Брайан Олдисс

Теплица

Без остановки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

КАБИНЫ

I

Как луч радара, отразившись от какого-то предмета, возвращается к своему источнику, так и биение сердца Роя Комплейна, казалось, заполнило все окружающее пространство. Он стоял в дверях своего жилища, вслушиваясь в бешеные удары пульса в висках.

— Ну, уходи, давай, если ты вообще собираешься уходить, ну! Ты же мне сказал, что уходишь!

Сварливый голос Гвенны за спиной ускорил его решение. Издав приглушённый вопль, он не поворачиваясь захлопнул дверь и до боли начал тереть руки, чтобы успокоиться. Именно так и выглядела его жизнь с Гвенной: сперва ругань без всякого повода, а потом эти бешеные, изматывающие как болезнь, вспышки гнева. И что хуже всего, это не был обычный чистый гнев, а какое-то омерзительное липкое чувство, которое даже при наивысшем накале не могло заглушить сознание того, что вскоре он вновь окажется здесь, унижаясь и прося прощение. Что поделаешь…. Комплейн не мог обойтись без неё.

В эту рань неподалёку шаталось ещё несколько мужчин. Время работы для них ещё не настало. Группа, сидевшая на полу, играла в «попрыгунчики» Комплейн подошёл к ним и, не вынимая рук из карманов, хмуро наблюдал поверх голов за ходом игры. Поле игры было начерчено прямо на полу и представляло собой квадрат со сторонами, равными двойной длине мужского локтя. На поле в беспорядке были разбросаны кости и фишки. Один из игравших наклонился и переместил свои фишки.

— Охват на пять позиций, — заявил он с безжалостным торжеством.

Потом он поднял голову и заговорщически подмигнул Комплейну.

Комплейн безразлично отвернулся. Долгое время он испытывал какой-то болезненный интерес к этой игре. Он был готов играть в неё без конца, пока его молодые ноги не начинали отказывать от длительного сидения на корточках, а утомлённые глаза не переставали различать серебряные фишки. И для многих других, чуть ли не для всех людей племени Грина, в этой игре таилось некоторое колдовство: она давала им не только ощущение простора и силы, но и эмоции, которых было полностью лишено их обычное существование. Но теперь чары рассеялись окончательно, и Комплейн был полностью свободен от них, хотя наверняка было бы здорово вновь отыскать что-нибудь такое, что так же захватило бы его.

В унылой задумчивости он побрёл вперёд, почти не обращая внимания на расположенные с обеих сторон двери, но зато быстро поднимая глаза на каждого встречного. Неожиданно он заметил спешащего в сторону Баррикад Вэнтеджа, инстинктивно прикрывающего левую сторону своего лица от людских глаз. Вэнтедж никогда не принимал участия в общих развлечениях, он вообще не выносил, когда вокруг были люди.

Почему Совет пожалел его, когда тот был ещё младенцем? В племени Грина появлялось на свет немало уродливых детей, и всех их ждало только одно: нож. Когда-то сверстники прозвали Вэнтеджа Рваной Губой и всячески издевались над ним, но теперь, когда он вырос в сильного и агрессивного мужчину, всеобщие насмешки стали более сдержанными и завуалированными.

Не отдавая себе отчёта в том, что его ленивая прогулка приобрела хоть какой-то смысл, Комплейн тоже направился в сторону Баррикад, присматриваясь к Вэнтеджу. На этом участке располагались самые удобные помещения, отведённые для нужд Совета. Дверь одного из них внезапно распахнулась, и показался сам лейтенант Грин в сопровождении двух офицеров.

Хотя Грин и был человеком весьма преклонного возраста, но его раздражительность и нервная походка ещё носили следы юношеского темперамента. Рядом с ним задумчиво вышагивали офицеры Патч и Циллак с парализаторами, заткнутыми за пояс.

К великой радости Комплейна Вэнтедж, испуганный этой неожиданной встречей, ударился в панику, отдав честь вождю.

Это был жалкий жест — голова приложена к руке, а не наоборот, — на который Циллак ответил вымученной улыбкой. Подобострастие давно стало лишь необязательным обычаем, хотя на словах никто не смел в этом признаться.

Когда сам Комплейн должен был пройти мимо них, то поступил согласно общему обычаю — отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Никто не имел права думать, что он, охотник, кого-либо хуже. Ведь было же сказано: «Ни один человек не хуже другого, если только он сам не испытывает потребность оказать другому уважение».

В значительно лучшем настроении он догнал Вэнтеджа и положил ему руку на левое плечо. Вэнтедж повернулся и мгновенным движением приставил к его животу короткий заострённый стержень. Он всегда вёл себя как человек, со всех сторон окружённый неожиданными опасностями. Острие стержня ткнулось как раз в область пупка Комплейна.

— Успокойся, красавчик. Всегда так друзей приветствуешь? — спросил Комплейн.

Он отстранил оружие.

— Я думал… Пространства тебе, охотник… Почему ты бездельничаешь? — неуверенно произнёс Вэнтедж, отводя глаза.

— Потому что решил пройтись в сторону Баррикад с тобой за компанию. Кроме того, кастрюли мои полны, а налоги уплачены. У меня лично нет недостатка в мясе.

Дальше шли в молчании. Комплейн пытался оказаться по левую сторону Вэнтеджа, но тот не допускал этого. Впрочем, Комплейну не хотелось излишне раздражать Вэнтеджа — тот мог внезапно прийти в ярость и броситься на него.

Драки и смерть были обычными явлениями в Кабинах — они служили естественным противовесом высокому уровню рождаемости, но все же никто не станет с радостью умирать только ради поддержания равновесия.

Вблизи Баррикад было людно, и Вэнтедж сразу отошёл в сторону, что-то бормоча насчёт порядка, который ещё наведёт. С видом оскорблённого достоинства он устроился где-то у стены.

Главная баррикада представляла собой деревянную преграду, полностью блокирующую коридор. Её постоянно охраняли двое стражников. В этом месте кончались Кабины и начинался лабиринт переплетённых водорослей. Сама же баррикада являлась временным сооружением и непрерывно передвигалась вслед за племенем.

Племя Грина носило кочевой характер: неумение получать достаточный урожай и постоянная нехватка мяса вынуждали его к частой перемене мест. Она заключалась в передвижении вперёд передовой баррикады и подтягивании задней. Что-то подобное и происходило как раз в эту минуту. Переплетение водорослей атаковали и уничтожали впереди, но позволяли им спокойно расти позади; таким образом, племя медленно вгрызалось в бесконечные коридоры, словно червь в гнилое яблоко. За баррикадой работали мужчины, которые с такой яростью рубили длинные плети, что съедобный сок брызгал из-под лезвий. Эти плети потом бережно собирались, чтобы сохранить как можно большее количество сока. Сухие стебли, разделённые на части, после этого применялись для разных целей. Дальше всех, прямо под сверкающими остриями, происходил сбор молодых побегов для особых приправ и семян для самого разного потребления: в качестве пищи, пуговиц, сыпучего груза для местных вариаций тамбурина, фишек для игры в «попрыгунчики» и, наконец, игрушек для детей (плоды, к счастью, были слишком крупными, чтобы поместиться в ненасытных детских ртах).

Самой трудной работой при очищении территории от водорослей было выкорчёвывание корней, которые подобно стальной сетке протянулись под ногами, в некоторых местах глубоко вгрызаясь отростками в пол. После извлечения корней следующая группа собирала лопатами перегной для ферм. В этом месте почва оказалась исключительно жирной и покрывала пол слоем толщиной почти в два фута; это указывало на то, что очищенные территории были полностью неисследованы и что здесь не проходило никакое другое племя. Наполненные корзины доставлялись в Кабины, где в очередных помещениях закладывались новые фермы.

В кипящей перед баррикадой работе принимала участие ещё одна группа мужчин, и именно за ними с интересом наблюдал Комплейн. Это были стражники. Более высокие рангом, чем остальные, они набирались исключительно из охотников, и существовала определённая надежда, что в одну из сон-явей Комплейн благодаря счастливой случайности будет причислен к ним и станет одним из членов этого вызывающего зависть класса…

Когда почти монолитная стена перепутанных водорослей была выкорчевана, людским взорам предстали тёмные провалы дверей. Комнаты, расположенные за этими дверями, скрывали в себе самые разные загадки, тысячи странных предметов, порой полезных, а порой бесполезных или лишённых смысла — все они являлись когда-то собственностью вымершей расы Гигантов.

Обязанность стражников заключалась в том, чтобы вскрывать двери этих древних могильников и выяснять, что из найденных там предметов может оказаться полезным для племени. При этом, разумеется, в первую очередь они не забывали себя. Через определённое время находки распределялись среди всех или уничтожались в зависимости от каприза Совета. Многое из того, что таким образом было найдено, признавалось опасным и сжигалось. Сама процедура открывания дверей тоже не была избавлена от риска, хотя существовал он скорее в воображении, чем в действительности. По Кабинам ходили слухи, что несколько небольших племён, также скитавшихся по Джунглям в поисках пропитания, после того, как открыли двери, исчезли тихо и навсегда.

Комплейн был не единственным, кому доставляло удовольствие наблюдать за работой других. Многочисленные женщины, каждая в окружении выводка детей, толпились неподалёку от баррикады, мешая своим присутствием тем, кто был занят переноской стеблей и перегноя. С негромким гудением мух, от которых в Кабинах невозможно было окончательно избавиться, смешивались детские голоса. Под аккомпанемент этих звуков стражники открывали очередную дверь. На мгновение наступила тишина, и даже крестьяне прекратили свою работу, испуганно поглядывая на открытую комнату. Но она принесла разочарование.

В ней не нашлось даже величественного и вызывающего страх скелета Гиганта. Это оказался небольшой склад, заполненный стеллажами, на которых громоздились коробки с разноцветными порошками.

Две из них с жёлтым и пурпурным содержимым упали и покатились, оставляя две дорожки на полу и два облачка, повисших в воздухе. Послышались полные восторга голоса детей, которым вообще редко случалось увидеть вообще что-либо ярко окрашенное, а стражники, отдавая короткие энергичные распоряжения, выстроились в живой транспортёр и начали передавать свою добычу к ожидающей их за баррикадой тележке.

Почувствовав, что все его любопытство исчезло, Комплейн ушёл. Может, несмотря ни на что, отправиться на охоту?..

— Но почему там, в чаще, есть свет, если он там никому не нужен?

Несмотря на гул голосов, Комплейн услышал этот вопрос. Он повернулся и увидел, что его задал один из детишек, собравшихся вокруг сидящего в углу высокого мужчины.

Рядом стояло несколько матерей, добродушно улыбаясь и лениво отмахиваясь от мух.

— Свет необходим для того, чтобы водоросли могли расти. Ты бы тоже не смог жить в темноте, — раздалось в ответ.

Оказалось, что это произнёс Боб Фермор, грузный и медлительный мужчина, который из-за этих своих качеств годился разве что для работы в поле. Его характер был несколько более весёлым, чем это допускала Наука, и поэтому дети его очень любили.

Комплейн вдруг вспомнил, что Фермор пользовался репутацией болтуна, и почувствовал внезапно неожиданную потребность хоть как-то развлечься. Гнев на жену уже давно прошёл, и теперь он ощущал внутри себя лишь гнетущую пустоту.

— А что там было до того, как появились водоросли? — спросила крохотная девчушка.

Дети явно пытались своим несколько наивным способом заставить Фермера разговориться.

— Расскажи им историю Мира, Боб, — попросила одна из матерей.

Фермор тревожно покосился на Комплейна.

— Не обращай на меня внимания, — сказал Комплейн, — все теории значат для меня меньше, чем эти мухи.

Власти племени не поощряли пустого теоретизирования и вообще любых размышлений, не имеющих практического значения. Это-то и было причиной беспокойства Фермора.

— Ну что ж, все это — только догадки, потому что у нас нет никаких записей о событиях, предшествовавших появлению племени Грина, — сказал Фермор, — а если даже и есть что-нибудь, то нет в нем никакого особенного смысла.

После этого, внимательно глядя на взрослых слушателей, он быстро добавил:

— Кроме того, у нас в голове полно более важных дел, чем пересказывание старинных баек.

— Так что это за история Мира, Боб? Она интересная? — нетерпеливо спросил один из мальчишек.

Фермор поправил волосы, падающие мальчонке на глаза, и важно произнёс:

— Это наиболее поразительная история, которую только можно вообразить, потому что она касается всех нас и всей нашей жизни. Мир совершенен. Он выстроен из множества палуб, таких же как эта. И везде вот такие пространства, которые нигде не кончаются, потому что представляют собой замкнутый круг. Таким образом мы могли бы идти без конца и нигде бы не достигли края Мира. Палубы состоят из таинственных помещений. В некоторых из них находятся полезные вещи, в других — вредные, но все коридоры без исключения заросли водорослями.

— А люди на Носу? — спросил один из мальчиков. — Правда, что у них зеленые лица?

— Доберёмся и до них, — сказал Фермор. Он понизил голос так, что его слушатели вынуждены были подсесть поближе. — Я говорил вам о том, что вам встретится, если вы пойдёте по боковым коридорам. Но если бы вы добрались до главного коридора, то оказались бы на дороге, которая прямо приведёт нас в самые отдалённые части Мира. Таким путём вы сможете добраться и до области Носарей.

— А это правда, что у них у всех по две головы? — спросила маленькая девчушка.

— Нет, конечно, — ответил Фермор. — Они более цивилизованы, чем наше маленькое племя.

Он снова внимательно посмотрел на своих взрослых слушателей.

— Но мы знаем о них немного, потому что территорию их отделяет от нас множество препятствий. В нашу обязанность входит по мере того, как вы растёте, углублять знания об окружающем нас мире. Помните, что мы не знаем очень многого, а ведь кроме нашего мира могут существовать и другие, о которых мы можем только догадываться.

Дети, казалось, призадумались, но одна из женщин рассмеялась и сказала:

— Много же им будет пользы от того, что они начнут ломать головы над тем, чего, может быть, и вообще нет.

Комплейн, уходя, подумал, что в глубине души он согласен с этой женщиной.

Таких теорий, смутных и самых разнообразных, существовало множество, но ни одна из них не получала одобрения властей. Он прикинул, не улучшит ли его положение донос на Фермора, но, к сожалению, никто Фермора всерьёз не воспринимал, к тому же он был слишком медлительным. Не далее, как во время последней яви, он был публично выпорот плетьми за лень, проявленную на работе.

Комплейну в это время требовалось решить другую проблему — идти или не идти на охоту. Вдруг он понял, что все это время он бездумно меряет шагами пространство до баррикады и обратно. Он нервно сжал кулаки. Жизнь идёт, обстоятельства меняются, но все время чего-то нет и нет.

Комплейн попробовал, как он привык это делать с детства, напрячь свои мысли в поисках того элемента, которого так ему не хватало и который должен был его спасти от изнуряющего беспокойства. Он смутно отдавал себе отчёт, что подсознательно готовится к какому-то кризису, какой-то внезапной перемене… словно зрела в нем лихорадка, но он все же чувствовал, что это будет нечто гораздо худшее.

Внезапно он бросился бежать. Густые чёрные длинные волосы падали ему на глаза. Бьющие через край ярость и тревога сделали его молодое лицо, хотя и с некоторой склонностью к полноте, мужественным и симпатичным. Резкая линия подбородка говорила о характере, губы — об отваге.

И все же надо всем этим доминировала черта, присущая всем людям племени — взгляд, полный уныния и бессмысленной обиженности.

Комплейн бежал почти вслепую, ничего не видя от заливавшего ему лицо пота — в Кабинах было слишком тепло. Никто не обращал на него внимания: бессмысленная беготня была обычным явлением, многие пытались таким образом спастись от преследовавших их кошмаров и избавиться от постоянного раздражения. Комплейн знал лишь одно: он должен вернуться к Гвенне. Лишь женщины обладали магической способностью дарить забвение.

Когда он ворвался в их каюту, Гвенна застыла в неподвижности, держа в руках чашку чая. Она сделала вид, что не замечает его, но настроение её изменилось, и с худенького лица исчезла злоба. Она была крупного сложения, и это большое тело странно контрастировало с маленьким личиком. В это мгновение вся её фигура напряжённо подобралась, словно она была готова к физическому нападению.

— Не смотри на меня так, Гвенна. Я же не смертельный враг тебе.

Он хотел ей сказать нечто совершенно другое, да и голос его прозвучал не так покаянно, но при виде её гнев опять заговорил в нем.

— Конечно же, ты мой смертельный враг, — с нажимом проговорила она, не глядя на него. — Я никого не одариваю такой ненавистью, кроме тебя.

— В таком случае дай мне глотнуть твоего чая, и будем надеяться, что это меня отравит.

— Об этом я и мечтаю, — произнесла она полным яда голосом и протянула чашку.

Он хорошо знал её. Её гнев не был похожим на его гнев. Его проходил медленно, её же — мгновенно. Она могла ударить его по лицу, а через минуту любить его, причём это у неё получалось лучше всего.

— Улыбнись, — попросил он. — Ты же знаешь, мы как всегда лаемся из-за ничего.

— Из-за ничего? Лидия, значит, для тебя ничего? Только потому, что она умерла, как только родилась, единственная наша девочка, ты говоришь «ничего»?

Он воспользовался тем, что Гвенна потянулась за чашкой, и, проведя рукой по её обнажённому плечу, запустил наконец пальцы за декольте блузки.

— Перестань! — крикнула она, вырываясь. — Какая ты мерзость! Ты не способен ни о чем другом думать, даже когда я к тебе обращаюсь. Отпусти меня, животное!

Он не отпустил её. Вместо этого он обнял её другой рукой. А когда она попыталась лягнуть его, ловко подставил ей ногу и вместе с ней упал на пол.

Когда он приблизил к ней своё лицо, Гвенна попыталась укусить его за нос.

— Убери руки! — выдохнула она, с трудом переводя дыхание.

— Гвенна, милая, — ласково прошептал он.

Поведение её внезапно изменилось, раздражение сменилось внезапной нежностью, и она начала ласкать его.

— А потом ты возьмёшь меня на охоту?

— Конечно же. Я сделаю все, что ты захочешь…

Однако то, чего хотела или не хотела Гвенна, не оказало ни малейшего влияния на дальнейшие события, поскольку в этот момент в комнату, запыхавшись, ворвались две племянницы Гвенны, Анса и Дейзи, и сообщили, что её отец, Озберт Бергасс, почувствовал себя хуже и требует её к себе.

В одну из сон-явей он заболел гнильцом, и Гвенна уже навещала его однажды в его отдалённом жилище. Существовало общее мнение, что это продлится недолго. Обычно у всех болезней в Кабинах конец был один.

— Я должна идти к нему, — сказала Гвенна.

Обычай раздельного проживания детей и родителей в критические моменты поддерживался не так строго, а закон позволял посещение больных.

— Он был неоценимым для нас человеком, — церемонно произнёс Комплейн.

Озберт Бергасс на протяжении многих сон-явей был старшим проводником, его смерть была бы для племени ощутимой потерей, но, несмотря на это, Комплейн не высказал желания навестить тестя: племя Грина преуспело в искоренении всяких сантиментов. Как только Гвенна ушла, он сразу же отправился на рынок, чтобы повидаться с оценщиком Эрном Роффери и узнать, сколько стоит сегодня мясо. По дороге он миновал загоны для животных. Они были более чем полны домашним скотом, мясо которого было более вкусным и нежным, нежели у дичи, добываемой охотниками. Рой Комплейн не был мыслителем и никак не мог решить для себя такой парадокс: никогда до сих пор племени не жилось так хорошо, как сейчас, никогда плантации не давали такого урожая, чтобы даже простой крестьянин мог есть мясо каждую четвёртую сон-явь, но зато он, Комплейн, был беднее, чем когда-либо. Он охотился все больше, но добывал все меньше, многие из охотников, которые встали перед той же проблемой, бросили свой промысел и занялись чем-то другим.

Будучи не в состоянии осмыслить логически взаимосвязь низких цен, которые Роффери установил на дичь, и обилия пищи, Комплейн объяснял это печальное положение вещей тем, что оценщик неприязненно относится ко всему клану охотников.

Комплейн протолкался сквозь заполняющую рынок толпу и не слишком почтительным тоном окликнул оценщика:

— Пространства для твоего «я».

— За твой счёт, — с готовностью отозвался оценщик.

Он поднял глаза от листа, над которым как раз корпел.

— Мясо сегодня упало, охотник. Надо добыть большую зверюгу, чтобы заработать шесть штук.

— У меня уже кишки переворачиваются! Когда я видел тебя в последний раз, ты говорил, что цена упадёт на хлеб, паршивец!

— Выражайся повежливее, Комплейн, мне твоё зверьё и даром не нужно. Да, я говорил тебе, что цена на хлеб упадёт, и это правда, но цена на мясо упала ещё больше.

Оценщик с удовлетворением расправил свои пышные усы и разразился смехом. Несколько мужчин, крутившихся поблизости, присоединились к его веселью. Один из них, приземистый человечек по имени Чин% от которого всегда чем-то воняло, при себе имел стопку банок, которые он рассчитывал продать на рынке. Внезапным пинком Комплейн расшвырял их по сторонам. С бешеным рёвом Чин вскочил, чтобы подобрать их, сражаясь одновременно с теми, кто уже успел вцепиться в неожиданную добычу. От этого зрелища Роффери расхохотался ещё пуще, но теперь он смеялся уже не над Комплейном.

— Радуйся, что ты не живёшь среди Носарей, — все ещё смеясь, утешил Роффери. — Эти люди творят истинные чудеса. Они зачаровывают своим дыханием съедобных животных и попросту берут их голыми руками, так что охотники им совсем не нужны.

Ловким движением он поймал муху, усевшуюся ему на шею.

— Кроме того, им удалось избавиться от этих проклятых насекомых.

— Чушь, — вмешался старик, протиснувшийся в толпе ближе других.

— Не спорь со мной, Эфф, — сказал оценщик, — если ты не ценишь свои расходы выше доходов.

— Это чушь! — подтвердил Комплейн. — Не найдётся такого идиота, чтобы поверил в место без мух.

— Зато я прекрасно представляю себе место без Комплейна! — произнёс Чин.

Он уже успел собрать свои банки и теперь грозно пялился на виновника своих унижений.

Оба уставились друг на друга, готовые к драке.

— Ну, задай ему! — подбодрил Чина оценщик. — Покажи ему, что я не желаю видеть здесь всяких ловчил, которые мешают мне заниматься делом.

— С каких это пор помойщик заслуживает в Кабинах большее уважение, чем охотник? — обратился ко всем остальным старый человек, названный Эффом. — Говорю вам, плохие времена настают для племени. Я счастлив, что мне не придётся все это видеть.

В ответ вокруг послышалось бормотание, полное ехидства и отвращения к старческой сентиментальности.

Неожиданно устав от этого окружения, Комплейн растолкал толпу и отошёл. Он заметил, что старик следует за ним, и осторожно кивнул ему головой.

— Я все как на ладони вижу, — с готовностью заявил Эфф, явно желая продолжить свой невесёлый монолог. — Мы делаемся слабыми. Скоро никто не захочет покидать Кабины и вырубать джунгли… Не станет никакой цели, не будет отважных мужчин, одни хвастуны и лентяи. А потом к этому прибавятся болезни, смерть и нападения других племён — я вижу это так же чётко, как и тебя, и там, где раньше был лагерь племени Грина, вновь разрастутся джунгли…

— Я слышал, что Носари не дураки, — что они пользуются разумом, а не чарами.

— Ты, наверное, наслушался этого типа Фермора или ему подобных, — ворчливо заметил Эфф. — Некоторые люди стараются ослепить нас, чтобы мы отвернулись от истинных наших врагов. Мы зовём их людьми, но это не люди, а Чужаки. Чужаки, охотник, — существа сверхъестественные. Если бы от меня зависело, я бы приказал их всех поубивать. Хотел бы я снова пережить охоту на ведьм, но теперь на ведьм уже не охотятся. Когда я был маленьким, мы все время устраивали такие охоты. Племя становится слишком мягким, это я тебе говорю. Если бы от меня зависело…

Он засопел и замолчал, припоминая, наверное, зрелище какой-нибудь резни давно прошедших времён. Комплейн, заметив приближающуюся Гвенну, ушёл почти незамеченным.

— Как отец? — спросил он.

Она сделала ладонью ритуальный жест, полный смирения.

— Ты же хорошо знаешь, что такое гнилец, — произнесла она бесцветным голосом. — Он отправится в Долгое Путешествие прежде, чем наступит следующая сон-явь.

— Полные жизни оказываемся мы перед лицом смерти, — торжественно произнёс Комплейн. — Бергасс был весьма достойным человеком.

— А у Долгого Путешествия есть всегда своё начало, — закончила она за ним цитату из Литаний. — Сделать больше ничего не удастся. Пойдём, Рой. Возьми меня на охоту в чащу, ну, пожалуйста…

— Мясо упало до шести штук за тушу, — сказал он. — Нет смысла идти, Гвенна.

— На штуку можно купить многое, например, коробку для головы моего отца.

— Это обязанность твоей мачехи.

— Я хочу идти с тобой на охоту!

Он знал этот тон. Сердито повернувшись, он молча направился в сторону передней баррикады. Гвенна удовлетворённо засеменила рядом.

II

Охота сделалась для Гвенны великим развлечением. Она избавляла её от Кабин, где женщинам было запрещено покидать территорию, занимаемую племенем. Кроме того, охота её воодушевляла. Она не принимала участия в самом убийстве, просто кралась, как тень, за Комплейном, выслеживая зверей, населяющих чащу. Несмотря на все расширяющееся выращивание домашних животных и вытекающее отсюда падение цен на дичь, Кабины были не в состоянии удовлетворить все возрастающий спрос на мясо. Племя постоянно находилось на грани кризиса. Оно возникло всего два поколения назад, основанное дедом Грина, и ещё какое-то время не могло быть самообеспечивающимся. По сути дела, любое событие или обстоятельство, способное серьёзно изменить обстановку, могло привести к тому, что многие отправились бы искать счастья среди других племён.

Сперва Комплейн и Гвенна шли по тропинке, начинавшейся сразу за передней баррикадой, но потом свернули в чащу.

Несколько ловцов и охотников, встретившихся им по пути, молча исчезли в листве, и теперь их обступило одиночество — шелестящее безлюдье джунглей.

Комплейн вёл Гвенну вверх по узенькому проходу, продираясь через заросли и стараясь оставлять за собой менее заметный след.

Наверху они задержались, и Гвенна начала беспокойно заглядывать через его плечо.

Каждая из водорослей тянулась к свету с огромной жаждой жизни, сплетаясь в густую сетку над их головами. По этой причине освещение было довольно слабым и скорее будило воображение, а не помогало наблюдениям. К этому добавлялись ещё мухи и множество мелких насекомых, лёгкой дымкой струившихся среди листвы. Поле зрения было очень ограничено, и все окружающее уже на расстоянии вытянутой руки казалось нереальным.

Однако, на этот раз не было никакого сомнения: к ним насторожённо приглядывался какой-то мужчина с маленькими глазками и матово-белым лицом. Он находился всего в трех шагах от них, но среди листвы его почти невозможно было заметить. Его мускулистая грудь была обнажена, а всю одежду составляли шорты. Комплейн с Гвенной ошеломлённо остановились, но почему-то получалось так, что чем больше они к нему приглядывались, тем менее ясным становилось все вокруг, за исключением того, что мужчина этот находился там на самом деле. Неожиданно он исчез.

— Это был дух?

Гвенна вздрогнула.

Сжимая в руке парализатор, Комплейн двинулся вперёд. Он был уже почти уверен, что это была всего лишь иллюзия, возникающая от игры теней — такое ощущение вызывала скорость, с которой наблюдавший исчез.

Мгновение спустя от него не осталось никакого следа, за исключением нескольких примятых растений на том месте, где он только что стоял.

— Не пойдём дальше, — нервно зашептала Гвенна. — Это мог быть Носарь или Чужак.

— Не придуривайся, — ответил Комплейн, — ты хорошо знаешь, что порой в зарослях встречаются дикие люди, охваченные безумием и живущие в одиночку, подобно зверям. Он не причинит нам никакого зла, а если бы он захотел в нас выстрелить, то давно бы это сделал.

Несмотря на эти слова, мороз прошёл и по его коже при мысли, что бродяга мог в эту минуту следить за ними, готовя неминуемую, как зараза, гибель.

— Но у него было такое белое лицо… — возразила Гвенна.

Он резко взял её под руку и двинулся вперёд. Чем скорее они уберутся с этого места, тем лучше.

Они быстро пересекли дорожку, протоптанную дикими свиньями, и свернули в боковой коридор. Здесь Комплейн прижался спиной к стене и заставил Гвенну сделать то же.

— Слушай внимательно и смотри, не идёт ли кто за нами, — прошептал он.

Водоросли шумели и шелестели, и жужжали бесчисленные мухи. Внезапно все эти звуки усилились до шума, от которого, как показалось Комплейну, его голова вот-вот должна лопнуть. Но среди этой гаммы звуков можно было выделить один, которого здесь не должно было быть.

Гвенна тоже услышала его.

— Приближаемся к другому племени, — прошептала она. — Оно там, впереди.

Звук, который они услышали, был плачем ребёнка, выдававшим близость племени задолго до того, как они достигли бы баррикад, задолго до того, как почувствовали бы запах. Ещё несколько дней назад этот район заселяли исключительно свиньи, а теперь все свидетельствовало, что приближается какое-то другое племя, что оно пришло с другой палубы и что оно вторглось на охотничьи территории племени Грина.

— Мы доложим об этом по возвращении, — сказал Комплейн.

Он увёл Гвенну в противоположном направлении. Они без труда продвигались вперёд, считая по дороге повороты, придерживаясь тропки, вытоптанной свиньями. Район этот был известен, как лестница на корму, и здесь с более высоких уровней можно было спускаться на нижние палубы. Из-за поворота до них доносился звук ломающихся стеблей и отчётливое хрюканье. Там наверняка паслись свиньи.

Приказав Гвенне, чтобы та оставалась наверху, Комплейн скинул лук с правого плеча, наложил стрелу и начал осторожно спускаться вниз. Кровь охотника кипела в его жилах и сейчас, тенью скользя в джунглях, он забыл обо всех хлопотах. Глаза Гвенны следили за ним с немым восхищением. Отыскав наконец-то место, где можно было достичь своих истинных размеров, водоросли росли здесь с нижних палуб наподобие гибких деревьев, и их кроны образовывали наверху сплошную зеленую поверхность. Комплейн подкрался к самому краю и заглянул вниз: среди высоких зарослей, похрюкивая от удовольствия, паслись животные. Были видны только взрослые свиньи, но повизгивание выдавало и малышей.

Осторожно спускаясь вниз по ступенькам и пробираясь между вездесущими растениями, он на мгновение ощутил сожаление о той жизни, которую сейчас вынужден был прервать. Казнь свиньи! Он постарался сразу же подавить в себе это чувство — Наука не одобряла жалости.

Возле матери вертелось три поросёнка, два чёрных и один золотистого цвета. Были это косматые, длинноногие, напоминающие волков создания с чуткими ноздрями и вытянутыми мордами. Самка повернулась, подсознательно что-то почувствовав, приподняла голову и крохотными глазками подозрительно шарила вокруг, удобно подставив при этом широкий бок…

— Рой, на помощь! — послышался снизу пронзительный крик.

Это был полный испуга голос Гвенны.

Свиное семейство бросилось бежать без оглядки, поросята продирались сквозь чащу вслед за матерью. Но шум, который они производили, не мог заглушить звуков борьбы, доносившихся снизу.

Комплейн не колебался ни минуты. Растерявшись при первом крике Гвенны, он выпустил стрелу и, не попытавшись даже закинуть лук на правое плечо, выхватил парализатор и помчался по Кормовой Лестнице наверх. Но растущие на ступеньках водоросли замедляли его бег и, когда он оказался на верхней площадке, Гвенны там уже не было.

Правда, слева раздавался какой-то треск, и он кинулся в том направлении. Бежал он пригнувшись, чтобы являть собой менее удобную мишень, и через несколько минут увидел двух бородатых мужчин, тащивших на себе Гвенну.

Она не сопротивлялась. Похоже, её просто оглушили.

И тут же он сам чуть было не оказался жертвой третьего мужчины, которого он не заметил до этого. Тот держался несколько сзади и, притаившись среди водорослей, прикрывал отход товарищей. Теперь же он выпустил вдоль коридора стрелу, просвистевшую мимо уха Комплейна. Комплейн бросился на землю, избегнув тем самым второй стрелы, и быстро отполз в сторону, рассудив, что его гибель никому не пойдёт на пользу.

Наступила тишина, нарушаемая лишь привычным шелестом водорослей. Но ведь и никому не пойдёт на пользу, если он останется жив — эта мысль оглушила его словно камнем по голове. Он потерял и добычу и Гвенну.

Теперь его ожидал суд Совета, где ему придётся докладывать об обстоятельствах, при которых племя лишилось женщины. Шок заглушил на первый момент осознание необратимости этой потери. Комплейн не любил Гвенну, нередко даже ненавидел, но она принадлежала ему, была его собственностью.

К счастью, нарастающий в нем гнев перевесил все остальные эмоции. Гнев. Это было верное лекарство, согласующееся с рекомендациями Науки. Он подобрал пригоршню гнилья и с проклятиями швырнул вдаль. Гнев его усилился до такой степени, что безумие стало единственным выходом. Безумие! Он катался по земле, дёргался, рычал и выл как дикий зверь посреди безучастной тишины.

Через какое-то время его ярость ослабела и ушла, оставляя за собой пустоту. Он сидел, обхватив голову руками, и ощущал, как бьётся под ладонями взбудораженный мозг. Ему не оставалось ничего другого, как подняться на ноги и направиться в сторону Кабин. Он должен был сообщить о происшедшем. Его голова была полна безрадостных мыслей.

Я бы мог сидеть здесь бесконечно.

Здесь всегда дует лёгкий ветер и у него всегда одна и та же температура! Темно бывает очень редко. Вокруг меня водоросли растут, падают, гниют. Здесь мне ничто не грозит, в худшем случае — смерть.

Но только продолжая жить, я смогу отыскать то «что-то». А может, «этого» вообще не существует?

Но если не существует такое важное «что-то», то это тоже форма существования. Отверстие. Стена. Священник говорит, что произойдёт катаклизм…

Я почти могу вообразить себе это «что-то», оно огромное как… Разве может что-либо быть больше, чем Мир? Нет, ведь это и был бы как раз Мир… Мир, корабль, земля, планета… Это все теории других людей, не мои. Это только жалкие потуги, теории ничего не объясняют, это всего лишь болтовня растерянности….

Вставай, ты, слабоумный.

Он встал. Если в возвращении в Кабины было не слишком много смысла, то в сидении тут — ещё меньше. Но в первую очередь удерживало его от возвращения сознание того, какой будет реакция: старательно избегающие взгляды, глупые шуточки насчёт того, какая судьба уготовлена Гвенне, и вдобавок наказание за её утрату. Он не спеша направился назад, продираясь сквозь переплетения водорослей.

Прежде чем появиться на поляне перед баррикадой, он свистнул. Его узнали и пропустили в Кабины. За время его долгого отсутствия в Кабинах произошли значительные перемены, которые он не мог, несмотря на свою подавленность, не заметить.

Серьёзной проблемой для племени Грина являлся недостаток одежды, о чем ясно говорила её разнородность. Не существовало двух одинаково одетых людей, и это в условиях, при которых индивидуализм, по меньшей мере, не был распространённым качеством.

Одежда не служила племени защитой от непогоды — она, с одной стороны, просто прикрывала наготу и успокаивала страсти, а с другой — являла собой наиболее лёгкий способ определения общественного положения. Только элита — стражники, охотники и люди с положением могли позволить себе нечто вроде мундиров, остальные же представляли собой разнородную толпу, наряжённую во всевозможного вида ткани и шкуры.

Но сейчас старые и бесцветные одеяния выглядели как новые. Даже нищие из нищих разгуливали в прекрасных зелёных лохмотьях.

— Что тут, черт побери, творится, Батч? — поинтересовался Комплейн у проходившего мимо мужчины.

— Сегодня утром стражники нашли склад с красками. Покрасься тоже — готовится великий праздник!

Неподалёку волновалась суетящаяся толпа. Вдоль борта развели костры, на которых, словно колдовские котлы, стояли наполненные кипящим варевом все оказавшиеся свободными сосуды.

Жёлтый, алый, красный, фиолетовый, чёрный, пурпурный, зелёный, золотой — все эти цвета бурлили и пузырились на радость собравшимся.

Собравшиеся поминутно опускали в краску какую-либо из частей гардероба. Из облаков пара доносились восторженные восклицания.

Это было единственным применением красок. После того, как Совет решил, что они ему не нужны, стражники выставили банки для всеобщего пользования.

Начались танцы. Во влажной одежде всех цветов радуги, расплёскивая разноцветные лужи, мужчины и женщины, собравшиеся на открытом пространстве, образовали круг, взявшись за руки. Какой-то охотник вскочил на ящик и запел, за ним вскочила женщина в жёлтом платье и принялась отбивать ритм в ладоши. Ещё кто-то ударил в тамбурин. Все больше и больше людей скакало и прыгало вокруг котлов с красками. Так они танцевали, задыхаясь в радостном самозабвении, пьяные от оргии красок, каких большинство из них в жизни не видело.

Ремесленники и некоторые из стражников, поначалу безразличные, в конце концов захваченные общим настроением постепенно присоединились к танцующим. Из помещения, где занимались сельскохозяйственными работами, от баррикад бежали мужчины, тоже собираясь принять участие в общем празднике.

Комплейн обвёл все это пасмурным взглядом и, повернувшись, отправился в сторону Комендатуры, чтобы отдать рапорт.

Один из офицеров молча выслушал его сообщение, после чего приказал ему идти непосредственно к лейтенанту Грину.

Потеря женщины могла быть расценена как серьёзный проступок. Племя Грина насчитывало примерно девятьсот человек, из которых чуть ли не половину составляли несовершеннолетние. Женщин же было всего около ста тридцати. В такой ситуации никого не могло удивить то, что драки из-за женщин были в Кабинах самым распространённым источником неприятностей.

Комплейна доставили к лейтенанту. Окружённый стражниками, за столом, помнившим лучшие времена, сидел пожилой мужчина с грозно нависшими над лицом кустистыми бровями. Хотя сидел он абсолютно неподвижно, вся его фигура выражала неодобрение.

— Пространства для вашего «я», — несмело произнёс Комплейн.

— За твой счёт, — злобно ответил лейтенант.

Немного помолчав, он буркнул:

— Охотник Комплейн, каким образом ты потерял жену?

Прерывающимся голосом Комплейн описал происшедшее на площадке Кормовой Лестницы.

— Это могло быть работой Носарей, — заключил он в конце.

— Не рассказывай нам эти бредни! — проворчал Циллак, один из приближённых Грина. — Мы уже слышали эти истории о сверхлюдях, и мы не верим им. Племя Грина властвует над всем по эту сторону Джунглей.

По мере того, как Комплейн продолжал свой рассказ, злость лейтенанта все возрастала. Он начал дрожать, глаза его наполнились слезами, с искривившихся губ закапала на подбородок слюна, а из носа потекли сопли. Под его яростным напором стол начал ритмично раскачиваться. Грин трясся, бормотал, и лицо его под шевелюрой взлохмаченных седых волос сделалось синим. Несмотря на испуг, Комплейн вынужден был признать, что это было прямо-таки неповторимым зрелищем.

Неожиданно наступила кульминация. Лейтенант, еле живой от изнеможения, упал и замер. Тотчас же Циллак и Патч встали над его телом с парализаторами наготове. Лица их передёргивались от гнева. Очень медленно, все ещё содрогаясь, лейтенант поднялся, встал и с трудом опустился в кресло. Он был явно сильно утомлён этим ритуалом.

Так его когда-нибудь и кондрашка хватит, подумал Комплейн, и эта мысль принесла ему неожиданное утешение.

— Теперь надо прикинуть, как наказать тебя согласно с законом, — с усилием произнёс старик.

Он беспомощно зашарил глазами по комнате.

— Гвенна была бесполезна для племени, хотя она и дочь такого знаменитого отца, — сказал Комплейн. Он облизнул губы. — Видите ли, она не могла иметь детей. У нас родилась всего одна девочка, и больше детей у Гвенны не могло быть. Поймите, так говорил отец Маррапер.

— Маррапер — это кусок дерьма! — выкрикнул Циллак.

— Твоя Гвенна была очень привлекательна и прекрасно сложена, — сказал Патч. — И наверняка хороша в постели.

— Ты знаешь законы, молодой человек, — заявил лейтенант. — Их установил мой дед, когда основал это племя. Вместе с Наукой они имели огромное значение для нашего племени. Что это там за шум снаружи? Да, мой дед… он был великий человек. Я помню, как в тот день, когда он умирал, он послал за мной…

На самом деле страх ещё не покинул его, но с неожиданной ясностью Комплейн увидел их всех четырех такими, какими они были на самом деле: углублённые в себя, они замечали других лишь в той степени, в которой обнаруживали в них свои собственные потаённые страхи. Изолированные и одинокие, конфликтующие со всем вокруг.

— Какой будет приговор? — резко прервал воспоминания Циллак.

— Подожди-ка, дай подумать. Собственно, ты уже наказан потерей женщины, Комплейн. Временно для тебя никакой другой не найдётся. Что там за вопли?

— Он должен быть публично наказан, иначе начнут говорить, что вы теряете власть, — хитро заметил Патч.

— Ну конечно же. Я ото всей души собираюсь наказать его. Твоё замечание было совершенно излишним, Патч. Охотник Комплейн, ты на протяжении шести следующих сон-явей получишь по шесть раз плетьми, что будет выполнять капитан стражи перед каждым сном, начиная с сегодняшнего. Вот так. Можешь идти. Циллак, бога ради, сходи посмотри, что там творится…

Комплейн закрыл за собой дверь и оказался в самом сердце оргии красок и звуков. Ему показалось, что здесь собралось все племя, что все принимают участие в этом бессмысленном, безумном танце. В иных условиях он присоединился бы к ним, поскольку стремился, как и любой, хоть ненадолго сбросить с себя груз серых будней, но в своём теперешнем настроении он осторожно обогнул толпу, стараясь никому не попадаться на глаза. И все же он решил воздержаться от возвращения в свою каморку (по обычаю, его все равно из неё выгонят, поскольку холостые мужчины не имели права на отдельное помещение). Он околачивался недалеко от толпы, наблюдая за буйствовавшим вокруг танцем, и ощущал в желудке тяжесть предстоящего наказания.

Отдельные группы выделялись из общей массы и отплясывали парами в такт музыке каких-то инструментов. Оглушающий шум, суматошные движения ног и рук танцоров…

Глядя на это, посторонний зритель мог бы отыскать немало причин для беспокойства.

Лишь несколько человек не принимали участия во всеобщем безумии. Были это высокий доктор Линдсней, Фермор, Вэнтедж, как всегда прятавший своё лицо, и палач. Этот попросту был при деле, ради которого он в соответствующее время и объявился в сопровождении стражников рядом с Комплейном.

С осуждённого ловко содрали одежду, после чего он получил первую порцию уготовленного ему наказания. В нормальных условиях отправлению наказания сопутствовала бы толпа зевак, но на этот раз их внимание приковывало более интересное зрелище, и Комплейн страдал почти в одиночестве. На следующий день он мог рассчитывать на гораздо больший интерес. Прикрывая рубашкой раны, он с трудом направился к своему жилищу. Там его поджидал отец Маррапер.

III

Отец Генри Маррапер был полным, крепкого телосложения мужчиной. Присев на корточки, он опирался спиной о стену, и его огромный живот мерно колыхался перед ним.

Поза, в которой он находился, была обычной его позой, зато необычным было время, в которое он появился. Комплейн остановился перед скорченной фигурой священника, ожидая приветствия или объяснения, но поскольку ничего такого не последовало, вынужден был заговорить первым. Однако ему ничего не пришло в голову, кроме неопределённого бурчания.

Маррапер вознёс вверх грязную лапу.

— Пространства для твоего «я», сын мой.

— За твой счёт, отец.

— И за счёт беспокойства твоего сознания, — небрежно провозгласил священник, после чего, даже не пытаясь подняться, выполнил ритуальный жест, означающий символ гнева.

— Меня выпороли, отец, — сообщил Комплейн.

Он налил в стакан желтоватой воды из кувшина, сделал пару глотков, а остальное использовал на увлажнение и приглаживание волос.

— Да, я слышал, Рой. Надеюсь, это принесло тебе облегчение?

— Разумеется, но исключительно за счёт моей спины.

Он принялся стягивать рубашку, делая это медленно и осторожно. Боль, которую вызывало прикосновение материала к ранам, была почти приятной. Разумеется, во время следующей сон-яви будет значительно хуже.

Он сбросил окровавленную одежду на пол и плюнул на неё. Его раздражение усилилось от безразличия, с которым священник наблюдал за его действиями.

— А ты чего здесь, а не на танцах, Маррапер? — едко спросил он.

— Обязанности мои связаны с духом, а не с развлечениями, — набожно произнёс священник. — Кроме того, мне знакомы лучшие способы забвения.

— Как, например, грабежи в чаще, верно?

— Меня утешает то, что ты так серьёзно относишься к своим делам, дружок. Это соответствует Науке. Я боялся, что обнаружу тебя в чёрной тоске, но, как я вижу, утешение моё, к счастью, тебе ни к чему.

Комплейн покосился на лицо Маррапера, избегая его ласкового взгляда. Священник был личностью не из приятных и в эту минуту напоминал скорее какого-то божка, нежели вылепленного из плоти человека, — живой памятник качествам, которым человек был обязан своим выживанием: хитрости, коварству и эгоизму.

Не в силах справиться с самим собой, Комплейн неожиданно почувствовал прилив благодарности к этому человеку — его он, по крайней мере, знает и с ним справится.

— Пусть тебя не заботит состояние моих нервов, отец, — сказал он. — Ты уже знаешь, что я потерял женщину, и жизнь моя стоит сейчас немного. Все то, чего я достиг, — а немного того было — я утратил, а то, что я сохранил, будет отобрано у меня силой. Придут стражники, которые отхлестали меня сегодня и ещё отхлещут утром, чтобы выгнать меня к одиноким мужчинам и детишкам. Никакой награды за удачную охоту, никакого сочувствия в беде. Законы этого племени слишком суровы, святой отец, сама Наука полна мерзких формулировок, а весь этот давящий нас мир — не что иное, как один лишь источник несчастий. Почему все должно быть именно так? Почему нет никаких намёков на нечто лучшее? Да что там, наверное, и я когда-нибудь свихнусь, как мой брат. Проберусь сквозь эту толпу кретинов и каждого из них награжу своей болью!

— Избавь меня от выслушивания дальнейшего, — сказал священник. — У меня большой приход, который я должен опекать. Я всегда готов выслушать твою исповедь, но гнев свой оставь при себе…

Он встал, потянулся и царственным жестом поправил на плечах грязный плащ.

— Но что мы имеем от этой жизни? — вопросил Комплейн.

Он боролся с яростным желанием сомкнуть руки на толстой шее священника.

— Зачем мы тут? Какова цель существования этого мира? Как пастырь, ответь мне честно на это.

Маррапер глубоко вздохнул и воздел обе руки в пространство.

— Дети мои, невежество ваше поразительно, зато сколько в вас спеси! Ты говоришь «мир», а подразумеваешь лишь это крохотное и малозначимое племя. Мир — это нечто большее. Мы, водоросли, Джунгли, Носари — словом, все — находимся в своего рода коробке, именуемой кораблём и летящей из одной части внешнего мира в другую. Я говорил тебе об этом множество раз, просто понять этого ты не в состоянии.

— Снова эти теории, — невесело откликнулся Комплейн. — Что из того, что мир называется кораблём, или же корабль называется миром, так или иначе, для нас это не имеет значения.

По непонятным причинам эта теория вообще не пользовалась уважением в Кабинах, но сейчас она встревожила его и возбудила страх. Он сжал кулаки и сказал:

— Сейчас я хотел бы заснуть, отец. Сон, по крайней мере, приносит успокоение, а ты говоришь лишь загадками. Знаешь ли ты, что мне порой снится? Ты всегда говоришь мне во сне что-то, что я должен понять, но почему-то я никогда не могу услышать из этого ни слова.

— И не только во сне, — вежливо заметил священник. Он повернулся к выходу. — Я хотел спросить тебя кое о чем важном, но теперь придётся подождать. Я вернусь утром и надеюсь застать тебя в лучшем настроении, а не полагающимся лишь на, избыточную дозу адреналина, — заявил он, закрывая за собой дверь.

Когда Маррапер ушёл, Комплейн долго сидел, уставившись на закрытую дверь, совершенно не слыша гама, доносившегося снаружи, и, наконец, в изнеможении повалился на пустую постель.

Сон не приходил, зато пришли воспоминания о бесконечных скандалах, которые они с Гвенной закатывали друг другу в этой комнате, обливая друг друга изощрёнными оскорбительными выражениями — все эти частые и бессмысленные поединки. Раньше ему казалось, что все это будет длиться бесконечно, но теперь и этот эпизод был завершён. В эту минуту Гвенна спала с кем-то другим.

При этом Комплейна одолевали два совершенно противоположных чувства — сожаление и облегчение одновременно. Припоминая все обстоятельства, сопутствующие похищению Гвенны, он неожиданно вспомнил и призрачную фигуру, которая при виде их растаяла в чаще. Но тут ему в голову полезли и воспоминания других странных происшествий, которые показались ему ещё более опасными, чем таинственное исчезновение фигуры. За дверями между тем воцарилась тишина. Копание в собственных мыслях заняло у него больше времени, чем он предполагал. Танцы окончились, а самих танцоров свалил сон. Только его сознание бодрствовало посреди смертельной завесы тишины, покрывавшей коридоры Кабин.

Если бы в эту минуту он открыл дверь, то услышал бы мерный тихий шелест — отзвук роста водорослей. Но под воздействием нервного напряжения даже сама идея открыть дверь показалась ему ужасной. Ему вспомнились легенды, во множестве ходившие по Кабинам — легенды о таинственных небывалых существах.

В первую очередь это были загадочные люди Носа. Их территории располагались очень далеко, а сами они выделялись каким-то неведомым могуществом, таинственным оружием и совершенно непохожими обычаями. Они понемногу расселялись по всем зарослям водорослей и в будущем, как утверждали легенды, должны были расправиться со всеми остальными племенами. Но хотя Носари и внушали ужас, по крайней мере, не подлежало сомнению, что это все же были люди.

Мутанты, в свою очередь, были полулюдьми.

Изгнанные из своих племён, они жили поодиночке или небольшими группами в чаще. Было у них или слишком много зубов и пальцев, или же слишком мало мозгов, а из-за многочисленных врождённых уродств они вдобавок едва были в состоянии спасти свои жалкие жизни.

Они были пугливыми и по этой причине им приписывалось множество отвратительных качеств.

И, наконец, Чужаки. Эти вообще не были людьми. В снах стариков, таких как Эфф, они появлялись постоянно. Они возникали сверхъестественным способом из горячего чернозёма джунглей, а их убежища лежали в местах, которых ещё никто не достиг. У них не было ни сердца, ни крови, но внешне они напоминали людей, благодаря чему могли незамеченными жить среди обычных смертных, собираясь с силами, чтобы потом — как вампиры кровь — высосать из человека всю его жизненную энергию. Время от времени племена устраивали облавы на них. Тела подозреваемых вскрывали, но как правило обнаруживали там кровь и сердце. Этот пример наилучшим образом демонстрировал, как неуловимы Чужаки, в существовании которых никто не сомневался, — доказательством тому являлся сам факт организации охоты на них. Даже в это мгновение они могли таиться за дверью и являли собой неясную угрозу наподобие того молчаливого силуэта, который исчез среди растений.

Так выглядела примитивная мифология племени Грина, причём она ничем существенным не отличалась от подобных же кошмарных повествований, распространённых среди других племён, блуждающих по территории, известной под названием Джунгли.

В этой мифологии особое место занимали Гиганты. О Носарях, мутантах и Чужаках знали, по крайней мере, то, что они существуют. Время от времени из зарослей вытаскивали живого мутанта и заставляли его танцевать так долго, пока люди, утомлённые этим зрелищем, не отправляли его в Долгое Путешествие. Множество вояк готовы были похвастаться и поклясться, что у них случались поединки с Носарями и Чужаками. И все же все эти три вида имели в себе что-то нереальное. Во время яви, в компании других таких же храбрецов, легко было просто не верить в их существование.

С Гигантами дело обстояло иначе. Они были абсолютно реальными. Когда-то все принадлежало им, весь мир был их собственностью, а некоторые даже утверждали, что сами люди происходят от Гигантов. Следы их могущества были видны везде, былое величие их — очевидно.

Если бы однажды они надумали возвратиться, то любое сопротивление оказалось бы бесполезным.

И над всеми этими фантастическими образами маячил один ещё более фантастический, скорее просто символ, нежели конкретное существо. Его называли Богом.

Никто не испытывал перед ним страха, но имя его почему-то редко упоминалось, так что поразительно было, каким способом оно вообще сохранялось из поколения в поколение. С ним было связано выражение «бога ради», что звучало очень убедительно, хотя и не выражало ничего конкретного. Таким образом, понятие Бога было сведено в конце концов к дружелюбному проклятию.

И все же то, что Комплейн подметил сегодня в Джунглях, было, пожалуй, более тревожно, чем все остальное. Предаваясь этим размышлениям, он вспомнил ещё один факт: детский плач, который слышали он и Гвенна.

Эти два отдельных факта неожиданно сложились в одно целое: таинственный незнакомец и приближающееся племя. Этот мужчина не был никаким Чужаком или ещё кем-то из таинственных существ. Он был самым обыкновенным охотником из плоти и крови, разве что принадлежал к другому племени, а значит, объяснение оказывалось простым и понятным.

Комплейн расслабился и лёг. Размышления улучшили его настроение, но тем не менее он был несколько недоволен тем, что не мог додуматься до правильных выводов раньше. И все же, открыв в себе неожиданные способности к дедукции, он испытывал удовлетворение.

Слишком плохо он использовал свой разумом. Вся его предыдущая жизнь была всего лишь набором автоматических реакций: им управляли местные обычаи, Наука или его собственные настроения. Теперь все это следовало переменить. С этой минуты он станет другим, таким, как, ну скажем, Маррапер. Он будет оценивать явления, но, разумеется, не в материальном смысле, не так как Роффери оценивает товар.

Для проверки надо будет запастись определёнными данными, которые должны составить из себя единое целое.

С помощью такого метода и достаточного количества разнообразных данных ему, может быть, удастся даже логически осознать концепцию корабля…

Почти незаметно Комплейн погрузился в сон. Когда он проснулся, его не приветствовал, как обычно, запах горячей пищи. Он резко сел, ойкнул и, ухватившись за голову, слез с кровати. С минуту ему казалось, что тоска по жене полностью подавила его, но чуть погодя он почувствовал, как где-то в глубине пробуждается энергия.

Он собирался действовать, он ощущал потребность в немедленном действии; что стоит за этим — покажет время. Вновь появилось предчувствие грядущих огромных перемен.

Он натянул штаны, добрался до двери и распахнул её. Снаружи стояла странная тишина. Комплейн ступил за порог.

Гулянка кончилась, и её участники, не позаботившись даже разойтись по домам, лежали среди разноцветных пятен там, где их сморил сон. Они бездумно храпели на жёстком полу, и только дети кое-где безуспешно пытались пробудить своих сонных матерей. Кабины напоминали поле бескровной битвы, для жертв которой страдания ещё не кончились.

Комплейн тихо брёл между спящими. В месте, отведённом для одиноких мужчин, он рассчитывал разжиться каким-нибудь завтраком. На мгновение он задержался перед любовной парочкой, раскинувшейся на поле для игры в «попрыгунчики». Мужчиной оказался Чип. Рука, которой он обнимал пухленькую девушку, скрылась под её платьем, лицом он уткнулся в Орбиту, а их ноги пересекали Млечный Путь. Маленькие мушки ползали по её ногам и исчезали под платьем.

Издалека приближалась какая-то фигура, в которой Комплейн с неудовольствием узнал свою мать. В Кабинах существовал закон, правда, не особо строго соблюдавшийся, что ребёнок должен прекратить отношения с братьями и сёстрами, когда он достигнет головой бедра взрослого, а с матерью, когда вырастет до её пояса.

Майра, однако, была женщиной суматошной и упрямой, язык её не признавал никаких законов, и она принималась болтать со своими многочисленными детьми, как только подворачивался удобный случай.

— Здравствуй, мамочка, — пробормотал Комплейн. — Пространства для твоего «я».

— За твой счёт, Рой.

— И чтобы лоно твоё и далее было плодоносным.

— Ты хорошо знаешь, что я уже достаточно стара для таких удовольствий, — сказала она, обиженная тем, что сын слишком формально её приветствовал.

— Я ищу чего-нибудь перекусить, мама.

— Ну да же, Гвенны больше нет. Я уже знаю об этом. Винни была свидетельницей того, как тебя пороли, и слышала текст приговора. Вот увидишь, это прикончит её бедного отца. Жаль, что я не успела на порку, конечно, следующих постараюсь не пропустить, если мне только это удастся. Но я со страшным трудом раздобыла себе немного превосходной зеленой краски, вот и эту кофточку, что на мне, покрасила. Тебе нравится? Это в самом деле фантастично.

— Послушай, мама, у меня страшно болит спина, а кроме того, нет никакого желания разговаривать.

— Конечно же, болит. Рой. Странно, если бы было иначе. Мне аж зябко делается, как только подумаю, как ты будешь выглядеть в конце всего наказания. У меня есть мазь, которой я могу натереть тебя, и это уменьшит мучения. А потом тебе надо показаться доктору Линдснею, если только у тебя есть какая-нибудь добыча, чтобы заплатить за совет. Но сейчас, когда Гвенны больше нет, у тебя наверняка что-нибудь найдётся. Если по правде, то я никогда её не любила.

— Послушай, мама…

— Если ты идёшь к мессе, пойду с тобой. Собственно, я вышла пройтись просто так. Старая Тумер-Манди шепнула мне по секрету, конечно же, хотя бог знает, где она это услышала, что стражники нашли немного кофе и чая на складе красок. Ты заметил, что этого они не раздавали? У Гигантов ведь кофе был намного лучше, чем у нас…

Поток слов заливал его и тогда, когда он с отвращением поглощал завтрак. Потом он позволил отвести себя к ней в комнату, где она натёрла мазью его спину. Во время всех этих действий он был вынужден, неведомо в который раз, выслушивать все те же добрые советы.

— Помни, Рой, что не всегда будет так плохо. Просто у тебя пошла полоса неудач. Но не позволяй, чтобы тебя это согнуло…

— Дела всегда выглядят плохо, мама, так зачем же вообще жить?

— Ты не должен так говорить. Я знаю, что Наука рекомендует почаще пребывать в печали, и ты не можешь видеть все так, как я. Я всегда утверждала, что жизнь — это великая тайна. Сам тот факт, что мы живём…

— Но я все это знаю. Для меня жизнь представляет лишь наркотик, которым кто-то одурманивает нас!..

Майра бросила взгляд на его искажённое гневом лицо и смутилась.

— Когда я хочу утешить себя, — сказала она, — я представляю себе огромную черноту, охватывающую все. И неожиданно в черноте этой начинает мигать огонёк, а потом — ещё и ещё огоньки. Огоньки эти — наша жизнь, направленная во благо, и сияние её освещает все вокруг. Но что означает эта чернота, кто зажёг огоньки и зачем… — Она вздохнула. — Когда мы уйдём в своё Долгое Путешествие и когда огоньки наши погаснут, тогда, наверное, мы будем знать больше.

— И ты говоришь, что тебя это утешает, — презрительно заметил Комплейн.

Он давно уже не слышал эту метафору от матери, и, хотя и не желал в этом признаться, ему показалось, что она смягчила его тоску.

— Да, конечно же, меня это утешает. Чувствуешь, как где-то там горят огоньки?

Говоря это, она мизинцем коснулась точечки на столе между ними.

— И я довольна, что мой не горит в одиночестве в каком-то незнакомом месте.

Её согнутый палец нацелился куда-то в пространство.

Покачав головой, Комплейн встал.

— Я его не вижу, — признался он. — Может, было бы лучше, если бы он светился где-нибудь подальше.

— Конечно, могло бы быть и так, но тогда и все вокруг было бы другим. Этого-то я и боюсь, что могло бы быть по-другому.

— Возможно, ты и права. Лично я попросту предпочёл бы, чтобы все было здесь, но было иначе, мама. Мой брат Грегг, который покинул племя и ушёл жить в Джунгли…

— Ты все ещё думаешь о нем? — с оживлением спросила старуха. — Грегг был счастливчиком, Рой, и если бы он остался, то сейчас был бы уже стражником.

— Ты думаешь, что он жив?

Она недовольно затрясла головой.

— В дебрях? Можешь быть уверен, его давно поймали Чужаки. А жаль, очень жаль. Грегг был бы хорошим стражником, я всегда это говорила.

Комплейн уже собирался уходить, когда она добавила:

— Старый Озберт Бергасс все ещё дышит. Мне сказали, что он призывает свою дочь Гвенну. Трперь это твоя обязанность — сходить к нему.

По крайней мере, сейчас она говорила несомненную правду, и в данном случае выполнение долга могло прекрасно сочетаться с удовольствием, поскольку Бергасс был одним из истинных героев племени.

По дороге ему не встретилось ни одной живой души, за исключением одноглазого Оливелла, тащившего на здоровом плече пару убитых уток и кисло приветствовавшего Комплейна.

Помещение, в котором Бергасс развёл своё хозяйство, находилось в самом конце Кабин, хотя когда-то от него было рукой подать до передовой баррикады. Но по мере того, как племя медленно продвигалось вперёд, обиталище это смещалось назад. Озберт Бергасс был на вершине своей славы, когда жил в центре района, занятого племенем. Теперь, в старости, комнаты его были расположены на самых задворках.

Последний рубеж — баррикада, отделявшая племя от Джунглей, начиналась сразу же за его дверями. От ближайших соседей его отделял ряд пустых помещений, бывшие хозяева которых трусливо переселились ближе к центру. Старый упрямец, однако, остался на месте, несмотря на все более затруднённое сообщение с остальным миром, и вёл созерцательный образ жизни посреди мерзости и запустения, окружённый компанией женщин.

До этого места не дошли следы веселья. В отличие от настроения всеобщего праздника, на некоторое время воцарившегося в районе Кабин, территория Бергасса выглядела унылой и безрадостной. Когда-то давным-давно, скорее всего ещё во времена Гигантов, в этом месте произошёл какой-то взрыв. Стены были опалены, а посреди палубы зияло отверстие размером с человека. Вдобавок в районе жилища старого проводника никогда не было света.

Постоянное продвижение племени вперёд тоже внесло свой вклад в захламление этой территории, а водоросли, густо разросшиеся за задней баррикадой, образовывали на грязном полу изглоданные карликовые заросли, достигающие бёдер. С некоторой тревогой Комплейн постучал в дверь. Она распахнулась, и среди щебетания голосов и клубов пара он увидел лежащего Бергасса, покрытого мягкими кремовыми отростками длиной в руку мужчины. Его тело напоминало труп, пронизанный проросшими ветвями.

— И таким образом корабль был потерян и человек был потерян… — хрипло бормотал старик, уставившись невидящими глазами на Комплейна. — Я всюду бывал среди этих руин и повторяю — чем больше проходит времени, тем меньше у нас остаётся шансов отыскать себя. Вы, глупые женщины, этого не понимаете, вам это безразлично, но я говорил Гвенне множество раз, что он вредит своему племени. Ты плохо делаешь, — так я ему говорил, — уничтожая все, на что ни наткнёшься, только лишь потому, что это не нужно тебе самому. Ты жжёшь книги, уничтожаешь фильмы, так как боишься, что кто-то использует их против тебя. Я ему говорил, что в них содержатся секреты, которые мы должны знать, а он, дурак, не понимает, что не уничтожать все это надо, а привести хоть в какой-нибудь порядок. Я ему говорил, что видел больше этажей, чем он о них слышал, я же говорил ему… Что вам угодно?

Поскольку этот перерыв в бесконечном монологе был вызван скорее всего его присутствием, Комплейн поинтересовался, не мог бы он оказаться чем-нибудь полезным.

— Полезным? — повторил Бергасс. — Я всегда сам заботился о себе, так же как задолго до меня мой отец. Отец мой был величайшим проводником. Хочешь знать, каким образом появилось это племя? Я тебе расскажу. Мой отец вместе со мной, а я тогда был ещё совсем малышом, отыскал то, что Гиганты называли арсеналом. Да, помещения, полные парализаторов, полнехонькие! Без этого открытия племя Грина никогда не стало бы тем, чем является оно сейчас. Да, я и сейчас мог бы добраться до арсенала, если бы только не боялся. Это далеко в центре Джунглей, там, где ноги становятся руками, пол уплывает, а ты начинаешь летать по воздуху словно муха…

Он уже бредит, подумал Комплейн. Нет смысла говорить ему о Гвенне, раз уж он бормочет о ногах, превращающихся в руки.

Неожиданно старый проводник замолчал и заговорил снова лишь спустя несколько минут.

— Откуда ты здесь взялся, Рой Комплейн? Дайте мне рассола, а то в животе сухо!

Кивнув одной из женщин, чтобы она поднесла ему напиток, Комплейн сказал:

— Я пришёл посмотреть, как вы себя чувствуете. Вы — великий человек, и мне жаль, что вас постигла такая беда.

— Великий человек… — глуповато пробормотал старик. Но тут же гневно завопил: — Где мой рассол? Что там, дьявол вас побери, делают эти девки, полощут в нем свои задницы?

Одна из молодых женщин немедленно подала миску, кокетливо подмигнув при этом Комплейну. Бергасс был слишком слаб, чтобы есть самому, и Комплейн поспешил с помощью, вливая густую жидкость ему в рот.

