноябре закончить реставрацию одного портрета, которую я ему поручил.

– Вашего портрета? – спросила баронесса.

– Нет. Моей матери.

Амалия знала: мать князя умерла, когда он был еще мальчиком.

– Вы не прогадали, Покровский очень хороший реставратор, – кивнула баронесса. – А вот художник уже не столь замечательный.

– При том образе жизни, который он ведет, удивительно, что у него еще вообще остается какой-то талант, – проворчал князь.

Собеседники еще немного поговорили о художниках и живописи, и князь стал прощаться.

Едва он ушел, как в дверь кто-то еле слышно поскребся.

– Входи, Франсуа, – сказала Амалия.

Едва ее сообщник показался на пороге, она сразу же заметила, что он чем-то встревожен. Между бровями Франсуа пролегли морщинки, он хмурился и казался чем-то всерьез озабоченным.

– В чем дело, Франсуа? – спросила Амалия.

– Эта лавка, мадам… Я не знаю, что с ней делать, – признался мошенник с несчастным видом.

Баронесса пожала плечами:

– Я помню твои опасения по поводу того, что мы разоримся на белой сирени в разгар зимы, но посуди сам: должны же мы были спасти князя от грозящей ему участи! А из двух десятков дам, которым мы выслали сирень, несколько все-таки пошли с нею на бал, так что нельзя счесть, будто наши труды пропали зря. Зато князь теперь с юмором смотрит на свое положение, и если какая-то ловкая особа и впрямь решила стать княгиней Мещерской, ей придется не так легко, как она рассчитывала.

Следует признать, что ловкая особа действительно недооценила коварство баронессы Корф. План баронессы был весьма оригинален: она объявила Франсуа, что отныне его зовут Франческо и он итальянец, и послала его выкупить цветочную лавку на площади Побед. После чего помощник баронессы по ее распоряжению выписал за баснословные деньги белую сирень из Ниццы и разослал ее старым дамам, которые могли присутствовать на традиционном ежегодном вечере у русского посла. Амалия знала, что князь никогда не пропускает это торжество, и предполагала: возможно, неизвестная особа именно там попытается произвести на него впечатление. Но если бы она даже попалась ему на глаза, она бы неминуемо затерялась в толпе других дам с белой сиренью, ни одна из которых ни при каких обстоятельствах не смогла бы стать его женой.

– Ах, мадам, честное слово, это не то, о чем вы думаете, – вздохнул Франсуа.

– А что же?

– Ужасно, мадам! – простонал Франсуа. – Наш широкий жест имел просто бешеный успех. Теперь день и ночь все ломятся в лавку и требуют цветов. Я выписал у Анжело чуть ли не целый сад роз, орхидей, тюльпанов и фиалок, так его смели за несколько часов! Мне пришлось закрыть лавку и сбежать. Кроме того, – Франсуа понизил голос, – Анжело предлагает нам новые, более выгодные условия сотрудничества. Если мы будем брать у него еще больше цветов, он согласен снизить цену. Он даже согласен отодвинуть сроки платежа! Я не знаю, что мне делать, мадам!

Амалия не выдержала и рассмеялась.

– Так что, мы не разорены?

– Я никогда в жизни не занимался торговлей, – сокрушенно признался Франсуа. И тут же быстро поправился: – Я хочу сказать, честной торговлей… И то, что творится, просто выше моего понимания. Но… Мы заработали много денег, мадам! Если дело будет так продолжаться дальше…

Баронесса Корф вздохнула. Признаться, она совершенно упустила из виду коммерческий аспект своей затеи, и успех ее случайного предприятия оказался для нее полным сюрпризом.

– Лавка твоя, – сказала она, – делай с ней что хочешь. И, конечно, цветы – то, с чем всегда приятно иметь дело.

– Тогда я напишу Анжело, что согласен на его предложение? – с надеждой спросил Франсуа.

– Разумеется, Франсуа. Только не забудь, что после Нового года цветов будут покупать меньше, так что не введи нас в убыток.

Франсуа расцвел, заверил баронессу, что сделает все наилучшим образом и проследит за тем, чтобы лавка приносила прибыль, как и сейчас.

– А что с той особой, которая захотела окрутить князя? – спохватился он. – Вы нашли ее, мадам? Она действительно в сговоре с этой, с ясновидящей?

– Нет, я ее пока не нашла, – с сожалением призналась Амалия. – Но, думаю, она как-нибудь проявится, вряд ли заставит себя долго ждать. Новый год уже совсем скоро.

– Думаете, непременно захочет познакомиться с князем? – Франсуа, как и все, кто работал с баронессой Корф, схватывал ее мысли на лету.

– Это одно из условий, – напомнила баронесса. – Знакомство до Нового года, белая сирень и зеленая лошадь. Только не стоит упускать из виду, что белая сирень может быть, к примеру, вышивкой на платье или даже названием какого-нибудь заведения, как и зеленая лошадь. Поэтому я и сказала тебе, что мы не найдем в Париже по этим признакам нашу авантюристку. Конечно, если бы мы знали, кто она такая, нам было бы значительно проще ее обнаружить. Я почти уверена, что дама навещала мадам Этуаль незадолго до князя, но…

– А может быть, мне стоит втереться в доверие к горничной мадам Этуаль? – предложил Франсуа. – Ей-богу, ради нашего дела я на все готов! И потом, разве вы сами не говорили, что если кто и знает все о господах, так именно слуги?

– Я ценю твою готовность пожертвовать собой, Франсуа, но горничная мадам Этуаль еще старше, чем ее госпожа. – Амалия вздохнула, а Франсуа вытаращил глаза. – Так что не следует отклоняться от плана. Ты пока занимайся лавкой, а я буду ждать, когда неизвестная нам особа, наконец, появится. Тогда мы и решим, что делать дальше. И очень хорошо, что князь настроен скептично по отношению к своей якобы судьбе.

Однако ловкая особа, появления которой так ждала баронесса Корф, объявилась куда быстрее. И вовсе не там, где ее ждали.

* * *

Франсуа закончил послание Анжело, заклинающее того прислать свежие цветы, причем как можно скорее, и спустился в лавку, где одиноко чахли в вазах несколько последних вялых роз. Подумав немного, он стал переставлять вазы, чтобы подпорченные цветы не так бросались в глаза, но тут его прервал нетерпеливый стук в дверь.

– Закрыто, закрыто, там же табличка висит! – простонал Франсуа.

Однако стук повторился, и, бросив взгляд в окно, сообщник баронессы увидел за ним нарядный экипаж, хорошенький, как игрушка. Интереснее всего, впрочем, был другой факт – тот, что в экипаж была запряжена лошадь в зеленой попоне.

«Эге! – бухнуло что-то в голове Франсуа. – Уж не наша ли это зеленая лошадь?»

И, сообразив, что сие значит, он быстрее мысли скользнул к двери.

Через мгновение в лавку вошла миниатюрная молодая женщина, темноволосая и хорошенькая. У нее было выражение лица человека, который точно знает, чего он хочет от жизни, и означенная решительность, пожалуй, немного красавицу портила.

– Еще совсем рано, а вы уже закрыты, – поставила она на вид Франсуа, стаскивая с рук перчатки. – Вы приказчик?

– Мы закрыты, сударыня, – ответил Франсуа, одним глазом кося на незнакомку, а другим – на интересующую его лошадь за окном, – потому что у нас совершенно не осталось цветов.

Он стыдливо развел руками и поклонился.

– Однако досадно… – вздохнула молодая женщина. – Кажется, у вас еще есть розы?

Франсуа немного смутился и заверил ее, что розы – сущий пустяк, поскольку пришли несколько дней назад, и он не может продать их. Молодая женщина взглянула на него пристальнее.

– Вы любопытный человек, месье…

– Синьор Франческо, – представился, спохватившись и вспомнив о своей легенде, Франсуа.

– Вы любопытный человек, синьор, – задумчиво повторила женщина. – Любой другой торговец не преминул бы всучить мне эти цветы, расхвалив их, да еще содрал бы за них двойную цену.

Она рассеянно оторвала от ближайшей розы увядший лепесток.

– Скажите… Мне кажется, у вас была белая сирень?

Франсуа весь обратился в слух.

– О да, сударыня. Но…

– А сейчас ее у вас нет?

– Нет, сударыня, – сознался Франсуа, глядя на посетительницу честнейшими глазами.

Впрочем, он и в самом деле говорил чистую правду: всю белую сирень, добытую с невероятным трудом и за совершенно неприличные деньги, он, по указанию Амалии, разослал в подарок дамам, адреса которых баронесса ему дала.

– Мне очень нужна белая сирень, – призналась незнакомка. – Скажите, синьор… – Она подошла к Франсуа вплотную, так, что тот чувствовал на лице дыхание женщины, и поглядела на него загадочно. – Вы сможете достать ее для меня?

– Сейчас не сезон… – промямлил Франсуа.

– Ну и что?

– И потом, белая сирень в это время стоит… – Он сглотнул, вспомнив, сколько баронесса Корф заплатила за охапку веток в пене белых цветов. – Очень дорого, – беспомощно закончил Франсуа.

– Ах, не важно, – отмахнулась незнакомка. – Мне очень, очень нужна белая сирень. Если бы я знала… – Она вздохнула и покачала головой. – Скажите, вы достанете ее для меня, Франческо? Да?

Франсуа почему-то не торопился с ответом, тараща на посетительницу глаза. Тогда незнакомка взяла его за пуговицу и придвинулась еще ближе.

– Вы очень милый, – с придыханием прошептала она. – Так вы сделаете это для меня? Да?

Чувствуя в голове легкий сумбур, Франсуа пролепетал, что готов на все, лишь бы столь красивая дама была довольна. Сирена выпустила его, и «синьор Франческо» наконец-то сумел перевести дух.

– Я спишусь с нашим поставщиком по поводу сирени, – объявил он. Сама казенность произнесенной фразы придала ему уверенности. – Однако, сударыня, мне необходимо знать ваше имя и адрес, чтобы сообщить, когда цветы появятся. Опять же, вдруг вы передумаете…

Надо сказать, что если Франсуа и можно было смутить, то ненадолго. Работая с баронессой Корф, он превыше всего ставил дело – так же, кстати, как и сама Амалия.

– Будь по-вашему, – кивнула хозяйка зеленой лошади, – записывайте.

* * *

– Ее зовут Элен Ланская, – с торжеством сообщил Франсуа.

Амалия рассеянно кивнула.

– И она живет на улице Святой Анны, – закончила баронесса.

Хотя Франсуа хорошо знал Амалию, тут он все же изумился:

– Как, сударыня? Вы уже нашли ее?

Баронесса Корф вздохнула, а затем пояснила:

– Князь встретился с ней в Булонском лесу. То есть, конечно, наоборот – она с ним встретилась. У нее лошадь, крытая зеленой попоной, и…

– Но у нее нет белой сирени, – поспешно сказал Франсуа. – Анжело говорит, белая сирень теперь будет только после Нового года.

Настал черед Амалии изумляться:

– Постой, так что, она заказала сирень у тебя? Ах, ну да! Дама была приглашена на бал, который состоялся почти неделю назад, и та сирень, которая у нее имелась, успела увянуть. Пока мадам Ланская сумела подыскать новую возможность для знакомства с князем…

– По-вашему, она все это подстроила? – спросил Франсуа.

– Конечно, – безмятежно ответила Амалия. – Элен Ланская родом из хорошей семьи, но ее поведение всегда оставляло желать лучшего. Любовник дамы, принц У., оставил ее, чтобы жениться на итальянской принцессе. А поскольку мадемуазель Ланская вовсе не так молода, как кажется, она и решила одним махом устроить свою судьбу. Полагаю, она сговорилась с мадам Этуаль и посулила ей большие деньги в случае, если свадьба состоится. Мужем, вероятно, был назначен любой холостой и богатый аристократ, который заглянет к ясновидящей узнать свою судьбу. Кстати, Элен живет как раз напротив дома мадам Этуаль.

– Это ужасно, – сказал Франсуа больным голосом. – И что же вы намерены предпринять?

– Для начала проедусь в Монте-Карло, – весьма загадочно ответила Амалия. – Мне не дает покоя один странный выигрыш в казино. Все остальные предсказания очень легко объяснимы. Ясновидящая посулила скорое наследство человеку, у которого множество богатых родственников, и тут все просто: говори то, что от тебя хотят услышать. Во втором случае некто Выготский столкнулся с дамой своего сердца в поезде, как ему и было предсказано. Причем Выготский не знал, что незадолго до этого даму бросил тот, кто ее содержал, и она была в отчаянии. Уверена, мадам и попросила ясновидящую свести ее с… с новым кавалером. Так что дорожную встречу тоже легко объяснить. Но казино…

Что именно баронессе Корф удалось узнать в Монте-Карло, недолго оставалось тайной. Через несколько дней чета Ласточкиных устраивала вечер, на котором присутствовали также князь Мещерский и Элен Ланская, которая вовсю кокетничала с ним. Амалия опоздала к началу вечера, и взгляд, которым она одарила Элен, никак нельзя было назвать дружелюбным.

– Дорогая! – К баронессе спешила хозяйка дома. – Я счастлива вас видеть! Вы уже знакомы с месье Флеранже? А с госпожой Ланской? Не правда ли, они с князем очаровательная пара?

– Так говорит госпожа Ланская? – довольно холодно осведомилась Амалия.

Ласточкина пристально посмотрела на нее. Однако хозяйка тут же решила, что знает, чем вызвана неприязнь баронессы, поэтому позволила себе улыбнуться.

– Не знаю, чем бедная Элен сумела вас прогневить… Идемте, я представлю вас мадам Этуаль. Она так предсказывает будущее, что просто удивительно!

– Иногда прошлое куда интереснее будущего, – загадочно ответила Амалия, и взор ее блеснул золотом.

– В самом деле? – пробормотала Ласточкина.

– Да. Интересно, что сказал бы ваш муж, если бы узнал, что его поразительный выигрыш был подстроен?

Ласточкина побледнела.

– Послушайте, Амалия Константиновна…

– Нет, это вы послушайте, – уже сердито сказала Амалия. – Князь Мещерский – мой друг, и я не позволю какой-то алчной особе прибрать его к рукам. Вам понятно? Вообще-то мне все равно, что вы задумали и как провернули хитрую аферу. Ласточкин был беден и не мог жениться на вас, богатой наследнице, и тогда вы вдвоем с мадам Этуаль придумали комбинацию со сказочным выигрышем. Но для претворения этого замысла вы подкупили не одного человека, и если вы верите, что такие вещи можно сохранить в тайне, то очень и очень заблуждаетесь.

Пока баронесса говорила, хозяйка дома то бледнела, то краснела.

– Амалия Константиновна… госпожа баронесса… Умоляю вас, не надо говорить ничего Андрею! Он уверен, что сам выиграл те деньги… Я так хотела ему помочь!

– Я ничего не скажу вашему мужу, – ответила Амалия. – Потому что хоть вы и пошли на обман, но он преследовал не самые худшие цели. Однако я не желаю, чтобы моих друзей вводили в заблуждение. Поэтому буду вам весьма признательна, если вы откажете госпоже Ланской от дома и больше не будете принимать ее у себя.

Хозяйка дома находилась в таком смятении, что была готова пообещать даже бросить Элен Ланскую в ров возле своего замка. А Амалия направилась к князю Мещерскому, который воспользовался ее появлением, чтобы ускользнуть от мадам Ланской. Конечно, князь не имел ничего против миловидной новой знакомой, но ее напор не на шутку его пугал. Кроме того, у нее была лошадь под зеленой попоной, хотя князь не придавал этому большого значения. Дело в том, что последнее время ему в Париже постоянно попадались на глаза лошади под зелеными попонами (князь Мещерский так никогда и не узнал, что их изобилие преследовало его исключительно благодаря изобретательности старой знакомой – баронессы Корф).

* * *

– Я помню вас, – сказала мадам Этуаль. – Мы встречались на вечере у госпожи Ласточкиной. Так что вас беспокоит, сударыня?

Амалия вздохнула.

– Меня беспокоит то, что завтра Новый год, – сказала она. – И то, что кое-кто из моих друзей ждет чуда, которое не произойдет.

Старая ясновидящая с любопытством взглянула ей в лицо.

– Мы все ждем чуда, – проговорила мадам Этуаль. – Даже самые отчаянные скептики среди нас и те в глубине души верят, что когда-нибудь оно произойдет.

– Возможно, – проговорила Амалия, зорко наблюдая за ней. – Но я, знаете ли, против подстроенных чудес.

В комнате дома на улице Святой Анны воцарилось молчание.

– Должна признаться, – глухо проговорила мадам Этуаль, – что не понимаю вас.

– Мне все известно, – пояснила Амалия. – И о Ласточкине, и о Выготском, и о Бородине, и об остальных. Труднее всего вам пришлось с Ласточкиным, потому что подстроенный выигрыш в казино потребовал от вас много усилий и еще больше – денег. Хотя, поскольку платила будущая госпожа Ласточкина…

Губы мадам Этуаль задрожали.

– Да, теперь ясно, – тяжело промолвила она. – Ну что ж… Я знала, что когда-нибудь подобное произойдет. Кто-нибудь все равно должен был меня разоблачить.

– Зачем вы это делали? – спросила Амалия.

Хотя, конечно, баронесса понимала: ответ прост – деньги, что бы там ни говорила мадам Этуаль.

– Вы хотите знать, зачем… – устало произнесла ясновидящая. И вдруг начала рассказывать: – Однажды, когда я гуляла возле озера, внезапно началась гроза, и меня поразило молнией. Придя в себя, я обрела дар видеть будущее. Поразительные ощущения… – женщина вздохнула. – Вы не можете представить себе, что я чувствовала… Такие образы, картины… видения… Но прошло время, совсем немного времени, и все стало меркнуть. Мой дар был кратковременной вспышкой, он оставил меня. Это было ужасно… И я ничего не могла сделать, чтобы вернуть его…

Мадам Этуаль запнулась. По ее щекам текли слезы.

– Вы никому не сказали, что уже не можете видеть будущее, – тихо проговорила Амалия.

– Нет. Но моя слава, основанная на предсказаниях, которые я успела сделать, осталась со мной. И я… У меня не хватило сил отказаться. В конце концов, я могла продолжать делать предсказания, используя свою интуицию, логику, в конце концов… Я всегда старалась разузнать побольше о людях, которые ко мне приходили. Специально заставляла их приходить по нескольку раз, а пока мы с моей служанкой успевали собрать нужные сведения.

– И так вы предсказали Бородину скорое наследство?

– Да. Но потом я увидела новую возможность… Ведь люди верят в судьбу. Почему бы не помочь им обрести ее? Случай с Ласточкиным был одним из первых. Одна очень хорошая и достойная молодая девушка хотела выйти за него, но она знала, что он горд, но беден, а потому не попросит ее руки. Тогда мы с ней придумали, как сделать его богатым. Позже были другие случаи… вы, наверное, уже знаете о них. Но я никому не делала зла… Клянусь вам! Я только помогала…

– И Элен Ланской вы тоже помогли? – спросила Амалия.

– Да. Она хочет выйти замуж, перестать зависеть от случайных милостей. Ее муж должен был узнать ее по белой сирени и лошади, крытой зеленой попоной.

– Почему именно белая сирень? – спросила Амалия.

Мадам Этуаль удивленно взглянула на нее.

– В декабре ее в Париже ни у кого не бывает, а Элен обещала достать эти цветы. Кроме того, белая сирень ее любимый цветок. И лошадь с зеленой попоной у нее уже несколько лет. – Мадам Этуаль помолчала. – Странно, что все пошло наперекосяк… Сначала на тот бал, где она хотела поразить князя, половина дам пришли с белой сиренью. А потом в Париже появилось множество лошадей под зелеными попонами…

– Значит, зря вы пытались обмануть судьбу, – назидательно заметила Амалия. – И моего друга тоже.

– О, за вашего друга можете не беспокоиться, – усмехнулась мадам Этуаль. – Элен совсем голову потеряла, влюбилась в какого-то итальянца. Его зовут… Филиппо, что ли… Нет, Франческо. Вчера она приходила ко мне, отдала остаток денег, хотя у меня ничего не вышло, и сказала, что больше ей никто не нужен. – Мадам Этуаль пожала плечами. – Впрочем, он, кажется, богат… Так что люди и сами порой не знают, чего хотят.

Амалия поднялась с места со словами:

– Я очень рада, что мадам Ланская нашла себе кого-то по душе. Искренне надеюсь, что она больше не будет докучать моему другу.

И баронесса шагнула к выходу.

– А как же я, сударыня? – Мадам Этуаль замялась. – Я хочу сказать…

У двери Амалия обернулась.

– Поскольку все закончилось хорошо и никто не пострадал… – Она пожала плечами. – Впрочем, надеюсь, вы будете и впредь соблюдать меру. Иначе я могу рассказать префекту о том, каким образом вы делаете свои удивительные предсказания.

И, не слушая слов благодарности, которые лепетала лжеясновидящая, баронесса вышла за дверь, где ее ждал князь Мещерский.

– Вы все слышали? – спросила его Амалия.

Ее друг уныло кивнул.

– Получается, вы были правы, и я едва не… Боже мой! Как мне повезло, что на том балу оказалось множество дам с белой сиренью! Да и зеленая лошадь тоже не смогла сбить меня с толку…

Амалия кивнула, а про себя подумала, что иногда везению приходится очень серьезно помогать. Однако князю она ничего не сказала.

* * *

Князь Мещерский отвез Амалию к ней домой и велел кучеру доставить себя на Монмартр. Не так давно художник Покровский дал ему знать, что картина окончательно отреставрирована и ее можно забрать, а князю не терпелось увидеть обновленный портрет.

Он смотрел в окно кареты, за которым падал снег, и размышлял. Мысли его были по большей части грустны. Нет, он не возмущался, что мадам Этуаль, которой он доверял, и миниатюрная женщина с блестящими глазами задумали обвести его вокруг пальца. Но ему отчего-то было жаль и ясновидящую, которую покинул ее дар, и красивую Элен Ланскую, которая никому не была нужна, кроме безвестного Франческо. Даже имя у того господина какое-то подозрительное, не внушающее ни малейшего доверия.

Князь остановил карету за две улицы до дома, в котором жил художник. Ближе подъехать все равно было нельзя – улочка слишком узкая и к тому же сильно забирала в гору. Дальше приходилось идти пешком.

Покровский обитал в мансарде под самой крышей, где зимой было слишком холодно, а летом – слишком душно. Вместе с художником проживали Аньес, дама неопределенных лет и еще более неопределенных занятий, которую тот гордо представлял всем как подругу жизни, а также его дочь Наталья, тоже художница, как и отец.

Дверь, как всегда в квартирах художников, оказалась незапертой, и, толкнув ее, князь оказался в самом центре праздника. Отмечали, как выяснилось, день рождения Аньес, и в мансарду набились художники со всего дома. Среди последних были не только французы, но также итальянец, несколько поляков, чех и даже один японец. Появление князя приветствовали нестройным гулом.

– О, ваша светлость! – воскликнул Покровский. – Однако вы вовремя! Аньес, рюмку его светлости!

Чувствуя мучительную неловкость, князь принялся отнекиваться, но японец уже вручил ему рюмку, а чех налил в нее какую-то зеленую жидкость, пахнущую полынью.

– Я за портретом… – попробовал было внести ясность князь, но художники не желали ничего слушать. Пришлось выпить абсент и сделать вид, что эта гадость ему нравится. Впрочем, князь таки ухитрился большую часть напитка выплеснуть на пол.

– За Аньес! – кричал хозяин, сверкая глазами. На его бороде тускло поблескивали несколько пятнышек краски.