При этом он заметил, что глаза проводника пытаются встретиться с его глазами, словно стараясь что-то сказать, но Комплейн привычно старался не допустить этого. Он отвернулся и неожиданно почувствовал царившую вокруг мерзость. На борту было достаточно грязи, чтобы на ней могли расти водоросли, но тут даже сухие стебли были перепачканы липкой массой.

— Почему здесь нет лейтенанта? Где доктор Линдсней? Куда подевался отец Маррапер? — неожиданно рассвирепел он. — Они бы позаботились о лучшем надзоре за вами.

— Поосторожней с этой ложкой, сынок. Минуточку погоди, пока я её проглочу. Ох, это моё проклятое брюхо. Так жутко ноет. Доктор? Я приказал моим женщинам отослать доктора. Лейтенант? Ему не до меня. А кроме того, он стал уже почти таким же старым, как и я. В одну из сон-явей Циллак его сместит и сам захватит власть. Он человек…

— Может быть, мне привести священника? — с отчаянием произнёс Комплейн, видя, что Бергасс вновь начинает бредить.

— Священника? Это кого? Генри Маррапера? Подвинься-ка поближе, я тебе скажу нечто такое, о чем только мы вдвоём будем знать. Это тайна. И я никогда о ней не говорил. Спокойно. Генри Маррапер — мой сын. Да. И я не верю во все эти его выдумки, да, не верю!..

Тут он задёргался и засипел, что Комплейн сначала счёл за звуки, вызванные болью, пока не сообразил, что это лишь смех, прерываемый выкриками: «Мой сын».

Сидеть здесь дальше было бессмысленно. Он недовольно поднялся, коротко кивнул одной из женщин и поспешно ушёл, оставив Бергасса с судорогами такой силы, что наросты на его животе колотились друг о друга. Остальные женщины, не проявляя к происходящему ни малейшего интереса, лениво сплетничали или отгоняли от себя мух.

Отрывки их болтовни преследовали безразличного к ним Комплейна, пока он шёл к дверям.

— И откуда он берет всю эту одежду, хотела бы я знать? Ведь он же обычный молокосос. Я вам говорю, он доносчик…

— Матушка Каллиндрем только что принесла семерых. Все родились мёртвыми, за исключением одного бедного малыша. Помните, в последний раз у неё было пятеро? Я ей прямо в глаза сказала, что она должна быть осторожна со своим парнем…

— Все проиграл…

— Врёт…

— Никогда ещё так не хохотала…

Когда Комплейн вновь оказался в тёмном коридоре, он прислонился к стене и с облегчением перевёл дыхание. Собственно, он ничего не сделал, даже не сказал об исчезновении Гвенны, хотя именно за этим и приходил, и все же что-то в нем изменилось, словно какая-то огромная тяжесть угнездилась у него в голове, причиняя странную боль и переполняя смутными предчувствиями надвигающихся изменений.

В жилище Бергасса стояла страшная жара, и Комплейн почувствовал, что он весь обливается потом. Даже сейчас, в коридоре, можно было расслышать щебет женских голосов. Неожиданно он увидел Кабины такими, какими они были на самом деле: огромной пещерой, наполненной гудением множества надоедливых голосов, и никогда ничего не было вокруг, кроме пустых надоедливых голосов, замирающих вдали…

IV

Явь понемногу кончилась. Скоро должен был наступить период сна, и Комплейн чувствовал, как с приближением следующей порции наказания желудок его делается все более неспокойным. Через три сон-яви на четвёртую, как в Кабинах, так и на прилегающих территориях, наступала тьма. Правда, она не была абсолютной — тут и там в коридорах тлели квадратные контрольные светильники, напоминающие луну, только в помещениях было безлунно и царил мрак.

Таков был, впрочем, привычный закон природы, Правда, старики говорили, что при жизни их родителей тьма не длилась так долго, но у стариков, как правило, скверная память, и они любят рассказывать странные истории о своём детстве.

В темноте водоросли съёживались и опадали, как пустая шелуха. Их гибкие плети делались хрупкими, ломались и все, за исключением самых молодых, чернели. Так выглядела недолгая их зима. Когда появлялось солнце, молодые стебли и побеги энергично тянулись вверх, покрывая мёртвые растения новой волной зелени. Четыре сон-яви спустя отмирали и они. Такого рода цикл переживали только самые сильные и приспособленные.

Теперешнюю явь большая часть из нескольких сотен людей, населявших Кабины, пребывала в бездеятельности, преимущественно в горизонтальном положении. После варварских вспышек веселья всегда наступал период апатии и спокойствия. Все чувствовали облегчение, и в то же время были неспособны включиться в ежедневную рутину. Вялость и утомление, как щупальцами, охватили все племя. Водоросли за баррикадами вновь стали захватывать очищенные поляны — но даже это было не в состоянии поставить людей на ноги.

— Я бы мог перебить их всех, и ни одна рука не поднялась бы на защиту, — сказал Вэнтедж.

На правой стороне его лица отобразилось нечто, напоминающее вдохновение.

— Так почему бы тебе этого не сделать? — иронически поинтересовался Комплейн. — Ты же знаешь, что говорится в Литаниях: сдерживаемые недобрые желания нарастают и разрушают сознание. Берись за дело, Дырявая Губа.

Он был мгновенно схвачен за руку, и острие ножа застыло в миллиметре от его горла. Прямо перед ним оказалось удивительное лицо — правая половина перекошена гневом, левая же застыла в мёртвой, отстранённой улыбке, и большой серый глаз на ней смотрел сам по себе, занятый собственными личными видениями.

— Ты не посмеешь больше никогда так называть меня, гниющая стерва, — злобно проворчал Вэнтедж.

Потом он отвернулся и опустил руку с ножом. Ярость угасла, её сменило нечто вроде раскаяния. Он вспомнил о своём уродстве.

— Прости меня.

Комплейн тоже хотел выразить сожаление о своих словах, но Вэнтедж уже не слушал.

Взволнованный этой стычкой, Комплейн неторопливо пошёл дальше. Он встретил Вэнтеджа, когда возвращался из зарослей, где следил за приближающимся племенем. Если дело и должно было дойти до столкновения с племенем Грина, то ожидать этого следовало не скоро. Сперва начались бы стычки между выслеживающими друг друга охотниками, а это хотя и означало бы смерть для многих из них, но зато наверняка избавило бы от монотонной повседневной жизни. Но сейчас Комплейн решил оставить свои мысли при себе. Пусть кто-нибудь другой, более обожающий власти, доносит об этом лейтенанту.

Направляясь к жилищам стражников за очередной порцией плетей, он не встретил никого, кроме Вэнтеджа. Все ещё царила апатия, и даже палач оказался неспособным к действию.

— У тебя ещё много сон-явей впереди, — сказал он. — Куда ты спешишь. Убирайся и дай мне полежать спокойно. Иди, поищи себе новую женщину.

Комплейн вернулся в свою каморку. Резь в желудке утихла. Где-то в одном из узеньких боковых коридорчиков кто-то играл на струнном инструменте. До него донеслись фрагменты песни, напеваемой приятным тенором.

…в жизни твоей…

…так долго…

… Глория…

Это была старая забытая песня, и он оборвал её, плотно закрыв дверь. Внутри его снова поджидал Маррапер.

Неожиданно Комплейн почувствовал странное напряжение. Ему показалось, что он уже знает, о чем будет говорить священник. Было это так, словно некогда он уже участвовал в этой сцене. Он невольно попытался справиться с этими эмоциями, но чувства обволакивали его, как паутина.

— Пространства тебе, сын мой, — лениво приветствовал его священник. — Ты производишь впечатление озабоченного.

— Поскольку я озабочен, отец, убийство могло бы мне помочь.

Несмотря на неожиданные эти слова, смутное ощущение, что все это уже было, продолжало усиливаться.

— Есть дела более важные, чем убийство. Дела, которые тебе даже и не снились.

— Не надо повторять мне те же бредни, отец. Чуть погодя ты изречёшь, что жизнь — это загадка, и начнёшь болтать так же, как моя мать. А я знаю, что мне надо убить кого-нибудь.

— Ты это сделаешь, — успокоил его священник. — Это хорошо, что ты так этого хочешь. Никогда не поддавайся смирению, сын мой, оно способно уничтожить любого. Все мы заклеймены. Нас осудили за какие-то грехи наши предки. И все мы слепцы, без цели мечущиеся по жизни…

Комплейн, утомлённый, без сил обрушился на своё ложе. Чувство, что это представление с ним уже случалось, бесследно исчезло. В то мгновение он желал только сна. Утром его изгонят из этой комнаты и выпорют, а сегодня ему хотелось лишь спать. Мерная речь Маррапера внезапно прервалась, и Комплейн, подняв голову, увидел, что священник, оперевшись на его постель, внимательно к нему приглядывается.

Комплейн не успел отвернуться, глаза их встретились. Самым жёстким законом, которому подчинялось племя, запрещалось мужчинам глядеть в глаза друг другу. Люди искренне вежливые наделяли один другого лишь косыми взглядами. Комплейн прикусил губу, а лицо его приняло выражение крайнего отвращения.

— Что тебе, черт побери, от меня надо, Маррапер? — вскрикнул он.

В нем кипело желание сказать, что совсем недавно он узнал о незаконном его происхождении.

— Ведь ты ещё не получил сегодня своих шести плетей, парнишка, верно?

— Ты — священник, и тебя это не касается.

— Пастырь духовный не может быть эгоистом. Я вопрошаю тебя ради твоей же пользы, а кроме того, твой ответ имеет для меня огромное значение.

— Нет, не получил. Как тебе известно, все они ни на что не годны. Даже палач.

Глаза священника вновь настойчиво искали его глаза.

Комплейн отвернулся и, хотя поза его была крайне неудобной, принялся разглядывать стену, но следующий вопрос священника заставил его вздрогнуть.

— У тебя никогда не было желания поддаться безумию, Рой?

Перед мысленным взором Комплейна вопреки его желанию появилась картинка: вот он бежит по Кабинам с раскалённым парализатором в руке, и все со страхом и почтением расступаются перед ним, оставляя его хозяином положения. Многие из самых уважаемых мужчин, в том числе и его брат Грегг, впали в своё время в безумие, пробившись в дикой ярости сквозь толпу и скрываясь с тех пор в менее населённых районах, живя там в одиночестве или присоединившись к другим племенам в страхе перед возвращением и ожидающей их карой. Он знал, что заслуживает не меньшего уважения, но эта идея не должна была исходить от духовника.

Что-нибудь похожее мог бы порекомендовать врач смертельно больному, но не священник, долженствующий хранить дух племени и в зародыше гасить стрессовые ситуации.

Впервые Комплейну пришла в голову мысль, что Маррапер, видимо, тоже подошёл к какому-то переломному пункту своей жизни, что он тоже стремится к чему-то непонятному и пытается разобраться в чем-то неведомом.

— Посмотри на меня, Рой. И ответь.

— Почему ты так со мной разговариваешь?

Он сел, обеспокоенный тоном священника.

— Я должен знать, что на самом деле с тобой происходит.

— Ты же знаешь, что говорят Литании: «Мы — порождение скотов, и дни наши протекают в непрерывном страхе».

— Ты в это веришь? — поинтересовался Маррапер.

— Конечно. Так начертано в Науке.

— Мне нужна твоя помощь, Рой. Ты пошёл бы со мной, если бы я отправился за пределы Кабин в Джунгли?

Все это было сказано тихо и быстро, так же тихо и быстро, как стучало сердце Комплейна, полное сомнений. Он даже не попытался прийти к какому-нибудь выводу, он даже не пробовал принять осмысленное решение, тут следовало слушаться инстинктов, ибо разум знал слишком многое.

— Это потребовало бы мужества, — после долгого молчания произнёс он.

Священник хлопнул себя по толстым ляжкам и нервно зевнул, издав при этом звук, напоминающий писк.

— Нет, Рой, ты лжёшь точно так же, как и поколения лжецов, которые уже появились на свет. Если мы уйдём отсюда, это будет означать лишь бегство, попытку избавиться от ответственности, которую накладывает на взрослого человека современное общество. Мы уйдём украдкой, и это будет, мальчик мой, вековечным стремлением вернуться к природе, невольным желанием разделить образ жизни предков. Так что в конечном счёте все это окажется попросту трусостью. И все же ты пойдёшь со мной?

Какое-то скрытое значение этих слов укрепило Комплейна в принятом им решении. Он пойдёт! Он сбежит от этой преграды, которую ему никак не удаётся преодолеть. Он поднялся с кровати, стараясь скрыть своё решение от внимательного взгляда Маррапера, пока тот не расскажет о путешествии поподробнее.

— И что же мы с тобой, святой отец, станем делать вдвоём в этих зарослях?

Священник погрузил в ноздрю большой палец, потом внимательно оглядел свою руку.

— Мы будем не одни. С нами пойдёт ещё несколько достойных людей. Они уже готовы к этому часу. Тебя обесчестили, оставили без женщины. Что тебе терять? Я искренне хочу, чтобы ты согласился, твоего блага ради, конечно же, хотя и предпочёл бы, чтобы меня сопровождал кто-нибудь более покладистый, пусть даже не с такими зоркими глазами охотника.

— Кто они, Маррапер?

— Я скажу тебе, как только ты согласишься отправиться с нами. Если меня предадут, то стражники всем нам и мне в особенности перережут горло, по крайней мере, в дюжине мест.

— И что мы будем делать, куда направимся?

Маррапер медленно встал и потянулся. Он почесал длинным пальцем в волосах и одновременно с этим постарался придать своему лицу самое таинственное выражение, на которое только был способен, приподняв одну пухлую щеку и опустив другую так, что рот между ними стал напоминать завязанную узлами верёвку.

— Иди сам, куда знаешь, Рой, если у тебя нет доверия моему руководству. Ты прямо баба, только скулишь и спрашиваешь. Вот что я тебе скажу: мои планы настолько велики, что превосходят возможности твоего разума. Власть над кораблём! Вот что мне надо, а не какая-нибудь чепуха. Полная власть над всем кораблём. Ты даже вообразить не можешь, что это означает!

— Я не собираюсь отказываться, — пробормотал Комплейн.

Он растерялся от воинственного вида священника.

— Значит, ты идёшь с нами?

— Да.

Ни слова не говоря, Маррапер стиснул ему руку, лицо его прояснилось.

— Ну, теперь скажи мне, кто они, — сказал Комплейн, испуганный собственным выбором.

Маррапер отпустил его руку.

— Вспомни старую пословицу, Рой: «Правда ещё никого не сделала счастливым». Вскоре узнаёшь. Но ради твоего же блага я предпочёл бы сейчас об этом не говорить. Я планирую уход на следующий сон. Теперь я покидаю тебя, поскольку меня ждёт ещё множество дел. Ни слова никому.

В дверях он задержался, сунул руку за пазуху, достал что-то и триумфально помахал в воздухе. Комплейн разглядел, что это книга, принадлежавшая вымершим ныне Гигантам.

— Вот наш ключ к победе! — театрально возгласил Маррапер.

Потом он вновь упрятал книгу в свои одеяния и закрыл за собой дверь, оставив Комплейна стоять столбом посреди комнаты. В голове его безумствовала буря мыслей, которые, однако, носились по кругу и никуда не вели. Маррапер был священником, он обладал знаниями, которых были лишены другие, и тем самым Маррапер должен был бы быть вождём…

Он медленно подошёл к двери и распахнул её. Священник исчез из поля видимости, и вокруг никого не было, за исключением бородатого художника Мёллера. Полностью поглощённый работой, он с огромным терпением рисовал на стене коридора, макая кисть в разноцветные краски, которыми запасся в прошлую сон-явь. Под его рукой появлялся на стене огромный кот. Мёллер был столь увлечён, что так и не заметил Комплейна, тихо удалившегося в свою хижину. Становилось поздно, и Комплейн взялся за ужин над почти пустой миской. Ел он, плохо соображая, что делает, а когда вновь выглянул наружу, Мёллер все ещё продолжал рисовать, словно в трансе. Комплейн закрыл дверь и стал уныло разбирать постель. Серое платье Гвенны, которое так и висело на крючке, он резко сорвал и зашвырнул за шкаф. Потом улёгся и попытался заснуть.

Неожиданно в комнату ввалился сопящий и запыхавшийся Маррапер. Он захлопнул за собой дверь и принялся с проклятиями вырывать плащ, который защемил, входя.

— Спрячь меня, Рой, быстро! Да перестань пялиться, кретин! Вставай и хватай нож. Сейчас здесь будут стражники и Циллак! Они гонятся за мной. Они режут бедных старых духовников, как только их настигают….

Выкрикивая это, он подбежал к кровати Комплейна, оттащил её к стене и попытался забраться под неё.

— Что ты такое сделал? Почему они за тобой гонятся? — спросил Комплейн. — Почему ты хочешь спрятаться именно здесь? Чего ради ты меня в это втягиваешь?

— Тут никаких каверз, просто ты ближе всех, а ноги мои не приспособлены к беготне. Моя жизнь в опасности.

Говоря это, Маррапер нервно озирался, словно в поисках лучшего убежища, но в конце концов решил, что ничего лучшего не найти, кроме как укрыться за опущенным с края постели одеялом.

— Они должны были заметить, что я заскочил сюда, — простонал он. — Дело тут не в моей шкуре, а в великом плане, который я собираюсь реализовать. Я поделился нашими планами с одним из стражников, а эта скотина направилась прямо к Циллаку!

— Но почему я… — раздражённо начал Комплейн, но тут же замолчал, насторожившись от внезапного шума в коридоре.

Дверь распахнулась с такой силой, что чуть не соскочила с петель и не раздавила Комплейна, стоящего рядом с ней. Он закрыл лицо руками, закачался и скорчился на полу, делая вид, что жестоко пострадал.

Сквозь пальцы он следил за Циллаком, правой рукой Грина и первым кандидатом на пост будущего руководителя. Циллак ввалился в комнату, пинком захлопнул за собой дверь и презрительно уставился на Комплейна.

— Перестань кривляться! — рявкнул он. — Где священник? Я видел, как он вбежал сюда…

Он повернулся, держа парализатор наготове, и в этот момент Комплейн схватил деревянный столик Гвенны и, размахнувшись изо всей силы, опустил его на череп Циллака. Раздался милый для слуха треск дерева и костей, и Циллак рухнул на пол. Он ещё не успел упасть, как Маррапер оказался на ногах. Он натужился и, оскалив зубы от напряжения, обрушил на лежащего второй удар — на этот раз тяжёлыми нарами.

— Он нам попался, слава Господу! — выдохнул он.

Со скоростью, достойной удивления у столь полного мужчины, он подхватил парализатор и повернулся к дверям.

— Открывай, Рой! Там наверняка ждут другие, а это единственная возможность сохранить наши жизни в целости.

В эту минуту дверь открылась без участия Комплейна, и на пороге возник художник Мёллер. Лицо его было белым как мел. Он засовывал нож в ножны.

— Вот моя жертва тебе, священник, — сказал он.

— Лучше будет, если ты примешь её сейчас, не ожидая, пока кто-нибудь появится.

Он схватил за шиворот неподвижно лежащего в коридоре стражника, с помощью Комплейна втащил его в комнату и захлопнул дверь.

— Не знаю, в чем тут дело, монах, но когда этот парень заслышал возню, то побежал за приятелями, — заметил Мёллер, вытирая пот со лба. — Мне показалось, что лучше успокоить его до того, как он накличет гостей.

— И да отправится он в Долгое Путешествие в мире, — слабым голосом произнёс Маррапер. — Это была чистая работа, Мёллер. Следует признать, что для любителей мы справились неплохо.

— Я прилично владею ножом, — сообщил художник, — и предпочитаю его метать, так как не выношу рукопашной. Мне можно сесть?

Комплейн, ошеломлённый развитием событий, опустился между двух тел, прислушиваясь к биению сердца. Привычного, существовавшего до сих пор Комплейна заменил мужчина, действующий как автомат, с твёрдыми движениями и мгновенной реакцией. Тот самый, который во время общей охоты всегда брал инициативу на себя. Он попытался было обнаружить хоть малейшие следы жизни в Циллаке и сражённом наповал стражнике, но ни у одного из них не смог отыскать пульса. Что ж, в небольших племенах смерть была таким же обычным явлением, как и мухи.

«Смерть — самый древний спутник человека», — говорится в Литаниях. Наука тоже посвящала этому неизбежному завершению затянувшегося спектакля немало места. Существовали определённые каноны поведения при соприкосновении со смертью. Она вызывала страх, а ведь страх не должен сопутствовать человеку. Убедившись в смерти, Комплейн автоматически выполнил стереотипный жест отчаяния, как его и учили с детства.

Заметив это, Мёллер и Маррапер присоединились к нему. Священник негромко всхлипнул при этом. Когда церемония и все ритуальные заклинания для Долгого Путешествия подошли к концу, они вернулись, если можно так выразиться, в своё нормальное состояние.

Теперь они сидели рядом с трупами, напуганные, насторожённо присматривающиеся друг к другу и одновременно страшно довольные собой. Снаружи по-прежнему стояла тишина, и только всеобщей обессиленности, наступившей после веселья, они были обязаны тем, что до сих пор не появилось ни одного любопытствующего. Постепенно к Комплейну вернулась способность размышлять.

— А что со стражником, который выдал твои планы Циллаку? — спросил он. — Вскоре у нас будут из-за него неприятности, святой отец, если мы не поспешим отсюда убраться.

— Он уже никак не навредит нам, даже если мы останемся здесь насовсем, — сказал духовник. — Разве что будет портить нам настроение. Похоже на то, что наши планы не были переданы дальше и у нас есть, к счастью, немного времени, прежде чем начнутся поиски Циллака, — добавил Маррапер, показав на стражника, которого приволок Мёллер. — Подозреваю, что у него была какая-то своя цель, иначе он появился бы не один. Тем лучше для нас, Рой. Но, пожалуй, придётся отправиться сразу же. Теперь Кабины для нас не самое здоровое место.

Священник быстро поднялся, но не смог справиться с дрожью в ногах и снова сел. Через минуту он предпринял новую попытку встать, на этот раз двигаясь намного медленней.

— Для человека такого хилого сложения ты неплохо распорядился тем ножом, верно? — хихикнул он, повернувшись к художнику.

Потом на его лице проступила некоторая озабоченность.

— Ты ещё не пояснил мне, почему за тобой гнались, святой отец, — напомнил Мёллер.

— Тем более я ценю твою своевременную помощь, — вежливо ответствовал священник, направляясь к двери.

Мёллер рукой загородил выход.

— Я хочу знать, во что вы меня втянули, — заявил он.

Маррапер выпрямился, но так как он продолжал молчать, Комплейн нервно спросил:

— А почему бы ему не пойти с нами?

— Ах, ну да, — медленно произнёс художник. — Вы покидаете Кабины? Ну что ж, всяческого счастья вам, друзья. Надеюсь, вы найдёте то, что ищете. Я же предпочитаю оставаться в безопасности и продолжать рисовать свои картины, но искренне благодарю за приглашение.

— Если позабыть тот крохотный факт, что приглашения не было, я с тобой полностью согласен, — заметил Маррапер. — Правда, друг мой, ты только что показал, на что способен, а мне нужны люди действия, но, увы, лишь несколько человек, а не целая армия.

Мёллер отодвинулся, и Маррапер, положив руку на ручку двери, несколько подобрел:

— Наша жизнь и без того слишком коротка, но на этот раз мы, похоже, обязаны ею тебе, приятель. Возвращайся к своим краскам, маляр, и никому ни слова.

Он быстро зашагал по коридору, и Комплейн последовал за ним. Племя все ещё было погружено в сон. Они миновали запоздалый патруль, спешивший к одной из задних баррикад, и компанию из наряжённых в разноцветные лохмотья юнцов и девиц, пытающихся воскресить прошедшее веселье. За этим исключением Кабины, казалось, обезлюдели.

Маррапер резко свернул в боковой коридор и направился к своему жилищу. Он огляделся, извлёк магнитный ключ и распахнул дверь, первым впихнув внутрь Комплейна. Это было обширное помещение, загромождённое вещами, скапливающимися здесь на протяжении всей его жизни, тысячами выпрошенных и полученных в качестве подношения предметов, которые после исчезновения Гигантов оказались бесхозными. Они были интересны лишь как талисманы, как реликты цивилизации, гораздо более богатой и могучей, чем их собственная. Комплейн растерянно озирался по сторонам, разглядывая странные предметы, собранные здесь: фотоаппараты, электрические вентиляторы, раскладушки, книги, выключатели, батарейки, ночники, птичьи клетки, вазы, связки ключей, две картины, писаные маслом, бумажную трубку, на которой значилось «Карта Луны», игрушечный телефон и, наконец, корзинку, полную бутылок с надписью «Шампанское». Все это были вещи, не всегда добытые честным путём и ничего не стоящие, годные разве что для удовлетворения любопытства.

— Оставайся здесь, а я приведу оставшихся трех заговорщиков, — распорядился Маррапер, торопясь к выходу. — И потом мы сразу отправимся.

— А если они предадут так же, как тот стражник?

— Они этого не сделают. Сам убедишься, когда их увидишь, — резко бросил Маррапер. — Я доверил стражнику тайну только потому, что он заметил, что в архиве кое-что исчезло.

Он постучал по книжке, спрятанной на груди.

Священник захлопнул дверь, и Комплейн услышал щелчок магнитного замка. Если из этих грандиозных планов ничего не выйдет, то ему придётся приложить немало усилий, чтобы объяснить своё присутствие в этой комнате, и, скорее всего, его ожидает смерть на месте за убийство Циллака. Он напряжённо ждал, нервно потирая зудевшую ссадину на руке. Потом поглядел на неё. В ладонь воткнулась небольшая заноза. Ножки столика Гвенны никогда не были гладкими….

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ДЖУНГЛИ

I

Весьма часто используемая в Кабинах пословица звучала так: «Поступай не размышляя». Порывистость считалась признаком мудрости, а счастливчики всегда действовали согласно своим первым побуждениям. Это был единственно возможный принцип, так как при постоянной нехватке возможностей для какого-либо рода деятельности всегда существовала вероятность, что лишающее сил апатическое бездействие может охватить все племя. Маррапер, будучи специалистом по использованию всевозможных традиций племени для своих целей, прибегнул к этому неопровержимому аргументу для мгновенной мобилизации остальных трех участников экспедиции. Они похватали пакеты, натянули куртки и понуро поплелись за ним по жилым коридорам, на ходу прикрепляя к поясам парализаторы. Мало кто встретился им на пути, а попадавшиеся не уделяли особого внимания — собственная тоскливая усталость после минувшего праздника занимала их куда больше. Маррапер остановился перед дверью своего жилища и полез за ключом.

— Почему мы остановились? Если мы начнём здесь крутиться, то нас сейчас же поймают и разорвут в клочья. Если уж мы решили уйти в Джунгли, так и пошли сейчас…

Маррапер повернул своё обрюзгшее лицо к говорившему, но тут же отвернулся, не унижаясь до объяснений. Вместо этого он распахнул дверь и позвал:

— Рой, выходи и познакомься со своими товарищами!

Как и пристало опытному и всегда готовому к неожиданностям охотнику, Рой появился на пороге с парализатором в руке и насторожённо обвёл глазами трех человек, стоявших рядом с Маррапером. Он знал их всех.

Первым был Боб Фермор, лениво опиравшийся на два топора, пристёгнутых к поясу. Вторым — Вэнтедж, неустанно крутящий в руках заострённый стержень. Третьим — Эрн Роффери, оценщик, со своим обычным неприятным взглядом. Комплейн долго присматривался к ним.

— Я не покину Кабины в такой компании, Маррапер, — наконец уверенно произнёс он. — Если это те лучшие из лучших, которых ты только смог отыскать, то на меня не рассчитывай. Я полагал, что это будет серьёзная экспедиция, а не комедия.

Священник издал звук, напоминающий куриное кудахтанье, и двинулся было вперёд, но Роффери отпихнул его и первым оказался напротив Комплейна, положив руку на рукоять парализатора. Усы его подёргивались в опасной близости от лица охотника.

— А вот и наш прославленный специалист по мясу, — сообщил он. — Что это ты так себя ведёшь…

— Как хочу, так и веду, — ответил Комплейн. — А ты лучше оставь в покое эту игрушку, иначе я подпалю тебе пальцы. Святой отец сказал мне, что будет экспедиция, а не выгребание мусора из борделя.

— Это и есть экспедиция, — прервал Комплейна священник. Он запинался от злости и поворачивал трясущееся лицо то к одному, то к другому. — И все вы во имя Господа отправитесь со мной в Джунгли, даже если бы мне пришлось тащить туда ваши трупы. Вы болваны, сами плюющие в свои дурацкие рожи, кретины бестолковые, вы себе отчёта не отдаёте в том, что не заслуживаете даже взгляда хотя бы на самих себя, не говоря уже обо мне. Берите своё барахло и пошли, иначе я сейчас крикну стражников.

Эта угроза была столь идиотской, что Роффери разразился отчаянным смехом.

— Я присоединился к тебе, чтобы только избавиться от общения с такими ублюдками, как Комплейн, — сообщил он. — Ну что ж, ты тут всему голова! Веди, раз ты наш вождь!

— Если ты так считаешь, то чего ради тратить время на дурацкие сцены? — ехидно поинтересовался Вэнтедж.

— Потому что я заместитель руководителя, — коротко заметил Роффери, — и я могу устраивать любые сцены, какие только пожелаю.

— Ты никакой не заместитель руководителя, Эрн, — коротко заметил Маррапер. — Я один веду вас, и передо мной вы все равны.

При этих словах Вэнтедж злорадно захихикал, а Фермор сказал:

— Если вы уже перестали грызться, то, может быть, мы пойдём, прежде чем нас накроют и перебьют?

— Не так быстро, — вмешался Комплейн. — Я все ещё не понимаю, что здесь делает оценщик? Почему он не занимается своими обязанностями? У него тёплое местечко. Чего ради он его бросает? Мне этого не понять. Я бы на его месте ни в жизнь с места не тронулся.

— Потому что мозгов у тебя меньше, чем у жабы, — буркнул Роффери, всем телом налегая на вытянутые руки священника. — У всех у нас есть причины, чтобы покинуть это сошедшее с ума племя, но мои причины — это моё личное дело.

— Зачем ты вносишь столько сложностей, Комплейн? — воскликнул Вэнтедж. — А ты сам почему идёшь с нами? Я-то совершенно уверен, что у меня нет ни малейшего желания находиться в твоём обществе!

Неожиданно между ними возник меч священника. Они видели, как побелели его пальцы, яростно сжатые на рукояти.

— Я — святой человек, — рявкнул он, — но клянусь каждой каплей крови, невинно пролитой в Кабинах, что отправлю в Долгое Путешествие первого, кто скажет ещё хоть слово!

Они замерли в молчании, окостенев от ненависти.

— Сладкое, мир несущее лезвие, — нежно прошептал священник. Тут же, сдёргивая с плеч котомку, он сказал абсолютно нормальным голосом: — Рой, возьми-ка эту штуку и приведи себя в норму. Эрн, оставь в покое парализатор, ты ведёшь себя как девочка, которой подарили новую куклу. Успокойтесь и пошли, только дружной группой. Нам ещё надо преодолеть одну из баррикад, чтобы пробраться в Джунгли, так что держитесь за мной. Это будет не так просто.

Он закрыл дверь в комнату, задумчиво посмотрел на ключ, потом спрятал его в карман и, не обращая внимания на остальных, зашагал по коридору. Какое-то мгновение они колебались, а потом отправились следом. Маррапер с каменным спокойствием полностью игнорировал их присутствие. Добравшись до очередного перекрёстка, свернули влево и немного погодя опять влево. Последний коридор вёл к короткой слепой улочке, перегороженной сетью. Там дежурил стражник, и называлось это одной из боковых баррикад. Стражник был спокоен, но, видимо, с ответственностью относился к своим обязанностям. Он сидел на ящике, опустив подбородок на руки, но как только пятеро беглецов показались на повороте, мгновенно вскочил, направив на них парализатор.

— Я был бы счастлив иметь возможность стрелять! — произнёс он ритуальную фразу предостережения.

— А я — умереть, — доброжелательно ответил Маррапер. — Спрячь оружие, Твеммерс, мы не Чужаки. Ты производишь впечатление напуганного.

— Стоять, иначе стреляю! — То, что его назвали по имени, не убавило у стражника подозрительности. — Что вам нужно? Остановитесь все пятеро!

Маррапер даже не замедлил шага, остальные тоже волей-неволей шли вперёд, стараясь держаться за ним. Комплейна заинтриговала эта сцена, хотя он и не мог точно определить, почему именно.

— У тебя слишком слабое зрение для такой работы, приятель, — заметил священник. — Надо будет сказать Циллаку, чтобы тебя обследовали. Это я, Маррапер, хранитель твоей вызывающей опасение психики, священник, вместе с несколькими добропорядочными гражданами. У нас нет сегодня для тебя крови, парень.

— Я могу пристрелить любого, — воинственно пригрозил Твеммерс.

Он размахивал парализатором и одновременно отступал к находящейся за его спиной сетчатой решётке.

— Побереги своё оружие для лучшей цели, хотя и не знаю, попадётся ли тебе когда-нибудь что-то лучшее, — продолжал священник. — У меня к тебе важное дело.

Обмениваясь этими фразами, Маррапер ни на мгновение не прекращал своего движения, пока не оказался чуть ли не вплотную к стоявшему стражнику. Несчастный заколебался — другие стражники находились в зоне слышимости, но ложная тревога могла окончиться плетьми, а ему так хотелось сохранить своё скромное положение. Эти несколько секунд колебаний оказались для него роковыми. Священник был уже совсем рядом. Он мгновенно выхватил из-под плаща свой короткий меч и с резким выдохом воткнул его в живот охранника, а потом ловко подхватил согнувшееся пополам тело. Когда руки Твеммерса принялись бессильно колотить его по спине, он вновь погрузил в него свой меч, на этот раз с явным удовольствием.

— Отличная работа, святой отец, — оценил Вэнтедж. — Я сам не сделал бы это лучше.

— Маэстро! — согласился с уважением в голосе Роффери. — Приятно видеть священника, который так успешно претворяет в жизнь суть своих учений.

— Мне тоже приятно это слышать, но не стоит говорить так громко, — буркнул Маррапер, — иначе эти собаки поднимут тревогу. Фермор, возьми-ка его, ладно?

Тело было взвалено на плечи Фермора, который, будучи чуть ли не на голову выше остальных, больше всего подходил для этой цели. Маррапер небрежно вытер клинок о куртку Комплейна, спрятал меч и начал с интересом рассматривать решётку. Из одного из своих бездонных карманов он извлёк кусачки и перекусил проволоку, придерживающую калитку. Он потянул за ручку, калитка поддалась на какой-то дюйм, но дальше не пошла. Священник сражался с ней, дёргая туда и обратно, но безрезультатно.

— Дай-ка, — сказал Комплейн.

Он потянул изо всей силы, и калитка со скрежетом давно проржавевших петель неожиданно отворилась. Прямо за ней в полу находился люк.

— Этот визг должен был переполошить всех стражников в Кабинах, — сказал Фермор. Он с интересом изучал надпись: «Вызов лифта», помещённую рядом с колодцем. — Ну и что дальше, святой отец?

— Прежде всего, брось туда тело, — распорядился Маррапер, — только быстро.

Тело было брошено в глухое отверстие, и минуту спустя они с удовлетворением услышали глухой удар.

— Кошмар! — с удовольствием произнёс Вэнтедж.

— Ещё тёпленький, — прошептал Маррапер. — Надеюсь, мы можем пропустить погребальный ритуал, если сами хотим остаться в живых. Ну а теперь полезли, не бойтесь, дети мои, это тёмное отверстие — дело рук человека. Когда-то, как мне кажется, в нем двигалось что-то вроде машины. Мы отправимся вслед за Твеммерсом, но, разумеется, не с такой скоростью.

В центре шахты свисали кабели. Священник ухватился за них и осторожно спустился на более низкий уровень. Под его ногами зияла бездна. Он встал на узенький порожек, потом ухватился одной рукой за сетку, а другой извлёк кусачки. Через некоторое время он проделал в заграждении достаточно большое отверстие, чтобы протиснуться сквозь него. Все один за другим последовали его примеру. Комплейн покинул верхний уровень последним. Он спустился по тросам, распрощавшись с Кабинами лишённым сентиментальности пожеланием.

Они молча стояли, сбившись в тесную кучку — все пятеро. Сейчас они находились на чужой территории, но заросли водорослей везде были одинаковыми. Приподнявшись на цыпочки, Маррапер аккуратно закрыл за ними дверцу и осмотрелся, одновременно потягиваясь и поправляя на себе плащ.

— Мне кажется, что для одной яви и такого старого духовника, как я, событий пока достаточно, — сообщил он. — Если только вы не собираетесь возобновить дискуссию по вопросам руководства.

— Это дело никогда не требовало пояснений, — заявил Комплейн.

Он кинул взгляд в сторону Роффери.

— Не пытайтесь спровоцировать меня, — сказал оценщик. — Я иду за нашим вождём и изрублю каждого, кто попробует мне мешать.

— У нас будет ещё достаточно забот, чтобы, по крайней мере, в этой области успокоить ненасытные стремления, — сообщил Вэнтедж тоном проповедника. Потом повёл рукой в сторону поджидающей их стены зарослей. — И нам было сказано, чтобы мы перестали мозолить друг другу глаза и приберегли свои мечи для врагов.

Неохотно, но они признали его правоту.

Маррапер расправил свой короткий плащ, внимательно разглядывая его. На боку запеклись капли крови.

— А теперь мы пойдём спать, — заявил он. — Мы вломимся в первое попавшееся помещение и разобьём там лагерь. Там мы и проведём ночь. В коридорах мы слишком заметны, а в комнате мы можем выставить часовых и спать спокойно.

— А не лучше ли было бы до сна удалиться от Кабин как можно дальше? — спросил Комплейн.

— Если я что-нибудь советую, то советую наилучшее, — сказал Маррапер. — Или вы думаете, что кто-то из этих ленивых стервецов станет подставлять свою немытую шею, отправляясь на незнакомую территорию, где так легко угодить в засаду? Я не стану утомлять свой язык, отвечая на ваши идиотские вопросы, скажу коротко и ясно: вы должны делать то, что вам приказано. Именно на этом и основано единство, а без единства все мы — ничто. Твёрдо придерживайтесь этого принципа, и тогда мы все преодолеем. Рой? Эрн? Вэнтедж? Фермор?

Священник по очереди пригляделся к каждому из них, словно проверяя, все ли на месте. Под его взглядом все они щурили глаза, словно четыре сонные совы.

— Мы уже приняли эти условия, — нетерпеливо заметил Фермор. — Чего большего ты от нас хочешь? Чтобы мы поцеловали твои башмаки?

Несмотря на то, что таким образом он лишь выразил их общее мнение, остальные трое принялись исподтишка ворчать на него. Легче было срывать своё раздражение на нем, чем на священнике.

— Мои башмаки ты сможешь поцеловать лишь тогда, когда заслужишь право на эту награду, — заявил Маррапер. — Я надеюсь, что вы не только станете слушаться меня без дискуссий, но и прекратите взаимные перепалки. Не рассчитывайте, что я буду подбивать вас на самолюбование или ещё на какие-нибудь глупости. Я не требую изменения догматов Науки. Если мы отправимся в Долгое Путешествие, то сделаем это самым ортодоксальным способом. Но мы не должны позволять себе постоянные распри и ссоры — хорошие времена в Кабинах кончились бесповоротно. Некоторые опасности, с которыми мы можем столкнуться, нам известны: это мутанты, Чужаки, другие племена и, наконец, странные люди Носа. Однако у меня нет сомнений, что нас могут поджидать и опасности, о которых мы понятия не имеем. Если вы испытываете неприязнь к кому-либо из своих спутников, лучше приберегите эти чувства для того неведомого, что нам встретится. Пригодится! — Маррапер изучающе посмотрел на них. — Поклянитесь! — приказал он.

— Все это крайне мило, — пробурчал Вэнтедж. — Конечно же, я согласен, но ведь это означает полный отказ от собственной личности. Если ты этого ожидаешь от нас, то и мы в свою очередь кое-чего ожидаем от тебя, Маррапер. Что ты прекратишь эту болтовню. Просто-напросто скажи нам, в чем заключается дело, и мы будем знать, что от нас требуется, но избавь нас от выслушивания всех этих твоих нравоучений.

— Совершенно верно, — быстро добавил Фермор прежде, чем разгорелась новая дискуссия. — Бога ради, поклянёмся и на боковую.

Они согласились пренебречь своим правом на ругань и вслед за священником начали пробираться сквозь переплетения водорослей. Маррапер на ходу извлёк из бездонных карманов огромную связку магнитных ключей. Через несколько метров они наткнулись на первую дверь.

Они остановились, и духовник принялся пробовать ключи один за другим. Комплейн прошёл дальше и мгновение спустя они услышали его голос.

— Тут дверь выломана! — крикнул он. — Наверное, здесь проходило какое-то другое племя. Мы избавим себя от хлопот, если заберёмся сюда.

Остальные подошли к нему, раздвигая шелестящие водоросли. Дверь была приоткрыта на ширину пальца. Они с тревогой уставились на неё. Каждая дверь была неведомым путём в неизвестное. Всем были памятны рассказы о смерти, таившейся за такими вот закрытыми дверями, и страх перед ними был заложен в каждом с раннего возраста.

Подняв парализатор, Роффери пнул дверь. Она распахнулась и наступила полная тишина. Комната была абсолютно тёмной. Источник света, видимо, был уничтожен ещё в незапамятные времена. Если бы комната была освещена, водоросли в своей погоне за светом высадили бы дверь, но тёмных закутков они не любили ещё больше, чем человека.

— Тут только крысы, — сказал Комплейн. Он перевёл дыхание. — Входи, Роффери, чего ты ждёшь?

Ни слова не говоря, Роффери достал из своей котомки фонарик и зажёг его. Он двинулся первым, остальные толпились за ним. Помещение было очень большим — восемь на пять шагов — и совершенно пустым. Неровный свет фонарика выхватывал перекрытия потолка, нагие стены и пол, заваленный разбитой мебелью. Кресла, столы, ящики которых были выдвинуты, носили на себе следы мощных ударов топором. Лёгкие металлические стеллажи были погнуты и валялись в пыли. Пятеро мужчин остановились на пороге и насторожённо присматривались, пытаясь прикинуть, как давно произошёл этот варварский акт, и чуть ли не ощущая его в воздухе, поскольку разрушение в отличие от созидания переживает тех, кто был его творцом.

— Здесь можно спать, — коротко заметил Маррапер. — Рой, загляни-ка за дверь вон в той стороне.

Дверь, на которую он указал, была наполовину приоткрыта. Обогнув остатки стола, Комплейн толкнул её. Показалась небольшая ванная, где также царил дух разрушения: фарфоровая раковина расколота, а трубы водопровода вырваны из стены, на которой все ещё были заметны потёки старой ржавчины. Вода не текла здесь давным-давно. Комплейн осматривал ванную, когда грязно-белая крыса неожиданно выскочила из трубы, промчалась по полу, увернулась от пинка Фермора и скрылась в чаще водорослей.

— Достаточно, — решил Маррапер. — Сейчас перекусим, а потом кинем жребий, кому стоять на страже.

Они ели, бережно пользуясь взятыми с собой запасами и дискутируя на тему рациональности дежурства. Поскольку Комплейн и Фермор считали его естественным, а Роффери и Вэнтедж — излишним, мнения аккуратно разделились пополам, а священник не дал себе труда разрешить спор. Он молча ел, потом аккуратно вытер руки тряпьём и, все ещё не перестав жевать, сказал:

— Роффери, ты будешь дежурить первым, а Вэнтедж вторым, таким образом, вы сразу получите возможность доказать свою правоту. Во время следующего сна дежурить будут Фермор и Комплейн.

— Ты же сказал, что мы будем тянуть жребий, — подозрительно произнёс Вэнтедж.

— Я передумал.

Он сообщил это так небрежно, что Роффери невольно приготовился к атаке.

— Полагаю, что тебе, святой отец, никогда не придётся быть в часовых, — заметил он.

Маррапер развёл руками и на его лице появилось выражение детской наивности.

— Дети мои милые, ваш духовник и так оберегает вас все время, как во сне, так и наяву. — Неожиданно изменив тему, он достал из плаща какой-то округлый предмет. — С помощью этого приспособления, — сообщил он, — от которого я предусмотрительно избавил Циллака, мы сможем научно установить время дежурства, чтобы ни один из вас не перетрудился больше другого. Видите, на одной из сторон помещён круг с цифрами и три стрелки. Это называется часы, они отмеряют время, и время дежурства тоже. Их сконструировали с этой целью Гиганты, а это значит, что и им приходилось иметь дело с безумцами и Чужаками.

Комплейн, Фермор и Вэнтедж разглядывали часы с интересом, Роффери, которому уже приходилось сталкиваться с такими предметами в своей работе оценщика, сидел с безразличным видом. Священник отобрал свою собственность и принялся крутить небольшую головку на боку приспособления.

— Это я делаю для того, чтобы они действовали, — пояснил он. — Из трех стрелок вот эта, тонкая, двигается слишком быстро, и мы можем совсем не обращать на неё внимания. Две толстые перемещаются с разной скоростью, но нас интересует только вот эта, самая короткая. Видите, сейчас она касается цифры «восемь». Эрн, ты будешь дежурить до тех пор, пока стрелка не дойдёт до цифры «девять», и тогда разбудишь Вэнтеджа. Вэнтедж, когда стрелка дойдёт до цифры «десять», ты разбудишь нас всех, и мы пойдём дальше. Ясно?

— Куда пойдём? — ворчливо спросил Вэнтедж.

— Об этом поговорим, когда выспимся, — важно произнёс Маррапер. — Сон сейчас — самое главное. Разбудите меня, если заметите кого-либо за дверью, но только без ложной паники. Я бываю очень недоволен, когда нарушают мой сон.

Он разлёгся в углу, оттолкнул сломанное кресло, которое ему мешало, и начал готовиться ко сну. Без колебаний все последовали его примеру, только Роффери с неприязнью следил за ними. Все уже лежали на полу, когда Вэнтедж нерешительно заговорил:

— Отец Маррапер… — В голосе его звучала просьба. — Ты не хотел бы помолиться о целостности наших шкур?

— Я слишком устал, чтобы заботиться о целостности чьей-либо шкуры, — ответил Маррапер.

— Коротенькую молитву, святой отец.

— Ну, как тебе угодно. Дети мои, пространства для нашего «я», помолимся.

Лёжа на грязном полу, он приступил к молитве. Сперва в словах его не было особой силы, но по мере того, как приходило вдохновение, молитва обретала все большую страстность.

— О Сознание, вот мы, недостойные, чтобы быть семенем Твоим, ибо много грехов в нас и не стараемся мы достаточно, дабы отринуть их от себя, хотя в том долг наш. Мы бедны, и скудна жизнь наша, но обладая Тобой, мы не лишены надежды. О Сознание, стань бдительным опекуном пяти утлых судёнышек сих, поскольку надежда сейчас больше нужна нам, гребцам, нежели тем, кто остался в покое, и посему больше в нас места для Тебя. И поскольку мы знаем, что как только станет Тебя не хватать, объявится Твой враг, Подсознание, то позволь верить нам, что мысли наши будут обращены только к Тебе. Сделай ноги наши быстрыми, руки сильными, взор — острым и гнев наш — яростным, чтобы могли мы победить и уничтожить тех, кто осмелится нам мешать. Позволь одолеть и поразить их! Позволь развесить их кишки по всему кораблю! Позволь, чтобы мы дошли до конечной цели, полные Тобой и верные только Тебе. Позволь, чтобы Твоя искра горела в нас, пока не осилят нас враги, и не настанет наше время отправиться в Долгое Путешествие…

Акцентируя молитву, священник приподнялся, сел и вознёс руки вверх — это движение повторили за ним все — а под конец расправил плечи и, согласно с ритуалом, провёл пальцем поперёк горла.

— Ну а теперь заткнитесь, — закончил он, уставившись в угол.

Комплейн лежал, привалившись к стене и положив голову на котомку. Обычно он засыпал легко, как зверь, минуя состояние дремоты между сном и бодрствованием, но в этом непривычном окружении он лишь лежал с закрытыми глазами и пытался думать. Мысли эти, собственно, были лишь обобщёнными фразами: пустой матрас Гвенны, Маррапер, победно возвышающийся над трупом Циллака, Мёллер и крыса, появившаяся под его пальцами, решётка Баррикады, стражник Твеммерс, бессильно опускающийся на руки Маррапера… Все эти картины связывало то, что они касались лишь того, что уже было, будущее же не порождало никаких образов.

Теперь же он стремился к какой-то неведомой цели, вступал во тьму, о которой говорила и которой так боялась его мать. Он не делал никаких выводов, не тратил времени на предположения, наоборот, что-то вроде надежды пробудилось в нем согласно популярному тезису, который гласил: «Дьявол, которого ты не знаешь, может победить того, который тебе знаком».

Прежде чем заснуть, он ещё мог видеть слабо освещаемую из коридора комнату, вековые заросли в проёме приоткрытой двери. В постоянной и безветренной духоте был слышен непрестанный шум водорослей, изредка раздавался тихий треск, когда семя падало на пол. Растения росли так быстро, что когда Комплейн проснулся, молодые побеги были на десяток сантиметров выше, а старые скопились вокруг преграды, какой являлась для них дверь. Скоро и те и другие будут уничтожены тьмой. И все же, постоянно наблюдая за этой волной, он не понимал, до чего это напоминает человеческую жизнь.

II

— А ты храпишь, святой отец, — дружелюбно заметил Роффери, когда они с началом новой яви сидели за завтраком.

Их взаимные отношения подверглись каким-то неощутимым изменениям, словно во время сна подействовала на них какая-то колдовская сила. Чувство, что они беглецы, пресытившиеся жизнью в Кабинах, исчезло. Беглецами они, разумеется, так и остались, но лишь в том смысле, в каком все мужчины стремятся к бегству; но в первую очередь они ощущали связь, объединившую их и противопоставившую всему остальному миру. Дежурство пошло на пользу душевному состоянию Роффери, который теперь притих и сделался почти послушным. Из всех пятерых, казалось, только с Вэнтеджем не произошло перемен.

Его характер, постоянно подвергавшийся разрушительному действию одиночества и самоунижения, словно деревянный столб посреди беснующегося водяного потока, не был способен ни к каким изменениям. Вэнтеджа можно было либо убить, либо полностью сломить.

— За эту явь мы должны уйти как можно дальше, — сказал Маррапер. — В следующую сон-явь будет как всегда темно, а путешествовать в такую пору не рекомендуется, так как фонарики могут выдать наше присутствие. Однако перед тем, как мы отправимся, я бы хотел обрисовать наши планы, а для этого мне придётся рассказать кое-что о корабле.

Не переставая зевать, он с улыбкой обвёл их глазами.

— Итак, начнём с того факта, что мы находимся на корабле. Все согласны?

Его настойчивый взгляд вынудил каждого на какой-то ответ. У Фермора это было «разумеется», у Вэнтеджа — неторопливое бурчание, словно он считал этот вопрос не имеющим значения, у Роффери — безразлично-неопределённое движение рукой, у Комплейна — «нет». Маррапер живо заинтересовался этим «нет».

— Будет лучше, если ты во всем этом быстренько разберёшься, Рой, — сказал он. — Сперва факты. Слушай внимательно и отнесись к этому делу очень серьёзно, так как проявление воинствующей глупости может вызвать мой гнев, а это может плохо кончиться для нас всех.

Он принялся расхаживать посреди поломанной мебели, всем своим массивным телом излучая авторитет.

— Значит так, Рой, запомни одно: не быть на корабле это прямо противоположное тому, что быть на нем. Мы знаем, что это такое — быть на корабле, и потому считаем, что существует лишь корабль. Но существует множество мест, огромных и самых разных, которые кораблём не являются. Я это знаю из записей, оставленных Гигантами. Корабль был построен ими для какой-то только им ведомой цели, которая, по крайней мере сейчас, для нас скрыта.

— Все это мы уже слышали в Кабинах, — невесело заметил Комплейн. — Допустим, Маррапер, я поверю в то, о чем ты говоришь. Что дальше? Корабль или мир, какая разница?

— Этого ты не понимаешь. Вот смотри, — говоря это священник нагнулся, сорвал несколько водорослей и принялся размахивать ими перед лицом Комплейна. — Это что-то естественное, что-то, что выросло само, — сказал он.

Потом он вошёл в ванную и пнул фарфоровый умывальник так, что тот зазвенел.

— А вот это было изготовлено искусственно, — сказал он. — Теперь ты понимаешь? Корабль — искусственное сооружение, мир же — явление естественное. Мы — естественные существа, и настоящий наш дом — это не корабль, выстроенный Гигантами.

— Но даже если так… — начал Комплейн.

— Именно так. Все именно так. Доказательства тому повсюду вокруг нас: коридоры, стены, комнаты — все это искусственное, но ты к ним настолько привык, что этого не замечаешь.

— То, что он этого не замечает, это неважно, — сказал Фермор. — Это не имеет никакого значения.

— Я это вижу, — гневно возразил Комплейн, — просто я не могу этого объяснить.

— Ладно, сиди тихо и обдумывай это, а мы тем временем пойдём дальше, — сказал Маррапер. — Я прочитал множество книг и знаю правду. Гиганты выстроили этот корабль с какой-то конкретной целью. В дороге эта цель была утрачена, а сами Гиганты вымерли. Остался только корабль.

Он перестал ходить и прислонился к стене, уперевшись в неё лбом, и когда продолжил объяснение, то говорил словно бы сам себе.

— Остался только корабль, и в нем, как в ловушке, все племена людские. Произошла какая-то катастрофа, когда-то случилось что-то страшное, и нас предоставили собственной судьбе. Это — проклятие, обрушившееся на нас за какой-то ужасный грех, совершенный нашими предками…

— Вся эта болтовня гроша ломаного не стоит, — раздражённо вмешался Вэнтедж. — Попробуй-ка наконец забыть, что ты священник, Маррапер. Все это не имеет никакого отношения к нашей дальнейшей судьбе.

— Имеет и огромное, — возразил Маррапер.

С печальным лицом он сунул руки в карманы, но сейчас же снова вытащил одну, чтобы поковырять в зубах.

— Что касается меня, то меня в основном интересует теологический аспект этого дела. Что же касается всех нас, то важен тот факт, что корабль когда-то куда-то отправился. И то, куда он отправился, даже более важно, чем сам корабль, поскольку именно там мы должны находиться на самом деле. Там наше настоящее место. Во всем этом нет никакой тайны, разве что для придурков. Тайна же заключается в том, почему нас держат в неведении относительно того, где мы сейчас находимся. Что, собственно, творится за нашими спинами?

— Что-то где-то сломалось, — быстро предположил Вэнтедж. — Я всегда говорил, что что-то где-то не вышло.

— Не смей говорить таких вещей в моем присутствии, — презрительно процедил священник.

Ему казалось, что общее согласие с его взглядами может ослабить его положение и авторитет.

— Заговор. Против нас плетут какие-то интриги. Пилот или капитан этого корабля куда-то спрятался, и мы несёмся вдаль под его руководством, не сознавая, что вообще путешествуем, не зная цели путешествия. Этот капитан — какой-то сумасшедший, который прячется ото всех, а на нас пало наказание за грехи наших предков.

Комплейну все это казалось поразительным и неправдоподобным, чуть ли не более неправдоподобным, чем сама мысль, что они находятся на движущемся корабле. Но принятие одной мысли влекло за собой принятие другой. Поэтому он хранил молчание. Его ошеломило нахлынувшее ощущение нестабильности. Присматриваясь к остальным, он не заметил, чтобы они с энтузиазмом согласились со священником. Фермор иронически усмехнулся, лицо Вэнтеджа выражало привычное неопределённое неудовольствие, Роффери нетерпеливо теребил усы.

— Мой план следующий, — изрёк Маррапер. — К сожалению, для его осуществления мне потребуется ваша помощь. Мы должны отыскать этого капитана, должны выследить его в том месте, где он прячется. Наверняка, он нашёл себе надёжное убежище, но ни одни даже наилучшим образом запертые двери не спасут его от нас. А как только мы найдём его — убьём и сами захватим власть на корабле.

— А что мы будем делать с кораблём, когда его захватим? — поинтересовался Фермор тоном, явно рассчитанным на то, чтобы погасить чрезмерный энтузиазм Маррапера.

Священник лишь какое-то мгновение казался растерянным.

— Мы найдём для него какую-нибудь цель, — сказал он. — Такого рода нюансы предоставьте мне.

— И где нам следует искать этого капитана? — захотел узнать Роффери.

В ответ священник расстегнул плащ, залез под сутану и небрежно помахал книгой, которую Комплейн уже видел раньше. Он ткнул пальцем в название, но это не произвело на них никакого впечатления, так как только Роффери мог бегло разбирать слоги, но и он не умел складывать их в слова.

Убрав книгу, Маррапер милостиво пояснил, что называется она «Схема электрических коммуникаций звёздного корабля». Он объяснил также — и это было ещё одним поводом похвастаться — каким образом эта книга попала в его распоряжение. Она лежала на том складе, на котором стражники Циллака отыскали банки с краской, и была брошена в кучу предметов, ожидавших инспекции Совета. Маррапер заметил её и, угадав её важность, сунул в карман. На этом его поймал один из стражников. Молчание этого крайне лояльного человека можно было купить лишь обещанием, что он отправится с Маррапером и разделит с ним власть.

— Это и был тот стражник, которого прикончил Мёллер у дверей моей комнаты? — поинтересовался Комплейн.

— Тот самый, — сказал священник. Он автоматически сделал жест сожаления. — Но когда он как следует надо всем поразмыслил, то решил, что ему больше будет пользы, если он сообщит о моих намерениях Циллаку.

— Кто знает, может, он был и прав, — едко заметил Роффери.

Игнорируя это высказывание, священник раскрыл книгу и развернул чертёж, придавив его рукой.

— Вот так выглядит ключ ко всему нашему делу, — заявил он с глубоким убеждением. — Это план корабля.

К своему неудовольствию ему пришлось тотчас же прервать монолог, так как понятие это было остальным совершенно неизвестно.

На этот раз Комплейн имел преимущество перед Вэнтеджем, так как очень быстро сообразил, для чего нужен план, а прежде всего понял, на чем основано двухмерное изображение трехмерного объекта, да к тому же такого огромного, как корабль. Разобраться в смысле рисунков Вэнтеджу когда-то не помогли даже сделанные почти в натуральную величину изображения Мёллера. В конце концов он решил, что должен согласиться с фактом, которого не понимает, точно так же, как Комплейн согласился с существованием корабля, хотя и не видел для этого никаких разумных доказательств.

— До сих пор никто ещё не располагал таким точным планом корабля, — поучал Маррапер. — Это счастье, что он попал ко мне в руки. Озберт Бергасс знал очень многое о строении корабля, но в совершенстве он знал лишь область Кормовой Лестницы и часть Джунглей.

План делал явным, что корабль своей формой напоминает вытянутое яйцо, более широкое посредине и тупо закруглённое на обоих концах. Все его внутреннее пространство занимали восемьдесят четыре отсека, напоминающие в поперечном сечении монету. Большая часть отсеков (за исключением нескольких, расположенных на концах) состояли из трех концентрических этажей: верхнего, среднего и нижнего. В них помещались коридоры, соединяющиеся между собой лифтами или лестницами, а вдоль коридоров шли жилые помещения, среди них были и очень большие, а порой такие огромные, что занимали весь этаж. Все отсеки соединялись друг с другом коридором, идущим вдоль центральной оси корабля, так называемым Главным Коридором. Однако существовали какие-то отдельные связи между коридорами как разных секторов, так и разных этажей. Один конец корабля был отмечен чёткой надписью «Машинная», другой — «Рулевая». В это место Маррапер и ткнул пальцем.

— Вот где мы найдём капитана, — изрёк он. — Тот, кто находится там, управляет кораблём. Вот туда мы и направимся.

— Благодаря тому, что у нас есть план, это будет по-детски простой забавой, — сказал Роффери. Он потёр руки. — Нам надо лишь все время идти по Главному Коридору. Может быть, все-таки слушаться тебя, Маррапер, не было с нашей стороны таким уж явным идиотизмом!

— Это будет не так просто, — возразил Комплейн. — Ты все яви провёл, устроившись на теплом местечке в Кабинах, и совершенно не знаешь условий, царящих за их пределами. Главный Коридор хорошо известен охотникам, но в отличие от остальных коридоров он никуда не ведёт.

— Хотя ты и формулируешь свои взгляды очень наивно, Рой, но тут ты прав, — согласился Маррапер. — В этой книге я нашёл объяснение тому, почему он никуда не ведёт. Так вот: вокруг Главного Коридора размещены аварийные двери. Каждая секция устроена таким образом, чтобы в случае опасности мгновенно стать изолированной от остальных.

Он принялся листать страницы с чертежами.

— Даже я не понимаю всего, но вроде бы достаточно ясно, что произошла какая-то авария, пожар или что-то похожее, и с тех пор Главный Коридор навсегда остался замкнутым.

— И вот поэтому, пробираясь сквозь водоросли, трудно куда-нибудь прийти, — добавил Фермор. — Мы просто движемся по кругу. Нам остаётся лишь отыскать вот эти дополнительные ходы, которые все ещё открыты, и использовать их. А это значит, что мы долгое время будем петлять по зарослям, а не идти напрямик.

— По этому вопросу ты получишь от меня детальные инструкции. Благодарю, — кратко сказал священник. — А поскольку, как я вижу, все вы дьявольски мудры, то без дальнейших разглагольствований мы можем отправиться в путь. Взвали-ка на спину вон тот тюк, Фермор, и иди первым.

Они послушно поднялись. За дверями их поджидало негостеприимство Джунглей.

— Но чтобы добраться до рулевой, нам придётся пробираться через территорию Носарей, — заметил Комплейн.

— Испугался? — ехидно спросил Вэнтедж.

— Да, Дырявая Губа, испугался.

Вэнтедж зло сплюнул и отвернулся, однако он был слишком увлечён, чтобы излишне остро реагировать на незавидное прозвище.

Они молча пробирались сквозь заросли, продвижение их было медленным и утомительным. Одинокий охотник мог пробраться в Джунглях, раздвигая растения и держась поближе к стене. Теперь же они не могли прибегнуть к этому способу, так как отклоняемые стебли били идущих сзади. Этого можно было избежать, увеличив расстояние между путниками, однако, подчиняясь рассудку, они старались держаться вместе, не вырываясь вперёд и не отставая. В продвижении вдоль стены им мешало ещё одно: в этом месте слой покрытых хитиновой оболочкой семян был более толстым, так как, ударившись о стену, они падали рядом, и каждый шаг вызывал громкий треск. Натренированный глаз Комплейна безошибочно отмечал каждый факт: так, количество семян, являющихся любимой пищей диких свиней и собак, безошибочно указывало на существование животных в этом районе. Больше всего им досаждали неуменьшающиеся тучи мух, без перерыва гудевших возле ушей. Идущий впереди Роффери вырубал водоросли. Каждый раз, взмахивая секирой, он проводил ею в опасной близости от головы, чтобы отогнать раздражающее облако насекомых.

Первое дополнительное соединение между секциями они отыскали сравнительно легко. Оно находилось в коротеньком боковом коридоре и состояло из двух отдельных металлических дверей, сейчас слегка приоткрытых. Они должны были бы дать возможность пройти из одного коридора в другой, но сейчас все пространство между ними было забито растительностью. На первой двери виднелась надпись «Отсек 61», на второй — «Отсек 60». Маррапер довольно хмыкнул, но было слишком жарко, чтобы пускаться в комментарии. Комплейн во время охоты не раз натыкался на подобные соединения, видел такие же надписи, но тогда они ничего не значили для него. Сейчас же он пытался скорректировать свой предыдущий опыт с концепцией движущегося корабля, но пока это все было слишком умозрительным и не годилось для логического анализа.

В «Отсеке 60» они повстречали людей. Первым как раз шёл Фермор, со стоическим упорством расчищавший дорогу, когда неожиданно открылась одна из дверей, выходивших в коридор.

Такие двери всегда означали опасность. Они в таких случаях собирались вместе и миновали их одновременно, но на этот раз они обнаружили в комнате старуху.

Она лежала нагишом на полу, и рядом с ней спала привязанная верёвкой овца.

Женщина была повёрнута к ним боком, благодаря чему они могли во всех подробностях рассмотреть её левое ухо. В результате какого-то странного заболевания оно разрослось и, словно громадная губка, высовывалось из редких седых волос. Оно было пронзительно-розового цвета и причудливо контрастировало с бледным лицом. Женщина медленно повернула голову и уставилась на них осоловевшими глазами. Тут же, даже не изменив выражения лица, она принялась глухо рыдать. При этом Комплейн заметил, что другое её ухо совершенно нормально.

Овца проснулась, отбежала на длину верёвки, блея со страху, и теперь рвалась с привязи. Прежде чем все пятеро успели уйти, из задней комнаты выскочили двое мужчин, скорее всего встревоженных криком, и бессильно остановились около воющей женщины.

— Они нам ничего не сделают, — с облегчением сказал Фермор.

Это было очевидным. Эти двое были уже стариками, которых годы согнули пополам. Один уже вплотную приблизился к Долгому Путешествию, другой — страшно худой и лишённый одной руки в результате какой-то давней поножовщины — был лишь ненамного его моложе.

— Мы должны их убить, — заявил Вэнтедж. Одна половина его лица просияла. — Ив первую очередь эту кошмарную ведьму.

Услышав эти слова, женщина перестала подвывать.

— Пространства для ваших «я», — быстро сказала она. — Заразы для ваших глаз, попробуйте только нас тронуть, и проклятие, которое висит на нас, обрушится на вас…

— Пространства для твоего уха, дамочка, — невесело усмехнулся Маррапер. — Пошли, герои, нет смысла здесь задерживаться. Пошли поскорее, пока крики этой идиотки не привлекли сюда кого-нибудь более грозного.

Они вновь свернули в заросли. Три обитателя комнаты неподвижно следили за ними. Они могли представлять собой остатки какого-то племени Джунглей, однако более правдоподобным казалось то, что это были просто-напросто беглецы, с трудом обеспечивающие себе проживание в этом закутке. С этого момента путники все чаще находили следы других мутантов или отшельников. Часто заросли были вытоптаны, что вне сомнения облегчало путь, но напряжение, вызываемое постоянной необходимостью быть наготове, причиняло значительно больше неудобств. Однако они ни разу не подверглись нападению.

Следующий дополнительный переход между отсеками оказался закрытым. Стальные двери, идеально пригнанные к косяку, не удалось стронуть с места, несмотря на совместные усилия.

— Должен же существовать какой-то способ, чтобы открыть их, — гневно произнёс Роффери.

— Скажи монаху, пусть пороется в своей чёртовой книге, — посоветовал Вэнтедж. — Что касается меня, то я сажусь и приступаю к обеду.

Маррапер хотел сразу же идти дальше, но остальные присоединились к Вэнтеджу и молча принялись за еду.

— А что произойдёт, если мы окажемся в секции, все двери которой будут закрыты так же, как эти? — поинтересовался Комплейн.

— Это исключено, — важно заявил Маррапер. — В таком случае мы никогда не слышали бы о Носарях. Наверняка, есть путь — и не один — ведущий в те районы. Нам надо лишь перейти на другой этаж и поискать.

В конце концов, они отыскали проход в «Отсек 59», а потом поразительно быстро в «Отсек 58». Тем временем становилось поздно. Приближалась тёмная сон-явь и их снова охватила тревога.

— А вы заметили одну любопытную штуку? — неожиданно спросил Комплейн.

В эту минуту он вёл группу, залитый собственным потом и соком водорослей.

— Вид водорослей изменяется.

Это была правда. Гибкие молодые стебли делались мясистыми и не такими прочными. Стало меньше листьев, зато все чаще встречались воскоподобные зеленоватые цветы. Изменилась и почва у них под ногами. Обычно она была слежавшейся и плотной, пронизанной густой сетью корней, впитывающих каждую каплю влаги, теперь же она сделалась мягкой и при каждом шаге из неё выступала влага, а сами растения потемнели.

Чем дальше они продвигались, тем более заметными делались перемены, и вскоре они уже брели по болоту. Они миновали заросли гигантских помидоров, потом какие-то кусты с плодами, которые они так и не смогли опознать. Среди явно слабеющих водорослей все чаще попадались новые виды растений. Эти неожиданные изменения насторожили их. Несмотря на это, в страхе перед наступающей темнотой Маррапер объявил привал. Он протиснулся в боковое помещение, дверь в которое некогда была уже выломана.

Комната была наполнена рулонами плотной материи с очень сложным узором. Свет фонарика Фермора выявил неисчислимое количество моли, с трудом поднимавшейся от материала. Узоры сразу же исчезли, зато проступило огромное число глубоко проеденных дыр. Моль кружила по помещению, вылетая в коридор; люди ощущали себя так, словно оказались в центре песчаной бури.

При виде огромного насекомого, летевшего прямо ему в лицо, Комплейн уклонился. На какое-то мгновение он испытал странное ощущение, которое ему пришлось ещё испытать и припомнить позднее; хотя моль пролетела где-то мимо уха, у него осталось такое впечатление, что она упала ему прямо в голову.

Разумеется, это была галлюцинация, но он чувствовал, что насекомое странным образом заполняет его мозг. Это ощущение исчезло так же внезапно, как и появилось.

— Судя по всему, заснуть здесь не удастся, — сказал он с неудовольствием.

Он повёл товарищей дальше. Следующие открытые двери, которые им удалось найти, вели в помещение, идеально приспособленное для разбивки лагеря. Тут раньше была какая-то мастерская, обширная комната, заполненная верстаками, токарными станками и прочими, не имевшими с их точки зрения смысла, предметами. Из крана, который не позволял себя завернуть, сочилась тоненькая струйка воды. Она тихо стекала в раковину, а оттуда в находящуюся где-то под полом огромную ёмкость для сбора отходов. Уставшие, они вымылись, напились и перекусили своими запасами.

Когда они покончили с ужином, упала тьма, настоящая ночь, наступавшая каждую четвёртую сон-явь. Никто не потребовал молитвы, священник тоже не предложил её.

Он был утомлён точно так же, как и остальные, и занят теми же мыслями. Они преодолели всего три отсека, и от рулевой их отделял ещё изрядный отрезок пути. В первый раз Маррапер осознал, что несмотря на указанные в планах размеры, он даже приблизительно не мог оценить истинные масштабы корабля.

Драгоценные часы были вручены Комплейну, который, в свою очередь, должен был разбудить Фермора, когда стрелка опишет полный круг. Охотник с завистью наблюдал, как остальные растянулись под столами и почти мгновенно погрузились в сон. Какое-то время он расхаживал по комнате, потом усталость заставила принять сидячее положение. Инстинктивно он отыскивал ответы на тысячи беспокоивших его вопросов, но через какое-то время и это утомило его. Он сидел, прислонившись к столу и глядя на закрытые двери.

Сквозь круглое матовое окошко просачивался слабый свет контрольных ламп из коридора. Круг этот делался все больше и больше, раскачивался и расплывался, и, наконец, Комплейн закрыл глаза.

Он проснулся от внезапного ощущения тревога. Дверь была открыта. В коридоре, почти полностью лишённом света, быстро гибли водоросли. Верхушки их обламывались и жались друг к другу, словно продрогшие старики под одним одеялом. Эрна Роффери в комнате не было.

Комплейн встал, вытащил парализатор и, прислушиваясь, подошёл к двери. Было малоправдоподобно, чтобы кто-то мог похитить Эрна. Не обошлось бы без возни, которая наверняка разбудила бы всех. Из этого вытекало, что Роффери покинул помещение по собственной воле.

Но зачем? Может быть, он услышал что-нибудь в коридоре?

Конечно же, издалека доносился какой-то звук, напоминающий бульканье воды. Чем дольше Комплейн прислушивался к нему, тем звук казался ему сильнее. Он быстро оглянулся на троих спящих и отправился искать его источник. Этот достаточно рискованный шаг показался ему более верным, чем если бы он разбудил священника и признался ему, что дремал во время дежурства.

В коридоре он осторожно включил фонарик и сразу же обнаружил следы Роффери, чётко отпечатавшиеся в грязи. Они вели в сторону ещё неисследованной части этажа. Сейчас идти было легче, так как водоросли скопились по центру коридора, а вдоль стен было пусто. Комплейн двигался осторожно, не зажигая без нужды света, с парализатором наготове. На пересечении коридоров он задержался на мгновение, а потом решительно двинулся туда, откуда доносился звук текущей воды.

Водоросли исчезли, появился начисто вылизанный водой пол. Комплейн почувствовал, что она омывает его ноги, и пошёл ещё осторожнее, стараясь ступать без плеска. Это было нечто совершенно новое. Впереди по коридору показались отблески света. Когда он приблизился, оказалось, что свет горит в огромном помещении, отделённом от коридора двойными стеклянными дверями. Он подошёл к ним и остановился, вглядываясь в чётко выведенную надпись: «Плавательный бассейн». Потом повторил это выражение, совершенно не понимая его смысла. Прямо за дверным проёмом начиналась лестница, полого поднимающаяся к ряду колонн, расположенных выше. За одной из них стоял человек.

Комплейн немедленно отскочил от дверей.

Но человек не шевелился, и охотник, решив, что его не заметили, присмотрелся повнимательнее. Человек стоял к нему спиной и был похож на исчезнувшего оценщика. Комплейн осторожно приоткрыл дверь, и немедленно поток воды залил ему ноги. Вода стекала по ступеням, превращая их в водопад.

— Роффери! — позвал он.

Он направил свой парализатор на стоящего за колонной человека. Эти три слога, произнесённые нормальным голосом, но многократно усиленные резонансом, прозвучали подобно грому, и эхо повторило их ещё несколько раз, пока не затихло в темноте окружающей их пещеры. Исчезая, эхо как бы стёрло все остальные звуки, оставив лишь звенящую в ушах глухую тишину.

— Кто там? — шёпотом произнёс человек. Несмотря на испуг, Комплейн смог прошептать своё имя, после чего мужчина махнул рукой. Сперва Комплейн стоял как окаменелый и лишь после нового приглашения начал осторожно подниматься по ступеням. Когда он поравнялся со стоящей фигурой, то убедился, что это и в самом деле был оценщик. Роффери схватил его за плечо.

— Спал, болван! — прошипел он в самое ухо.

Комплейн виновато кивнул, опасаясь нового грохочущего отзвука. Роффери не стал развивать начатую тему, он лишь молча вытянул руку. Комплейн, поражённый выражением его лица, послушно посмотрел в указанном направлении.

Никто из них ещё не видал такого гигантского помещения. Освещённое лишь одной лампой, находившейся от них по левую сторону, огромное пространство тянулось в бесконечность и исчезало во тьме. Вместо пола была сплошная поверхность воды с концентрически расходящимися волнами. В свете вода блестела как зеркало. На противоположной стороне помещения из воды выходили трубы, поддерживающие помосты разной величины, а по обе стороны вырисовывались плохо различимые во тьме каюты.

— Какая красота! — Роффери вздохнул. — Скажи, разве здесь не прекрасно?

Комплейн с изумлением посмотрел на него. Слово «прекрасно» имело исключительно эротическое значение и применялось лишь в отношении поразительно сексуальных женщин. Однако он должен был признать, что раскинувшийся перед ним пейзаж требует особого определения. Он вновь посмотрел на воду. Они ещё никогда не видели ничего похожего. До сих пор вода была для них лишь тоненьким ручейком, текущим из крана, или слабым фонтанчиком, бьющим из резинового шланга.

«Что может означать такое количество воды?» — задумался он. Хотя зрелище было печальным и угнетающим, но было в нем что-то и от красоты.

— Я знаю, что это такое, — очень тихо произнёс Роффери.

Он смотрел на воду как загипнотизированный, лицо его подобрело настолько, что его трудно было узнать.

— Я читал об этом в книгах, которые приносили мне на оценку, но до сих пор считал это бреднями и выдумкой.

Он замолчал.

— «Мёртвые не встают, и даже самая длинная река благополучно впадает в море», — процитировал он. — Это море, Комплейн. Мы наткнулись на море. Я столько раз читал о нем. Как мне кажется, это доказывает, что мы не на корабле. Мы попросту в подземном городе.

Слова эти не произвели никакого впечатления на Комплейна, который принципиально не придавал значения названиям, которые давались предметам и явлениям.

Однако его потрясло нечто другое, то, что проясняло загадку, беспрерывно тревожившую Комплейна: почему Роффери бросил своё тёплое местечко и отправился вместе со священником в столь рискованную экспедицию. Теперь он знал, что причина тут была сходна с его собственным стремлением — тоска по чему-то такому, чего он никогда не знал ранее, чего не мог коснуться пальцем. Но вместо того, чтобы ощутить гораздо большую, чем ранее, общность с Роффери, он решил, что должен держаться с ним настороже. Общие цели неизбежно ведут к чьей-либо гибели.

— Зачем ты пришёл сюда? — спросил он, понизив голос, чтобы вновь не вызвать эха.

— Пока ты спокойно спал, я проснулся и услышал голоса в коридоре, — сказал Роффери. — Сквозь матовое окошко в двери я различил двух людей, проходящих мимо, только они были гораздо крупнее, чем люди. Это были Гиганты.

— Гиганты? Гигантов уже нет, Роффери!

— Я говорю тебе, что это были Гиганты, в них по крайней мере семь футов роста. Сквозь окошко я видел их головы.

Он замолк.

— И ты пошёл за ними до этого самого места?

— Да.

Услышав это, Комплейн внимательно присмотрелся к окружающим его теням.

— Слушай, ты случаем меня не запугиваешь?

— Я же не просил, чтобы ты шёл за мной, а кроме того, почему бы нам бояться Гигантов? Парализаторы справятся с человеком вне зависимости от его размеров.

— Наверное, будет лучше, если мы вернёмся. Нет никакого смысла торчать здесь дальше, а кроме того, я должен быть на посту.

— Об этом следовало думать раньше, — сказал Роффери. — Потом мы приведём сюда Маррапера, чтобы узнать, что он думает о море. Но перед тем, как мы уйдём, я хотел бы посмотреть кое на что — на то место, куда исчезли Гиганты.

Он указал рукой в сторону кают, туда, где на несколько сантиметров над поверхностью выступало квадратное возвышение. На него падал свет единственного светильника, который выглядел так, словно Гиганты специально поместили его там для этой цели.

— За этим возвышением находится люк, — прошептал Роффери. — Гиганты спустились вниз и закрыли его за собой. Пошли, подберёмся поближе и все подробно рассмотрим.

Этот проект показался Комплейну полностью лишённым смысла, но, не желая спорить, он сказал:

— Ладно, но только давай держаться в тени на тот случай, если кто-нибудь войдёт.

— Вода здесь по щиколотку, — сообщил оценщик. — Не боишься вымочить ноги?

Он был до странности воодушевлён, совсем как ребёнок, но несмотря на детское отсутствие страха перед опасностью, он послушался совета Комплейна держаться поближе к стене. Они брели гуськом по берегу моря, держа оружие наготове, и таким образом достигли люка, совершенно сухого за квадратной оградой. Роффери заговорщически подмигнул Комплейну и медленно приподнял люк. Из отверстия хлынул мягкий свет, в котором они разглядели железную лесенку, ведущую на дно колодца, полного проводов и труб, и две одетые в рабочие комбинезоны фигуры, молча копошащиеся на дне колодца возле главного вентиля. После того, как люк был открыт, они, должно быть, услышали доносившийся сверху шум воды, так как оба одновременно подняли головы и с изумлением уставились на Роффери и Комплейна. Это, вне сомнения, были Гиганты — огромные, мощного сложения, с тёмными лицами.

Роффери сразу же потерял голову. Он с грохотом захлопнул люк, повернулся и побежал куда-то в сторону. Комплейн поспешил за ним. В следующую минуту Роффери исчез под водой.

Комплейн резко остановился. Прямо перед собой, под самой поверхностью моря он увидел край обрыва. Из глубины, в нескольких шагах от него, выплыл Роффери, вопя и бешено размахивая руками.

Наклонившись настолько, насколько это было возможно, Комплейн протянул руку, чтобы помочь ему. Несмотря на все старания, Роффери не сумел ухватиться за неё и, пуская пузыри, снова ушёл под воду. Когда оценщик появился снова, ему удалось вскарабкаться на обрыв и встать на ноги. Теперь он находился всего по пояс в воде. Тяжело дыша и сыпя проклятиями, он попытался продвинуться вперёд, чтобы ухватиться за руку Комплейна, однако в этот момент раскрылся люк.

Гиганты намеревались выйти. Комплейн резко повернулся к ним и заметил, что Роффери тоже схватился за парализатор, которому нисколько не повредила вода. Ещё он заметил странный свет, мигающий где-то высоко над их головами. Не целясь, он выстрелил в направлении появившейся из колодца головы и промахнулся. Гигант прыгнул к ним, и Комплейн, охваченный паникой, выронил оружие. Когда он наклонился, чтобы отыскать его в тёмной воде, Роффери выстрелил над его головой. Гигант качнулся и свалился в воду с всплеском, который многократно повторило эхо. Значительно позже Комплейн осознал крайне важное обстоятельство: у чудовища не было оружия.

Второй же Гигант был вооружён. Видя, какая судьба постигла его товарища, он задержался на лесенке и, прикрытый возвышением, дважды выстрелил. Первый выстрел пришёлся Роффери прямо в лицо. Раненый, он без звука скрылся под водой. Комплейн упал на живот, подняв ногами облако брызг, но для умелого стрелка он представлял хорошую цель. Выстрел пришёлся ему в висок. Бессильно, лицом вниз, он погрузился в воду.

III

В самом центре механизма, именуемого человеком, находится мощная воля к жизни. Механизм этот настолько тонкий и чувствительный, что какие-либо неприятные последствия происшедшего в детстве могут породить стремление прямо противоположное жажде жизни — тягу к смерти. Обе эти тенденции ведут спокойное совместное существование, и человек живёт, вовсе не отдавая себе отчёта в этом. Лишь внезапный кризис выявляет их наличие и одновременно саму роковую двойственность человеческой природы; и таким образом человек, прежде чем окажется в состоянии вступить в борьбу с внешней опасностью, должен выдержать затяжную войну с самим собой.

Так было и с Комплейном. После того, как он первый раз пришёл в себя, у него сначала появилось лишь страшное желание вновь сбежать в беспамятство. Но и бессознательность была ему омерзительна, и на несколько мгновений им овладела жажда действия — ему было необходимо бежать, необходимо выбраться из положения, в котором он оказался… Тяга к бегству минуту спустя исчезла, и осталось лишь стремление положиться на судьбу и вновь погрузиться в спасительное ничто, однако жизнь упрямо возвращалась.

На несколько секунд он открыл глаза. Он лежал в полумраке на спине и что-то вроде серого потолка проплывало над ним едва ли не в нескольких дюймах над головой.

Потолок двигался назад, или же сам он двигался вперёд. Будучи не в состоянии определить, как обстоит дело, он вновь закрыл глаза. Усиливающееся ощущение неудобства подсказало ему, что его руки и ноги связаны.

Голова его раскалывалась, а отвратительный запах забивал лёгкие до такой степени, что дышать стало серьёзной проблемой. Он понял, что Гиганты угостили его какой-то газовой капсулой с мгновенным действием, но скорее всего без неприятных последствий.

Он вновь открыл глаза. Потолок все так же отъезжал назад, но постоянно ощущаемая им дрожь показывала, что это он находится на каком-то движущемся устройстве. Неожиданно это движение прекратилось, и Комплейн увидел возвышающегося над ним Гиганта, скорее всего того самого, который подстрелил его, а потом похитил. Из-под полуприкрытых век он заметил, что исполин из-за тесноты помещения может передвигаться в нем разве что на четвереньках. Минуту спустя Гигант что-то нащупал на стене, повернул какой-то переключатель, и часть потолка откинулась вверх. Ударил свет и донёсся шум низких голосов. В дальнейшем Комплейн уже без труда различал эти низкие голоса, такие типичные для манеры разговора Гигантов. Прежде чем он успел что-либо предпринять, похититель снял его с повозки и без малейшего усилия втянул вверх через отверстие в потолке. Огромные руки приподняли его и довольно бережно положили у стены.

— Приходит в себя, — произнёс голос со странным акцентом.

Комплейн почти сразу понял, что было сказано. Его беспокоило это замечание, так как с одной стороны он ничем не давал понять, что пришёл в сознание, а с другой это могло вновь вызвать применение Гигантами газа.

Сквозь отверстие подняли ещё какое-то тело, за ним взобрался Гигант. Начался разговор шёпотом, и из того, что Комплейну удалось подслушать, вытекало, что второе тело принадлежит убитому Роффери Гиганту. Второй Гигант описывал, как развивались события, и вскоре стало ясно, что он обращается к двум другим, но с того места, где лежал Комплейн, была видна только стена. Он чуть не задохнулся, пытаясь очистить лёгкие от омерзительного смрада.

Из бокового помещения появился ещё один Гигант и что-то произнёс привычным к распоряжениям голосом. Похититель Комплейна снова стал рассказывать о случившемся, но его опять оборвали на полуслове.

— Течь остановлена? — спросил вновь пришедший.

— Да, мистер Картис. Мы установили новый вентиль на место старого, который проржавел, и отключили воду. Мы разблокировали сток и сменили несколько колен труб на новые и как раз кончили работу, когда появился этот соня. В эту минуту бассейн должен быть уже пуст.

— Ну ладно, Рэнделл, — произнёс начальственный голос, принадлежавший Гиганту по имени Картис. — Но зачем ты приволок сюда этого вертуна?

Какое-то время стояла тишина, а потом другой голос виновато ответил:

— Мы понятия не имели, сколько их, и боялись, что они нападут на нас в контрольном колодце. Мы должны были выйти и посмотреть, что и как. Если бы мы знали, что их только двое, то оставили бы их в покое.

Гиганты переговаривались так медленно, что, несмотря на странный акцент, Комплейн не имел почти никаких трудностей в понимании отдельных слов. Только общий смысл разговора он никак не мог уловить и уже начал терять к нему всякий интерес, когда неожиданно сообразил, что говорят о нем.

— Ты, наверное, понимаешь, Рэнделл, что у тебя будут неприятности, — произнёс суровый голос. — Ты знаешь инструкции, а это пахнет трибуналом. Мне кажется, что тебе будет трудно доказать, что ты действовал в интересах самообороны, когда тот второй вертун утонул.

— Он не утонул. Я его выловил из воды и положил на замкнутую крышку люка контрольного колодца, чтобы тот пришёл в себя, — едко заметил Рэнделл.

— Опустим эти подробности, но что ты собираешься делать вот с этим экземпляром?

— Если бы я его там оставил, он бы наверняка утонул.

— А зачем ты его сюда приволок?

— Может, треснуть его по лбу и решить тем самым проблему, мистер Картис? — отозвался один из молчавших до сих пор Гигантов.

— Исключено. Это было бы преступное нарушение предписаний. А кроме того, смог бы ты хладнокровно убить человека?

— Да ведь это всего лишь вертун, мистер Картис, — защищался спрашиваемый.

— Может, отправить его на перевоспитание? — предложил Рэнделл голосом, полным восторга от собственной идеи.

— Да ведь он уже слишком старый. Они принимают только детей. И как тебе пришла в голову эта дурацкая мысль принести его сюда!

— Ну, я же говорил, что не мог его там оставить, а когда выловил его дружка, то… там так страшно. Мне показалось, что я что-то слышу. Ну, я схватил его и быстро убрался в безопасное место.

— Другими словами, поддался панике, Рэнделл, — заключил Картис. — В любом случае, здесь нам вертуны не нужны. Ты должен отнести его назад. На этом закончим.

Он говорил коротко и повелительно, и настроение Комплейна заметно улучшилось, так как ничто его не устраивало больше, чем возвращение на то место, откуда он пришёл. Он не боялся Гигантов. Они были слишком медлительными и добрыми, чтобы оказаться кровожадными. В этом он уже сумел сориентироваться. Положение самого Картиса он никак не мог понять, но предложение его было в огромной степени ему на руку. Началась перебранка на тему способа возвращения Комплейна на место. Приятели Рэндел-ла стали на его сторону и возражали начальнику, и в конце концов терпение Картиса иссякло.

— Ладно, — буркнул он, — пошли в бюро и позвоним Малому Псу. Думаю, мы получим авторитетный совет.

— Ломаешься, Картис? — поинтересовался один из оставшихся, когда они все страшно медленными, характерными для Гигантов шагами, даже не посмотрев на Комплейна, отправились вслед за Картисом в соседнее помещение, захлопнув за собой дверь.

Первой мыслью, пришедшей в голову Комплейну, было то, что Гиганты поразительно глупы, раз оставили его без охраны, ведь он может убежать через то же отверстие в полу, откуда и прибыл. Однако надежда тут же исчезла, как только он попытался перевернуться на бок. При первом же движении он испытал резкую боль в мышцах, вонь в лёгких усилилась. Он вскрикнул и вынужден был вернуться в прежнее положение. Но после ухода Гигантов одиночество Комплейна длилось не более нескольких секунд.

Где-то в районе его колен послышался какой-то скрип и, слегка повернув голову, он увидел, как небольшой участок стены площадью в несколько квадратных дюймов медленно отошёл в сторону. Затем из отверстия с неровными краями появились силуэты, словно живьём взятые из кошмара. Было их пятеро. Они высыпали с огромной скоростью, обежали вокруг Комплейна, пробежали по нему и вновь скрылись в отверстии. Скорее всего, они были чем-то вроде разведчиков, так как сразу же после них появились другие крысы, и по их движениям можно было понять, что это далеко не последние.

У пятёрки разведчиков, поджарых и худых, на шеях виднелись кольцеобразные воротнички. Один из них был наполовину слеп: в пустой глазнице, согласуясь с движениями другого, здорового, глаза, шевелился хрящ. Из трех крыс, появившихся следом, одна была черна как ночь и производила впечатление предводителя. Она встала, выпрямившись и шевеля в воздухе розовыми лапками. Воротничка на ней не было, зато вся верхняя часть её тела была покрыта самыми разными кусочками металла — там были колечко, пуговицы, напёрсток, гвозди, — все это образовывало что-то вроде панциря. На её поясе висел какой-то предмет, напоминающий крохотный меч. Она гневно запищала, и тотчас вернувшиеся разведчики обежали Комплейна, вскочили ему на ноги, взобрались на грудь, сунулись под рубашку и оскалили зубы в паре миллиметров от его глаз. Личная охрана начальника, состоявшая ещё из двух крыс, нервно озиралась вокруг, и их распушившиеся усы насторожённо подрагивали.

Охранники стояли на четырех лапах, а одеждой им служили небольшие небрежно скроенные плащи, накинутые на спины.

Комплейн дрожал. Он был приучен к виду крыс, но их непонятная организованность и разумность действий будили в нем страх. Кроме того, он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что если крысы сочтут необходимым выгрызть ему глаза, то он, в его теперешнем положении, полностью в их власти. У крыс, однако, была более важная цель, чем поиски деликатесов.

Появился арьергард, и из отверстия в стене выбрались, сопя, четыре сильно откормленные самки. Они тащили за собой небольшую клетку, которую, согласно пискливым распоряжениям начальника, быстро установили у самого лица Комплейна, предоставив ему отличную возможность разглядеть её содержимое, а также вдохнуть исходивший оттуда аромат. Зверёк, находившийся там, был по размерам гораздо крупнее крыс. Из пушистой шерсти над округлой головкой у него торчали два длинных уха, хвостик же был коротким комочком белого меха. Комплейн ни разу в жизни не видел такого создания, но сразу узнал его по рассказам, слышанным в Кабинах от старых охотников. Это был кролик, зверюшка чрезвычайно редкая, так как являлась любимой пищей крыс.

Он с интересом разглядывал кролика. Когда клетка была установлена, разведчики заняли место у двери, чтобы предупредить о возвращении Гигантов, а начальник прыгнул к кролику. Зверёк отчаянно дёрнулся, но усилия его оказались напрасными, так как он был привязан к прутьям своей темницы за все четыре лапы. Начальник наклонил голову, и мгновение спустя в его зубах оказался крошечный меч, напоминающий скорее миниатюрный серп, которым он принялся размахивать перед горлом кролика. После этой длившейся примерно минуту демонстрации он спрятал меч и, жестикулируя лапами, принялся бегать между клеткой и лицом Комплейна.

Кролик явно понял, что его ждёт. Комплейн с изумлением увидел, как глаза зверька вылезли из орбит, и тут же задрожал, почувствовав, как нечто чужое пытается прикоснуться к его мозгу, вторгнуться внутрь, заполнить его… Это было невероятно мерзкое ощущение, от которого он, несмотря на все свои старания, никак не мог отделаться. Что-то входило в его мозг, неторопливо, но настойчиво. Он попытался потрясти головой, но омерзительное ощущение не прошло, а только усилилось. Оно напоминало мучительные поиски чего-то на ощупь, вслепую. Словно умирающий человек бродил в отчаянии по тёмным помещениям в поисках выключателя.

Пот выступил на лбу Комплейна. Стуча зубами, он попытался из последних сил прервать этот отвратительный контакт, который неожиданно все же отыскал верный путь к его сознанию.

И внезапно мозг Комплейна взорвался вопросами:

Почему…

Что…

Кто…

Как можно…

Ты можешь…

Ты хочешь…

Тогда Комплейн закричал. Странное шепчущее бормотание внутри немедленно кончилось, бессмысленные вопросы исчезли. Часовые бросили свои посты и вместе с носильщиками подскочили к пленному кролику, обступили его и вновь пропихнули клетку в отверстие в стене. Начальник вместе с личной охраной побежал следом, стремительно подгоняя отстающих. Сразу после их исчезновения подвижный участок стены стал на своё место и вовремя, потому что в комнату уже входил привлечённый криком Гигант. Он ногой перевернул Комплейна навзничь. Охотник беспомощно смотрел на него в напрасной попытке что-либо сказать.

Успокоившись, Гигант вернулся к себе, на этот раз оставив дверь открытой.

— У вертуна разболелась голова, — сообщил он.

Теперь Комплейн мог слышать их голоса. Ему показалось, что они общаются с какой-то машиной, но он был слишком взволнован происшествием с крысами, чтобы обратить внимание на что-то другое. Какое-то время в черепе его находился безумец. Наука предупреждала, что мозг — нечистый орган. Святая Троица — Фрейд, Юнг и Бассит — преодолели втроём страшную преграду сна, брата смерти, обнаружив за ней не нечто цельное, как раньше верили, а подземные гроты и лабиринты, полные упырей, закопанных сокровищ, пиявок и стремлений, обжигающих как концентрированная кислота. Человек увидел себя обнажённым существом, полным страхов и комплексов. Основной целью Науки было извлечение возможно большего числа этих болезненных побуждений на свет, но, может быть, Наука ещё не могла проникнуть так глубоко?

В Науке всегда использовались термины «сознание» и «подсознание», но лишь в аллегорическом смысле. А может быть, подсознание существует на самом деле и способно подчинить себе рассудок человека? Всели извилистые коридоры обследовала святая Троица? Не подсознание ли было этим кричавшим в нем безумцем? Неожиданно ответ нашёлся. Был он невероятно прост, хотя и сложен для понимания: между его сознанием и сознанием этого зверька был налажен контакт. А вспоминая странные вопросы, Комплейн сейчас уже понимал, что исходили они именно от кролика, а не от какого-то чудовищного существа, притаившегося в его мозгу. Это объяснение успокоило его — ведь кролика всегда можно убить. Следуя истинной философии Кабин, Комплейн отмёл все дальнейшие рассуждения и перестал об этом думать.

Он лежал спокойно, отдыхая и стараясь одновременно очистить лёгкие от скопившихся в них остатков зловония. Минуту спустя вернулся Гигант — похититель Комплейна, Рэнделл. Он, ни слова не говоря, подхватил его и откинул люк в полу. Скорее всего спор завершился в пользу Картиса. Рэнделл со своей ношей вновь опустился в тесный туннель, положил Комплейна на тележку и, судя по доносившимся звукам, устроился где-то за его головой, Он что-то негромко сказал стоящим над ним товарищам, включил двигатель, и серый потолок снова поплыл над их головами. Время от времени на его ровной поверхности встречались пересечения каких-то труб, кабелей и проводов. Некоторое время спустя они остановились.

Гигант пошарил по потолку, надавил на что-то пальцем, и над ними разошлись квадратные створки. Комплейна втащили в это отверстие, пронесли несколько ярдов, пропихнули сквозь дверь и уложили на пол.

Он снова оказался в Джунглях. Их запах не вызывал у охотника никаких сомнений.

Какое-то время Гигант молча стоял над ним — тень среди теней. Потом он исчез. Полумрак сна-яви обнял Комплейна как руки матери. Он снова оказался дома среди опасностей, которые не были для него чужими. Он заснул.

Легион крыс мчался по нему, придавливая к полу, появился кролик и забрался внутрь его черепа, буйствуя там в лабиринтах мозга…

Комплейн в испуге проснулся, поражённый ужасами собственного сна. Вокруг было по-прежнему темно. Неподвижность конечностей, вызванная газовым ударом, прошла, лёгкие очистились совершенно. Он осторожно поднялся.

Прикрывая фонарик, чтобы он давал как можно более узкий луч света, Комплейн подошёл к двери и насторожённо заглянул в тёмный коридор. Перед ним, насколько хватало взгляда, была лишь глубокая пропасть.

Он осторожно подался вперёд и нашарил рукой с правой стороны ряд дверей. Подсвечивая фонариком, он установил, что стоит на влажном и голом кафеле. Теперь он знал, где находится. Гигант снова принёс его туда, где находилось, по словам Роффери, море. Теперь, зная своё местонахождение, Комплейн осторожно включил свет. Море исчезло. Он подошёл к краю колодца, в который свалился Роффери, но тот был пуст и уже почти сух. От Роффери не осталось и следа. Стены колодца, покрытые кровавыми хлопьями ржавчины, поблёскивали. А на дне в теплом воздухе быстро высыхала лужица воды. Комплейн повернулся и быстро выбрался из зала, стараясь неосторожным движением не вызвать эхо. Влажный грунт легко проминался под ногами. Он осторожно огибал гниющие остатки водорослей прошлого сезона и, наконец, подошёл к каюте, где они остановились.

Он резко свистнул, прикидывая, кто сейчас стоит на посту: Маррапер? Вэнтедж? Фермор? Он думал о них почти с любовью, мысленно повторяя популярную в Кабинах пословицу: «Дьявол знакомый лучше незнакомого». Его сигнал остался без ответа. Напряжённый как струна, он проскользнул в комнату — там было пусто. Все ушли, и Комплейн оказался один на один с Джунглями.

Он сразу же потерял контроль над собой. Слишком многое ему пришлось пережить: Гиганты, крысы, кролик — это он ещё мог как-то вынести. Но не ужасающее одиночество Джунглей. Он заметался по комнате, пиная разбросанные предметы и сыпя проклятиями, потом выскочил в коридор и с воем бросился в заросли.

Чьё-то тело упало на него сзади, и Комплейн рухнул на кучу водорослей, отчаянно сопротивляясь нападавшему. Чья-то рука с силой зажала ему рот.

— Перестань орать, кретин ты этакий! — рявкнул в ухо знакомый голос.

Он перестал сопротивляться. В слабом свете он различал склонившуюся над ним фигуру.

— Я думал, что потерял вас, — сказал он и неожиданно заплакал.

Нервное напряжение вновь превратило его в ребёнка: плечи задрожали, по щекам потекли слезы… Маррапер с силой ударил его по лицу.

IV

Путешествие продолжалось. Они упрямо выкорчёвывали водоросли и брели вперёд, насторожённо преодолевая тёмные участки, где не было света и не росли растения. Они миновали некогда обитаемые районы, где все двери были выломаны, а в коридорах лежали груды переломанных предметов. Все живые существа, которые попадались им, были боязливы и старались избегать их по мере возможности. Впрочем, было их немного — какой-то одинокий козёл, одиночки или небольшие группы полулюдей, которые в панике спасались бегством, стоило Вэнтеджу похлопать в ладоши. Таковы были Джунгли, и в дебрях их притаились века страха и молчания.

Кабины, совершенно забытые, остались далеко позади. Они даже позабыли о своей смутной цели, поскольку повседневная реальность, постоянно подвергавшая их физические возможности все новым испытаниям, требовала от них всех сил и внимания. Отыскивать дополнительные соединения между секциями даже с помощью плана Маррапера было не всегда легко. Шахты лифтов часто оказывались заблокированными, а этажи кончались тупиками. Однако, они упрямо продвигались вперёд, преодолев сперва пятидесятые отсеки, потом сороковые, и, наконец, на восьмую явь после ухода из Кабин они достигли отсека «29».

К этому времени Комплейн уже начал верить в теорию корабля. Изменение его взглядов происходило постепенно, но основательно, и важную роль в этом сыграли разумные крысы. Когда Комплейн рассказывал своим спутникам о том, как его похитили Гиганты, он совершенно не упоминал об инциденте с крысами. Он инстинктивно предвидел, что тот фантастический элемент, который приобрёл бы его рассказ, ослабил бы впечатление от него и мог вызвать недоверие и Маррапера, и Вэнтеджа. Однако мысленно он постоянно возвращался к этим вызывающим инстинктивный страх тварям. При этом он отметил поразительное сходство между крысами и людьми, проявляющееся в их по-человечески жестоком обращении с существами другого вида, в конкретном случае — с кроликом. Крысы жили так, как это представлялось им возможным, нисколько не обращая внимания на окружающий мир. Но ведь с ними самими совсем недавно было точно так же.

Маррапер внимательно выслушал рассказ о Гигантах, но от комментариев воздержался.

— А они знают, где находится капитан? — спросил он немного погодя.

Его интересовали в основном детали, касающиеся разговоров Гигантов, и он повторял имена «Картис» и «Рэнделл», словно шептал заклинания.

— А кто был этот Малый Пёс, с которым они отправились разговаривать? — спросил он.

— Думаю, что это чьё-то имя, — ответил Комплейн, — а не настоящая маленькая собака.

— Чьё имя?

— Я не знаю. Я же говорил тебе, что был почти без сознания.

Чем больше он размышлял над этим, тем менее понятным становился для него услышанный разговор: все настолько расходилось с его жизненным опытом, что он не мог уловить смысла даже частично.

— Как тебе кажется, это действительно было имя Гиганта или просто название какого-то предмета? — настаивал священник.

Он теребил Комплейна за ухо.

— Мне кажется только то, что у них было намерение поговорить с каким-то «Малым Псом».

По просьбе Маррапера вся четвёрка обыскала помещение, отмеченное как «плавательный бассейн», в котором раньше было море. К тому времени оно совершенно высохло, нигде не нашёлся и Роффери, что было достаточно удивительно, если принять во внимание слова одного из Гигантов, что оценщик, как и Комплейн, после отравления газом вскоре должен был прийти в себя. Они звали его, искали повсюду, но безрезультатно.

— Теперь его усы украшают какого-нибудь мутанта, — заявил Вэнтедж. — Ну, тронулись дальше.

Люк, который вёл в помещение Гигантов, тоже не удалось открыть. Стальная плита, перекрывающая вход в контрольный колодец, в котором Комплейн и Роффери впервые увидели Гигантов, была заперта и выглядела так, словно никто никогда не открывал её. Духовник бросил на Комплейна скептический взгляд, и на том поиски закончились. Они последовали совету Вэнтеджа и отправились в дальнейший путь. Весь этот инцидент сильно подорвал положение Комплейна, и Вэнтедж, быстро воспользовавшись ситуацией, мгновенно стал первым заместителем вождя. Он шёл сразу за Маррапером, Комплейн и Фермор плелись позади. Но, во всяком случае, это вызвало внешнее сплочение всей группы.

Если во время длительной тишины, в которой они пробирались по бесконечным изгибам коридоров, Комплейн превратился в человека, гораздо более, чем раньше, склонного к размышлению и анализу, то изменился также и священник. Его болтливость исчезала по мере того, как таяли питавшие его жизненные силы. Он наконец-то смог представить себе истинный масштаб поставленных перед собой целей, и стремление к окончанию путешествия требовало от него напряжения всей силы воли.

— Что-то нехорошее творилось здесь не так давно, — заявил он во время одного из привалов.

Опершись о стенку, он разглядывал открывавшийся перед ними нижний этаж «Сектора 29». Остальные тоже остановились. Заросли продолжались перед ними ещё на пару ярдов, а дальше начиналась тьма, в которой ничто не могло расти. Причина неожиданного отсутствия света была очевидна: каким-то оружием, неизвестным в Кабинах, в незапамятные времена были пробиты отверстия в потолке и стенах коридора. Угол массивного шкафа свешивался из дыры в потолке, все близлежащие двери были сорваны с петель. Повсюду в стенах были видны более мелкие отверстия, напоминавшие следы от оспы, — судя по всему, последствия какого-то гигантского взрыва.

— Наконец-то будет немного места без этих чёртовых водорослей, — заключил Вэнтедж.

Он вытащил фонарик.

— Пошли, Маррапер.

Священник продолжал стоять, опершись о стену и ухватив себя за нос обеими руками.

— Мы вроде бы совсем близко от Носа, Рой, — сказал он. — Боюсь, что фонарики могут нас выдать.

— Если тебе хочется, можешь идти в темноте, — ответил Вэнтедж.

Он двинулся вперёд. Фермор, вздохнув, зашагал за ним. Комплейн, ни слова не говоря, обогнул Маррапера и последовал за остальными.

Что-то бормоча себе под нос, священник отделился от стены. Никто не среагировал бы на унижение с большим достоинством, чем он.

Перед тем, как войти в тень, Вэнтедж включил фонарик и осветил лежащее перед ним пространство. Там творились странные вещи. Комплейн, будучи наиболее опытным наблюдателем, первым заметил неестественный вид водорослей. Как и обычно, они негусто росли вблизи тёмного участка, но на этот раз стебли их были какие-то необычайно гибкие и словно бы не имели сил выдержать собственный вес. Тем не менее, они протянулись на значительно большее, чем обычно, расстояние от источника света. Неожиданно Комплейн почувствовал, как пол уходит из-под ног. Шедший впереди Вэнтедж споткнулся без причины, а Фермор перемещался какими-то странными скачущими шагами. Комплейн ощущал себя совершенно беспомощным.

Весь отлаженный механизм собственного тела отказал ему в послушании, и это было так, словно он брёл в воде и одновременно испытывал необъяснимое ощущение лёгкости. В голове его шумело, в висках стучала кровь. Он услышал изумлённый крик Маррапера, после чего священник наскочил на него сзади. В то же мгновение Комплейн отлетел по пологой дуге, огибая правую руку Фермора, и, наполовину согнувшись, ударился бедром о стену. Пол медленно плыл ему навстречу, он вытянул руки перед собой и, распластавшись, опустился на живот. Когда он, ошеломлённый, вгляделся в окружающую его тьму, то увидел, что Вэнтедж, продолжая судорожно сжимать фонарик, опускается ещё медленнее. Он посмотрел в другую сторону и обнаружил Маррапера, который как гигантский гиппопотам порхал в воздухе, выпучив глаза и беззвучно шевеля губами. Фермор ухватил священника за руку, ловко развернул и отшвырнул в безопасное место. Потом, несмотря на свою массу, грациозно нырнул вперёд во тьму в ту сторону, откуда раздавались проклятия Вэнтеджа. Передвигаясь вдоль стены, Фермор ухватил его, ловко пнул ногой и сам неторопливо вернулся на старое место. Воодушевлённый этим зрелищем, Комплейн сообразил, что здесь открываются идеальные условия для путешествия. Что-то произошло в коридоре (он смутно предполагал, что изменился воздух, хотя он и теперь оставался годным для дыхания), и теперь они могли быстро продвигаться вперёд прыжками. Он осторожно встал, покрепче сжал фонарик и прыгнул.

Его изумлённое восклицание прокатилось по коридору громким эхом. Только вытянутые руки спасли его от удара головой, но это движение закрутило его так сильно, что он упал на спину. Он был ошеломлён случившимся, но, по крайней мере, продвинулся вперёд шагов на десять. Его спутники остались далеко позади, слабо различимые на фоне зелёных водорослей. Неожиданно Комплейну вспомнились хаотические воспоминания Озберта Бергасса. Что же он говорил тогда такое? Что-то, показавшееся Комплейну бредом. «Место, в котором руки становятся ногами, и ты летаешь по воздуху, как муха». Значит, старый проводник доходил и досюда! Комплейн с удивлением подумал о милях заросших водорослями коридоров, отделявших его сейчас от Кабин.

Должно быть, он поднялся слишком резко, так как снова начал вращаться. Неожиданно его затошнило. Блевотина разбегалась в воздухе крохотными шариками, которые кружились вокруг него, пока он неуклюже возвращался к своим товарищам.

— Корабль сошёл с ума! — как раз заявил Маррапер.

— Почему же твоя карта этого не показывает? — зло спросил Вэнтедж. — Никогда я не доверял ей!

— Ослу понятно, что невесомость появилась здесь уже после составления плана. Пошевели хоть раз своими извилинами, если они у тебя есть, — рявкнул Фермор. Эту непривычную для него вспышку можно было объяснить разве что тревогой, которую выдало его следующее замечание: — Думаю, что мы наделали достаточно шума, чтобы навести на наш след всех Носарей. Собираемся — и быстро пошли назад!

— Назад! — выкрикнул Комплейн. — Но мы не сможем вернуться. Путь в следующий отсек находится где-то неподалёку от нас. Нам нужно проникнуть в одну из этих выломанных дверей и дальше идти по комнатам, стараясь придерживаться параллельного коридору направления.

— А каким дьявольским способом мы это сделаем? — спросил Вэнтедж. — Или у тебя есть, чем дырявить стены?

— Мы можем лишь попробовать в надежде, что там есть какие-нибудь внутренние двери, — сказал Комплейн. — Боб Фермор прав, оставаться здесь было бы чистым безумием.

— Ну ладно, но… — начал было Маррапер.

— Что, в Долгое Путешествие захотел? — гневно спросил Комплейн.

Он распахнул ближайшую повреждённую дверь и решительно направился внутрь. Фермор двинулся за ним. Маррапер и Вэнтедж переглянулись и последовали сзади.

Им повезло, так как случайно они попали в обширное помещение. Здесь было светло и буйно разрослись водоросли. Комплейн яростно рубил их, стараясь держаться возле стены, прилегавшей к коридору.

По мере продвижения вперёд его снова охватила невесомость, но на этот раз её действие было менее неприятным, а кроме того, водоросли помогали сохранять равновесие.

Минуту спустя они добрались до щели в стене, и Вэнтедж выглянул через неё в коридор. Где-то вдали мелькало круглое пятнышко света.

— Кто-то идёт за нами, — сообщил он.

Они тревожно переглянулись и ускорили шаги.

Металлический шкаф, вокруг которого пышно разрослись водоросли, преградил путь, и чтобы обогнуть его, они свернули к центру комнаты. Во времена Гигантов она служила столовой, и длинные столы, обставленные креслами из стальных трубок, занимали все её пространство. Теперь же с медленной, но неудержимой силой, так свойственной растениям, водоросли полностью оплели мебель, образуя непроходимые, высотой до пояса, препятствия. Чем дальше они продвигались, тем условия продвижения становились все хуже, и стало ясно, что возвращение к стене скоро сделается невозможным.

Как в дурном сне они расчищали себе дорогу между огромных столов и кресел, слепые от комаров, которые туманной дымкой поднимались с листьев и опускались им на лица. Чащоба сделалась совсем непролазной. Целые пучки водорослей обрушивались на пол под собственным весом, образуя гниющие холмы, на которых уже росли другие растения. Появилась липкая голубая плесень, которая вскоре окончательно лишила их возможности пользоваться ногами. Залитый потом, тяжело дышащий Комплейн оглянулся на Вэнтеджа, который работал рядом с ним. Здоровая половина его лица опухла так, что глаза не было видно. Он что-то негромко бормотал про себя, из носа у него текло, и, заметив направленный на него взгляд Комплейна, он принялся монотонно материться. Комплейн молчал. Его не покидала тревога, да и жара выводила из себя.

Наконец, они пробились сквозь сплошную стену растений, смыкающихся где-то под потолком. Заняло это немало времени, но зато они достигли конца помещения. Но с какой стороны? Они потеряли ориентацию и совершенно не знали, в каком направлении им двигаться дальше. Маррапер, тяжело дыша, опустился на заваленный семенами пол, опёрся о гладкую стену и устало отёр пот с лица.

— С меня довольно, — прошептал он.

— Мы и без того не можем идти дальше, — резко сказал Комплейн.

— Не забывай, Рой, что это была не моя идея.

Комплейн глубоко вздохнул. Воздух был тяжёлым, а кроме того, его не оставляло ощущение, что в его кровеносные сосуды набились комары.

— Нам остаётся лишь одно: идти вдоль стены до тех пор, пока мы не наткнёмся на дверь. Вдоль стены идти будет легче, — заключил он.

Вопреки собственным словам, он уселся возле священника.

Неожиданно на Вэнтеджа напал кашель. Каждый приступ сгибал его пополам. Изуродованная сторона его лица была такой же опухшей, как и здоровая, так что деформация стала сейчас почти незаметной. Когда он закашлялся в седьмой раз, повсюду погас свет.

Комплейн немедленно вскочил на ноги и направил луч фонарика на Вэнтеджа.

— А ну, прекрати чихать! — рявкнул он. — Сиди тихо.

— Погаси фонарик! — прошипел Фермор.

Они насторожённо застыли, чувствуя, как сердце подкатывается к горлу. Стоять в такой духоте было равносильно медленному превращению в студень.

— Это могло быть просто стечением обстоятельств, — неуверенно заметил Маррапер. — Я помню, и раньше бывало, что свет порой гас.

— Это Носари, — прошептал Комплейн. — Они нас выследили.

— Нам остаётся только одно: тихонько пробираться вдоль стены до ближайших дверей, — заявил Фермор, повторив чуть ли не дословно последнее предложение Комплейна. — Да, они сразу нас услышат. Лучше не трогаться с места. Держите парализаторы наготове, они, скорее всего, хотят подобраться к нам…

Они застыли неподвижно, обливаясь потом. Жаркая и душная ночь обволакивала их как дыхание раскалённой печи.

— Произнеси Литании, отец, — начал умолять Вэнтедж дрожащим голосом.

— Не сейчас, ради бога, — выдохнул Фермор.

— Прочитай Литании, — настойчиво повторил Вэнтедж.

Они услышали, как священник опустился на колени. Тяжело дыша, Вэнтедж торопливо сделал то же самое.

— На колени, скоты, — рявкнул он.

Маррапер монотонно начал с Признания Веры. С чувством полной беспомощности Комплейн тоскливо думал: «Мы оказались в безвыходной ситуации, нас ждёт конец, а монах все молится. Не знаю, почему я считал его когда-то человеком действия». Он погладил парализатор, чутко вслушиваясь во все посторонние звуки, потом без особого убеждения последовал примеру спутников.

Голоса их то усиливались, то стихали, но к концу молитвы они все почувствовали себя лучше.

— И выявляя в себе наши нездоровые инстинкты, мы можем избавить души свои от внутренних конфликтов….

— …и жить в душевной и телесной чистоте… — вторили они.

— …дабы процветало психическое здоровье. И дабы недостойная жизнь наша в положенный срок могла завершиться Путешествием. И дабы корабль был счастливо доведён до гавани, — завершил священник.

Ободрённый своим собственным выступлением, священник в полной темноте подполз к каждому по очереди и, сжав руку, пожелал им пространства. Комплейн резко отпихнул его.

— Прибереги этот спектакль до той поры, когда положение наше изменится, — сказал он. — А пока мы должны выбраться отсюда. Если мы сумеем идти тихо, то услышим любого, кто попытается к нам приблизиться.

— Ничего из этого не выйдет, Рой, — возразил Маррапер. — Мы здесь хорошо спрятались, а кроме того, я устал.

— Ты уже забыл о той власти, которую собирался добыть?

— Останемся здесь, — умолял священник, — водоросли слишком густые.

— Ну а ты что скажешь, Фермор? — спросил Комплейн.

— Послушайте!..

Они напрягли слух. Водоросли поскрипывали, увядая без света и безропотно готовясь к смерти. Комары звенели возле ушей. И воздух, заполненный всеми этими звуками, все меньше становился пригодным для дыхания. Масса гниющих водорослей почти полностью поглощала кислород, выделяемый здоровыми растениями. Внезапно на Вэнтеджа обрушилось безумие. Он набросился на Фермера, повалил его на землю, и они копошились там, яростно вцепившись друг в друга.

Комплейн молча нагнулся и нащупал мускулистое тело Вэнтеджа, оседлавшего Фермора, который безуспешно пытался оторвать от себя руки врага, сжавшиеся у него на горле.

Комплейн схватил Вэнтеджа за плечи и оттащил в сторону. Вэнтедж наугад нанёс удар, промахнулся и потянулся за парализатором. Ему удалось достать оружие, но Комплейн перехватил его запястье и вывернул руку, заставив нагнуться, и одновременно с силой ударил его в челюсть.

Однако в темноте он промазал, и удар пришёлся Вэнтеджу в грудь. Вэнтедж пошатнулся, бесцельно махая руками, высвободился, но Комплейн снова перехватил его. На этот раз он оказался точен.

Колени под Вэнтеджем подогнулись, и он всем телом обрушился наземь.

— Спасибо, — пробормотал Фермор.

Сказать что-то большее он был неспособен. Они опять прислушались. Но слышен был только скрип водорослей, звук, который сопровождал их на протяжении всей жизни и который, должно быть, будет слышен даже тогда, когда они отправятся в Долгое Путешествие. Комплейн протянул руку и коснулся Фермора, дрожавшего как в лихорадке.

— Тебе надо было использовать против этого сумасшедшего парализатор.

— Он выбил его у меня из руки, — ответил Фермор, — а теперь я потерял его где-то в грязи, это чёртово оружие!

Он наклонился, неуклюже разыскивая парализатор в жиже, образованной гнилью и соком растений. Священник тоже наклонился и включил фонарик, который Комплейн тут же вышиб у него. Однако священник уже отыскал Вэнтеджа, стонавшего у них под ногами, и опустился перед ним на колени.

— Я видел многих, кого это подстёгивало, — прошептал Маррапер, — но грань между нормальным состоянием и безумием у бедного Вэнтеджа была слишком расплывчата. Это припадок. Мы, священники, называем это гиперклаустрофобией. Думаю, что все мы в разной степени страдаем от неё. Она уже послужила причиной многих смертей в племени Грина, хотя и не таких стремительных. Большинство больных просто гаснет как лампа.

Объяснив это, священник удовлетворённо прищёлкнул пальцами.

— Хватит об истории болезни, святой отец, — сказал Фермор. — Скажи лучше, бога ради, что нам теперь с ним делать?

— Лучше всего оставить его здесь и убираться, — предложил Комплейн.

— Вы что, не видите, как сильно меня интересует этот случай? — с возмущением спросил Маррапер. — Я знал Вэнтеджа ещё тогда, когда он был ребёнком, и теперь я должен присутствовать при том, как он умирает во тьме. Это чудесно и изумительно — иметь возможность проследить человеческую жизнь полностью. Это все равно что ознакомиться с полностью завершённым произведением искусства. Человек отправляется в Долгое Путешествие, но оставляет после себя след в виде истории своей жизни, записанной в памяти остальных. Когда Вэнтедж появился на свет, мать его жила в глуши Джунглей, изгнанная своим собственным племенем. Она дважды совершила измену, и один из её мужчин ушёл вместе с ней, чтобы охотиться для неё. Это была скверная женщина. Мужчина погиб во время охоты, и она, не в состоянии жить в одиночестве в зарослях, нашла убежище у нас в Кабинах. Тогда Вэнтедж был ещё ползающим на четвереньках малышом, крохотным созданием, уродство которого было сразу заметно. Его мать, как это часто случается с незамужними женщинами, стала наложницей одного из стражников и погибла во время какой-то пьяной драки прежде, чем её сын достиг зрелости.

— Как ты полагаешь, чьи нервы должен успокоить этот рассказ? — поинтересовался Фермор.

— Страх вездесущ, а наша жизнь лишь благодеяние, оказанное нам, — ответил Маррапер. — Присмотритесь к судьбе своего несчастного товарища. Как это часто и бывает, конец жизни связан с её началом. Колесо свершает полный оборот, а потом ломается. Будучи ребёнком, он ничего не знал, кроме страданий. Другие дети издевались над ним из-за его матери, которая была скверной женщиной, и из-за его лица. С той поры Вэнтедж стал относиться к этим двум неприятностям, как к одному несчастью. Поэтому он всегда ходил рядом со стеной, чтобы скрыть изуродованную половину лица, поэтому он убивал при любом упоминании о его матери. И вот сейчас, когда он оказался в Джунглях, воспоминания детства вернулись. В нем воскрес весь тот стыд, источником которого была его мать, его охватил детский страх перед тьмой, перед неверием в завтрашний день.

— Ну а теперь, когда эта краткая лекция по психоанализу счастливо завершилась, — невесело вмешался Комплейн, — может быть, ты будешь так добр, Маррапер, и припомнишь, что Вэнтедж свихнулся и почему-то ещё не умер. Он продолжает жить и представляет для нас серьёзную опасность.

— А я как раз и собирался его прикончить, сын мой. — сказал Маррапер. — Зажги на минутку фонарик, но осторожно, не буду же я его тыкать ножом, как свинью.

Комплейн осторожно нагнулся и почувствовал, как прилившая к голове кровь разламывает его череп. Ему захотелось сделать то же, что и Вэнтедж — захотелось сбросить с себя эти настырные ограничения, которые накладывает рассудок, и с воплем помчаться сквозь заросли. Лишь гораздо позже пришло к нему понимание: он потому был так послушен священнику в тот критический момент, что неожиданным поворотом к привычному ритуалу священнослужительства Маррапер — и это было несомненно — нашёл выход для собственного страха. Своеобразная эксгумация детства Вэнтеджа была некой замаскированной попыткой спасения самого себя.

— Мне кажется, я сейчас снова начну кашлять, — произнёс Вэнтедж совершенно нормальным голосом неожиданно приходя в сознание.

В тонком, как карандаш, лучике света от фонарика Комплейн едва узнал его лицо. Обычно худое и бледное, сейчас оно опухло и налилось кровью. Оно напоминало бы маску вампира, если бы в глазах вместо огоньков был виден холод смерти. Когда свет коснулся его, Вэнтедж вскочил. Комплейн, не подготовленный к нападению, упал, но Вэнтедж только круто повернулся и, размахивая руками, бросился в заросли.

Фонарик Маррапера вспыхнул и вырвал из темноты ещё видневшуюся в зеленой поросли спину удалявшегося Вэнтеджа.

— Погаси свет, кретин! — выкрикнул Комплейн. — Я его достану из парализатора.

Но не он достал Вэнтеджа. Тот, только начав углубляться в заросли, неожиданно задержался и повернул обратно. Комплейн ясно услышал, как раздался какой-то странный свистящий звук. С мгновение стояла тишина, потом этот странный звук раздался вновь, и Вэнтедж показался в световом пятне от фонарика Маррапера.

Некоторое время он стоял, пошатываясь, затем упал и на четвереньках попытался подползти к ним.

В двух шагах от Маррапера он свалился. Какое-то время тело его сотрясалось в судорогах, а потом он застыл. Мёртвые глаза его с изумлением уставились на стрелу, торчащую из солнечного сплетения. Они все ещё стояли, бессмысленно разглядывая тело, когда из тьмы выступили вооружённые стражники Носарей и охватили их кольцом.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

НОС

I

Нос представлял собой новый тип района, который ещё ни разу не встречался Комплейну. Солидность Кормовой Лестницы, уютная теснота Кабин, зловещая враждебность Джунглей, даже кошмарное море, на берегу которого он был похищен Гигантами — ни одно из этих помещений он не мог сравнить с Носом, настолько отличен он был от всего этого. Правда, руки его, так же как у Фермора и Маррапера, были скручены за спиной, но его чуткие глаза охотника не отдыхали ни мгновения, когда всю группу ввели в лагерь.

Основная черта, отличающая Нос от многочисленных поселений, затерянных на гниющем континенте Джунглей, быстро стала очевидной. Насколько племя Грина и подобные ему находились в постоянном движении, настолько Нос имел принципиально оседлый характер и стабильные, неизменные границы. Это следовало отнести скорее за счёт случая, чем целенаправленной деятельности. У Комплейна никогда не было устоявшихся представлений о Носе. Тем страшнее были теперь картины, которые рисовало его воображение.

Он отметил, что территория Носа превышает обычные размеры отдельных поселений и практически представляет собой отдельный район. Даже баррикады на границах резко отличались от примитивных конструкций, используемых в Кабинах. Патруль, который захватил их, продравшись сквозь заросли сначала упёрся в массивную преграду, обвешанную крохотными колокольчиками, которые начинали звенеть от одного прикосновения. За преградой находился коридор — серый и грязный, но без водорослей, загромождённый баррикадой из столов и прочей мебели. За ней стояли часовые, вооружённые луками и стрелами.

Настала пора пароль-отзывов, только после этого отряд, состоящий из четырех мужчин и двух женщин, был пропущен через этот заслон. За ним помещалась ещё одна преграда, на этот раз из тонкой лозы и сетки, защищавшей от бича Джунглей, каким были комары. А дальше начинался собственно Нос. Больше всего поразило Комплейна полное отсутствие водорослей. Корни в Кабинах вырывали и вытаптывали, но без особого энтузиазма, так как знали, что вскоре очищенный район снова покроется растительностью. К тому же корни, глубоко врезавшиеся в пол, часто оставались неповреждёнными. Впрочем, близость Джунглей ощущалась везде, начиная от воздуха, пропитанного кисло-сладким ароматом млечного сока, и кончая высохшими тростями, используемыми мужчинами, и семенами, которыми играли детишки.

На Носу же водоросли были уничтожены так тщательно, словно их никогда тут не было. Ликвидировали даже весь грунт, который служил им пищей. Ярко светились лампы, не заслоняемые кружевом поглощающих свет листьев. И все вокруг казалось странным: твёрдым, обнажённым, поэтому прошло немало времени, прежде чем Комплейн сообразил, что все эти двери, коридоры и этажи находятся не в каком-то обособленном королевстве, а являются аналогами точно таких же мест из отдалённых частей корабля. Внешний же их облик был настолько своеобразен, что было трудно отыскать хоть что-то похожее на привычные для Кабин картины.

Всех троих впихнули в крохотное помещение, развязали им руки, забрали все имущество, потом дверь заперли.

— О Сознание! — воскликнул Маррапер. — Неужто в таких условиях должен находиться безгрешный священник, чтобы души сгнили у этих мерзких вылизывателей металла!

— Однако, они позволили произнести молитву над Вэнтеджем, — заметил Фермер, пытаясь очистить волосы от грязи.

Они изумлённо посмотрели на него.

— А ты ожидал чего-нибудь другого? — поинтересовался Маррапер. — Ведь эти паршивцы тоже люди. Но это не означает, что на следующий завтрак они не украсят себя вашими кишками.

— Если бы они, по крайней мере, не отобрали у меня парализатор… — Комплейн вздохнул.

Но у них отобрали не только парализаторы, но и котомки, и все, что было с собой.

Комплейн бездумно кружил по тесному помещению. Как и во многих каютах Кабин, в нем не было, никаких отличающих его признаков. У двери в стену были встроены два циферблата, сейчас повреждённые, у другой стены были установлены койки, решётка в потолке пропускала несильный поток воздуха. Не было ничего, что могло бы сойти за оружие. И им не оставалось ничего, кроме как ожидать с растущей тревогой возвращения стражников. Какое-то время тишину нарушало только бурчание в брюхе Маррапера, потом все принялись ёрзать.

Маррапер старался очистить комья грязи с плаща. В это занятие он вкладывал не особенно много души, и когда дверь распахнулась и за ней выросло двое мужчин, он пошёл к ним, протиснувшись мимо Фермора.

— Пространства для ваших «я», — сказал он. — Немедленно отведите меня к вашему лейтенанту. Крайне важно, чтобы я как можно быстрее повидался с ним. Я не отношусь к тем, кому можно приказывать ждать.

— Вы все пойдёте с нами, — коротко заявил один из мужчин, — так нам приказали.

Повинуясь рассудку, Маррапер сразу же подчинился, однако не прервал потока, полного обиды и протеста, даже тогда, когда их вытолкали в коридор. Пока их вели вглубь Носа, им пришлось пройти мимо нескольких групп прохожих, заинтересовавшихся их внешним видом. Комплейн заметил, что люди смотрят на них с яростью, а какая-то женщина средних лет заголосила:

— Проклятые собаки, вы убили моего Фрэнка, теперь и вас убьют!

Ощущение опасности обострило все органы чувств Комплейна, и поэтому он в подробностях запомнил каждую деталь дороги. Так же, как в Джунглях, то, что священник назвал Главным Коридором, было заблокировано на уровне каждого из этажей любого отсека. Таким образом, путь становился длиннее, он вился по коридорам и соединительным переходам. Чем дальше они отходили, тем меньше их маршрут напоминал прямую траекторию, а скорее спираль, по которой пуля идёт внутри ствола.

Так как они миновали два отсека, Комплейн с некоторым изумлением заметил на одной из разделявших дверей надпись «Отсек 22». Это как-то не увязывалось с бесчисленным количеством отсеков, которые они преодолевали в своё время, если только по ту сторону Носа не начинаются Джунгли. В этом случае Нос должен занимать двадцать четыре отсека.

В это трудно было поверить. Комплейн напомнил себе, что до этого он также не верил в разные вещи, в существовании которых пришлось потом убедиться. Но что в таком случае находится за отсеками?!

Он мог вообразить себе лишь некие сверхводоросли, растущие в месте, которое его мать называла огромным пространством тьмы, где светили странные лампы. Даже теория корабля, разработанная священником и подкреплённая позднее полученными сведениями, не могла стереть в его памяти привычной с детства картины. Он с определённым удовольствием сравнивал эти две теории. Раньше он никогда не испытывал ничего, кроме раздражения, когда ему приходилось объяснять что-то, не поддающееся объяснению. Он очень быстро избавился от старых привычек, которые в племени Грина ограничивали мышление. Внутренний монолог Комплейна неожиданно прервали стражники, которые впихнули его вместе с Маррапером и Фермером в просторную комнату, а потом вошли сами и закрыли дверь. Двое стражников уже находились здесь.

Эта комната отличалась от остальных, в которых приходилось бывать Комплейну, очень немногим. Во-первых, он увидел яркие цветы в вазе. Вне сомнения, они оказались здесь с какой-то целью, но с какой — этого охотник не мог себе вообразить. Во-вторых, в комнате находилась девушка. Она стояла, свободно опустив руки, и смотрела на них из-за стола, одетая в чистый серый мундир. Её опрятные волосы спускались на шею. Волосы её были чёрные, глаза — серые, лицо — бледное и полное выразительности. Любуясь плавной линией, соединяющей её щеку с губами, Комплейн неожиданно почувствовал, что от неё исходит какой-то сигнал, которого он, однако, не смог понять. Хотя она была молодой и обладала миленькой мордашкой, излучающей не красоту, а скорее ласковое внимание, это выражение резко менялось, стоило посмотреть на её подбородок. В нем крылось осторожное, но безошибочное предупреждение, что слишком близкое знакомство с ней может оказаться небезопасным. Она внимательно поглядела на пленников. Когда её глаза встретились со взглядом охотника, Комплейн испытал какую-то странную дрожь.

Что-то в позе Фермора подсказывало, что и на него девушка произвела сильное впечатление. Но её прямой взгляд, нарушающий основополагающие законы Кабин, тревожил ещё больше.

— Значит, вот вы какие, бандиты Грегга, — сказала она наконец.

Теперь, когда она внимательно рассмотрела их, было видно, что она утратила к ним интерес. Она повернула в сторону свою изящную головку и разглядывала теперь что-то на стене.