Яков Покровский принадлежал к той породе людей искусства, которые в двадцать лет подают большие надежды, в тридцать рассуждают о шедеврах, которые они напишут, в сорок – о шедеврах, которые они могли бы написать, если бы не происки мироздания, а в пятьдесят уже ни о чем не рассуждают, а кое-как перебиваются случайными заработками. Человек он был небесталанный, но, как часто бывает с личностями данного типа, все портило отсутствие характера. Он легко увлекался и не умел ни на чем остановиться, то и дело начинал грандиозные полотна и бросал их на стадии еще наброска. Кроме того, он пил, причем пил много и тяжело. Во хмелю делался слезлив, плакался на жизнь и становился совершенно невыносим.

Во Францию он переехал давно, после того как умерла его жена, и хоть и прожил здесь много лет, до сих пор с трудом объяснялся по-французски. Князь Мещерский находил это в высшей степени поразительным. Дочь художника Наталья, похоже, придерживалась того же мнения. Сама она свободно говорила по-французски, много работала, бралась за любой заказ и никогда не унывала. Живи она одна, ее заработков хватало бы девушке с лихвой, но вид денег производил на Покровского странное впечатление: ему непременно надо было их потратить, причем не важно на что. Он покупал Аньес платья и брошки, покупал какие-то экзотические ширмы, которые некуда было ставить, наконец, покупал выпивку. Наталья сердилась и ругалась, но ничего не могла поделать. В один из своих предыдущих визитов князь спросил у нее:

– Почему вы не живете отдельно, не уйдете от отца?

– Так ведь он сопьется и помрет, – просто ответила Наталья.

Сама она совсем не пила, и сейчас ее не было среди гостей, наводнивших мансарду художника.

Покровский ожесточенно ругался с японцем, крича, что Леонардо да Винчи – фикция, в то время как Эль Греко – о-го-го. Чувствуя, что градус веселья кренится в какую-то уж совсем чуждую ему сторону, князь бочком выбрался из квартиры и сбежал по лестнице. От абсента его слегка мутило.

Мещерский двинулся туда, где должна была стоять его карета, но не нашел ее. Озадачившись, князь двинулся в противоположную сторону и оказался на какой-то совсем неизвестной ему улице. Снег уже перестал идти. В ближайшем кабачке заливался аккордеон и визгливо смеялась какая-то женщина. Князь Мещерский не был снобом, но в то мгновение почувствовал, что совершенно чужд пролетарским представлениям о веселье.

Вздохнув, он наугад двинулся по улице, которая сначала взбиралась в гору, а потом вдруг круто покатила вниз, и на маленькой площади увидел конный памятник какому-то забытому полководцу. Бронза позеленела от времени, придавая всаднику вид измазанного зеленкой больного страдальца. Конь злобно косился на прохожих, закусив удила и оскалив зубы.

Под копытами зеленого коня с мольбертом примостилась Наталья Покровская и, щурясь, рисовала кусты напротив и лавку, на которой дремал черный кот.

Князь в остолбенении поглядел на коня, на полководца, на черного кота и подошел к Наталье. Не отрываясь от работы, девушка кивнула ему.

– Наталья Яковлевна, – несмело начал он, – я тут за портретом заходил…

Художница вскинула на него глаза.

– Да, – сказала она, – я с ним закончила. Завтра, если вам не трудно, заходите, я его отдам. А сейчас, – Наталья поморщилась, – когда там все веселятся, не получится.

– Вы закончили? – пробормотал князь.

Девушка поняла, что проговорилась, и передернула плечом.

– Так что ж… Отец все равно целыми днями ничего не делает. Вы не беспокойтесь, ваш портрет в целости и сохранности. Вам понравится.

– Я и не сомневаюсь, – сказал князь и стал смотреть на картину. – Это сирень?

– Что, простите? – поразилась художница.

– Кусты, которые вы рисуете… Это ведь белая сирень, верно?

– А, так вы уже тут бывали? Да, это белая сирень.

Князь вздохнул и потер переносицу.

В конечном итоге все оказалось совсем не так, как думала его знакомая, баронесса Корф. Князь постарался вспомнить, сколько он знает Наталью – три года, четыре, больше? Она никогда не рисовалась, была резка в своих суждениях, но справедлива и работала день и ночь. Конечно, девушка заслуживала лучшей доли, чем жизнь в нищете с вечно пьяным отцом. И конечно, всякому было понятно, что та самая лучшая доля для нее никогда не наступит.

Князь вдруг заметил, что у Натальи красивые глаза. Почти такие же, как у его покойной матери.

Он мог сейчас развернуться и уйти, и ни один человек на свете не осудил бы его. Но все медлил и не уходил. А потом снова пошел снег.

Наталья заметила, что князь не уходит, и вопросительно оглянулась на него. В это мгновение он решился, спросил с надеждой:

– Вы выйдете за меня замуж?

Богиня весны

1

Ах, как хороша, как нежна, как упоительна весна – но вдвойне хороша она в прекрасном городе Париже. Вдоль бульваров каштаны распустили зеленые гривы, воздух пронизан золотом, и даже лошади, уносящие в сказочные дали какой-нибудь ладный, словно игрушечный экипаж, цокают копытами по-особому звонко. Всюду праздник – в беззаботном смехе детей, играющих в догонялки, в глазах кошек, которые щурятся на солнце, лежа на подоконниках, в оживленных лицах хорошеньких женщин. Даже угрюмый Рейно, в чьи обязанности входит поддерживать порядок на улице Риволи, где расположены очень богатые особняки, и тот преподнес мадемуазель Николетт, горничной из дома номер семь, букетик собственноручно сорванных цветов. И плутовка приняла подарок, даром что предметом ее мечтаний был вовсе не этот усатый брюнет с унылой физиономией язвенника, а слесарь Монливе, блондин и весельчак, который не так давно чинил в особняке замок. Но, в конце концов, мало ли что – вдруг слесарь, к примеру, окажется женатым, тогда и унылый полицейский на что-нибудь сгодится. Николетт была так создана, что не строила далеко идущих планов.

Только один человек в этот день оставался совершенно равнодушным к чарам весны и, похоже, даже не радовался ее приходу. Это был старый, седой слуга из малоприметного дома, затесавшегося среди дворцов аристократов и банкирских содержанок. Каждое утро Рейно видел, как слуга выходит на прогулку в сопровождении дряхлой собаки неопределенной породы с длиннющим пятнистым туловищем, смахивающим на колбасу. Лапы у собаки были короткие, как у таксы, в глазах застыла вселенская грусть, а уши свисали до самой земли. По словам Николетт, чем собака уродливей, тем она породистей, и это чудо природы, вероятно, считалось в собачьем царстве чем-то вроде принца крови; хотя Рейно для виду согласился с горничной, он все же не мог избавиться от ощущения, что эта колбаса на кривеньких ножках – не собака, а недоразумение. Вообще, по его мнению, и пес, и слуга были вполне под стать друг другу – оба старые, медлительные, неповоротливые и молчаливые. Вот и сейчас они неторопливо прошли мимо и, как обычно, углубились в парк, примыкавший вплотную к дому номер семь.

Парк был полон трепещущих солнечных лучей, детского смеха и женского говора. Одна или две старушки, сидя на скамейках, что-то с увлечением вязали, прочие женщины делали вид, что присматривают за детьми, но на деле обменивались последними сплетнями – какое платье сшила Берта на помолвку, когда выходит замуж Люсиль и как едва не разорился какой-то Франсуа, но все-таки не разорился, потому что успел получить наследство от тетки Сюзетты. Проходя мимо той, что с увлечением обсуждала с соседкой неведомого Франсуа, слуга вздохнул так громко, что собака с удивлением оглянулась на него. Женщины проводили старика сочувственным взглядом и вновь углубились в беседу об общих знакомых.

А слуга в сопровождении безмолвного пса продолжил свой путь, и чем дальше он уходил от беззаботных парижанок, тем печальнее становились его мысли. Он думал о том, как скверно быть стариком, на которого никто не обращает внимания, а если и обращает, то лишь для того, чтобы сразу же его забыть. Впрочем, так как он питал некоторую склонность к философии, то сразу же утешил себя, что быть старым и больным хуже, чем просто старым, а еще хуже – старым, больным и нищим. Собака трусила возле него, и ее длинные уши мотались из стороны в сторону. Старик поглядел на нее и подумал, что человеку приходится нелегко, а собаке, должно быть, совсем невмоготу, хотя этой еще повезло: недаром же ее хозяин – знаменитый ученый Мезондьё, который души в ней не чает. Правда, ученый скуповат, и ему, Антуану Валле, назначил гораздо меньше того, что полагается приличному слуге, но Антуан на него не в обиде. В конце концов, в его возрасте уже можно довольствоваться малым, да и хорошее место отыскать не так-то легко.

Пес вопросительно смотрел на своего спутника, слегка виляя хвостом. Антуан очнулся от размышлений и увидел, что они находятся уже у ограды, отделявшей сад дома номер семь от территории парка. Пора было возвращаться. Дом принадлежал какой-то богатой русской, которая жила здесь наездами, – не то княгине, не то княжне, если верить болтушке Николетт. Верный своей философии, Антуан подумал, что хорошо быть богатым русским, особенно если ты не слишком стар. Впрочем, княгиня и в самом деле была молода – слуга пару раз видел ее издали. Он со вздохом поглядел на закрытые окна и повернулся, чтобы уйти, но тут откуда-то из глубины дома донесся мягкий фортепианный аккорд, и слуга замер на месте. Ему показалось, что он знает эту мелодию, но никак не мог вспомнить, кто ее автор.

В следующее мгновение окно во втором этаже распахнулось, из него вылетел какой-то предмет и упал к ногам Антуана, стоявшего за оградой. Фортепиано умолкло, заглушенное взрывом беспечного смеха, а окно закрылось так же быстро, как и отворилось.

Антуан в изумлении покосился на собаку, словно только она могла втолковать ему, что происходит, но, разумеется, никакого объяснения не получил. По привычке вздохнув, слуга наклонился и подобрал неведомый предмет, оказавшийся мешочком из довольно плотной ткани. Запустив руку внутрь, Антуан вытащил из него несколько колец с крупными камнями и ожерелье, сверкающее яркими рубинами.

Тут философия начисто отказала Антуану, зато включился здравый смысл. И здравый смысл весьма кстати шепнул ему, что ожерелья не бросают куда попало, что ожерелья с настоящими рубинами вообще не бросают, особенно из окон, даже самые эксцентричные и самые что ни на есть богатые русские, и что, если вдуматься, все происходящее выглядит довольно-таки подозрительно.

Неизвестно, какие именно выводы сделал Антуан, зато доподлинно известно, что пять минут спустя полицейский Рейно видел, как неповоротливый обычно старик непривычно быстрым шагом возвращается домой, держа одну руку в кармане сюртука. Возле слуги бежал, пыхтя от напряжения, верный пес.

2

Дзззззыыынь!

Давно известно, что неожиданный звонок в дверь производит совершенно разное действие на людей, у которых совесть нечиста, и на тех, которым нечего скрывать. Если первые бледнеют, краснеют и стремятся делать вид, что их нет дома, то вторые пожимают плечами, разводят руками и спрашивают у своей половины (двадцать лет совместной жизни, полгода любви, девятнадцать с половиной взаимного безразличия, трое детей, один от соседа напротив – не считая того, что от дочери консьержки, но об этом жене знать не обязательно, так же как и мужу о соседе).

– Мари! Это, случаем, не твоя маман? А то я вспомнил, что уже давно не уезжал за город проветриться.

– Обойдешься! – с типично парижским шикарным презрением отвечает супруга. – Наверняка этот твой пап'а, который уже спустил все свои деньги в карты и теперь хочет спустить наши! Ты как хочешь, а я считаю, что ему у нас делать нечего! Если хочет отобедать, пусть идет в ресторан!

– Ну, нехорошо как-то, – сомневается супруг, – и потом, он же мой отец, что скажут соседи?

Жене отлично известно, что соседи – к примеру, сосед напротив – ничего не скажут, а если и скажут, никакого значения это иметь не будет. Но страх перед общественным мнением делает свое дело, и она поджимает губы, меж тем как муж велит служанке – неповоротливой, как все служанки, – открыть дверь.

За дверью и в самом деле обнаруживается шестидесятилетний пап'а, сияющий, как фальшивая монета, с белым цветком в петлице. Пап'а обнимает сына, пропускает мимо ушей слова невестки о том, что у них ну прямо совсем нечего есть и Аннетта до сих пор не ходила за провизией, и сообщает, что он женится на вдове генерала такого-то, имеющей годовую ренту в десять тысяч полновесных золотых франков.

Сын бледнеет, невестка краснеет, а счастливый жених добавляет, что не смеет больше их беспокоить, и вообще, они с женой сразу же после венчания укатят в Монте-Карло, где будут вдвоем в счастье и согласии просаживать состояние покойного генерала. Но сына с супругой они будут рады у себя видеть, при условии, что те не будут занимать деньги и вообще являться с визитами слишком часто.

…Ах, отчего у Антуана нет супруги и трех законных детей, пусть даже один из них от соседа напротив? Тогда бы он не вздрагивал, заслышав проклятый звонок, и не съеживался, делая вид, что его нет дома, в то время как его сердце стучит так громко, что его наверняка слышно на том конце улицы Риволи!

– Полиция! – донесся с той стороны двери начальственный голос. – Немедленно отворите!

И он пошел, шаркая ногами и горбясь, и отворил дверь.

За нею обнаружился складный светловолосый господин с проницательными глазами, какие и подобает иметь настоящему полицейскому при исполнении служебных обязанностей. Увидев эти серые неприятные глаза, Антуан съежился еще больше.

– Это дом Фредерика Мезондьё? – осведомился молодой полицейский, прямо-таки сжигая слугу взором.

Еле слышным голосом Антуан подтвердил, что это именно так.

– Ваше имя и звание? – безжалостным, казенным тоном продолжал полицейский. Как-то незаметно он просочился в дом и теперь наступал на Антуана, который пятился от него к двери гостиной.

– Антуан Валле, – пробормотал старик, угасая. – Я… Я слуга. Господин Мезондьё сейчас в Египте на раскопках. Он… он ученый.

Господин полицейский соблаговолил слегка притушить свой смертоносный взор.

– Мне известно, кто такой господин Мезон-дьё, – сухо промолвил он. – И разумеется, я в курсе его заслуг перед Францией.

Судя по его интонации, если бы не эти неоспоримые заслуги, господин Мезондьё заслуживал по меньшей мере немедленной казни через замуровывание заживо в египетский саркофаг. Однако Антуан сделал попытку улыбнуться.

– Простите, месье, но чему мы обязаны чести…

– Мы? – тотчас же подхватил въедливый тип. – Значит, вы в доме не один?

– Нет, – честно ответил Антуан и показал на пса, который стоял на пороге гостиной, с любопытством глядя на незваного гостя. – Есть еще Сарданапал. – Господин полицейский озадаченно нахмурился, и слуга поспешно пояснил: – Так его назвал господин Мезондьё.

И тут случилось невероятное: господин полицейский улыбнулся.

…Он улыбнулся, и Антуан почувствовал, как у него отлегло от сердца.

– Любопытная у вас тут компания, я погляжу, – уронил полицейский. – Кстати, что вам известно о княжне Орловой?

Это было вовсе не «кстати», и слуга отлично понял, что скрывается за этим вопросом.

– Почти ничего, – ответил он, не погрешив против истины. – Кажется… то есть я почти уверен, что она живет где-то неподалеку.

– Так оно и есть, – подтвердил полицейский. – Княжна Мари Орлова, русская… богатая дама, между прочим… А проживает она в доме номер семь по улице Риволи.

И он вновь предпринял попытку испепелить Антуана своим убийственным взором, но на сей раз старик даже ухом не повел. Ибо самые смертоносные взгляды обладают способностью терять свою силу при слишком частом применении.

– Разумеется, вы ее не знаете, – добавил полицейский.

– Боюсь, – дипломатично ответил старый слуга, – что мы вращаемся в разных кругах.

– Ну да, ну да, – протянул полицейский, и взгляд его сделался еще более колючим. – А об Огюстене Бернаре вам что-нибудь известно?

– О ком? – искренне изумился Антуан.

– Огюстен Бернар – знаменитый вор, – пояснил полицейский. – Несколько раз мы выходили на его след, но нам пока не удается его поймать. Неужели вы не читали о нем в газетах?

– Э… – пробормотал Антуан в замешательстве, – дело в том, что месье Мезондьё… не слишком поощряет… Я хочу сказать, современность его интересует меньше, чем…

– Ясно, – вздохнул полицейский. – Так вот, сегодня Огюстен Бернар пытался ограбить княжну Орлову.

– О боже! – воскликнул Антуан и на всякий случай побледнел.

– Но ему это не удалось, – продолжал его собеседник, – потому что ему в этом помешали. Вы!

– Я? – пролепетал старик. – Но как я мог…

– Все очень просто, – отозвался полицейский. – Огюстен Бернар проник в дом – как мы полагаем, под видом слесаря Монливе, которого вызвали чинить замок. Он запомнил расположение комнат, втерся в доверие к горничной Николетт и испортил другой замок. Дальше все просто: его снова вызывают, он отвлекает горничную, крадет драгоценности княжны и выбрасывает их в окно, рассчитывая подобрать их после того, как выйдет из дома. К несчастью, он не заметил человека, который прятался за оградой.

– Я не прятался! – возмутился Антуан. – Я слушал му…

И он умолк, поняв, что выдал себя с головой, с потрохами и прочими органами.

– Дорогой, дорогой господин Валле, – с бесконечно презрительной жалостью промолвил полицейский. – К чему все это? Вы же видите, я все знаю. Одного моего слова будет достаточно, чтобы вы оказались в тюрьме, откуда вам не выбраться до конца ваших дней. Вы старый человек, и я полагал, что вы окажетесь умнее. К чему вам эти украшения? Вы не знаете ни скупщиков краденого, ни ювелиров, которые согласятся взять их у вас и не выдадут вас полиции. Отдайте их мне, и мы разойдемся по-хорошему. Потому что, дорогой месье, – добавил он вкрадчиво, – мы можем разойтись и по-плохому. Но плохо от этого будет только вам.

Пес, откликающийся на имя Сарданапал, шумно вздохнул и опустил голову. Антуан беспомощно поглядел на него. Что, в самом деле, старик мог сказать этому молодому полицейскому?

– Я хотел вернуть эти украшения, – пробормотал Антуан. – Я вовсе не собирался…

Полицейский нетерпеливо кивнул:

– Разумеется, разумеется. Вы вернете драгоценности мне, а я отдам их хозяйке. Потому что, скажу вам по секрету, сегодня у меня еще много дел. Так где они?

Антуан с тоской поглядел на Сарданапала, как будто именно пес выдал его, и шагнул в гостиную. Полицейский остановился на пороге. Из-под стопки книг, которые были как попало навалены повсюду, старый слуга вытащил мешочек с драгоценностями и нерешительно повернулся к полицейскому.

– Я бы только… – начал Антуан неуверенно. – Не надо говорить, что я их брал, хорошо? Ведь я же ничего… Я только нашел…

Полицейский вздохнул и забрал мешочек из его цепких старческих пальцев, которые никак не хотели отпускать неожиданное сокровище.

– Я и понятия не имел, что их украли… – пролепетал Антуан и угас.

Сарданапал покосился на солнечный луч, падавший сквозь пыльное стекло, и чихнул. Полицейский спрятал драгоценности и сухо улыбнулся.

– Разумеется, вы никак не могли об этом догадаться, – сказал он. – До свидания, месье Валле. И в следующий раз, если под ноги вам упадет неожиданное сокровище, будьте поосторожнее. Мало ли кому оно принадлежит.

Он кивнул совершенно раздавленному Антуану, осторожно переступил через Сарданапала, стоявшего на пороге и вилявшего хвостом, и двинулся к выходу. Шаркая ногами, слуга проследовал за ним и запер дверь.

Полицейский вышел на улицу, поправил шляпу и приосанился. Дальнейшие его действия, вероятно, слегка озадачили бы Антуана, если бы тому вздумалось следить за незваным гостем. Меж тем тот двинулся не к дому номер семь, где хозяйка украденных украшений второй час оплакивала пропажу, а в совершенно противоположном направлении. Однако точности ради следует заметить, что далеко посетитель Антуана Валле все равно не ушел.

Возле перекрестка с полицейским поравнялся фиакр – невзрачный, обшарпанный, с разбитым фонарем. Экипаж остановился возле тротуара, а затем случилось нечто совершенно неожиданное. Средь бела дня полицейский увидел разом все звезды, но причиной тому была вовсе не аномалия астрономического порядка, а чей-то крепкий кулак, с размаху въехавший ему в челюсть. Дело, впрочем, не ограничилось омерзительным и перечащим закону рукоприкладством, ибо через минуту прохожие могли наблюдать, как какие-то личности весьма подозрительного вида затаскивают в экипаж светловолосого молодого человека, причем последний сопротивляется изо всех сил. Полицейскому, который стал жертвой нападения, почти удалось вырваться, но тут какой-то угрюмый тип схватил его за воротник и швырнул внутрь, после чего захлопнул дверцу. Изнутри некоторое время доносились звуки борьбы, но в конце концов они стихли. Очевидно, банда, схватившая излишне ретивого стража закона, сумела заставить его замолчать, и методы, которыми она действовала, не оставляли никаких сомнений в ее намерениях.

3

– Так я и знала, – произнес укоризненный женский голос. – Это опять вы!

Полицейский, которого угрюмый тип с размаху бросил на пол, осторожно поднял глаза. Сначала он увидел туфельки темно-розового цвета с бантами в золотую крапинку, затем подол светлого платья, расшитого розовым и сиреневым, потом маленькую ручку, которая сердито стиснула веер слоновой кости. Взор полицейского поднялся выше, еще выше – и наконец достиг лица. Оно принадлежало хорошенькой белокурой молодой даме с карими глазами, которые то ли от солнца, то ли от весеннего воздуха казались в это мгновение почти золотыми. За спиной дамы виднелись очертания фортепиано. На пюпитре стояли растрепанные ноты. Кроме дамы, в комнате находились еще трое – растерянный дворецкий, полицейский Рейно, тот самый, который столь нелюбезно приволок сюда своего коллегу, и еще одна дама лет двадцати пяти в голубом платье, сидевшая на софе. За дверями кто-то всхлипывал и сморкался.

– Слесарь Монливе, – уронила дама в пространство. – Вы меня поражаете, Валевский! Мне всегда казалось, что ваша специальность – вскрывать замки, но уж никак не чинить их.

Лжеполицейский, он же пан Валевский, подданный российского императора, он же Васнецов, он же Красовский, он же Дюмурье плюс десятка полтора других имен, мрачно покосился на нее.

– Должен признаться, сударыня, я просто сражен, – объявил он на чистейшем русском. – Вы всюду следуете за мной, как верная жена! Куда бы я ни поехал, я непременно натыкаюсь на вас!

– Ну, если я и следую за вами, – парировала белокурая дама, – то уж в верности вы меня точно не заподозрите!

Валевский растерянно моргнул. Ах, ведь не зря же про баронессу Корф говорят, что она за словом в карман не лезет! Но до чего же неприятно, что именно баронесса, в чьих сыщицких талантах он уже не раз имел несчастье убедиться, вновь оказалась на его пути!

– Я не понимаю, Амалия, – беспомощно промолвила дама в голубом. – Ты что же, знакома с этим господином?