— Удачно вышло, что мы схватили хотя бы некоторых из вас. Вы причинили нам немало неприятностей, теперь вас надо подвергнуть пыткам, чтобы мы смогли получить от вас конкретные сведения. А может быть, вы хотите рассказать все добровольно, прямо сейчас?

Голос её был холоден и равнодушен, таким тоном высокомерные люди говорят с преступниками. Было ясно, что пытки являются здесь обычным способом общения, когда приходится иметь дело с людьми их типа.

Фермор заговорил первым.

— Ты — добрая женщина, молю тебя, поскупись на пытки для нас!

— Я не хочу и не могу быть доброй, — возразила девушка. — Что же касается моего пола, то он, как мне кажется, не входит в сферу ваших интересов. Я — инспектор Вайанн, я допрашиваю всех пленных, которых доставляют на Нос. Некоторых до их признаний приходилось пропускать через специальную обработку. Как редкостные негодяи, вы ничего большего не заслуживаете. Мы должны знать, как добраться до логова вашей банды.

Маррапер широко развёл руками.

— Верьте мне, но мы об этом ничего не знаем, — произнёс он. — Мы не знаем ни о каком логове, ни о засевших там негодяях. Мы не имеем с ними ничего общего. Наше племя находится во многих отсеках отсюда. Я бедный священник и ни при каких обстоятельствах не могу лгать.

— Бедный, да? — переспросила она. Она воинственно выставила вперёд свой подбородок. — А что вы делали так близко от Носа? Или вы не знаете, что наш район опасен?

— Мы понятия не имели, что находимся так близко от Носа, — ответил священник. — Водоросли были очень густы, а мы пришли издалека.

— А конкретно, откуда именно?

Это был первый вопрос, который задала инспектор Вайанн. Маррапер ответил на него послушно, но не очень охотно. Ему никак не удавалось увильнуть от этой темы. Вне зависимости от того, обращалась ли она к ним или же выслушивала их ответы, девушка в сером мундире не удостаивала их даже взглядом. Они были для неё ничем, даже нет, просто стаей согнанных вместе собак. Как люди они для неё не существовали — и стоявшие позади, сохранявшие молчание две фигуры, и выступивший вперёд Маррапер, переступавший взад-вперёд с ноги на ногу, жестикулировавший и не перестававший элементарно жаловаться.

По мере того, как допрос продолжался, она начала терять уверенность, что они являются членами какой-то банды. Банда эта, как вытекало из разговоров, производила нападения на Нос с расположенной неподалёку базы, и все это происходило в то время, когда существовали другие, значительно более важные, хотя и не названные сейчас, конкретные проблемы.

Разочарование Вайанн, вызванное тем, что они оказались гораздо менее интересными, чем она ожидала, породило ещё больший холод с её стороны. И чем сильнее становился холод, тем красноречивее делался Маррапер. Его буйное, легко возбуждающееся воображение подсказывало ему многочисленные варианты, из которых неизбежно вытекало, что эта суровая молодая женщина одним движением пальца может отправить его в Долгое Путешествие. Наконец, он шагнул вперёд и опёрся руками о край стола.

— Одного вы до сих пор так и не поняли, — с нажимом произнёс он, — а именно того, что мы — не обычные пленники. Когда ваш патруль напал на нас, мы были на пути к Носу с очень ценной информацией.

— В самом деле? — Её взметнувшиеся вверх брови свидетельствовали о его триумфе. — Минуту назад ты говорил, что ты всего лишь бедный священник крохотного племени. Мне уже наскучили эти постоянные противоречия в показаниях.

— Знание! — произнёс Маррапер. — Разве это важно, откуда оно исходит? Я со всей серьёзностью предупреждаю вас, что я — человек ценный.

Вайанн позволила себе холодную улыбку.

— Значит, следует вас пощадить, поскольку вы обладаете какой-то важной информацией, правда? Так, священник?

— Я сказал, что Я располагаю определённой информацией, — с нажимом подчеркнул Маррапер, раздувая щеки. — Если при этом ты проявишь милосердие и пощадишь моих бедных, ни в чем не повинных спутников, я буду, разумеется, очень рад.

— Ах, так?

Она впервые уселась за стол, и на её губах заиграла тень улыбки, смягчая суровое выражение лица. Она указала на Комплейна:

— А вот ты, если ты ничего не знаешь, что ты можешь предложить мне?

— Я — охотник, — ответил Комплейн, — мой друг, Фермор, — земледелец. Мы в самом деле ничего не знаем, но мы готовы предложить тебе нашу силу.

Вайанн, не глядя на него, спокойно положила обе руки на крышку стола.

Она указала, подняв глаза, на Фермора:

— А ты, дылда, — сказала она, — ты до сих пор не произнёс ни слова. Что ты можешь предложить?

Фермор спокойно посмотрел на неё, потом так же спокойно опустил глаза.

— Молчанием я лишь скрывал тревогу, госпожа, — ласково произнёс он. — В нашем крохотном племени не было дам, которые хоть в чем-то могли бы сравняться с тобой.

— Такое высказывание тоже вряд ли можно считать взяткой, — безразлично заявила Вайанн. — Ну ладно, священник, надеюсь, твоя информация окажется интересной. Может быть, ты скажешь мне, наконец, в чем, собственно, дело?

Теперь Маррапер переживал свою недолгую минуту триумфа. Он сунул обе руки под измазанный плащ и энергично покачал головой:

— Я сохраню эту информацию для верховной власти, — сообщил он. — Весьма сожалею, но не могу поделиться ею с вами.

Девушка не казалась обиженной. Должно быть, она была крайне уверена в себе, так как руки её, лежащие на столе, даже не дрогнули.

— Я немедленно приглашу сюда своего начальника, — ответила она.

Один из стражников получил распоряжение и исчез, чтобы очень быстро вернуться вместе с энергичным мужчиной средних лет.

Вновь прибывший сразу же произвёл на них сильное впечатление. Глубокие морщины изрезали его лицо, как вода, текущая с гор, вымывает себе ложе в камне. Это ощущение древней мощи только усиливала седина, обильно украшавшая его светлые волосы. Глаза его были широко раскрыты, губы свидетельствовали об упорстве и сильной воле. Агрессивное выражение лица сгладила улыбка, которой он наградил Вайанн, после чего мужчина немедленно начал с ней тихий разговор в углу комнаты. По мере того, как Вайанн рассказывала, он бросал время от времени изучающие взгляды на Маррапера.

— А если рвануть к двери, как ты думаешь? — прошептал Комплейну Фермор сдавленным голосом.

— Не будь идиотом, — ответил Комплейн. — Нам не выбраться из этой комнаты, не говоря уже о часовых у баррикады.

Фермор пробормотал что-то невразумительное и выглядел так, словно хотел попытаться убежать на собственный страх и риск. Но именно в этот момент к ним подошёл мужчина, разговаривавший с Вайанн.

— Мы хотим подвергнуть вас троих одной проверочке, — доброжелательно сказал он. — Мы вскоре ещё побеседуем, святой отец. Стража, отведите пока узников в третью камеру.

Приказ был выполнен немедленно. Несмотря на протесты Фермера, его вместе с Комплейном и Маррапером вытолкнули из комнаты и через пару шагов втолкнули в другую. Стражники заперли дверь.

Маррапер был несколько смущён. Он отдавал себе отчёт, что попытка избавиться от неприятностей за счёт спутников может кончиться потерей их уважения, и поэтому он попытался сейчас подогреть его, поднимая их настроение.

— Ну, дети мои, — провозгласил он, воздевая руки к ним, — Долгое Путешествие всегда имеет своё начало, как говорит Наука. Носари гораздо цивилизованнее нас, и поэтому мы можем ожидать наихудшего. Позвольте мне произнести свои последние молитвы.

Комплейн отвернулся и уселся в самом дальнем углу комнаты, так же поступил и Фермор. Священник пошёл за ними и опустился рядом на своё объёмистое седалище, опершись руками о колени.

— Держись от меня подальше, святой отец, — предупредил Комплейн. — Оставь меня в покое.

— У тебя что, совсем ума не осталось? — поинтересовался священник своим сладким, как густой сироп, голосом. — Или ты полагаешь, что Наука допускает спокойствие в последние минуты жизни? В последний раз ты должен быть приведён в Сознание. Так стоит ли сидеть здесь и предаваться печали? Разве твоя жизнь, жалкая и вонючая, заслуживает большего, чем плевок? Что есть такого ценного в твоей душе, что не заслуживало бы полнейшего уничтожения? Рой Комплейн, ты болен и тебе требуется моё указание.

— Прими к сведению, что я уже не в твоей партии, ясно? — утомлённо сказал Комплейн. — Я сам собой займусь.

Священник скривился и повернулся к Фермеру.

— А ты, друг мой, что ты хочешь сказать? — спросил он.

Фермор улыбнулся. Он полностью владел собой.

— Я хотел бы часок провести с этой очаровательной инспекторшей Вайанн, а потом можно и в Путешествие с радостью, — ответил он. — Ты не в состоянии устроить мне это, Маррапер?

Прежде чем священник успел измыслить соответствующее наставление, дверь распахнулась, появилось безобразное лицо, а потом рука, энергично манившая к себе священника. Маррапер поднялся и жестом, долженствующим свидетельствовать о его самообладании, расправил одежду.

— Я похлопочу о вас, дети мои, — изрёк он.

Маррапер с достоинством вышел в коридор вместе с часовым. Минутой позже он оказался лицом к лицу с инспектором и её начальником, который, присев на край стола, заговорил первым:

— Пространства для тебя. Как я понял, священник, тебя зовут Генри Маррапер. Моё имя — Скойт, магистр Скойт, и в мои обязанности входит допрос всех посторонних. Каждый, кто попадает на Нос, предстаёт передо мной или инспектором Вайанн. Если ты тот, за кого себя выдаёшь, то тебя не ожидает ничего плохого. Из Джунглей к нам приходят разные создания, от которых мы должны защищаться. Если я правильно понял, то ты явился сюда, чтобы сообщить нам какие-то сведения?

— Я преодолел долгий путь через множество отсеков, — заявил Маррапер, — и не могу одобрить того приёма, который был мне оказан.

Магистр Скойт кивнул.

— Какова же твоя информация? — спросил он.

— Я могу сообщить её только капитану.

— Капитану? Другого здесь нет.

Маррапер оказался в безвыходном положении, так как не хотел использовать слово «корабль» до тех пор, пока ситуация его к тому не вынудит.

— Кто ваши начальники? — спросил он.

— Инспектор Вайанн и я отвечаем только перед Советом Пяти, — раздражённо сообщил Скойт. — На встречу с Советом, до того, как мы не удостоверимся в ценности твоей информации, ты можешь не рассчитывать. Скорее, священник, у меня кроме тебя есть множество важных дел. Терпение — это старомодное качество, которым я не обладал и обладать не собираюсь. Что это за данные, о которых ты так долго распространяешься?

Маррапер заколебался — момент был совсем неподходящим. Скойт поднялся, словно собираясь уходить. Вайанн явно проявляла нетерпение. Дальше тянуть было невозможно.

— Мир, — важно произнёс он. — Это значит: и Нос, и Джунгли, и все, вплоть до самых отдалённых районов, до Кормовой Лестницы, это одно творение — корабль. Этот корабль является делом людских рук и движется в среде, называемой космическим пространством. У меня есть неопровержимые доказательства этому.

Он замолчал, чтобы проверить, какое впечатление произвёл. Было похоже на то, что Скойта не оставляют сомнения.

Маррапер с немалым красноречием принялся развивать свою гипотезу в подробностях. Под конец он заявил:

— Если вы поверите мне и доверите власть, то я направлю корабль, и можете быть уверены, что это так, к порту назначения, и тогда мы навсегда избавимся от него и от связанных с ним хлопот.

Он замолчал. Их лица были полны горького разочарования. Они переглянулись и коротко рассмеялись, но смех этот был почти отчаянным. Маррапер растерянно помассировал подбородок.

— Вы не верите мне потому, что я родом из крохотного племени, — пробормотал он.

— Нет, святой отец. — Девушка подошла ближе и стояла перед ним. — Видишь ли, мы на Носу давным-давно знаем о корабле и его путешествии в космосе.

Маррапер раскрыл рот:

— Это значит… капитан корабля… вы его отыскали? — выкрикнул он.

— Капитана не существует. Должно быть, он много поколений назад отправился в Долгое Путешествие.

— А рулевая? Вы нашли рулевую?

— Рулевой тоже нет, — сказала девушка. — Мы знаем только связанную с ней легенду и ничего больше.

— Ох! — воскликнул священник.

Он вновь обрёл жизнерадостность и энергичность.

— В нашем племени даже легенды угасли, наверное потому, что мы жили гораздо дальше от предполагаемой родины, чем вы. Но она должна существовать, вы её искали?

Скойт и Вайанн переглянулись, потом Скойт кивнул головой, словно отвечая на какой-то неслышный вопрос.

— Поскольку, как я вижу, ты открыл часть тайны, — сказала Вайанн, — мы можем открыть тебе и остальное. Тебе следует знать, что эти вопросы известны далеко не всем даже на Носу. Мы, избранные, держим эти сведения при себе на случай, что они могут вызвать беспорядки и даже массовое сумасшествие. Как говорит одна пословица, правда ещё никого не сделала свободным. Как ты верно отметил, мы находимся на корабле, но никакого капитана больше нет. Корабль летит без остановки в космическом пространстве, никем не управляемый. Можно предположить, что он сбился с курса. И так он будет лететь вечно, пока все на борту не отправятся в Долгое Путешествие. И остановить его невозможно, так как, хотя мы обыскали весь Нос, но рулевой не нашли.

Она замолчала, с сочувствием наблюдая, как Маррапер принимает эту горькую правду. Слишком страшной она была, чтобы принять её без внутреннего сопротивления.

— Какой-то ужасный грех наших предков, — пробормотал Маррапер. Он привычно провёл ладонью поперёк горла, но немного погодя взял себя в руки. — Но рулевая существует, — сказал он. — Посмотрите, у меня есть доказательство.

Из-под грязной рубашки он извлёк книгу с планами электрических коммуникаций и принялся ею энергично размахивать.

— Его не обыскали у баррикады? — удивился Скойт. — Как ему удалось её пронести?

— Скажем, за счёт излишней волосатости под мышкой, — произнёс священник.

Он подмигнул Вайанн. Он явно торжествовал. Разложив книгу на столе инспектора, Маррапер театральным жестом указал на схему, которую показывал раньше Комплейну.

Небольшой круг с надписью «Рулевая» был чётко обозначен в передней части корабля.

Когда же следователи склонились над книгой, он поведал им о том, как сей драгоценный документ попал ему в руки.

— Книгу составили Гиганты, — сказал он, — которым, вне сомнения, принадлежал и корабль.

— Это-то мы знаем, — заметил Скойт. — Но книга ценная. Теперь у нас есть конкретное месторасположение рулевой, и это надо проверить. Вайанн, милая, пойдём сразу же.

Девушка выдвинула глубокий ящик в столе, достала парализатор и ремень, который застегнула на своей тонкой талии. Это был первый парализатор, который Маррапер увидел здесь, скорее всего, они были на Носу редкостью. Он вспомнил, что своей хорошей вооружённостью племя Грина было обязано отцу Бергасса, который случайно обнаружил склад парализаторов в Джунглях, во многих отсеках от Носа.

Они уже собирались уходить, когда дверь открылась и вошёл высокий мужчина. Был он изысканно одет и носил длинные, аккуратно уложенные волосы. Очевидно, это был кто-то из Совета, так как при виде его Скойт и Вайанн уважительно вытянулись.

— До меня дошло, что ты обзавёлся новыми пленниками, магистр Скойт, — неторопливо произнёс вошедший. — Схватил, наконец, кого-нибудь из людей Грегга?

— Боюсь, что нет, советник Дейт, — ответил Скойт. — Это всего лишь трое путешественников из Джунглей. Вот один из них.

— А остальные два? — потребовал советник.

— Они в третьей камере, советник, — ответил магистр. — Мы допросим их позже. В данный момент инспектор Вайанн и я заняты этим пленным.

Советник, казалось, заколебался на какое-то время, потом кивнул и вышел.

Священник с уважением посмотрел ему вслед, а такое с ним случалось крайне редко.

— Это был советник Зак Дейт, — объяснил Марраперу Скойт, — один из членов Совета Пяти. В будущем следи за своими манерами, если тебе придётся разговаривать с кем-нибудь из них, а особенно с Дейтом.

Вайанн сунула в карман книжку священника. Выйдя в коридор, они ещё успели заметить, как старый советник скрывается за поворотом. Им предстоял долгий путь в наиболее отдалённую часть Носа, где, согласно схеме, размещалась рубка.

Несколько сон-явей ушло бы у них на то, чтобы преодолеть это расстояние, не будь у них плана и если бы дорога оказалась заросшей водорослями и была полна обычных сопутствующих им затруднений. Маррапер, хотя он и был погружён в размышления над состоянием собственного будущего — обнаружение рулевой, вне сомнения, укрепило бы его положение — с интересом следил за окружающим.

Вскоре он обнаружил, что Носари сильно отличаются от того идеального образа, который приписывался им в Кабинах, и даже от того, какой он предполагал поначалу. Много людей, но это в основном дети. Одеты все скромнее, чем в Кабинах. Немногие предметы туалета — чистые и аккуратные, что говорило о крайне высоком уровне гигиены, но сами люди худые, буквально кожа и кости.

Это говорило о недостатке продовольствия. Размышляя над этими вопросами, Маррапер пришёл к хитроумному выводу, что имея меньше дела с зарослями, Нос не только располагает более скромным отрядом охотников, но и были они значительно худшей квалификации. А по мере того, как они уходили все дальше, он также обнаружил, что хотя весь Нос от баррикады в «Отсеке 24» и до конца «Отсека 1» находится во власти Носарей, заняты в основном были отсеки от двадцать второго по одиннадцатый, да и то не полностью. О причине такого положения вещей, хотя бы частичной, священник узнал, когда они миновали «Отсек 11». Три следующих секции не освещались. Магистр Скойт включил фонарь, прикреплённый к поясу, и дальше им троим пришлось идти в полумраке.

Насколько неприятной была тьма в Джунглях, настолько более сильным было от неё впечатление здесь. Глухо и отчётливо звучали их шаги, неподвижность царила вокруг. Но когда, наконец, достигли «Отсека 7», где неверно перемигивались светильники, окружающее ничуть не стало веселее. Эхо шагов постоянно сопутствовало им, и повсюду были видны следы уничтожения.

— Посмотри-ка сюда, — произнёс Скойт. Он указал на место, где целый участок был вырван и завернут к потолку. — На этом корабле когда-то было оружие, способное устроить такое. Хотел бы я иметь что-нибудь пригодное для разрушения стен. Тогда мы быстро добрались бы до космического пространства.

— Если бы хоть окна были на Носу где-нибудь, — сказала Вайанн, — тогда, быть может, подлинное назначение корабля не было бы забыто.

— Согласно плану, — вмешался Маррапер, — в рулевой расположены достаточно большие окна.

Они замолчали. Слишком безрадостным было окружающее, чтобы испытывать хоть какую-нибудь тягу к разговорам. Большинство дверей было распахнуто настолько, что были видны открытые помещения, полные поломанных, молчаливых, прогибающихся под грудой вековой пыли машин.

— На этом корабле происходят разные вещи, о которых мы понятия не имеем, что и думать, — угрюмо сказал Скойт. — Среди нас находятся призраки, которые к нам враждебно настроены.

— Призраки? — Маррапер удивился. — Ты веришь в привидения, магистр Скойт?

— Роджер считает, — пояснила Вайанн, — что перед нами стоят две проблемы. Первая — это корабль. Куда он направляется и как его остановить? Это фундаментальная проблема, и нам её никогда не решить. Другая же появилась недавно, наши предки с ней не сталкивались. На корабле появилась некая странная и таинственная раса, которой раньше не было.

Священник посмотрел на Вайанн. Она осторожно заглядывала за каждую из встречающихся дверей. Скойт делал то же самое. Священник почувствовал, как неприятно шевелятся волосы у него на затылке.

— Ты имеешь в виду Чужаков?

Она кивнула.

— Сверхъестественная раса, выдающая себя за людей, — сказала она. — Ты лучше нас знаешь, что три четверти корабля занимают Джунгли. Где-то в горячих болотах, в прелой листве зародилась совершенно новая раса, маскирующаяся под людей. Но они не люди, они — враги. Они прокрадываются к нам из своих укрытий, чтобы шпионить за нами и убивать.

— Мы должны постоянно сохранять бдительность, — добавил Скойт.

После этих слов Маррапер тоже принялся заглядывать за все двери.

Обстановка стала изменяться. Три концентрических коридора каждого отсека неожиданно сменились двумя, повороты стали более резкими. В отсеке под номером 2 был всего лишь один коридор с расположенными вдоль него помещениями. В центре его была видна дверь, ведущая в Главный Коридор. Дверь, однако, была заперта навечно. Скойт легонько постучал по ней.

— Если бы удалось открыть вход в этот единственный здесь прямой коридор, — сказал он, — мы могли бы дойти до Кормовой Лестницы на противоположном конце корабля быстрее, чем за одну явь.

Теперь они шли вперёд по спиральной, снабжённой перилами лестнице: Маррапер шёл первым, сердце его громко стучало. Если план верен, то эти ступени должны вести в рулевую.

В конце лестницы в полумраке перед их глазами предстала небольшая круглая комната без мебели, с голыми стенами и полом. Маррапер бросился к стене в поисках двери. Напрасно…

Он разрыдался, слезами облегчая отчаяние.

— Они врали! — выкрикнул он. — Все мы жертвы ужасного…

Он не смог найти верного слова.

II

Рой Комплейн скучающе зевнул и, лёжа на полу камеры, в двадцатый раз изменил позу. Боб Фермор сидел, привалившись спиной к стене, и безостановочно крутил тяжёлый перстень на пальце правой руки.

Говорить друг с другом им было не о чем, впрочем, я думать было не о чем. Почти с облегчением они приветствовали появление безобразного часового с лицом мопса, который сунул голову в щель между дверью и косяком и призвал к себе Комплейна с помощью старательно подобранных оскорблений.

— Встретимся в Путешествии, — утешающе произнёс Фермор, когда Комплейн поднялся.

Комплейн махнул ему рукой и пошёл следом за часовым, чувствуя, как сердце его начинает биться быстрее и быстрее. Его отвели не в ту комнату, где их допрашивала инспектор Вайанн, но провели той же дорогой, которой они уже шли раньше, в помещение, расположенное рядом с баррикадой в «Отсеке 24». Часовой-страхолюдина запер за ним дверь, а сам остался снаружи.

Комплейн остался один на один с магистром Скойтом. Следователь-офицер казался ещё старше, чем обычно. Длинными пальцами он подпирал челюсть, словно у него ныли зубы. Такие пальцы не вызывали доверия, скорее они наводили на мысль об утончённом садизме, хотя сейчас на фоне измученного лица, казалось, довольствовались мазохизмом.

— Пространства для тебя, — с трудом выговорил он.

— Пространства, — ответил Комплейн.

Он знал, что будет сейчас подвергнут какому-то испытанию, но теперь его, главным образом, занимал тот факт, что девушка отсутствовала.

— Я хочу задать тебе несколько вопросов, — продолжал Скойт. — По многим причинам было бы желательно, чтобы ты дал на них правдивые ответы. Первое: где ты родился?

— В Кабинах.

— Вы так зовёте свою деревню? Есть у тебя сестры или братья?

— В Кабинах мы следуем Науке, — вызывающе ответил Комплейн. — Мы не признаем наших братьев и сестёр с того времени, как они дорастут нашим матерям до пояса.

— К черту На…

Скойт резко замолчал, потирая лоб, словно человек, который с величайшим трудом сохраняет самообладание. Не поднимая головы, он продолжал усталым голосом:

— Сколько братьев и сестёр узнал бы ты, если бы тебя заставили?

— Только трех сестёр.

— И ни одного брата?

— Один был. Но свихнулся давным-давно.

— Какие у тебя доказательства того, что ты родился в Кабинах?

— Доказательства? — переспросил Комплейн. — Если, конечно, ты хочешь иметь доказательства, то приведи и спроси мою мать. Она ещё жива и все это с удовольствием тебе расскажет.

Скойт встал.

— Пойми одно, — сказал он. — У меня нет времени ждать, пока ты соблаговолишь мне ответить. Мы все на корабле находимся в дьявольски сложной ситуации. Видишь ли, мы находимся на корабле, который летит неведомо куда. Эта старая коробка, которая уже начинает разваливаться, полна призраков, тайн, загадок и крови. И единственный злополучный сукин сын должен все привести в порядок, пока не будет поздно, если уже не поздно.

Он вздохнул и замолчал, словно это он был тем несчастным сукиным сыном, который держит всю тяжесть ответственности на своих плечах. Уже несколько спокойнее магистр сказал:

— До тебя должна наконец-то дойти та простая истина, что нет среди нас незаменимых людей, и если ты окажешься бесполезным, то отправишься…

— Мне очень жаль, — сказал Комплейн. — Может быть, я больше был бы склонен к сотрудничеству, если бы знал, с какой стороны…

— Ты на своей собственной стороне. Или Наука тебя этому не научила? «Познай себя — и познаешь человечество». В твоих собственных интересах отвечать на мои вопросы.

Мгновение Комплейн был склонен уступить без колебаний, но немного погодя, почувствовав себя увереннее, он задал ещё один вопрос:

— А Генри Маррапер ответил на все твои вопросы?

— Священник обманул нас, — ответил Скойт. — И поэтому отправился в Путешествие. Это обычное наказание для тех, кто слишком долго испытывает моё терпение.

Когда первое удивление, вызванное этой новостью, прошло, Комплейн попытался сообразить, могло ли вообще это быть правдой. Он не сомневался в беспристрастности Скойта-человека, вынужденного убивать для пользы дела и поступающего так без колебаний — и все же он не мог представить себе, что не увидит больше болтливого священника. Занятый этими размышлениями, он отвечал на вопросы Скойта. Главным образом, они касались их пути сквозь Джунгли, и когда Комплейн начал описывать обстоятельства, при которых они оказались в руках Гигантов, до сих пор сохранявший спокойствие офицер-следователь шлёпнул ладонью по столу.

— Гигантов не существует! — выпалил он. — Они давным-давно вымерли, и мы унаследовали от них корабль.

Но несмотря на явный скептицизм, он принялся, как. в своё время и Маррапер, требовать подробностей, и тогда стало ясно, что он начинает верить понемногу рассказу Комплейна. Он нахмурился ещё больше, задумался и принялся барабанить длинными тонкими неровными пальцами по крышке стола.

— О Чужаках мы знаем, что те — наши враги, — произнёс он. — Но Гигантов мы всегда считали миролюбивым народом, с согласия которого мы унаследовали его королевство. Но если они до сих пор живут в Джунглях, то из каких соображений? Скорее всего, они скрываются из враждебных побуждений. А у нас и без них хлопот выше головы.

Комплейн подчеркнул, что Гиганты не убили его, хотя и могли это спокойно сделать, не убили они и Эрна Роффери, хотя вопрос о том, куда девался оценщик, так и остался невыясненным.

Но так или иначе, роль Гигантов была, по меньшей мере, двусмысленной.

— Я склонен поверить в твой рассказ, Комплейн, — сообщил наконец Скойт, — потому что люди встречают Гигантов. Но только слухи, ничего конкретного. В конце концов, Гиганты не являются угрозой Носу, а самое главное — они не в союзе с Чужаками. Если бы я только смог заняться каждым из этих дел по отдельности…

Он замолчал, потом спросил минуту спустя:

— Далеко до того места, где тебя поймали Гиганты?

— Порядком. Отсеков примерно сорок.

Магистр Скойт недовольно махнул рукой:

— Слишком далеко, — сказал он. — Я было подумал, что мы туда прогуляемся, но Носари не любят водоросли.

Дверь внезапно распахнулась и появился запыхавшийся стражник.

— Магистр, нападение на баррикаду! — выкрикнул он без всяких предисловий. — Скорее, вас там ждут!!!

Скойт немедленно вскочил. Лицо его окаменело. На полпути к дверям он остановился и повернулся к Комплейну:

— Оставайся здесь, — приказал он. — Я вернусь, как только смогу.

Дверь захлопнулась. Комплейн остался один. Не смея в это поверить, он осмотрелся. На противоположном конце комнаты за креслом Скойта находилась ещё одна дверь, и по другую его сторону — ещё одна. Вся мебель в помещении состояла из стеллажей вдоль стен, забитых сломанными инструментами, в углу на полу валялись четыре котомки. Комплейн сразу же признал в них собственность Маррапера, Вэнтеджа, Боба Фермора и свою. Вроде бы ничего не исчезло из их скромного имущества, хотя и были заметны следы тщательного обыска. Комплейн мельком взглянул на них, потом прошёл через комнату и приоткрыл дверь.

Она выходила в боковую половину коридора. В одной его стороне были слышны многочисленные голоса, в другой, на расстоянии всего в несколько шагов, начинались заросли. Дорога к ним не охранялась. С колотящимся сердцем Комплейн закрыл дверь и привалился к ней спиной.

— Попробовать убежать или нет?

Маррапер был убит, и не было никакой причины полагать, что и с ним не поступят таким же образом. Разумнее было бы уйти. Но куда? Кабины слишком далеко, чтобы человек в одиночку смог добраться до них. Но ближайшие племена охотно примут к себе охотника. Комплейн вдруг припомнил, что Вайанн приняла их группу за людей какого-то племени, осуществлявшего нападения на Нос. Сперва слишком занятый своим собственным племенем, он не придал особого значения её словам, но сейчас подумал, что это могло оказаться то самое племя, которое напало сейчас на баррикаду. Наверняка, они радушно примут к себе охотника, немного знающего Носарей. Он бросил свою котомку на плечо, открыл дверь и побежал в сторону зарослей. Все двери в коридоре были закрыты, кроме одной. Комплейн, пробегая мимо, невольно заглянул внутрь и остановился, как вкопанный. Внутри на подстилке спокойно, как во сне, лежало тело. Лежало оно в неудобной позе, с перекрещёнными ногами, а рваный грязный плащ служил подушкой. Лицо, полное меланхолии, напоминало перекормленного бульдога.

— Генри Маррапер! — позвал Комплейн. Он был не в силах отвести взгляд от знакомого профиля священника. Волосы и висок священника были выпачканы в крови. Комплейн наклонился и бережно коснулся руки святого отца. Она была холодна, как лёд. В то же мгновение вернулась атмосфера Кабин. Наука действовала автоматически, как условный рефлекс. Он без колебаний выполнил жест печали, соответствующий ритуальному ужасу. «Страх не должен доходить до Подсознания, — провозглашала Наука, — он должен быть немедленно отринут при помощи серии ритуальных движений, означающих растерянность».

За поклонами, всхлипываниями и прочими выражениями печали Комплейн забыл о своём намерении убежать.

— Боюсь, мы вынуждены будем прервать это превосходное представление, — произнёс за его спиной женский голос.

Комплейн, напуганный, вскочил и повернулся. Передним, наставив на него парализатор, стояла Вайанн в сопровождении двух стражников. Губы её были изумительны, но улыбка не предвещала ничего хорошего. Этим и закончилась попытка Комплейна убежать.

Теперь настала очередь Боба Фермора. Его тоже отвели в помещение в «Отсеке 24», и вновь сидел там магистр Скойт. Только выражение его лица было ещё более угрюмым. Он начал, как и с Комплейном, с вопроса о том, когда и где тот родился.

— Где-то в зарослях, — ответил как всегда неторопливо Фермор. — Я, собственно, никогда не знал, где именно.

— Почему ты родился не в племени?

— Мои родители были беглецами из небольшого племени в Среднем Коридоре, ещё меньшего, чем Кабины.

— Когда ты примкнул к племени Грина?

— После смерти родителей, — ответил Фермор. — Они погибли от гнильца, к тому времени я уже был совсем взрослый.

Губы Скойта, обычно сжатые, стали похожи на узкий шрам. Появилась резиновая дубинка, которую магистр стал перебрасывать из руки в руку. Он подошёл к Фермеру, не отводя от него пристального взгляда.

— Ты имеешь хоть какое-то доказательство тому, что ты мне тут говорил?

Фермор, побледневший и насторожённый, беспрестанно крутил перстень на пальце.

— Какие доказательства? — спросил он.

Губы его совсем пересохли.

— Любые о твоём происхождении. Такие, чтобы можно было это проверить. Мы тебе не какие-нибудь дикари из Джунглей, Фермор. Если ты родился в зарослях, мы хотим знать, кто ты или что ты?

— Отец Маррапер может подтвердить, кто я такой.

— Маррапер мёртв. А кроме того, меня интересует кто-нибудь, кто знал бы тебя ребёнком.

Он повернулся таким образом, что теперь они стояли лицом к лицу.

— Короче говоря, Фермор, нам требуется то, что ты, как мне кажется, дать нам не можешь, — доказательство, что ты человек.

— Я гораздо больше человек, чем ты, маленькая…

Говоря это, Фермор поднял руку и ударил. Скойт умело увернулся и сильно двинул дубинкой по плечу Фермора. Осаженный на месте, чувствуя, как рука его немеет, Фермор успокоился, только на лице его сохранилось выражение злобы.

— У тебя слишком медленная реакция, — сурово произнёс Скойт. — Ты должен был уклониться.

— В Кабинах всегда говорили, что я слишком вялый, — пробормотал Фермор, потирая ушибленное место.

— Сколько времени ты прожил в племени Грина? — спросил Скойт тоном приказа.

Он снова приблизился к Фермеру, все время поигрывая дубинкой, словно собирался опять ударить его.

— Ох, я уже потерял ощущение времени, примерно дважды по сто дюжин сон-явей.

— Мы на Носу не прибегаем к вашей примитивной системе измерения времени, Фермор. Четыре сон-яви мы называем днём. Это значило бы, что ты пробыл с племенем шестьсот дней. Это изрядный срок в жизни мужчины.

Он стоял и смотрел на Фермора, словно ожидая чего-то. Внезапно дверь распахнулась и на пороге появился запыхавшийся стражник.

— Магистр! Нападение на баррикаду! — выкрикнул он. — Скорее, вас там ждут!

По пути к двери Скойт повернулся и с холодным выражением на лице сказал:

— Оставайся здесь, я вернусь, как только смогу.

В соседнем помещении Комплейн повернулся к Вайанн. Парализатор её исчез в кобуре на поясе.

— Значит, вся эта история с нападением — лишь трюк, чтобы вызвать магистра Скойта из комнаты? — спросил он.

— Верно, — спокойно ответила инспектор. — Посмотри, что Фермор делает в эту минуту.

Долгое время Комплейн простоял, не отрывая взгляда от её глаз, которые притягивали его, как магнит. Он стоял рядом с ней, они были одни в комнате, которую девушка называла наблюдательной и которая располагалась рядом с помещением, где сейчас пребывал Фермор, а немного раньше — он сам. Он взял себя в руки и, опасаясь, что лицо выдаст его чувства, отвернулся и вновь прильнул к проделанному в стене отверстию. Он сделал это как раз вовремя, так как увидел, что Фермор хватает небольшой столик, вытаскивает его на середину комнаты, взбирается на него и тянется рукой к зарешеченному отверстию, как обычно расположенному на потолке каждого помещения. Его пальцы беспомощно сжались в нескольких дюймах от решётки. Он приподнялся на цыпочках, потом подпрыгнул, но после нескольких неудачных попыток оставил это занятие и принялся растерянно озираться. Он заметил дверь, за которой были спрятаны его вещи, отпихнул столик, подбежал к двери и мгновенно исчез из поля зрения Комплейна.

— Сбежал, как и я, — сказал Комплейн.

Он повернулся и с новой отвагой взглянул в лицо девушки.

— Мои люди схватят его раньше, чем он доберётся до зарослей, — небрежно заметила Вайанн. — Я не сомневаюсь, что твой друг Фермор — Чужак, а через пару минут мы получим тому доказательство.

— Боб Фермор? Невозможно.

— Попозже мы поговорим об этом, — усмехнулась инспектор. — А сейчас ты свободен, Рой Комплейн, в той степени, в какой свободен любой из нас. Поскольку ты обладаешь знаниями и опытом, я надеюсь, что ты поможешь нам решить кое-какие проблемы.

Насколько прекрасней Гвенны она была и какой она вызывала страх!

— Я помогу тебе во всем, в чем только смогу, — сказал Комплейн.

В голосе его звучал энтузиазм.

— Магистр Скойт будет тебе признателен, — ответила Вайанн очень резко и отстранилась.

Это вернуло его на землю, и он не менее резко спросил, почему они так боятся Чужаков. В племени Грина их тоже побаивались, но только потому, что они были другими, не похожими на обычных людей.

— А разве этого не достаточно? — спросила она.

Тут же девушка с оживлением принялась рассказывать о могуществе Чужаков. Некоторые из них уже были выловлены при помощи различных методов магистра Скойта, но, за исключением одного, всем им удалось сбежать. Их бросали в камеру со связанными руками и ногами, порой даже без сознания, но они все равно исчезали. Если в камере находились часовые, то их потом находили без памяти, но и без всяких следов насилия на теле.

— А тот Чужак, который не убежал? — спросил Комплейн.

— Он умер во время пыток. От него ничего не удалось добиться, кроме того, что он явился из Джунглей.

Она вывела его из комнаты. Он перекинул котомку через плечо и, усталый, шагал рядом, время от времени косясь на её профиль, ясный и выразительный, как луч света. Она уже не казалась такой милой, как раньше — наверное, она была склонна к частым переменам настроения, поэтому он решил попробовать быть с ней пожестче и прибегнуть к старому методу обращения с женщинами, принятому в Кабинах. Что поделаешь, но нравы в Кабинах были такой дикостью и их племя отставало в развитии по меньшей мере на тысячи сон-явей!

В «Отсеке 21» Вайанн задержалась.

— Вот здесь комната для тебя, — сообщила она. — Моя — тремя дверями раньше. Роджера Скойта — напротив моей. Кто-нибудь из нас скоро отведёт тебя перекусить.

Комплейн открыл дверь и заглянул внутрь.

— Я ещё ни разу не видел такой каюты, — неуверенно сказал он.

— И у тебя были все шансы, чтобы вообще не увидеть, верно? — заметила она иронически.

Девушка ушла. Комплейн некоторое время смотрел ей вслед, потом скинул облепленные грязью башмаки и вошёл в жилище. Единственным предметом роскоши тут была раковина с краном, из которого текла тоненькая струйка воды, да ещё кровать, прикрытая не листьями, а какой-то шерстяной тканью. Но самое сильное впечатление на него произвела картина, висевшая на стене. Это была какая-то многоцветная композиция, не изображавшая ничего конкретного и все же не лишённая смысла. Кроме того, было зеркало, в котором Комплейн увидел совершенно другое изображение: дикаря, перемазанного грязью, с волосами, слипшимися от млечного сока, в изодранной одежде. Он энергично принялся за изменение этого облика, одновременно пытаясь догадаться, что же думала Вайанн, наблюдая такого варвара. Он вымылся, сменил одежду на чистую, которую достал из котомки, и без сил опустился на кровать. Несмотря на усталость, он не мог заснуть. Мысли скакали у него в голове, как бешеные. Гвенна ушла, Роффери — тоже, Вэнтедж, Маррапер, теперь — Боб Фермор. Ушли все. Он остался один. Перед ним открылись новые возможности, и это было очень интересно. Грустно становилось, лишь когда вспоминалось добродушное, полное самоуверенности лицо Фермора. Пока он размышлял обо всем этом, в комнату заглянул магистр Скойт.

— Пошли есть, — коротко бросил он.

Комплейн шёл рядом, внимательно к нему приглядываясь, пытаясь понять, что тот о нем думает. Но офицер-следователь был слишком занят своими мыслями, чтобы обращать внимание на Комплейна. Но немного погодя он поднял голову и обнаружил, что Комплейн смотрит на него.

— Что ж, — не слишком благожелательно произнёс он. — Твой приятель Фермор оказался Чужаком. Когда он бежал в заросли, то увидел тело вашего священника, но не остановился при этом. Наши стражники бросились на него и без труда схватили.

Видя непонимающий взгляд Комплейна, он нетерпеливо мотнул головой.

— Это не обычный человек, — пояснил он. — Не из тех, кто был воспитан в нормальных частях корабля, иначе он невольно остановился бы и осуществил бы ритуальное проклятие над трупом приятеля — эта церемония глубоко заложена в каждом человеке со дня рождения. Собственно, только твоё поведение и убедило нас окончательно, что ты — человек.

Он замолчал и так и не произнёс больше ни слова, пока они не дошли до помещения столовой, почти не обращая внимания на приветствия многочисленных мужчин и женщин, встретившихся им на пути. В столовой находилось ещё несколько офицеров. Вайанн сидела за отдельным столиком. При виде её Скойт сразу же просветлел. Он подошёл к ней и опустил руку на её плечо.

— Лаур, милая, — радостно сказал он. — Как это освежает — видеть тебя, когда ты так ждёшь нас. Нам надо выпить пива. Следует как-то отметить поимку ещё одного Чужака. Уж он-то от нас никуда не денется.

Вайанн улыбнулась ему.

— Надеюсь, сейчас ты хоть что-нибудь съешь, Роджер.

— Ты же знаешь мой дурацкий желудок, — ответил он.

Он жестом подозвал дежурного, а потом сразу же принялся рассказывать о деталях разоблачения Фермора. Комплейн, далеко не в лучшем настроении, присел рядом с ними. Он не мог избавиться от зависти, видя, как непринуждённо Скойт разговариваете Вайанн, хотя следователь был по крайней мере раза в два старше. Перед ними поставили пиво и странное белое, но удивительно вкусное мясо. Было приятно есть, не будучи окружённым мухами, которые в Джунглях становились, и довольно-таки частенько, неожиданной приправой к каждому куску, и все же Комплейн ковырялся в тарелке с ненамного большим энтузиазмом, чем Скойт.

— Что-то ты пригорюнился, — заметила Вайанн, оторвавшись от общения со Скойтом, — а надо бы радоваться. Разве здесь не лучше, чем в одной комнате с Фермером?

— Фермор был моим другом, — ответил Комплейн.

Он высказал первое, что пришло ему в голову.

— Но и Чужаком, — важно заявил Скойт. — Он обладал всеми присущими им качествами: медлительный, довольно крупный и малоразговорчивый. Я начинаю различать их с первого взгляда.

— Ты гений, Роджер. — Вайанн рассмеялась. — Но может быть, ты съешь хоть немножко этой рыбы.

Дружеским движением она положила ладонь на его руку. Наверное, это и послужило причиной вспышки Комплейна. Резким движением он отшвырнул вилку.

— Дьявол унеси твою гениальность! — рявкнул он. — А как насчёт Маррапера? Он не был Чужаком, и все же ты убил его! Думаешь, я смогу забыть это? И после этого убийства ты все ещё собираешься рассчитывать на мою помощь?

Насторожённо ожидая последствий, Комплейн заметил, что кое-кто из посетителей поднял голову и поглядывает в его сторону. Скойт приоткрыл было рот, но тут же закрыл его, глядя на что-то, находящееся за спиной Комплейна. Тяжёлая рука опустилась на плечо охотника. Комплейн резко повернулся. Перед ним стоял священник, потирая руки и то улыбаясь, то хмурясь. Комплейн, просияв, схватил его за руку.

— Да, Рой, это я и никто иной. Подсознание покинуло меня, оставив лишь ощущение холода. Надеюсь, ваш план удался, магистр Скойт?

— Превосходно, святой отец, — сказал Скойт. — Прошу вас, примите немного этой ужаснейшей пищи и объясните все своему приятелю. Может, он не станет взирать на нас с таким гневом.

— Ты был трупом, — недоверчиво произнёс Комплейн.

— Это всего лишь Короткое Путешествие, — ответил священник.

Он сел и протянул руку к кувшинчику с пивом.

— Колдун магистр Скойт изобрёл не очень удобный для меня способ, чтобы проверить тебя и Фермора. Он вымазал мне голову крысиной кровью и усыпил с помощью какого-то ужасного наркотика, чтобы я при вашем появлении разыграл сцену смерти.

— Всего лишь крохотная порция хлорала водорода, — подтвердил Скойт.

Он загадочно улыбался.

— Но я коснулся тебя, ты был холодный, — возразил Комплейн.

— Я и сейчас такой, — сказал Маррапер. — Это из-за наркотика. А что это было за чудовищное противоядие, которое мне ввели ваши люди?

— Стрихнин, наверное, — ответил магистр.

— Все это было крайне неприятно. Зато я теперь по меньшей мере герой. Святым я был всегда, а вот теперь ещё и герой. Исполнители вашего плана были настолько добры, что напоили меня горячим кофе, когда я пришёл в себя. Никогда ничего столь хорошего не попадалось мне в Кабинах. Но это пиво ещё лучше.

Его глаза встретились со все ещё полными изумления глазами Комплейна. Он подмигнул ему, зычно рыгнул, а затем сказал:

— Я не дух, Рой. Духи не пьют.

Прежде, чем они кончили есть, Скойта вновь одолели заботы. Пробормотав что-то вместо извинения, он поднялся и ушёл.

— Он так напряжённо работает, — сказала Вайанн, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Всем нам нелегко приходится. Прежде чем мы отправимся спать, я хотела бы ввести вас в курс дела и ознакомить с нашими планами, потому что в следующую явь нам достанется немало работы.

— Ах, это как раз то, что я хотел бы услышать, — обрадованно произнёс Маррапер.

Он отодвинул тарелку.

— Конечно, вы понимаете, что мой интерес к этим вопросам чисто теологический, но прежде всего мне хотелось бы знать, что я с этого буду иметь.

Вайанн улыбнулась.

— Сперва мы уничтожим Чужаков. Фермор после соответствующего допроса должен выдать нам их убежище. Мы отправимся туда и перебьём их всех, и тогда у нас появится время, чтобы решить все загадки, связанные с кораблём.

Она выговорила это все на одном дыхании, словно стремилась избежать новых вопросов, потом быстренько вывела их из столовой и повела по бесчисленным коридорам. Маррапер, вновь пришедший в форму, воспользовался случаем, чтобы рассказать Комплейну про неудавшуюся попытку разыскать, рулевую,

— Многое изменилось, — с сожалением произнесла Вайанн.

Они как раз поднимались по стальной лестнице, по обе стороны от которой металлические двери, сейчас открытые, давали возможность перейти с одного этажа на другой.

— Одни из этих дверей открыты, — объяснила она, показывая рукой, — другие — закрыты. Например, вдоль Главного Коридора они закрыты все, и это хорошо, а то любой бродяга на корабле сразу же оказался бы на Носу. Но мы не можем по своему желанию открывать или закрывать двери, как это наверняка умели делать Гиганты, когда корабль принадлежал им. Они закрыты уже множество поколений, а ведь где-то есть устройство, которое ими управляет. Мы слишком беспомощны и, увы, над многим не имеем власти.

Лицо её приобрело напряжённое и воинственное выражение. Со вспышкой интуиции, которая удивила его самого, Комплейн подумал: «В ней начинают сказываться признаки профессионального заболевания, как и тогда, когда она отождествляла Скойта с его работой». Однако он тут же усомнился в своих словах, а когда представил себе исполинский корабль, несущийся с ними со всеми в бесконечном пространстве, то был вынужден признать, что вызывающих тревогу фактов более чем достаточно. Желая проверить её отношение к нему, он спросил:

— И ты с магистром — единственные лица, которые этим занимаются?

— Бога ради, нет, конечно же! Мы — только подчинённые. Не так давно создали группу, которая называется Комитетом спасения, и все офицеры Носа, кроме командующих стражниками, с ней связаны. Вдобавок ко всему. Комитетом руководят трое из Совета Пяти, с одним из них ты уже знаком, с советником Заком Дейтом. Высокий такой, длинноволосый. Ко второму я сейчас вас веду. Это советник Трегонин. Он библиотекарь и расскажет вам о тайнах мироздания.

Таким образом, Рой Комплейн и священник оказались на своей первой лекции по астрономии. Во время своего рассказа Трегонин беспрестанно носился по комнате от одной стены к другой. Был он до смешного маленьким и худощавым, чуть ли не женственного сложения, а все его владения были забиты беспорядочно разбросанными книгами и разными древностями. В этом помещении беспорядок был таким выдающимся, что превращался в своего рода произведение искусства. Для начала Трегонин сообщил, что до недавнего времени на Носу, как и в Кабинах, книги и вообще вся печатная продукция уничтожались, с одной стороны, из суеверия, с другой, — для укрепления власти правящих, склонных держать своих подчинённых в невежестве.

— Вне сомнения, именно таким образом было ещё в самом начале утрачено даже само понятие корабля, — сообщил, петушась, советник. — Поэтому, вероятнее всего, то, что вы видите перед собой, — это все, что сохранилось на Носу в целости. Остальное погибло, а в том, чем мы располагаем, содержатся лишь фрагменты истины…

Когда советник начал свои поучения, Комплейн мгновенно забыл о забавной жестикуляции, сопутствовавшей им. Он забыл обо всем, вслушиваясь в чудесную историю, которая предстала перед ним в этой крохотной каморке, как мозаика, составленная из мельчайших фактов.

В космическом пространстве, в котором перемещается их мир, существуют и другие миры, причём двух видов: одни называются солнцами и от них исходят свет и тепло, другие называются планетами. Планеты зависят от тепла и света солнц. И на одной такой планете, связанной с солнцем, которое так и называлось — Солнце, жили когда-то люди. Планета звалась Землёй, и люди жили на всей её поверхности, потому что нутро её было монолитно и лишено света.

— Люди не падали с поверхности, даже когда жили на самом верху, — объяснил Трегонин. — Именно тяготение позволяет и нам самим перемещаться по кривизне бортов без страха упасть. Люди открыли множество разных тайн. Они нашли способ, позволивший им покинуть свою планету и исследовать другие планеты, связанные с их солнцем. Должно быть, это был очень сложный способ, потому что на придумывание его ушло много времени. Другие планеты очень отличались от их родной, на них было слишком мало тепла, или слишком много, и поэтому люди не могли на них жить. А это очень тревожило население Земли. Наконец они решили, что должны исследовать планеты у других солнц и познакомиться с царящими там условиями, потому что на Земле людям стало тесно. В этом месте записи, которыми располагал Трегонин, становились туманными. В одних говорилось, что космос совершенно пуст, в других — что в нем находятся тысячи солнц, называемых звёздами. По какой-то причине, теперь неведомой, людям было трудно принять решение, в сторону какого солнца им отправиться, но в конце концов с помощью соответствующих аппаратов, в конструировании которых они были непревзойдёнными специалистами, они выбрали одно ярко светящееся солнце под названием Процион, у которого были связанные с ним планеты и которое находилось от Земли на расстоянии, исчисленном лишь в одиннадцать световых лет. Но преодоление этого расстояния было серьёзной проблемой даже для таких сообразительных людей, так как в космосе нет ни тепла, ни света, да и само путешествие должно было длиться очень долго — настолько долго, что многие поколения людей должны были умереть, прежде чем оно подойдёт к концу.

— В связи с этим люди и выстроили корабль, на котором мы сейчас находимся. Они создали восемьдесят четыре отсека из неуничтожимого материала, снарядили всем, что могло им пригодиться, снабдили своими знаниями и наделили силой, которую дают тяжёлые частицы под названием ионы.

Трегонин замолчал и быстренько просеменил в угол комнаты.

— Полюбуйтесь! — призвал он. — Так выглядит модель планеты, которую давным-давно покинули наши предки, модель Земли.

Он поднял над головой Глобус. Исцарапанный небрежными руками, выцветший, он все ещё показывал очертания морей и континентов.

Неведомо чем взволнованный, Комплейн посмотрел на Маррапера. По лицу старого священника текли слезы.

— Какая это прелестная повесть! — рыдал он. — Ты — мудрый человек, советник, я верю во все, в каждое слово. Какими же могущественными были люди, какими неизмеримо могущественными!.. Я же лишь бедный старый провинциальный священник, и Бог свидетель, что ничто мне не ведомо…

— Эй, ты, прекрати-ка истерику! — неожиданно резко приказал Трегонин. — Не трясись над собственным ничтожеством, а слушай то, что я говорю тебе. Значение имеют одни только факты, а не чувства.

— Вы-то привыкли к этому, а я — нет. — Маррапер все так же бесстыдно продолжал выжимать из себя слезы. — Достаточно мне подумать о той силе…

Трегонин осторожно водрузил глобус на место и презрительно повернулся к Вайанн.

— Инспектор, если этот жалкий тип не перестанет скулить, прошу вас немедленно убрать его отсюда. Я не выношу сентиментальности! Вы знаете, что я этого терпеть не могу.

— Когда мы достигнем этих планет Проциона? — быстро спросил Комплейн. Он не мог перенести мысли, что ему придётся уйти отсюда до того, как он узнает все.

— Разумный вопрос, молодой человек, — сказал Трегонин. Он в первый раз внимательно посмотрел на Комплейна. — Я постараюсь дать на него разумный ответ. Мне кажется, что полет в направлении Проциона преследовал две цели. Такой большой корабль был построен не только потому, что слишком долгое путешествие в маленьком пространстве оказалось бы невыносимым, но, в первую очередь, потому что он вёз некоторое количество людей, называемых колонистами. Колонисты должны были высадиться на новой планете, жить на ней и размножаться. Для них также предназначалось и большое количество машин — я нашёл каталог — трактора, бетономешалки, дорогоукладчики, не помню что ещё. Другой задачей был сбор информации о новой планете, а также разного вида образцов, чтобы подвергнуть их на Земле детальным исследованиям.

Свойственными ему нервными движениями Трегонин подскочил к шкафу и извлёк металлическую коробку с дюжиной банок, таких небольших, что они умещались на ладони. Он открыл одну из них, и внутри оказалось множество хрупких полупрозрачных пластинок, напоминающих ногти.

— Микрофильмы, — пояснил Трегонин.

Он бережно запихнул рассыпавшиеся пластинки ногой под стол.

— Мне их доставили из отдалённой части Носа. Влага погубила их, но даже будь они целыми, ни на что бы они нам не пригодились, так как для их чтения требуется специальная литература и специальный аппарат.

— В таком случае, я не понимаю… — начал удивлённый Комплейн.

Советник остановил его движением руки.

— Я тебе прочитаю названия этикеток, сохранившихся на коробках, и ты поймёшь. Только эти этикетки уцелели, — сказал он. — Вот здесь, например, написано так: «Фильм — Вид Новой Земли с воздуха, из стратосферы и с орбиты. Середина лета, сев. пол.», а вот здесь: «Фильм — Флора и фауна, континент А, Новая Земля». Ну и так далее.

Он отложил в сторону кассеты и после недолгого молчания добавил:

— Таковы, молодой человек, ответы на твои вопросы. На основе этих фильмов можно утверждать, что корабль счастливо добрался до планеты Проциона. Сейчас мы снова летим в сторону Земли.

В захламлённом помещении вновь воцарилось молчание. Каждый из присутствующих погрузился в собственные мысли. Первой опомнилась Вайанн, которая встала и заявила, что пора идти.

— Подожди, — попросил Комплейн. — Вы сообщили нам так много и так мало в то же время… Если мы летим в сторону Земли, то когда мы её достигнем и можем ли мы узнать об этом?

— Милый мой юноша, — начал Трегонин, потом вздохнул, словно хотел переменить тему разговора, — разве ты не видишь, сколь многое было уничтожено? Ответы на вопросы не всегда понятны, да и некоторые вопросы погибли, если ты понял, о чем я говорю. Позволь, я тебе отвечу так: мы знаем расстояние от Новой Земли — как её назвали колонисты — до Земли, оно равно, как я уже говорил, одиннадцати световым годам. Однако я оказался не в состоянии определить, с какой скоростью движется наш корабль.

— Но одну вещь мы все-таки более или менее знаем, — вмешалась Вайанн. — Расскажи Рою о реестре Носа, советник.

— Именно об этом я и собираюсь говорить, — раздражённо ответил Трегонин. — Прежде чем мы, то есть Совет Пяти, пришли к власти над Носом, нами управляли люди, которые называли себя губернаторами. Благодаря им Носари за очень короткое время превратились из крохотного племени в могучий народ. Эти губернаторы имели обычай передавать друг другу Реестр или же, как они ещё его называли, Завещание, и именно этот Реестр-завещание я получил от последнего губернатора перед его смертью. Это всего-навсего перечень имён предыдущих губернаторов, но под именем первого приписано, — он закрыл глаза и, словно дирижируя своей тонкой рукой, по памяти прочитал: — «Я — четвёртый капитан корабля в его пути на родину. Поскольку этот титул звучит в данное время смешно, я предпочитаю называть себя губернатором, хотя это и не особенно соответствует положению вещей…»

Советник открыл глаза.

— Теперь тебе ясно, — произнёс он, — что хотя имена троих его предшественников и исчезли, на основе Реестра мы знаем, сколько поколений сменилось на корабле с момента его старта в направлении Земли — двадцать три.

— Это очень долгий период, — выдавил Маррапер, который уже довольно долго хранил молчание. — И когда мы достигнем Земли?

— Вопрос этот уже задал твой спутник, — ответил Трегонин. — Я могу сказать лишь, как долго длится наше путешествие, но никто понятия не имеет, сколько ему ещё длиться и когда оно кончится. Прежде чем появился первый губернатор, произошла какая-то катастрофа, или же что-то похожее, и с той поры корабль движется в космосе сам по себе, неуправляемый, и, если можно так выразиться, без малейшей надежды.

Весь сон, несмотря на усталость, Комплейну не удавалось уснуть. В его голове кружили, наполняя ужасом, странные образы, он мучился от невозможных догадок. Множество раз он вспоминал и анализировал каждую деталь из рассказов советника, стремясь хоть как-то успокоиться. И без того все было до невозможности угнетающим, но из всего множества фактов один незначительный, не замеченный никем во время их визита в библиотеку, не давал ему покоя и возвращался, как упрямая зубная боль. До этого он казался чем-то незначительным, и Комплейн, единственный, кто заметил его, не произнёс ни слова. Теперь же значение этой детали усиливалось настолько, что приглушало даже мысли о звёздах.

Пока Трегонин продолжал свою лекцию, Комплейн не отводил глаз от потолка. Из-за расположенной там решётки насторожённо, словно она все слышала и понимала, выглядывала небольшая крыса.

III

— Нет места твоему «я», Рой! — Маррапер разозлился. — Перестань вмешиваться в дела Носарей. Я знаю, это работа девицы. Попомни мои слова, она тебя использует! Ты так увлечён разгадыванием пикантных тайн, которые скрыты у неё под юбкой, что уже не отличаешь дерева от водорослей. Не забудь, мы пришли сюда, имея перед собой собственную цель.

Комплейн покачал головой. Утром следующей яви он одиноко сидел за завтраком в обществе одного лишь священника. Столовая была полна офицеров, но ни Вайанн, ни Скойта ещё не было. Маррапер вновь обратился к своей излюбленной теме о необходимости захвата власти им самим.

— Ты неактуален, Маррапер, — коротко ответил Комплейн. — и прошу тебя, не вмешивай в эти дела инспектора Вайанн. Носари борются за гораздо более серьёзные цели, нежели идиотский захват власти. Ну а кроме того, какая тебе польза, если ты перебьёшь кучу их, чем это тебе и кораблю поможет?

— К черту корабль! Послушай, Рой, поверь своему старому духовнику, который никогда не подводил тебя. Эти люди используют тебя для своих целей, а значит, здравый рассудок подсказывает нам поступить с ними так же. Не забывай, что Наука рекомендует думать только о себе, что является лучшим средством избавления от внутренних конфликтов.

— Кое-что ты забыл, — сказал Комплейн. — Литании кончаются словами: «…и довести корабль до порта». Это одна из основных догм Науки. Ты всегда был на удивление плохим священником, Маррапер!

Разговор прервало появление Вайанн, выглядевшей как никогда свежо и привлекательно. Она сообщила, что уже успела перекусить. Маррапер буркнул в качестве извинения что-то пренебрежительное и гордо удалился. Что-то в позе девушки подсказало Комплейну, что она довольна уходом священника. Его это тоже вполне устраивало.

— Фермора уже допрашивали? — поинтересовался он.

— Нет, просто один из членов Совета Пяти, Зак Дейт, сходил на него посмотреть — вот и все. Роджер, то есть магистр Скойт, допросит его позднее, а сейчас он занят другими, более срочными, делами.

Комплейн не спрашивал, что это были за дела. Её близость настолько ошеломила его, что он с трудом мог говорить. Больше всего ему хотелось сообщить, что у неё на удивление красиво уложены волосы. Но вместо этого он усилием воли заставил себя спросить, чем ему следует сейчас заняться.

— Для начала отдохни, — с оживлением заговорила она. — Я для того и пришла, чтобы показать тебе Нос.

Экскурсия оказалась интересной. Как и в Кабинах, большая часть помещений была пуста, и они стояли открытыми. Вайанн пояснила, что содержимое их было оставлено на планете Проциона, Новой Земле. Другие помещения были превращены в фермы со значительно большим размахом, чем в Кабинах. Большинство животных Комплейн никогда не видел раньше, в первый раз он увидел также плавающих в аквариумах с водой рыб. От Вайанн он узнал, что это именно они давали белое мясо, которое так ему понравилось. Повсюду были видны поразительно разнообразные растения, выращиваемые нередко при специальном освещении. Не было недостатка и в культивируемых водорослях, и в плодоносящих кустарниках. Одну очень длинную комнату превратили в сад — деревья росли вдоль стен, а кусты и более мелкие растения по центру, на специально насыпанных клумбах. Здесь Комплейн впервые увидел грейпфруты. Было очень жарко, работники трудились обнажёнными по пояс, и по лицу Комплейна также катился пот. Он заметил, что блузка облепила грудь Вайанн — самые сладкие для него плоды, какие только можно найти на корабле. В фермерских отсеках работало множество мужчин и женщин, выполняя разнообразные операции, и простые, и довольно сложные. Являясь оседлым племенем, Носари считали сельское хозяйство своим основным видом деятельности. И все-таки, несмотря на огромные усилия, урожаи, как сказала Вайанн, были незначительными, а животные по каким-то причинам без всякого повода часто умирали. Голод являлся постоянной угрозой.

Они прошли в другие отсеки, где порой было совершенно темно, а на стенах виднелись шрамы, нанесённые неизвестным и забытым оружием. Следы катастрофы, чем дальше, тем становились очевиднее. Подавленные одиночеством, они дошли до силового сектора, который, как сказала Вайанн, был запретной зоной для всех, за исключением нескольких офицеров. Здесь никто не жил, здесь все было предоставлено времени, царило абсолютное молчание, и повсюду лежала вековая пыль.

— Временами я пытаюсь себе представить, как все это выглядело раньше, — прошептала Вайанн. Она скользила лучом фонарика по стенам. — Наверняка, здесь было шумно. В этом отсеке производили двигательную силу и, должно быть, тут требовалось множество людей…

Двери, настежь раскрытые по обе стороны коридора, ничем не напоминали обычные для корабля двери. Вдобавок, они были снабжены массивными запорами.

Миновав последний узкий проход, они оказались в огромном, высотой в несколько этажей, зале. Луч фонарика терялся в темноте, натыкаясь на какие-то причудливые массивные конструкции на колёсах, снабжённые ковшами, крюками, захватами.

— Все это когда-то жило, — прошептала Вайанн, — а сейчас мертво.

Несмотря на размеры зала, их голоса не отзывались даже слабым эхом, поскольку горы собранного здесь металла гасили каждый звук.

— Именно всем этим управляла бы рулевая, — добавила она, — если бы мы её только нашли.

Они повернули назад, и Вайанн провела его в ещё один зал, напоминающий предыдущий, но несколько меньший по размерам, хотя по обычным стандартам и он представлялся гигантским. Здесь, хотя слой пыли был так же толст, как и повсюду, раздавался протяжный глубокий звук.

— Слышишь, здесь сила ещё не умерла, — сказала девушка, — она ещё живёт за этими стальными стенами. Пойдём, я тебе покажу кое-что.

Она отвела его в боковое помещение, почти все пространство которого занимала огромная машина. Облицованная плитами, она напоминала три огромных кольца, прижатых торцами друг к другу. С обеих сторон машины выходили трубы диаметром во много футов, которые потом скрывались в стенах. По совету Вайанн Комплейн приложил руку к одной из них, и почувствовал, что она отчётливо вибрирует. Сбоку от одного из гигантских колец находился ремонтный люк. Вайанн повернула замок и открыла его. Глубокий звук сразу же усилился, словно неведомый арфист тронул главную струну. Девушка направила свет фонарика в отверстие. Комплейн потрясённо смотрел: во тьме что-то, неярко поблёскивая, без остановки вращалось, издавая этот непонятный чужой звук. Из видной в самом центре тонкой трубки на движущиеся поверхности небольшими каплями падала жидкость.

— Это космическое пространство? — спросил Комплейн сдавленным голосом.

— Нет, конечно, — ответила Вайанн. Она закрыла люк. — Это один из трех огромных вентиляторов. А эта маленькая трубка в центре смазывает его ось. Вентиляторы эти никогда не останавливаются и производят движение воздуха по всему кораблю.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю, потому что Роджер привёл меня сюда однажды и все объяснил.

При этих словах Комплейн немедленно утратил интерес ко всему окружающему. Он не успел себя сдержать и спросил:

— Кто для тебя Роджер Скойт, Вайанн?

— Я его очень люблю! — с чувством ответила девушка. — Я — сирота, мои мать и отец отправились в Долгое Путешествие, когда я была ещё совсем маленькой. Оба заболели гнильцом. Роджер Скойт и его жена, которая была бесплодна, удочерили меня, а когда она погибла много явей назад во время одного из нападений на Нос, то с тех пор Роджер меня опекает и всему учит.

Огромная волна облегчения придала Комплейну отваги, и он страстным движением схватил девушку за руку. Она тут же погасила фонарик и отскочила в сторону. В темноте прозвучал её иронический смех:

— Я пришла сюда с тобой, мой милый, не для того, чтобы любезничать. Сперва ты должен чем-нибудь проявить себя, чтобы получить право меня лапать.

Он попытался поймать её, но только стукнулся обо что-то головой. От неудачи Комплейн сделался злым и обиженным. Он отвернулся от неё и потёр ушибленное место.

— Зачем ты привела меня сюда? — спросил он. — Почему ты неласкова со мной?

— Ты слишком серьёзно трактуешь Науку, как и следовало ожидать от выходца из какого-то полудикого племени, — ехидно заметила она. Но тут же добавила гораздо более нежно: — Успокойся, не будь таким сердитым. Не считай, что любой, кто в чем-то тебе отказывает, должен быть твоим врагом, такие устаревшие взгляды больше подходят твоему приятелю Марраперу.

Но Комплейна не так легко было привести в себя, особенно потому, что напоминание о Маррапере воскресило в памяти намёки священника. Рой погрузился в невесёлое молчание, прервать которое Вайанн не захотела, и обратный путь они прошли молча, каждый как бы по себе. Пару раз Комплейн бросал на неё умоляющие взгляды, надеясь, что девушка заговорит. Но она сделала это только в самом конце, не глядя на него:

— Есть ещё одна вещь, о которой я должна тебя спросить, — неуверенно произнесла она. — Нам нужно обнаружить убежище Чужаков, а кроме того ещё и уничтожить эту не дающую нам покоя банду громил. Поскольку наши люди в основном фермеры, у нас нет охотников. Даже наши обученные стражники не решаются удаляться далеко в заросли и наверняка были бы не в состоянии преодолеть тот путь, который прошли вы. Ты нужен нам, Рой, чтобы привести нас к врагам. Мы можем показать тебе достаточно многое, чтобы убедить, что они и твои враги тоже.

Теперь она смотрела на Комплейна, улыбаясь мило и немного виновато.

— Когда ты смотришь на меня так, — выдохнул он, — я готов отправиться хоть на Землю!

— Этого мы от тебя наверняка не потребуем, — сказала она.

Девушка ещё раз улыбнулась. В первый раз она преодолела свою насторожённость.

— А теперь нам надо идти и посмотреть, как продвигаются дела у Роджера. Я уверена, что он опять взвалил на свои плечи все заботы о корабле. Я говорила с тобой о Чужаках, он же расскажет тебе все, что знает о банде головорезов Грегга.

В спешке она не заметила удивления, промелькнувшего на лице Комплейна.

На этот раз у магистра Скойта оказалось не только множество работы, но и везения. В первый раз он ощущал, что добился чего-то конкретного, и был радушен и доброжелателен, приветствуя Комплейна, как старого знакомого. Допрос Фермора, который до сих пор находился под бдительным надзором в соседней комнате, опять пришлось отложить из-за какой-то суматохи в Джунглях. Патруль Носарей, услышав какой-то шум в зарослях, рискнул дойти до «Отсека 29».

Это был именно тот район, где схватили Комплейна и Маррапера. Участок этот, отстоящий всего на две секции от границ Носа, подвергся в своё время серьёзным разрушениям, и патруль не осмелился идти дальше. Разведчики вернулись с пустыми руками и сообщили, что в «Отсеке 30» происходит какое-то сражение и что слышны пронзительные крики мужчин и женщин.

На этом все дело могло бы и закончиться, если бы вскоре после этого один из бандитов Грегга не подошёл к баррикаде и не попросил, чтобы его пропустили и дали возможность поговорить с кем-нибудь из начальства.

— Он у меня здесь, в соседней камере, — сказал Скойт. — Это странная личность. Зовут его Хаул. Если не считать, что своего главаря он именует «господин капитан», он производит впечатление совершенно нормального.

— Чего он хочет, или это дезертир? — спросила Вайанн.

— Гораздо хуже, чем дезертир, Лаур, — ответил Скойт. — Драка, о которой сообщали патрульные, произошла в Джунглях между людьми Грегга и ещё какой-то бандой. Хаул больше ничего не желает говорить. Короче говоря, Грегг при посредничестве Хаула предлагает мир и хочет отдать своё племя под покровительство Носа.

— Это ловушка, — выкрикнула Вайанн. — Они просто хотят проникнуть к нам.

— Не думаю, — возразил Скойт. — Хаул наверняка говорит искренне. Загвоздка в том, что Грегг, зная, какой репутацией он пользуется на Носу, требует, чтобы кто-нибудь из Носарей явился к нему с целью обсуждения условий. Это должен быть жест доброй воли с нашей стороны. Тот, кто будет избран для этой миссии, должен отправиться в Джунгли вместе с Хаулом.

— Подозрительно, — заявила Вайанн.

— Что ж, лучше будет, если ты сама пойдёшь и посмотришь на него. Только приготовься к потрясению. Это не самый очаровательный экземпляр человеческой породы.

Вместе с Хаулом находились два офицера, которые должны были стеречь его, но вместо этого они с увлечением колошматили, как могли, посланника Грегга, завязанного в узел с помощью лиан.

Скойт довольно резко выпроводил их, но какое-то время ничего не мог добиться от Хаула, который, постанывая, лежал на животе. Лишь обещание следующей порции плетей заставило его усесться.

Это и в самом деле оказалась престранная личность, немногим отличающаяся от мутанта. Проказа лишила его волос, так что у него не было ни бороды, ни даже бровей, зубов у него тоже почти не было, а какая-то врождённая деформация привела к тому, что его лицо в верхней части было значительно крупнее части нижней, изуродованной настолько, что, казалось, верхняя челюсть висела в воздухе, лоб же настолько выдавался вперёд, что почти совершенно скрывал глаза. Однако же, главной странностью было совершенно нормальное туловище с посаженной на него головой размером не больше двух соединённых вместе мужских кулаков.

Насколько можно было понять, он был средних лет. Видя полные угрозы лица Вайанн и Комплейна, он начал бормотать фразы из Литаний:

— Дабы нервы мои не обижали…

— Ладно, Мерзкая Морда, — резко прервал его Скойт. — Какие гарантии может дать твой начальник нашему представителю, если мы вообще его отправим?

— Если я спокойно вернусь к капитану, — пробормотал Хаул, — ваш человек спокойно вернётся к вам. В этом я могу поклясться.

— Какое расстояние отсюда до бандита, которого ты зовёшь капитаном?

— Это узнает твой человек, который пойдёт со мной, — ответил Хаул.

— Верно, но это мы вытянем у тебя здесь.

— Не вытянете!

В голосе этого странного человека прозвучало нечто большее, чем простая уверенность.

Скойт был вынужден признать это, так как приказал ему встать, почиститься, напиться, а потом спросил:

— Сколько человек насчитывает банда Грегга?

Хаул отодвинул стакан и выпрямился, вызывающе упёршись руками в бока.

— Это будет знать ваш человек, который пойдёт со мной договариваться об условиях! Я сказал все, что мне нужно было сказать. Теперь решайте сами, согласитесь вы или нет. Однако помните, что если мы придём сюда, мы не станем причинять вам хлопот. Мы охотнее будем сражаться за вас, чем против вас. В этом я тоже могу поклясться.

Скойт и Вайанн переглянулись.

— Стоит попробовать, если мы найдём какого-нибудь легкомысленного желающего, — сказал чуть погодя Скойт.

— Мне надо идти в Совет, — ответила Вайанн.

Комплейн, который не произнёс до этого ни слова, ожидая подходящего момента, теперь обратился к Хаулу:

— Скажи, человек, которого ты называешь капитаном, имеет ещё какое-то имя, кроме Грегга?

— Ты можешь сам его спросить, когда будет заключено соглашение, — ответил Хаул.

— Парень, посмотри на меня внимательно. Не напоминаю ли я тебе в чем-нибудь капитана?

— Капитан с бородой, — ехидно ответил парламентёр.

— Придётся мне заставить твою голову немножко поработать, — буркнул Комплейн. — А что ты на это скажешь: у меня был брат, который давным-давно впал в безумие и убежал в Джунгли. Его звали Грегг Комплейн. Это и есть твой капитан, парень!

— Раны Господни! — простонал Хаул. — Подумать только, что у капитана живой брат, который живёт здесь, в этом гнезде вонючек…

Комплейн взволнованно повернулся к магистру Скойту, на лице которого было написано изумление.

— Я согласен, я пойду с этим человеком к Грегту.

Это предложение явно устраивало Скойта.

С присущим ему энтузиазмом он немедленно развил бурную деятельность с тем, чтобы отправить Комплейна как можно быстрее. Он использовал всю силу своей вежливой и непоколебимой настойчивости, чтобы добиться немедленного собрания Совета Пяти. Трегонин к своему неудовольствию был вытащен из библиотеки, Зак Дейт был оторван от теологического диспута с Маррапером, Дюпон, Биллой и Раскин также были вынуждены отвлечься от дел, которыми они занимались. После секретного совещания был приглашён Комплейн, его проинструктировали об условиях, которые он должен был поставить перед Греггом, и отправили, напутствовав пожеланием пространства. Ему следовало спешить, чтобы вернуться до того, как начнётся следующая сон-явь.

Хотя присутствие людей Грегга на Носу и таило в себе определённые трудности и неприятности, Совет согласился на это предложение, так как оно означало окончание беспрестанных стычек, а кроме того, таким образом приобретался ценный союзник для скорой войны с Чужаками.

Дежурный стражник вернул Комплейну фонарик и парализатор. Он как раз был занят его проверкой, когда в помещение ворвалась Вайанн, плотнее закрыв за собой дверь. На лице её было нарисовано забавное упрямство.

— Я иду с тобой, — сообщила она без всяких комментариев.

Комплейн попытался возразить. Она никогда не путешествовала по зарослям, а ведь в них могли таиться разные опасности. Кроме того, Грегг мог оказаться обманщиком, а ведь она — женщина…

Вайанн прервала его доводы.

— Нет смысла дискутировать, — решительно произнесла она. — Это приказ Совета.

— Ты их заставила, вынудила! — выкрикнул он.

При этом Рой заметил, что оказался прав, и неожиданно почувствовал себя окончательно счастливым.

— Почему ты захотела идти со мной? — тихо спросил он.

Ответ показался ему не столь утешительным, как он ожидал. Вайанн, оказывается, всегда хотелось поохотиться в Джунглях, и, по её мнению, сейчас представляется исключительный случай. Это напомнило Комплейну Гвенну и её страсть к охоте. И это было не самым приятным воспоминанием.

— Ты должна будешь следить за собой, — важно произнёс он.

Одновременно Комплейн надеялся, что причина, по которой Вайанн присоединилась к нему, была все же более личной.

Прежде чем они отправились, объявился Маррапер, чтобы обменяться с ним несколькими словами. Сейчас он нашёл для себя новую цель — обращение Носарей в Науку. С появлением Совета и его ласковых наставлений Наука стала терять влияние. Главным её противником был Зак Дейт, отсюда и пошли споры между ним и Маррапером.

— Не выношу этого человека, — ворчал священник. — Есть в нем что-то до отвращения искреннее.

— Прошу тебя не затевать здесь дискуссий, — взмолился Комплейн, — хотя бы теперь, когда эти люди решили принять нас, Маррапер. Бога ради, успокойся! Постарайся хоть на некоторое время избавиться от своих привычек.

Маррапер с такой яростью помотал головой, что его щеки затряслись.

— Ты встал на сторону неверующих, Рой, — сокрушённо произнёс он. — Я не могу не спорить. Тревога дремлет в глубине человеческих существ, я должен вывести её на поверхность. В этом кроется чаша избавления, и если я таким образом приобрету сторонников, то тем лучше. Рой, друг мой, мы вместе прошли такой долгий путь и все это лишь за тем, чтобы ты отыскал девицу, которая тебя развращает!

— Если ты имеешь в виду Вайанн, святой отец, — сказал Комплейн, — то лучше оставь её в покое. Один раз я уже предостерегал, что она тебя совершенно не касается.

Он произнёс это вызывающе, и Маррапер немедленно сделался сладок как мёд.

— Не думай, что я имею что-то против неё, Рой. И хотя я не могу этого одобрить как священник, то как мужчина, поверь мне, я искренне завидую.

Он производил впечатление полностью опустошённого человека, когда Комплейн и Вайанн направились в сторону баррикады, где их уже ждал Хаул. Прежнее многословие Маррапера приглушила полностью незнакомая обстановка Носа, где он никак не мог найти себе места.

Хаул ждал их, склонив набок свою невероятно крохотную головку. Он был более чем доволен предстоящим возвращением в Джунгли, поскольку приём, оказанный ему на Носу, был не слишком радушным. Как только их всех троих выпустили за баррикаду, он, привычно раздвигая водоросли, двинулся первым. Вайанн шла за ним, Комплейн замыкал группу. Теперь Хаул уже не выглядел ущербным созданием. Он передвигался настолько ловко, что Комплейн, будучи охотником, мог ему только позавидовать. Этот человек в своём движении не задел ни одного листка. В глубине души Комплейн пытался понять, что же могло до такой степени поразить этого человека, что он стал готов сменить свою естественную среду обитания на суровую дисциплину Носа.

Им предстояло пройти всего два отсека, и поэтому, к счастью для Вайанн, они недолго находились в зарослях. Скоро она убедилась, что Джунгли — это не романтический уголок, а унылое однообразное место, полное крохотных чёрных комаров. Она была благодарна судьбе, когда Хаул наконец-то остановился, что-то высматривая среди разросшихся растений.

— Я узнаю этот район, — сказал Комплейн. — Неподалёку отсюда место, где нас с Маррапером схватили.

Перед ними был чёрный, разрушенный коридор с продырявленными стенами и потолком, пробитым каким-то древним взрывом. Именно в этом месте экспедиция из Кабин впервые столкнулась с неприятным состоянием невесомости. Хаул включил фонарик и издал пронзительный свист.

Немедленно из отверстия в потолке спустился канат.

— Если вы подойдёте и ухватитесь за канат, — пояснил он, — вас втянут наверх. Подходите осторожно и держитесь покрепче, это очень просто.

Однако это могло бы быть и проще, чем говорил Хаул. Вайанн, впервые оказавшись в невесомости, вскрикнула от страха.

Комплейн, однажды уже испытавший это состояние, успел подхватить её и поддержать. Не обращая внимания на ущерб для чувства собственного достоинства, они ухватились за канат и поплыли наверх. Их втянули через отверстие в полу и потолке следующего этажа. Должно быть, взрыв повредил довольно большой участок. Хаул, презрительно игнорируя канат, прыгнул вверх и очутился там ещё раньше их.

Их приветствовали четверо оборванцев, занятых игрой в «попрыгунчики», которой они предавались отрешённо, явно не интересуясь результатом. Вайанн и Комплейн оказались в сильно повреждённой комнате, где тоже была частичная невесомость. Рядом с отверстием, через которое они прибыли, были сложены разнообразные решётки, долженствующие, очевидно, служить защитой от нападения.

Комплейн ожидал, что здесь у него отберут парализатор, но Хаул лишь обменялся несколькими словами со своими оборванными приятелями, после чего провёл их в следующую комнату. Сразу же вернулась полная сила тяжести. Коридор был заполнен лежащими вповалку на подстилках из сухих водорослей ранеными мужчинами и женщинами с перевязанными головами и конечностями. Очевидно, это были жертвы недавних стычек. Хаул быстро миновал их, сочувственно причмокивая, и вошёл в другое помещение, забитое вооружёнными мужчинами, большинство из которых тоже было украшено пластырями и повязками.

Среди них находился и Грегг Комплейн.

Это вне сомнения был Грегг. Вечное недовольство, застывшее в выражении глаз и плотно сжатых узких губ, не смогли изменить ни пышная борода, ни седина в висках.

Когда Комплейн и Вайанн подошли ближе, он поднялся.

— Это капитан, — сообщил Хаул. — Капитан, я привёл к вам вашего брата и эту очаровательную даму. Они и будут вести переговоры с вами.

Грегг сделал несколько шагов навстречу, всматриваясь с такой пристальностью, словно от этого должна была зависеть его жизнь. Он отринул старый обычай Кабин и смотрел им прямо в глаза. На протяжении всего этого осмотра его лицо не претерпело никаких изменений. С таким же успехом они могли быть кусками дерева, он тоже мог быть деревянным истуканом, — узы крови не имели для него никакого значения.

— Ты прибыл от Носарей официально? — обратился он наконец к младшему брату.

— Да, — ответил Комплейн.

— Быстро же ты втёрся к ним в доверие, верно? Немного для этого потребовалось времени.

— Что ты вообще знаешь об этом? — вызывающе поинтересовался Комплейн.

Упрямство и чувство собственного достоинства и независимости сильно выросли у Роя с момента его стремительного бегства из Кабин.

— Я знаю кое-что о Джунглях, — ответил Грегг. — Я — капитан Джунглей, это по меньшей мере. Я знаю, что вы шли в сторону Носа. Неважно, откуда я это знаю. Перейдём лучше к делу. Зачем ты привёл с собой женщину? Чтобы она вытирала тебе нос?

— Как ты верно заметил, перейдём лучше к делу, — резко оборвал его Комплейн.

— Мне кажется, что она явилась с тобой, чтобы не спускать с тебя глаз и посмотреть, как ты будешь себя вести, — буркнул Грегг. — Это так похоже на Носарей. Лучше пойдёмте со мной, здесь слишком много народу. Хаул, ты тоже с нами. Дэвис, располагайся пока тут, учись, если сможешь.

Следуя за слегка ссутулившимся Греггом, Комплейн и Вайанн прошли в соседнее помещение, в котором царил неописуемый бедлам. На мебели были развешаны окровавленные тряпки и предметы одежды, пропитанные кровью бинты валялись на полу, как разбросанные серпантинные ленты. В Грегге, должно быть, ещё сохранились остатки хороших манер, так как, заметив выражение отвращения на лице Вайанн, он поспешил извиниться за беспорядок.

— Моя женщина погибла во время сражения, — сообщил он. — Её разорвало на клочки. Вы такого визга просто не слышали. Я не мог пробиться к ней, просто не мог. Она бы уже давно вышвырнула всю эту дрянь. Может, вы мне в этом поможете?

— Мы выслушаем ваши предложения и немедленно уйдём отсюда, — холодно произнесла Вайанн.

— Что это было за сражение, Грегг, почему вы так напуганы? — вмешался Комплейн.

— Для тебя я тоже капитан, — ответил брат. — Никто не называет меня Греггом. Пойми одно: я не боюсь, ничто ещё не могло напугать меня. Я думаю только о своём племени. Если мы здесь останемся, мы все погибнем, это несомненно. Мы должны убираться отсюда, а Нос — достаточно безопасное место для этого.

Он устало присел на кровать и жестом пригласил брата.

— Так вот, теперь здесь стало опасно. Людей можно победить, но не крыс.

— Крыс? — как эхо повторила Вайанн.

— Да, крыс, моя лапочка. — Грегг оскалил зубы. — Огромных здоровенных мерзких крыс, которые способны мыслить и действовать, как люди. Ты знаешь, о чем я говорю, Рой?

Комплейн побледнел.

— Да, — подтвердил он. — Они уже бегали по мне. Они обмениваются сигналами, одеваются в лохмотья и берут в плен других животных.

— Ах, значит, ты это знаешь? Поразительно. Ты знаешь больше, чем я предполагал. Это страшная опасность, эти стаи крыс, самая большая опасность на корабле. Они научились действовать совместно, именно так они и сделали в последний сон, когда напали на нас, и поэтому нам приходится отсюда уходить. Мы будем не в состоянии справиться с ними, если они снова появятся в большом количестве.

— Удивительно, — не удержалась Вайанн. — На Носу никогда не было такого!

— Может, и нет, но Нос — это ещё не весь мир, — иронически заметил Грегг.

Из его гипотезы вытекало, что стаи крыс таятся в Джунглях, потому что там можно встретить одиноких людей, на которых легко напасть и ликвидировать. Последнее их нападение было, с одной стороны, доказательством их достаточно высокой организованности, с другой же — счастливым обстоятельством. Они не сумели оценить силы банды Грегга. В этом месте Грегг, очевидно, счёл, что и так уже сказал слишком много, так как неожиданно сменил тему.

Как он утверждал, его планы переселения на Нос были крайне простыми. Он должен был сохранить свою группу, насчитывающую примерно 50 человек, как самостоятельную единицу, не смешивающуюся с остальными обитателями Носа, которая должна была все яви проводить, как и раньше, кочуя по Джунглям и только на время сна возвращаться на Нос. В свою очередь, они взяли бы на себя обязательство защищать Нос от Чужаков, Гигантов, крыс и всех остальных агрессоров.

— А что ты хочешь взамен? — спросил Комплейн.

— Взамен я хочу сохранить право капитана над своими людьми. Кроме того, каждый так и должен обращаться ко мне: капитан.

— Тебе не кажется, что это как-то по-детски?

— Ты так думаешь? Ты никогда не видел дальше собственного носа. В моем распоряжении находится дневник, из которого следует, что я — ну и ты, конечно, — мы являемся потомками капитана этого корабля. Его звали капитан Комплейн, капитан Грегори Комплейн. Ему принадлежал весь этот корабль. Ты только вообрази себе это, если ты в состоянии!..

Лицо Грегга, обычно грубое, просветлело. Где-то глубоко-глубоко таилась в нем искорка человечности, желание жить в мире с окружающими. Но мгновение спустя он вновь стал лишь отвратительным дикарём, восседающим на куче грязных бинтов. Когда Вайанн спросила о возрасте дневника, он пожал плечами и ответил, что не знает, так как не прочитал ничего, кроме заглавной страницы. Комплейн ехидно подумал, что и на это у него, наверное, ушло немало времени.

— Дневник в шкафу за твоей спиной, — сказал Грегг. — Если мы придём к согласию, то я тебе покажу его как-нибудь. Вы уже приняли решение?

— Ты предлагаешь нам мало, брат, чтобы твоё предложение казалось заманчивым, — ответил Комплейн. — Эта крысиная угроза, к примеру. Ты её преувеличиваешь лишь по тебе одному известным причинам.

— Ты так считаешь? — Грегг встал. — Ну так пошли, ты увидишь. Побудь здесь, Хаул, и не своди глаз с этой дамы. То, что мы сейчас увидим, не для её нервов.

Он провёл Комплейна по заброшенному коридору, жалуясь ему по дороге, как сильно он жалеет, что вынужден покидать своё тёплое убежище. Давний взрыв и возникшая по воле случая между отсеками система закрытых дверей создали для его банды некое подобие крепости, куда можно было проникнуть только через дыру в потолке, через которую как раз и втянули Комплейна и Вайанн. Однако было заметно, что вид повзрослевшего и посерьёзневшего брата доставляет Греггу некоторое удовольствие.

Наконец, он распахнул дверь в небольшую комнату, скорее напоминающую нишу.

— Вот твой старый приятель, — сказал он.

Зрелище, представшее перед глазами Комплейна, полностью ошеломило его. На твёрдом полу, покрытом толстым слоем грязи, лежал Эрн Роффери, оценщик. Его едва можно было узнать. У него не хватало трех пальцев, половины мышц на лице, не было ни одного глаза. Большая часть некогда великолепных усов была обгрызена. Все это сделали крысы, это Комплейну не надо было объяснять, он сам видел следы зубов на объеденных скулах. Оценщик не шевелился.

— Меня нисколько не удивило бы, окажись, что он уже отправился в Путешествие, — безразлично произнёс Грегг. — Бедный паршивец, он все время мучается. У него выгрызена половина грудной клетки.

Он брезгливо приподнял умирающего за плечо, заставив того безвольно мотнуть головой, потом небрежно опустил.

— Тёплый ещё, — сказал он, — но без сознания. Вроде бы тебе стало ясно, с чем мы должны бороться. В прошлую явь мы нашли этого героя за много отсеков отсюда. Он сказал, что крысы его прикончили. От него я и разузнал про тебя. Он меня узнал, бедняга. Неплохой парень…

— Один из лучших, — согласился Комплейн.

Горло его было стиснуто так, что он едва мог говорить. В воображении перед ним предстало все, что предшествовало такому страшному финалу. Как загипнотизированный, смотрел он на обезображенное лицо Роффери, в то время как его брат рассказывал дальше.

Крысы схватили Роффери в бассейне: они взвалили его, лежавшего без сознания после знакомства с газом Гигантов, на что-то вроде носилок и отволокли в свою нору. Там с помощью пыток они начали допрос. Их норы находились между двумя заваленными этажами, куда ни один человек не смог бы добраться. Они были буквально переполнены крысами, которые поразительным способом из самых разных предметов выстроили себе ямы и логова. Роффери видел там животных, пленённых крысами и находящихся в кошмарных условиях. Многие из этих беспомощных зверюшек были физически изуродованы, а многие обладали способностью проникать в чужой мозг. Этих мутантов крысы и использовали для допроса Роффери.

Комплейн задрожал. Он хорошо помнил ужас, который нахлынул на него, когда он услышал в своём мозгу невнятные вопросы кролика.

Переживания Роффери, поскольку они были более продолжительными, вне сомнения, были гораздо страшнее.

Если крысы чего-нибудь добились, а они должны были знать о людях многое, то и Роффери от них кое-чему научился. Прежде всего, крысы знали корабль, как никто из людей. По крайней мере, со времён катастрофы заросли не представляли для них преграды — они продвигались по узкой щели между этажами, и поэтому так редко попадались на глаза. Они перемещались по тысячам труб, каналов и проводов, которые служили кровеносными сосудами огромного корабля.

— Теперь тебе ясно, почему мне здесь так неуютно, — сказал Грегг. — Я не хочу, чтобы мою голову обглодали до костей. Мне кажется, что крысы — это уже полный финиш. Но вернёмся к твоей девочке. Ты сделал хороший выбор, брат, моя не была такой стройненькой, а суставы её ног распухали настолько, что она не могла сгибать колени. Правда, в постели это ей не мешало…

Когда они вернулись, Вайанн была рада им. Она сидела и пила какой-то горячий напиток. Зато Хаулу было явно не по себе, и он счёл необходимым пояснить, что от вида окровавленных бинтов ей сделалось нехорошо, и ему пришлось принести ей что-нибудь попить.

— Осталось чуточку и для вас, капитан, — добавил уродец, — прошу, пейте, будьте добры.

Пока Грегг пил, Комплейн, все ещё потрясённый встречей с Роффери, начал собираться в обратный путь. Отставив чашку, Грегг вздохнул и выжидающе посмотрел на брата. Под его внешним тупым безразличием скрывалась тревога. Вне сомнения, ему не терпелось как можно скорее перевести свою банду на Нос, и, быть может, при этом он в первый раз отдавал себе отчёт в том, что его младший братец понемногу становится силой, с которой следует считаться.

— У меня есть подарок для тебя, можешь взять его с собой, — после неловкого молчания произнёс Грегг.

Он взял с кровати какой-то предмет и вложил его Комплейну в руку.

— Это что-то вроде парализатора. Я забрал его две яви назад у Гиганта, на которого мы случайно наткнулись. Он убивает при помощи тепла, он непрост в обращении и, если ты будешь невнимателен, может обжечь тебя, но против крыс он крайне эффективен.

«Парализатор» был тяжёлым металлическим предметом. Если надавить на спуск, из него извергалась почти невидимая струя жара. Комплейн ощущал его, даже стоя в отдалении, но радиус действия оружия был не очень большим. Он принял подарок с благодарностью и неожиданно для самого себя сердечно распрощался с братом. Возвращаясь, он подумал, какое это все же забавное чувство — радость от встречи с кем-то близким.

Вайанн и Комплейн возвращались на Нос без сопровождения. Комплейн при этом был ещё более, чем обычно, насторожён — ему везде мерещились крысы. Они вернулись к себе без помех и обнаружили Нос полным криков и суматохи.

IV

На Нос проник Гигант. Он не прошёл ни через одну баррикаду, которые, конечно, тщательно охранялись, и все же неожиданно появился в «Отсеке 14» перед девушкой, возвращавшейся с работы. Прежде чем она успела крикнуть, её схватили, заткнули рот и связали. Больше Гигант ничего не стал с ней делать, а сразу же исчез. Не теряя времени, девушка вытолкнула кляп и принялась звать на помощь, так что полиция и стражники начали поиски пропавшего почти немедленно. Тревожное сообщение о появлении Гигантов казалось тем более опасным, что само по себе происшествие было абсолютно бессмысленным и наверняка предвещало нечто гораздо более страшное.

Воцарилось всеобщее смятение, поскольку Носари не без основания решили, что Гиганты прервали свой затянувшийся сон, дабы вернуть себе власть над кораблём.

В розысках принимали участие магистр Скойт и большинство его людей. В это время они патрулировали на всех этажах поблизости от места происшествия.

Вайанн и Комплейн узнали обо всем этом от взволнованного стражника у баррикады.

Пока они шли к своим комнатам, до них непрерывно доносились отдалённые свистки и гомон. Коридоры были почти пусты, скорее всего большая часть обитателей присоединилась к розыскам. На Носу, как и в Кабинах, любое разнообразие в жизни воспринималось с большим энтузиазмом.

Вайанн с облегчением вздохнула.

— Таким образом, мы выиграли время, — сказала она. — Я не хочу предстать перед Советом прежде, чем не поговорю с тобой. Не знаю, что по этому поводу думаешь ты, но в одном я совершенно уверена: мы не можем впустить сюда банду твоего брата. Нам с ними не справиться.

Комплейн инстинктивно догадался, что она имеет в виду. Несмотря на то, что он был склонен согласиться с ней, он спросил:

— Тебе доставило бы удовольствие оставить их на растерзание крысам?

— Грегг намеренно преувеличивает возможности крыс, чтобы таким образом пробраться к нам. Если он так опасается крыс, как говорит, то пусть переселяется глубже в Джунгли. Мы в самом деле не можем поселить их у нас. Вся наша организованность исчезла бы.

Вайанн гневно сжала губы. Она была так уверена в себе, что в Комплейне неожиданно вспыхнула волна несогласия.

Видя ярость в его глазах, она слегка улыбнулась.

— Пойдём ко мне в комнату, Рой, поговорим.

Это было помещение, напоминающее жилище Комплейна, скучноватое и почти пустое, с той лишь разницей, что на полулежал цветастый ковёр. Вайанн заперла за собой дверь.

— Я буду вынуждена уговорить Роджера и Совет, что ни под каким видом нельзя пускать к нам племя Грегга. Ты, возможно, заметил, что у половины его людей разного рода уродства? Я полагаю, что они просто вынуждены принимать к себе всех, даже недоразвитых, любого желающего, кто встретится им в Джунглях, но мы ни в коем случае не можем позволить себе что-нибудь подобное.

— Грегг знает о Джунглях гораздо больше, чем любой другой, — возразил Комплейн, раздражённый её упрямством. — В случае какой-либо вылазки в заросли он был бы незаменим.

Она махнула рукой, потом ласково опустила руку ему на плечо.

— Не будем ругаться. Этот вопрос рассмотрит Совет, а кроме того, у меня есть кое-что более важное, о чем нужно тебе рассказать.

— Прежде чем мы сменим тему… — прервал её Комплейн. — Грегг сделал одно замечание, которое меня насторожило. Он считает, что ты пошла со мной за тем, чтобы не спускать с меня глаз. Это верно?

Она изучающе посмотрела на него, потом улыбнулась.

— А если мне нравится смотреть на тебя?

Комплейн оказался в одной из тех ситуаций, откуда нет выхода. Кровь стучала у него в висках, каким-то таинственным образом он знал, что сейчас произойдёт. Он швырнул на кровать тяжёлое оружие, полученное 01 Грегга. Ничто было не в состоянии удержать его от того, чтобы обнять, прижать к себе эту неприступную черноглазую девушку и целовать её. Впрочем, он не встретил никакого сопротивления с её стороны, скорее наоборот, а когда она открыла глаза, они были полны такого же дикого восторга, какой испытывал и он.

— «Охотник вернулся с холмов, вернулся домой…» — прошептала Вайанн строчку стихотворения, которое она учила ещё ребёнком. — Ведь ты теперь останешься на Носу, правда, Рой?

— И ты ещё спрашиваешь? — выдохнул он.

Комплейн осторожно поднял руку, чтобы ещё раз коснуться её восхитительных волос.

Долгое время они простояли так, обнявшись, всматриваясь друг в друга.

Мгновение длилось целую вечность.

— Нет, так нельзя, — произнесла наконец Вайанн. — Давай, я кое-что тебе покажу, нечто сенсационное. Если нам повезёт, мы узнаем множество вещей о корабле.

Вайанн снова твёрдо стояла на земле, хотя у Комплейна на это ушло гораздо больше времени. Она присела на кровать, а когда Комплейн устроился рядом, расстегнула платье, достала узкую чёрную книжечку, тёплую от тепла её тела, и протянула её Комплейну. Он рассеянно опустил книжечку и положил руку на её упругую грудь.

— Лаур, любимая…

Он первый раз громко произнёс вслух её имя.

— Неужели мы именно сейчас должны листать эту проклятую книгу?

Вайанн, растроганная, все же настойчиво вложила книгу ему в руку.

— Должны, — сказала она. — Она была написана твоим предком. Я её выкрала из шкафа Грегга, когда отослала это чудовище Хаула принести мне что-нибудь попить. Это дневник Грегори Комплейна, некогда капитана этого корабля.

Инстинктивное предчувствие, которое склонило Вайанн к краже дневника, оказалось верным. Правда, в самом дневнике насчитывалось лишь несколько страниц, но заключённый в них смысл оказался поразительным. Вайанн читала быстрее, поэтому Комплейн отдал блокнот ей, а сам, положив голову к ней на колени, слушал её голос. Трудно было даже вообразить себе что-нибудь столь неожиданное.

Сначала им было трудно понять что-нибудь; так, ни один из них не знал фактов, на которые ссылался автор, однако, они вскоре осознали конкретную ситуацию, в которой оказались как пишущий, так и все его современники. Катастрофа незапамятных времён неожиданно приблизилась. Капитан Грегори, как быстро разобралась Вайанн, был первым капитаном корабля на его обратном пути к Земле. Весьма многозначительная запись появилась почти сразу же.

«28.XI.2521.

Возрастающие хлопоты в Сельскохозяйственном Отделе. Уоткинс, биолог 1 класса, появился у меня после утренней инспекции. Доложил, что вялость, возникшая у многих видов растений, не проходит, несмотря на постоянное применение удобрений, содержащих железо. При этом на 2% увеличен срок предварительного развития.

Сразу же после него появился лейтенант Стовар, которого экипаж обычно зовёт Ноем. Животновод 1 класса. Он так же встревожен состоянием низших животных, как Уоткинс состоянием высших видов растений. Утверждает, что мыши стали размножаться быстрее и что их помёт, как правило, недоразвит. Такие же тенденции проявляются и у морских свинок. В этом нет ничего серьёзного, так как большая часть этих животных, согласно с планом, была оставлена на Новой Земле. То, что некоторое их количество осталось на корабле — уступка сентиментальности самого Ноя, хотя его аргументы о том, что они могут пригодиться для исследований, тоже заслуживают внимания.

30.XI.2521.

Прошлой ночью состоялся наш ежемесячный бал. Моя дорогая жена Ивонна, которая обычно организует все эти затеи, приложила немало сил. Выглядела она превосходно, но, конечно же, время оставило на нас обоих ощутимые следы… Прямо не верится, что Фрэнку уже 18 лет! Увы, празднество совсем не удалось.

Это был наш первый бал с той поры, как мы покинули Орбиту «X», и явно чувствовалось отсутствие колонистов. Такое впечатление, что на борту осталось совсем немного людей. Мы уже в 9 днях пути от Проциона, и перед нами бездна монотонных лет, отделяющих нас от цели.

Но все это несущественные детали… собственно, мне следовало бы заняться более важной проблемой — зверями, но тут меня неожиданно отвлекли. Попозже я напишу подробнее.

5.XII.2521.

Времени вести дневник просто нет. На нас обрушилось настоящее проклятие.

Почти ни одно животное на борту не в силах стоять на своих ногах, многие уже околели. Остальные лежат вялые, с помутневшими глазами, и начинающиеся время от времени судороги — единственные признаки жизни. Руководитель отдела животноводства, Дистафф, который когда-то ходил вместе со мной в школу, болен, но его подчинённые и Ной делают все, что могут. Кажется, страдающим животным не помогают никакие лекарства. Если бы они могли говорить!

Биологи пытаются определить причину эпидемии. В этой области они тесно сотрудничают с Исследовательским Корпусом.

Все это, разумеется, вода на мельницу Бассита.

10.XII.2521.

Среди группы обычных докладов я нахожу список больных. Восьмого их было девять, вчера — девятнадцать, сегодня — сорок один. Наличествует также, с моей точки зрения совершенно излишняя, просьба главного врача Тойнби о встрече со мной.

Я отправился в госпиталь, чтобы побеседовать с ним. Он утверждает, что причиной заболевания является пищевое отравление неустановленного происхождения.

Тойнби был, как всегда, крайне учёным и красноречивым, но он не сказал ничего конкретного. Как он объяснил мне, на его пациентов подействовало то же, что и на растения и животных. Все больные производят угнетающее впечатление, большая часть их — дети. Как и животные, они лежат расслабленные, лишь время от времени по их телам прокатываются судороги. Кроме того, у них высокая температура и явно поражены речевые центры.

В госпиталь по распоряжению Тойнби никого не пускают.

14.XII.2521.

Все дети и вся молодёжь лежат в госпитале и страдают.

Болеют и взрослые. Общее число больных сейчас равно 109. Это почти одна четвёртая часть всего населения корабля. К счастью, взрослые кажутся более крепкими. Дистафф вчера умер, но он уже долго был болен.

Хотя… до сих пор этот страшный паралич не доводил до смерти. Лица везде полны тревоги, и я с трудом заставляю себя глядеть людям в глаза.

17.XII.2521.

О Господи, если не отвратил ты лица своего от нас в момент старта, то не отвращай и сейчас! Девять дней прошло с момента, как заболели первые 9 человек. 8 из них сегодня умерли.

Мы все считали, а Тойнби уверял нас в этом, что им стало лучше. Вялость продолжалась неделю, последние два дня больные были спокойны, хотя высокая температура ещё сохранялась. Трое могли говорить. Они утверждали, что чувствуют себя неплохо, другие шестеро были ещё без сознания. Смерть пришла неожиданно и спокойно. Исследовательский Корпус производит вскрытие трупов. Шейла Симпсон — единственный человек из первой группы, который ещё жив. Это тринадцатилетняя девчушка. Её горячка несколько спала, может быть, она и не умрёт. У следующих больных утром кончается девятидневный цикл. Меня одолевают злые предчувствия. На сегодняшний день больны 188 человек, многие из них лежат в своих каютах, потому что госпиталь переполнен.

Рабочие силового сектора исполняют обязанности санитаров. Бассит работает за троих. После ленча ко мне явилась делегация, которая состояла из 20 офицеров под руководством Уоткинса — сплошь солидные люди. Они потребовали, чтобы мы повернули к Новой Земле, пока ещё не стало слишком поздно. Разумеется, мне пришлось отговорить их от этого. Среди них был и бедняга Круикшенк из Корабельной Прессы. Его сын — один из тех восьмерых, которые умерли сегодня утром.

18.XII.2521.

Не могу спать. Сегодня утром заболел Фрэнк, несчастный парень. Он лежит совсем неживой, словно труп, и смотрит. На что? Он оказался только одним из 20 новых случаев. Теперь начинают болеть и пожилые люди. Я был вынужден изменить ранее существовавший распорядок дня на корабле. Ещё пара дней, и от него придётся совсем отказаться. Благодарю Господа, что большинство устройств работает автоматически и на самоконтроле.

Из десятерых человек, для которых кончился девятидневный цикл, умерли семеро. Трое пока на краю гибели. Никаких перемен у маленькой Шейлы. Никто ни о чем другом не говорит, кроме как о «девятидневной заразе».

Я приказал запереть Бассита в одиночку за распространение паники. Я слишком устал от длительной инспекции Отдела Растений вместе с сотрудниками отдела и Уоткинсом, который после неудавшейся вчерашней авантюры держится сухо.

Ной сказал мне, что эпидемия охватила 90% животных, из которых около 45% выздоровело. Я бы хотел, чтобы показатели у людей оказались такими же обнадёживающими. К несчастью, как раз хуже всего переносят заболевание наиболее развитые животные: лошади не перенесли его и, что ещё хуже, коровы тоже. Овцы тяжело болели, свиньи и собаки сравнительно легче. Мыши и крысы выжили все, и их способность к размножению оказалась не нарушена.

Обычные, растущие на Земле растения проявили более-менее такую же сопротивляемость. Здесь все время кипела адская работа, и вдесятеро уменьшившийся персонал все же превосходно справился с очисткой целых акров грядок. В соседних помещениях Монтгомери задумчиво продемонстрировал мне свои водоросли. Полностью извлечённые из хлороза, если это только был хлороз, они сейчас более активны, чем когда-либо. Похоже на то, что их вариант девятидневной заразы пошёл им на пользу. Мы активно выращиваем пять сортов кислородопроизводящих водорослей: 2 «влажных», один «псевдовлажный» и 2 «сухих» сорта, являющихся съедобным вариантом одного из ранних сортов, который несколько сотен лет назад был выведен из дикого примитивного вида.

В Отделе Производства Растений поддерживается высокая температура, и Монтгомери считает, что именно это оказало столь благотворное влияние. Позвонили в Корпус. Учёные обещают (не в первый раз уже), что приготовят лекарство к утру. К несчастью, большинство научных сотрудников болеют, и этим делом занимается какая-то женщина по фамилии Пэйн.

21.XII.2521.

Я покинул рулевую и, скорее всего, навсегда. Шторы на иллюминаторах задвинуты, теперь не видно больше этих омерзительных звёзд. Корабль охватывает унылая безнадёжность. Более чем половина экипажа хворает девятидневной заразой, а из 66 человек, проболевших полный цикл, умерли 46. Процент смертности уменьшается с каждым днём, но те, кто остался в живых, до сих пор пребывают в состоянии спячки. Шейла Симпсон, например, почти не двигается. Руководить чем-либо становится все более сложно, связи с отдельными частями корабля почти не существует, поскольку все связисты больны.

Повсюду встречаются группы мужчин и женщин, которые держатся вместе и чего-то ожидают. Царит общая апатия — или наоборот — бесшабашность. У меня перед глазами стоит страшная картина: никто из нас не остался в живых, но наш проржавевший гроб продолжает лететь дальше, чтобы через тысячи лет оказаться в поле притяжения какой-нибудь звезды. Такой пессимизм — проявление слабости, даже Ивонна не в силах расшевелить меня.

Учёные наконец-то установили причину болезни, но похоже на то, что теперь это уже не имеет значения, попросту слишком поздно до этого докопались. В любом случае результаты исследований упрощённо выглядят так: прежде чем мы покинули новую планету, произошла полная замена воды, все предыдущие запасы воды были выброшены на орбите, а их место заняли новые. Автоматический процесс, основанный на поглощении влаги из воздуха, чтобы потом вновь пустить её в водопроводную сеть, все время действовал безукоризненно, но, конечно же, вода, многократно использованная, становится, мягко говоря, затхлой. У новой воды, взятой из источников на Проционе, был отличный вкус. Разумеется, её подвергли анализу на примеси, но, очевидно, не так тщательно, как следовало бы. Методы исследований на протяжении многих поколений подвергались некоторым изменениям, хотя в настоящее время всякие претензии и поиски виновных не имеют никакого смысла. Попросту говоря, в воде содержался белок, который просочился сквозь наши фильтры.

Джун Пэйн из Научного Отдела — быстрое и сообразительное юное создание, которой гиперагофобия не позволила вместе с мужем остаться на Проционе. Она простеньким способом объяснила мне весь этот процесс. Белки состоят из соединений различных аминокислот. Аминокислоты, являясь основным строительным материалом, соединяются в клетки белка, образуя пептидные цепочки. Несмотря на то, что известное количество аминокислот равно двадцати пяти, они могут образовывать бесчисленные комбинации белковых молекул. Нам на горе в воде с Проциона оказалась двадцать шестая аминокислота.

В цистерне произошёл гидролиз белка на его составляющие элементы, как это, скорее всего, происходит на планете. Тем временем все живые организмы на борту: люди, животные и растения потребляли ежедневно галлоны воды. В их организмах аминокислота вновь создавала белковые молекулы, которые, попадая в клетки и используясь как топливо, сгорали в сложном процессе метаболизма, вновь расщепляясь на аминокислоты.

Двадцать шестая аминокислота вызывает нарушение этого процесса. Её присутствие служит причиной возникновения белковой молекулы, слишком сложной для того, чтобы животные и растения могли нормально её использовать. Именно этот факт, собственно, и послужил причиной общей вялости. Как разъяснила Пэйн, более сложная пептидная цепочка, появляющаяся при наличии новой кислоты, связана с несколько большей силой притяжения на Новой Земле. Следует признать, что мы очень мало знаем о том, как именно тяготение влияет на создание свободных молекул. Поселения в новом мире должны в данный момент находиться в такой же трагической ситуации, как и мы.

Но жители их имеют перед нами преимущество в том, что умирают под открытым небом.

22.XII.2521.

Вчера у меня не было времени, чтобы закончить, сегодня же наоборот — его у меня более, чем достаточно.

Измученный Тойнби сообщил мне о следующих 14 смертях.

Девятидневная зараза безраздельно владеет кораблём. Моя дорогая Ивонна оказалась последней из её жертв. Я уложил её на постель, но смотреть не могу. Это слишком страшно. Я совсем перестал молиться.

Заканчиваю писать о том, что рассказала мне эта малышка Пэйн. Она проявила осторожный оптимизм в оценке шансов экипажа выжить. Организмы заболевших вроде бы лишены всякой активности, но их внутренняя защитная структура борется со слишком сложными белковыми молекулами. Организм достаточно гибкий выйдет из этого сражения победителем, приспособившись к изменившейся ситуации. «Одной большой молекулой белка нельзя так уж здорово нам помешать», — смело утверждала мадам Пэйн. Белки находятся во всех живых клетках, и после опасного для жизни периода новый, незначительно отличающийся белок будет, скорее всего, устраивать организм. Новая аминокислота, названная «пэйнином», о чем небрежно проинформировало меня это сообразительное юное создание, как и ранее известный лейцин или лизин, оказывает явное влияние на рост. Каким будет это влияние, станет возможным установить только после длительных наблюдений, на которые, как мне кажется, у нас просто не останется времени. Зато некоторые краткосрочные последствия у нас перед глазами. Растения по большей части приспособились к пэйнину, и когда это произошло, начали бурно развиваться. Животные тоже приспособились в зависимости от вида с теми лишь последствиями, что воспроизводство свиней резко увеличилось.

По мнению Пэйн тех, кто остался в живых после болезни, следует считать мутантами. Она определила это, как мутацию в незначительной степени. Кажется, высокая температура, поддерживаемая в Сельскохозяйственном отсеке, оказалась в значительной степени благоприятной.

Я отдал распоряжение, чтобы теплоцентраль подняла температуру на 9 градусов. Собственно, это был наш единственный шаг, продиктованный заботой обо всех.

Похоже на то, что чем сложнее организм, тем болезненнее протекает в нем процесс приспособления к новому белку. Это очень плохо для человека — а точнее говоря, для нас.

24.XII.2521.

Тойнби, а следом за ним и Монтгомери, заболели. Это 2 из пяти новых случаев. Необычный белок вроде бы уже выполнил большую часть своего предназначения.

Анализируя сведения о состоянии больных, героически сообщаемые мне из госпиталя, я пришёл к выводу, что чем старше человек, тем дольше он сопротивляется заболеванию, но зато у него гораздо меньше шансов на выживание, если болезнь все-таки его настигнет. Я спросил об этом Пэйн, когда она явилась ко мне без вызова, чтобы меня проведать (теперь она сама именует себя руководителем Отдела Исследований первого класса, и мне остаётся только благословлять её сообразительность), но она считает, что возраст не имеет в данном случае большого значения.

Молодые всегда все лучше переносят, чем старые.

Маленькая Шейла Симпсон выздоровела!

Долгие 16 дней назад она оказалась одной из первых. Я пошёл проведать её. Она выглядела здоровой, только очень нервной и какой-то быстрой в движениях. У неё все ещё повышенная температура, но, что бы там ни случилось, это был первый случай выздоровления. Это абсурдно, но я оптимист! Если хотя бы сотня мужчин и женщин останутся в живых, то потомки их приведут корабль к цели. Нет ли более низкого предела для спасения рода человеческого от вымирания? Ответ, вне сомнения, кроется где-то в библиотеке, среди унылых томов, написанных и напечатанных предыдущими обитателями корабля. Глупая история, но сегодня вспыхнул мятеж, во главе которого стояли и «папаша» Морфи, единственный из оставшихся в живых оружейников, и сержант Тангстен из Бортовой Полиции. Они впали в безумие и, пользуясь ручным ядерным оружием, которое мы не оставили на Проционе, убили шесть своих спутников и причинили немало разрушений в средней части корабля. Это достаточно странно, но меня они не искали.

Я приказал разоружить их и посадить под замок. Все оружие, за исключением непролитического, или как все его называют, парализаторов, заставил собрать и уничтожить, чтобы избежать угрозы кораблю в дальнейшем. Парализаторы действуют исключительно на нервную систему, на неорганическую материю они не оказывают влияния.

25.XII.2521.

Ещё одна попытка мятежа. Она произошла, когда я находился в Сельскохозяйственном Отделе. Как один из важнейших на корабле, он должен работать любой ценой. Кислородопроизводящие водоросли оставлены в покое, так как они сами о себе превосходно заботятся. Уже упоминавшаяся «сухая» водоросль разрослась, перебираясь с грядки на грядку, и на пол, и похоже на то, что она становится самостоятельной. Я как раз осматривал её, когда вошёл Ной Стовар с парализатором и группой рассвирепевших молодых женщин. Он выстрелил в меня. Когда я пришёл в себя, они уже перенесли меня в рулевую рубку и начали угрожать смертью, если я немедленно не поверну корабль к Новой Земле.

У меня немало времени ушло на то, чтобы объяснить им, что для поворота на сто восемьдесят градусов при относительной скорости 1328,5 потребуется примерно пять лет.

В конце концов, продемонстрировав им цифровые данные на таблицах, я убедил их. Однако они оказались настолько потрясёнными этой новостью, что решили убить меня в любом случае.

Кто меня спас? Не мои офицеры, о чем я с сожалением сообщаю, а всего лишь Джун Пэйн, и всего лишь в одиночку! Моя маленькая героиня из Научного Отдела! Она набросилась на них с такой силой и яростью, что эта компания с Ноем во главе была вынуждена бежать. Сейчас я слышу, как они бесчинствуют на соседних этажах — добрались до запасов алкоголя.

26.XII.2521.

У нас уже шесть совершенно здоровых людей, включая и маленькую Шейлу. Все они температурят, все они двигаются нервно и быстро, но говорят, что чувствуют себя хорошо. К счастью, они совершенно не помнят тех мучений, которые пережили. Тем временем зараза собирает свой дальнейший урожай.

Доклады из госпиталя перестали поступать, но мне кажется, что работоспособными остались ещё около пятидесяти человек. Пятьдесят! Предел их сопротивляемости, как и моей, неуклонно приближается. Нельзя избежать накопления чужого белка, но поскольку причудливые сочетания аминокислот возникают случайно, некоторые из нас избегали рокового воздействия дольше, чем другие. Так, по крайней мере, утверждает Джун Пэйн.

Она снова была у меня, и я ей искренне благодарен за оказанную помощь. Кажется, я чувствую себя одиноким, так как неожиданно обнаружил, что держу её в объятиях и целую.

Внешность её очень привлекательна, и она на пятнадцать лет моложе меня. Разумеется, это была глупость с моей стороны. Она мне заявила (ох, есть ли какой-нибудь смысл в бесконечном повторении одних и тех же аргументов?), что ей одиноко, страшно, что у неё осталось немного времени, так почему бы нам не любить друг друга?

Я её выгнал, но мой внезапный гнев говорит о том, как меня к ней тянет. Теперь я жалею, что был таким несдержанным. И все же я не могу перестать думать об Ивонне, которая страдает рядом, в соседнем помещении. Нужно вооружиться и на следующий день провести что-то вроде инспекции корабля.

27.XII.2521.

Я отыскал двух младших офицеров: Джона Холла и Маргарет Престеллан, которые и сопровождали меня в обходе корабля. Мужчины все ещё работали изо всех сил. Ной организовал что-то вроде группы милосердия и кормит тех, кто пережил девятидневную заразу. Что ж, это служит ему хоть каким-то извинением за происшедшее. Интересно, какими будут отдалённые последствия этой катастрофы? Кто-то освободил Бассита. Он бродит как ненормальный и все же привлекает к себе слушателей. Я близок к тому, чтобы почти поверить в его Науку. В этом могильнике легче поверить в психоанализ, чем в Господа.

Мы отправились в Сельскохозяйственный Отдел. Выглядит он поразительно, животные свободно живут среди растений.

А эти водоросли! «Сухой» вид под воздействием пэйнина подвергается явным мутациям.

Он выбрался в коридор вблизи секции водорослей, а его корни гнали перед собой почву. Совершенно так, как если бы он был наделён собственным разумом! Не в силах избавиться от несколько абстрактных видений, как водоросли разрастаются и заполняют весь корабль, я отправился в рулевую рубку и включил устройство, запирающее все переходные двери вдоль Главного Коридора. Это должно затруднить дальнейшее продвижение растений. Фрэнк проснулся, вялость прошла, но меня он не узнал. Навещу его на следующее утро.

Сегодня заболела очаровательная, полная жизни Джун! Она была неподвижна и страдала, впрочем, как она и предвидела. Каким-то предательским образом её вид потряс меня больше, чем в вид Ивонны. Я хотел бы…

Но какое это имеет значение, чего бы я хотел? ТЕПЕРЬ МОЯ ОЧЕРЕДЬ!

28.XII.2521.

Престеллан напомнила мне, что прошло Рождество Христово.

Я совершенно позабыл об этой ерунде. Поэтому так и резвились эти пьяные бунтари. Несчастные глупцы!

Фрэнк сегодня узнал меня. Я это понял по его глазам, хотя он все ещё не может говорить. Если он станет когда-нибудь капитаном, то корабля, совершенно непохожего на тот, который начал этот роковой полет.

20 исцелений. Это явный прогресс и надежда. Бедствие превратило нас в мыслителей. Лишь сейчас, когда долгое путешествие не означает больше ничего, кроме как уход во мрак, я начинаю сомневаться в каком-то смысле межзвёздных путешествий. Как много мужчин и женщин должны были думать то же самое, запертые в этих многовековых стенах на своём пути к Проциону!

В служении этой многомудрой идее жизнь их текла меж пальцев. И сколь многим ещё предстоит умереть на корабле, прежде чем наши потомки достигнут Земли!.. Земля! Я молюсь, чтобы сердца людские смягчились, чтобы перестали они быть такими же жёсткими, как и те металлы, которые так любили люди и которым только служили. Лишь то высочайшее развитие техники, которым был отмечен 24 век, могло привести к созданию этого изумительного корабля, и все же чудо это отвратительно и совершенно напрасно. Только в эру слепой технологии могли решиться обречь на пожизненное заключение в корабле ещё не рождённое поколение, навеки лишая его чувств и стремлений. Началом технологической эры может служить воспоминание о Вавилонской башне. Это весьма знаменательный факт в моем представлении. Но что нам остаётся, как не надеяться, что эта бесконечно длящаяся агония однажды завершится раз и навсегда — как на Земле, так и в Новом Мире Проциона…»

Дневник на этом кончился.

Вайанн несколько раз приходилось прерывать чтение, чтобы успокоить волнение в голосе. Её воинственная манера держаться совершенно исчезла, и в эти минуты она была всего лишь потерянно сидящей на постели и близкой к слезам девушкой. Когда она закончила, то заставила себя ещё раз прочитать первые строки дневника, которые ускользнули от внимания Комплейна. Энергичным порывистым почерком капитан Грегори Комплейн писал: «Мы направляемся в сторону Земли, зная, что люди, которые увидят её небо, родятся не раньше, чем последовательно сменятся шесть поколений».

Вайанн прочитала это вслух дрожащим голосом и разревелась.

— Ты не понимаешь? — крикнула она. — Ох, Рой… Путешествие должно было длиться только 7 поколений, а ведь мы уже 23-е. Мы давно миновали Землю, и теперь ничто уже нас не спасёт!

Без слов, но и без всякой надежды Рой попытался успокоить её, но любовь людей сейчас была не той силой, которая могла вырвать их из этой нечеловеческой ловушки. Когда Вайанн перестала, наконец, всхлипывать, он заговорил. Он слышал, что голос его тоже ломается, но говорил и говорил дальше, главным образом для того, чтобы успокоить и отвлечь её внимание, точнее внимание их обоих, от этой трагедии.

— Этот дневник объясняет очень многое. Мы должны взять себя в руки и радоваться тому, что теперь мы знаем так много. Прежде всего, он объясняет причины катастрофы. Теперь это не поразительная легенда, а уже что-то ощутимое, что можно использовать. Наверное, нам никогда не узнать, остался ли жив капитан Грегори, но это наверняка удалось его сыну, так как фамилия не исчезла. Может быть, удалось выжить Джун Пэйн, потому что в какой-то мере она похожа на тебя. Но одно ясно: погибли не все, небольшие группы оставшихся в живых начали образовывать племена. А тем временем водоросли почти целиком заполнили корабль.

— Но кто мог предположить, — прошептала девушка, — что водорослей здесь быть вообще не должно. Они же являются элементами живой природы. Такими они, по крайней мере, кажутся…

— Лаур! — неожиданно воскликнул, перебивая её, Комплейн.

Он сел и схватился за странное оружие, полученное им от брата.

— Это оружие? Дневник говорит, что все оружие, кроме парализаторов, было уничтожено. Это значит, что эта штуковина не может быть оружием!

— Может быть, о ней забыли?

— Может быть, забыли, а может, и нет. Это устройство, выделяющее тепло, должно служить для того, чего мы не знаем. Я его испробую.

— Рой, осторожнее! — крикнула Вайанн. — Ты устроишь пожар!

— Я его проверю на чем-нибудь таком, что не горит. Я говорю тебе, Лаур, мы сделаем открытие, клянусь.

Он осторожно взял оружие, повернув ствол в сторону стены. На верхней гладкой поверхности стены виднелся какой-то нарост, на него Комплейн и направил оружие, надавив на небольшую кнопку так же, как это делал его брат.

Узкая, почти незаметная струя тепла коснулась стены, и сразу же на её матовой поверхности появилась светлая линия, которая постепенно удлинялась и расширялась. Комплейн поспешно вновь надавил на кнопку.

Поток жара оборвался, осталось только отверстие, через которое был виден коридор.

Они застыли, как громом поражённые, глядя друг на друга.

— Мы должны сообщить об этом Совету, — произнёс, наконец, Комплейн с уважением в голосе.

— Подожди, Рой! — попросила Вайанн. — Милый, есть одно место, где я хотела бы испробовать это оружие. Ты пойдёшь со мной туда, до того как мы расскажем кому-либо о своём открытии?..

Когда они оказались в коридоре, то с некоторым удивлением обнаружили, что охота на Гигантов все ещё продолжается. Между тем, приближалось наступление темноты, которая должна была продлиться всю следующую сон-явь.

Все не принимающие участия в облаве уже готовились ко сну за закрытыми дверями своих жилищ.

Корабль казался полностью покинутым и, наверное, так же он должен был выглядеть, когда половина экипажа умирала от девятидневной заразы. Вайанн и Комплейн шли быстро, никем так и не замеченные. Когда неожиданно наступила темнота, девушка ни слова не говоря включила фонарик, прикреплённый к её поясу.

Комплейна поразило упорство, с каким она не поддавалась отчаянию. Ему не потребовалось слишком долго копаться в себе, чтобы установить, что и он обладает схожими качествами. Неясное предчувствие, что на пути им обязательно попадутся крысы, Чужаки, Гиганты или же все они сразу, охватило его настолько сильно, что он всю дорогу не выпускал парализатор из одной руки, а тепловой излучатель из другой. Однако ничто не помешало им. Они благополучно добрались до «Отсека 1» и металлической лестницы.

— Согласно плану твоего друга Маррапера, — сказала Вайанн, — рулевая должна находиться здесь, за этими ступенями. На плане она производит впечатление просторного помещения, но на деле там лишь небольшая комната с полукруглыми стенами. Разве не возникает предположение, что стены были установлены там, чтобы преградить доступ в рулевую?!

— Ты думаешь, капитаном Грегори?

— Не обязательно. Скорее всего, это сделано позже. Иди и испробуй на них своё оружие.

Они поднялись по ступенькам и остановились, разглядывая обступившие их металлические стены. При этом их не покидало ощущение, что они близки к раскрытию какой-то тайны. Вайанн больно стиснула ему руку.

— Попробуй вон там, — прошептала она, указывая куда-то неопределённо перед собой.

В то мгновение, когда Комплейн включил излучатель, она погасила свет.

В темноте перед направленным на стену стволом появилось красноватое пятно, которое быстро набирало яркость, трансформируясь в светящийся квадрат. Неожиданно стороны квадрата разошлись, а находящийся между ними металл свернулся, как сухой лист открывая отверстие, через которое можно было пройти.

Чувствуя какой-то непривычный резкий запах, они терпеливо ждали, пока края отверстия остынут. Внутри, в огромном слабо освещённом помещении они могли видеть небольшой фрагмент чего-то неопределённого, что полностью превосходило весь их жизненный опыт.

Когда края квадрата остыли настолько, что мимо них можно было пройти без опасений, они медленно отправились в сторону этого странного явления.

Огромные жалюзи, закрывавшие весь гигантский, достигавший 270 футов, обсервационный купол, находились в том самом положении, в котором много лет назад их оставил капитан Грегори Комплейн.

Не исчез даже забытый по небрежности на балюстраде ключ, который сделал невозможным полное их закрытие. Таким образом, осталась маленькая щёлка, притягивавшая Комплейна и девушку так же, как свет притягивает водоросли.

Она начиналась почти на уровне пола и обрывалась высоко над их головами, открывая узенькую полоску космоса. И как много напрасно загубленных лет прошло с тех пор, как последний участник экспедиции выглядывал в бескрайнюю пустоту!..

Голова к голове, Комплейн и девушка смотрели сквозь щель, стараясь осознать то, что предстало перед ними: совсем немногое, лишь крохотный краешек заполненного звёздами мироздания — слишком мало, чтобы наполнить их мужеством и надеждой.

— Какое может иметь значение то, что корабль пролетел мимо Земли? — Вайанн с облегчением вздохнула. — Мы нашли рулевую. Когда мы научимся управлять в ней, мы направим корабль к ближайшей планете. Трегонин говорил нам, что у большинства солнц есть планеты. Мы это сделаем! Я знаю, мы справимся! Теперь все уже станет простым.

В этот момент в неярком освещении рулевой она подметила какой-то слабый блеск в глазах Комплейна, словно он был безгранично изумлён.

Она обняла его, неожиданно испытав желание приласкать так, как это она всегда делала со Скойтом. Независимость, которую так настойчиво вдалбливали в Кабинах, на мгновение покинула Комплейна.

— В первый раз, — выдохнул он, — я представил себе… я окончательно понял, что мы на корабле на самом деле…

Ноги его в эту минуту были как ватные. Вайанн восприняла его слова как упрёк в собственный адрес.

— Твой предок стартовал с Новой Земли, — заявила она. — А ты завершишь путь на Земле Самой Новой!

Она включила фонарик, поспешно направив луч света на длинные ряды командных пультов, до сих пор остававшихся во тьме. Бесчисленные шеренги индикаторов, которые в своё время делали это помещение центром нервной системы корабля, ряды переключателей, целые панели датчиков, рычаги, кнопки и экраны, все то, что олицетворяет собой внешний облик сил, правящих кораблём, было сплавлено в однородную массу, напоминающую лаву. На всех стенах рубки бесчисленные приборы напоминали грозди металлолома. Ничто не было пощажено. Свет, все быстрее метавшийся по стенам, был не в состоянии обнаружить ни одной целой детали. Рулевая рубка была уничтожена.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ.

ВЕЛИКОЕ ОТКРЫТИЕ

I

Слабый свет контрольных плафонов освещал километры переплетающихся коридоров. В одном конце корабля уже начали увядать водоросли, поскольку каждая тёмная сон-явь означала для них неизбежную гибель, в другом же магистр Скойт со своими людьми в свете фонариков вёл поиски Гиганта. Группа Скойта, продвигаясь вдоль самых нижних этажей силового сектора, к этому времени практически очистила двадцать секторов Носа от всяческой жизни.

Наступившая темнота напугала отца Маррапера, когда тот возвращался в свою комнату от советника Трегонина. Маррапер осторожно вкрадывался в доверие библиотекаря в ожидании той минуты, когда Совет Пяти возродится заново как Совет Шести — разумеется, этим шестым советником Маррапер видел самого себя. Он осторожно брёл в темноте, несколько побаиваясь, что на него наткнётся какой-нибудь Гигант.

И именно это чуть было не произошло.

В паре шагов перед ним внезапно распахнулась дверь, и коридор залил яркий свет. Перепуганный Маррапер шарахнулся в сторону и застыл. Свет мигал и передвигался, превращая тени в стаи шевелящихся призраков по мере того, как обладатель фонарика крутился по комнате. Минуту спустя в дверях появились две огромные фигуры, ведущие третью, меньшего размера, причём низкорослый человек покачивался и производил впечатление больного. Вне сомнения, это были Гиганты — их рост достигал шести футов.

Источник поразительно яркого света был укреплён на голове одного из них, и это от него разбегались причудливые тени, когда Гигант наклонялся, чтобы поддержать более низкого спутника. Они отошли на несколько шагов в глубь коридора и остановились, повернувшись спиной к Марраперу.

В этот момент свет упал на лицо невысокого человека. Это был Фермор!

Оперевшись на руки Гигантов и обменявшись с ними несколькими словами, Фермор наклонился и приложил раскрытую ладонь к стене, выполнив при этом какой-то непонятный жест. Его рука с направленными вверх пальцами была какое-то время освещена фонарём. Под её нажимом часть стены отошла вверх. Несомненно, затем Гиганты отвели её ещё выше, освобождая таким образом проход.