– О да, Мари, – сказала Амалия. – Это господин Валевский, авантюрист и проходимец, каких поискать. Кроме того, он польский патриот и большой поклонник Наполеона, в честь сына которого и взял себе имя[2]. Помимо всего прочего, у господина Валевского есть особый талант – сколько его ни сажали в тюрьму, он всякий раз сбегал оттуда. Господин Валевский! Полагаю, вы уже знакомы с княжной Орловой?

– Совершенно верно, – кротко подтвердил пленник, поднимаясь на ноги и трогая распухшую скулу.

– А я-то думала, что он слесарь, – проговорила княжна удрученно. – А он, оказывается, вместе с Николеттой захотел ограбить меня!

За дверью отозвались громким плачем.

– Николетта тут ни при чем, – хладнокровно возразил Валевский. – Не в моих привычках делиться, знаете ли. И вообще, если бы госпожа баронесса не наведалась к вам с визитом, вы бы никогда меня не нашли.

– Мы с Мари давние знакомые[3], – отозвалась Амалия с улыбкой. – Кроме того, я не верю в случайности. Когда в доме происходит ограбление, а незадолго до этого в нем было постороннее лицо, чинившее замки, я сразу же начинаю подозревать его… А когда я увидела неподалеку ваше честное открытое лицо, у меня отпали последние сомнения. Где драгоценности?

– Откуда мне знать? – отозвался ее собеседник. И вслед за тем с непостижимой быстротой ринулся к окну.

Всхлипнуло и развалилось на части стекло, ахнул дворецкий, закричала княжна Орлова, но Рейно успел в последний момент ухватить супостата за сюртук и втащил его обратно в комнату. Амалия укоризненно покачала головой.

– Обыщите его, – велела она Рейно.

И как ни упирался Валевский, но мешочек с драгоценностями был у него изъят и передан княжне.

– Разрешите, я позабочусь о нем, сударыня? – мягко спросил Рейно. Не то чтобы он страдал излишним служебным рвением – просто ему совсем не нравился этот тип, из-за которого Николетту, честнейшую девушку, заподозрили в воровстве. И Рейно, злопамятный, как все язвенники, решил, что просто так он этого блондину не спустит.

– Разрешаю, – ответила Амалия после паузы. – Только заприте его понадежней. Надолго это, конечно, не поможет, потому что он опять сбежит, но все-таки постарайтесь.

Рейно кивнул и покрепче ухватил Валевского за руку, чтобы не дать тому возможности вновь попытаться прыгнуть в окно или еще куда-нибудь, но внезапно в беседу вмешалась княжна Орлова:

– Амалия!

– В чем дело? – насторожилась баронесса.

– Это не мои украшения! Амалия, это совсем не они! Это не жемчуг, то есть не настоящий жемчуг… И не мое ожерелье с рубинами! Это дешевая бижутерия из большого магазина! Боже мой, Амалия, он обманул нас!

Баронесса обернулась к Валевскому, намереваясь потребовать у него объяснений, но изумление, написанное на лице вора, лучше всяких слов говорило, что он тут ни при чем. Валевский перевел взгляд с расстроенного лица княжны на стеклянные бусы, лежавшие перед ней на столике, и неожиданно разразился беззаботным мальчишеским смехом.

– Чертов старик! – проговорил он в перерывах между приступами хохота. – Такой тихоня с виду и все-таки провел меня! Ну надо же! И ведь кто бы мог подумать, в самом деле!

– Что за старик? – уже сердито спросила Амалия. – И имейте в виду, Валевский, вам придется рассказать мне все!

4

Дзззыыынннь! Дзыынннь!

– Наверняка он уже скрылся с драгоценностями, сударыня, – прошептал Рейно. – Если ему удалось обвести вокруг пальца даже такого, как этот Валевский… – Он поморщился, как от боли, и с удвоенной силой вцепился в звонок, который возмущенно взвизгнул и умолк. Сколько ни дергал Рейно, звонок больше не подавал признаков жизни.

Изнутри донесся сердитый собачий лай.

– Кто-то идет, – внезапно сказала Амалия.

Рейно приосанился и стиснул в руке полицейский свисток, чтобы в случае чего звать подкрепление. Свободной рукой он несколько раз стукнул по двери, чтобы поторопить слугу.

– Боже мой, ну что такое, в самом деле… – С этими словами человек, находящийся внутри дома, открыл дверь.

Полицейский озадаченно моргнул. Стоявший на пороге оказался вовсе не Антуаном Валле. Это был господин выше его, шире в плечах, а главное – гораздо моложе, лет сорока или около того. Он заметил Амалию, приосанился и поправил очки.

– Прошу прощения, сударыня, но слуга, как нарочно, куда-то запропастился, так что мне пришлось самому открывать дверь… кхм! С кем имею честь говорить?

– Простите, месье, но кто вы такой? – спросил Рейно, в котором полицейская настороженность взяла верх.

Господин, казалось, сильно изумился.

– Однако! Вы битых полчаса звоните в дверь, не зная, кто вам нужен?

– Нам нужен Антуан Валле, – коротко ответил Рейно.

Господин покосился на его униформу и, судя по всему, решил, что дальнейший разговор будет куда более уместен в помещении. Он пошире отворил дверь и жестом пригласил полицейского и его спутницу войти.

– Прошу, сударыня, и вы, месье… Не знаю, что там натворил Антуан, но искренне надеюсь, что недоразумение скоро разъяснится.

Вслед за Рейно Амалия вошла в гостиную, которая больше походила на библиотеку или чуланчик в каком-нибудь музее – столько в ней было книг, гравюр и различных предметов старины. Посреди гостиной стояли два больших чемодана, возле которых блуждала смешная собака с туловищем, похожим на колбасу.

– Мои извинения, но я только что приехал… буквально с четверть часа тому назад, а Антуана почему-то не оказалось дома. – Господин говорил и одновременно убирал чемоданы, после чего принялся освобождать кресло от стопок книг. – Сарданапал, не мешай!

– Сарданапал? – удивленно переспросила Амалия.

Господин улыбнулся.

– Да, так зовут мою собаку. Я Фредерик Мезондьё, – пояснил он. – Хозяин этого дома. Возможно, вам доводилось слышать обо мне. – И он с надеждой покосился на Амалию.

– Баронесса Амалия Корф, – представилась молодая женщина. – Кажется, вы занимались раскопками в Италии?

– О, Италия, Древний Рим – это в прошлом, – отмахнулся Мезондьё. – Теперь я живу одним Египтом. Там необъятное поле для исследований, в отличие от Италии, в которой не копался только ленивый. Представьте себе…

– Вы не знаете, где мы можем отыскать Антуана Валле? – напрямик спросил Рейно, которому заранее наскучили археологические тонкости.

– Хотел бы я знать, – пожал плечами ученый. – Я нанял его, чтобы он ухаживал за моей собакой, пока я занимаюсь исследованиями в Египте. Все-таки Сарданапал слишком стар и может не выдержать поездку со мной. – Он сел на диван, и собака тотчас же подошла и преданно улеглась у ног. – А в чем дело, собственно? Неужели Антуан совершил что-то… противозаконное?

– К сожалению, – ответила Амалия. – Он украл драгоценности у моей подруги, княжны Орловой.

Ученый всплеснул руками.

– Быть не может! – вырвалось у него. – Помилуйте, но это же совершенно безобидный старик! Как он мог?..

– И тем не менее он это сделал, – отозвалась Амалия и рассказала, как известный вор Валевский проник в особняк под видом слесаря, чтобы украсть драгоценности, и выбросил их в окно, рассчитывая позже подобрать. Однако Валевскому не повезло, потому что драгоценности упали к ногам Антуана, который выгуливал собаку. После чего Антуан подменил их, обвел вокруг пальца знаменитого грабителя, как младенца, и, судя по всему, скрылся в неизвестном направлении.

– Нет, это поразительно, просто поразительно! – вскричал Мезондьё. – Простите, сударыня, но я… Мне надо проверить, не прихватил ли он с собой чего-нибудь из моего добра. А ведь с виду такой скромный человек!

Он заметался по комнате, выдвигая и задвигая ящики.

– Так, папирус… средневековый манускрипт… на месте… И шкатулка… Слава богу! Похоже, у меня он ничего не взял.

– Нам нужно узнать об этом Валле как можно больше, – вмешался Рейно. – Как вы его наняли? У вас остались его рекомендации?

– Да, разумеется! – вскинулся ученый. Он подошел к секретеру и стал выдвигать и задвигать ящики. – Прекрасные рекомендации… одна от графа, другая от почтенной вдовы… где же они? – Он в недоумении остановился.

– Что такое? – спросила Амалия.

– Их нет! – сердито воскликнул ученый. – Я же прекрасно помню, они лежали сверху… Кроме того, в этом ящике я хранил несколько золотых монет, которые привез с раскопок… они тоже исчезли.

Рейно вздохнул.

– Значит, он забрал рекомендации, потому что они могли привести к нему, а заодно прихватил и монеты, – подытожил он. – Вы не помните, от кого были его рекомендации?

– Вы полагаете, меня интересуют такие мелочи? – высокомерно осведомился ученый, поправляя очки. – Я нанял его, потому что он согласился на жалованье, которое я готов был платить. Может быть, оно было не слишком… гм… значительным, но все же… Мои монеты! – Он сокрушенно покачал головой. – Согласен, я платил мало, но разве это повод, чтобы обворовывать меня? – Он сурово поглядел на собаку. – А ты, Сарданапал! Как ты мог позволить, чтобы меня обокрали! Ты должен был задержать его, слышишь?

Сарданапал зевнул и отвернулся.

– Мне придется искать нового слугу, – сердито продолжал Мезондьё. – Ох уж эти слуги, вечно они норовят содрать с хозяев побольше, а работать как можно меньше… Мучение, честное слово! – И он поник головой. – Придется осмотреть и остальные комнаты. Мало ли что он мог с собой унести…

– Но вы хоть что-то помните о нем? – настаивала Амалия. – Место, где он родился, или как зовут его жену, или…

– Он не женат, насколько я помню, – отозвался ученый. – А откуда он родом… Сам он вроде бы упоминал, что из Бордо. Хотя, может быть, это была Бретань. Я не запоминаю такие подробности, право! Интересно, а те монеты, которые я нашел в Помпее, он тоже с собой прихватил? Хотя вряд ли они могли его заинтересовать, они серебряные…

Ученый нырнул в шкаф, заставленный бронзовыми фигурками и коробками с какой-то рухлядью. Амалия и Рейно обменялись выразительными взглядами.

– Если нам потребуются ваши показания… – начал Рейно, поднимаясь с места.

– О да, непременно! – подтвердил Мезон– дьё. – Я еще напишу заявление по поводу монет… однако! Я-то думал, Антуан их унес, а они, оказывается, здесь! Получается, он их не брал! Сарданапал, это, наверное, ты ему помешал? Умница!

Он весь сиял от радости. Сарданапал положил голову на лапы и, казалось, задремал.

– Мое почтение, – буркнул Рейно и двинулся к двери, но неловко взмахнул рукой и опрокинул одну из статуэток, которая стояла на комоде. Однако прежде, чем фигурка коснулась пола, Амалия каким-то непостижимым образом успела подхватить ее. Подоспевший Мезондьё осторожно водрузил статуэтку обратно на комод.

– Извините, профессор, – проговорил полицейский. По правде говоря, он желал как можно скорее убраться из этого странного дома.

– Любопытная статуэтка, – заметила Амалия, кивая на фигурку. – Что это у нее на одежде – цветы?

– Да, – важно подтвердил ученый, поправляя очки. – Это Церера, римская богиня весны.

– Ах, ну да, конечно же, – вежливо промолвила Амалия. – Всего доброго, месье. Если вы что-нибудь услышите об Антуане Валле, прошу вас, дайте нам знать.

Мезондьё заверил их, что он ничего в жизни не желает так, как помочь родной полиции найти преступника, который втерся к нему в доверие. И ведь подумать только, у этого Валле был такой скромный вид!

– Ну, внешность часто бывает обманчива, профессор, – ответила Амалия, улыбаясь каким-то своим потайным мыслям. – До свидания, месье Мезондьё.

Сарданапал, приоткрыв глаза, смотрел, как Амалия уходит вместе с Рейно – изящная, стройная, гибкая. Но еще долго в комнате чувствовался тонкий запах ее духов.

5

– Поезд на Лион отходит через пять минут! Пять минут до отправки поезда на Лион, дамы и господа! Прошу вас занять свои места!

Пять минут…

Он сложил газету, окинул взглядом попутчиков. Ни одного интересного лица. Достал часы из жилетного кармана, взглянул.

Уже три минуты.

Пар, сутолока, локомотив готов тронуться с места, кондуктор ходит вдоль вагонов, озабоченно косясь на вокзальные часы.

– Поезд отправляется! Сударыня, поезд отправляется!

…Пожалуй, больше всего на свете он любил это мгновение – когда состав, кряхтя, отправляется в путь. Сначала вздрагивают вагоны, потом медленно начинает уплывать назад здание вокзала, потом…

Перестук колес, поля, равнины, мосты.

Новые города.

Свобода.

А ведь еще его дедушка и бабушка не знали, что такое железная дорога. «Отличная все-таки вещь этот технический прогресс», – смутно подумал он, разворачивая очередную газету.

Политика. Русский царь заявил… А германский канцлер… А австрийский император…

Скучно.

Он хотел сложить газету – и внезапно услышал возле себя чье-то тяжелое дыхание. Это была не то одышка, не то сопение, которое издавало довольно неповоротливое и крупное – во всяком случае, для особей своего рода – существо. И помимо всего прочего, он отлично знал, кто именно мог так дышать.

Но это совершенно невозможно!

Тем не менее он медленно, очень медленно опустил глаза – и увидел возле своего ботинка черный нос, свисающие до пола уши и пятнистое туловище на странно коротких лапах.

– Добрый день, месье, – сказала Амалия Корф.

После чего села рядом, не отпуская поводка.

– Простите, сударыня, мы знакомы? – пролепетал ее сосед.

Это был молодой брюнет самой обыкновенной, самой неприметной внешности, словно нарочно созданной для того, чтобы ее обладателю было легче затеряться в толпе. Не красавец и не урод, роста не высокого и не низкого, словом, человек, каких при желании можно найти в одном только Париже десятки тысяч, если не сотни.

– Я полагаю, да, месье Бернар, – ответила Амалия. – Вы ведь Огюстен Бернар, не так ли?

Брюнет ничего не сказал, но слегка отодвинулся от нее к окну. Сарданапал шумно вздохнул и улегся у ног Амалии.

– Мне кажется, мы все-таки незнакомы. – Брюнет улыбнулся, одновременно бросив быстрый взгляд в сторону прохода.

– Как Антуана Валле я вряд ли имела честь вас знать, – задумчиво уронила Амалия. – Но зато как Фредерик Мезондьё вы успели произвести на меня впечатление. Не стоило вам бросать собаку – в конце концов именно она помогла мне найти вас. Вы отлично умеете запутывать следы, но животное с таким тонким нюхом не обманешь.

– Ах, черт! – пробормотал лжеученый, он же лжеслуга. – Только не надо возводить на меня напраслину, сударыня. Я никого не бросал, я оставил собаке достаточно еды, а завтра вернулся бы болван Мезондьё, он бы позаботился о Сарданапале.

– Вы чертовски предусмотрительны, – заметила Амалия. – Так и должно быть, впрочем. Итак, как все было? Вы решили присмотреться к особняку моей подруги и с этой целью устроились слугой к ученому, который жил на той же улице?

– В общем, да, – подтвердил Бернар. – Кто станет подозревать неповоротливого старика со старой собакой, даже если он по полчаса торчит возле одного и того же особняка?

– Но пока вы бродили вокруг да около, господин Валевский, известный своим решительным нравом, опередил вас, – усмехнулась Амалия. – Однако и тут вам повезло. Выбрасывая драгоценности из окна, он не заметил вас, что и немудрено. Полагаю, вы все-таки старались, чтобы из особняка вас не заметили.

– Да, в какой-то мере мне повезло, – согласился Бернар. – Однако это везение, как понимаете, создало для меня некоторые неудобства.

– Почему вы не бежали с драгоценностями сразу же? – спросила Амалия.

Огюстен Бернар пожал плечами:

– Я не мог бросить собаку. Надо было купить ей еды про запас и… И потом, мне в голову пришел отличный фокус. Я не сомневался, что вор явится ко мне гораздо раньше полиции.

– А когда к вам слишком быстро пришла настоящая полиция, вы перегримировались и изобразили рассеянного ученого, – подхватила Амалия. – Чемоданы, которые вы собирали, вы выдали за чемоданы человека, который только что вернулся из путешествия. Ничего не скажу, ловко придумано.

– И все-таки вы обо всем догадались, – усмехнулся Бернар, не переставая зорко следить за Амалией. – Получается, я где-то допустил ошибку?

– Да. К примеру, вы сказали, что платили слуге мало. Однако настоящий скряга никогда не считает, что кому-то недоплачивает. Напротив, он думает, что это в порядке вещей. Затем вы заявили, что только что вернулись из Египта, но для человека, который приехал из жаркой страны, у вас слишком бледная кожа.

– Ах, черт, – пробормотал расстроенный Бернар, – об этом я не успел подумать! Ладно, в следующий раз учту.

– Даже если бы вы это учли заранее, – отозвалась Амалия, – я бы все равно поняла, что вы вовсе не Мезондьё.

– Это почему? – насупился вор.

– Из-за Цереры. Вы сказали, что Церера – богиня весны у древних римлян. На самом деле она богиня земледелия. Богиню весны зовут Флора. Как мог такой крупный ученый, как Мезондьё, не знать элементарных вещей?

– Сдаюсь, – вздохнул Огюстен. Странно, но почему-то теперь, когда все разъяснилось, он уже не боялся этой красивой, загадочной и, как он только что понял, непростительно умной дамы. – Но у меня есть смягчающее обстоятельство: мне пришлось действовать экспромтом. Пари держу, что Рейно, к примеру, ничего не заподозрил.

– Что говорить о Рейно, если вы даже Валевского сумели провести! Но учтите, он обидчивый малый и наверняка попытается вам отомстить.

– А Бернар? – внезапно спросил мошенник. – Кто вам сказал, что это был именно я? Или вы решили, что никому другому это и в голову прийти не могло?

– О нет, – пренебрежительно отозвалась Амалия. – Не обольщайтесь, сударь, но сама проделка довольно заурядная. Просто Валевский, передавая свой разговор с вами, упомянул, что вы вздрогнули и переменились в лице, когда он назвал имя Бернара. Он-то не обратил внимания на этот факт, ну а я обратила. Кроме того, по поводу вашего замечательного грима я вспомнила, что Огюстен Бернар когда-то был актером в провинции.

– И не только, – улыбнулся Огюстен. – Я еще и в цирке выступал.

– Ну да, ну да, – кивнула Амалия. – Поэтому вам не составило труда казаться то выше, то ниже. Достаточно было лишь двигаться сгорбясь, как старик, или, наоборот, держаться прямо, расправив плечи. Да и очки, конечно, сильно меняют лицо. А теперь отдайте мне драгоценности.

– У меня их нет. – И вор улыбнулся еще шире.

– Месье Бернар, – сказала Амалия спокойно, – я надеюсь, вы не думаете, что я для того выслеживала вас, чтобы прокатиться в вашем обществе до Лиона. Моя подруга очень дорожит этими вещами, это фамильные драгоценности, которые передаются в ее семье из поколения в поколение. И вы мне их вернете.

– Боюсь, это невозможно, – отозвался Огюстен. – Я же сказал: у меня их нет. Больше нет.

Молодая женщина вздохнула.

– Вы их продали? – без гнева, без раздражения, совершенно будничным тоном спросила она.

– Ну да, – лучась улыбкой, подтвердил Бернар. – Ваш знакомый, этот Валевский, так меня напугал, что мне не найти нужных скупщиков, что я поторопился избавиться от вещичек еще в Париже. Не повезло вам, сударыня. Столько труда – и все напрасно!

– Ну, это вряд ли, – отозвалась Амалия. – Во-первых, я сумела задержать вас и уже дала знать кому надо, так что на первой же станции вас арестуют. А во-вторых, драгоценности у меня.

– То есть как? – спросил ошеломленный Огюстен.

– Ну вы же не думаете, что я четверть часа беседовала тут с вами лишь для того, чтобы помочь вам уяснить ваши промахи? – спросила Амалия, и взор ее полыхнул золотом.

Огюстен некоторое время смотрел на нее, словно не понимая, на каком он свете, затем схватился за внутренний карман – и испустил слабый стон, поняв, что тот пуст.

– Видите ли, – снисходительно пояснила Амалия, – вы не первый вор, с которым я общаюсь, и поневоле мне пришлось перенять кое-что из вашего профессионального арсенала. А так – ничего особенного, обыкновенная ловкость рук. Кстати, это, случаем, не ваши часы?

И она задорно качнула в воздухе теми самыми часами, которые – Огюстен был готов поклясться – всего несколько минут назад мирно лежали в его жилетном кармане.

Вор тяжело вздохнул и вскинул вверх руки.

– Сдаюсь, – объявил он. – Вы меня переиграли вчистую. Как ловко вы обо всем догадались – просто потрясающе. Нет, в самом деле! Я горжусь, что именно вы поймали меня. Хотя на самом деле…

И в следующее мгновение он вскочил с места и, метнувшись мимо Амалии в проход, с невероятной быстротой бросился прочь.

– Бернар! – крикнула баронесса. – Вам все равно не уйти!

Она хотела подняться, но оказалось, что неповоротливый Сарданапал запутал свой поводок вокруг ее ног. Собака мирно дремала.

– Сарданапал, – сердито проговорила Амалия, распутывая поводок, – знаешь, кто ты такой? Ты предатель!

Пес приоткрыл один глаз и протестующе гавкнул.

– Я понимаю, он о тебе заботился, – горячилась Амалия, возясь с последней петлей, – но он же преступник, пойми! А ты – сообщник преступника!

Сарданапал в ответ только зевнул и устроился поудобнее, всем своим видом выражая снисходительное презрение к этим смешным людям, которые вечно устраивают переполох из-за каких-то пустяков.

Драгоценное время было безнадежно упущено. «Неужели уйдет? Да нет, из поезда некуда деваться… Или он попытается спрыгнуть на ходу?»

Амалия выбежала из вагона на открытую площадку для курильщиков, которая моталась из стороны в сторону. В который раз недобрым словом помянув про себя моду, предписывающую женщинам носить такие неудобные и непрактичные наряды, Амалия стала со всеми предосторожностями перебираться на площадку идущего впереди вагона, когда услышала чей-то веселый голос:

– Госпожа баронесса!

Подняв глаза, Амалия увидела поезд, который шел по параллельному пути в обратном направлении. На крыше вагона сидел Огюстен Бернар. Сняв шляпу, он несколько раз взмахнул ею.

– Меня еще никто никогда не поймал! Можете гордиться – вам это почти удалось! Счастливо оставаться!

И – мошенник эдакий! – имел наглость послать Амалии воздушный поцелуй.

Составы разошлись. Лионский поезд засвистел и выбросил облако пара. Он миновал канал, где под мостом плыла медлительная, как Сарданапал, баржа, выехал на простор и прибавил ходу. Мимо бежали луга, поля, деревушки, сирень в цвету, – и над всем этим парила невидимая Флора, богиня весны.