Сначала они помогли спуститься вниз Фермеру, потом вошли сами и захлопнули люк. После этого слабый свет квадратного контрольного плафона вновь стал единственным источником освещения в длинном коридоре.

И тут к Марраперу вернулся голос.

— Спасите! — завопил он. — На помощь! Они за мной гонятся!

Он принялся ломиться в соседние двери и, не дождавшись изнутри никакого ответа, попросту распахнул их без приглашения. Это была комната работников, в данный момент пустая, так как все её обитатели сопровождали в это время Скойта и стражников.

В одной из следующих комнат Маррапер наткнулся на мать, сидевшую в полумраке и кормившую ребёнка. Она и ребёнок немедленно завыли от страха. Суматоха вскоре привлекла внимание людей с фонариками. Это были в основном мужчины, участвовавшие в охоте на Гиганта и невероятно возбуждённые выпавшими на их долю переживаниями. При известии, что именно здесь, в центре их района, появились Гиганты, они принялись голосить ещё громче, чем Маррапер. Народ все прибывал, крики усиливались. Маррапера прижали к стене, и он без конца повторял свой рассказ одному за другим появлявшимся офицерам, пока, наконец, один из капитанов Комитета Спасения, Пэнгвам, не пробился энергично сквозь толпу и не расчистил место рядом с Маррапером.

— Кого-нибудь менее отважного, чем я, это могло бы напугать, — заявил все ещё дрожащий Маррапер.

— Покажи мне то место, через которое, согласно твоим рассказам, ушли Гиганты, — приказал Пэнгвам. — Покажи мне это место!

Маррапер неохотно указал рукой на прямоугольник, отмечающий место, где исчезли Гиганты.

Линия была толщиной с волос и почти незаметна. Внутри прямоугольника на одной из его граней виднелось странное восьмиугольное отверстие в полдюйма. Кроме этого ничего, что бы отличало ловушку от остальной части стены, не было видно. По распоряжению Пэнгвама двое мужчин попытались открыть люк, но щель оказалась настолько узкой, что в неё с трудом проходил лишь ноготь.

— Не хочет он открываться, сами видите, — заявил один из мужчин.

— Бога за это благодарите! — воскликнул Маррапер, неожиданно представивший, как из распахнувшегося отверстия на него обрушиваются толпы Гигантов.

Кто-то, наконец, известил Скойта. Лицо магистра стало ещё более строгим, чем обычно. Слушая Пэнгвама и Маррапера, он машинально длинными пальцами разглаживал морщины на щеках. Несмотря на усталость, мозг его работал чётко.

— Такие люки, — сказал он, — размещены через каждые сто шагов по всему кораблю. Мы никогда не знали, для чего они служат на самом деле, так как не умели их открывать, но, как видим, Гиганты это делают без труда. Теперь мы не можем иметь ни малейшего сомнения в том, что Гиганты существуют — что бы мы об этом раньше ни думали. По им одним ведомым причинам прежде они таились, а теперь стали показываться. И с какой же целью, как не для захвата корабля!..

— Этот люк… — начал было Маррапер.

— Этот люк, — перебил его Скойт, — ключ ко всему делу. Помнишь, твой приятель Комплейн рассказывал, что когда Гиганты схватили его, то втянули его через какое-то отверстие в низкий замкнутый туннель, который не был похож ни на одну из известных нам частей корабля. Вне сомнения, это было пространство между бортами, и попал он туда через такой же люк. Все люки соединяются, и если Гиганты могут открыть один, то так же могут открыть и другие!

Собравшаяся в коридоре толпа взволнованно зашумела, глаза у всех блестели. Фонарики давали мало света, и для большей безопасности люди сбились в кучу.

Маррапер откашлялся и поковырял мизинцем в ухе, словно это было последнее реальное деяние, на которое он был ещё способен.

— Господи, ведь это значит, что наш мир окружён другим миром, в который у Гигантов есть доступ, а у нас нет.

Скойт кивнул:

— Не особо приятная перспектива, правда, святой отец?

Тут Пэнгвам коснулся его плеча, и Скойт недовольно повернулся. За ним стояли трое из Совета Пяти: Биллой, Дюпон и Раскин. Они были обеспокоены и рассержены:

— Ни слова больше, магистр Скойт, — произнёс Биллой. — Мы слышали большую часть того, что здесь говорилось, и считаем, что это не тема для публичной дискуссии. Будет лучше, если вы отведёте этого священника в помещение Совета, там и поговорим.

Скойт почти не колебался.

— Совсем наоборот, советник Биллой, — важно заявил он. — Это дело касается каждого живущего на корабле. Каждый должен узнать об этом как можно скорее. Я боюсь, что с этим происшествием для всех нас наступили новые времена — возможно, не сулящие нам ничего доброго!..

И хотя он явно противоречил Совету, на лице Скойта отразилось столько боли, что Биллой не обратил внимания на все остальное. Вместо этого он спросил:

— Почему вы так считаете? Скойт развёл руками.

— Сами подумайте. Гигант неожиданно появляется в «Отсеке 14» и хватает первую попавшуюся девицу. Причём делает это так, что девчонке удаётся быстро сбежать. Зачем? Для того, чтобы поднять тревогу. Позже он вновь появляется в районе силовой — хочу добавить, что все это он делает с наименьшим риском для себя, так как всегда может скрыться через один из этих замаскированных люков. Далее — время от времени мы и раньше получали сообщения о встречах с Гигантами, но скорее всего эти встречи были случайными. Этот же случай не похож на случайность. Впервые Гигант хотел, чтобы его видели, иначе вам никогда не удалось бы объяснить это бессмысленное нападение на девушку.

— Но зачем же он хотел, чтобы его видели? — жалобно спросил советник Раскин.

— Мне лично это совершенно ясно, советник, — вмешался Маррапер. — Чтобы отвлечь внимание, пока другие будут вызволять Фермора из заточения.

— Верно, — невесело согласился Скойт, — это произошло тогда, когда мы только собирались допросить Фермора, едва начали обрабатывать его… Это была уловка, чтобы устранить всех с дороги, пока они будут освобождать Фермора. Теперь же, когда Гиганты знают, что мы убедились в их существовании, они будут вынуждены перейти к делу, если только мы не начнём первыми! Священник, встань на четвереньки и покажи, что, по твоему мнению, делал Фермор, чтобы открыть эту дверь?

Маррапер, сопя, исполнил приказание.

Свет всех фонарей был направлен на него. Он пододвинулся к дверце сбоку, неуверенно посматривая наверх.

— Мне кажется, что Фермор находился здесь, — сказал он, — а потом приподнялся таким образом, вот так приложил руку и сделал пальцами вот так, а потом…. Нет, Господи, я уже знаю, что он сделал! Скойт, смотри!

Маррапер пошевелил рукой. Раздался негромкий щелчок, люк поднялся, и дорога к Гигантам открылась перед ними.

Лаур Вайанн и Рой Комплейн медленно возвращались в заселённую часть Носа, Шок, вызванный открытием полностью уничтоженной рулевой, оказался слишком велик.

Снова, но на этот раз ещё сильнее, Комплейна охватила жажда смерти. Сознание полного краха действовало как яд. Недолгое воодушевление от жизни на Носу, счастье, которое принесла ему Вайанн, — все это оказалось почти ничем перед безумием, поджидающим его с детства.

И сейчас, погруженный в чёрную меланхолию, он неожиданно принялся насвистывать какую-то несложную мелодию. Этой привычкой он был обязан старой Науке Кабин, которую ещё недавно отметал с таким презрением.

Словно далёкое эхо, вернулся голос священника: «Все мы — дети греха, а дни наши проходят в страхе. Долгое Путешествие всегда имеет своё начало, мы дышим гневом, пока можем, чтобы, избавляясь от своих природных наклонностей, спастись от внутренних конфликтов…» Комплейн инстинктивно выполнил ритуальный жест гнева. Он позволил, чтобы ненависть росла в нем, питаясь всеми выпавшими на его долю несчастьями, чтобы она согревала его в настигнувшей их печальной тьме.

Вайанн плакала, припав головой к его плечу. То, что и она тоже страдает, только усиливало его ярость. Гнев бурлил и нарастал, лицо его скривилось в злобной гримасе, пока, наконец, он не принялся выкрикивать все обиды, случившиеся когда-то с ним и другими, соединяя их вместе, наливая их собственной жёлчью. Неудержимая, бешеная злоба заставила его сердце биться быстрее. Немного погодя он почувствовал себя лучше и даже оказался в состоянии, несколько утешив Вайанн, отвести её до заселённых людьми отсеков.

По мере того, как они приближались к жилым помещениям, до них доносился странный дребезжащий шум. Звук этот походил на то, как если бы по металлической поверхности вразнобой колотили чем-то тяжёлым, и был весьма загадочным. Они ускорили шаги, обмениваясь взволнованными взглядами. Первый же человек, которого они встретили, какой-то фермер, сразу направился к ним навстречу.

— Инспектор Вайанн, — сообщил он, — магистр Скойт всюду разыскивает вас. Вы ему необходимы.

— Похоже на то, что для этой цели он решил разобрать весь корабль, — кисло заметила Вайанн. — Спасибо, мы идём…

Они ускорили шаги и в «Отсеке 20», то есть в том, из которого освободили Фермора, наткнулись на Скойта. Магистр, сопровождаемый группой возбуждённых добровольцев, шёл вдоль коридора, открывая все люки один за другим. Именно эти тяжёлые плиты и издавали тот странный бренчащий звук. Когда люк открывался, один из мужчин оставался рядом с ним на страже, остальные отправлялись дальше. Руководивший операцией Скойт остановился, когда заметил Вайанн и Комплейна. На этот раз на его лице не появилось приветливой улыбки.

— Идите сюда, — приказал он.

Магистр распахнул ближайшую дверь. Это была чья-то комната, сейчас пустая. Скойт захлопнул за ними дверь и гневно повернулся.

— Кажется, мне следует посадить вас обоих за решётку. Как давно вы вернулись из крепости Грегга? Почему вы тотчас же не обратились ко мне или в Совет, как вам было приказано? Я хотел бы знать, где вы пропадали?

— Но, Роджер, — возразила Вайанн, — мы здесь недавно! И к тому же ты был занят поисками! Мы не знали, что дело такое срочное, в противном случае…

— Минуточку, Лаур, — перебил её Скойт. — Лучше побереги свои оправдания, ситуация критическая. Эти мелочи меня не интересуют, ближе к делу. Расскажи мне лучше о Грегге.

Заметив, что Вайанн обижена и рассержена, Комплейн решил вмешаться и сам вкратце изложил свою беседу с братом. Когда он закончил, Скойт, несколько подобрев, кивнул.

— Лучше, чем я предполагал, — сказал он. — Мы вышлем патруль, чтобы они побыстрей переправили сюда всех своих людей. Очень важно, чтобы они прибыли как можно скорее.

— Нет, Роджер, — быстро сказала Вайанн. — Они не могут жить среди нас. Я не хочу обижать Роя, но его брат — обыкновенный бандит! Его люди — это типичные головорезы. И они, и их жены — мутанты! Если их поселить здесь, это будет означать для нас сплошные неприятности. Они ни на что не годны, кроме как сражаться.

— Именно для этого они нам и нужны, — угрожающе произнёс Скойт. — Лучше, если я введу вас в курс последних новостей.

Он быстро рассказал о том, чему стал свидетелем Маррапер и что произошло вслед за этим.

— Фермор был сильно покалечен? — спросил Комплейн.

— Нет, он всего лишь получил первую порцию плетей, чтобы стать поразговорчивее.

— К этому он и в Кабинах был приучен, бедный парень.

При одном воспоминании об этой малоприятной процедуре он почувствовал, как мороз прошёл по коже, и с сочувствием подумал о Ферморе.

— Неужели же присутствие банды Грегга так необходимо? — спросила Вайанн.

— Да, — твёрдо заявил Скойт, — потому что мы располагаем твёрдыми данными, что Гиганты и Чужаки объединились против нас.

Он внимательно смотрел на них, ожидая, пока эта мысль дойдёт до сознания Вайанн и Комплейна.

— В миленькой ситуации мы оказались, правда? — иронически спросил он. — Поэтому я намерен открыть все люки на корабле и поставить около них всех своих людей. Могу поклясться, что никого не оставлю в покое, пока этого не добьюсь.

Комплейн присвистнул.

— Да, в самом деле, тут нужны ребята Грегга. Объединение наших сил в этот момент — самое главное. Но каким образом Маррапер открыл люк?

— Просто потому, что этот жирный монах именно таков, каков он есть, — объяснил Скойт. Он засмеялся. — Там, в вашем племени, он, наверное, вёл себя как сорока, правда?

— Он тащил себе все, что только попадалось ему под руку, — подтвердил Комплейн.

Он вспомнил разнообразное барахло, заполнявшее комнату Маррапера.

— Одним из его сокровищ был перстень с восьмигранным камнем, снятый, должно быть, с какого-то трупа. А на самом деле это вовсе не камень, а крохотное механическое устройство, идеально подходящее к чему-то вроде замочной скважины, которая есть у каждого люка. При его прикосновении люк тотчас же раскрывается. Когда-то, ещё до времён катастрофы, таким ключом был снабжён каждый, в обязанности кого входило забираться в такие туннели. Советник Трегонин утверждает, что пространство между бортами называется инспекционными проходами. Мы нашли у него указания на этот счёт. Именно этим мы и собираемся заняться — инспекцией! Мы прочешем каждый сантиметр этих путей. Сейчас мои люди располагают перстнем Маррапера и открывают все люки в отсеках.

— У Боба Фермора был такой же перстень, — вскрикнул Комплейн. — Я его часто видел у него на руке.

— Я думаю, его носят все Чужаки, — сказал Скойт. — Если это так, то становится понятно, почему они так легко ускользали от нас. Это объясняет многое, но не все. Например, каким образом они умудрялись выбираться из камер, старательно охраняемых снаружи? Предположив, что каждый, кто обладает перстнем, наш враг, я отправил часть людей для обыска всех подряд. Каждый, у кого мы найдём такой перстень, отправится в Путешествие! Ну, мне пора идти. Пространства!

Он вновь выставил их в шумный коридор и ушёл, окружённый ожидавшими его распоряжений подчинёнными. Они ещё услышали, как он отсылает младшего офицера с посланием к Греггу, но потом он исчез за поворотом.

— Я примирюсь с Греггом, — сказала Вайанн. Она вздохнула: — Но что мы будем делать сейчас? Похоже на то, что Роджер больше не собирается снабжать меня работой.

— Ты сейчас отправишься в постель, — уверенно заявил Комплейн. — Ты устала.

— Ты считаешь, что я смогу заснуть при таком шуме? — спросила она со слабой улыбкой.

— Надо попробовать.

Он был поражён тем, как доверчиво она позволила распоряжаться собой, но как только они обнаружили Маррапера, вынырнувшего из одного из боковых коридоров, Вайанн сразу же вновь стала прежним неприступным инспектором.

— Похоже на то, что ты сегодня — герой дня, святой отец, — саркастически заметила она.

Маррапер был глубоко задет, но лицо его выражало лишь печальную гордость.

— Инспектор, — с горечью произнёс он, — вы меня обижаете. Половину всей своей жизни я провёл, нося на пальце величайший секрет, и ничего об этом не знал… Подумать только, под воздействием так не свойственной мне растерянности я отдал его в руки вашего приятеля Скойта — и бесплатно!

II

— Мы должны каким-то образом выбраться из корабля, — прошептала Вайанн.

Глаза её были закрыты, а темноволосая голова безмятежно покоилась на подушке. Комплейн тихо покинул помещение. Он был уверен, что, несмотря на доносившийся из коридора шум, девушка заснёт ещё до того, как он успеет закрыть за собой дверь. В коридоре он остановился и несколько минут топтался в нерешительности, прикидывая, не пришло ли время Скойту и Совету поломать голову над известием, что рулевая найдена, но найдена уничтоженной. Растерянный, он поглаживал пальцами заткнутый за пояс тепловой излучатель, а его мысли крутились вокруг более личных проблем. Он не мог не задумываться над тем, какую, собственно, роль он играет в окружающем его мире. Не зная, чего ожидать от жизни, он просто плыл по волнам случайностей. Самые близкие ему люди имели перед собой конкретные цели. Маррапер не интересовался ничем, кроме власти. Скойту хватало тех проблем, что сами собой все время возникали перед ним. Его любимая Лаур стремилась любой ценой избавиться от существующих здесь ужасных условий. А он? Он хотел её, это правда, но было и что-то ещё, что он обещал себе, будучи ещё ребёнком, но чего он никак не мог ни отыскать, ни даже выразить словами — нечто слишком огромное, чтобы его можно было себе вообразить…

— Кто там? — встрепенулся он, услышав чьи-то шаги.

Ближайший контрольный плафон высвечивал фигуру высокого мужчины в белом одеянии. Это был вызывающий уважение человек, говоривший голосом уверенным и неторопливым.

— Не бойся, я советник Зак Дейт, — произнёс мужчина. — А ты — Рой Комплейн, охотник из Джунглей, верно?

Комплейн посмотрел на его печальное лицо и седые волосы и подумал, что инстинктивно любит этого человека. Инстинкт же — не всегда противоположность рассудку.

— Да, это я.

— Твой священник Маррапер хорошо отзывался о тебе.

— С чего бы это?

Маррапер порой чисто случайно делал что-нибудь хорошее, но преимущественно только для себя.

Зак Дейт замялся и, немного поразмыслив, сменил тему.

— Мне кажется, что ты кое-что знаешь об этой дыре, которую я видел в стене коридора.

Он показал на отверстие, которое Комплейн и Вайанн проделали в стене её комнаты.

— Разумеется, знаю. Это было сделано с помощью вот этого оружия, — сказал Комплейн.

Он показал излучатель старому советнику, прикидывая, что за этим последует.

— Ты говорил кому-нибудь, что у тебя есть эта штука?

— Нет. О ней знает только Лаур, инспектор Вайанн, но она сейчас спит.

— Ты должен был передать его Совету, который решит, что с ним делать дальше, — ласково заметил Зак Дейт. — Ты должен был бы знать это. Нет ли у тебя желания пройтись со мной ко мне в комнату и все мне рассказать? Ты, должно быть, понимаешь, каким опасным может быть это оружие в негодных руках.

В голосе старого советника прозвучало что-то начальственное, и поэтому, когда он повернулся и двинулся по коридору, Комплейн без особого желания, но и без протеста, последовал за ним.

Они спустились по лестнице на следующий этаж и прошли пять отсеков, пока не добрались до помещения советника. Здесь было совершенно пусто, тихо и темно.

Зак Дейт достал обычный магнитный ключ, открыл какую-то дверь и встал около неё, пропуская Комплейна первым. Но едва Комплейн успел пройти, как дверь за ним захлопнулась. Это была ловушка!

Он бросился на дверь с яростью дикого зверя, но слишком поздно! Попытка была абсолютно напрасной, а тепловой излучатель, с помощью которого Комплейн мог бы освободиться, находился в эту минуту в руках Зака Дейта. Кипя от злости, он включил фонарик и осмотрел помещение. Судя по толстому слою пыли, это была давно не используемая спальня. Как и все комнаты такого рода на корабле, она была полностью лишена индивидуальности и меблирована по-спартански.

Комплейн схватил кресло и вдребезги разбил его о запертые двери. Это вернуло ему ясность мышления. Перед его глазами возникла сцена, когда он стоял рядом с Вайанн, наблюдая, как Скойт оставляет Фермора одного. Фермор забрался тогда на стол, пытаясь дотянуться до вентиляционной решётки на потолке. Скорее всего, он намеревался отыскать там путь к бегству. Если попробовать… Он выдвинул кровать на середину комнаты, водрузил на неё тумбочку и быстро взобрался наверх, чтобы обследовать решётку. Она была точно такая же, как и все остальные на корабле: квадрат со стороной в три фута, с тонкими прутьями, между которыми с трудом можно было просунуть палец. В свете фонаря было видно, что решётка обросла толстым слоем грязи и воздух через неё почти не проникает в комнату.

Комплейн сильно потянул решётку на себя, она не дрогнула. А должна! Ведь Фермор забирался на стол и тянулся руками не из-за того, что внезапно почувствовал тягу к физическим упражнениям. Если решётки можно было открывать, то становилось понятно, почему схваченные Скойтом Чужаки убегали из тщательно охраняемых помещений. Комплейн сунул палец за решётку и принялся ощупывать её внутреннюю поверхность, охваченный холодной дрожью страха и надежды.

Вскоре его указательный палец наткнулся на обычную защёлку. Комплейн отодвинул её. Такие же защёлки помещались на остальных трех сторонах решётки. Он отодвинул их одну за другой. Теперь решётку удалось легко вынуть. Комплейн повернул её боком, наклонился и осторожно опустил на кровать. Сердце его громко стучало. Потом он ухватился за край отверстия и подтянулся. Было очень тесно. Он надеялся, что окажется в инспекционном туннеле, а между тем попал в вентиляционную камеру. Он сразу понял, что вентиляционная труба должна проходить в странном межбортовом пространстве, полном проводов и каналов. Он погасил фонарик и напряг зрение, всматриваясь в темноту перед собой и не обращая внимания на дувший ему в лицо ветерок. Слабый свет проникал в трубу через такое же решётчатое отверстие. Придя к выводу, что он очень напоминает пробку в горлышке бутылки, Комплейн пополз вперёд и выглянул наружу.

Он смотрел сверху на комнату Зака Дейта. Советник был один и говорил в какой-то аппарат. Высокий шкаф, стоящий сейчас посреди комнаты, маскировал собой углубление, в котором прятался таинственный инструмент. Комплейн был так поражён непривычным зрелищем, что поначалу до него просто не доходило то, о чем говорил Зак Дейт. Неожиданно он услышал:

— Охотник по имени Комплейн доставляет нам множество хлопот, — говорил в аппарат советник. — Помните, ваш человек, Эндрюс, пару недель назад потерял свой паяльник? Каким образом он попал в руки Комплейна? Я это обнаружил, когда наткнулся на отверстие в стене одного из помещений в «Отсеке 22», в комнате инспектора Вайанн. Эй, Картис, вы меня слышите? Сегодня связь хуже, чем обычно!..

Дейт замолчал, а на другом конце линии послышался чей-то голос. Картис!

Комплейн с трудом удержался от восклицания.

Это было имя Гиганта, руководившего похитившей его бандой! Глядя сверху, Комплейн неожиданно увидел компрометирующий перстень с восьмиугольным камнем на руке советника и принялся лихорадочно соображать, в какую сеть интриг он оказался так неожиданно вовлечён.

Дейт снова заговорил:

— Я имел возможность пробраться в комнату инспектора Вайанн в то время, как ваша затея в районе силового сектора была в самом разгаре. Там я обнаружил, что в руки вертунов попало ещё кое-что. Это дневник, о существовании которого мы не знали, написанный бывшим первым руководителем корабля во время его обратного пути с Проциона. В нем содержится гораздо больше, чем положено знать вертунам, и это может породить множество вопросов с их стороны. Мне случайно удалось изъять и дневник и паяльник… Благодарю. Ещё большая удача, что никто, — кроме Комплейна и этой девушки, Вайанн, не отдаёт себе отчёта в ценности этих предметов. Разумеется, я знаю непоколебимое мнение Малого Пса в вопросах неприкосновенности вертунов, но они сидят не здесь и им не приходится заниматься всеми нашими проблемами. Если они и дальше захотят сохранить свою бесценную тайну, то существует лишь одно простое решение. Я запер Комплейна в соседнем помещении. Не силой, разумеется. Он сам вошёл в ловушку, как невинное дитя. Вайанн спит у себя в комнате. Так вот, Картис, прошу вас о вашем согласии на умерщвление Комплейна и Вайанн. Разумеется, мне это тоже крайне неприятно, но это единственный способ для сохранения статус кво. Я лично готов сделать это сейчас, пока ещё не стало слишком поздно.

Зак Дейт замолчал, и на его вытянувшемся лице появилось нетерпение.

— На беседу с Малым Псом у нас нет времени, — произнёс он.

Он явно прервал своего собеседника.

— Они слишком много думают, Картис. Здесь вы руководитель, и мне требуется только ваше согласие… Да, это уже лучше. Да, мне кажется, так и сделаем… Надеюсь, вы не считаете, что мне это доставляет удовольствие? Я пущу газ в вентиляционные отверстия в их комнатах так, как мы уже делали в подобных случаях. В конце концов, мы знаем, что это совершенно безболезненно.

Он выключил аппарат и поставил шкаф на прежнее место. Какое-то время он простоял в задумчивости, грызя ногти, и на лице его читалось недовольство. Советник открыл шкаф, достал длинный цилиндр и внимательно посмотрел на решётку на потолке.

Выстрел из парализатора Комплейна попал ему прямо в грудь, и он без звука повалился на пол.

Какое-то время Комплейн лежал без движения, пытаясь разобраться в ситуации.

К действию его возвратило мерзкое ощущение, словно чьё-то чужое мышление пытается слиться с его собственными мыслями. Это было так, словно чей-то покрытый густыми волосами язык вылизывает его мозг. Он быстро включил фонарик. Перед самым его лицом повисла крупная моль. Размах её крыльев достигал почти пяти дюймов, а выпуклые глаза отражали свет, словно две раскалённые шляпки гвоздей. Он с отвращением взмахнул рукой, но промахнулся, и моль быстро отлетела в глубь вентиляционного канала. В эту же минуту Комплейн вспомнил другую моль из Джунглей, от которой остались такие же мерзкие отпечатки в его мозгу. Способности, которыми обладали кролики, должно быть, были свойственны и моли, хотя и в значительно меньшей степени. Похоже на то, что крысы понимают их. А может быть, стаи моли исполняют обязанности воздушного патруля для крысиных орд?

Эта мысль поразила его больше, чем даже смертный приговор, вынесенный ему Дейтом.

Вспотев от страха, он быстро отодвинул четыре задвижки, удерживающие решётку, отложил её в сторону и спустился в комнату советника, потом пододвинул стул и установил решётку на место. Только теперь он почувствовал себя в безопасности.

Зак Дейт был жив, парализатор Комплейна был установлен только на половину мощности, однако он получил достаточно сильный шок, чтобы какое-то время находиться без сознания. Он выглядел безопасным и даже милым, когда лежал вот так на полу с волосами, падавшими на бескровное лицо. Не испытывая никаких угрызений совести, Комплейн забрал ключи советника, сунул за пояс тепловой излучатель, открыл дверь и вышел в коридор, погруженный в темноту. В последнее мгновение он задержался и направил луч фонарика на вентиляционную решётку.

Крохотные розовые лапки вцепились в прутья, дюжина крохотных мордочек с ненавистью смотрела вниз. Комплейн почувствовал, что волосы зашевелились у него на голове. Он выстрелил из парализатора в том направлении. Крохотные поблёскивающие глазки сразу же утратили свой блеск, и розовые лапки отпустили решётку.

Писк, который он ещё долго слышал в коридоре, подсказал, что при случае ему предстоит расправиться не с одной такой засадой.

Осторожно идя по коридору, он размышлял над ситуацией. В одном он был совершенно уверен: о роли, которую советник Дейт играл во всем этом деле, и о том, что он говорил при помощи этого странного аппарата Картису (где, на самом деле, мог находиться этот Картис?), никто не должен знать, пока он детально не обсудит эту ситуацию с Вайанн. В эту минуту он не был в состоянии различить, кто находится на их стороне, а кто нет.

— А если и Вайанн… — начал он вслух.

Он тут же отбросил эту ужасную мысль. В определённый момент подозрительность превращается в безумие. Одна деталь тревожила Комплейна, хотя он не мог точно сформулировать, в чем она заключалась: что-то, связанное с освобождением Фермора. Нет, это может подождать. Сейчас он хотел быть хладнокровным и рассудительным. Остальным можно заняться позднее. Прежде всего, он должен отдать тепловой излучатель, паяльник, как называл его Дейт, кому-то такому, кому он принесёт наибольшую пользу — магистру Скойту. Пожалуй, Скойт как раз тот, кто ему нужен, и он находится сейчас в центре самой бурной деятельности.

Преграды между Носом и Джунглями были разрушены. Потные мужчины разбирали баррикады, вдохновлённые процессом разрушения.

— Убирайте её! — кричал Скойт. — Мы думали, что она защищает нас от врагов, но поскольку граница может проходить в любом месте, она не имеет никакой ценности.

Сквозь уже расчищенное отверстие проходила армия Грегга. Оборванные, грязные мужчины, женщины, гермафродиты, здоровые и раненые, на своих ногах и на носилках, они взволнованно толпились среди приглядывающихся к ним Носарей. Они несли с собой узлы, тюки, свёрнутые одеяла, корзины, некоторые тащили неуклюжие салазки, с которыми они с трудом продирались сквозь заросли. Одна женщина везла весь свой скарб на спине истощённой овцы. Вместе с ними появились чёрные комары Джунглей. Горячее возбуждение, охватившее Носарей, было настолько велико, что вся эта втекавшая река мерзости приветствовалась сердечными аплодисментами и улыбками. Легион оборванцев отвечал взмахами рук. Роффери оставили в Джунглях. Он был настолько близок к смерти, что не было смысла затруднять себя его транспортировкой.

Одно не подлежало сомнению: изгнанники, многие из которых получили ранения в бою с крысами, были готовы сражаться. Мужчины держали наготове парализаторы, ножи и самодельные копья.

Сам Грегг вместе со своими малосимпатичными помощниками совещался со Скойтом и советниками за закрытыми дверями.

Комплейн бесцеремонно вошёл в комнату. Он был невероятно уверен в себе, и эта уверенность не уменьшилась даже от сердитых возгласов, которые раздались при его появлении.

— Я пришёл, чтобы помочь вам, — сказал он. Он обращался к Скойту, как к явному руководителю. — Я принёс вам две вещи. Первое — это информация. Мы обнаружили, что на каждом этаже и в каждом отсеке есть люки, но это только один из путей, которыми могут пользоваться Чужаки и Гиганты. Они располагают, кроме того, удобными выходами в каждой из комнат.

Он вскочил на стол и продемонстрировал, как снимается решётка.

— Их вам тоже придётся охранять, магистр.

Неожиданно мучившая его загадка, связанная с бегством Фермора, прояснилась.

— Наверху тоже могут быть помещения, в которые у нас пока нет доступа. Мы, конечно же, должны выяснить, что в них находится.

— Я же говорил тебе, таких мест сотни, — проворчал Грегг.

— Мне кажется, что это утверждение все-таки стоило бы проверить, — сказал советник Раскин.

— Допустим, что ты прав, Комплейн, — перебил их Скойт. — Но если решётка завалена, как мы пройдём дальше?

— А вот как, — ответил Комплейн.

Он направил тепловой излучатель на ближайшую стену и горизонтально повёл им. Стена начала разваливаться. Когда появилось неровное полукруглое отверстие, Комплейн выключил оружие. Он ожидающе взглянул на остальных. Несколько минут все молчали.

— Господи! — прохрипел Грегг. — Ведь это то, что и подарил тебе…

— Да. И именно таким образом этим следует пользоваться. Это не оружие, как ты решил, а всего-навсего излучатель тепла.

Скойт поднялся. На его скулах заходили желваки.

— Пошли в «Отсек 21», — распорядился он. — Пэнгвам, пусть твои люди открывают люки так быстро, как только они успеют передавать перстень друг другу. Отличная работа, Комплейн, мы сейчас же используем эту штуковину.

Все во главе со Скойтом вышли. При этом магистр с благодарностью пожал руку Комплейна.

— Если у нас хватит времени, с помощью этой игрушки мы можем развалить на куски весь этот проклятый корабль, — заметил он.

Смысл этого высказывания дошёл до Комплейна значительно позже.

На седьмом этаже «Отсека 21», где находилась камера Фермора, царил невообразимый хаос. Все люки были открыты, и у каждого стоял часовой. Крышки лежали в стороне, сваленные беспорядочной кучей.

Немногочисленные жившие здесь люди, главным образом часовые баррикад со своими семьями, как раз спешно эвакуировались, опасаясь дальнейших неприятностей, и сновали между стражниками, мешая проходу. Скойт пробирался сквозь толпу, работая локтями, распихивая направо и налево хнычущих детей.

Когда они открыли дверь в камеру Фермора, Комплейн почувствовал на своём плече чью-то руку. Он повернулся и увидел Вайанн.

— Я думал, ты спишь! — выдохнул он, радостно улыбаясь при виде её.

— А ты не заметил, что уже почти явь? — ответила она. — Кроме того, интуиция мне подсказала, что здесь что-то затевается. Я пришла проследить, чтобы ты не влип в какие-нибудь неприятности.

Комплейн сжал её руку.

— Я уже влип в них и успел выбраться, пока ты спала, — ласково сказал он.

Грегг уже был в комнате и, стоя на пошатывающихся конструкциях, заменяющих здесь кресла, присматривался к решётке, находившейся под потолком над самой его головой.

— Рой прав! — сообщил он. — По ту сторону какая-то преграда. Я вижу что-то металлическое и изогнутое. Дайте мне это тепловое оружие и проверим наше счастье.

— Не стой под решёткой, — предостерёг его Комплейн. — Надеюсь, ты не хочешь попасть под струю расплавленного металла?

Грегг кивнул головой, нацелил оружие, которое подал ему Комплейн, и нажал на спуск. Прозрачный поток тепла вгрызся в потолок, образуя красное пятно. Оно расширялось, потолок начал прогибаться, и сверху потёк металл, напоминающий кусочки превращённого в фарш мяса. В тёмном отверстии появился новый металл, который тоже начал плавиться. В комнате царила невероятная суматоха, клубился едкий дым, начавший просачиваться в коридор. Несмотря на шум, они услышали неожиданно раздавшийся резкий треск, свет на мгновение сделался более ярким, потом погас совсем.

— Этого должно хватить! — произнёс Грегг с величайшим удовольствием.

Он спустился со своего возвышения и рассматривал образовавшуюся над головой дыру. Его борода подрагивала от радости.

— Я считаю, что мы должны сначала созвать Совет, а потом только приступать к столь разрушающим действиям, — жалобно произнёс Раскин, разглядывая пострадавшую комнату.

— Много лет мы не делали ничего, кроме заседаний Совета, — ответил Скойт. — Теперь пришло время для действий!

Он выскочил в коридор, отдавая гневные распоряжения, и вскоре вернулся с дюжиной вооружённых людей и лестницей. Комплейн, который считал, что у него в этих делах опыта больше, чем у кого-либо ещё, отправился к ближайшему сторожевому посту за ведром воды, которое и вылил на раскалённый металл. В облаке пара Скойт установил лестницу и вскарабкался по ней, держа парализатор наготове. Остальные, один за другим, последовали за ним. Вайанн держалась около Комплейна. Вскоре вся группа оказалась в помещении над потолком камеры.

Стояла невероятная духота, едва было чем дышать. Свет фонариков скоро выявил причину, по которой была заблокирована решётка и завален инспекционный канал. Пол в помещении провалился от какого-то давнишнего взрыва — какое-то устройство, оставленное без надзора, скорее всего, как предположил Комплейн, во времена девятидневной заразы, взорвалось, разрушив стены и все находившиеся поблизости предметы. Пол был засыпан битым стеклом и обломками дерева, а стены продырявлены осколками. И ни следа Гигантов.

— Пошли! — сказал Скойт.

Он двинулся по щиколотку в мусоре к одной из двух дверей.

— Нечего здесь терять время.

Взрыв несколько выгнул дверь. Её растопили тепловым излучателем и прошли. Теперь в зоне действия фонариков была только темнота. Зловещая тишина свистела в ушах, как летящий в воздухе нож.

— Ни следа жизни, — произнёс Скойт.

В голосе его слышалась неуверенность. Они стояли в боковом коридоре, отрезанные от остального корабля, словно живьём погребённые, и нервно посвечивали фонариками во все стороны. Стояла такая жара, что они с трудом могли переносить её. В конце короткого коридора находились двойные двери с какой-то надписью. Они столпились вокруг, пытаясь разобрать её.

ТОЛЬКО ДЛЯ ЭКИПАЖА ГРУЗОВОЙ ЛЮК — ШЛЮЗОВАЯ КАМЕРА ОПАСНОСТЬ!

Каждая дверь была снабжена большим штурвалом, рядом располагалась инструкция:

НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО ПОЛУЧЕНИЯ СИГНАЛА

Они остановились, бессмысленно разглядывая написанное.

— Что это вы делаете, сигнала ждёте? — ехидно спросил Хаул. — Надо просто расплавить эти двери, капитан.

— Подождите! — выкрикнул Скойт. — Нам нужно сохранять осторожность. Хотел бы я знать, что это значит — шлюзовая камера? Мы уже разобрались со множеством вещей: с магнитными замками, открывающим люки восьмигранным перстнем, но что такое шлюзовая камера?

— Неважно, расплавляй эти двери! — повторил Хаул, подёргивая своей гротескной головой. — Это твой корабль, капитан, чувствуй в нем себя как дома!

Грегг включил паяльник. Металл слегка порозовел, но не расплавился. Ситуацию нисколько не улучшила сильная доза ругательств. Наконец, Грегг растерянно выключил оружие.

— Должно быть, это какой-то особый металл, — произнёс он.

Один из вооружённых спутников Грегга подошёл ближе и повернул штурвал. Двери немедленно уплыли в пазы в стене, легко и бесшумно. Кто-то коротко рассмеялся, напряжение исчезло, а Грегг даже позволил себе покраснеть от стыда. Теперь они могли войти в грузовую шлюзовую камеру.

Но вместо этого они застыли на месте, прикованные потоком света, неожиданно хлынувшего на них. Шлюзовая камера оказалась помещением едва средней величины, но напротив дверей находилось в ней нечто, чего ни один из них в жизни никогда не видел, и что для их удивлённых глаз продлевало камеру в бесконечность — окно, в котором был виден свет космоса.

На этот раз был не тонкий сегмент космического пространства, который Комплейн и Вайанн видели в рулевой, а гигантская панорама. Однако уже подготовленные предыдущим опытом, они первыми прошли по покрытому толстым слоем пыли полу, чтобы оказаться поближе к прекрасному зрелищу. Остальные, окаменев, застыли у входа.

За окном, полная звёзд, как королевская сокровищница драгоценностей, раскинулась безграничность космоса. Здесь было что-то непонятное, какой-то невообразимый парадокс, в который они просто не могли поверить. Хотя сам космос производил впечатление идеальной черноты, но каждый участок его переливался разноцветными огнями.

В молчании впитывали они глазами раскинувшееся перед ними зрелище. И хотя умиротворённое, полное спокойствия пространство трогало до слез, однако самое сильное впечатление на них оказало нечто, в этом пространстве плавающее: изумительный полудиск планеты, голубой, как глаз недавно родившегося котёнка, и не больший по размеру, чем вытянутый на руке серп. В самом центре планета искрилась ослепительной белизной. Проплывая в своей поразительной короне, она затмила своим великолепием все вокруг.

Все ещё стояло молчание, когда полудиск планеты увеличился и из-за него выглянуло солнце. Это чудесное зрелище остановило им дыхание, его величие небывало потрясло их. Первой пришла в себя Вайанн.

— Ой, Рой, милый, — прошептала она, — значит, докуда-то мы в конце концов добрались, какая-то надежда ещё существует…

Комплейн отвернулся, силясь вернуть себе голос, чтобы ответить ей, но убедился, что слова застревают у него в горле. Неожиданно он понял, чем было то великое событие, которое он искал всю свою жизнь.

Ничего особенного, сущая мелочь — лицо Лаур, озарённое солнцем.

III

В течение одной яви до каждого мужчины, женщины и ребёнка на Носу дошли разнообразные версии великого известия.

Об этом говорили все, за исключением магистра Скойта. Для него все эти происшествия не имели особого значения и были даже в какой-то мере преградой в достижении главной цели, какой с его точки зрения было истребление Гигантов и их приспешников — Чужаков. Сразу обнаружить Гигантов ему не удалось, и он быстро выступил с новым планом, который, пару часов подумав и перекусив, он собирался претворять в жизнь.

План был прост, а то, что он влёк за собой значительные разрушения, нисколько Скойта не волновало.

Он собрался полностью разобрать «Отсек 25».

«Отсек 25» был первым сектором Джунглей, начинающимся прямо у Носа. После его устранения образовался бы идеальный безлюдный район, через который никто не смог бы пробраться незамеченным. Как только этот гигантский ров был бы сооружён и обставлен часовыми, можно было бы смело начинать облавы в инспекционных туннелях, поскольку Гигантам некуда стало бы бежать. Работы начались тотчас же. На помощь пришли готовые на все охотники. Целые цепочки людей усердно трудились, передавая из рук в руки все, поддающееся транспортировке и оказавшееся в обречённом на гибель отсеке.

Позади другие уничтожали все это или, если не удавалось, запихивали в пустые помещения. На переднем крае вспотевшие солдаты, в том числе и люди Грегга, имевшие в таком деле немалый опыт, яростно атаковали заросли, выкорчёвывая их с корнем. За ними шли группы чистильщиков, убирая, подметая и вылизывая всю территорию.

Как только какое-нибудь помещение оказывалось полностью очищенным, появлялся сам магистр Скойт с тепловым излучателем и водил им по стенам до тех пор, пока они не обрушивались.

Когда они остывали, их отволакивали в сторону. Излучатель не плавил материал, из которого состояли стены — скорее всего, это был такой же металл, как и в шлюзовой камере, невероятно термостойкий, поскольку все остальные действию паяльника поддавались.

Вскоре после начала работ обнаружили логово крыс в обширном помещении с надписью «Прачечная». Отодвигая котёл, передовой отряд Грегга наткнулся на небольшой кошмарный лабиринт — посёлок грызунов. Внутри котла они сконструировали удивительно прочные уровни и этажи, используя как строительный материал кости, огрызки, пух, разный сор. Там же находились небольшие клетки, а в них — голодающие пленные животные: мыши, хомяки, кролики, даже птицы.

Обитала во множестве там также и моль, которая теперь подобно облаку носилась в воздухе, и, наконец, сами крысы в инкубаторах, казармах и мастерских. Когда Скойт включил излучатель и миниатюрный город исчез в огне, крысы с дикой яростью бросились в атаку.

Скойт отступил под защитой излучателя, однако прежде чем подоспели люди с парализаторами, двое из воинства Грегга упали с перегрызенными глотками. По цепочке трупы переправили в тыл и продолжили дело уничтожения.

Все люки в отсеках с 24-го по 30-й на всех трех этажах были открыты. У каждого отверстия стоял часовой.

— Корабль очень скоро окажется совсем непригодным для жизни, — возмущался советник Трегонин. — Это уничтожение ради уничтожения.

Он как раз руководил собранием, на котором присутствовали все видные персоны. Здесь были советники Биллой, Дюпон, Раскин, Пэнгвам и остальные члены Комитета Спасения, а также Грегг и Хаул.

В заседании, конечно, принимали участие и Комплейн с Вайанн, даже Маррапер втиснулся. Не хватало лишь Скойта и Зака Дейта.

Посланцам, которые принесли магистру вызов на совещание, он ответил, что он «слишком занят». А Маррапер, которого по просьбе Трегонина послали за Дейтом, попросту сообщил, что советника нет в комнате.

При этом известии Комплейн и Вайанн, которая уже знала о той предательской роли, какую сыграл в последних событиях советник, только молча переглянулись. Они почувствовали явное облегчение. Предоставься им такая возможность, они разоблачили бы Дейта как изменника, но существовало опасение, что в этой комнате изменников может оказаться значительно больше, и лучше было не настораживать их.

— Корабль следует уничтожить как можно скорее, пока Гиганты не перебили нас! — кричал Хаул. — Вроде бы достаточно ясно, чего нам бояться в этом деле!

— Ты ничего не понимаешь! Если корабль будет разобран, мы все погибнем! — возражал советник Дюпон.

— Заодно и от крыс избавимся! — Хаул захохотал.

С самого начала он и Грегг оказались в оппозиции к членам Совета. Кроме того, ещё по одной причине собрание было малоэффективным: никто не мог решить, следует ли обсуждать действия, предпринятые Скойтом, или же открытие странной планеты. Наконец, Трегонин попытался свести обе проблемы к одной.

— Наша политика должна быть следующей. Операцию Скойта можно одобрить, если только она увенчается успехом. Успехом же будет не столько уничтожение Гигантов, но и прежде всего то, что мы должны заставить их показать, каким способом можно опустить корабль на поверхность планеты.

Это предложение вызвало одобрительный гул.

— Вне сомнения, Гиганты должны знать способ, — согласился Биллой. — В конце концов, это они построили корабль.

— Значит, кончай с болтовнёй и пошли помогать Скойту! — заключил Грегг, вставая с места.

— Есть ещё один аспект, о котором я хотел бы напомнить, прежде чем вы разойдётесь, — сказал Трегонин. — До сих пор наша дискуссия касалась исключительно материальной стороны дела. Однако, мне кажется, что я смог найти объяснение и моральной стороне. Корабль является для нас священным объектом, и мы можем уничтожить его только при одном условии: что наше путешествие завершится. Судя по всему, условие это будет благополучно исполнено. Не подлежит сомнению, что планета, которую многие из нас видели, — это Земля.

Набожный тон его сообщения вызвал скептические замечания со стороны Грегга и некоторых представителей Комитета Спасения. У иных же он вызвал воодушевление и аплодисменты, а Маррапер закричал, что Трегонин обязан стать священником.

— Эта планета — Земля? Нет!

Голос Комплейна перекрыл общий гул.

— Мне горько разочаровывать вас, но я располагаю точными сведениями, которыми не располагаете вы. Мы очень далеки от Земли. На корабле скончалось двадцать три поколения, а Земли должно было достичь восьмое!

Его заглушили гневные расстроенные голоса. Комплейн пришёл к выводу, что каждый должен знать ситуацию в подробностях, поскольку только тогда они смогут в ней разобраться. Им необходимо рассказать все: об уничтоженной рулевой, о дневнике капитана Комплейна, о Заке Дейте. Они должны были знать обо всем. Проблема слишком разрослась, чтобы один человек мог с ней справиться. Но прежде, чем он успел произнести хоть слово, дверь в помещение Совета резко распахнулась. Появились двое мужчин с лицами, перекошенными от страха.

— Гиганты атакуют!!!

По отсекам Носа клубился смердящий едкий дым. Подожгли гору рухляди, перенесённой из «Отсека 25» в двадцать третий и двадцать четвёртый отсеки.

Никто не огорчался этим, поскольку каждый неожиданно сделался пиротехником.

Автоматические устройства корабля применяли в борьбе с огнём очень простой способ — мгновенное изолирование помещения, в котором начался пожар. К несчастью, пожар начался в комнате, в которой автоматы не работали, а кроме того, и в коридорах.

Скойт с сопровождавшей его группой помощников работали без устали, не обращая внимания на дым. Объективный наблюдатель, присмотревшись к ним со стороны, без труда убедился бы, что все они охвачены каким-то внутренним стремлением.

Приглушаемая всю жизнь ненависть к кораблю, ставшему местом их вечного заточения, нашла наконец выход и сметала все на своём пути.

Нападение Гигантов было хорошо продумано. Скойт как раз расплавил стены в небольшой комнате и ожидал, пока три его помощника отволокут их в сторону. Стоило им отвернуться в сторону, как в тот же миг решётка над головой была убрана, и Гигант выстрелил в магистра газовой капсулой. Удар пришёлся в лицо, и Скойт, не издав ни звука, опустился на пол. Из отверстия вывалилась верёвочная лестница, а один из Гигантов спустился по ней и вырвал тепловой излучатель из бессильной руки магистра. В этот момент на него с грохотом обрушилась повреждённая стена. Это была чистая случайность. Трое мужчин застыли, растерянно рассматривая Гиганта. Тем временем по лестнице спускались другие Гиганты. Обезвредив всех троих выстрелами, они подхватили своего товарища, тепловое оружие и попытались укрыться в безопасном месте. Несмотря на дым, этот инцидент не прошёл незамеченным для других. И один из головорезов Грегга, человек по имени Блек, внезапно прыгнул вперёд.

Последний Гигант, который уже достиг решётки, свалился вниз с ножом под лопаткой, тепловой излучатель выпал у него из рук. Блек вытащил нож и, сзывая остальных, начал карабкаться по лестнице, но и он упал, получив дозу газа прямо в лицо. Однако его товарищи были уже рядом и, перескочив через него, бросились наверх. В тесном пространстве инспекционного туннеля разгорелась затяжная схватка. Гиганты проникли сюда через вентиляционную шахту, теперь же их отступлению мешал раненый товарищ. Появились носилки, прибывшие на одной из низеньких инспекционных тележек вроде той, на которой в своё время везли Комплейна. Тем временем среди труб и шлангов туннеля Носари атаковали со все возрастающей силой. Это было несколько странное место для боевых действий. Инспекционные туннели извивались среди всех этажей и между всеми отсеками. Они совершенно не освещались, а фонари, неровный свет которых вырывал на мгновение противников из тьмы, заставляли плясать между коммуникациями страшные тени.

Для одинокого стрелка условия были идеальными, но для всех вместе — ужасными, невозможно было отличить друга от врага.

Такое положение дел и застал Грегг, когда явился из помещения Совета, чтобы взять на себя руководство. Он быстро навёл порядок в рядах подчинённых. Теперь, когда Скойт был беспомощен, ему подчинялись даже Носари.

— Пусть кто-нибудь принесёт мне этот тепловой излучатель! — крикнул он. — Все за мной в «Отсек 26»! Если мы спустимся там через инспекционный люк, то сможем зайти Гигантам в тыл!

Это была великолепная идея. Единственной трудностью, одновременно объясняющей, почему Гиганты, несмотря на распахнутые люки, могли свободно передвигаться незамеченными, было то, что инспекционные туннели шли вдоль корпуса корабля, внутри переборок. Таким образом, они соприкасались с каждой комнатой на верхних этажах.

Прежде чем нападающие успели разобраться в этом, блокировать отступление Гигантов оказалось невозможно. Корабль обладал более сложной структурой, чем это предполагал Грегг. Его люди, с дикой яростью вывалившиеся из нижних люков, были не в состоянии отыскать даже следов врага.

Грегг поступил согласно со своей необузданной натурой. Он включил тепловой излучатель на полную мощность и стал крушить все, что преграждало ему путь.

Никогда ещё инспекционные туннели не стояли открытыми перед обитателями корабля, никогда раньше безумец с излучателем не бушевал среди сложных и тонких коммуникаций.

Через три минуты после включения оружия Грегг пробил канализационную трубу и повредил водопровод. Ударил поток воды под давлением, сбив с ног одного из мужчин, залив его и, наконец, утопив. Потом этот поток хлынул вдоль туннеля, смывая все на своём пути, изливаясь между металлическими скорлупками отсеков.

— Выключи его, болван несчастный! — заорал один из Носарей, узрев грозившую опасность.

В ответ Грегг направил на него ствол излучателя.

Сразу же подвернулся электрический кабель. Сыпля искрами и извиваясь, как живой, повреждённый провод коснулся рельсов, по которым двигались инспекционные тележки. Двое людей погибли, не успев даже вскрикнуть. В то же мгновение сила тяготения перестала действовать.

Во всем отсеке наступило состояние невесомости, а ничто не вызывает паники так быстро, как ощущение свободного падения. Суматоха, возникшая в закрытом пространстве, только ухудшила ситуацию. Сам Грегг, хотя он раньше и имел дело с невесомостью, потерял голову и отбросил оружие. Оно плавно развернулось и нацелилось на него.

Чувствуя, как у него загорелась борода, он закричал и ладонью отпихнул ствол.

На протяжении всего этого светопреставления Комплейн и Вайанн суетились над магистром Скойтом, которого только что принесли на носилках в его комнату. Ещё не забыв запах газа, Комплейн почувствовал жалость к потерявшему сознание магистру. Теперь он ощущал этот запах от волос Скойта, уловил он, однако, и запах палёного. Он обратил взгляд наверх и увидел тоненькую струйку дыма, проникавшую через решётку в комнату.

— Это от огня, который наши болваны развели в двух отсеках отсюда! Теперь вентиляционные трубы разнесут дым по всему кораблю, — крикнул он Вайанн.

— Если бы мы только могли замкнуть дверь между отсеками, — сказала она. — Может, стоит вытащить Роджера отсюда?

После этих слов Скойт шевельнулся и застонал. Они были слишком заняты, брызгая ему водой в лицо и массируя руки, чтобы в общей суматохе разобрать крики, несущиеся из коридора.

Неожиданно дверь с треском распахнулась, и вбежал советник Трегонин.

— Бунт! — выкрикнул он. — Этого я и боялся. Господи, что с нами станет! Я с самого начала говорил, что не следует пускать сюда эту банду из Джунглей! Вы не можете привести Скойта в чувство? Вот он бы знал, что делать! Увы, я на такие решительные действия не способен…

Комплейн бросил на него презрительный взгляд. Маленький библиотекарь чуть ли не танцевал на кончиках пальцев, и на его лице застыло выражение глуповатого восторга.

— Что, собственно, произошло? — поинтересовался Рой.

После этого несколько легкомысленного вопроса Трегонин с видимым усилием овладел собой.

— Корабль методически уничтожается, — произнёс он более спокойно. — Этот ненормальный Хаул, этот кретин с крохотной головкой дорвался до теплового излучателя. Твой брат ранен, и сейчас большая часть его банды и многие наши люди уничтожают все, что только удаётся уничтожить. Я приказал им прекратить безумие и сдать оружие, а они только посмеялись надо мной.

— Скойта они бы послушались, — невесело заметил Комплейн.

Поразмыслив, он принялся трясти магистра.

— Рой, я боюсь, — прошептала Вайанн. — Мне кажется, должно произойти что-то страшное.

Повернувшись к ней, Комплейн увидел, что она вся дрожит. Он встал рядом с ней, бережно поглаживая её плечо.

— Советник, займитесь магистром Скойтом, — попросил он Трегонина. — Надеюсь, он придёт в себя в достаточной степени, чтобы разрешить все наши проблемы. Мы скоро вернёмся.

Он вытащил растерянную Лаур в коридор. Тонкая струйка воды текла по полу.

— Что дальше? — спросила она.

— Я был идиотом, что не подумал об этом раньше, — ответил Комплейн. — Мы не должны доводить дело до всеобщего уничтожения, лишь бы добраться до Гигантов! Ведь есть же и другой способ. У Зака Дейта в комнате был аппарат, через который он говорил с начальником Гигантов, Картисом.

— Разве ты не помнишь, Рой, что Маррапер сказал, будто бы Зак Дейт исчез?

— Может, мы найдём способ привести прибор в действие и без него, — ответил он, — или же отыщем что-либо другое, что нам поможет. А вот здесь мы наверняка не принесём никакой пользы.

Пока он произносил эти не лишённые иронии уверения, мимо что было силы пронеслось шестеро Носарей. Теперь все вокруг перемещались исключительно бегом, расплёскивая по коридору воду и распространяя запах горелого. Комплейн сжал мягкую руку Вайанн и отвёл её в сторону, в «Отсек 17», и оттуда вниз, на более низкий уровень. Крышки люков валялись вокруг как осквернённые могильные плиты. Часовой, долженствующий сторожить их, дезертировал, дабы отыскать где-нибудь в другом месте более сильные впечатления.

Остановившись перед комнатой, в которой он оставил обезвреженного советника, Комплейн включил фонарик и распахнул дверь. Посреди комнаты на металлическом стуле сидел Зак Дейт. Напротив него развалился в кресле Маррапер с парализатором в руке.

— Пространства для ваших «я», дети мои, — благодушно произнёс священник. — Заходи, Рой, и вы тоже, инспектор Вайанн.

IV

— Что, черт бы тебя побрал, ты делаешь, старый лысый идиот? — удивлённо произнёс Комплейн.

Священник, игнорируя несколько невежливую форму приветствия, на которую Рой совсем недавно не отважился бы, как всегда поспешил с обстоятельным ответом.

Он пояснил, что тут он исключительно для того, чтобы с помощью пыток добиться от Зака Дейта объяснения всех тайн корабля. И он только собирался начать, потому что хоть и находится здесь длительное время, но советник только сейчас соизволил прийти в себя.

— Но ведь ты заявил на заседании Совета, что его здесь нет, — припомнила Вайанн.

— Я не хотел, чтобы его начали раскручивать из-за того, что он Чужак, до того, как я сам им займусь, — пояснил Маррапер.

— С каких пор ты знаешь, что он — Чужак? — презрительно поинтересовался Комплейн.

— С тех пор, как пришёл сюда и обнаружил его лежащим на полу с восьмигранным перстнем на руке, — заявил Маррапер, весьма довольный собой. — А сейчас, полируя ему ножом под ногтями, я получил кое-какую информацию. Чужаки и Гиганты родом с планеты, которую вы видели, но они не могут вернуться туда, пока за ними не прибудет корабль. Наш корабль не способен садиться.

— Конечно, не способен. Рулевая разрушена, — сказала Вайанн. — Маррапер, ты лишь теряешь время. К тому же, я не могу допустить, чтобы ты пытал советника, которого я знаю с детства.

— Не забывай, что он собирался убить нас, — напомнил ей Комплейн.

Она упрямо посмотрела на него.

Женская интуиция говорила ей, что тут она располагает более сильными аргументами, чем рассудок.

— У меня не было другого выхода, кроме как попытаться устранить вас, — глухо произнёс Зак Дейт.

— Если вы избавите меня от этой ужасной личности, то я сделаю все, что в моих силах, но, разумеется, в пределах здравого смысла.

Трудно вообразить себе более сложную ситуацию, чем та, в которой оказался Комплейн. Ничего удивительного, что она не будила в нем энтузиазма. Быть втянутым в спор между священником и девушкой! Он был склонен позволить Марраперу вытянуть из Дейта все сведения, причём с применением любых методов, но он не мог допустить этого при Вайанн.

С другой стороны, он не смог бы объяснить священнику, откуда у него взялась такая повышенная чувствительность. Начались споры, которые прервал какой-то шум. Это был странный звук: то ли шелест, то ли постукивание, поразительный тем более, что его трудно было определить. Он быстро приближался и неожиданно оказался прямо у них над головами.

Это шли крысы! Они бежали по вентиляционной шахте, проходившей над комнатами. И сейчас они были как раз над решёткой, закрывающей отверстие, из которого совсем недавно вылезал Комплейн.

Тысячи крохотных розовых лапок приближались и удалялись, пока все крысиное нашествие текло над их головами. В комнату сыпались потоки пыли, потом появился дым.

— И вот так сейчас по всему кораблю, — обратился к Дейту Комплейн, когда топот удалился и стих. — Огонь выгоняет крыс из их нор. Если хватит времени, то люди все здесь уничтожат. Они найдут и ваше тайное убежище, даже если при этом им придётся уничтожить всех нас. Если ты хочешь выбраться из этой ситуации живым, Дейт, то подойди к своему инструменту и посоветуй Картису выйти с поднятыми вверх руками.

— Если бы я и сказал ему это, он все равно бы меня не послушал, — сказал Дейт.

Он потирал руки, обтянутые тонкой как бумага кожей.

— Об этом уж позабочусь я, — ответил Комплейн. — Где этот Малый Пёс? Там, внизу, на планете?

Зак Дейт сокрушённо кивнул головой.

Он беспрерывно покашливал, и это выдавало его нервное напряжение.

— Вставай и скажи Картису, чтобы он как можно скорее связался с Малым Псом и посоветовал им прислать за нами корабль, — заявил Комплейн.

Он вытащил парализатор и спокойно направил его на Дейта.

— Я тут единственный, кто имеет право размахивать парализатором! — выкрикнул Маррапер. — Дейт — мой пленник!

Он вскочил и подбежал к Комплейну с оружием наготове. Ловким ударом Комплейн выбил парализатор у него из руки.

— Мы не можем позволить, чтобы в дискуссии принимала участие третья сторона, святой отец, — заявил он. — Если ты хочешь остаться здесь, веди себя поспокойнее. В противном случае тебе придётся убраться! Ну, Дейт, что ты решил?

Зак Дейт обречённо поднялся. На его лице читалась явная растерянность.

— Понятия не имею, что мне делать. Вы совершенно не понимаете ситуации, — произнёс он. — Я в самом деле хотел бы помочь вам, если бы только мог. По сути дела, ты мне кажешься рассудительным человеком, Комплейн. Если бы мы оба…

— Я не рассудительный! — закричал Комплейн. — Какой угодно, но только не рассудительный! Соединяйся с Картисом! Давай, старый лис, шевелись! Вызывай сюда корабль!

— Инспектор Вайанн, не могли бы вы… — начал Дейт.

— Конечно. Рой, я прошу тебя, — попыталась вмешаться Лаур.

— Нет! — прорычал Комплейн.

Начался сущий ад. У каждого было своё мнение, даже у женщины.

— Эти негодяи ответственны за все наши несчастья. Они должны или выручить нас из беды, или…

Он резко отодвинул шкаф от одной из стен. Телефон стоял в небольшой нише, безразличный и молчаливый, готовый передать любые слова, которые будут доверены ему.

— На этот раз мой парализатор стоит на смертельной отметке, Дейт, — сообщил Комплейн. — Считаю до трех, а ты берись за дело. Раз… два…

Глаза Зака Дейта были полны слез, когда он дрожащей рукой поднял трубку.

— Дайте мне Картиса, будьте добры, — попросил он, когда кто-то отозвался на другом конце провода.

Несмотря на нервозность, Комплейн не смог избавиться от прилива эмоций при мысли, что этот аппарат соединён с таинственной крепостью на корабле.

Когда Картис отозвался, четверо находившихся в комнате людей могли чётко слышать его голос. Он срывался на визг от возмущения и напряжения, а кроме того, Картис говорил так быстро, словно не был Гигантом.

Он перешёл к делу раньше, чем старый советник успел что-либо сказать.

— Дейт, что вы там натворили? Я всегда говорил, что вы уже слишком стары для такой работы! Паяльник все ещё у этих чёртовых вертунов. А вы вроде бы убеждали меня, что он у вас. Они совсем взбесились. Несколько ребят попытались отобрать паяльник, но тщетно, а сейчас пожар полыхает неподалёку от нас! Это ваша работа! Вы будете отвечать за это!

Под этой лавиной слов Зак Дейт преобразился, словно к нему вновь вернулось чувство уважения к себе. Трубка перестала подрагивать у него в руке.

— Картис!

Его начальственный голос на мгновение прервал поток слов с другого конца провода.

— Возьмите себя в руки! Сейчас не время для взаимных оскорблений. Дела обстоят гораздо сложнее. Соединитесь с Малым Псом и скажите им…

— Малым Псом! — простонал Картис и вновь затараторил: — Я не могу соединиться с Малым Псом! Почему вы не желаете слушать то, что я вам говорю? Какой-то идиот-вертун, забавляясь паяльником словно обезьяна, повредил электрический кабель на среднем этаже «Отсека 20» прямо под нами. Четверо моих людей лежат без сознания. Мы не можем позвать на помощь Малого Пса и не можем выйти отсюда!

Зак Дейт кивнул. Он бессильно отстранился от телефона и посмотрел на Комплейна.

— Нам конец, — сказал он. — Ты сам слышал. Комплейн ткнул его парализатором под ребра.

— Тихо! — прошипел он. — Картис ещё не кончил говорить!

Телефон продолжал издавать пискливые звуки.

— Дейт, где вы там? Почему вы не отвечаете?

— Тут, — ответил Дейт бесцветным голосом.

— Так отвечайте. Или вы думаете, я с вами ради удовольствия разговариваю? — провизжал Картис. — Есть только один шанс. Наверху, в отдельном люке в «Отсеке 10», расположен дополнительный аварийный передатчик. Вы меня поняли? Мы тут заперты, как комары в банке. Нам отсюда не выйти, а вы свободны. Вы должны добраться до этого передатчика и позвать на помощь Малого Пса. Вы можете это сделать?

Парализатор глубже воткнулся в бок Дейта.

— Постараюсь, — сказал советник.

— Нет уж, вы как следует постарайтесь, это наша единственная надежда. И ещё, Дейт…

— Да?

— Скажите им, бога ради, чтобы они явились быстро и вооружённые.

— Ладно.

— Идите в инспекционный туннель и возьмите тележку.

— Ладно, Картис.

— Только поторопитесь! Ради бога, Дейт, отправляйтесь туда как можно скорее!

Когда Зак Дейт положил трубку, наступила долгая тишина.

— Вы позволите отыскать этот передатчик? — спросил наконец советник.

Комплейн кивнул.

— Я иду с тобой. Мы должны добыть корабль, — заявил он.

Он повернулся к Вайанн, которая как раз подала старику стакан воды, принятый советником с признательностью.

— Лаур, будь так добра, скажи Роджеру Скойту, он уже должен быть на ногах, что убежище Гигантов находится где-то на верхнем этаже «Отсека 20». Скажи ему, чтобы он ликвидировал их полностью и побыстрей. И ещё скажи ему, что там есть один Гигант по имени Картис, который должен быть отправлен в Долгое Путешествие в первую очередь. Я вернусь так скоро, как только смогу.

— А не мог бы Маррапер пойти вместо… — начала было Вайанн.

— Я хочу, чтобы эти сведения быстро попали туда, куда нужно, — решительно произнёс Комплейн.

— Будь осторожен, — попросила она.

— Ничего с ним не станется, — ехидно произнёс Маррапер. — Несмотря на все его хамство, я пойду с ними. Моя печёнка мне подсказывает, что здесь затевается что-то паскудное.

В коридоре их приветствовали квадратные контрольные плафоны. Их редко разбросанные голубые пятна несколько сглаживали неприятную тьму, и Комплейн глядел вслед удаляющейся Вайанн полный самых похоронных предчувствий. Бредя по воде, он неохотно следовал за Дейтом и Маррапером. Советник как раз исчезал в распахнутом люке, а священник стоял над ним, явно встревоженный.

— Подожди! — крикнул он. — А как насчёт крыс?

— У тебя и у Комплейна есть парализаторы, — ласково заметил Зак Дейт. Однако это замечание не слишком успокоило Маррапера.