Мышеловка для кошки

Глава 1

Отчаяние и железный ужас

Однажды весенним вечером в начале 1890-х годов некий молодой человек вышел из особняка на Елисейских Полях и направился в сторону Сены. Окажись поблизости какой-нибудь наблюдательный гражданин из числа тех, которым всегда есть дело до своих ближних, он не преминул бы отметить странную, развинченную походку юноши и страдание, искажавшее его приятное лицо. Кроме того, мимо внимания безвестного наблюдателя не прошло бы, что при молодом человеке нет ни шляпы, ни перчаток, ни трости, хотя его костюм почти удовлетворял требованиям моды (правда, прошлогодней). Но Веничка Корзухин трость вообще не носил, а шляпу вместе с перчатками он благополучно забыл в передней того самого особняка, откуда вышел пять минут назад. Особняк был известен парижанам тем, что его снимала богатая русская, госпожа Светлицкая, которая и жила там вместе с дюжиной кошек, десятком слуг и одной-единственной внучкой Лизой. Собственно, именно последняя и была причиной того, почему Веничка покинул особняк с таким лицом и почему сейчас он двигался к реке, хотя его гостиница располагалась совершенно в другом направлении. Дело в том, что Веничка шел к Сене с вполне определенной целью: утопиться.

Его разбитое сердце вместе со шляпой и перчатками осталось в том же постылом особняке, и Веничка не видел никакого иного выхода из сложившейся ситуации. С того самого мгновения, как Лизонька, опустив ресницы, сказала, что надеется на его дружбу, он понял: все кончено, а раз все кончено, незачем больше жить. Лизонька еще говорила о каком-то вечере, о том, как она будет рада его там встретить, щебетала об Андре, у которого такие выразительные черные глаза, а Веничка смотрел на нее и думал, что видит ее в последний раз и что так и надо: она будет счастлива, а он… он просто уйдет и не станет ей мешать. Видеть ее с этим Андре, который, конечно, оказался обыкновенным русским Андреем, было бы невыносимо. Лизонька же, словно не понимая, как ему тяжело, все говорила и говорила о том, какой Андрей Иванович замечательный и как ей совестно, что она не отвечала на письма Венички. Просто ей трудно было подобрать слова, чтобы объяснить ему, что происходит, но она уверена, Веничка на нее не сердится. Ведь не сердится же? И Веничка вяло кивнул – он всегда был слишком добр для того, чтобы рассердиться по-настоящему. Все предельно просто – он оказался недостоин такой чудесной девушки, как Лизонька. Однако без нее он не мыслил себе жизни – совсем.

Веничка обогнал карету, которая медленно двигалась вдоль тротуара, и в нерешительности стал озираться. Он впервые находился в Париже – где оказался потому лишь, что Лизонька не отвечала на его письма. У нее были слабые легкие, и врачи послали ее на юг Франции, где она прожила полгода, а потом вместе с бабушкой перебралась в столицу. Не имея вестей от девушки, Веничка встревожился, стал рисовать себе всякие ужасы и в конце концов, спешно собрав вещи, поехал к ней. Тетушка Марфа Егоровна, которая с детства воспитывала его, была против того, чтобы он ехал «к этой вертихвостке», но кроткий Веничка впервые в жизни оказался непреклонен. И вот он прибыл сюда – лишь для того, чтобы узнать, что Лизонька совершенно выздоровела и забыла о нем ради какого-то инженера с черными глазами, откликавшегося на имя Андрей Иванович. Лизонька уверяла, что у Андрея Ивановича бархатный голос, обворожительные манеры и несколько тысяч годового дохода, доставшихся ему от богатого родственника. Веничка слушал ее и страдал, отчего у него самого нет бархатного голоса и обворожительных манер. По доходам, впрочем, он тоже никак не мог тягаться с ненавистным соперником, но непрактичный Веничка меньше всего в жизни думал о деньгах.

«Умру, – обреченно решил он. – Брошусь с моста, и все. Ни к чему мне мешать ее счастью».

И он направился прямиком к реке. Но недалеко от Лоншанской улицы попал в толчею и едва не сбился с пути. Потоптавшись на месте, Веничка заприметил впереди уродливую железную раскоряку и сообразил, что надо идти именно в ту сторону, чтобы добраться до реки. Все парижане единодушно презирали раскоряку, это кошмарное творение больного сознания, и все в один голос клеймили инженера Эйфеля, обезобразившего их уютную столицу своим металлическим монстром. Писатели, поэты, общественные деятели, включая Мопассана и Дюма-сына, писали протест за протестом, журналисты намекали на мировой заговор, имевший целью опорочить и опозорить милый их сердцу Париж, а обыватели попросту ругали автора башни на чем свет стоит. Впрочем, в последнее время страсти малость поутихли – пошли слухи, что за те несколько лет, что железная раскоряка стояла на Марсовом поле, ее основательно подточила ржавчина, а стало быть, ненавистного монстра скоро снесут. Пока, судя по всему, Эйфелева башня доживала свои последние дни, и с тяжким вздохом Веничка направил стопы в ее сторону.

Зеленая, как абсент, Сена таяла в сиреневых сумерках, когда Веничка наконец оказался на Иенском мосту. Однако разочарованному влюбленному не удалось исполнить свое намерение, потому что через мост катил поток экипажей, и туда-сюда фланировали толпы гуляющих, которые смеялись, перебрасывались фривольными шутками и вообще вовсю радовались жизни. Атмосфера для самоубийства выдалась, прямо скажем, не самая подходящая. К тому же Веничке показалось обидным умирать на фоне железной раскоряки, ставшей притчей во языцех, и он решил подыскать себе более пристойное местечко. Отвернувшись от долговязой башни, которая нависала над ним, словно глумясь над его несчастьем, он двинулся вдоль набережной. Ветер, доносившийся с реки, ерошил его светлые волосы, и молодой человек пригладил их машинальным жестом.

На мосту Альма движение было гораздо спокойнее, и Веничка уже стал примеряться к перилам, но тут некстати вспомнил, что мост выстроен в честь победы над русскими войсками в Крымской войне. Было бы, прямо скажем, непатриотично русскому дворянину бросаться с моста, который напоминал о позоре наших войск, и поэтому Веничка зашагал дальше. В конце концов, уж чего-чего, а мостов в Париже более чем достаточно.

Следующий мост – мост Инвалидов – вполне подошел бы Веничке, не маячь на нем фигура полицейского, который обернулся и смерил нашего героя цепким и (как показалось юноше) чрезвычайно проницательным взглядом. Взгляд этот словно говорил: «Ага! Знаем, знаем, чего ты ищешь! Только попробуй сигануть отсюда, ужо я достану тебя из воды и потащу в участок, а там – протокол, огласка, международный скандал и сплетни в газетах, которые точно дойдут до твоей тетки. Ух, и задаст же она тебе трепку!»

Облившись холодным потом, Веничка ускорил шаг и вскоре оказался возле моста Согласия[4]. Но интенсивное движение и тут не оставляло ему ни малейшего шанса тихо-мирно утопиться, не привлекая внимания. Пришлось скрепя сердце искать другой мост.

Чугунный мост Сольферино[5] понравился Веничке куда больше. Здесь в этот час было гораздо меньше экипажей, и в поле зрения не виднелось ни одного полицейского. Юноша подошел к перилам, но, увы, они были слишком мощные и широкие, чтобы их можно было перескочить одним махом. Как ни желал Веничка как можно скорее покончить с собой, ему поневоле приходилось считаться с обстоятельствами.

«Как-нибудь перебраться за перила и прыгнуть вниз… – размышлял он, косясь на зеленую Сену, которая лениво ползла под мостом. – А может быть, перила где-нибудь будут потоньше?»

И он двинулся вдоль моста. В самом деле, посередине его с одной стороны перила оказались тоньше, но вот беда – там уже стоял какой-то молодой человек и, судя по его виду, в ближайшее время не собирался никуда уходить. Веничка похолодел.

«И этот тоже!» – неприязненно помыслил он, косясь на невесть откуда взявшегося конкурента.

Однако незнакомец, казалось, вовсе не помышлял о том, чтобы свести счеты с жизнью. Напротив, он грезил о чем-то, и, судя по всему, его мечты были чрезвычайно приятны, потому что легкая улыбка то и дело пробегала по его губам. На всякий случай Веничка посмотрел туда, куда был устремлен взор неизвестного, но не увидел там ничего, кроме медленно темнеющего неба и облаков.

– Не правда ли, это чудесно? – внезапно спросил незнакомец, указывая на облака. – И это тоже, – добавил он, указывая на отражение облаков в воде.

Веничка пробормотал что-то неразборчивое и поспешил удалиться. Ему было ясно, что незнакомец – сумасшедший, если стоит на мосту столько времени, чтобы глазеть на облака.

Будь Веничка честолюбив, он бы не преминул когда-нибудь вставить в свои мемуары главу «Как месье Клод Дебюсси[6] задумал написать ноктюрн «Облака». Будь Веничка очень честолюбив, глава сия называлась бы так: «Как я подал моему другу Клоду Дебюсси идею написать ноктюрн «Облака». Но именно честолюбие было качеством, которое у Венички отсутствовало напрочь, и он удалился с моста, так никогда и не узнав, с кем именно разговаривал.

Он дошел до Королевского моста, что недалеко от Лувра, и в нерешительности остановился. Тут на въезде в мост стоял уже не один полицейский, а двое, и оба (как показалось Веничке) довольно злобно уставились на него. Решив не искушать судьбу, молодой человек побрел дальше, но на следующем мосту история повторилась, и Веничка решил, что ему надо удалиться от центра города, чтобы привести свое намерение в исполнение.

Он миновал заодно и металлический мост Искусств, приведший его в трепет некоторым сходством с Эйфелевой башней, и оказался возле Нового моста, который, как известно каждому, на самом деле самый старый в Париже. Возле моста стояла черная статуя короля Генриха верхом на черном же коне. На ногах короля были шпоры, на боку висела шпага, рукой он придерживал уздечку. На плече Генриха сидел маленький парижский голубь – настоящий гаврош среди голубей, сорванец с почти вчистую оборванным хвостом. Он шевельнулся, устраиваясь поудобнее, покосился на редких пешеходов, которые пересекали мост, и заметил юношу без шляпы, который появился со стороны Луврской набережной. Голубь очень внимательно следил за тем, как тот, пугливо озираясь по сторонам, забрался на мост.

Убедившись, что никто вроде бы не обращает на него внимания, Веничка оперся о парапет и попытался принять вид обычного прохожего, которому для чего-то понадобилось остановиться на Новом мосту именно в этом месте именно в это время. Про себя, впрочем, он уже прикидывал последовательность своих действий. «Перепрыгнуть не получится – значит, надо подождать, когда пройдут те двое господ, вскочить на парапет и броситься вниз». С некоторой гордостью Веничка отметил, что его сердце бьется ровно, как обычно, хотя сам он, несмотря на не самый жаркий вечер, весь вспотел.

В следующее мгновение его сердце сделало настоящий кульбит, потому что бронзовый конь встряхнул головой, переступил на месте и недовольно заржал. Король Генрих поднял руку, пригладил усы, повернул голову и милостиво улыбнулся.

– Так что, сударь, – спросил он, – вы наконец будете прыгать или нет?

Глава 2

Государственные тайны

Для того чтобы объяснить столь странное поведение бронзового всадника, нам потребуется вернуться немного назад, а именно – к карете, которую незадачливый Веничка обогнал на своем пути к Иенскому мосту.

Эта же карета по случайному стечению обстоятельств проезжала по Елисейским Полям незадолго до того, как Веничка с непокрытой головой выскочил из особняка госпожи Светлицкой. Внутри кареты сидела очаровательная молодая дама в платье цвета зеленоватого аквамарина, который оттенял блеск ее карих глаз. На Иенской улице карета приостановилась возле тротуара, и в нее как-то очень быстро – нет, даже не сел, а ввинтился господин средних лет и внешности на первый взгляд столь неприметной, что сам великий криминалист месье Бертильон пришел бы в отчаяние, пытаясь найти хоть какую-нибудь отличительную черту для описания этого индивидуума.

Когда в карете господин снял цилиндр, оказалось, что у него темные волосы с проседью, причем седина сильнее всего проступает на висках. Под глазами у него были морщины, которые становились резче, когда он смеялся, что случалось, надо сказать, довольно редко. Вблизи было видно, что у седоватого господина очень умное лицо и иронические, скажем даже – лукавые глаза с прищуром, которые, однако же, заметно теплели, если он позволял себе улыбнуться или был чем-то тронут. Чтобы завершить портрет, скажем еще, что друзья и враги господина знали его под именем Осетров, а некоторые друзья (равно как и некоторые враги) знали также, что он является резидентом российской разведки во Франции.

Что же до дамы, ожидавшей его в карете, то ее все знали под именем баронессы Амалии Корф. О ней было известно, что после замужества она могла позволить себе жить совершенно беззаботно, но вместо того предпочла развод. По всем законам бульварного романа общество должно было от нее отвернуться, но не посмело, потому что баронесса была вхожа в очень высокие круги и даже – в императорскую семью. Шепотом, однако же, о ней говорили, что она авантюристка, ведет неподобающий образ жизни и что у нее странные родственники и еще более странные знакомые. Громко жалели ее мужа, вполголоса – удивлялись, отчего она от года к году выглядит все лучше и лучше, и поневоле приходили к мысли, что баронесса плохо кончит. Только несколько человек, кои тоже, подобно Амалии, были вхожи в очень высокие круги, имели представление об услугах, оказанных ею отечеству, и о роли, которую молодая женщина сыграла в неких событиях, имеющих значение для истории. Несколько лет назад из-за досадной размолвки с начальством[7] баронесса Корф удалилась от дел, поклявшись, что ноги ее больше не будет в секретной службе. С тех пор, впрочем, ее решимость ослабла, и несколько раз она все же оказала своим бывшим коллегам существенную помощь. Теперь Осетрову, который прекрасно знал Амалию, предстояло уговорить ее еще раз помочь им, и нельзя сказать, чтобы резидент считал стоявшую перед ним задачу легкой. Впрочем, он рассчитывал на то, что важность предстоящего дела будет говорить сама за себя.

– Что на сей раз? – спросила Амалия, когда с обменом обычными любезностями было покончено.

– Секретное дополнение к австро-германскому договору, – ответил Осетров. – Возможно, в нем речь идет о прямом нападении на Россию, а возможно, и нет. Поэтому нам во что бы то ни стало нужен его текст.

Амалия поморщилась.

– В Германию я не поеду, – отрезала она. – Мой ребенок болеет, он в Париже, и я нужна ему здесь. Нет!

И она отвернулась к окну, показывая, что разговор окончен.

– Дополнение тоже в Париже, – ответил Осетров.

– Каким образом… – удивленно начала Амалия.

– Князь Г., немецкий посол, должен показать договор и дополнение маркизу Алмейде, представителю португальского короля, – пояснил Осетров. – В Германии рассчитывают привлечь португальцев к союзу против нас.

– А почему не гренландцев? – проворчала баронесса, у которой, судя по всему, опять возобладало дурное настроение. – Или австралийцев?

– Амалия Константиновна, – предостерегающе заметил Осетров, – я не узнаю вас. В конце концов, Португальское королевство тоже часть Европы. Возможно, что, убедив португальцев, немцы перетянут на свою сторону и испанцев. Вы должны помнить, что в политике нет ничего несущественного.

Амалии не хуже, чем ему, было известно, что Европа вот-вот расколется на два лагеря и их противостояние со временем непременно выльется в кровопролитную войну. С одной стороны – Франция, Россия и Англия, с другой – Германия и Австро-Венгерская империя. Но ее сердила неизбежность готовящегося столкновения, с мыслью о котором все уже давно свыклись. Баронесса слишком любила жизнь, чтобы примириться с войной – даже с призраком войны, маячившим где-то в отдаленном будущем. О том, что призрак сей сотрясет Европу и уничтожит Российскую империю, сметет большинство правящих монархий и породит кровавый котел еще одной мировой войны, не догадывались тогда даже самые смелые провидцы.

– Текст дополнения находится у князя Г.? – спросила Амалия.

– Да, и в это воскресенье он устраивает в своем особняке бал. В честь дня рождения мадемуазель Лежандр, своей… хм… хорошей знакомой.

Баронесса отлично знала, что мадемуазель Лежандр, известная актриса, является любовницей немецкого посла, который души в ней не чает, и поэтому не стала задавать ненужных вопросов.

– Документ, – продолжал Осетров, – находится в шкатулке в его кабинете. Сама шкатулка, как нам стало известно, из красного дерева, с перламутровой инкрустацией в виде вееров и драконов на крышке. Китайский стиль. – Тут он все же позволил себе улыбку. – Ключ от кабинета только у князя Г. И его личного секретаря Карла фон Лиденхофа. Сам кабинет в отсутствие хозяина охраняют две свирепые собаки, но я верю, что вам удастся что-нибудь придумать.

– Нет, – с сожалением покачала головой Амалия, – придумывать придется вам. Князю Г. отлично известно обо всех моих проделках, и он не пустит меня на порог своего дома. А что касается секретаря… Фон Лиденхоф просто ненавидит меня, и у него есть на то причины. Лучше подкупите чиновника в берлинском министерстве, пусть он принесет вам копию дополнения за деньги.

– Это уже было сделано, – усмехнулся Осетров. – Но наших людей обвели вокруг пальца. Мы проанализировали текст, который нам доставили, и поняли, что он – фальшивка. Кроме того, похоже, что нашего человека в Берлине разоблачили, и ему спешно пришлось уехать. Во что бы то ни стало нам нужен настоящий документ.

– Тогда подкупите мадемуазель Лежандр.

– Уже пытались множество раз, и не только мы, – заметил Осетров. – Но актриса тверда, как кремень. На все предложения отвечает одно: ей нравится князь, который, кстати сказать, очень хорошо с ней обращается, и ей нет дела, немец тот или папуас, а потому она не станет делать ничего, чтобы ему навредить.

Глаза Амалии сверкнули.

– В самом деле? Любопытная дама эта мадемуазель Лежандр! Надо будет как-нибудь сходить на ее представление.

– Фон Лиденхофа тоже подкупить невозможно, – продолжал Осетров. – А слуг и посторонних в кабинет просто не пускают.

– А маркиз Алмейда? – спросила Амалия. – Ведь он увидит текст дополнения. Может быть, удастся привлечь на нашу сторону его?

– Вряд ли у нас будет время. Маркиз приезжает в Париж на один день, как раз тот самый, когда состоится бал, и к тому же остановится в особняке князя. После бала маркиз Алмейда сразу же вернется на родину.

– Надо же, как интересно… – пробормотала баронесса. – А князь Г. знает маркиза в лицо?

Осетров с укоризной покосился на нее.

– Амалия Константиновна, конечно, мы об этом уже подумали. Увы, князь и маркиз знакомы лично, так что ваш план – украсть или задержать маркиза и послать вместо него нашего агента – не удастся.

– Кто вам сказал, что таков мой план? – вскинула брови баронесса. Но Осетров не был расположен тратить время на споры.

– В данной ситуации мы можем рассчитывать только на себя, – твердо сказал он. – Все, что мы смогли сделать, так только узнать описание шкатулки от одного из лакеев, и то за большие деньги. Кроме того, у нас есть описание предстоящего бала, список гостей и план особняка и сада. Так что теперь, Амалия Константиновна, дело за вами.

– И как же вы себе это представляете? – уже сердито спросила баронесса. – Что я залезу в особняк посла, который охраняет чуть ли не полк пруссаков, и никто меня не заметит? Или что я приду на бал в числе гостей, неузнанная, утащу сверхсекретную бумагу, и никто ни о чем не догадается?

– А вы проверьте вашу почту, – мягко предложил Осетров. – Уверен, что найдете в ней приглашение на вечер в особняк князя Г.

Амалия вздохнула.

– Ваша работа? – без обиняков спросила она.

– Конечно, – усмехнулся ее собеседник. – Я намекнул мадемуазель Лежандр, что вы гораздо красивее, чем она, но в обществе застать вас почти невозможно, потому что вы все время путешествуете. Разумеется, ее начало мучить любопытство, она стала сомневаться, расспрашивать ваших знакомых и в конце концов захотела увидеть вас лично. Не исключаю, что в особняке князя за каждым вашим шагом будут следить, но ведь вам же не впервой справляться с такими вещами. И потом, там окажется столько гостей, что уследить за всеми будет просто невозможно.

– И вы полагаете, что во время бала я смогу украсть дополнение к договору? И ни князь Г., ни Карл фон Лиденхоф, который чертовски сообразителен, даром что мерзавец, – словом, никто из них не сумеет меня перехватить?

– А это уже ваша забота, Амалия Константиновна, – отозвался Осетров. – Если вам нужна помощь, поверьте, мы сделаем все, что в наших силах. Потом, никто же не говорит, что нам нужен непременно сам документ. Будет достаточно, если вы прочитаете его, запомните и положите на место, а текст потом перескажете нам.

Он заметил, что Амалия вновь смотрит в окно, и, проследив за направлением ее взгляда, увидел молодого человека без шляпы, который двигался по набережной в направлении Лувра. У Осетрова была прекрасная память, и он сразу же вспомнил, где уже видел его лицо. Конечно, на Иенской улице!

– Un espion?[8] – пробормотал он. – Интересно, как он нас нагнал?

– Мы долго стояли на перекрестке, когда впереди опрокинулся фиакр, – отозвалась Амалия. – Нет, это не соглядатай. Соглядатай – тот бодрый старичок с собакой, который идет и делает вид, что ни на что не обращает внимания. А юноша просто обманутый влюбленный.

– Откуда вы знаете? – с любопытством спросил Осетров.

– Если молодой человек входит в дом, где живет красивая девушка, со шляпой на голове и с букетом в руках, а выходит через несколько минут без букета и шляпы, которую явно забыл, да еще с таким лицом, – можете не сомневаться, что он получил отставку. – Амалия вздохнула. – По-моему, – будничным тоном добавила баронесса, – он идет топиться.

– Амалия Константиновна!

– Конечно, я права. Он обходит все мосты, которые попадаются ему по пути, но где-то много людей, где-то стоят полицейские, а где-то ему просто не нравится. Однако в любом случае то, что юноша задумал, не слишком умно.

– А о какой красивой девушке идет речь? – поинтересовался Осетров.

– О внучке госпожи Светлицкой, ее зовут Лиза. По крайней мере, вышел он именно из их дома.

– А, госпожа Светлицкая! – усмехнулся Осетров. – Невыносимая особа, должен вам сказать. Из тех, которые считают, что мир должен вращаться вокруг них только потому, что так им хочется. Внучка ее довольно мила, но я бы не назвал ее красавицей. И уж, во всяком случае, не думаю, чтобы кто-то пожелал из-за нее топиться.

– Вы все-таки считаете моего бедного влюбленного шпионом?

– Конечно, Амалия Константиновна. Посмотрите, какая у него располагающая к себе внешность, какой положительный вид. Такие обычно и являются мошенниками.

– В самом деле? – протянула Амалия, и интонации ее голоса заставили Осетрова взглянуть на нее внимательнее. – Ну, мы еще посмотрим!

– Вы что-то задумали, баронесса? – Осетров невольно встревожился. Мысли собеседницы, судя по всему, были заняты вовсе не тем, что ему надо, и он попытался вернуть ее на землю. – Убедительно прошу вас, если это не имеет прямого отношения к нашему делу, отложить задуманное до другого раза.

Амалия улыбнулась.

– Боюсь, что это как раз не терпит отлагательства, – ответила она и, постучав в стекло, велела кучеру остановить карету у следующего моста.

Глава 3

Невероятный разговор на Новом мосту

– Так что, сударь, – капризно спросил король, – вы наконец будете прыгать или нет?

Веничка Корзухин с трепетом покосился на статую и убедился, что ему померещилось. Разумеется, конь не сдвинулся с места, равно как и всадник, однако в сумерках Веничке показалось, что Генрих улыбается.