— Боюсь, что этот люк слишком узок, чтобы я мог сквозь него протиснуться. Ты же знаешь, Рой, что я — это груда плоти…

— И ещё большая груда лжи, — сказал Комплейн. — Давай, марш вниз. Нам следует держать глаза открытыми и не забывать про крыс. К счастью, они сейчас слишком заняты своими заботами, чтобы обращать на нас внимание.

Они с трудом добрались до инспекционного туннеля, на четвереньках пробираясь по рельсам, по которым двигались относящиеся к этому уровню тележки.

Рельсы эти пронизывали корабль по всей его длине. Но сейчас тележек не было. Они двигались вдоль трассы, с трудом протискиваясь под низкими сводами, отделявшими один отсек от другого. В третьем отсеке, наконец-то, попалась тележка. Следуя указаниям Дейта, они взобрались на неё и легли на живот. Включился двигатель, и они двинулись вперёд, быстро набирая скорость.

Преграды между отсеками пролетали едва ли не в дюйме над их головами. Маррапер постанывал, пытаясь втянуть в себя своё объёмистое брюхо. Вскоре тележка затормозила — они добрались до «Отсека 10». Советник остановил экипаж, и все слезли. В этом отдалённом месте было полно крысиных следов, а весь пол загажен отбросами и мусором. Маррапер подозрительно освещал то одну, то другую стену.

Поскольку тележка остановилась в самом центре помещения, они смогли выпрямиться. В этом месте инспекционный туннель шириной в четыре фута перекрывался между двумя кольцевыми отсеками. Все помещение заполняли трубы, люки, более или менее толстые провода, выходы шахт, ведущих в коридоры корабля. Где-то в темноте над их головами исчезала стальная лестница.

— Люк, конечно же, расположен на верхнем этаже, — сказал Зак Дейт.

Он ухватился за ступени и принялся карабкаться по ним наверх. Следуя за ним, Комплейн заметил, что по обе стороны видны многочисленные повреждения, так, словно в комнатах, мимо которых они поднимались, произошёл взрыв. В тот момент, когда он подумал об этом, в инспекционных туннелях послышался резкий шум.

— Ваши люди продолжают уничтожать корабль, — холодно заметил Зак Дейт.

— Надеюсь, при этом они перебьют всех оставшихся Гигантов, — сказал Маррапер.

— Всех! — воскликнул Дейт. — А сколько этих «Гигантов», как ты их называешь, на корабле, по твоему мнению?

Поскольку священник промолчал, советник сам ответил на свой вопрос.

— Этих бедняг ровно двенадцать. Тринадцать, если причислить к ним Картиса.

Комплейн попробовал взглянуть на ситуацию глазами человека, которого он никогда не видел — глазами Картиса. Он представил себе его — растерянного руководителя, сидящего в темноте где-то в разгромленном помещении, в то время как все остальные на корабле настойчиво ищут место его убежища. Не слишком приятное зрелище.

Однако на дальнейшие размышления не было времени. Они достигли верхнего этажа и опять поползли в направлении ближайшего люка. Зак Дейт вставил в замок свой восьмигранный перстень и раскрыл люк над их головами. Когда они выбрались наружу, их окружило облако белой моли, которая с минуту кружилась вокруг них, а потом исчезла в глубине коридора. Комплейн быстро выхватил парализатор и выстрелил в этом направлении. В свете фонарика Маррапер удовлетворённо убедился, что большинство насекомых осыпалось на пол.

— Надеюсь, что ни одна не уцелела, — сказал Комплейн. — Могу поспорить, что эта дрянь является разведчиком крыс.

Разрушения в районе, где они сейчас находились, были сильнее, чем в других местах. Ни одна из стен не осталась в целости. Стекло и обломки разных предметов покрывали пол толстым слоем, за исключением узкой дорожки, с которой мусор был убран. Именно по этой дорожке и двинулись осторожно все трое, сохраняя бдительность и внимание.

— Что здесь было? — заинтересованно спросил Комплейн. — До этих руин?

Зак Дейт продолжал идти в молчании, все ещё печальный и задумчивый.

— Что здесь было, Дейт? — повторил Комплейн.

— Ох… большую часть этого этажа занимал Медицинский Исследовательский Центр, — ответил Дейт, оторвавшись от своих мыслей. — Мне кажется, какой-то забытый компьютер в конце концов разлетелся здесь на клочки. Нормальным способом сюда не попадёшь, ни коридорами, ни лифтами… Эта территория полностью отрезана. Гроб в гробу.

Комплейн почувствовал возбуждение. Медицинский Центр! Это именно здесь двадцать три поколения назад работала Джун Пэйн, открывшая пэйнин. Он попытался представить, как она сидит, склонившись над столом, но смог увидеть только Лаур. Наконец, они добрались до шлюзовой камеры и запасного люка. Он выглядел как уменьшенный грузовой люк, с такими же штурвалами у дверей и предостерегающими надписями.

Зак Дейт подошёл к одному из штурвалов.

— Подожди! — поспешно крикнул Маррапер. — Я неплохо разбираюсь в интригах, Рой, и могу поклясться, что этот негодяй прячет про запас какую-то неожиданность. Он намерен погубить нас.

— Если кто-нибудь поджидает нас, Дейт, — предупредил Комплейн, — то и ты и они отправитесь в Долгое Путешествие самым скорым путём, смотри!

Советник повернулся. Вся его фигура выражала страшную усталость и напряжение.

В иных обстоятельствах и у других людей это вызвало бы сочувствие.

— Там никого нет, — произнёс Дейт, кашлянув. — Вам нечего беспокоиться.

— А та штуковина, называемая радио, находится за этими дверями? — спросил Комплейн с сомнением.

— Да.

Маррапер схватил Комплейна за плечо и направил луч фонарика в лицо Дейту.

— Надеюсь, ты не позволишь ему разговаривать с Малым Псом, а? Он захочет вызвать их сюда вооружёнными.

— Не считай меня дураком, монах, лишь потому, что я родился в твоём приходе, — ответил Комплейн. — Дейт, скажешь им то, что прикажу я. Открывай, советник!

Дверь открылась, и они оказались в никогда не виданном путешественниками помещении. Это была квадратная комната более пяти шагов в длину. Шесть космических скафандров, напоминающих металлические доспехи, стояли, прислонённые к стене.

Кроме скафандров в помещении находился лишь один предмет. Это и было радио — небольшое переносное устройство с лямками для транспортировки и с телескопической антенной.

Так же, как и в грузовом люке, были здесь и окна. Не считая закрытого сейчас обсервационного купола в рулевой, только четыре запасных и два грузовых люка были снабжены иллюминаторами. Имея другой коэффициент расширения, нежели корпус, они являлись слабым местом корабля и поэтому были помещены в тех местах, где в этом была необходимость. Вид, который раскрывался за иллюминатором, произвёл на Маррапера такое же воздействие, как и на остальных.

Затаив дыхание, он вглядывался в огромное пространство, в первый раз не в силах произнести ни слова. Сейчас серп планеты был значительно больше, чем тогда, когда его видел Комплейн. Видны были белые и зеленые тона, смешивающиеся с ослепительной голубизной, и все это сияло мягким странным блеском. В некотором отдалении от величественного серпа, значительно более яркое, чем сама жизнь, светило солнце. Взволнованный Маррапер указал на него рукой.

— Это что, солнце?

Комплейн кивнул.

— Господи! — прошептал потрясённый священник. — Оно круглое! Я как-то всегда представлял себе, что оно должно быть квадратным, как контрольный плафон.

Зак Дейт подошёл к передатчику. В тот момент, когда он дрожащей рукой взялся за аппарат, он повернулся к остальным.

— Ну так знайте, — произнёс он. — Что бы там ни было, не буду скрывать от вас: эта планета — Земля.

— Что?! — вскрикнул Комплейн.

Вопросы, которые просились ему на язык, застревали в горле.

— Ты лжёшь, Дейт! Наверняка лжёшь! Это не может быть Земля!

Старик неожиданно расплакался. По его щекам прокатились слезы, которые он даже не старался сдержать.

— Вы должны знать об этом, — сказал он. — Вы слишком много страдали. Это — Земля, и вы не можете вернуться на неё. Долгое Путешествие должно длиться вечно. И это одна из мерзостей жизни.

Комплейн схватил его за тонкую шею.

— Послушай меня, Дейт, — прорычал он. — Если это Земля, то почему мы не на ней? Кто ты такой? Кто такие Чужаки? Гиганты? Кто вы все? Ну кто?

— Мы с Земли, — выдавил Дейт.

Он хаотически размахивал руками перед искажённым от гнева лицом Комплейна, который тряс советника как вырванный с корнем пучок водорослей. Маррапер что-то кричал Комплейну в ухо, хватая его за плечо. Теперь они все кричали, а лицо Дейта под воздействием железной хватки Комплейна стало пунцовым.

Качнувшись, они споткнулись о стоящие скафандры, свалили два из них и сами упали сверху. Наконец, священнику удалось оторвать пальцы Комплейна от горла советника.

— Ты ненормальный, Рой! — сопел он. — Свихнулся, да? Ты чуть его не задушил!

— Ты не слышал, что он сказал? — крикнул Комплейн. — Мы — жертвы настолько чудовищного заговора….

— Прикажи ему сперва поговорить с этим Малым Псом! Он один способен заставить работать этот аппарат! Скажи ему, чтобы он поговорил с ним, Рой. Потом ты можешь хоть убить его, хоть задавать вопросы.

Значение этих слов стало понемногу доходить до Комплейна. Ярость, которая красной пеленой застилала глаза, отступила. Маррапер, рассудительный как всегда, когда речь шла о безопасности его шкуры, был прав. Комплейн с трудом взял себя в руки, встал и резко поставил Дейта на ноги.

— Что такое Малый Пёс? — спросил он.

— Это кодовое название института, основанного на Земле для исследования жителей этого корабля, — ответил Зак Дейт. Он массировал шею.

— Для исследований? Ну ладно, быстро соединись с ними и скажи, что несколько ваших людей заболели и что немедленно требуется корабль. Мы устраним экипаж и вернёмся на нем на Землю. И не пытайся сказать ничего другого, иначе мы разорвём тебя на клочки и отдадим крысам на завтрак. Они сожрут!

— Ах!

Маррапер довольно колыхнулся, потёр руки и поправил плащ.

— Ты говоришь, как образцовый верующий, Рой. С этих пор ты — мой возлюбленный грешник. Когда сюда прибудет корабль, мы устраним экипаж и вернёмся на нем на Землю. Все вернёмся! Все! Каждый мужчина, каждая женщина и каждый мутант — от Носа до машинного отделения!

Зак Дейт поднял аппарат и включил ток. Потом, не обращая внимания на их нервозность, смело повернулся и встал перед ними лицом к лицу.

— Позвольте мне кое-что сказать, — начал он с достоинством. — Что бы ни произошло, а я очень боюсь завершения этой страшной истории, я бы хотел, чтобы вы знали то, что я вам скажу. Вы были обмануты, это правда. Ваша полная страданий жизнь протекала в заточении на этом корабле, но где бы вы ни жили, в каком бы месте или времени, ваша жизнь не была бы избавлена от боли. Жизнь для каждого во всей Вселенной — это долгий и тяжёлый путь. И если вы…

— Достаточно, Дейт, — прервал его Комплейн. — Мы не просим рая, мы лишь хотели бы обладать правом выбора места своих страданий. Ну, соединяйся с Малым Псом!

Растерянный, бледный, как стена, Зак Дейт отвернулся и приступил к передаче, вдохновляемый парализаторами, нацеленными ему в лицо. Минуту спустя из металлического ящика раздайся чёткий голос:

— Алло, Большой Пёс. Это Малый Пёс. Слышим вас хорошо и чётко. Приём.

— Алло, Малый Пёс… — начал советник.

Он замолчал и с явным трудом откашлялся. Пот тёк по его лицу. Как только он перестал говорить, Комплейн пошевелил оружием. Советник поднял глаза и какое-то время с печалью смотрел на Солнце.

— Алло, Малый Пёс! Немедленно пришлите корабль, вертуны рехнулись! На помощь! Прилетайте хорошо вооружёнными. Вертуны…

Выстрел Комплейна пришёлся ему в открытый рот, выстрел Маррапера — в левый висок. Советник согнулся и упал, вместе с ним с грохотом упало радио. Он даже не вздрогнул. Он был мёртв прежде, чем голова его коснулась пола. Маррапер поднял аппарат.

— Эй, вы! — проревел он. — Идите сюда и берите нас, вы, смердящие трупоеды! Идите и берите нас!

Он размахнулся и изо всех сил обрушил аппарат на стену. И сразу же со свойственной ему сменой настроений упал на колени у тела Зака Дейта в ритуальном сожалении и печали, начиная погребальную молитву.

Комплейн, сжав зубы, глядел на планету. Он был не в состоянии присоединиться к священнику. Привычка совершения ритуальных жестов над мёртвыми навсегда оставила его. Он просто-напросто вырос из всех этих канонов. Его леденила мысль о том факте, который прошёл мимо внимания Маррапера, но который разбивал все их надежды.

Преодолев тысячи преград, они убедились уже, что Земля так близко. Земля — подлинный их дом, но как сказал Зак Дейт, захваченная Гигантами и Чужаками. И сознание этого распаляло в нем бессильный гнев.

V

Лаур Вайанн стояла молча, беспомощно присматриваясь к лихорадочному движению в «Отсеке 20». Она могла стоять лишь потому, что держалась за косяк высаженной двери, так как из-за разрушений, совершенных здесь штурмовым отрядом Скойта, сила тяготения в этом месте перестала действовать. Все направления на трех концентрических этажах словно бы сместились, верх и низ находились там, где их раньше не было никогда. В первый раз Вайанн дала себе отчёт в том, какие гениальные инженеры сконструировали этот корабль. В теперешних условиях половина сектора оказалась непригодной для жизни, комнаты перевернулись вверх ногами.

Рядом с Вайанн стояла и тоже молчала группа женщин с Носа, которые крепко прижимали к себе детей, взирая на разрушение своих жилищ. Скойт, наряжённый лишь в шорты и весь чёрный от сажи, уже пришёл в себя после отравления газом и теперь разбирал весь этот отсек, как он делал это раньше с «Отсеком 25». Получив новости от Комплейна, переданные Вайанн, он взялся за дело с вызывающим страх упорством.

Первое, что он сделал, это санкционировал безжалостную казнь двух женщин и четырех мужчин, у которых Пэнгвам вместе с несколькими членами Совета обнаружили восьмиугольные перстни Чужаков. Под его твёрдым руководством, как верно предвидел Комплейн, действия Хаула и его помощников были взяты в рамки и приняли целенаправленный характер. Поскольку Грегг оказался беспомощным, Хаул охотно заменил его, и морщинистое деформированное личико сияло, когда он орудовал тепловым излучателем. Остальные из банды Грегга охотно помогали ему, причём отсутствие силы тяготения нисколько им не мешало. Однако, это вовсе не означало, что они ему подчинялись. Они попросту соединились с ним в его демонической ярости. То, что некогда напоминало медовый пряник с коридорами и комнатами, сейчас в свете многочисленных фонариков выглядело, как выкованная из бронзы сцена из фантастического сна. В очищенном районе, где все ещё много металла находилось под высоким напряжением, по этой причине уже погибли пятеро. Ребра, изготовленные из особого тяжёлого сплава и служащие самим каркасом корабля, остались неповреждёнными. На них застыли потёки металла, который расплавился от высокой температуры.

Хаос усиливала вода, хлеставшая из повреждённых водопроводов.

Во всем этом диком представлении наиболее неприятным обстоятельством представлялась именно вода. Она растекалась по свойственной ей природе, а попав в зону невесомости останавливалась, образуя висящие в воздухе шары. Пожар, свирепствовавший в двадцать третьем и двадцать четвёртом отсеках, превратился в подлинный ад и вызвал в свою очередь возникновение сильных воздушных течений. Под их воздействием водяные капли вытягивались, напоминая фантастических стеклянных рыб.

— Думаю, мы загнали Гигантов в тупик, ребята! — кричал Хаул. — Ещё в этот сон вы будете иметь достаточно крови, чтобы наполнить ею свои фляги.

Он начал ловко выжигать следующую стену, а сопровождавшие его мужчины радостно закричали. Они неутомимо оттаскивали металлический лом.

Вайанн не могла больше смотреть на Скойта. Глубокие морщины у него на лице, ещё более заметные в свете фонариков и огня, не могло стереть даже отсутствие притяжения. Они казались более глубокими, чем обычно, поскольку для Скойта распад мира, вне которого он раньше не мыслил себя, являлся очень болезненным событием. Этим завершалась его непрестанная погоня за врагом, и в маленьком бешеном Хауле она нашла своё воплощение.

Глубоко потрясённая девушка отвернулась. Ей хотелось поговорить с Трегонином, но того нигде не было. Наверное, он в отчаянии метался по своей комнате: крохотный человечек, который знал правду, не имея возможности ни с кем поделиться ею. Нужно было вернуться к Рою Комплейну. При её теперешнем настроении ей казалось, что одно лишь его лицо ещё сохраняет что-то человеческое. И сейчас среди оглушающего грохота, вызванного разрушением корабля, она как-то спокойно поняла, что любит Комплейна. Они оба знали об этом, и хотя никто из них об этом не заговаривал, но Комплейн изменился, и Вайанн была одновременно и свидетелем, и причиной этих изменений. Многие изменились за это время. Скойт — тоже, он отбросил вековое ярмо угнетённости и безнадёжности так же, как это сделал Комплейн, но если другие менялись в худшую сторону, то метаморфоза Роя Комплейна подняла его на более высокий уровень.

Девятнадцатый и восемнадцатый отсеки были забиты людьми, ожидавшими всеобщей катастрофы, в неотвратимости которой уже они смутно давали себе отчёт.

За ними, как убедилась Вайанн, все верхние этажи обезлюдели. И хотя тёмная сон-явь прошла, неизбежные, как восход солнца, лампы не зажглись. Вайанн включила фонарик на поясе и сжала в руке парализатор. В «Отсеке 15» она неожиданно остановилась.

Коридор освещал слабый колеблющийся свет. Он исходил от одного из открытых люков. На глазах Вайанн из него медленно выбралась крыса, с трудом перевалив через порог. Должно быть, ей кто-то перебил позвоночник, и теперь к её туловищу было прикреплено что-то вроде санок, на которых покоились её задние лапы. Передними она очень тяжело и медленно перемещала себя, поскольку сама же тормозила движение.

После появления крысы свет, падавший из отверстия люка, усилился. Потом оттуда выстрелил столб огня, несколько опал и вырос снова. Напуганная этим, Вайанн ускорила шаги, догоняя крысу, которая мельком глянула на неё, продолжая движение. Сознание грозившей им общей опасности сгладило отвращение, которое она обычно испытывала к этим тварям.

Огонь не вызвал особого интереса со стороны жителей корабля. Впервые Вайанн поняла, что он может полностью уничтожить их, и никто ничего делать не станет. Пожар распространялся между этажами как раковая опухоль, и существовала опасность, что прежде чем все поймут, какой угрозой он для них является, будет уже слишком поздно. Она ускорила шаги, кусая губы и ощущая через подошвы нагревающуюся поверхность корабля.

Крыса-инвалид, ползшая в нескольких метрах перед ней, неожиданно дёрнулась и замерла.

— Вайанн! — раздался за её спиной чей-то голос.

Она повернулась с грацией испуганной серны. Перед ней стоял Грегг и прятал парализатор. Тихо идя за ней по коридору, он не мог справиться с желанием прикончить крысу; с головой, обмотанной бинтами, он неузнаваемо изменился. То, что осталось от его левой руки, было перевязано и прикреплено к груди. В красноватой тьме вид его не вызывал доверия.

Вайанн не могла сдержать дрожи страха. Если бы по каким-нибудь причинам ей пришлось бы звать на помощь, в этом глухом закоулке не нашлось бы ни одного человека.

Он подошёл поближе и коснулся её плеча. Между бинтов зашевелились его губы.

— Я бы хотел идти с тобой, инспектор, — спокойно сказал он. — Я шёл за тобой все это время. Там мне делать больше нечего.

— Почему ты шёл за мной?

Лаур отпрянула от него. Ей показалось, что под марлевой маской она различает его улыбку.

— Что-то не в порядке, — неторопливо произнёс Грегг, медленно цедя слова.

Видя, что девушка не понимает его, он добавил:

— Я имею в виду корабль. Нам конец. Свет гаснет. Я это костями чувствую. Позволь, я пойду с тобой, Лаур, если так… Да идём же, становится жарко.

Она молча двинулась вперёд. Вайанн не знала точно почему, но глаза её были полны слез. В конце концов, они все оказались в одинаково неприятной ситуации.

Пока Маррапер предавался печали над трупом Зака Дейта, Комплейн кружил по камере, прикидывая её оборонные возможности. Если Гиганты прибудут с Земли в большом количестве, защищаться следует именно в этом месте. Сейчас это был наиболее важный вопрос. В стене камеры обнаружилась плотно пригнанная дверь, ведущая в какое-то соседнее помещение. Комплейн открыл её. Комната оказалась небольшим овальным помещением, из которого можно было следить за событиями, происходящими в космосе. Там же на примитивном матрасике лежал человек.

Это был Боб Фермор.

Со страхом он смотрел на своего бывшего товарища, так как через открытое вентиляционное отверстие слышал все, что происходило по ту сторону двери. Вежливый допрос, которому он подвергся со стороны Скойта и его сотрудников, прерванный, правда, внезапным вторжением Гигантов, почти полностью лишил его кожи на плечах и в значительной степени психической стойкости. Здесь он должен был дожидаться аварийного корабля с Земли, в то время как его избавители вернулись к Картису.

Он был абсолютно уверен, что мгновение спустя отправится в Долгое Путешествие.

— Рой, не мучай меня! — взмолился он. — Я тебе скажу все, что ты хочешь знать, скажу такое, о чем ты даже не догадываешься. Тогда тебе не захочется меня убивать!

— Я просто не могу этого дождаться, — грозно заявил Комплейн. — Но ты пойдёшь со мной прямо в Совет, чтобы все рассказать им лично. Я считаю, что это опасно — в одиночку выслушивать твои заверения.

— Только не в глубь корабля, Рой, молю тебя! С меня уже достаточно. Мне больше не вынести!

— Вставай! — резко приказал Комплейн.

Он схватил Фермора за руку, стянул с матраса и впихнул в камеру, потом ласково похлопал священника по затылку.

— Ты должен был давно вырасти из этой ерунды, Маррапер. Мы не можем терять времени. Мы должны привести Скойта, Грегга и других в это место, чтобы нанести удар, как только сюда доберутся Гиганты.

Священник с побагровевшим лицом поднялся с колен и стал поправлять плащ, отряхивая его одновременно от пыли. Все время он маневрировал таким образом, чтобы Комплейн оказался между ним и Фермором, на которого он смотрел как на призрака.

— Думаю, ты прав, — сказал он, обращаясь к Комплейну. — Хотя, как самый миролюбивый человек, я заранее скорблю о пролитой крови. И мы должны молить Сознание, чтобы это оказалась именно их кровь, а не наша!

Оставив старого советника лежать там, где он упал, они вытолкнули Фермора из камеры в грязный коридор, а потом в люк, через который пришли. По дороге до них донёсся какой-то шум, усиливающийся по мере приближения к люку. У отверстия они остановились, как вкопанные. Под их ногами по инспекционному туннелю двигался сплошной шевелящийся поток крыс.

Их глаза поблёскивали в красном свете фонарика Маррапера, но крысы ни на мгновение не замедлили своего похода в сторону носовой части корабля.

Маленькие и большие, серые, бурые и коричневые, они мчались вперёд, подгоняемые общим страхом.

— Нам туда не спуститься! — сказал Комплейн.

При одной мысли о том, что тогда могло бы произойти, он ощутил резь в желудке. Масса крыс двигалась с огромной скоростью и целеустремлённостью, чувствовалось, что ничто не в состоянии задержать их. Казалось, что они так и будут вечно плыть у них под ногами.

— На корабле должно твориться что-то страшное! — простонал Фермор.

В этой поразительной волосатой реке утонул весь его страх перед теми, кто недавно был его товарищами. Обстоятельства вновь объединили их.

— В шкафу шлюза есть ящик с инструментами, — сказал он. — Там должна быть дископила. С её помощью мы сможем проложить себе дорогу к центральной части корабля.

Они повернули туда, откуда только что пришли, и вернулись с сумкой, в которой что-то грохотало. Фермор быстро раскрыл её и достал ручную атомную пилу с дисковым наконечником. На их глазах с пронзительным визгом инструмент проделал в стене большое бесформенное отверстие.

Они с трудом протиснулись сквозь него, инстинктивно направляясь в сторону известной им части корабля. Вновь послышался звук ударов, похожих на нерегулярное биение сердца.

Это производило такое впечатление, словно пока они находились в воздушном шлюзе, корабль ожил. Разрушители Скойта явно продолжали своё дело.

По мере продвижения вперёд воздух все больше густел, в темноте клубился дым. Чей-то знакомый голос окликнул Комплейна. Они свернули за угол и увидели девушку и Грегга. Вайанн кинулась Комплейну на шею. Он поспешно рассказал ей о теперешнем положении, она же сообщила ему о разрушениях, постигших двадцатые отсеки. Она ещё не успела закончить, как свет неожиданно ярко вспыхнул и погас окончательно.

Погасли также и контрольные светильники, перестала действовать сила притяжения, и они беспомощно повисли в воздухе в полной тьме.

Из глубины корабля, словно из глотки исполинского кита, раздался глухой рык и прокатился по его металлическим внутренностям. В первый раз они почувствовали, как корабль вздрогнул всем своим корпусом.

— Корабль обречён на гибель! — вскрикнул Фермор. — Эти идиоты продолжают уничтожать его! Вам не надо бояться Гигантов, когда они здесь появятся. Им достанется лишь роль спасательной экспедиции, на ощупь разыскивающей обугленные тела.

— Никто не отговорил Роджера Скойта от дела, за которое он взялся, — печально согласилась Вайанн.

— Господи! — сказал Комплейн. — Ситуация безнадёжная!

— Нет ничего более безнадёжного, чем существование человеческое, — возразил Маррапер. — Мне кажется, рулевая будет самым безопасным местом. Именно туда я и собираюсь направиться, если только буду в силах стоять на ногах.

— Хорошая мысль, святой отец, — признал Грегг. — Хватит с меня поджогов. Для Вайанн это тоже будет самое подходящее место.

— Рулевая! — подхватил Фермор. — Ну конечно же!

Комплейн ничего не сказал. Он молча отказался от плана отвести Фермора в Совет, для этого было уже слишком поздно. В такой ситуации надежды на отражение нападения Гигантов тоже не оставалось.

Неуверенно и невероятно медленно группа преодолела расстояние в девять отсеков, отделявших их от овального помещения с уничтоженными пультами. В конце концов, они взобрались по крутой лестнице и протиснулись через отверстие, ранее проделанное Комплейном и Вайанн.

— Забавно, — произнёс Маррапер. — Пятеро из нас вышли из Кабин, чтобы добраться именно до этого места, и в конце концов трое из нас этого добились.

— Много же нам от этого пользы, — буркнул Комплейн. — До сих пор понять не могу, почему я пошёл с тобой, монах…

— Прирождённому руководителю не следует объяснять таких вещей, — заметил священник скромно.

— Ну да, именно здесь нам место, — сказал Фермор, приободрившись.

Он обвёл фонариком все помещение, осматривая сплавленные в одну массу приборы.

— Но само управление не тронуто. Где-то здесь находится устройство, замыкающее все двери между отсеками. Оно выполнено из того же металла, что и корпус. Требуется много времени, чтобы огонь повредил его. Если мне только удастся отыскать его…

Он взмахнул атомной пилой, словно демонстрируя то, что собирался сделать, и начал искать нужный пульт.

— Мы можем спасти корабль! — продолжал он. — Существует шанс, что нам это удастся, если только мы прервём сообщение между отсеками.

— Ко всем дьяволам корабль! — заорал Маррапер. — Нам не остаётся ничего другого, как только держаться всем вместе, пока мы отсюда не выберемся.

— Вы отсюда не выберетесь, — ответил Фермор. — Лучше будет, если вы вовремя это поймёте. Никому из вас не бывать на Земле. Это беспосадочный полет, путь, не имеющий конца!..

Комплейн резко повернулся.

— Ты думаешь? — спросил он еле слышным, сдавленным от напряжения голосом.

— Это не моя вина, — быстро ответил Фермор. Он почувствовал опасность. — Ситуация невероятно чудовищна, и такова она для любого из вас. Корабль находится на околоземной орбите и должен на ней оставаться. Так гласило решение Всемирного Правительства, когда был организован Малый Пёс для постоянного контроля над кораблём.

Комплейн гневно махнул рукой.

— Почему корабль должен оставаться здесь? — умоляюще спросила Вайанн. — Это такой ужас… Ведь мы — люди с Земли. Это страшное путешествие к Проциону и назад закончилось, а мы каким-то непонятным образом продолжаем его. Я не знаю, что происходит на Земле, но разве люди не должны быть довольны тем, что мы вернулись? Счастливы? Удивлены?

— Когда корабль, Большой Пёс, как его в шутку назвали по забавной параллели с созвездием Малого Пса, куда он был послан, возвращаясь, наконец, из своего длительного путешествия, был замечен телескопами, каждый житель Земли и был, как вы говорите, доволен, счастлив и удивлён.

Фермор замолчал. Все это произошло ещё до его рождения, но он хорошо знал исторические факты.

— В направлении корабля были посланы сигналы, — продолжал он. — Но они остались без ответа. И все же корабль двигался в сторону Земли. Это было совершенно необъяснимо. Правда, мы уже вышли из технологической эры цивилизации, но быстро реконструировали заводы, и целая флотилия небольших кораблей была послана навстречу Большому Псу. Она должна была установить, где и что случилось на его борту. Скорость малых кораблей уравняли со скоростью большого, а потом люди вошли внутрь и обнаружили, что на корабле вследствие давней катастрофы царит Чёрный Век.

— Девятидневная зараза! — прошептала Вайанн.

Удивлённый тем, что она знает, Фермор кивнул головой.

— Нельзя было допустить, чтобы корабль летел дальше, — сказал он, — потому что он мог таким образом вечно двигаться сквозь галактическую ночь. Рулевую рубку нашли в том же состоянии, в каком вы её сейчас видите, — уничтоженную скорее всего каким-нибудь сумасшедшим много поколений тому назад. Двигатели отключили, отсоединив их от источников питания, а сам корабль вывели на орбиту, причём небольшие корабли с гравитационными двигателями служили буксирами.

— Но почему нас оставили на борту? — спросил Комплейн. — Почему нас не забрали на Землю, когда корабль был уже на орбите? Лаур, правда, это отвратительно, не по-человечески!

Фермор замотал головой.

— Не по-человечески было именно на корабле, — сказал он. — Так вот, те из экипажа, кто пережил эпидемию, несколько изменились физиологически. Новый белок, проникая во все клетки, ускорил метаболизм. Это ускорение, поначалу незначительное, увеличивалось с каждым поколением, теперь вы живёте в четыре раза быстрее, чем должны бы.

Когда он говорил это, в нем проснулось огромное сострадание, но их лица все ещё были полны недоверия.

— Ты врёшь, чтобы запугать нас, — заявил Грегг.

Глаза его сверкали из-под бинтов.

— Я не вру, — сказал Фермор. — Вместо нормальных, предусмотренных для человека восьмидесяти лет, вы живёте лишь двадцать. Коэффициент ускорения не распространяется нормально на вашу жизнь. Вы гораздо быстрее развиваетесь детьми, а после нормального срока зрелости неожиданно приходит старость.

— Но ведь мы бы открыли это дурацкое ускорение!.. — застонал Маррапер.

— Нет, — возразил Фермор. — Вы никак не смогли бы это сделать. И хотя вокруг вас и полно признаков, вы не можете их заметить, не имея никакой точки для сравнения. Например, вы воспринимаете как нормальное явление, что одна сон-явь из четырех — тёмная. Живя в четыре раза быстрее, вы не можете заметить, что четыре ваших дня, ваших сон-явей, и составляют один наш день. Когда корабль был ещё полностью исправен, по дороге на Процион, с полуночи и до шести часов утра автоматически выключался свет. Это имело целью создать впечатление, что настала ночь, а также давало возможность экипажу исправлять мелкие неполадки, которых не избежать. Так вот, этот крохотный шестичасовой интервал для вас — полный день.

Неожиданно они начали понимать.

Странно, но им показалось, что это понимание не пришло извне, словно неким мистическим образом дотоле скрытая правда. Фермора охватило страшное удовольствие, что он может рассказать все, даже самые неприятные вещи, что сможет рассказать это им, тем, кто пытал его. Желая дать им понять, сколь мало они на самом деле заслуживают, он продолжал:

— Вот почему мы, настоящие земляне, зовём вас вертунами. Вы попросту живёте настолько быстро, что у нас голова начинает кружиться. Но это ещё не все! Представьте себе этот огромный корабль, продолжающий автоматически функционировать, хотя им никто не управляет. Он обеспечивает вас всем, за исключением того, чем обеспечить не может, то есть светом, воздухом, витаминами, солнечными лучами. Поэтому вы из поколения в поколение становились меньше. Природа сама регулирует такие вопросы, и в этом случае просто решила сэкономить на человеческом материале. Другие элементы, как например, браки внутри определённого замкнутого общества, изменили вас настолько, что нам в конце концов пришлось признать вас за вообще совершенно отличную расу. Фактически вы настолько приспособлены к своей среде, что я сомневаюсь, смогли бы вы выжить на Земле!

Теперь они знали уже все, страшная правда раскрылась перед ними во всей ясности. Фермор отвернулся, чтобы не видеть их помертвевших лиц. Он стыдился своего триумфа. Он занялся методическими поисками командного пульта, нашёл его и, сопровождаемый глухим молчанием, стал с помощью пилы вскрывать почерневшую оболочку.

— Значит, мы не люди, — с горечью произнёс Комплейн. Собственно, он обращался только к себе. — Ты нам чётко сказал об этом. Дела наши, надежды, страдания, любовь — этого вообще не было. Мы — лишь крохотные забавные, нервно скачущие механические игрушки, куклы с химическим заводом. О Господи!..

Он замолчал, и тогда все услышали звук. Это был тот самый звук, что и в инспекционном туннеле. Миллионы крыс неудержимым потоком текли по кораблю.

— Они идут к нам! — завизжал Фермор. — Они приближаются, а мы — в тупике! Они сожрут нас, разорвут в клочья!

Внезапно он страшным усилием голыми руками отогнул облицовку пульта в сторону. Под ней оказались восемьдесят четыре ничем не защищённых кабеля. С помощью пилы Фермор поспешно соединил их попарно. Сверкнули искры, корабль еле заметно содрогнулся, и страшный звук приближающейся армии грызунов неожиданно пропал. Отсеки были мгновенно изолированы друг от друга, все соединяющие их металлические переборки намертво сомкнулись, прерывая всякую связь.

Тяжело дыша, Фермор повалился на пульт. Удалось, но буквально в последнюю секунду. При мысли о том, как близок он был к страшной смерти, его начало тошнить.

— Посмотрите на него! — иронически воскликнул Грегг. Он показал здоровой рукой на Фермора. — Он был неправ, говоря о нас! Мы ничем не хуже его, даже лучше. Он же совсем зелёный от страха.

Он приблизился к Фермору, сжав кулак. Маррапер шёл сразу за ним, вытаскивая по дороге нож.

— Кто-то должен заплатить за это чудовищное зло, — произнёс священник сквозь зубы, — и им будешь ты, Фермор. Как расплата за страдания двадцати трех поколений, ты отправишься в Долгое Путешествие. Это будет достойный поступок.

Фермор бессильно выронил пилу из рук, не в силах даже сопротивляться. Он молчал и не двигался, словно полностью разделял точку зрения священника. Маррапер и Грегг неторопливо приблизились к нему, позади изваяниями застыли Вайанн и Комплейн. В тот момент, когда Маррапер поднял нож для удара, огромный купол, под которым они находились, заполнил громкий скрежет.

Створки, замкнутые со времён капитана Грегори Комплейна, по непонятной причине разошлись, открывая огромные окна. Три четверти окружавшего их купола теперь занимала панорама космического пространства. Сама вселенная глядела на них сквозь прозрачную броню.

С одной стороны корабля яростно полыхало Солнце, с другой — мягким сиянием светились Земля и Луна.

— Как это случилось? — тихо спросила Вайанн, когда последнее эхо, вызванное открывающимися шторами, замолкло.

Они неуверенно огляделись. Больше ничто не двигалось. С глуповатым выражением лица Маррапер спрятал нож в карман. Зрелище было слишком великолепно, чтобы пачкать его кровью. Даже Грегг отвернулся от Фермора. Солнечный свет заливал их своими чистыми потоками. Наконец Фермор обрёл голос.

— Все будет в порядке, — спокойно произнёс он. — Не бойтесь. Малый Пёс пришлёт корабль, огонь будет погашен, крысы уничтожены, все приведено в порядок. Мы вновь откроем двери между отсеками, и вы сможете жить, как и раньше.

— Никогда! — сказала Вайанн. — Некоторые из нас посвятили всю жизнь тому, чтобы выбраться из этого гроба. Мы скорее умрём, чем останемся здесь.

— Именно этого я и боялся, — сказал Фермор негромко, словно самому себе. — Мы предвидели, что когда-нибудь настанет такой день. И раньше многие из вас открывали тайны, но нам всегда удавалось вовремя заставить их замолчать. Что ж, может, вам и удастся адаптироваться на Земле, как некоторым вашим детям, но мы всегда…

— «Мы»! — выкрикнула Вайанн. — Ты постоянно говоришь «мы». А ты всего-навсего Чужак, союзник Гигантов. Что тебя связывает с настоящими людьми Земли?

Фермор рассмеялся, и этот смех не был весёлым.

— Чужаки и Гиганты — это и есть настоящие люди, — сказал он. — Когда Большой Пёс был выведен на орбиту, мы, земляне, отдавали себе отчёт о лежащей на нас ответственности. В первую очередь вам требовались врачи и учителя. Нужны были священники для противодействия кошмарным предрассудкам вашей Науки, которая, однако же, несмотря на свою мерзость, помогла вам в какой-то степени выжить. Но существовали и трудности. Врачи и прочие люди не могли просто так пройти через шлюзовые камеры, смешаться с вами, хотя из-за инспекционных туннелей и густых зарослей это было возможно. Сначала им следовало пройти стажировку в институте Малого Пса, чтобы научиться двигаться и говорить так быстро, как это только возможно, спать очень недолго, словом жить, как вертуны. Кроме того, им предстояло научиться переносить страшную вонь, царящую на корабле. Разумеется, все это должны быть люди низенького роста, потому что никто из вас не превышает пяти футов, Многих из них вы знали и любили, например, доктора Линдснея и художника Мёллера. Оба они были землянами, жившими в Кабинах. Они были Чужаками и в то же время вашими друзьями.

— А ты? — спросил Комплейн.

Он махнул рукой около лица, отгоняя надоевшую моль.

— Я — антрополог, — ответил Фермор, — и кроме своих исследований занимался распространением знаний на корабле. Нас таких здесь довольно много. Ведь это единственная в своём роде возможность исследовать механизм воздействия замкнутой среды на личность человека. Это позволило нам узнать значительно больше о человеке и цивилизации, чем если бы мы много веков работали на Земле. Зак Дейт был здесь шефом всех, как вы называете нас, Чужаков. Обычный срок, отводимый у нас для работы на территории корабля, равен двум годам. Моё пребывание подходило к концу, я не могу здесь дольше задерживаться, мне пора возвращаться домой, — писать работу о том, как я был Чужаком.

Пребывание здесь приносит много пользы, правда, это утомительно, но, в общем, не слишком опасно, разве что попадёшь в руки таких людей, как магистр Скойт. Зак Дейт любил вертунов, любил вас. Он оставался на корабле гораздо дольше, чем был должен, чтобы бороться за улучшение условий жизни для вас, за то, чтобы способ мышления Носарей приблизился к нормальному. В этом у него были немалые достижения, что, впрочем, вы сами могли увидеть, сравнив условия жизни Носарей с условиями, привычными для племён, живущих в Джунглях. Зак Дейт был поразительным человеком. Может быть, когда я закончу свою работу, я напишу его биографию…

Комплейну стало неловко. Он вдруг вспомнил, как они с Маррапером хладнокровно убили старого советника.

— А Гиганты — просто высокие люди? — спросил он, стараясь сменить тему.

— Не высокие, нормальные, — ответил Фермор, — Это значит, от шести футов и выше. Для этого не требовалось специально подбирать коротышек, В отличие от Чужаков они не должны были попадаться вам на глаза. Это был технический персонал, который появился здесь с тех пор, как корабль вывели на околоземную орбиту. Эти люди тайно переделали корабль таким образом, чтобы он стал для вас удобным и пригодным для жизни. Они заблокировали рулевое отделение на тот случай, если бы кто-нибудь туда проник и вздумал позабавиться, хотя мы всегда старались довести до вашего сознания тот факт, что вы находитесь на корабле, на тот случай, если бы появилась возможность его оставить. Ну, и ещё в обязанности технического персонала входило уничтожение всего, открытого вами, что могло бы довести до несчастья. Однако в основном их работа носила характер консервации. Они исправляли водопроводы, вентиляцию, ты же помнишь, Рой, как встретил Джека Рэнделла и Джона Эндрюса, когда они устраняли наводнение в плавательном бассейне. Конечно, по мере возможности они уничтожали и крыс, но это не так просто, крысы слишком хитрые твари. Многие виды очень изменились со времени отлёта с Проциона. Теперь же, когда большинство крыс находится в разделённых отсеках, мы уничтожим их одним махом. Перстни, которые мы носим, являются аналогами ключей, использовавшихся техническим персоналом ещё тогда, когда корабль находился в пути. Эти ключи и инспекционные туннели, через которые можно свободно выйти и войти, позволяли нам с вами хоть как-то сосуществовать. У нас было на корабле тайное убежище, куда время от времени можно было выбраться, чтобы что-нибудь съесть и выкупаться. Там, скорее всего, умирает сейчас Картис, если только его не спасли переборки между отсеками. Картис, увы, не из тех людей, что приносят много пользы своим руководством. Он для этого слишком нервный и непоследовательный. Под его руководством дисциплина ослабла, допускались мелкие ошибки. Тот бедняга, которого ранил Грегг и у которого при себе был тот злосчастный паяльник, работал в Джунглях один, а не в паре, как предписывает инструкция. Это была одна из ошибок Картиса. Несмотря на это, надеюсь, что он как-нибудь выкрутится.

— Это значит, что вы все просто опекали нас! Не хотели нас пугать, верно? — вкрадчиво спросил Грегг.

— Конечно, нет. Нашими предписаниями настрого запрещается убивать вертунов. Никто из нас не носит при себе постоянно оружие. Легенда, что Чужаки сами собой появляются из остатков гниющих водорослей — это лишь детские суеверия вертунов. Мы не хотели тревожить вас. Нашей целью было нести вам помощь.

Грегг коротко рассмеялся.

— Я понял, — сказал он. — Вы всего лишь заботливые нянюшки для нас, несносных детишек, верно? А вам никогда не приходило в голову, что пока вы так заботились о нас и проводили всякие свои исследования, мы шли сквозь ад? Посмотри на меня! Посмотри на моего бедного друга и на тех бродяг, которые подчинялись мне! Не позабудь о тех, которые от рождения были деформированы настолько, что встречая их в Джунглях, мы убивали их из жалости! Подсчитаем: двадцать три минус семь. Шестнадцати поколениям вы позволили жить и умирать здесь, так близко от Земли, допустили, чтобы на нашу долю выпали все мучения, которые только можно придумать, и ещё считаете, что заслужили себе награду?!

— Ты меня плохо понял! — закричал Фермор. — Скажи ему, Комплейн! Я же говорил, что вся ваша жизнь ускорена! Срок жизни одного вашего поколения настолько короток, что их двадцать сменилось прежде, чем Большой Пёс был обнаружен и выведен на околоземную орбиту. Клянусь вам, что эта ваша основная проблема постоянно исследуется в лабораториях Малого Пса. В любой момент могут создать средство, которое, будучи введённым вам в кровь, разрушит пептидную цепочку чужого белка в ваших клетках. И тогда вы станете свободны. Даже сейчас…

Он внезапно замолчал, напряжённо вглядываясь с изумлением в одну точку.

Все посмотрели в этом направлении. Даже Грегг повернулся. Из отверстия, находившегося в одном из разрушенных пультов, тянулась к ослепительному солнечному свету струйка дыма.

— Пожар! — простонал Фермор.

— Ерунда! — ответил Комплейн.

Он подошёл поближе к непрерывно увеличивающемуся облаку. Это был не дым, это были неисчислимые полчища моли. Целыми клубами она взлетала под купол, направляясь к Солнцу. За первой волной небольших насекомых начали появляться и крупные экземпляры, с трудом протискивающиеся через отверстия в пульте. Бесчисленные рои, всегда летящие впереди своих союзников — крыс — проникли в отсек рулевой ещё до того, как там появились грызуны. Теперь они рвались на свободу во все возрастающих количествах.

Маррапер выхватил парализатор и стал уничтожать их по мере появления.

Людей охватило странное ощущение, что от клубящегося облака мутантов до них доходят какие-то незавершённые фрагменты мыслей. Маррапер перестал стрелять, и насекомые появились снова ещё более густой волной. Где-то за плитами электронных пультов раздался треск короткого замыкания. Насекомые забили пространство между проводами.

— Они могут причинить какое-нибудь серьёзное зло? — спросила Вайанн.

Комплейн недоумевающе покачал головой, — все это время он боролся с ощущением, будто голова его набита ватой.

— Помощь приближается! — с облегчением произнёс Фермор.

Он указал на что-то пальцем. Крошечный на фоне материнской планеты огонёк медленно, почти совсем незаметно, двигался к кораблю.

Чувствуя ужасное головокружение, Вайанн сквозь прозрачные стояки купола окинула взглядом корпус их корабля, Большого Пса. С высоты был отчётливо виден его чешуйчатый хребет.

Подчиняясь какому-то непонятному импульсу, она оттолкнулась ногой и оказалась ещё ближе к вершине купола, откуда поле зрения было ещё больше. Комплейн плыл рядом с ней. Минуту спустя они ухватились за одну из свившихся роликом штор.

Неожиданно они догадались, что это именно моль могла случайно включить механизм, пока пробиралась в рулевую. Теперь она мельтешила вокруг, тревожа их надеждой.

Вайанн грустно посмотрела наружу. Вид планеты действовал как зубная боль, и она сразу же отвернулась.

— Подумать только, они летят сюда с Земли лишь затем, чтобы навсегда отрезать нас от Солнца!..

— Они этого не сделают, не смогут, — тихо сказал Комплейн. — Фермор дурак, он ничего не понимает. Когда те явятся, они увидят, что мы заслужили право на свободу, право на жизнь на Земле. Ведь они же не чудовища, иначе не стали бы тратить на нас столько сил. Они поймут, что мы скорее предпочтём умереть, чем жить здесь.

Откуда-то снизу до них донёсся грохот взрыва. В помещение обрушились обломки металлических плит вместе с мёртвой молью и дымом. Вайанн и Комплейн посмотрели вниз и увидели, как Грегг и Фермор отпрыгивают в сторону, чтобы избежать опасности. Священник неторопливо последовал за ними, стараясь одновременно сохранить солидность и выпутаться из собственного плаща, завихрением воздуха накинутого ему на голову.

Следующий взрыв выбросил новый фонтан мёртвых насекомых, среди которых трепыхались немногие, оставшиеся в живых. Судя по всему, рулевой грозила опасность полностью потонуть в волнах моли. После второго взрыва где-то в недрах корабля начал медленно нарастать тяжкий грохот, как бы символизирующий многовековую агонию звездолёта. Звук приближался и становился все громче.

Комплейн неожиданно почувствовал, что все его тело дрожит в ритме этих страшных судорог.

Вайанн молча указала рукой на внешнюю оболочку корабля. Вдоль всего корпуса пошли поперечные трещины. Прожив долгую жизнь, Большой Пёс наконец умирал, и гром, который они слышали, был его предсмертным криком.

— Это блок безопасности! — крикнул Фермор.

Голос его дошёл до них как бы издалека.

— Моль замкнула блок безопасности! Теперь корабль распадётся на отдельные отсеки!..

Это было ясно для всех. Щели, вспоровшие стройную линию борта, превратились в ущелья, которые чуть погодя стали частью космоса. А потом корабля не стало. Остались лишь восемьдесят четыре огромные монеты, все уменьшающиеся и уменьшающиеся по мере того, как они рассыпались в разные стороны. Каждая монета представляла собой отсек, отдельный изолированный мир, словно спасательный круг в безбрежном океане черноты, плавно плывущий вокруг Земли со случайным набором людей, животных и водорослей в чреве своём.

— Такое превращение будет уже невозможно исправить. Теперь у них нет другого выхода, они будут вынуждены забрать нас на Землю, — сказала Вайанн слабым голосом.

Она посмотрела на Комплейна, пытаясь по-женски предугадать, что их ожидает.

Она попробовала представить себе все трудности, которые будут сопутствовать им в их приспособлении к совершенно новым условиям жизни на Земле.

Это подобно тому, словно любой из нас только что родился, подумала она, глядя на внезапно посерьёзневшее лицо Комплейна.

Они были одной породы. Ни один из них не знал точно, чего он хочет на самом деле. Но теперь у них наконец-то появилась возможность это узнать.

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Олдисс, Брайан Вилсон — английский романист, критик и историк научной фантастики родился в 1926 году. Как автор НФ дебютировал на страницах журнала «Обсервер» в 1956 году с рассказом «Рекорд преступлений».[1]

Его первый роман «Нон-стоп» вышел в свет в 1958 году. В нем Олдисс смело пробует новую версию избитой темы, к которой упорно возвращаются писатели НФ: жизнь замкнутого мира космического корабля, на борту которого продолжают путешествие новые поколения, уже не знающие цели.

Пишет много и разнообразно как по тематике, так и по стилю. За серию рассказов «Теплица» награждён в 1962 году премией «Хьюго». В 1965 году за повесть «Слюнное дерево» получил премию «Небьюла».

Олдисс уделяет много времени истории развития фантастики. Принимает активное участие в Международном движении фантастов, является одним из вице-президентов Всемирной Ассоциации Фантастов. Вместе с Г.Гаррисоном и Л.Стовером в 1972 г. основал фонд премии «Мемориал Джона Кэмпбелла» для лучших НФ романов года.

В СССР почти не переводился и представлен рассказами: «А вы не андроид?» (Сб. «Шутник», М., «Мир», 1971), «Девушка и робот с цветами» («Англия», № 4, 1971), «Вирус бессмертия» («Смена», № 16, 1972), «Кто заменит человека?» («Техника-молодёжи», № 1, 1974).

Доклад о вероятности А

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Г., который ждет

Глава первая

Однажды в январе, во второй половине дня, погода демонстрировала свою полную бесхарактерность. Мороза не было, ветра тоже; деревья в саду стояли неподвижно. И дождя не было, и человек, его предсказывающий, едва ли был прав, во всяком случае, до наступления ночи.

Облака густой пеленой заволокли небо. Солнце не показывалось. Где кончались сумрачные тени, определить было невозможно. Единственное окно, находившееся на северо-западной стороне, тускло отражало свет. И только однажды пролетавший через сад голубь нарушил недвижность, на мгновенье отразившись в оконном стекле. В доме ни звука, ни движения; все замерло.

Г. жил не в доме, а в деревянном бунгало, расположенном в саду. Одно из его окон выходило на северо-западную сторону дома. Жилище Г. состояло из одной комнаты; пять метров в длину, четыре в ширину. Оно возвышалось над поверхностью земли на четырех кирпичных столбах. Передняя и задняя стены бунгало были сделаны из досок, расположенных вертикально; доски боковых стен прибиты параллельно земле. Крыша тоже была деревянная и покрыта шифером. Листы шифера держались на гвоздях с большими шляпками, трещины вокруг которых, разбегаясь по крыше, покрывали ее причудливыми узорами. В бунгало было два окна. Оба располагались в передней стене, по обеим сторонам от двери. Это была единственная дверь. Закрывалась она очень неплотно. Рамы на окнах были без переплетов; стекла сплошные, прозрачные. Рамы и дверь когда-то были покрашены белой краской. И хотя от грязи и времени краска потускнела, она еще неплохо держалась. Все остальное, за исключением крыши, было выкрашено в желтый цвет. Эта краска оказалась нестойкой; во многих местах она облупилась, обнажив деревянную стенку. Находившаяся между окнами дверь болталась. Ключ всегда находился в замке с внутренней стороны; хотя замок давно не действовал, потому что дверные петли заржавели, а дерево сгнило. Чтобы закрыть эту дверь, Г. всегда требовалось много усилий. Мысль о том, что мистер Мэри случайно увидит его спящим заглянув в бунгало, Г. совсем не нравилась. Иногда, когда Г. с силой закрывал дверь, ключ вылетал из замочной скважины и падал на половичок под дверью.

Прошло приблизительно два года, как Г. поселился в бунгало За это время ключ выпадал из двери по разным причинам. В то время, как мистер Мэри приглашал рабочих для постройки бунгало, он говорил своей жене: «Это для тебя. Это будет твой летний домик». Бунгало расположилось фасадом к северо-западной стороне дома; но не прямо, а под углом в двадцать градусов в юго-восточном направлении, на расстоянии десяти метров от дома. Дом как бы заслонял собой бунгало.

Даже в первые январские дни, когда солнце светило ярко, оно никогда не благоволило к летнему домику и освещало лишь верхнюю часть его окошек. Но и этот скромный рацион солнечного света становился еще меньше, когда солнце заходило за дымоход, и тень его падала на бунгало. И все же солнечные лучи проникали в комнату бунгало. Они падали на коврик, расстеленный на полу, и на край кушетки, на которой спал Г. Когда солнце заглядывало в бунгало, Г. никогда не лежал на кушетке.

Кушетка стояла вдоль северной стороны бунгало. Напротив, у стены, стояла маленькая печь древней конструкции, работающая на керосине. Рядом — стул, на котором Г. просиживал каждый день. Одна из ножек стула была короче остальных, и при желании можно было даже покачаться. Когда-то, очень давно, этот стул стоял в большом доме. Он был сделан в стиле «круглая спинка», потому что ее перекладины радиально расходились из центра и напоминали спицы рулевого колеса автомобиля. Спинка состояла из пяти спиц; одна из них была давным-давно потеряна, поэтому мистер Мэри приказал убрать стул из дома в бунгало. Стул был сделан незадолго до первой мировой войны, о чем свидетельствовала надпись на обратной стороне стула: 1912 год. Г. однажды увидел эту запись и запомнил ее.

Когда Г. сидел на стуле, он обычно рассматривал вещи внутри своей комнаты. Таких предметов было немного, но все они были знакомы ему. Все они, как и плита, были изготовлены очень давно, и только оцинкованное ведро выглядело новым. Все эти вещи когда-то давно принесла сюда жена мистера Мэри, и только одна или две из них принадлежали Г. лично.

Некоторые вещи имели прямую или косвенную связь с тем периодом времени, который Г. провел в бунгало. Например, часы, которые Г. купил на часть зарплаты еще в то время, когда мистер Мэри платил ему понедельно. Часы были круглые, с двенадцатью арабами цифрами на циферблате и парой стрелок. Маленькая стрелка указывала на нижний кружок цифры восемь, а большая застыла между девятью и десятью. Уже одиннадцать месяцев стрелка находилась все в том же положении, сохраняя угол в сорок градусов. Когда Г. останавливал взгляд на часах, он развивал целую теорию, чтобы доказать, что часы работают, но все же неохотно проверял свое предположение, продувая часовой механизм.

Еще одной вещью, имевшей прямое отношение к жизни Г. в бунгало, был календарь за прошлый 19… год. Он указывал на девятое февраля. Г. понимал, что дата была неверна. Над отрывной частью календаря висела картинка, наклеенная на ту же основу, что и отрывные листочки. Глядя на календарь, Г. рассматривал двух мужчин, стоящих на краю ущелья. Один из них, чернобородый, указывал тростью на ущелье; другой держал в руках шляпу и, казалось, разглядывал трость собеседника, а не ущелье. На переднем плане картинки ущелье было завалено камнями, сломанными деревьями, валунами огромных размеров; на заднем плане ущелье окрашивалось в пурпурный цвет. Там же, повыше, летела птица, широко расправив крылья. Картинка впечатляла, но вид пропасти, окрашенной лучами солнечного света, освещавшего фигуры мужчин и ущелье, не пугал. Казалось, именно лучи солнечного света смягчали изображенное и не давали мужчинам сорваться вниз.

Еще одним памятным предметом была первая страница газеты «Дейли…» за … апреля прошлого года. Г. приколол этот газетный листок и картинки к деревянной стене кнопками по две штуки на каждый предмет. Но позднее он добавил еще по две штуки снизу, потому что исходящая от стен сырость пропитывала бумагу, и та скручивалась вверх. Г. бережно хранил эту страницу, потому что считал ее самой интересной из ранее прочитанных им страниц из газет. Центральный заголовок сообщал: «Сильный пожар уничтожил линкор в Южной Гавани». Это известие о пожаре, от которого никто не пострадал, сопровождалось фотоснимком, сделанным с воздуха. На нем был виден корабль, закутанный в густые клубы дыма. Однажды, когда Г. был маленький, его дядя взял его с собой посмотреть на этот корабль.

На следующей странице заголовок гласил: «Зегенгайс под арестом». Из последней колонки можно было узнать о забастовке на машиностроительном заводе. Пониже можно было прочесть новости на более жизненные темы: «Митси Таборн выбирает себе четвертого супруга», «Нехватка рыбы вызвала рекордный рост цен», а также здесь помещалась статья, которая интересовала Г. как садовода. В ней речь шла о том, как человек из штата Нью-Йорк с интересом наблюдал за своим шлангом в пятьдесят футов, который он включил, чтобы полить сад. Этот шланг разрыл всю землю и выкорчевал все цветы сильным напором воды, и никто не осмелился подойти и выключить его.

Между газетной страницей и картинками, висевшими на стене и стулом стояло оцинкованное ведро и старая керосиновая плита, другой стороны от стула, рядом с кушеткой, находился бамбуковый стол, тоже очень старый.

А еще в комнате стоял буфет для посуды цвета натурального дерева, в котором Г. хранил свои туалетные принадлежности и прочие мелочи: книга Хьюга Уолпола «Собор», несколько рулонов бинтов, скомканный носовой платок, принадлежащий жене мистера Мэри, перочинный нож, пару очков, принадлежащих дяде Г., несколько свечей и веревку. Здесь же Г. хранил несколько камней причудливой формы, найденных в саду, белого фарфорового кота, на животе которого было выведено название приморского города, и еще несколько безделушек. Среди них — белая банка из-под табака, в которую Г. однажды попытался поселить ящерицу, и кое-какая галантерея.

Слева от некрашенного шкафа, в передней стене, располагалось окно; левее от него висело зеркало, 15 на 30 сантиметров, вправленное в раму из мореного дерева, в прошлом, по-видимому, очень дорогое. Это зеркало было привешено таким образом, что с помощью его, сидя на стуле, Г. мог видеть часть сада, которая не была видна из окна.

Эта часть сада находилась на юге. В зеркале отражался западный угол дома с бетонной дорожкой вокруг него. Были видны и некоторые участки сада: овощные грядки, фруктовые деревья и узкая полоска клумбы. Эти участки разделялись живой изгородью, которая казалась расщепленной на кусочки из-за малых размеров зеркала. Впервые взглянув на него, можно было ничего не разобрать, а если и разобрать, то многого не понять из причудливых отражений.

Пришедший в этот дом впервые смог бы увидеть вдалеке, как живая изгородь отделяла сад от соседних владений пожилого бакалавра, чьи предки когда-то построили маяк в Южном полушарии Можно было посмотреть на грядки спаржи, расположенные между задней стеной дома и старым каменным флигелем. В передней стене старого флигеля, было круглое окошко. Г., сидя на стуле, регулярно рассматривал это окно, белую стену флигеля, голубя, очень часто сидевшего около флигеля, и другие многочисленные мелочи, а также пол собственной комнаты.

На полу лежали два половика, связанные из тряпичных веревок Они давно уже потеряли свой первоначальный вид и цвет, совсем вытертые ногами. Так как дождя не было, Г. взял один из половиков и вынес его на улицу. Занявшись вытряхиванием половичка Г. заметил жену мистера Мэри, которая прогуливалась от черного хода дома до его ворот. Это означало, что она пройдет через дорожку между бунгало и домом в метрах двадцати от Г. Она видела его, он видел ее.

Г. продолжал вытряхивать половичок; выцветшие оранжевые и зеленые полоски ковра взлетали и падали у него перед глазами то открывая, то загораживая идущую миссис Мэри. С каждым взмахом рук Г. она становилась все ближе и ближе.

Когда она подошла как можно ближе, находясь в двух метрах оТ ворот, Г. прервал свое занятие и посмотрел на нее сквозь облако пыли, висевшее между ними в воздухе:

— Когда рыбная ловля плоха, цены на рыбу поднимаются.

— Сейчас рыбы достаточно.

— Разве рыба сама будет ждать, чтобы ее поймали?

— Мой поставщик обеспечивает своих клиентов круглый год.

— Даже если кругом изобилие, то почему рыбу предпочитают всем остальным продуктам?

— В ней содержится много витаминов, как говорит мой поставщик.

И хотя, разговаривая, она замедляла шаг, все же ни на секунду не остановилась и не повернулась в сторону Г. Дойдя до ворот, жена мистера Мэри стала рассматривать засов на калитке. Калитка скрипела, роняя на землю крупинки ржавчины. Миссис Мэри вышла на улицу, закрыв калитку на задвижку снаружи. Ворота были почти в два метра высотой, вверху облицованные осколками стекла.

Домоладосса пробежал глазами несколько страниц доклада.

— Жена мистера Мэри, — произнес он. — Мы думаем, что она может оказаться ключом к решению нашего вопроса. Я хотел бы знать, что еще говорится о ней в докладе.

— В докладе идет речь о многих вещах, — ответил Мидлакемела. — Тот континуум, который мы рассматриваем, — мистер Мэри и его супруга, — давайте назовем его «Вероятность А» Мы знаем, что он тесно связан с нашим континуумом, который я бы назвал «Объективность X». Но, тем не менее, глядя даже поверхностно, Вероятность А обнаруживает определенные устои, которые резко отличаются от наших. Поэтому считаю нашей первейшей задачей изучение этих отличий.

Домоладосса вздохнул. Он одновременно восхищался и ненавидел осторожный и расчетливый ум своего подчиненного.

— Согласен. Скорость потока времени Вероятности А кажется отличной от нашей. Но все же у нас есть приборы, позволяющие определить и получить абсолютные измерения, несмотря на существующие между нашими континуумами различия, — он подозрительно взглянул на Мидлакемелу. — Тебе не приходило в голову, что наша конгруэнтность с Вероятностью А может быть временной? А через неделю они исчезнет опять.

— Ну и что?

— А то, что мы можем остаться совсем одни в вероятностной космовременной вселенной. Или через некоторое время окажется, что мы ошибались; мы обнаружим, что существует подобие между нами и какой-нибудь другой Вероятностью, например, Z, где некоторые факторы опять-таки совпадают с нашими явлениями. Мы просто не знаем.

— Пожалуй, стоит продолжить чтение доклада. — Мидлакемела был из тех людей, которые всегда добиваются повышения.

В тот день не было ни мороза, ни ветра. Деревья в саду стояли неподвижно. Позади деревянного бунгало проходила длинная каменная стена, обозначавшая северо-западную границу сада. Буковые деревья были посажены в линию, идущую из глубины сада почти до деревянной хижины. Там росло старое огромное дерево. Его широко раскинутые ветки касались стен и крыши бунгало. В саду все замерло. На той стене дома, что была обращена к бунгало, находилось единственное окно, расположенное в южном углу сада.

Г. быстро повернулся и уловил мгновенное движение занавески, которое было едва заметно, но никого не увидел. Больше занавеска не шевелилась. Г. прикрыл рот рукой и потер его. Затем он отвернулся, взял половичок и понес его в бунгало, расстелил его на полу комнаты. Вскоре он вновь появился в проеме двери, неся второй коврик. Г. начал его вытряхивать с тем же усердием, что и первый. Облако пыли взметнулось перед ним. Занимаясь половичком, Г. искоса поглядывал на окно в белой высокой стене дома.

Черно-белый кот воровато пробирался через заросли живой изгороди, отделяющие клумбу от дома. Кот высоко задрал хвост. Г. сразу же перестал трясти свой коврик и ласковым голосом позвал кота, но тот только мяукнул в ответ.

Г. вернулся в бунгало, положив принесенный коврик на первый. Разогнув спину, Г. подошел к некрашенному буфету, открыл его дверцы и достал оттуда маленький кувшин, в котором он обычно держал молоко. Г. подошел к двери, открыл ее и показал кувшин коту. Кот быстро изменил свое направление.

— Что-то ты сегодня рано вышел на прогулку. Кувшин еще пуст, но я пойду наполню его. А ты пока заходи, — сказал Г. коту.

Кот с достоинством вошел в дом, прошелся по чистым дорожкам и запрыгнул на кушетку. Г. прикрыл дверь, надавив на нее плечом, поставил кувшин обратно в буфет, подошел к кушетке, взял кота на руки. Черно-белые кошачьи лапы свисали.

— Ты, своенравный хорошенький котик, скажи, чем она занималась сегодня? Как ты думаешь? — Г. перенес кота на стул, сам сел рядом лицом к окну. Кот повозился, устраиваясь поудобнее, наконец заурчал. Кончик его хвоста был белый. — Ты никогда мне ничего не скажешь. Видит бог, ни слова.