Тут парижский ветер донес до Венички аромат флердоранжа, и наш герой все-таки догадался посмотреть в другую сторону. В нескольких шагах от него стояла дама в бледно-зеленом платье, нетерпеливо постукивая ножкой. Веничка смутился. Он еще готов был примириться с тем, что статуя двигалась и вела себя как живая, но у него не укладывалось в голове, отчего молодая и красивая дама вдруг пожелала с ним заговорить. С точки зрения Венички, его личность не могла представлять для нее совершенно никакого интереса.

– Ну же, – продолжала дама, – я жду!

Веничка так растерялся, что мог только пролепетать:

– Чего же, сударыня?

– Раз вы первый тут оказались, значит, имеете право быть первым, – снисходительно объяснила дама. – А я уж за вами.

Веничка заморгал глазами, пытаясь сообразить, на каком свете он находится, и в конце концов смог только выдавить из себя:

– Право же, сударыня… Я не понимаю вас…

– Вы же собираетесь прыгнуть с моста, – сказала дама, и Веничке показалось, что глаза ее в свете фонарей сверкнули золотом. – Нет-нет, не тушуйтесь. Я совершенно вас понимаю! В конце концов, я пришла сюда для того же.

– Вы? – изумился Веничка. Насколько он мог судить, странная собеседница была последней, у кого могли быть причины следовать его примеру.

– Я разочаровалась в жизни, – вздохнула дама. – Вернее, в одном человеке. Но он не стоит того, чтобы о нем упоминать. – Она осмотрелась. – А у вас хороший вкус! Не каждому дано выбрать Новый мост для того, чтобы умереть. Я подумывала было о мосте Нотр-Дам, он тоже ничего, но, оказывается, в народе его зовут Дьявольским мостом, потому что с кораблями под ним все время что-нибудь происходит. А с Аустерлицкого моста не такой красивый вид. Кстати, когда будете прыгать вниз, сначала посмотрите, не проходит ли под мостом баржа. А то упадете на кучу щебня, сломаете ногу, и никакого удовольствия.

– Я, право же, очень благодарен вам за ваши советы, – в некотором смущении начал Веничка, – но…

– Лодочников тоже надо опасаться, – продолжала дама. – Они ведь за каждого спасенного самоубийцу получают деньги, о них даже в газетах пишут. Министр, опять же, медаль может дать. Вот лодочники и стараются. Не успеете вы толком пойти ко дну, а они вас уже и вытащили. А если сопротивляться будете, могут и поколотить. Да-да. Никакого сочувствия к чаяниям ближних!

Веничка посмотрел на Сену и, как назло, увидел баржу, которая плыла к мосту. С противоположной стороны двигались две лодки, и Веничка поспешно отступил от парапета.

– В Сене хорошо топиться, – не отставала странная собеседница. – У вас это первый раз?

Бедный Веничка только и мог, что кивнуть.

– Я так и подумала: новичок, – с торжеством объявила дама. – Я, собственно, тоже, потому что в Париже еще не топилась. Вот в Италии – да, бывало.

Веничка открыл рот, и незнакомка энергично закивала.

– Конечно же, меня спасли, но я совершенно не в обиде на того милого человека. Знаете, он оказался настоящий итальянский граф, и мы… – Дама элегически вздохнула. – Словом, я передумала топиться. Да и вообще, Тибр совершенно для такого непригоден – он грязный, мелкий и илистый. Во Флоренции топиться куда удобнее, Арно все-таки больше походит на реку. Когда я рассталась с графом, хотела броситься с Понте Веккио[9]. Было бы так романтично! Но оказалось, что оттуда и прыгнуть невозможно, потому что весь мост застроен домами. Нет, вы представляете себе? – Дама возмущенно повела плечами. – Что же мне теперь, прикажете взбираться на крышу и с нее прыгать? А другие мосты во Флоренции уже не такие, да и впечатление не то. Я, конечно, походила там и как раз на мосту познакомилась с одним художником. Правда, он был не граф, и вообще с ним оказалось довольно скучно. Художники же все время рисуют, и больше их ничто не занимает.

Веничка уже понял, что парижские мосты наводнены сумасшедшими, и боялся даже вставить слово. Вообще он испытывал в эти мгновения очень сложную смесь чувств – ему было совестно, что его поймали, так сказать, с намерением и раскусили, было неловко слушать странную даму, у которой, судя по всему, явно не все дома, и в то же время он чувствовал облегчение, что хоть кто-то его понимает и, более того, делится с ним опытом, вне всякого сомнения – ценным и полезным. Кроме того, молодой человек успел хорошенько рассмотреть свою собеседницу, и то, что он рассмотрел, ему очень понравилось. Он по-прежнему не мог взять в толк, какие причины могли заставить столь интересную женщину раз за разом кончать с собой, и поневоле пришел к выводу, что окружающие ее люди были очень жестоки.

– Так вот, в Венеции я уж была уверена, что утоплюсь без всяких сложностей, – щебетала дама тем временем. – Там же дома стоят на каналах, и перемещаться приходится в основном на лодках. Но оказалось, что это совсем неинтересно. И вообще, какой смысл топиться там, где и так сплошная вода?

И она с торжеством поглядела на Веничку.

– Вы надо мной смеетесь, – с опаской пробормотал он.

Но дама, как оказалось, вовсе не слушала его, смотрела на реку.

– Кажется, лодочник что-то выудил из воды, – задумчиво проговорила она. – Не уверена, но, по-моему, это дохлая собака.

Веничка содрогнулся и отступил от парапета еще дальше.

– Да, да, – подтвердила собеседница, – река тем и плоха, что вы, так сказать, не можете выбирать общество… И неизвестно, с чем там придется столкнуться. Если хотите, могу рассказать, как я пыталась утопиться в Петербурге, – оживилась незнакомка. – О, там у меня было целое приключение! Представьте себе…

– Благодарю, сударыня, – еле слышно ответил Веничка, – но я… мне… Словом, мне кажется…

Он покосился через плечо на статую короля, которая теперь казалась сплошной глыбой тьмы. Про себя Веничка прикидывал, не будет ли невежливо сбежать от странной дамы сразу же, без всяких околичностей, но тут увидел, что она стоит совсем близко от него и улыбается, оживленно блестя глазами. И, увидев глаза, Веничка оробел, растерялся, но одновременно и обиделся.

Потому что человек, у которого такие глаза, никогда не станет прыгать с моста. Ни-ког-да.

– Вы меня обманули, – пролепетал юноша. – Вы никогда… даже и не помышляли…

А странная дама меж тем уже взяла его за руку и повела за собой – так уверенно, словно они были знакомы тысячу лет.

– Вы надо мной смеялись! – просипел возмущенный Веничка.

– Ну, если бы я стала вам доказывать, что кончать с собой нехорошо и что ваши родные будут безутешны, вы бы ведь не стали меня слушать, – возразила дама. – Если хочешь, чтобы человек что-то сделал, вели ему поступить иначе, и из духа противоречия он обязательно поступит так, как тебе нужно. Я и попросила вас прыгать поскорее, чтобы заставить одуматься, а мой красочный рассказ наверняка навел вас на мысль, что самоубийство не такая хорошая вещь, как вы считали.

– Всякий человек имеет право распорядиться своей жизнью, как сочтет нужным, – сердито повторил Веничка звучную фразу из Очень Умной Книжки. И увидел устремленные на него блестящие глаза, отчего фраза сразу же показалась трескучей, напыщенной и, в сущности, донельзя глупой.

– Какой вы ребенок, – вздохнула дама и еще крепче сжала его руку. – Сколько вам лет?

– Восемнадцать. Но это никого не касается, – надулся Веничка.

– Предположим, – не стала спорить дама. – А вы уверены, что она не передумает?

– Кто?

– Лиза, конечно, кто же еще?

– Вы знаете Светлицких? – обрадовался Веничка. – Думаете, у меня есть шанс?

– Конечно, – протянула дама. – И, пожалуй, я вам помогу. Если вы поможете мне.

– Для вас – все что угодно! – объявил Веничка, воспрянув духом. Но тут же сник, вспомнив об Андрее Ивановиче, а заодно кое-какие слова Лизиной бабушки. – Нет, – простонал юноша, – ничего не получится! Она влюблена в инженера с черными глазами. А ее бабушка считает, что я… что я… Что я недостаточно для нее богат!

– Ужасно, – серьезно сказала Амалия. – А у вас, случаем, нет тетки-миллионщицы?

– Нет, – признался Веничка, хлопая глазами.

– Как же так? В современной жизни это самая нужная вещь, после дядюшки-миллионера.

Веничка объяснил, что у него есть только одна тетка, которая его воспитала. И хотя их доходов хватает на все насущные нужды, богачами их все же назвать нельзя.

– Ах ладно, пустяки, – вздохнула Амалия. – Мне бы хотелось взглянуть на вашу Лизу. И, желательно, с тем самым Андреем Ивановичем. Где их можно найти? Может быть, на каком-нибудь вечере?

– Лиза говорила, что их пригласили на бал к немецкому послу, – ответил Веничка, подумав. – Сказала, что будет рада меня там видеть, и вообще… Правда, я не знаю, как туда попасть, – жалобно добавил молодой человек.

– Я знаю, – ответила Амалия, и ее глаза сверкнули. – Решено: вы пойдете туда со мной!

Глава 4

Бал разбитых сердец

– Герцогиня д’Эперне! Граф де Бри! Герр Кунст! Мадам Светлицкая! Мадемуазель Светлицкая! Месье Ретарден!

Лизонька млела от восторга. Ах, как чудесно было в особняке немецкого посла! Экзотические цветы, птицы в клетках, в холле – настоящий фонтан, из которого била вода, в большой зале – оркестр, и хрусталь, и серебряные приборы, и…

– Бабушка, – пролепетала Лизонька, не веря своим глазам, – тебе не кажется, что там, у колонны, – Веничка?

– Оставь, дорогая, – отмахнулась госпожа Светлицкая. – Твой Веничка – растяпа, я всегда тебе говорила. Он никак не мог попасть на этот бал, потому что сюда пригласили только тех, кто что-то собой представляет. – И она мило кивнула головой какому-то итальянскому дворянину (который на самом деле был обыкновенным карточным шулером).

Однако Лизонька настаивала. Конечно же, это Веничка! С какой-то светловолосой дамой, а на даме столько бриллиантов, что они наверняка стоят дороже их особняка на Елисейских Полях.

С некоторым неудовольствием госпожа Светлицкая всмотрелась в фигуру между колонной и отягощенной бриллиантами особой – и вынуждена была признать, что действительно видит Веничку Корзухина. Однако с тех пор, как он покинул их особняк (как в глубине души надеялась Лизина бабушка, навсегда), в облике Венички произошла разительная перемена. Во-первых, он был одет, как денди лондонский, и даже лучше. Во-вторых, в особе рядом с ним госпожа Светлицкая признала баронессу Корф и невольно забеспокоилась. Всем было известно, что баронесса Корф удостаивала своим вниманием даже не каждого принца крови, а Веничка уж точно к ним не принадлежал. Невольно госпожа Светлицкая заволновалась: неужели она допустила просчет и недооценила племянника Марфы Егоровны? Лавируя между гостями, мадам направилась к баронессе, но тут ее обогнал белокурый молодой господин, кудрявый, румяный и пухлогубый. С первого взгляда господин производил самое выгодное впечатление, но уже на второй становилось ясно, что с ним лучше лишний раз не связываться. Это был Карл фон Лиденхоф, секретарь немецкого посла.

– Ах, баронесса! Вы все-таки удостоили нас своим вниманием!

Он поцеловал гостье руку и окинул юношу рядом с ней небрежным, однако же чрезвычайно острым, как шпага, взором.

– Венедикт Корзухин, мой дальний родственник, – представила своего спутника Амалия, и госпожа Светлицкая погрузилась в пучину тихого сладкого ужаса.

Как! Она сделала все, чтобы разлучить внучку с недотепой Веничкой, даже придумала девушке легочную болезнь, чтобы увезти ее подальше, а теперь оказалось, что Веничка ни много ни мало родственник самой баронессы Корф! И как же ловко плутишка все скрывал! А его тетушка тоже хороша… «Мы совсем одни, только я и Веничка, никого у нас нет». Да-с… Вот и верь после этого людям!

Госпожа Светлицкая посмотрела на Веничку и решила, что у поклонника внучки необыкновенно пронырливый вид. Конечно, с виду такой положительный, а на самом деле – скрытное, двуличное, коварное существо!

Что касается Лизоньки, то та тоже переживала, но по другому поводу. Ее тоже беспокоило присутствие Амалии, но, так сказать, в совершенно ином аспекте. Во-первых, баронесса была красавицей, во-вторых, совершенно свободна, а раз так… Раз так, не исключено, что ее с Веничкой могли связывать вовсе не родственные отношения. Более того, судя по его сияющему виду, он и думать забыл о ней, Лизе! И девушка дулась на бабушку, которая посоветовала ей объясниться с Веничкой, не подавать ему больше напрасных надежд, и кусала губки.

Госпожа Светлицкая была решительно настроена познакомиться с Амалией и потребовать у Венички объяснений по поводу его новоиспеченной родственницы, но ей пришлось подождать, потому что появился хозяин дома под руку с мадемуазель Лежандр, и оба они первым делом направились к баронессе.

Веничка заметил взгляд, каким актриса окинула его спутницу, и даже малость испугался. Ему представлялось, что такие взгляды должны уж точно убивать на месте, однако Амалия, судя по ее безмятежному лицу, ничего не заметила.

– Давненько мы с вами не виделись, госпожа баронесса, – с тонкой улыбкой сказал посол Амалии.

– О, дорогой князь, с вами я готова видеться хоть каждый день! – заверила его гостья.

Веничке показалось, что в этих простых словах скрывалось нечто большее, чем банальный обмен любезностями, но тут он заметил красную и сердитую госпожу Светлицкую, увидел Лизоньку, к которой только что подошел статный черноглазый брюнет, и забыл обо всем на свете.

– Ах, Андре, и вы здесь! – сказала брюнету бабушка, энергично обмахиваясь веером. – Вы знакомы с баронессой Корф? Может быть, вы нас представите?

Андрей Иванович дипломатично ответил, что не имеет чести знать госпожу баронессу, однако тут Амалия в сопровождении Венички сама подошла к ним, и юноша, краснея, представил своей спутнице госпожу Светлицкую и Лизоньку, которая упорно не поднимала глаз.

– А это… Простите, сударь, не знаю вашего имени… – Собственно, Веничка ни имени брюнета знать не хотел, ни его видеть.

– Андрей Иванович Салтыков, инженер. – Чуть склонив голову, брюнет представился сам. – Кажется, я видел вас на гулянии в Булонском лесу, госпожа баронесса. Вы еще ехали в открытой коляске.

– Возможно, – рассеянно ответила Амалия. – Андрей Иванович, да? Кажется, я тоже вас видела, вот только не помню где.

– Может быть, на приеме у российского посла? – предположил инженер.

– Ах, нет! – встрепенулась Амалия. – Боже, какая я глупая! Простите, я спутала вас с господином, о котором писали в газетах.

– Что еще за господин? – полюбопытствовал Веничка.

– Да так, пустое, один растратчик, который бежал за границу с казенными деньгами. – Баронесса послала побледневшему инженеру милый взгляд. – Кажется, его тоже звали Андрей… Или Иван? Не помню, честное слово!

И она увлекла Веничку танцевать.

– Поразительная особа! – пробормотал инженер, нервным движением ослабляя узел галстука.

– Интересно, а ее бриллианты настоящие? – робко подала голос Лизонька. – Такие крупные! И… – Девушка запнулась, ее голос дрогнул. – И Веничка так переменился!

Бабушка не отвечала. «Интересно, почему баронесса упомянула о растратчике? – размышляла госпожа Светлицкая. – И почему Андрей Иванович при ее словах так переменился в лице?»

Князь Г. и секретарь, стоя возле колонны, не отрывали взгляда от Амалии, которая незаметно вела в танце Веничку, уверенно пресекая его попытки наступить ей на ногу.

– Интересно, кто же ее спутник на самом деле? – спросил князь. – Вы навели справки, Карл? Ведь не могла баронесса привести его сюда просто так!

– Наши люди ничего о нем не знают, ваша светлость, – с сожалением ответил секретарь. – Нам известно лишь, что молодой человек несколько дней живет в ее особняке, но его паспорт совершенно чист, и сам он не был замечен ни в чем подозрительном.

– Вот чего я и опасался, – со вздохом промолвил князь. – С таким детским лицом он просто обязан быть каким-нибудь взломщиком, а то и похуже. Следите за кабинетом, Карл. Если что-то случится, мне будет очень жаль моих собак. Это настоящие друзья, других таких сейчас не сыщешь!

– Не беспокойтесь, ваша светлость, – отозвался фон Лиденхоф, неприятно улыбаясь. – Ручаюсь вам, все будет хорошо.

Веничке очень хотелось вернуться к Лизоньке, но он пообещал Амалии, что будет выполнять все ее указания, а баронесса велела ему не смотреть на девушку и, по возможности, с ней не разговаривать. Веничка не понимал, каким образом подобное его поведение поможет ему вернуть Лизоньку, но он был по природе покладист и не стал возражать. К тому же юноше понравилось, как Амалия представляла его своим знакомым. Венедикт Корзухин – звучало солидно. Обычно все люди с первого же дня знакомства начинали величать его Веничкой, и никак иначе.

Поэтому он покорился судьбе, когда после танца Амалия повела его знакомиться с какими-то графинями, герцогами и принцами. Те почти все были носатые, страшные и навевали тоску. Потом появился кудрявый секретарь и начал с самым любезным видом обмениваться с Амалией колкостями. Потом было шампанское, показавшееся Веничке очень вкусным. Он выпил несколько бокалов, немножко захмелел и неведомо как оказался возле фонтана в холле, украшенного стилизованными фигурами муз и инициалами мадемуазель Лежандр. Появилась Амалия, на сей раз в сопровождении актрисы и весьма услужливого слуги, и увела его наверх.

А потом случилось нечто ужасное.

Глава 5

Шкатулка с драконами

– Потоп!

– Вода!

– Боже мой, какой ужас!

– Спасайся кто может! – героически выкрикнул чей-то захлебывающийся фальцет и угас.

Как потом выяснилось, князь Г. перемудрил с фонтаном в холле, а проще говоря – те, кто сооружал фонтан, что-то напутали с трубами. В результате вода хлынула на первый этаж, затопила кухню, подвал, комнаты слуг и стала подниматься по лестнице.

– Перекройте воду! – ревел князь, который, топая ногами, стоял на площадке лестницы. Вода волновалась всего десятком ступеней ниже. – Людвиг! Вильгельм! Черт бы вас всех побрал!

Посол добавил к вышесказанному несколько энергичных немецких выражений, которые, судя по всему, вселили храбрость в его людей. Кто-то догадался распахнуть двери, и вода широким потоком хлынула на улицу. Несколько слуг поспешили в подвал, через который пролегали трубы, и сумели-таки ценой нешуточных усилий перекрыть их.

– Ну? – крикнул князь в нетерпении, когда Карл фон Лиденхоф, грязный и уставший, поднимался по лестнице. – Что там случилось?

– Проклятый фонтан… – устало выдохнул тот. – Я говорил вашей светлости, что он тут лишний, но…

И оба, застыв на месте, уставились друг на друга.

– Кабинет! – крикнул князь и с прытью, весьма мало приличествующей его возрасту, бросился наверх. – Это был отвлекающий маневр!

– Если и так, то он вряд ли удался, – насмешливо откликнулся Карл.

Уже издалека князь расслышал яростный лай собак и несколько успокоился. Два огромных дога насели на дверь кабинета, царапая ее когтями. Князю пришлось прикрикнуть на них, чтобы псы стихли.

– Держу пари, что сейчас мы увидим вора, – объявил Карл и извлек из-за отворота сюртука небольшой револьвер. – И, честное слово, ему не поздоровится.

Князь достал ключ и открыл дверь. Псы залаяли еще яростнее, и посол отогнал их. Очень осторожно фон Лиденхоф заглянул внутрь и увидел ковер на полу, несколько крошечных шкафчиков со множеством ящиков, кресло, пару стульев, а посреди комнаты – круглый стол на фигурной ножке в виде сфинкса. Еще утром на этом столе стояла шкатулка, украшенная миниатюрными веерами и фигурками драконов. Теперь никакой шкатулки там не было, зато сидела пестрая кошечка и вылизывала лапку. Заметив вошедших, кошечка вся подобралась.

Посол кайзера и его секретарь озадаченно уставились друг на друга.

– Она издевается над нами, – мрачно обронил Карл.

На всякий случай фон Лиденхоф осмотрел кабинет, но прятаться там было явно негде. Убрав револьвер в карман, секретарь вышел из комнаты. Князь захлопнул дверь и запер ее на ключ.

– Хотел бы я узнать, – с расстановкой промолвил посол, – как ей удалось это провернуть.

– Весьма ловкий фокус, – согласился Карл. – Думаю, подробности мы узнаем от слуг, которые за ней следили. Утешает лишь одно: она ничего этим не добилась.

В коридоре мужчины увидели мадемуазель Лежандр.

– Баронесса Корф давно ушла? – на всякий случай спросил князь.

– Ушла? – воскликнула актриса. – Да она сидит наверху, не отходит от своего спутника. По-моему, ему стало нехорошо, он перепил шампанского.

– Ему что, и в самом деле стало плохо? – поразился князь. – А я был уверен… – Посол растерянно умолк.

– Мадемуазель, вы уверены, что они никуда не выходили? – вмешался Карл. – Ни он, ни она?

– Все время были у меня на глазах. – Актриса переводила взгляд с князя на его секретаря. – Что-нибудь не так?

Князь потер лоб. Получается, что баронесса Корф ловко отвлекла их внимание, а вместо нее действовал ее сообщник. Причем, если мадемуазель Лежандр сказала правду, сообщником никак не мог быть спутник баронессы, тот милый юноша с застенчивым лицом.

– Вот прохвосты, – проворчал Карл.

– Да уж, провели все-таки нас, – с тяжелым вздохом промолвил князь. – Карл, возвращаемся к господину маркизу. А вы, Мари, идите к гостям. Думаю, они переволновались из-за… неприятности с фонтаном.

Хмурясь, князь миновал несколько комнат и вошел в небольшую гостиную, обитую желтым шелком. Карл следовал за ним по пятам. При появлении обоих мужчин человек, сидевший в кресле, слегка приподнялся.

– Сидите, маркиз, сидите, – сказал князь.

– Потоп уже кончился? – несмело спросил представитель португальского короля.

– О да, – со смешком ответил князь. – Просто некая особа устроила его, чтобы добиться своего. Однако вернемся к нашим… м-м-м… делам. – Он вздохнул. – Вы запомнили содержание бумаг, которые я вам показывал? Или, может быть, хотите взглянуть на них еще раз?

– Если вас не затруднит, ваша светлость.

– Принесите бумаги, – велел Карлу посол, и секретарь, поклонившись, скрылся в секретном кабинете за потайной дверью.

Когда через минуту он показался оттуда, князь сразу же по выражению его лица понял: что-то неладно.

– Ваша светлость, – хрипло промолвил Карл, – я прошу прощения, но… Вы должны сами увидеть…

Извинившись перед маркизом, князь прошел в секретный кабинет и почти сразу же увидел знакомую шкатулку с драконами и веерами, которая стояла на столе… открытая.

– Но… но… – пролепетал князь, не веря своим глазам. – Где же договор? Где дополнение? О боже!

Со всех ног Карл бросился обратно в гостиную.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоился маркиз.

– Случилось, – бросил секретарь. – Договор исчез. Послушайте, в ту комнату есть только один вход – отсюда, из гостиной… Вы были там? Вы трогали бумаги?

Португалец надулся:

– Вы смеете меня подозревать? Это смешно! Ваш слуга унес бумаги, вы же сами ему приказали…

– Слуга? – в один голос вскричали князь и его секретарь.

– Ну да! Когда вы услышали крики и побежали вниз… через несколько минут пришел слуга, сказал, что прорвало трубы и что вы велели ему спасать бумаги. Он спросил у меня, в кабинете ли они, и я ответил, что да… У него еще в руках была шкатулка… очаровательная вещица в китайском стиле… А что? Что-то не так?

– Как он выглядел? – простонал Карл. – На кого был похож тот слуга?

Тут португалец и вовсе смертельно обиделся:

– Вы хотите, чтобы я запоминал в лицо всяких лакеев? Право же, господа, это уже не смешно! Немолодой слуга, в ливрее вашего особняка… Да откуда мне знать, в конце концов? Если он у вас служит, вы и сами должны знать, о ком идет речь!

– Кажется, он вовсе у меня не служит, – мрачно проговорил князь. – И служит даже не на меня, а… Карл! Вы куда?

Не слушая его, секретарь пулей выскочил за дверь и не остановился, пока не добежал до охраняемого кабинета. Собаки радостно залаяли при его появлении, но он отогнал их досадливым жестом и распахнул дверь.

Кошка, сидевшая на столе, бесследно исчезла.

Глава 6

Мышеловка

– Амалия Константиновна, – тоном умирающего простонал Осетров, – вынужден вам напомнить, что я немолодой человек. А вы, сударыня… Вы заставили меня переодеваться… лазить по крышам, пугая котов… вводить в заблуждение людей…

Тут он, однако, не выдержал и рассмеялся. Баронесса, сидевшая в карете напротив, очаровательно улыбнулась.

– Однако я оказалась права, признайтесь. Кабинет, охраняемый свирепыми собаками, шкатулка с драконами и прочее – просто мышеловка. Рассчитанная, надо сказать, именно на меня.

– Думаете, Карл и старый князь решили таким образом свести с вами счеты? – проворчал Осетров.

– Уверена. Ведь в Берлине они уже использовали дополнение к договору как приманку, чтобы поймать нашего агента, и им это удалось. Нет ничего удивительного, что и в Париже они решили провернуть тот же трюк. Через якобы подкупленного лакея они дали вам знать, где именно находится интересующий нас документ. Мадемуазель Лежандр будто бы выхлопотала для меня приглашение, чтобы увидеть меня вблизи. Но чтобы наживка не вызывала сомнений, им пришлось примешать ко лжи часть правды. Потому что маркиз Алмейда в самом деле приехал в Париж, чтобы ознакомиться с договором и секретным дополнением. Значит, бумаги действительно находились где-то в особняке, но явно не в кабинете, охраняемом собаками. И тогда я начала понимать, как именно нам стоит действовать.

– Фонтан… – вздохнул Осетров. – Сначала вы решили устроить пожар, но это было бы слишком опасно. Залить дом водой оказалось проще. Пока люди метались туда-сюда, я проник в дом под видом слуги и…

Амалия укоризненно посмотрела на него.

– И вы забрались в кабинет, хотя я вам ясно дала понять, что это ловушка, – проворчала она. – Зачем?

– Затем, что я верю только собственным глазам, – парировал Осетров. – И я решил начать с кабинета, но мне не хотелось убивать собак. План особняка у меня был, и я просто забрался на крышу, а оттуда перелез в окно. Шкатулка стояла на столе, но она оказалась пустой – как вы и говорили.

– А кошка? – спросила Амалия. – Зачем вы ее туда принесли?

Осетров насупился.

– И вовсе не кошка, а кот, – объявил он. – Причем мартовский! Он сидел на крыше и вопил во все горло, а когда я появился, побежал за мной. Не успел я опомниться, как он заскочил в окно. Потом я сбежал и понятия не имею, что с ним стало.

– Похоже, кот тоже сбежал через окно, – отозвалась Амалия. – Но из-за него князь считает меня теперь чуть ли не исчадием ада. Он уверен, что таким образом я предерзко бросила ему вызов. Словно он ставил мышеловку, думая поймать мышь, но не подозревал, что этим зверем оказалась кошка.

– Словом, я убедился, что вы были совершенно правы, – вздохнул Осетров. – Ну а потом я просто отыскал Алмейду, как вы и велели, и объявил, что князь поручил мне спасать бумаги. У маркиза не возникло даже тени сомнения, ведь так естественно спасать секретные документы в чрезвычайной ситуации.

– И пока вы действовали, я изо всех сил отвлекала на себя внимание, – усмехнулась Амалия. – И, конечно, мой спутник тоже не давал немцам покоя. У него такая положительная внешность, что они, подобно вам, решили: за ним нужен глаз да глаз. Зато слуги, которые следили за нами по приказу хозяина, равно как и мадемуазель Лежандр, могут с чистой совестью засвидетельствовать, что ни Корзухин, ни я даже не приближались к кабинету, где в заветной шкатулке будто бы лежали важные бумаги.

– В общем, все получилось замечательно, – задумчиво промолвил Осетров, – но, признаться, я не понимаю, каким образом вы догадались насчет Андрея Ивановича.

– Какого еще Андрея Ивановича? – удивилась баронесса.

– Госпожа Светлицкая рассказала одному из служащих посольства, что вы вроде бы признали в нем растратчика, который бежал от суда за границу, а он всерьез занервничал, когда вы сказали об этом, – напомнил Осетров. – Госпожа Светлицкая не на шутку встревожилась, потому что прочила молодого человека в женихи внучке, и я велел на всякий случай навести справки.

– Только не говорите мне, что он действительно оказался растратчиком, – проворчала Амалия.

– Нет, – с удивительной покладистостью согласился Осетров. – Он всего лишь брачный аферист, который специализируется на богатых невестах. Как мы полагаем, в Европе у него уже есть не то пять, не то шесть жен. Впрочем, французская полиция с ним разберется.

– Однако! – вырвалось у баронессы. – Но я ничего такого не имела в виду.

– В смысле?

– Хотела бы я посмотреть, как вы будете выглядеть, если в вашем присутствии кто-то начнет ронять намеки, что вы были под судом… – усмехнулась Амалия. – Конечно же, любой человек стал бы бледнеть и нервничать, даже если совершенно чист. И Андрей Иванович не явился исключением… Но мне никакого дела до него не было, просто я обещала Веничке, что верну ему невесту. Я пришла с ним на бал, чтобы Лиза стала его ревновать, ну и когда представился случай, сказала нелицеприятную вещь о ее новом поклоннике, которая должна была посеять сомнения у девушки и ее бабушки. Но я даже не предполагала, что окажусь почти права.

– Вы всегда правы, Амалия Константиновна, – заметил Осетров. – Ну и что там с вашим протеже? У него все хорошо?

– О, замечательно! – отозвалась баронесса. – Лиза горько раскаивалась, что дала ему отставку, и они уже отличнейшим образом помирились. Стоило ей почувствовать, что она может его потерять, как девушка сразу же решила, что Веничка непременно ей нужен.

– И все благодаря вам, Амалия Константиновна, – улыбнулся Осетров. – Потому что вы всегда все знаете наперед… И потому что в сердцах человеческих для вас нет тайн. Именно поэтому мы не можем без вас обойтись.

– Вы опять станете мне предлагать вернуться в особую службу? – подняла брови его собеседница. – Не надо, прошу вас. Все равно вы услышите не тот ответ, который мог бы вам понравиться.

– Ах, Амалия Константиновна, Амалия Константиновна… – покачал головой Осетров. – Только не говорите, что мы нужны вам меньше, чем вы нам. Обычная жизнь, госпожа баронесса, может устроить только обычных людей. У нас с вами – другой удел. Если вы снова будете с нами…

Он хотел сказать еще что-то, но тут заметил, что Амалия со встревоженным видом смотрит в окно. Карета медленно плыла вдоль набережной.

– Нет, этого не может быть! – сердито сказала баронесса. – Честное слово, он опять стоит на мосту. На том же самом. Кучер, поворачивай!

И в самом деле, когда карета обогнула статую короля Генриха, оказалось, что нарядный господин, стоящий возле парапета, не кто иной, как Веничка Корзухин. Видя, как юноша мечтательно смотрит на реку, Осетров сразу же заподозрил самое худшее. У ног Венички важно расхаживал маленький парижский голубь, настоящий боевой голубь с ободранным вчистую хвостом.

– Веничка! – позвала Амалия, выходя из кареты. – Что с вами? Где Лиза? Вы же собирались поехать с ней на ипподром в Шантийи и заодно поговорить с ее бабушкой о… О вашем предложении. Так что случилось? Или вас опять опередил какой-нибудь инженер? – уже сердито добавила баронесса.

– Он не инженер, а мошенник и плут, – печально ответствовал Веничка. – Лизонька сказала, что Андрей Иванович ей никогда не нравился, она всегда чувствовала, что с ним что-то не так. Но он нравился бабушке, а Лизонька боялась ей перечить.

– Вот и прекрасно, что все так сложилось и вам никто больше не мешает, – по-отечески одобрил Осетров. – Вы и Лиза – прелестная пара. Уверен, что вы поженитесь и будете совершенно счастливы… пусть даже сегодня и разошлись во мнениях о том, на какую лошадь надо ставить.

Веничка озадаченно заморгал глазами.

– Кто вам сказал, что мы поженимся? – наконец спросил он.

– А вы разве не хотите? – удивился Осетров.

– Да, конечно, Лизонька очень милая девушка, – промямлил Веничка, избегая его взглядом. – Но, если уж на то пошло… куда ей до… до некоторых… Да вот хотя бы до Амалии Константиновны, вот!

И, вымолвив последнюю фразу, молодой человек густо покраснел.

– Веничка, – баронесса подалась вперед, – друг мой, уж не хотите ли вы сказать, что вы и Лиза больше не…

– Ну конечно! – обрадованно вскричал Веничка. – Еще моя тетушка про нее говорила: вертихвостка… А я не верил… А моя тетушка – добрейшей души человек! Уверен, вы ей понравитесь, Амалия Константиновна… А если нет… ну я как-нибудь переживу.

Амалия и Осетров обменялись взглядами.

– Да… – вздохнул резидент, не скрывая улыбки. – Этого вы никак не могли предусмотреть!

Маленький голубь взлетел на парапет и согласно курлыкнул. Над Парижем плыли облака, отражаясь в зеленой Сене. Бронзовый король Генрих, летевший над рекой в бессмертие и воздушную синеву, приосанился в седле и послал обескураженной баронессе Корф воздушный поцелуй.

Сокровище короны

1

Граф Вермандуа покачал головой.

– Боюсь, я не смогу выполнить вашу просьбу, госпожа баронесса, – сказал он. – Конечно, ваши доводы чрезвычайно убедительны, но…

– Я могу представить вам еще более веские доводы, – перебила его собеседница.

Это была хрупкая, изящная, совсем еще молодая женщина с белокурыми волосами и карими глазами, в которых вспыхивали золотые искорки. Любой портретист, каким бы пресыщенным он ни был, дорого бы дал, чтобы запечатлеть столь прелестную особу в голубом платье на фоне обитого бледно-зеленым шелком кресла, среди старинной обстановки замковой гостиной, где причудливо соседствовали резная мебель, инкрустированные перламутром столики, расписные ширмы, тяжелые канделябры и картины в потемневших от времени рамах. Однако граф Вермандуа не был портретистом. Он лишь поглядел на свою собеседницу и спросил, пряча в усах снисходительную улыбку:

– И насколько же более веские доводы вы готовы мне представить?

Баронесса пожала плечами.

– Десять тысяч франков сверх установленной цены, – сказала она. – Впрочем, как я уже вам говорила, данный вопрос мы еще можем с вами обсудить.

Граф Вермандуа, сорокалетний брюнет, тонкий и гибкий, как английский хлыст, вздохнул. Он с детства не любил разговоров о деньгах. Тогда за этими разговорами невидимой тенью маячили крах, разорение и утрата семейного гнезда – мрачноватого замка к северу от Парижа, который принадлежал роду Вермандуа со времен короля Франциска, то есть с XV века. Однако странная антипатия ко всему, что связано с деньгами, вовсе не помешала графу десять лет назад жениться на единственной наследнице владельца сталелитейных заводов, после чего он заново отстроил полуразрушенный замок и стал задавать вечера, на которые съезжалась едва ли не вся парижская знать. Между делом граф изобрел новый рецепт приготовления филе косули, так что можно считать, что ему удалось обессмертить собственное имя. И все же любое упоминание о меркантильной стороне бытия по-прежнему претило ему, аристократу, возводившему свой род к одному из сыновей Генриха I и Анны Киевской. На лице графа появилась скучающая гримаса.

– Вынужден разочаровать вас, госпожа баронесса, – промолвил он, – но розовый бриллиант королевы Клод не продается, и я не стану делать исключения даже для русского императора. Я купил камень у ван Марвийка, чтобы подарить его жене на десятилетие нашей свадьбы, и решения не изменю. Так что не вижу, чем бы я мог помочь вам, госпожа баронесса.

Госпожа баронесса Амалия Корф подавила в себе сильнейшее желание швырнуть в голову этому учтивому господину с водянистыми глазами и бесцветным голосом что-нибудь тяжелое и вновь принялась повторять свои доводы. А они были весьма серьезные. Ван Марвийк не имел права продавать камень, что месье графу должно быть отлично известно. Бриллиант был отдан голландцу в залог, и ван Марвийк продал его, поправ все договоренности. По сути дела, продавец поступил незаконно. Так неужели граф Вермандуа будет потворствовать его действиям?

А граф, поправляя запонку на манжете, все тем же тихим, невыразительным, невыносимым голосом ответил, что ван Марвийк, насколько ему известно, никаких законов не нарушал, что сам он приобрел у него камень совершенно легальным путем и продавать его никому не собирается. Его жене Элен прекрасно известно, какой именно подарок он собирается ей преподнести, и граф не станет разочаровывать столь превосходную женщину, которая, вне всяких сомнений, достойна не только сокровища короны, каковую украшал когда-то розовый бриллиант, но и самой короны вообще.

Видя, что тут ей ничего добиться не удастся, Амалия поднялась с кресла и пожелала графу всего наилучшего. Ее собеседник, впрочем, успел взять с нее слово, что она окажет ему честь побывать на праздновании десятилетия его свадьбы, где ожидается никак не менее сотни гостей.

– Непременно, сударь, – сказала Амалия, – даже не сомневайтесь.

И она покинула залитую солнцем гостиную, причем даже трен ее платья шуршал с каким-то особенным возмущением, когда она спускалась по лестнице.

Выйдя из замка, Амалия почти сразу же увидела юношу, который стоял возле пруда, щурясь на солнце. Юноша был одет, как парижский денди, и то и дело бросал любовные взгляды на золотую цепочку жилетных часов, отбрасывающую сверкающие блики. Светловолосую его голову венчал цилиндр, а во рту у незнакомца была сигара толщиной с его талию. Несколько портил впечатление только оттопыривающийся внутренний карман, содержимое которого немало озадачило бы любого постороннего человека, если бы ему взбрела в голову неожиданная фантазия туда заглянуть. В кармане покоился превосходный американский револьвер.

Завидев Амалию, юноша хотел было спрятать сигару, но не успел. Баронесса Корф подошла к нему и выхватила сигару у него из пальцев.

– Сто раз говорила, чтобы ты больше не курил, – проворчала она по-английски. – Нельзя, ну никак нельзя тебе курить с твоими-то легкими! И доктора говорили, что тебе это противопоказано! Или тебе захотелось обратно в санаторий?

Юноша покосился на белую бабочку, которая вилась возле кустов сирени, застенчиво чихнул и потер нос, чего настоящий денди никогда бы не сделал. Теперь, когда он стоял рядом с Амалией, их можно было принять за брата и сестру – настолько они казались похожими друг на друга.

– Иногда табачку хочется, – объяснил молодой человек, оправдываясь. – А сигара больно хороша. Ну, что он сказал?

– Ничего, – сердито фыркнув, отрезала баронесса Корф. – Идем!

– Неужели отказался? – поразился юноша.

Амалия поморщилась.

– Я предложила ему едва ли не больше, чем камень стоит, – с горечью проговорила она. – Но граф не хочет его продавать.

– А я-то думал, ни один богач не откажется стать еще богаче, – вздохнул юноша. – Что будем делать теперь?

– Действуем, как условились, Билли, – отозвалась Амалия. – Раз уж план номер один провалился, перейдем к плану номер два.

– Я так и думал, – качнул головой подозрительный денди, откликающийся на имя Билли, и зачем-то тронул ручку револьвера в кармане.

Амалия заметила, что все еще держит в руке отнятую сигару, и, размахнувшись, швырнула ее в кусты, после чего взяла своего спутника под руку и двинулась вместе с ним прочь от того места, где происходил разговор.

Она не видела, что отброшенная ею сигара упала к ногам человека, стоявшего за кустами. На вид ему было лет двадцать пять, и его худое лицо с птичьим носом не покидала печать уныния, которое нередко встречается у людей одиноких, не устроенных в жизни или таких, которые занимаются не своим делом. Одежда на незнакомце была мешковатая, словно с чужого плеча. Он вздохнул так, что листья сирени заколыхались, наклонился и подобрал сигару.

– Любопытно, – пробормотал мужчина себе под нос, обращаясь не то к кусту, не то к сигаре. – Оч-чень любопытно.

– Эй, Гиварш!

Стоящий за кустами вздрогнул и выронил сигару. С другой стороны пруда к нему шел нагруженный дюжиной удочек молодой блондин. Когда он подошел ближе, стало видно, что у него зеленоватые глаза, опушенные красивыми ресницами, и широкая, располагающая к себе улыбка. Светлые волосы торчали дыбом на голове блондина, как иголки ежа. Он улыбнулся и мокрой рукой пригладил их.

– Ты что тут делаешь, дружище? Что, из замка утащили пару золотых ложек?

Гиварш знал рыболова – это был Леон Улье, мелкий репортер, писавший заметки для какой-то парижской газеты из разряда тех, что столичные жители непочтительно именуют «капустными листками». Сейчас Леон находился на отдыхе, и его частенько видели возле реки, где он сидел со своей удочкой. Однако, несмотря ни на что, он все-таки был репортером, а Гиварш хорошо помнил инструкции начальства на случай общения с прессой.

– Да нет, ничего не утащили… – промямлил он в ответ на вопрос Леона. – А ты как, поймал что-нибудь?

Леон предъявил ему ведро, в котором барахталась разнокалиберная рыба, и уныние на лице Гиварша сменилось завистью. Самому ему никогда не удавалось поймать даже ничтожного пескаря.

– На реке сейчас хорошо, – сказал репортер, вытирая лоб. – И чего ты тут торчишь? Шел бы лучше со мной. Знаешь, какую уху жена Робера варит из речной рыбы?

Робером звали местного кабатчика, а его жена Марион, по заверениям местных жителей, стряпала едва ли не лучше графского повара.

Чуя в душе адский соблазн, Гиварш строго поглядел на сигару, валявшуюся в траве, и, не поднимая головы, ответил, что не может покинуть пост. И вообще…

– Ну так бы и сказал, инспектор, что ты на работе, – несколько обиженно пробурчал репортер. – Что, граф поручил тебе приглядеть за своей женой?

– Не в том дело, – вздохнул инспектор Гиварш. – Нас из Парижа предупредили, что господин граф… что нужно быть осторожнее… – Он спохватился и недоверчиво поглядел на Леона. – Ты никому не расскажешь?

Репортер заверил его, что будет нем, как телеграфный столб, и успокоившийся Гиварш поведал приятелю страшную тайну. Мол, в Париже прознали, будто какой-то мазурик хочет утащить у господина графа розовый бриллиант, который тот недавно купил. Поэтому местную полицию, то есть Гиварша, и предупредили, чтобы он держал ухо востро.

– Можно подумать, это так просто, – ворчал инспектор полчаса спустя, когда они с Улье были уже в заведении папаши Робера и в очаге под присмотром Марион варилось нечто рыбное, источавшее восхитительный аромат. – Через неделю у них торжество – бал-маскарад, видишь ли, затеяли… Гости отовсюду съезжаются, прислуга то и дело меняется, одного рассчитали, другого взяли, а я за всеми уследить должен. И посетители… – Гиварш вспомнил даму в голубом платье и ее спутника, который держал в кармане явно не трубку для курения, и осуждающе покачал головой.

– Так что, все это заварилось из-за того розового бриллианта? – спросил Леон с любопытством. – Что же там за бриллиант такой…

2

– Как вам известно, господа, большинство французских королев – я не говорю уже о фаворитках, таких, как мадам де Помпадур или госпожа де Ментенон, – оставили свой след в истории, и порой – довольно значительный. Мы все помним, к примеру, Екатерину Медичи, жену Генриха II. Ее время полно темной романтики, заговоров. Отравленные перчатки для врагов, инспирированная ею Варфоломеевская ночь и бесславный конец всех, кого она любила, и так далее. А Маргарита Наваррская, ее дочь, жена Генриха IV? О жизни этой дамы, полной любовных приключений, можно сочинить не один роман, чем с переменным успехом занимаются многие господа беллетристы. Что уж говорить об Анне Австрийской, жене Людовика XIII, или о Марии-Антуанетте, прекрасной королеве, которая кончила свои дни на эшафоте… – Голос рассказчика дрогнул, водянистые глаза на мгновение увлажнились. – И среди блестящей плеяды женщин, которые создали Францию – да-да, именно так, господа! – среди этой плеяды затерялось одно имя. Вы уже поняли, о ком я говорю, – именно о ней, о королеве Клод. Она была первой женой великолепного Франциска I, который в глазах историков совершенно затмил ее. В самом деле, господа, кто не слыхал о человеке, который, проиграв важнейшую битву, сказал, что все пропало, кроме чести? Кто не видел «Джоконду» в Лувре, картину, которая оказалась у нас лишь благодаря тому, что именно король предоставил приют старому флорентийскому художнику, известному Леонардо да Винчи? И вот, с одной стороны, знаменитый король, воин, меценат, покровитель живописи и искусства, а с другой – молодая женщина, его жена Клод, которая не была известна ни своими экстравагантными выходками, ни своими похождениями, которая в жизни не была замешана ни в одном скандале и даже не покровительствовала литераторам или художникам. Просто женщина, дамы и господа, просто королева Франции, которая прожила только двадцать пять лет и умерла молодой, королева, о которой забыли почти все историки. Но можем ли мы говорить, что после нее и в самом деле не осталось никакого следа? Я не говорю здесь о том ученом, который назвал в честь скромной королевы сорт слив – ренклод. Нет, я хочу напомнить вам о камне, который когда-то являлся частью сокровищ французской короны, камне, который король Франциск в далекие времена преподнес в дар своей жене и который с тех пор называется розовым бриллиантом королевы Клод. Дамы и господа, этот камень перед вами!

Взволнованный своей длинной и немного путаной речью, граф Вермандуа открыл ларец, который держал стоявший возле него невозмутимый дворецкий, и извлек оттуда золотое ожерелье, в центре коего выделялся розовый камень, заостренный с обеих сторон. Толпа масок, дам в бархатных платьях, ряженых императоров, шутов и чертей ахнула и одобрительно загудела. Щеки графа порозовели, и он поднял ожерелье так, чтобы его можно было видеть отовсюду. Розовый бриллиант сверкал, переливался и разбрызгивал разноцветные искры.

– Великолепное, уникальное, неповторимое украшение! А теперь, дамы и господа… Я дарю его лучшей женщине на свете!

Граф подошел к своей жене и, встав на одно колено, протянул ей ожерелье со сверкающим бриллиантом. Кто-то из гостей крикнул «Браво!», и зал бешено зааплодировал, пока графиня Вермандуа, надев ожерелье, пыталась застегнуть его. Поднявшись с колен, граф пришел ей на помощь. Со всех сторон летели возгласы:

– Великолепно!

– Изумительно!

– Восхитительно!

– Вот что значит любящий муж! Ах, такие в наше время встречаются все реже!

Последние слова произнесла огромная рябая бабища в черном платье, которое призвано было сделать ее стройнее, но на самом деле наводило на мысли об артиллерийской пушке, прикрытой чехлом. Мадам громко вздохнула, обмахиваясь веером, и послала щуплому светловолосому юноше в ковбойских штанах томный элегический взгляд.

– Это и есть тот камушек? – спросил Билли у Амалии. Баронесса Корф утвердительно кивнула, а юноша проворчал: – Н-да, нелегко будет до него добраться.

– У нас нет другого выхода, – вполголоса ответила Амалия. – Камень принадлежит императору и должен снова оказаться у императора. Вот и все.

– Надо было сразу же взорвать сейф, – деловито сказал Билли. – А теперь придется повозиться.

– Билли! – тихо, но очень внятно произнесла Амалия, призывая своего друга к порядку. – Мы не можем поднимать шум. Граф знает, кто я, и знает, кто меня послал. Поэтому мы будем действовать, как договорились.

– Понял, – вздохнул Билли и поправил ручку настоящего револьвера, который висел у него на поясе. – И все-таки надо было начать с сейфа.

Граф Вермандуа пожимал руки гостям и принимал поздравления. Его жена Элен сияла. В конце концов, она вложила в перестройку замка достаточно, чтобы заслужить столь щедрый подарок.

– Вы представляете, дорогая, – говорила она гостье, одетой по моде XVIII века, – после того как Луи купил этот бриллиант, его ни на минуту не оставляли в покое! Приехали, представьте себе, даже от самого российского императора…

– Ах, как интересно!

– Ну да, император Александр собирался подарить камень своей жене. И тут – представьте, милая, какой конфуз! – его опередили… Само собой, он был очень недоволен! – Графиня Вермандуа взглядом, как иголочкой, кольнула Амалию.

На баронессе Корф сейчас было полосатое платье с бантиками вдоль линии плеч, скопированное с какой-то картины Венето. И вообще гостья была слишком хороша собой, чтобы мысль о превосходстве над нею хоть в чем-то, хотя бы в обладании розовым бриллиантом, не доставила графине удовольствия.

Но вот граф кашлянул и подал знак. Оркестранты на эстраде зашевелились, и по залам замка потекла волшебная музыка. Море масок заколыхалось – начались танцы. Билли сделал шаг по направлению к хозяйке дома, но тут путь ему преградила зачехленная пушка.

– Пригласите даму? – широко улыбнувшись, предложила она.

Билли побледнел и сглотнул, но, прежде чем он успел сделать хоть движение, пушка подхватила его и поволокла за собой. Амалия неодобрительно покачала головой и отошла в угол, туда, где стояла статуя, изображавшая печальную полуодетую женщину, державшую в руке виноградную гроздь. Возле баронессы остановился господин в черной полумаске, одетый разбойником.

– Разрешите, сударыня… Только один танец!

Амалия ответила отказом, и разбойник, ничуть не удивившись, проследовал дальше. Он бросил подозрительный взгляд на графа, на графиню, которая танцевала с каким-то представительным брюнетом, и юркнул в небольшую нишу. Там инспектор Гиварш снял маску и перевел дух. Ему было жарко, и вдобавок он только что понял, что терпеть не может маскарады, кем бы они ни затевались. Что же до музыки, то она вызывала у инспектора адскую головную боль.

Амалию пригласили еще три или четыре раза, но она явно не желала танцевать. Кавалер графини, судя по всему, чувствовал себя в ударе, но неожиданно он налетел на какого-то мага в голубом хитоне, расшитом звездами, и с ватной бородой. Брюнет извинился, маг поклонился графине и отошел. К Амалии подошел хозяин дома.

– Право же, госпожа баронесса, я могу подумать, что вы сердитесь на меня… Может быть, тур вальса?

Амалии не слишком хотелось танцевать, но она все еще надеялась, что ей удастся переубедить графа, а следовательно, необходимо было сохранить с ним добрые отношения. Поэтому она безропотно позволила увлечь себя в круг. Кстати, в своих мемуарах она позже напишет, что граф Вермандуа обхватил ее талию так, словно она была стволом дерева.

– Мне очень жаль, что мы так и не сумели договориться, – сказал граф, когда все обычные темы (например, о прекрасной погоде и необходимости тесной дружбы между двумя государствами) были исчерпаны.

– Мне тоже, – вполне искренне ответила Амалия.

Граф прищурился:

– Вы превосходно танцуете, госпожа баронесса… Кстати, кто тот молодой человек, который приехал с вами?

– А, он знаменитый американский бандит, – равнодушно отозвалась Амалия. – Правда, сейчас юноша исправился и больше ничего такого себе не позволяет. Он лечился в санатории от чахотки, и, к счастью, доктора сумели поставить его на ноги.

Граф вытаращил глаза:

– Правда? О, весьма оригинально!

Он расхохотался. Амалия искоса взглянула на него.

– Зря я вам это сказала, – заметила она.

– Но ведь на самом деле он никакой не бандит, так? – допытывался граф.

– Конечно, нет, – еще равнодушнее ответила Амалия. – Он просто мой друг, и я люблю его, как брата. А то, что он американец… Ах, пустяки!

Танец кончился. Билли подлетел к Амалии и стал что-то горячо говорить ей по-английски. Он оглянулся через плечо, увидел рябую толстуху, с шипением втянул в себя воздух и затарахтел в два раза чаще.

– Что он говорит? – поинтересовался граф Вермандуа.

– Кажется, он не любит вальс, – лаконично ответила Амалия.

– Да я застрелюсь, если мне еще раз придется с ней танцевать! – вскинулся Билли. – Ни за что!

– Не волнуйся, сейчас ты будешь танцевать со мной. – Амалия многозначительно сжала ему локоть.

– А, ну тогда… – сразу же успокоился Билли.

И вот тут-то все и произошло.

В центре зала, где стояла графиня Вермандуа, послышался приглушенный крик, а спустя мгновение на том месте уже закрутился людской водоворот.

– Пропало, пропало! – кричала графиня. – Пропало! Мое ожерелье! Розовый бриллиант королевы Клод! О, боже мой!

Она трагически заломила руки и повалилась в обморок.

3

Осознав, что именно произошло, Амалия и Билли побледнели и уставились друг на друга.

– Бородач! – вырвалось у Амалии. – В маске!

Она бросилась к графу, который хлопотал вокруг своей жены, и стала трясти его.

– Кто это был? Кто с ней танцевал? Отвечайте!

– Что за вздор! – закричал граф. – Это был… ну да, конечно… Заместитель директора Французского банка!

– Да вот же он! – завопил Билли, указывая на бородача, который испуганно жался в углу. И выхватил револьвер.

Инспектор Гиварш, чуя, что его время настало, сделал попытку вмешаться. Попытка привела к тому, что он отлетел к стене, а в следующее мгновение Билли уже держал важного чиновника за воротник. Тот в панике что-то лепетал, но тут вихрем подлетела Амалия.

– Оставь его, это знакомый хозяев. Он не тот, кто нам нужен! Отпусти его!

Билли разжал руку, и заместитель директора повалился на пол. Амалия быстро оглядела толпу гостей.

– Ну конечно! – вырвалось у нее. – Маг! Где маг?

– Какой маг? – в ужасе спросил дворецкий.

– Маг, который налетел на графиню и ее кавалера! Они танцевали, и он их остановил! Где тот человек?

Но мага с ватной бородой нигде не было видно.

– Скорей! – крикнула Амалия. – Он наверняка сбежал!

И она бросилась к выходу из зала, а Билли, опомнившись, ринулся вслед за ней. Графиня Вермандуа на мгновение приоткрыла глаза, слабо застонала и вновь потеряла сознание.

На лестнице Амалия едва не налетела на лакея, который нес поднос с бокалами. Не видел ли он кого-нибудь? Господина с бородой в маскарадном костюме мага, таком красивом, расшитом звездами…

– С бородой не видел, а без бороды был один, – признался лакей.

– Куда он шел?

Инспектор Гиварш выскочил из зала вслед за Амалией и ее спутником, но запутался в огромном коридоре и ошибся дверью. Зато, сунувшись в скудно освещенный небольшой чуланчик, он внезапно увидел на полу предмет, похожий на мочало. Не веря своим глазам, Гиварш подобрал его. Накладная борода! Возле нее Гиварш увидел и скомканный колпак мага, украшенный звездами.

Амалия с Билли выбежали из замка и огляделись. Солнце клонилось к закату, но вечер еще не вступил в свои права, и было еще достаточно светло. Ветерок шевелил листву деревьев, в пруду переговаривались лягушки, и звуки, которые они издавали, походили скорее на кряхтенье, чем на кваканье. Однако, если не считать лягушек, вокруг не было ни единой живой души.

– Черт бы побрал их бал-маскарад! – со злостью выпалила Амалия и топнула ногой.

Билли опустил руку с револьвером.

– Эмили… Смотри!

Амалия поглядела на кусты сирени – и оторопела. На ветке висело ожерелье – то самое, в которое граф Вермандуа велел вставить драгоценный подарок для своей жены. В следующее мгновение ветка затрещала так, что чуть не отломилась, – Билли что есть силы дернул к себе ожерелье. Но, разглядев его, юноша разочарованно присвистнул.

– Камня нет? – догадалась Амалия.

Билли покачал головой.

– Нет… – Он повернулся и поглядел на газон. – Смотри, тут трава примята!

– Быстрее, – крикнула Амалия, – быстрее! Он не мог уйти далеко! Но какой хладнокровный мерзавец… Нацепить маскарадный костюм, затесаться в толпу гостей и на глазах у всех украсть ожерелье. На глазах у всех! Никто ничего не заметил!

Они бежали по влажной траве. Амалия поскользнулась, но Билли с силой, которую никак нельзя было заподозрить при его, казалось бы, хрупком сложении, успел подхватить ее за локоть и молча поставил на ноги. Лягушки в пруду, оставшемся позади, заквакали с удвоенным пылом. Еще немного – и, миновав небольшую рощицу, Амалия и Билли оказались возле реки. На берегу ее сгорбилась одинокая фигура с удочкой.

– Ни с места! – крикнула Амалия.

– И не вздумай удрать! – добавил от себя Билли на неплохом французском, поднимая револьвер.

Фигура распрямилась и, завидев молодую женщину в средневековом платье, а с ней – американского ковбоя, открыла рот.

– Вы кто такой? – требовательно спросила Амалия, подходя ближе.

– Я? – Рыболов озадаченно уставился на нее. – Я – Леон Улье. Вы разве меня не помните? Я живу напротив вашей гостиницы, у папаши Робера.

– И что вы тут делаете? – сердито осведомилась молодая женщина.

– Рыбу ловлю, – отозвался Леон. – А что?

– Ты никого тут не видел? – Теперь к допросу приступил Билли.

– А кого я должен был видеть?

– Последние несколько минут мимо вас никто не проходил? – уточнила Амалия.

Улье на мгновение задумался.

– Не знаю, может быть, косуля какая-нибудь… Тень только какая-то мелькнула, шарахнулась и спряталась. Тут зверья всякого – видимо-невидимо.

– Где мелькнула? – насторожился Билли.

– Вон там… – Леон кивком головы показал на деревья. – А почему вы спрашиваете?

– Все ясно, сбежал, – обратился Билли к Амалии по-английски, на что последовал такой выразительный и энергичный ответ, что рыболов застыл на месте, а Билли заморгал с уважением во взоре.

– Ух ты! – только и сказал ковбой. – Это по-каковски, по-русски, что ли?

– Нет, – отозвалась Амалия, переводя дыхание. – В русском таких слов нет.

Ей было ужасно стыдно, но иначе она никак не могла выразить обуревавшие ее чувства.

– Кто-то идет, – вдруг насторожился Билли.

И в самом деле какая-то плотная фигура пробиралась по дороге, идущей вдоль реки. Ковбой нахмурился.

– Нет, – с сожалением промолвила Амалия, качая головой, – это не он.

– Точно? – спросил Билли с сомнением.

– Да ты сам посмотри, – отозвалась Амалия. – Он раза в два, а то и больше, толще того гостя.

Меж тем фигура приблизилась к ним. Теперь стало ясно, что это мужчина лет пятидесяти, высокий, широкоплечий, крупный, с носом картошкой и великолепными пушистыми усами. Подошедший удивленно оглядел парочку в маскарадных костюмах, нахмурился при виде револьвера в опущенной руке Билли и обратился к Леону:

– Простите, сударь, к замку графа Вермандуа я правильно иду?

– А на что он вам? – не удержался Билли. – Вас что, пригласили на праздник?

– Не совсем, – отозвался незнакомец. – Дело в том, что я комиссар Папийон.

4

В далеком 1884 году имя Папийона внушало почтение всякому, кто его слышал. Во-первых, потому что Папийон был полицейским, а во-вторых, потому что он был очень хорошим полицейским. Говорили, что Папиойн когда-то был учеником самого Видока и что ученик из него получился на загляденье, потому что парижские сыщики не могли нахвалиться на своего коллегу. В любом случае следует признать, что комиссар явился как раз вовремя.

– О, – воскликнула Амалия, – вас-то нам как раз и не хватало!

Комиссар потребовал объяснений. Подоспевший Гиварш, неся вещественные доказательства – бороду нынешнего обладателя бесценного бриллианта и его же дурацкий маскарадный колпак, – прояснил ситуацию. Амалия, в свою очередь, отдала комиссару найденную оправу и рассказала, как та у нее оказалась. Гиварш, глядя на знаменитого сыщика преданным взором, отважился спросить, какие именно меры им следует предпринять, дабы отыскать неизвестного злоумышленника.

– Вызвать подкрепление, окружить замок и прилегающую территорию, никого не впускать и не выпускать, – распорядился Папийон. – Я сам займусь расследованием.

– Можно вопрос? – подала голос Амалия. – Как именно вы оказались здесь, господин комиссар? Должна признаться, ваше появление пришлось как нельзя кстати!

Комиссар Папийон поморщился, словно проглотил дольку лимона.

– Я не смог отказать парижскому префекту, который попросил меня об одолжении, – отрывисто бросил он. – В сущности, до нас дошли всего лишь слухи, а таких слухов в преступном мире рождается огромное количество. Но префект – давний знакомый госпожи графини, и он настойчиво просил меня поприсутствовать на званом вечере в замке.

– Стало быть, вы получили какую-то информацию? Кто-то был заинтересован в том, чтобы бриллиант пропал? – настойчиво продолжала баронесса.

Папийон обернулся и смерил ее цепким взглядом.

– Могу ли я узнать, сударыня, почему этот вопрос так вас волнует?

– Разумеется, – отозвалась Амалия. – Дело в том, что я собиралась выкупить у графа бриллиант. И то, что камень исчез, мне совершенно не нравится.

Комиссар повел своими могучими плечами.

– Сожалею, сударыня, однако в данный момент я ничем не могу вам помочь, – сказал он. – Убедительно прошу вас и вашего спутника никуда не уходить, вы мне еще понадобитесь. К вам, сударь, – отнесся он к Леону, который смотрел на него во все глаза, – моя просьба тоже относится.

Затем комиссар удалился в сопровождении Гиварша, на ходу отдавая приказания.

Через несколько минут замок и парк наполнились полицейскими. Папийон дал телеграмму в Париж, и вскоре оттуда прибыли и его помощники, с которыми он обычно работал. Служители закона принялись прочесывать сад и прилегающую территорию, а комиссар приступил к допросу всех, кто мог что-либо видеть или знать. Почти сразу же выяснилось, что мало кто мог порадовать парижского комиссара. Все заметили причудливо одетого мага, но никто не имел понятия, откуда тот взялся и куда, собственно, мог деться.

– То же, что и всегда, – проворчал Папийон. – Чем больше свидетелей, тем меньше толку…

Тем не менее обнаружилось, что одно из окон в первом этаже оказалось открытым, так что, возможно, вор пробрался именно через него, после чего преспокойно нацепил маскарадный костюм, который принес с собой, прошел в главный зал и смешался с гостями. Сделав свое дело, он исчез, причем так ловко, что в окрестностях никто его не видел. По крайней мере, сам Папийон, подходя к замку, не заметил ничего необычного. На всякий случай он послал людей обыскать лес и болото, расположенные с другой стороны замка, а также навести справки в деревне, не появлялись ли там в последнее время незнакомые люди. Сам Папийон тем временем принялся опрашивать гостей графа в надежде на то, что хоть один сумеет предоставить ему необходимую зацепку.

В замке царило уныние, и только некоторые из приглашенных нашли в себе силы отведать кусочек мяса косули а-ля Вермандуа, приготовленного специально для этого торжества. Хозяйка дома, графиня Элен, полулежала в гостиной на софе, утирая уголки глаз вышитым платочком, и бессвязно оплакивала свою потерю. Граф сидел возле нее, гладил супругу по руке и твердил, что все это пустяки.

– Ну разумеется, пустяки! – вскинулась графиня. – Потерять сокровище короны, да еще моего любимого розового цвета! Не знала, что такой бриллиант можно купить каждый день! – Она всхлипнула и продолжала без перехода: – Уверена, тут не обошлось без русской баронессы. Не зря же про нее говорят, что она авантюристка, каких поискать!

Граф смущенно потер кончик носа. По правде говоря, он и сам придерживался такой же точки зрения, но у него не было решительно никаких доказательств. Сам он во время кражи танцевал именно с мадам Корф и уж наверняка заметил бы, если бы она попыталась что-нибудь стащить, а спутник Амалии тем временем отбивался от наскоков мадам Эглон, которая только что овдовела в шестой раз, и вряд ли в такой ситуации он мог думать о чем-либо, кроме того, как бы поскорее унести от любвеобильной дамочки ноги.

– Наверняка она все и устроила, – сварливо продолжала графиня. – Ты видал, какое на ней платье? Это же наряд Лукреции Борджа с известного портрета!

– Ну, насколько мне известно, наша гостья пока никого не отравила, – попробовал урезонить супругу граф.

Вошел помощник Папийона и сказал, что патрон очень хотел бы поговорить с бывшим обладателем камня. Граф поцеловал свою жену в лоб, поднялся и последовал за полицейским в просторную комнату на первом этаже, где Папийон устроил свой штаб.

Там граф узнал, что оправа найдена, но бриллиант королевы Клод исчез…

– Месье Улье, удивший у реки… Вам знакомо это имя? – поинтересовался комиссар.

Граф сделал неопределенный жест рукой.

– Да, он платит моему управляющему за право ловить рыбу на наших землях.

– Так вот, месье Улье, кажется, видел какую-то тень, но вовсе ни в чем не уверен. А у месье графа есть какие-нибудь соображения по поводу случившегося?

Граф Вермандуа замялся. Ему казалось неправильным сейчас вот так запросто обвинить, может быть, ни в чем не повинного человека, но он вспомнил страдающие глаза Элен, подумал, что если камень не найдут, то его и без того непростая домашняя жизнь превратится в форменный ад, и решился.

– Вам, наверное, неизвестно, как камень оказался у меня? – Подобно всем плохим дипломатам, граф решил начать издалека.

– Я весь внимание, – сказал Папийон, глядя на него из-под тяжелых, набрякших век.

Граф Вермандуа удобнее устроился в кресле.

– Я приобрел бриллиант королевы Клод у знаменитого скупщика ван Марвийка, – принялся рассказывать он. – Он живет на Ривьере, как вам, может быть, известно. (Комиссар сделал рукой жест, показывающий, что ему известно не только это, но и многое другое.) По правде говоря, я не придавал значения тому, как именно камень попал к ван Марвийку. Оказалось, что… – Граф замялся. – Словом, бриллиант попал к скупщику от одного молодого человека, который принес его в качестве залога. Молодой человек… русский… не имел права закладывать камень, потому что купил его по поручению одного очень высокого лица и на деньги того самого лица. Но молодой человек оказался в Монако, его потянуло играть, и он… совершил непростительную ошибку. А проигравшись, заложил камень, чтобы отыграться.

– И, конечно, ни к чему хорошему его попытка не привела, – кивнул Папийон, со скукой глядя в окно. – Деньги он проиграл, камень выкупить не смог, а когда наконец все-таки сумел набрать необходимую сумму, выяснилось, что камень уже продан. Вам, – зачем-то уточнил Папийон.

– Я не мог упустить такой случай! – воскликнул граф, как бы оправдываясь, словно комиссар обвинял его в чем-то.

– В данном случае это совершенно неважно, – отрезал Папийон. – Высокое лицо, о котором вы говорили, – российский император?

– Ну… да.

– И через некоторое время к вам приехала дама, посланная тем самым высоким лицом, с просьбой уступить ей бриллиант, – безжалостно подытожил комиссар. – Но вы отказались, хотя вам были предложены очень большие деньги – больше, чем вы заплатили ван Марвийку. – Обо всех подробностях дела комиссар уже знал из допроса управляющего, но считал, что не стоит мешать графу выговориться.

– Деньги тут ни при чем, – сердито взмахнул рукой граф. – Розовый бриллиант королевы Клод бесценен, он принадлежал к числу сокровищ французской короны, и я…

– Значит, вы считаете, что украла бриллиант баронесса Корф? – спросил Папийон, которому надоели все его экивоки.

– Я так не говорил! – немедленно пошел на попятную граф. А про себя подумал: «Что за отвратительная манера у полицейских идти напролом и называть вещи своими именами, словно речь идет о краже кошелька на вокзале Сен-Лазар, а не о неслыханном инциденте в благородном обществе!»

– Но вы полагаете, что она к краже причастна? – неумолимо гнул свою линию комиссар.

Граф заерзал на месте.

– Я бы не сказал, что подобное невозможно, – промямлил он наконец. – И еще ее… спутник. Очень, очень подозрительная личность! Не забывайте, что она больше всех была заинтересована в том, чтобы бриллиант оказался у нее.

– Вы так думаете? – сощурился Папийон. И велел помощнику вызвать для допроса баронессу Корф.

Она явилась в сопровождении своего «подозрительного» спутника, который, похоже, не отходил от нее ни на шаг. Пока комиссар вел дознание, Амалия тоже не теряла времени даром, поправила прическу, подрумянила щеки, надушилась и, судя по всему, успела основательно подкрепиться. Сейчас она в правой руке держала вазочку с мороженым.

Папийон попросил молодую женщину представиться и спросил, что она делает в замке графа Вермандуа.

– Господин граф сам пригласил меня, – отозвалась Амалия.

Она не стала отрицать, что русский царь послал ее сюда с поручением выкупить у графа бриллиант. Что же до ее спутника (который, как выяснилось, носил имя Уильям Генри Мэллоуэн), то он сопровождал ее в качестве телохранителя, потому что баронесса имела при себе значительную сумму и в ее планы вовсе не входило, чтобы с деньгами или с ней что-то случилось.

– Так-так… – задумчиво произнес Папийон, глядя на баронессу с непроницаемым выражением лица. – И где же ваши деньги теперь?

– В парижском банке.

– Понятно, – вздохнул комиссар. – Кстати, вам знакома фамилия Валевский?

– Знакомо, конечно, – ответила Амалия. – Это сын Наполеона, сенатор, если не ошибаюсь.

Папийон покосился на графа Вермандуа, который слушал их разговор с нарастающим недоумением.

– Собственно говоря, я имел в виду другого Валевского, знаменитого вора, – пояснил комиссар.

Амалия озадаченно посмотрела на него.

– Позвольте, так что, именно он украл бриллиант? Но это невозможно! Тот Валевский, о котором вы говорите, должен сидеть в Варшавской цитадели!

– Сбежал, – горько ответил комиссар. – Да, сбежал, причем уже давно. Молодчик изо всех тюрем сбегает! По нашим сведениям, он находился в Париже и неосторожно похвастался одному своему соотечественнику, что раздобудет розовый бриллиант из короны королевы Клод. Конечно, я предупредил местную полицию, – он покосился на бледного Гиварша, стоявшего у дверей, – но префект настоял, чтобы я сам занялся делом. Значит, с Валевским вы незнакомы?

– Не имею чести, – отозвалась Амалия с жалящей иронией. – Видите ли, мы с ним вращаемся в разных кругах.

– Возможно, – отозвался комиссар, изучая Билли, который замер возле кресла Амалии с самым невозмутимым видом. – Хотя по приметам им вполне может оказаться и ваш спутник. – Папийон взял со стола какую-то бумажку и начал читать вслух: – «Невысокого роста, волосы светлые, черты лица обыкновенные, возраст – на вид от двадцати двух до двадцати семи лет…»

Билли шевельнулся и сказал что-то Амалии по-английски.

– Что такое? – спросил Папийон.

– Он говорит, – перевела Амалия с улыбкой, – что под описание идеально подходит инспектор Гиварш.

Тот, о котором они говорили, возмущенно заморгал глазами и многозначительно кашлянул. Папийон недовольно обернулся к нему.

– В чем дело, месье Гиварш?

– Мы нашли маскарадный костюм того парня, – доложил Гиварш, волнуясь, отчего у него даже зазвенел голос. – Он был в пруду. И я вовсе никакой не Валевский, что бы там обо мне ни говорили! Я два года работаю в полиции, и…

– Хорошо, хорошо, успокойтесь, – усмехнулся Папийон, – по правде сказать, вас, Гиварш, никто и не подозревает. А что до костюма, то несите его сюда. Может быть, по одеянию нашего мага мы что-нибудь поймем.

– Мы можем идти? – спросила Амалия.

– Вы хотите покинуть замок? – с необычайной вежливостью осведомился комиссар Папийон.

– Да. И вернуться в гостиницу, если вы не против, – сказала Амалия.

– Разумеется, нет, – отозвался Папийон. – Но, раз уж вы не брали бриллиант, надеюсь, вы не станете возражать, если мои люди обыщут вас? На всякий случай, потому что у графа есть… как бы выразиться поточнее… определенные подозрения…

Граф Вермандуа во время речи комиссара тяжело задышал и покрылся пятнами, но полицейский и ухом не повел.

Баронесса Корф вздохнула:

– Если я стану возражать, вы же все равно настоите на своем, верно?

– Вы чрезвычайно сообразительны, – подтвердил Папийон. – Итак?

– Я уважаю полицию, – спокойно произнесла баронесса Корф, ставя мороженое на стол возле комиссара. – И мне бы не хотелось, чтобы у графа остались от знакомства со мной неприятные воспоминания.

– Тогда пройдите, пожалуйста, в эту комнату, а вы, мистер Мэллоуэн, – вон в ту, – распорядился Папийон. – Надеюсь, вы не будете на меня в претензии. Я лишь исполняю свой долг.

– О, что вы, господин комиссар! Какие претензии!

Через несколько минут Амалия вернулась, поправила перед зеркалом прическу, пресекла все попытки красного, как рак, графа Вермандуа извиниться и забрала свое мороженое. Комиссар вручил ей пропуск на выход с территории графских земель, и Амалия удалилась в сопровождении Билли, который все же позволил пробурчать себе под нос несколько нелестных выражений в адрес европейских шерифов.

– Хватит ворчать, – одернула его Амалия, когда они спускались по лестнице, – мне надо обдумать кое-что.

– Все, молчу, – отозвался Билли и действительно замолчал.

Они вышли из замка. От реки поднимался туман, и фигура Леона Улье, который по-прежнему сидел с удочкой на берегу, почти тонула в нем. Неподалеку от рыболова топтался бдительный полицейский, которого поставили здесь следить за тем, чтобы никто не ушел.

Амалия оглянулась на пруд, на кусты сирени, на которых они нашли оправу от ожерелья, и улыбнулась.

– Умно, – сказала она скорее себе самой, чем Билли. – Очень умно.

Баронесса показала полицейскому пропуск, который ей дал комиссар, и вместе с Билли беспрепятственно покинула владения графа Вермандуа. Мороженое в вазочке совсем растаяло. Убедившись, что они отошли достаточно далеко от замка и никто их не видит, Амалия сунула пальцы в вазочку и извлекла оттуда сверкающий розовый камень.

– План номер два провалился, – сказал Билли, на которого происходящее на его глазах бесчинство и попрание всех законов права собственности не произвело ровным счетом никакого впечатления.

– Я знаю, – согласилась Амалия, пряча камень в карман. – Но всегда остается в запасе план номер три.

5

– Но послушайте! – Голос Леона Улье звучал сердито. – Честное слово, здесь какое-то недоразумение!

– А я так не считаю, – хладнокровно отозвался комиссар Папийон. – Вы по приметам похожи на человека, которого мы ищем. Вор явно неплохо ориентировался в замке, а вы, как мы установили, несколько раз побывали в нем, когда приносили управляющему плату за право удить рыбу. Костюм, который мы нашли, по размеру вполне вам подходит. Кроме того, вы удивительно ловко сумели подружиться с инспектором Гиваршем, который выболтал вам все, что знал о камне, о торжестве в замке и…

– И не только это, – фыркнул Леон. – Он еще сказал мне, что находится поблизости, так как ожидает, что бриллиант могут украсть. Ну и на что, по-вашему, это похоже? Допустим, я вор и знаю, что меня ждут на месте преступления, так неужели я все равно пойду на дело? Да для подобного надо быть сумасшедшим!

– Валевский вовсе не сумасшедший, – возразил Папийон, – а, напротив, очень дерзкий и сообразительный малый. Что, если он все рассчитал? Он ведь отлично знал, что в запасе у него всего несколько минут до того, как пропажу обнаружат. Он украл ожерелье, бросился к выходу из замка, на ходу снимая бороду и маскарадную одежду, быстро вытащил камень из оправы, от которой избавился, потому что она могла его выдать: она слишком массивная, а камень спрятать гораздо легче. Но он понимал, что далеко не уйдет, потому что некоторые из гостей сразу же бросятся в погоню. И тогда господин Валевский, – произнося последние слова, инспектор смотрел прямо в глаза Леону, – возвращается на прежнее место и вновь превращается в прилежного рыболова. Браво, сударь! Вы смогли одурачить баронессу Корф и ее спутника, но меня вам одурачить не удастся.

– Ваши умозаключения впечатляют, – отозвался Леон с раздражением, – но меня зовут не Валевский, а Леон Улье, я пишу статьи для газет, и мои бумаги в полном порядке. Я живу в Париже, я не вор, а честный рыболов, и я понятия не имею, куда этот болван граф мог деть свой бриллиант. Может, он сговорился с женой, чтобы получить деньги от страховой компании за пропажу камня? И вообще с меня хватит, я хочу вернуться к себе в гостиницу. Мне надоело сидеть тут на берегу. Ваши коллеги распугали всю рыбу!

– Хорошо. – Папийон вздохнул и кивнул помощникам. – Обыщите его, ребята, да хорошенько.

– Ради бога, – презрительно буркнул Леон. – Только не взыщите, если я напишу потом для газеты заметку о полицейском самоуправстве!

– Валяйте, – равнодушно отозвался комиссар, которому за всю его жизнь пришлось услышать столько угроз, что возможное упоминание имени в негативном аспекте в прессе совсем не произвело никакого впечатления. – И не забудьте: фамилия Папийон пишется, как «бабочка»[10]. В точности так.

И помощники Папийона принялись за дело. Они осмотрели, обыскали, обшарили Улье с ног до головы, залезли в каждый кармашек, заставили его снять обувь и простучали даже каблуки в поисках возможного тайника. Затем полицейские перерыли ведро рыболова, ощупали пойманную рыбу и проинспектировали даже коробки с червями. Тщетно: бриллианта королевы Клод нигде не было.

– Я могу идти? – угрюмо спросил Леон, которого унизительный досмотр привел (что вполне естественно) в самое скверное расположение духа.

Комиссар, не отвечая, оглядывал берег.

– И все-таки чудес не бывает, – пробормотал он себе под нос. – Марсель! Если бы у тебя был бриллиант величиной с орех, куда бы ты его дел?

– Не знаю, – честно ответил Марсель, парень, у которого каждый кулак был величиной с детскую голову. – Но я бы такой камушек точно не стал отпускать далеко от себя.

– Верно, – согласился Папийон. Взгляд его упал на удочку Улье, прислоненную к большому камню. Поплавок удочки болтался где-то под водой, и его не было видно. – Марсель, дай-ка мне удочку…

– Зачем? – нервно спросил Леон.

– Вы же сами сказали, что мои коллеги распугали вам всю рыбу, – пояснил комиссар. – Все равно вы собрались уходить, и удочку надо будет вытаскивать… Ну что там, Марсель?

– Зацепилась за что-то, патрон! – прокричал Марсель, сражаясь с удочкой. – Сейчас!

Леон помрачнел и отвернулся.

– В самом деле, как просто, – задумчиво заметил комиссар Папийон, закуривая папиросу. – Парня мы обыскали, его вещи обыскали, а ведь никто бы так и не догадался посмотреть, что находится на другом конце удочки, который не видно в воде.

– Вам бы романы писать… – со злостью выпалил Улье.

Он стоял нахохлившись, и в профиль было заметно, как он сердито оттопырил нижнюю губу. В то мгновение репортер более всего был похож на обиженного школьника. Папийон посмотрел на него и улыбнулся в усы.

– Готово, комиссар! – крикнул Марсель.

– Ну и рыба… – проворчал второй помощник.

Потому что на другом конце удочки болтался не розовый бриллиант королевы Клод, о нет! Там был лишь грязный, мокрый, старый башмак, покрытый тиной. Марсель не без труда отцепил его от крючка и на всякий случай тщательно исследовал. Папийон поглядел на лицо Леона и отвел глаза.

– Ну что? – спросил комиссар.

– Ничего, патрон! – ответил Марсель. – Башмак, и больше ничего!

Папийон вздохнул, вытащил изо рта папиросу, скомкал ее и швырнул себе под ноги.

– Ладно, – вздохнул полицейский устало. – Пошли отсюда, ребята… Вы свободны, месье.

– Я могу идти? – пробормотал Леон.

– Да.

И, не сказав более ни слова, даже не извинившись, комиссар Папийон повернулся к нему спиной и зашагал прочь в сопровождении своих помощников.

6

Маленький поезд, пыхтя и пуская клубы дыма, подкатил к вокзалу, сипло засвистел и остановился. Амалия подняла голову от книги, которую читала, и поглядела на вокзальные часы.

– Это другой поезд, – бросила она Билли, который сидел возле нее и от нечего делать играл жилетной цепочкой. – Наш будет через двадцать минут.

Билли кивнул и поднялся с места.

– Тогда я загляну в буфет, – сообщил он.

– Только холодного не пей! – крикнула Амалия ему вслед. – Тебе вредно!

Она поймала себя на мысли, что разговаривает с молодым человеком, точь-в-точь как ее мать, прекрасная полячка Аделаида Станиславовна, которая всегда знала, что именно и как именно следует делать. «Амели, не сиди на солнце – загар к лицу только крестьянкам!», «Не смейся так громко, в хорошем обществе не принято хохотать!», «Не спорь со старшими, потому что это совершенно бесполезно!»

Чья-то тень легла на книгу, которую читала Амалия. Она подняла глаза – и увидела молодого человека, чьи светлые волосы торчали дыбом, как иголки ежа. Оттопырив нижнюю губу, он с любопытством разглядывал Амалию.

– Добрый день, сударыня, – сказал Леон Улье.

После чего без приглашения уселся на место, которое за минуту до того занимал Билли Мэллоуэн.

– Много рыбы наловили? – осведомилась Амалия, и даже человек, плохо знающий людей, смог бы уловить в ее фразе едкий сарказм.

Леон Улье вздохнул.

– Сдаюсь, – без обиняков заявил он.

– Простите? – Амалия подняла тонкие брови.

– Поначалу я решил, что меня объегорил кто-то из сыщиков, – доверительно сообщил Улье, не сводя с Амалии пристального взора. – Но потом понял, что им такое не под силу. Даже Папийону, а он далеко не дурак. Ведь комиссар догадался, куда я спрятал бриллиант.

– И куда же? – равнодушно спросила Амалия.

– Будто вы не знаете, – отозвался Леон Улье, он же знаменитый вор Валевский. – Кстати, я видел вашего сообщника. У него до сих пор волосы мокрые. Туман здорово ему помог, да?

– Не понимаю, о чем вы. – Тон Амалии становился все холоднее с каждой новой репликой.

– О том, что вы догадались, где находится бриллиант, – отрезал Валевский. – И послали своего… друга отцепить его и заменить дурацким дырявым башмаком. Но вы сделали одну ошибку, госпожа баронесса. Зря вы думали, что я не догадаюсь, чьих это рук дело.

– Да?

– Именно так. Теперь стоит мне шепнуть слово комиссару Папийону… одно только слово… И вы окажетесь в тюрьме. Во Франции, если вы не в курсе, очень суровые законы по отношению к тем, кто любит чужую собственность.

– Вы меня испугали, – сказала Амалия, однако в голосе ее не было даже намека на испуг. – Но, как истинный рыцарь, господин Валевский, вы, конечно, уже придумали, как избавить даму от неприятного испытания.

– Придумал, – необычайно легко согласился Валевский. – Продаем камень, а деньги пополам. Как вам такой расклад?

Амалия откинулась на спинку вокзального дивана.

– Боюсь, он меня не устроит, – после крошечной паузы ответила она. – Я обещала одному человеку сделать все, что в моих силах, чтобы вызволить камень, и от слова своего отступать не намерена.

– А, – презрительно уронил Валевский. – Вы имеете в виду этого вашего царя?

– И вашего тоже, милостивый государь, – тихо напомнила баронесса.

– Нет, – отрезал Валевский. – Возможно, вам и льстит видение империи, которая раскинулась от Гельсингфорса[11] и Варшавы до Владивостока, но мне – нет. Я патриот только своей страны и им останусь.

– Да, я помню то ваше ограбление на Варшавско-Венской дороге, – ласково ответила Амалия, и глаза ее замерцали. – Прекрасное проявление патриотизма, не правда ли?

До той поры Валевский даже не подозревал, что может возненавидеть женщину, но после ее слов он возненавидел Амалию так, как никого в своей жизни. Знаменитый вор стиснул челюсти, и желваки ходуном заходили по его скулам.

– Я полагал, что нам с вами удастся договориться, – придушенным от ярости голосом проговорил он. – Но, очевидно, я все же ошибался. – Молодой человек рывком поднялся с места.

– Вы еще можете нажаловаться на меня в полицию, – любезно подсказала Амалия. – Кого я вижу, однако! Вот и комиссар Папийон.

Валевский оглянулся и увидел, как Папийон в сопровождении Гиварша и двух своих помощников входит в зал ожидания первого класса. Ничуть не смущаясь, Амалия поднялась с места и помахала комиссару рукой.

– Ах, месье Папийон! Господин Валевский хочет вам что-то сказать!

– Я не Валевский, – возразил вор. – Я Леон Улье.

Он сделал движение к второму выходу, но тут у него на пути вырос неведомо откуда взявшийся Билли, державший руку за отворотом сюртука, и Валевский благоразумно решил не искушать судьбу.

– Его разыскивают в России за железнодорожное ограбление, – говорила меж тем Амалия комиссару. – Арестуйте его. Наверняка бриллиант королевы Клод похитил тоже он.

– О да, конечно! – иронически отозвался Валевский. – Не слушайте ее, господин комиссар! Бриллиант у нее, она его украла!

Амалия неодобрительно подняла брови и покачала головой. Марсель быстро ощупал своими лапищами одежду Валевского – и извлек у него из кармана сверкающий розовый камень.

– Вот он, комиссар! – пробормотал Марсель, не веря своим глазам. – Вы были правы! Конечно же, парень его и сты…

В следующее мгновение Валевский рванулся что было сил и сделал попытку сбежать через окно, но успел сделать всего несколько шагов – его настиг пылавший жаждой мщения Гиварш. Инспектор повалил вора на пол и, возмущенно сопя, замкнул на его запястьях громоздкие наручники. Валевский выкрикнул несколько слов, обмяк и стих.

– Что он говорит? – полюбопытствовал Билли, подходя к Амалии.

– Так, – беспечно улыбнулась та. – Не обращай внимания.

– Мне кажется, я где-то уже слышал эти слова, – заметил Билли. – Причем совсем недавно.

– Наш поезд подходит, – сказала Амалия. – До свидания, господин комиссар.

Баронесса кивнула Папийону, забрала сборник рассказов Мопассана, который читала, и, взяв под руку Билли, мимо полицейских проследовала к выходу. Валевский с тоской глядел ей вслед.

7

– Это было очень рискованно, – укоризненно промолвил генерал Багратионов.

– О, ничуть, – отмахнулась баронесса Корф. – Просто с самого начала я предполагала, что граф Вермандуа может не согласиться продать мне камень. Конечно, я изложила ему все доводы, рассказала о том, как ван Марвийк обманул нашего Пирогова…

– Прошу вас, не защищайте Пирогова, – поморщился генерал. – Слов нет, как агент он попросту незаменим, но его пагубная страсть к игре уже не первый раз приводит к таким вот казусам. Казалось бы, чего проще: выкупить розовый бриллиант у вдовы виконта Лякомб, с которой уже все было оговорено, и привезти камень в Россию. Но нет, потянуло его в Монако… А что было дальше, вы знаете не хуже меня.

– Да, – сказала Амалия, – и я прекрасно представляла себе, какую ценность имеет розовый бриллиант. Поэтому с самого начала озаботилась насчет второго плана.

– И что же у вас за план был? – проворчал генерал.

– Украсть камень, – призналась Амалия. – Точнее, не просто украсть, а подменить его. Подмена наверняка обнаружилась бы не сразу, а мы потом успели бы свалить все на ван Марвийка. Мол, он продал нам настоящий камень, а графа бессовестно обманул. Ведь вы же и сами сказали, что скупщика хорошо было бы проучить как следует.

– Ну, допустим, – сказал Багратионов. – Значит, вы готовы были осуществить запасной план, когда…

– Когда маг в хитоне разрушил все мои планы. – Амалия рассмеялась. – Вы же знаете, ваше высокопревосходительство, что я очень не люблю, когда мне перебегают дорогу. Вдобавок фальшивый камень все еще был при мне, а комиссар Папийон – человек серьезный. Пришлось мне спрятать фальшивый бриллиант в мороженое, там его никто не догадался искать.

– А потом вы услышали о Валевском и поняли, кто вам нужен? Но как вы догадались, что Леон Улье – не тот человек, за которого себя выдает?

– Интуиция.

– Интуиция? – поразился генерал.

– Просто лжерепортер понял несколько слов, которые я произнесла при нем по-польски, – объяснила Амалия. – То есть, конечно, парень и виду не подал, но я по его глазам догадалась, что он понял. Тогда я не обратила на это внимания, но потом…

– И вы догадались, что он подцепил бриллиант на удочку и опустил ее в воду? Но как?

– Все та же интуиция, – отозвалась Амалия. – Как и в случае с моим мороженым: предмет находится у всех на виду, но там, где никому не придет в голову его искать.

– И тогда вы послали своего помощника…

– Да.

– Гм! – Генерал прошелся по кабинету и покосился на портрет царя Александра III, висевший на стене. – Насколько я помню, вы не очень любите действовать вместе с кем-то еще.

– О, ваше высокопревосходительство, можете быть совершенно спокойны, – ответила баронесса. – Этот мой помощник – очень надежный человек.

– Пусть так, – с сомнением в голосе ответил Багратионов. – Кстати, совсем недавно граф выяснил, что камень, который ему вернул Папийон, поддельный.

– Значит, Валевский его обманул, – равнодушно отозвалась Амалия. – Или, как я уже говорила, ван Марвийк продал графу подделку, а настоящий камень – кому-то еще. Или граф сам совершил подмену, потому что, насколько мне известно, бриллиант королевы Клод застрахован на большую сумму. Впрочем, я надеюсь, комиссар Папийон во всем разберется. Не зря же у него репутация лучшего полицейского Франции.

– Ну сам я знаю кое-кого, кто ничуть не уступает месье Папийону, – возразил генерал с улыбкой. – Хоть и работает тот человек не в полиции, а числится совершенно по другому ведомству.

Баронесса Корф улыбнулась.

– Все мы в какой-то миг оказываемся лучшими, генерал, – сказала она. – Главное, чтобы этот миг никогда не кончался… Кажется, вы хотели поговорить со мной о следующем деле?

И они, понизив голоса, заговорили о следующем деле – очень срочном, очень важном и, как водится, очень секретном. Но в нем уже не было ни бриллиантов, ни французских королев, ни ловких обманщиков, а была только скучная, рутинная и совершенно необходимая работа. А за окнами, окутанный белыми сумерками, шумел и грохотал имперский Петербург, как мираж, как сказка, как сон, который никогда не повторится.

Примечания

1

По мотивам повести снят одноименный художественный фильм «Самый лучший вечер» с Павлом Майковым, который знаком зрителям по ленте «Бригада», и Евгением Стычкиным, сыгравшим в кинофильме «Утомленные солнцем-2».

2

Имеется в виду граф Валевский – сын Наполеона от Марии Валевской, так называемой «польской жены» императора.

3

Подробнее об этом можно прочитать в романе Валерии Вербининой «Отравленная маска».

4

Читатели, знакомые с топографией Парижа, могут удивиться, почему автор пропустил мост Александра III, имеющий самое прямое отношение к России. Все просто – во время действия рассказа мост еще не существовал (здесь и далее примеч. авт.).

5

Мост, о котором здесь говорится, был позже разрушен и заменен пешеходным мостом с тем же именем.

6

Клод Дебюсси – выдающийся французский композитор. Он действительно задумал написать ноктюрн «Облака», стоя однажды вечером на мосту Сольферино.

7

Об этом можно прочитать в романе «На службе его величества». Издательство «Эксмо».

8

Шпион (фр.).

9

Самый знаменитый мост Флоренции.

10

Papillon – по-французски означает «бабочка».

11

Гельсингфорс – старинное название Хельсинки. (В указанное время Польша и Финляндия входили в состав Российской империи.)

Content

Валерия Вербинина
Самый лучший вечер

Самый лучший вечер

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Квадрат любви и ненависти

Первая сторона. Станислав

Вторая сторона. Павел

Третья сторона. Ольга

Четвертая сторона. Жанна

Амалия – секретный агент императора рассказы

Белая сирень в декабре

Богиня весны

1

2

3

4

5

Мышеловка для кошки

Глава 1 Отчаяние и железный ужас

Глава 2 Государственные тайны

Глава 3 Невероятный разговор на Новом мосту

Глава 4 Бал разбитых сердец

Глава 5 Шкатулка с драконами

Глава 6 Мышеловка

Сокровище короны

1

2

3

4

5

6

7

Примечания