Г. легонько шлепнул кота. Сам повернул голову к окну; он скользил взглядом по видимому участку сада. Глядя в левое окно, Г. видел часть садовой стены без ворот. Наконец жена мистера Мэри появилась в левом окне, шагая по бетонной дорожке, проложенной от ворот вокруг дома к черному ходу. Она смотрела прямо перед собой. На мгновенье миссис Мэри исчезла из виду, затем снова появилась, теперь уже в правом окне. Сейчас было видно ее лицо. Затем она скрылась за оконной рамой. Г. быстро подался вперед, так что кот чудом удержался на его коленях, вцепившись в штаны. Теперь женщина была видна в зеркале, висящем у окна. Она двигалась к углу дома, и видна была со спины. Можно было разглядеть ее пальто и каштановые волосы поверх воротника. Она завернула за угол дома и исчезла из виду. В зеркале отражался теперь пустынный сад.

Г. выпрямился, взял кота за лапы и осторожно начал отцеплять его когти от штанов. Прокашлялся, затем снова стал поглаживать кота.

Глава вторая

Когда в тот день начался дождь, стрелки часов Г. упорно показывали на без десяти минут восемь. Дождь плавно изливался из нависших облаков и становился слышимым только тогда, когда капля ударялись об оконное стекло бунгало.

Г. рассматривал черно-белую репродукцию картины, висящую справа от буфета из некрашеного дерева. На картинке, вставленной в рамку из лакированного дерева, была изображена сельская местность. Пасущиеся овцы, сено, сложенное в стога. На переднем плане парень, наверное, пастух, ухаживал за девушкой. Девушка смотрела на него с сомнением. Кругом росли цветы. Девушка держала на руках ягненка.

— Да, были дни хорошие… когда… Сегодня я уже не тот… Да, нехорошо.

Рассматривая репродукцию, Г. даже невольно открыл рот, взгляд его замутился.

А дождь все продолжался. Вода косо стекала по стеклу, когда Г. встал со стула, на котором он долго сидел, глядя в окно. Он видел только угол дома и больше ничего.

Г. наблюдал за окном дома. Это было кривое окно, прикрытое занавесками кремового цвета. Сквозь окно была видна часть комнаты, которая, насколько Г. знал, принадлежала мистеру Мэри, хотя тот туда никогда не входил.

Почти прямо возле окна, почти вплотную к дому, подходил маленький забор, образуя маленький сырой уголок сада. Когда-то очень давно Г. пробовал там вырастить что-нибудь, но все эти его попытки заканчивались неудачно. У стены дома трава привяла, на ее месте разросся папоротник. Всматриваясь в слепое от дождя окно. Г. все же смог увидеть отдельные ростки. С дождем пришла темнота. В январе темнота рано опускается на землю. Стекла в окнах бунгало отходили от рам; замазка рассохлась и растрескалась, но все это случилось еще и потому, что, когда вставляли стекла, их очень неровно обрезали. По этой причине дождь очень скоро начал просачиваться сквозь щели внутрь бунгало. Когда совсем стемнело, стало совершенно непонятно, течет ли дождь по одной или по обеим сторонам стекла.

Все внутри комнаты погрузилось во тьму. На календаре остались видны только двое мужчин, пропасть исчезла. Кушетка, казалось, изменила свои очертания. И буфет превратился в какой-то невиданный объект. Даже керосинка, которую зажег Г., разделила дверь на четыре мерцающих панели и придала комнате мистический вид. Круглые отверстия, сделанные в верхней части лампы, распределяли свет по стенам удивительными пятнами.

Немного времени спустя, когда комната погрузилась в неизвестность, окна, казалось, начали светлеть и излучать свет; затем они превратились в два едва заметных пятнышка, и человек очутился в своем собственном мире.

Г. задвигался; правой рукой он провел по лацкану своего пиджака до верхней пуговицы. Пиджак был очень стар, его полы давно уже обтрепались, верхняя пуговица была обтянута кожей, которая с годами тоже обтрепалась. Г. вспомнил, что ее пришивал еще его дядя. Г. продел пуговицу в петельку на левой стороне пиджака. Он поднялся со стула, нечаянно споткнувшись об оцинкованное ведро. Подняв ведро, он поднял его на место, сам же снова вернулся к стулу.

Спустя некоторое время Г. услышал звенящий стук ударов по металлу. Вскоре в темноте звук повторился еще раз, еще и еще. Затем замолчал, будто для того, чтобы чуткое ухо Г. смогло уловить едва заметное изменение тона звука. Звуки продолжались, паузы между ними увеличились и, наконец, совсем смолкли. Звуки эти очень напоминали дождевые капли, падающие в металлическое ведро.

Г. сидел на своем обычном месте, откинувшись на стуле, оперевшись спиной на оставшиеся четыре планки. Он вытянул ноги перед собой, руки его были свободно опущены. Пальцы его левой руки нащупали неровность на внутренней стороне сиденья стула; Г. распознал вырезанную дату изготовления стула — 1912 год.

— Рада ли рыбка, когда ее вылавливают? — спокойно произнес он вслух.

Дождь продолжал медленно источать слезы. Налетел ветер, заставляя капли воды разлетаться в разные стороны. Снова порыв ветра. И верхние ветки дерева, растущего за бунгало, терлись о черную стену.

Бунгало все больше наполнялось разными звуками, но шум падающих капель в металлическое ведро был все еще слышен. Низкий тон ударов наконец напомнил Г. о том, что ведро почти наполнилось. Г. встал, подошел к ведру, ухватился за него, осторожно поднял, потащил к выходу. Остановившись у двери, он прислушался; капли продолжали падать с потолка на пол. Г. дернул дверь. Она быстро открылась, и порыв свежего воздуха ударил ему в лицо. Воздух был влажный. Спустившись на одну ступеньку, Г. взял ведро за край и за дно, перевернул его. Вода сплошным потоком вылилась на траву.

Первый этаж дома был совсем темным; только в одном месте, где находилась спальня мистера Мэри, поблескивал тусклый свет. Эта часть дома была освещена уличным фонарем. Сумрачный свет отбрасывал косую тень в сторону дома. Свет тускло мерцал на гранях битого стекла, которым были облицованы ворота, и на каплях воды, дрожащих на заборе.

Г. взглянул на дом и вернулся в бунгало вместе с ведром. Он с силой захлопнул дверь. Ключ вылетел из замочной скважины и упал на пол. Не торопясь, Г. поставил ведро в угол на место. Чистый металлический звон вновь наполнил комнату.

Подойдя к буфету, Г. открыл одну из его дверок и заглянул внутрь. Он искал свечку со спичками. Нащупав рукой, вытащил их из дальнего угла. Свеча наполовину прогорела. Г. с трудом чиркнул спичкой, ощущая, как головка мягко скользит по отсыревшей коробке. Наконец спичка вспыхнула слабым огоньком. Г. поднес спичку к фитильку. Когда свечка разгорелась, он поставил ее на место и начал заваривать чай. В маленький чайничек он засыпал горсть чайных листьев из зеленого пакетика. Еще добавил немного сгущенного молока из банки. В крышке банки виднелись две двухдюймовые дырочки. Достав жестяную кружечку, он опустил ее в ведро с дождевой водой, наполнил, затем вылил в чайник с заваркой и сгущенным молоком. Проделав то же самое еще раз, он вытер дно чайника тряпкой и поставил его на керосиновую печь. Затем он задул свечу, закрыл буфет и вернулся на стул, прихватив с собой кружку.

Множество звуков наполнило комнату; шум ветра, преодолевающего разные преграды за окном, удары капель о стекло, заставляющие его вибрировать, тяжелый скрип самого бунгало и приглушенный звук дрожащих от ветра и дождя листов шифера на крыше. Щель в крыше издавала свои звуки, которые материализовались в удары тяжелых капель о ведро. Старое дерево терлось ветвями о западную стену дома, создавая свое неповторимое звучание. Через некоторое время прибавился еще один — новый звук. Вначале очень тихий, но все же Г. уловил его сразу, потому что ждал его. И ощутив его, не выпускал из внимания, пока звук не стал громче и громче. Он подбодрил Г.

В то же время тонкая струйка пара вырвалась из расколотого носика чайника, который при тусклом свете плиты походил на птичий клюв. Струйка пара и новый звук одновременно росли. Первый становился громким и настойчивым, другой вырастал как бы в линию, продолжая кривую от чайного носика и превращаясь в облако.

Сначала Г. делал вид, что не замечает призывов своего чайника. Только тогда, когда тот начал подбрасывать свою крышку, освобождаясь от лишнего пара, Г. подошел к нему. Сняв чайник с плиты, он отлил часть содержимого себе в кружку. Поставил чайник для удобства рядом с правой ногой, на случай, если ему захочется еще чая. Приготовление чая заняло достаточно много времени. Но Г. никуда не торопился. Он выпил кружку несладкого чая. С удовольствием налил себе другую. Чай уже остыл, но он пил его так же медленно. Он выплеснул остатки чая в ведро, которое было уже наполовину полно водой. Поставил кружку назад в буфет между пакетом с чаем и банкой сгущенного молока. Затем Г. вымыл руки и лицо в ведре с водой. Несколько капель упало ему за шиворот с потолка, пока он умывался.

Взяв ведро за ручку, он направился к двери и открыл ее. Ветер и дождь вновь пахнули ему в лицо свежестью и влагой. Обхватив ведро руками, он вылил воду прямо на ступеньки. Г. вошел в дом, захлопнув дверь так плотно, как это было возможно. Часто, в очень плохую погоду, ветер дул во все щели так, что становилось невыносимо холодно.

Вновь поставив ведро на место, Г. пошел в другой конец комнаты и сел на край дивана. Развязав шнурки ботинок и освободив ноги, он уже было собрался лечь, когда непроглядная темень ночи изменилась каким-то странным образом, и это заставило Г. выглянуть на улицу из ближайшего окна.

С того места, где он сидел, сквозь текущие по стеклу ручьи он видел лишь часть дома — западный угол — и расплывчатое пятно сада позади дома. Когда Г. припал к стеклу, он увидел маленькое окошко той комнаты, в которую он никогда не входил, спальню мистера Мэри, в которой зажегся свет. Г. увидел, как чья-то фигура появилась в оконном проеме.

Фигура резко выделялась на светлом фоне окна. Уличный фонарь призрачно освещал окно, однако между окном спальни и окном бунгало разлилась непроглядная темень, которая и мешала Г. рассмотреть все детали. Человек в окне поднял руки и одним быстрым движением задернул занавески, оставив лишь одну узкую полосу света на самом верху окна. Но вскоре исчезла и она. Больше разглядеть окно было невозможно. Г. подождал чуть-чуть, не отходя от окна:

«Какой-то довольный обыватель».

Он вернулся к дивану, снял штаны, аккуратно сложил их и положил на пол. Забрался на диван. Там лежали три одеяла. Он удобно устроился под ними. Г. укутал ноги, положил руки под голову вместо подушки и закрыл глаза. К этому времени дно ведра уже наполнилось водой, стекающей с крыши. Поэтому металлический звук ударов сменился более неясным звуком текущей воды. Г. некоторое время лежал, слушая звуки. Когда ведро наполнилось, вода потекла через верх. Она собралась в лужу около ведра и растекалась затем ручейком в северо-западном направлении. Бунгало было построено на четырех каменных столбах, поэтому между полом и землей было свободное пространство. Правда, некоторые столбы немного просели, поэтому бунгало было наклонено одним углом к каменному забору с деревянными воротами. Именно этот наклон и позволял воде ручейками бежать из бунгало. Вода в комнате бежала по полу до тех пор, пока не остановилась около передней стены, некоторое время двигалась вдоль нее, пока не исчезла в небольшой дырке в полу. Вода появилась на ступеньках бунгало.

— Некоторые факторы надо было бы исследовать, когда прибудет оборудование, — энергично заявил Мидлакемела.

— Доклад составлен очень тщательно, но все же здесь упущены некоторые детали. Температура внутри и снаружи, например.

— Кипение чайника Г. Вероятность А. — совершенно новый континуум — нельзя ничего утверждать с определенностью. Законы нашей вселенной могут не совпадать с законами их мира.

— Согласен. Но все же, что меня интересует больше всего, — психологическая структура восприятия этих людей; Г., миссис Мэри, другие могут быть совершенно чужими для нас, несовместимыми с нашей психологией. Они могут выглядеть гуманоидами, но не быть ими.

Мидлакемела был меньше всего заинтересован в этом вопросе. Он промолчал, но, взглянув на часы, сказал:

— Пора идти. Нас ждет Губернатор. Вам что-нибудь нужно?

— Нет, я буду дальше изучать доклад.

Мидлакемела прошел вдоль большой комнаты, ступая по размеченной дорожке.

Его начальник погрузился в чтение доклада. Он продвигался вперед, опуская описания отдельных эпизодов жизни Г., пока не достиг наконец описания следующего дня, того момента, когда Г. выливал очередное ведро набежавшей воды.

Глава третья

Поскольку после прошедшего ночью дождя дорожки, выложенные бетонными плитами, были относительно чистыми, вода, выплеснутая Г. из ведра, оставила на дорожке чистый бесформенный развод.

Рассмотрев замысловатую фигуру водяного пятна, Г. повернулся направо. Он увидел угол дома, вокруг которого шла бетонная дорожка, изгородь, которая отделяла газон от овощных грядок в одном месте, фруктовый сад от овощных грядок в другом, цветочные грядки от фруктового сада в третьем, и, наконец, весь участок от владений соседа, чей отдаленный предок когда-то давно построил маяк в Южном полушарии. Г. смотрел на грядки спаржи, лежащие между задней стеной дома и старым каменным сараем. Он увидел домашнего голубя, чье имя, как и подозревал Г., было X. Рядом виднелись ветки фруктовых деревьев, в то время стоящих без листьев. Это были редкостные и прекрасные сорта: сливы — «Виктория», «Конкордия»; яблони — «Канадский Ранет», «Коттенхемский Колокольчик». Г. смотрел в сторону солнечных часов, выполненных в виде обнаженного мальчика, и увидел сороку, сидящую у него на голове. Чуть-чуть повернув голову, Г. увидел ряд груш, растущих в глубине сада вдоль стены, которая соединялась с другой стеной, выходящей на улицу почти до самого старого дерева позади бунгало. Какие-то птицы летали и сидели на ветках груши и даже пели. Но Г. не видел ни одной живой души.

Когда он резко повернул голову налево, то как бы он ни старался, он не мог уловить ничего, что могло бы ему подсказать, что из спальни мистера Мэри кто-то пристально на него смотрит.

Вернувшись в бунгало, он поставил ведро. Ухватившись за дверную ручку, он с силой нажал на нее. Она закрылась. Г. пошел по бетонной дорожке в северном направлении от пятна, оставленного водой, которую он вылил из ведра. Г. шел по направлению к боковым воротам, которые в последний раз были выкрашены коричневой краской. Это было за шесть месяцев до того, как Г. устроился на работу к мистеру Мэри. Г. открыл калитку в воротах и вышел на дорогу.

Дорога вела на северо-восток. Она была широкой, окаймленной тротуарами. Поверхность дороги была рыхлой. Вдоль дороги по обеим сторонам стояли каменные стены, облицованные осколками стекла, которые блестели. Кое-где располагались частные пивоварни или магазины, в которых можно было купить билет для поездки на машине в другой город. Здесь также можно было купить большие теплицы, сделанные из железа и стекла, в которых росли цветы и всякая зелень. Напротив дома было кафе; в дальнем конце дороги — юго-восточном — виднелся крест из белого мрамора, за крестом — низкое здание с колоннами, которое служило железнодорожной станцией. Оттуда доносился звук поездов.

Г. остановился возле поста службы уличного освещения и прислушался к шуму железной дороги. Одновременно он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что дорога свободна и нет автомобилей. Удостоверившись в этом, Г. перешел дорогу и направился в кафе.

Над входом висела огромная вывеска, на которой разными шрифтами было написано: «Станционный смотритель Дж. Ф.Ватт. Бакалея. Кафе. Закусочная».

Дж. Ф.Ватт в этот момент боролся с какой-то машиной, издающей грохот всякий раз, когда она подбирала с пола очередную кучу мусора. Он был слишком занят, чтобы позволить Г. пройти. Г. кое-как проскользнул между ним и внушительным шкафом, набитым книгами в ярких обложках, и сел за маленький квадратный столик, покрытый клетчатой скатертью. Г. узнал эту ткань. Он положил руки на стол, усаживаясь поудобнее на высоком деревянном стуле. Г. вдруг вспомнил, как однажды его дядя сел на такой же стул, и он сломался. Г. не видел, как это случилось, но дядя рассказал ему об этом случае. Дядя тогда очень смеялся по этому поводу.

Усердно работая, Дж. Ф. Ватт толкал машину в дальний конец магазина; там он ее выключил и поставил за кассу, где и исчез сам вместе с машиной, прикрыв маленькую дверь и оставив Г. одного.

Через окно кафе был виден фасад дома. Г. тщательно его рассмотрел.

Чтобы попасть к двери, нужно было подняться по двум ступенькам. Над дверью висел козырек, поддерживаемый двумя колоннами. Справа и слева от двери располагались два окна. Правое окно, ближнее к боковым воротам, было из гостиной, левое — из кабинета мистера Мэри. На втором этаже было три окна: справа над гостиной — окно из комнаты мистера Мэри, среднее над дверью — окно спальни мистера Мэри. Первое окно справа было маленьким и выходило на северо-западную сторону дома, которая была видна из бунгало. Крайнее окно слева было окном спальни жены мистера Мэри. На нем висели желтые шторы. Над этими окнами, которые казались одинаковыми, хотя были поменьше, чем на первом этаже, проходила крыша. Края крыши были украшены резными камнями. Сама крыша — покрыта голубой черепицей. Где-то посередине находилось слепое окно. Оно выходило на чердак. Чуть повыше этого окошка располагался флагшток длиной около метра. Он был пуст. Г. никогда не видел, чтобы на флагштоке висел флаг.

Слева от дома была разобрана часть кирпичной стены сада для того, чтобы оставить место для гаража. Дом и гараж строились из разных материалов. Гараж отличался от дома и по стилю. Большие плиты шифера, усиленные арматурой, формировали три стены, четвертая — передняя — представляла собой две двери из легкого материала. Над дверями были устроены два маленьких окошка с решетками. Два точно таких же располагались на задней стене.

Таким образом, со своего поста Г. мог наблюдать одновременно за семью окнами дома мистера Мэри. Пока ничего любопытного Г. не замечал.

Дж. Ф.Ватт наконец выбрался из своего закутка и закрыл дверцу старой афишей. Он хранил эту машину где-то в глубине своих владений. Он принес поднос, поставил его на стол, застеленный скатертью в клеточку, произнес дежурную фразу, приглашая Г. к разговору:

— Снова забастовка на автомобильном заводе.

— Они говорят, что условия труда плохие.

— Условия труда всегда были плохие.

— Пожалуй, ты прав. Это цена, которую мы вынуждены платить за прогресс — плохие условия труда и жизни. Это похоже на перебои с рыбой.

— Что ты имеешь в виду? Пикша — прекрасная рыба, правда, ловят ее браконьеры.

— Когда рыбы не хватает, цены на нее поднимаются. — Ну попробуй, попробуй этой пикши.

— Кофе превосходный.

— А пикша?

— Замечательная. Выловлена в самое время и отменно приготовлена. Ты занят?

— Я не видел жену мистера Мэри нынешним утром.

— Может быть, это из-за забастовки?

— Почему?

— Ну, потому что опять забастовка на автомобильном заводе из-за плохих условий труда.

— При чем тут это?

— Да шатаются тут всякие по улицам. Ей, наверное, поэтому не хочется выходить.

— А, понял, что ты имеешь в виду.

— Да, шатаются всякие по улицам.

Оба они взглянули на пустынную улицу. Дж. Ф.Ватт не двинулся с места, пока Г. не закончил есть. Он продолжал стоять у стула и тогда, когда Г., закончив, подвинул стол вперед, чтобы встать. Г. направился к двери, открыл ее и вышел на тротуар. Посмотрев по сторонам и удостоверившись, что дорога свободна, он перешел ее, направляясь к воротам коричневого цвета. Калитка была открыта точно так же, как он ее и оставил.

Г. вошел во двор и направился к бунгало. Подойдя к двери, он налег на нее плечом, толкнул и вошел в комнату. Ключ валялся на полу; между дверным косяком и ковриком в желто-оранжевую полоску. Г. вошел в комнату, не нагнувшись за ключом.

Домоладосса задумался: «Мы должны решиться. Наверное, существует способ связи с Вероятностью А. Мы должны решить — я должен решить — насколько эти люди способны вступить в контакт с человечеством».

Он снова взглянул на доклад. Ему необходимо было знать все об остальных обитателях дома. Чем они занимаются? Что думают о жизни вообще?..

Глава четвертая

Когда Г. вошел в бунгало и закрыл за собой дверь, из-за угла дома показался С. Он шел по бетонной дорожке к воротам, тщательно переступая через трещины в плитах. Подойдя к воротам, он открыл калитку, вышел на улицу, закрыв ее за собой. С. постоял немного на тротуаре, глубоко вздохнул несколько раз, посмотрел направо и налево. Мимо него медленно проехала машина со спущенной шиной и исчезла в направлении белого мраморного креста. С. перешел дорогу.

Он вошел в кафе напротив дома. В нем было пусто. Слева от двери стоял маленький стол, покрытый красно-белой скатертью, рядом с ним — деревянный стул, на который и сел С. С. посмотрел в окно дома напротив. Он заметил, что одна из штор в верхнем окне была неаккуратно задернута и висела как-то криво. Но никаких движений б окне он не заметил

За кассой магазина была маленькая дверь, загороженная рекламным плакатом, приглашающим посетить цирк, что однажды заезжал в этот город. В представлении участвовала «ДЮЖИНА НЕУКРОТИМЫХ ДИКИХ ЛЬВОВ». Дверь открылась, и оттуда вышел человек. На подносе он нес завтрак.

Этот человек обошел кассу, подошел к С. Он поставил поднос с тарелками на стол. С. посмотрел на кусок пикши, поправил его так, чтобы ее лежал строго посередине фарфоровой тарелки, затем повернулся к человеку, который принес поднос:

— Без сомнения, сегодня на Таити прекрасное утро.

— Что-что?

— Я сказал, сегодня на Таити прекрасное утро.

— А-а-а… Опять забастовка на автозаводе.

— А рыба выглядит превосходно.

— Условия там плохие, говорят.

— У вас замечательный вкус.

— Да, отличный кусок пикши.

— Почему же они бастуют?

— Условия плохие, говорят.

— Просят повышения зарплаты, наверное. Что она говорит об этом?

— Не знаю. Не видел ее сегодня. Она боится выходить на улицу. Кто знает, что за народ здесь сейчас болтается.

— Странно. Я никого не видел.

— Разве?

— Улица пуста, как эта тарелка.

— Хм… Наверное, еще рано. Пожалуй, где-то в обед появятся.

— Может быть. А рыба превосходная.

Хозяин ничего не ответил. Он стоял за стулом, на котором сидел С., положив руки на его спинку и глядя на дорогу через окно кафе.

С. посмотрел на дорогу. Затем на дом напротив.

Был виден только фасад дома. Он представлял собой симметричную картину; одно окно слева от двери и одно окно справа от двери. Сама дверь была выкрашена ярко-зеленой краской, над ней было сделано веерообразное окошечко, разделенное на сегменты. К двери вели две крутые ступеньки, а сверху висел козырек, поддерживаемый двумя колоннами.

На втором этаже было три окна, выходящих на улицу; среднее как раз над входной дверью, а над ним, выше, было и маленькое, проделанное в крыше. В завершении всего — флагшток, укрепленный рядом. Правда, флага на нем не было.

Самое верхнее окно вело на чердак. Из трех окон пониже первое слева было из спальни миссис Мэри, два остальных — из спальни мистера Мэри. На первом этаже окно слева от входной двери было из кабинета мистера Мэри, справа — из гостиной.

Все было тихо.

— Да, что-то сегодня все слишком спокойно.

К юго-востоку от дома, фасадом к дороге, был расположен гараж. Расстояние между ним и домом было несколько метров. И хотя гараж был построен значительно позднее, чем дом, на нем тоже лежал некоторый отпечаток убожества. Он был собран из асбестовых плит и бетонных балок, усиленных арматурой. Двойные двери из легкого металла занимали практически всю переднюю часть гаража. Над ними было сделано маленькое окошечко с решеткой. Его поверхность была разделена двумя железными прутьями на маленькие квадратики. В одном из них не было стекла. Крыша гаража была собрана из гофрированных металлических листов.

— Говорят, когда улов рыбы уменьшается, цена на нее растет.

— Да, люди не настолько честны, насколько они должны быть. Мне очень нравится пикша.

— Ага, пикша — хорошая рыба.

С. отодвинул от себя стол, чтобы встать. Он обошел вокруг большого шкафа, набитого книгами в ярких обложках, открыл окно. С вышел на улицу. Какой-то мужчина с шарфом на шее торопливо шагал по тротуару, неся на плече велосипед. Велосипед был зеленый, шины его — спущены. Мужчина прошел мимо, ничего не говоря. С. подождал пока он исчезнет из виду, затем перешел дорогу и направился к воротам. Он открыл калитку и вошел внутрь.

Закрыв за собой калитку, он защелкнул щеколду и пошел по бетонной дорожке, стараясь не наступать на трещины. Слева от него был дом, к которому он направлялся. Дорожка проходила справа от дома, по правую руку стояло бунгало. Он посмотрел в ту сторону краешком правого глаза и заметил какое-то движение от окна к двери. Посмотрев вперед, он заметил белого кота, убегающего прочь в западном направлении через солнечные часы, сделанные в форме обнаженного мальчика. Кот пролез сквозь живую изгородь, отделяющую газон от овощных грядок, и спрятался в капусте. Голубь, которого звали X., тяжело слетел с другой стороны капустной грядки и, сделав еще два круга, улетел, хлопая крыльями, в направлении каменного сарая за домом.

С. перескочил через лужу, разлившуюся по дороге, и, не замедляя хода, дошел до западного угла дома, завернул за угол и только затем сбавил шаг.

В задней стене дома, точно посередине, был сделан черный ход. У его двери и заканчивалась бетонная дорожка. Не дойдя до двери метров двух, С. повернул направо, ступив на узкую тропинку, проложенную в траве. Тропинка раскисла после ночного дождя. Заметив приближение С, воробей вспорхнул и перелетел на изгородь в глубине сада. Дорожка вела еще к одной, посыпанной гравием. Она отходила прямо от дома. Вдоль этой дорожки и шел С. Теперь задняя стена находилась точно позади старого каменного здания; справа росла живая изгородь, окаймляющая тропинку с гравием, слева располагались три длинных рядка с бороздками между ними. Это были грядки спаржи. Дорожка, посыпанная гравием, проходила вплотную к грядкам. Гравий был мелкий, сильно втоптанный в землю. Сквозь него пробивались вездесущие сорняки, цветущие Даже в это время года.

Грядки спаржи и тропинка из гравия вели к двухэтажному каменному строению. Камень со временем приобрел мягкий желтоватый цвет; большая часть стен была увита плющом, поднимавшимся из земли во многих местах. Плющ доходил до водосточных желобов на крыше. Само здание было построено из камня и дерева; нижняя часть фасада была почти вся из дерева. Здесь были расположены крепкие тяжелые двери. Их верхние петли погнулись, и низ ушел в землю. Наверху, в дверях, были сделаны маленькие квадратные окошки, в большинстве которых не было стекол. На их месте стояли кусочки фанеры. Те стекла, которым все же удалось сохраниться, были покрыты слоем паутины — результат работы многих поколений пауков. Дерево, из которого были изготовлены двери, стало похоже на кожу слона; погода и время сморщили и покоробили их.

Выше дверей начиналась каменная кладка и шла до самой крыши. Лишь в одном месте кладка прерывалась пыльным и круглым окном, разделенным на девять частей, центральная из которых была круглой. Под самой крышей виднелись девять круглых дыр, проделанных в кладке. В одной из них сидел голубь по имени X. Увидев С, он соскользнул с крыши и, тяжело хлопая крыльями, перелетел на другую сторону дома.

В одну из больших дверей была врезана поменьше, не более полутора метров в высоту. Дойдя до каменного дома, С. взялся за ручку меньшей двери, потянул за нее и открыл. Перед тем как пройти внутрь, С. остановился и посмотрел назад.

Задняя стена дома находилась метрах в тридцати пяти; дом был расположен на более высоком месте, чем старое здание, куда вошел С. С этого места были видны пять окон, кроме маленького окошка, закрытого бутылочным стеклом в центре двери черного хода. Одно из тех окон было открыто — нижнее окно слева от двери. Это было окно кухни, сквозь него можно было увидеть голову жены мистера Мэри, хлопочущую по хозяйству.

Заторопившись, С. вошел в здание, прикрыл дверь и накинул петлю, привязанную к двери на толстый гвоздь, вбитый рядом с дверью в старое дерево, из которого была сделана большая дверь.

Читая доклад, Домоладосса ощущал некоторую привилегированность своего положения. Неделю назад он и миллионы его соотечественников жили в мире единственно видимой вероятности. Внезапно другой континуум проявил себя. Кто знает, может таких вероятных миров существуют миллиарды? А он был одним из первых, кто имел возможность ознакомиться с докладом о Вероятности А.

Одновременно он ощущал некоторую тревогу, читая доклад. Этот дом, старое здание, куда вошел С- все эти вещи настолько банальны, что никогда не взглянешь на них дважды в обычной жизни. Но обычна ли жизнь в Вероятности А? Одинакова ли с их континуумом та первооснова, из которой состоит Вероятность А? Если да, то не делает ли это ее еще более непонятной и опасной?

Вероятность А. Миллиарды вероятностей. Боги были не просто гениями, они были сумасшедшими.

На столе Домоладоссы стояла фотография его жены. Он посмотрел на нее с нежностью. Как бы сложилась жизнь, если бы они не встретились… Затем он вновь вернулся к чтению доклада.

Глава пятая

Пространства внутри каменного здания было достаточно для того, чтобы разместить в нем собственный выезд, какой имели состоятельные люди до изобретения автомобиля. Вдоль стены, по правую руку, размещалось несколько скамеек, у задней стены — несколько старых бочек из-под бензина; слева от стены стояли мотокосилка для стрижки газона и различная садовая утварь. Кроме того, внутри здания хранилось несколько коробок, старая мебель, жестяной кофр с инициалами X.С.М., нанесенные с помощью трафарета, ржавая птичья клетка, садовая тележка, кухонная плита, старый велосипед со спущенными шинами, связка мешков, керосиновая горелка, несколько длинных труб и много всякой всячины, валяющейся на полу вдоль стен здания, особенно в юго-западном углу. Там же находилась деревянная лестница, ведущая в комнату наверх. С. подошел к лестнице и начал подниматься по ней, осторожно и быстро ступая по ступенькам. Перекладины были старые и сгнившие и в любой момент могли обломиться.

Осторожно ступая, он поднялся на второй этаж: сначала макушка, затем глаза сравнялись с уровнем пола, и, наконец, он показался весь, возвышаясь над полом верхней комнаты, сделанным из старых, потрескавшихся от времени дубовых планок. Но он не только потрескался, но и был кривой; в некоторых местах планки расходились, открывая щели в два пальца толщиной, кое-где нарушив рисунок, планки вылезали, изогнувшись дугой и возвышаясь над остальными. Эти выступавшие места выделялись на общем фоне пола своей желтизной.

Сделав пять — шесть шагов по комнате, С. остановился, затем медленно опустился на колени. Теперь он мог выглянуть из маленького круглого окошка, состоящего из девяти секций. Прижавшись к окну, С. потянулся правой рукой к нише в кирпичной кладке и извлек оттуда подзорную трубу. Это была очень старая вещь. С. купил ее месяцев пятнадцать до того, как мистер Мэри его уволил, в лавке у антиквара, старика с прыщавым носом. В сложенном виде подзорная труба была в длину всего лишь пятнадцать сантиметров. С. хранил ее в кожаном футляре. На меньшем колене трубы было выгравировано 22Х, что означало, что подзорная труба способна увеличить размер рассматриваемых объектов в двадцать два раза. На конце меньшей трубки был окуляр. С. поднял трубу и приложил ее к правому глазу. Направив трубу на объект перед домом, он закрыл левый глаз и посмотрел в подзорную трубу.

Теперь он обозревал мир через пять толстых стекол; четыре составляли оптическую систему, а пятым было оконное стекло. Лучи солнца, проходя сквозь стекла, как бы добавляли больше яркости этому миру.

С. не мог рассматривать все вокруг одновременно. Широта его взгляда была ограничена диаметром входной линзы телескопа.

С. немного подвинул трубу в сторону. Красное облако поплыло у него перед глазами. С. прикрыл телескоп рукой: облако приобрело форму пятен, расположенных вертикально и горизонтально. С. снова взглянул в трубу, перевел ее на заднюю стену дома. На мгновенье задержался над дверью взглядом, различив окошко из зеленого бутылочного стекла, затем направил трубу налево, рассматривая кирпичную кладку и, наконец, остановился на кухонном окне.

Это окно отличалось от других в доме. Все они имели деревянные рамы, а это — железную. Окно было очень длинным, разделенным на три части. Каждая часть состояла из шести секций. Секции по бокам могли открываться — центральная же оставалась неподвижной, роковые имели предохранительные металлические стойки, чтобы не разбиться. Правая секция в настоящий момент была открыта и опиралась на предохранительную стойку.

С. скользнул взглядом по окну, вернулся обратно и нашел то, что искал. Темнота теперь окружала все вокруг маленького участка каменной кладки, части металлической рамы открытого окна, казавшегося кривым сквозь трубку подзорной трубы, и маленького уголка кухни.

Внутри этого маленького уголка, видимого для С, виднелась небольшая фигура жены мистера Мэри. Слегка искаженная большим количеством стекол и расстоянием, ее фигура была полузакрыта голубой занавеской снизу от подоконника до правого запястья. Левое плечо и грудь были четко видны. На миссис Мэри была белая кофточка, сверху передник, завязки которого проходили через плечи. Может быть потому, что фартук весь выцвел от долгой носки, а может быть, по какой другой причине, цвет его казался очень странным и непонятным, по крайней мере, через стекло подзорной трубы.

Можно было разглядеть и ее левую руку; она двигалась то назад, то вперед, что-то доставая из кухонной раковины. Иногда появлялась в поле зрения и ее правая рука или другая часть тела — она поворачивалась, открывая то плечо, то локоть, то правую грудь. Рукава кофточки были закатаны по локти, С. мог видеть ее голые руки. Сквозь стекла они казались темно-розовыми.

Лицо женщины рассмотреть было очень трудно, взгляд ее был опущен. Она занималась предметами, которые, по всей видимости, находились в раковине. Вдруг она, как бы невзначай, подняла голову, посмотрев по сторонам, раза три обернулась, будто чувствуя чей-то взгляд и задумчиво посмотрела в сад, дав рукам возможность передохнуть. Тогда С. смог бегло рассмотреть черты ее лица. И хотя волосы ее были уложены небрежно, они все же разделялись прямым пробором посередине; где оканчивался этот пробор, определить было невозможно, так как волосы с затылка были зачесаны наверх и закреплены маленькими металлическими заколками на макушке. Несколько прядей выбились из прически; одна из них свисала на правое плечо, касаясь завязок фартука, слева несколько коротко остриженных кудряшек закрывали висок и, выбиваясь из-за уха, касались щеки. На макушке волосы казались каштановыми, но на концах прядей и особенно на концах выбившихся локонов приобретали золотистый оттенок. Поэтому невозможно было в целом понять, какого цвета были волосы женщины.

Брови казались гораздо темнее, они были очень прямыми и широкими. Веки выглядели очень тяжелыми. С такого большого расстояния, даже имея богатое воображение, определить, какого цвета были глаза, казалось невозможным. Иногда они были того же цвета, что и волосы, иногда — еще темнее. Движение зрачков было очень плавным, часто едва заметным из-под тяжелых век. Из-за большого расстояния было трудно разглядеть переносицу, но стало ясно, что она невысока. Нос казался едва заметным; он плавно переходил в маленькую пуговичку, создавая в целом приятное впечатление.

Ниже носа, под верхней губой, бледной и ненакрашенной, выступала пухлая нижняя губа; уголки рта мягко врезались в щеки. Подбородок был округлым, твердым, красивым и решительным; морщинки появлялись на щеках, когда женщина опускала голову вниз. Ее скулы были широкие и крепкие. Кожа лица казалась свежей и имела более привлекательный цвет, чем на руках, насколько это мог определить С. через подзорную трубу. Хотя в целом лицо можно было назвать обычным и даже скучным, оно обладало такой подвижностью, что иногда ускользало из поля зрения. Ее взгляд скользил повсюду — то по окну, то обращаясь к предметам, находящимся в раковине, а затем поворачивался к соседней полке. Голова тоже была очень подвижна; женщина поворачивала ее то вправо, то влево, а иногда и вверх, когда она устало выглядывала из окна в сад, когда ее внимание привлекал прилетевший с крыши старого каменного здания голубь, усевшийся на ветку яблони. Раза три она повернулась, чтобы убедиться, что на кухне никого, кроме нее, нет. Руки женщины находились в постоянном движении, занимаясь различными делами; вынимали предметы из мойки, ставили их на полку или на выступ стены рядом. Временами левая рука поднималась к левой щеке, которую женщина наклоняла навстречу, чтобы убрать волосы или почесать щеку. Волосы часто выбивались из-под заколок на макушке.

Когда все предметы были убраны на свои места, женщина отошла от раковины в глубь кухни, где из-за недостаточного освещения разглядеть ее было трудно даже через трубу.

Когда С. убрал телескоп, она появилась в нижнем левом окне дома, что напротив грядок спаржи. С. моргнул, потер закрытый глаз рукавом и снова приложил телескоп к правому глазу.

Теперь его взгляд бездумно бродил взад и вперед вдоль кухонного окна с металлической рамой, левая часть которого была открыта и опиралась на металлические стойки. С. внимательно разглядывал кухню в надежде снова увидеть женщину.

Но она находилась в глубине комнаты, и даже тень не выдавала ее присутствия. Чем она занималась, разглядеть было невозможно. Она подошла к столу, став вновь видимой сквозь центральную секцию кухонного окна, разделенного еще на шесть частей. Теперь С. рассматривал женщину сквозь шесть слоев стекла; четыре в подзорной трубе, одно — центральное стекло, составляющее девятую часть всего окна на втором этаже каменного здания, которое до того, как мистер Мэри купил его, было каретным сараем, и шестое — закрытое окно кухни. Женщина подошла к ближней от С. стороне стола, приблизившись к окну настолько, что, можно было рассмотреть, как она вытирает руки белым полотенцем. Это полотенце висело на уровне груди, и оно постоянно двигалось, так как женщина вытирала руки. Все еще занимаясь руками, она подошла к правой секции кухонного окна, которая была закрытой, и оперлась локтями на расположенную возле мойки полку: она все продолжала вытирать руки. Трудно было рассмотреть грудь, которая выделялась из-под передника, надетого поверх вязаной кофточки, и который она еще не сняла. Женщина вплотную приблизила лицо к окну, и ее было хорошо видно.

Из-за того, что лицо было несколько наклонено вперед, доминирующей чертой был нос. Он был похож на пуговицу; он был розовый, точно такого же цвета, как и щеки. Ее высокие скулы были достаточно широки, придавая лицу приятную округлость. Лишь к подбородку лицо слегка заострялось, сам же подбородок казался чуть выдвинутым вперед.

Женщина стояла, опершись руками о полку и сжимая в руках белое полотенце, закрывавшее часть ее лица и правую руку. Неровная структура ткани полотенца контрастировала с гладкой кожей ее щеки. Верхние кости скул, скрытые, но угадываемые, создавали впечатление, что глаза ее широко поставлены. Это впечатление усиливали веки, прикрывающие глаза. Черты ее лица можно было назвать мясистыми, но это впечатление исчезало, когда женщина двигалась

И сейчас лицо снова было в движении; оно находилось как раз в центре обзора подзорной трубы — рот в центре круга.

Рот двигался, губы двигались. Нижняя губа казалась пухлой хотя в движении она растягивалась и становилась нормальной. Ее губы были видны через шесть слоев стекла; первый — квадратное стекло, составляющее девятую часть круглого окошка в верхней части старого каменного здания, второе — открывающееся, но сейчас закрытое, и четыре линзы подзорной трубы. Губы приблизились к стеклу так, что от теплого воздуха стекло запотело, а черты лица стали неразличимы. Человек, смотрящий в подзорную трубу, смог различить движения языка и увидеть белые зубы, появляющиеся из-под нижней губы, когда рот раскрывался широко.

Голова тоже двигалась в такт движениям рта вверх-вниз. Прическа женщины растрепалась. Спереди волосы были разделены тонким пробором посередине, забраны назад и чем-то скреплены. Выбившиеся пряди были кое-как закреплены на макушке тонкими металлическими заколками — теперь же прическа растрепалась совсем, как после сильного ветра. Волосы были темно-каштановые у корней и золотистые на концах. Справа, у шеи, свесился золотистый локон; он крутился вместе с движениями головы. Глаза были широко раскрыты, век почти не видно. Ресницы оказались бледно-золотистыми.

Домоладосса сделал пометку на полях доклада карандашом: «Она пела.»

Он хотел добавить: «Она была счастлива». Но удержался, так как это могло увести расследование далеко от сути дела. Затаив дыхание, он думал о счастье этой одинокой женщины, о том счастье, которое однобокость доклада как бы скрывала. Ему показалось, будто только что прочитанный абзац был очень эротичен, и он задумался, как воспримет это Губернатор. Затем он продолжил чтение доклада.

Одним быстрым движением женщина отвернулась от окна. Она прошла через кухню вдоль стоявшей мойки, подняв голову так высоко, что черты ее терялись при тусклом освещении. Казалось, что рот ее все так же находится в движении в такт движениям мыши шеи и лица, хотя все эти детали тоже угадывались с трудом. Женщина уходила в глубь дома, делая ритмичные шаги, от которых ее плечи то поднимались, то опускались. Одновременно она вытянула руки в стороны на уровне плеч, производя ими волнообразные движения; в правой руке она все еще держала белое полотенце. Она обернулась по часовой стрелке на 360 градусов, продолжая волнообразные движения руками. Снова пройдя по кухне, только в обратном направлении, она появилась в третьей секции кухонного окна, которое было открыто, и исчезла из виду.

С. опустил трубу. Он посмотрел сквозь пыльное окно, разделенное на несколько секций, большинство которых было затянуто паутиной, которую пауки уже устали плести и покинули. С. уставился на стоявший метрах в тридцати дом. Он смотрел на нижнее левое окно кухни, которое было открыто. Он моргнул несколько раз, потрогал большим и указательным пальцем левой руки переносицу. В окне кухни опять кто-то появился. С. поднял подзорную трубу вновь к правому глазу, левый закрыл. Держа трубу на уровне глаз левой рукой, правой С. направил его в другую сторону, пока не коснулся локтем рамы. Опершись левым локтем в нижний край подоконника, С. попробовал заставить руку не дрожать. Он скользнул взглядом по грядкам спаржи, пересек дорожку и газон, взобрался по каменной кладке и, наконец, достиг открытого окна кухни.

Женщина была едва видна, находясь где-то в глубине кухни и стоя спиной к окну. Она обвязала себя белым полотенцем. Кисти рук она скрестила за спиной, и, соответственно, видимые зрителю, они теперь казались еще розовее. Ее пальцы были заняты завязками передника — они развязали их, опустили концы и коснулись плеч; там они занялись еще одной завязкой, охватывающей ее шею, подняли высоко завязку и убрали передник куда-то в сторону.

Взгляд С. задержался на открытой секции окна. Единственное, что он видел отчетливо, был угол стола, позади которого лежали тени. С. перевел взгляд направо, изучил входную дверь черного хода с ее маленьким окошком, застекленным зеленым бутылочным стеклом, скользнул наверх, затем снова вниз, справа налево, разглядывая подоконники трех окон на втором этаже в том порядке, в котором они шли; окно ванной, окно в центре — из свободной спальни, другое окно тоже из спальни и тоже из свободной. Во всех трех окнах он не заметил никаких движений. С. опустил подзорную трубу вниз.

Он моргнул и потрогал переносицу большим и указательным пальцами левой руки. Обеими руками он сжал концы трубы так, что все три части вошли одна в другую, превратившись в отрезок трубы, длиной не более пятнадцати сантиметров. С. взял чехол и аккуратно вложил туда подзорную трубу.

Глава шестая

С. стоял наверху; он положил руки в карманы, вынул их оттуда, зачем-то отряхнул колени, снова положил руки в карманы. Зевнул и моргнул.

Пол в комнате был сделан из деревянных пластин, преимущественно двух цветов. В тех местах, где пол прогибался вниз, дощечки были темными, там, где они выгибались вверх, преобладал светло-желтый фон, отполированный к тому же подошвами ботинок; впечатление от пола было приблизительно таким же, как от волос жены мистера Мэри. С. прошелся по комнате, сделав приблизительно десять шагов, пока не остановился перед лестницей со старыми деревянными ступеньками, ведущей из комнаты на нижний этаж.

Квадратная крышка люка, тоже из дерева, лежала напротив дальней стены комнаты. С. ухватился за нее рукой и приподнял ее; затем, примерившись, опустил ее на место; ступеньки лестницы исчезли из виду.

Возле того места, где крышка лежала, когда люк был открыт, находилось маленькое квадратное окошко, расположенное в полуметре от пола. Хотя стекло его было пыльным и грязным и треснувшим, сквозь него кое-что можно было увидеть, если бы наблюдатель опустился к нему. Оно выходило на участок сада, заросший старыми кустами, которые тянулись до самой живой изгороди, отделявшей сад от другого участка. Из четырех сторон квадратного земельного надела, принадлежавшего мистеру Мэри, только эта сторона позади старого каменного здания не имела каменной стены. Живая изгородь поднималась на метр с четвертью от земли. По другую сторону располагались владения одинокого мужчины, чьи предки по материнской линии построили маяк где-то в Южном полушарии; говорили, что это достижение архитектуры было признано выдающимся. С. посмотрел сквозь окошко на улицу. Он выпрямился, зашагал взад и вперед по комнате.

Так ходить было возможно только посередине комнаты. Наверху проходили деревянные балки, поддерживающие крышу старого здания; между ними виднелись оранжевые квадратики черепицы. В тех местах, где черепица была уложена неровно, в комнату пробивались лучи дневного света. Вдоль двух длинных стен комнаты крыша спускалась к полу до расстояния полутора метров. Все стены комнаты были выбелены когда-то очень давно; во время последнего ремонта они были оклеены светло-оранжевыми обоями с нарисованными букетами цветов, огромными, как суповые тарелки, и как бы вставленными в специальные углубления в стене. Большая часть этих обоев отклеилась или была оторвана. В таких местах сквозь слой белил проступали очертания кирпичной кладки. Когда до побелки кто-нибудь дотрагивался, она отваливалась и распадалась на облачко пыли.

Задняя или юго-западная стена комнаты вверху пересекалась с несущей балкой крыши. Место пересечения стены и балки увидеть было невозможно, так как в этом месте была сооружена маленькая голубятня. Подобраться к ней можно было только с помощью восьми ступенек, сделанных специально для этой цели. Только один голубь по имени X. жил теперь в этой будке, задняя стенка которой была забрана решеткой, чтобы птицы не могли попасть в комнату. Центральная балка поддерживалась в трех местах наклонными вертикальными деревянными опорами; последние проходили в полутора метрах от пола. Расхаживая по комнате, С. с привычностью обходил их, нагибая голову или отступая в сторону, не останавливаясь и не вынимая руки из карманов.

Рядом с поперечной балкой, почти вплотную к черепице, стояла печь на металлическом листе, сверху донизу покрытая решетками, дверцами, крышками, рукоятками, набалдашниками, горном. Здесь же находились поддувало и кочерга; слюдяное окошко было размером не более окуляра телескопа. Верхняя крышка украшена орнаментом в виде монограммы из надписи «Сенториал 1888». Монограмма занимала всю поверхность крышки.

От задней стенки отходила труба толщиной в человеческую руку. Верхний конец ее был защищен от дождя специальной металлической крышкой, установленной сверху, и проходил через всю крышу — поэтому весь дым, образующийся в печи, выходил наружу.

Позади печи, на том же металлическом листе, лежали разносортные куски дерева; расколотые на щепу толстые чурбаны, сухие ветки груши, бамбука, ободранная кора, старый упаковочный ящик с двумя гвоздями, торчащими из него, и несколько обломков из дерева, в которых угадывались остатки старой мебели. Между ними валялся топорик.

Пройдясь по комнате, С. обошел вокруг печки около десяти раз, столько же раз избежал столкновения с балками, поддерживающими крышу, но ни разу не замедлил шаг и не вынул руки из карманов своих фланелевых штанов. Наконец он подошел к бревну возле окошка, из которого открывался вид на заднюю стену дома, и уселся на бревно. На нем имелось бесчисленное множество следов топора. Большинство рубцов было не более пяти сантиметров в длину. В тех местах, где надрезы пересекались, кора отходила, обнажая треугольники светлой древесины.

Кроме печки и бревна в комнате находилась еще кое-какая мебель.

Одним из предметов обстановки был подвешенный между первой и второй балками, которые находились под наклоном, плетеный гамак. На концах гамака переплетенные веревки сходились к металлическому кольцу; эти кольца цеплялись за гвозди, глубоко вбитые в первую и вторую балки. Из гамака свисали углы двух одеял и матрас, набитый смятыми газетами и связанный садовой веревкой.

Еще одним предметом обстановки была цепь полок и перегородок, стоявшая вдоль юго-восточной стены, по левую руку от С, сидевшего на бревне спиной к круглому окошку, из которого был виден дом. Эти полки использовались когда-то для различных приспособлений по уходу за голубями и голубятней — круглые черные шарики из хлебного мякиша, сменные насесты, маленькие пронумерованные колечки, сделанные из какого-то металла вроде олова.

Некоторые из приспособлений все еще хранились на полках, но большую часть полок занимали вещи, принадлежавшие С. Среди них были: старомодная подставка для ночника, цилиндр, две пустые банки из-под варенья, дыхательный ингалятор, статуэтка ломовой лошади, голова которой была отбита; пара ножниц, коллекция обстриженных ногтей, хранившаяся в пепельнице, мышеловка, часть скелета длинноухой летучей мыши, найденная во время экспедиции в нижнюю комнату, дорожный чемодан, купленный в день, когда мистер Мэри дал С. должность своего секретаря, правая ножка стула, изъеденная жучком, перьевая ручка, сделанная из разноцветного пластика, термос, латунная коробочка, катушки. Здесь же лежали: китайский фонарик, на котором была нарисована рожица чертика; завернутая в бумагу книга, на истрепанной обложке которой можно было прочесть: «Пингвин» — для путешественников»; три грецких ореха; боковое зеркало автомобиля с разбитым стеклом; еще одна пустая банка из-под варенья; зонтик, сверху которого лежала соломенная шляпка с разноцветными лентами; овальный металлический медальон с миниатюрой, изображающей сцену из «Жития человека божьего»; а также прокомпостированный автобусный билет; расческа со сломанными зубьями; замысловатый железный ключ; пачка из-под сигарет; талон на обед; еще одна банка, на этот раз с остатками варенья; жестяной шарнир; маленькая чашка с нарисованными цветами, в которой стояли бритва, помазок, ложечка и тряпка; кусок зеленого мыла тоже лежал рядом. Здесь же находилась и чашечка в сине-белую полоску и пакетик чая; эмалированная чашка без ручки, медный крокодил длиной восемь сантиметров; небольшой склад продуктов и домашней утвари и несколько книг: «Настольная книга машинистки»; «Нижняя точка»; «Отверженные» Виктора Гюго; «Посмертные записки Пиквикского клуба» без обложки; «Беременность — концепция деторождения»; первый том книги Шпенглера «Закат Европы»; «Игрушки и возраст»; «Жизнь для бога»; «Первые шаги в Библию»; «Введение в химию»; «Введение в философию»; «Понимание бога»; «Практика секса»; «Путеводитель по Англии»; «Мои Альпы» М. Мид и журнал «Для мальчиков» за август 19…

Все эти книги давно запылились. Пыль походила на пудру высокого качества; местами она лежала очень тонким бело-оранжевым слоем.

С. достал журнал «Для мальчиков» и уселся с ним на бревно. Он начал читать фрагменты из «Тайны Серой Мельницы». Прочитав первые две колонки, он отложил журнал, положил его открытым на полю Опустился на колени и выглянул в открытое окошко.

«С. — наблюдатель, С. — секретарь, правда, бывший, — в нем было что-то хищное. Он гораздо опаснее, чем Г., — думал Домоладосса. — Но как можно понимать сейчас положение вещей? А может, этот непонятный мир, Вероятность А, настолько сложен, что в нем отсутствует понятие греха? Или, может, у бога миллиарды других миров, словно лежащих в детской кроватке, в которой он пробует различные комбинации греховности или непорочности».

Размышляя, Домоладосса рассматривал настольную фотографию своей жены. С помощью специальных устройств, вмонтированных в раму за фотографией, за Домоладоссой наблюдали Определители.

В тот момент на дежурстве было четверо Определителей. Они стояли, вглядываясь в экран, на котором был виден Домоладосса, сидящий за столом и читающий доклад.

— Он выглядит совсем как мы.

— Очевидно, это мир наибольшей сообусловленной синхронизированности.

— Но мы не знаем ключа к шкале.

— К шкале?

— Он может быть не больше моего пальца, а может быть и размером с дом.

— Продолжайте наблюдения. Его внутренняя вероятностная сфера может в любую минуту исчезнуть, как облако пара.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

С. — наблюдатель

Глава первая

Определители стояли на склоне, молча рассматривая миражи в воздухе, которые являлись отображением только что открытого нового мира. Мираж в воздухе отражал мужчину, которым и был Домоладосса. Он удобно расположился в кресле, полностью поглощенный докладом. Домоладосса был настолько же увлечен чтением, насколько Определители — наблюдением над ним. Жена была мгновенно забыта, как только Домоладосса занялся описанием действий человека по имени С, который в тот момент сидел на полу и разглядывал заднюю дверь дома через подзорную трубу.

Перед дверью — каменные ступеньки. У них были две черты, два признака: один — временной, другой — постоянный. Постоянный располагался справа, временной — слева.

Постоянной чертой ступеньки была металлическая решетка с кованым орнаментом — она была предназначена для чистки обуви. Концы ее были загнуты вверх и извивались, как шеи дракона: через подзорную трубу было невозможно разобрать, действительно ли орнамент решетки изображал головы драконов. На другом конце ступеньки стояла бутылка молока. Она была пуста, молоко уже выпили: сквозь нее виднелась кирпичная кладка дома — туманно и размыто. В то время, как С. разглядывал сквозь подзорную трубу молочную бутылку, тонкий луч света коснулся ступеньки, скользнул по бутылке, отчего стекло заиграло разными цветами радуги. В то время падающий лист попал в предел виденья трубы, мелькнул и исчез в темноте, которая всегда окружала мир, ограниченный пределами подзорной трубы.

Опустив пониже трубу, С. моргнул и выглянул из окошка. Рассеянный солнечный свет наполнял сад. Он прошел сквозь пыльное и затянутое паутиной стекло окна под острым углом, и, все больше слабея, коснулся рамы и нескольких кирпичей слева от С. Если бы С. высунулся из окошка и посмотрел на южный угол дома, он бы увидел солнце, выглянувшее из-за облаков. Но вместо этого С. снова взял подзорную трубу в руки и поднес к правому глазу, снова направляя его на дом.

Пустая бутылка из-под молока стояла слева от каменной ступеньки, чуть-чуть ниже задней двери и в центре поля зрения трубы. Затем центр медленно переместился на кнопку звонка у двери, повыше; затем налево по кирпичной стене к открытому окну ванной комнаты; скользнул по стене к окнам двух пустых комнат и снова вернулся вниз, к дверной ступеньке, мимо которой проплывала тень облака, загородившего солнечные лучи. Это было единственным движением, замеченным С. во время своего исследования.

Постепенно центр обзора перемещался в сторону от дома, направо. Взгляд С. натолкнулся на заднюю стену гаража, выстроенного из бетонных столбов и шиферных листов. В задней стене гаража была дверь. Над ней, точно посередине, располагалось окошко. Оно имело квадратную форму и разделялось на четыре части: в одной из таких частей стекла не хватало. Взгляд С. не задержался на гараже и двинулся дальше.

Минуя гараж, С. скользил взглядом все дальше и дальше, пока в поле зрения не попала каменная стена, проходящая позади гаража и обозначающая юго-восточную границу владений мистера Мэри. Повыше над стеной поднимался купол церкви: подзорная труба не давала такого усиления, чтобы различить все детали купола — он выглядел размытым пятном.

С. убрал трубу от глаза, моргнул. Большим и указательным пальцем левой руки потрогал переносицу. Взяв трубу в левую руку, он почесал затылок, потер глаза и опять взял трубу правой рукой: направил ее на дом.

Взгляд его упал на жестяные желоба для сбора воды, установленные по кромке крыши. По обеим сторонам крыши, на углах, желоба упирались в вертикальные дренажные трубы. С. задержался взглядом на левой трубе, перевел его левее и вниз, вдоль пустых окон спален, двигаясь медленно, чтобы не упустить ни малейшего движения в них. Достигнув следующего окна — ванной — С. остановился. Все, что можно было различить там — сквозь мутное окно — лампа с коротким мягким абажуром. Ванная была темна и разобрать цвет абажура было невозможно. С. не заметил там никаких признаков движения.

Он перевел трубу немного вниз, в поле ее зрения попало большое окно гостиной, которое С. принялся пристально изучать, но так и не заметил там ничего интересного. Труба теперь была переведена на заднюю дверь. Молочная бутылка по-прежнему стояла слева от нее, на каменной ступеньке. С. посмотрел на окно кухни. Правая секция его была открыта для проветривания. Через нее был виден край стола.

На нем, полускрытый от взгляда наблюдателя оконной рамой, стоял какой-то предмет, напоминающий корзину. В кухне никаких движений С. не заметил.

Убрав трубу, С. положил ее рядом с собой на полу. Она еще не была сложена. Он обеими руками потер глаза. Взглянул на дом сквозь центральную секцию круглого окошка.

Он увидел только пустую бутылку из-под молока, стоящую на ступеньке возле задней двери. Он не мог разглядеть даже очертаний предмета, который напоминал корзинку и стоял на столе в кухне. Тишина во всех окнах дома. С. подобрал журнал «Для мальчиков» за август 19… и положил его на бревно, испещренное многочисленными зарубками. С. сел на бревно и стал читать третий эпизод из сериала под названием «Тайна Серой Мельницы», начав чтение с последней строчки второй колонки: «Сжимая руку Тома, Фрэнк Мастер указал на открытую дверь».

Последнее предложение следующей страницы, прочитанное С, выглядело так: «Несмотря на мучившую его жажду, он без сожаления смотрел на утекающую воду».

На этом месте С. и прекратил чтение, положив открытый журнал рядом с собой на пол. Ногтем большого пальца он поковырял в зубах нижней челюсти. Занимаясь этим, он внимательно огляделся.

От верхней балки крыша опускалась в двух направлениях к боковым стенам комнаты. Почти вся поверхность потолка и боковых стен была оклеена обоями оранжевого цвета, на которых были нарисованы большие букеты цветов: казалось, что они росли прямо из стены. Во многих местах сырость обесцветила обои, покрыв их темными размытыми пятнами с потеками в некоторых местах. Кое-где они отклеились. Там, где они отошли от стены, проглядывали кирпичи, покрытые слоем белил. Последний раз стены белили много лет назад, и теперь белила рассыпались в пыль при малейшем прикосновении, как пыльца с распустившихся цветов. Там, где они совсем осыпались, пыль была бледно-оранжевой. Такого же цвета пыль осела на пол и на различные вещи С.

Кое-где С. даже пытался немного украсить комнату. На задней стене, в полуметре от пола, было расположено окно. Прямо над ним С. наклеил большой рекламный плакат, приглашающий в воздушное путешествие на самолете бельгийской авиакомпании. Название самой авиакомпании было срезано, и единственная надпись, оставленная на плакате, читалась: «Добро пожаловать на Таити». Выше этих слов располагалась фотография пляжа, покрытого золотистым песком, исчезающего в туманной дымке моря. По берегу росли высокие пальмы, увитые лианами, белые волнорезы уходили далеко в море: над пляжем кружила большая чайка. Небо было голубым, безоблачным, оно занимало почти половину всего плаката. На песке, под ярким пляжным зонтиком, лежали двое молодых людей: мужчина и женщина. Эта фотография была сделана сверху (может быть, с бельгийского авиалайнера, заходящего на посадку): поэтому лиц молодых людей видно не было: они были коричневыми от загара, и только полоски ослепительных белых зубов различались на фоне бронзовых лиц. Плакат был покрыт тонким слоем оранжевой пыли, похожей на первоклассную французскую пудру.

На гвозде, вбитом в балку над головой С, висела другая картина, выполненная в художественном стиле, и резко отличающаяся от броской красоты плаката. Эта репродукция была вставлена в простую грубоватую деревянную раму с металлическим крючком позади, на котором она и была подвешена к балке.

Она представляла собой черно-белую репродукцию известной картины. К раме был приклеен кусочек бумаги, на котором было написано: «У.Г.Хант «Наемный пастух». На репродукции были видны две фигуры в лучах заходящего солнца. Левый персонаж был наемным пастухом, чье стадо овец паслось невдалеке. Пастушок поймал муху и показывал насекомое девушке, которая была изображена сидящей на земле с ягненком на руках. Пастух стоял рядом и, казалось, хвастался своей добычей. Но, наверное, потому, что девушка с ягненком на руках уже избавилась от части своей одежды, суть их прошлых, настоящих и будущих отношений выглядела весьма двусмысленной. Девушка поглядывала через плечо: ее взгляд тоже казался двусмысленным. Губы ее были бледны: нижняя губа была чуть-чуть пухлой, слегка оттопыренной, веки опущены, когда она косилась на своего любовника. Иногда С. казалось, что девушка относится к пастуху с открытым пренебрежением, а временами — со всей услужливостью, на которую она была только способна.

Посмотрев немного на картину, С. повернулся к окошку, опустился на колени и выглянул наружу. Бледный дневной свет заливал зимний сад. С. окинул взглядом грядки спаржи и посмотрел на дом. Совсем недалеко от задней двери лежало что-то маленькое и белое.

Справа от круглого окошка кладка была прервана в одном месте, образуя маленькую нишу. Не отрывая взгляда от дома, С. протянул правую руку вверх и дотянулся ею до ниши: его разжатые пальцы нащупали только холодные камни кирпичной кладки.

«Где же…»

Отведя взгляд от дома, С. повернулся, чтобы заглянуть в нишу, но тут заметил, что его подзорная труба лежит на полу возле самого окна. Он поднял ее, приложил окуляр к правому глазу и, держа Инструмент обеими руками, направил его в сторону дома.

В поле зрения попали бетонные стойки и шиферные стены гаража: он перевел трубу правее — в поле зрения попали кусты, угольный бункер, построенный у южного угла дома, затем большие окна гостиной и зеленая задняя дверь. С. остановился: в центре поля зрения теперь находилась бутылка, теперь уже она была полна молоком и закрыта крышечкой из белой фольги.

Подзорная труба не двигалась: в центре окуляра находилась бутылка молока, также были видны и ступеньки из серого камня, и кусок каменной кладки стены, разделенной вертикальными и горизонтальными линиями швов между кирпичами. В верхней части окуляра виднелся угол зеленой двери — эта задняя дверь была плотно закрыта. Цвета, пропущенные через четыре линзы, были блеклыми и скучными. На ступеньке, справа на краю поля видимости, лежал сухой листик: сквозь трубу он казался черным. Все остальное находилось за пределами видимости подзорной трубы и было невидимым для С.

Молочная бутылка имела покатые бока. Она была наполнена молоком: уровень жидкости находился в двух сантиметрах от крышки из фольги. Бутылка стояла на ступеньке. Ступенька была грязно-серого цвета, и с такого расстояния невозможно было рассмотреть структуру породы, из которой она была сделана. На границе видимости, то есть там, где круг трубы разделял мир на видимый и невидимый, возникал хроматический эффект: ободок из нескольких ярких цветов, разделявших поле видимости и черноту. Ступенька была неровной, и поэтому бутылка стояла накренившись. Крышечка из белой фольги находилась сантиметрах в десяти от левого нижнего угла задней двери. Дверь по-прежнему была закрыта.

Некоторое время спустя сухой листик зашевелился на ступеньке и проскользил по направлению к бутылке. Пожалуй, он был не столько черным, сколько темно-коричневым, и выглядел совершенно бесформенным. Теперь он лежал точно под углом задней двери, на пересечении линий косяка и основания двери. Круг слегка сместился, так что щель между косяком и дверью проходила точно посередине. Молочная бутылка теперь стояла слева, недалеко от границы видимости.

Круг начал дрожать: С. опустил подзорную трубу, не складывая и положил ее на пол возле круглого окошка. Он потер глаза руками, затем заложил руки за голову, скрестив пальцы на затылке. Откинув голову назад, С. зевнул, при этом широко раскрыв рот. Он наклонился вперед, снова подобрал трубу и приложил окуляр к глазу.

Голые грядки спаржи, полоска газона промелькнули через окуляр. Снова появилась бутылка с молоком. Движение прекратилось: бутылка сместилась немного влево, уступив место щели между косяком и дверью: под ней, на ступеньке лежал бурый сухой лист. Немного погодя лист соскользнул со ступеньки и исчез в темноте.

Спустя некоторое время щель между косяком и дверью увеличилась: круг видимости пришел в движение, поймав человеческую ногу, мелькнувшую между дверью и косяком. Нога, обутая в полусапожок из коричневой кожи на широкой подошве, остановилась на ступеньке. Это была странная нога. Ее укрывала легкая голубая юбка. Край юбки касался колена: он слегка изгибался и казался более четким, особенно когда в поле зрения появилась рука. Это была левая рука: на ее четырех пальцах были надеты кольца, которые блестели и сверкали, когда рука двинулась вдоль края юбки вниз и взяла бутылку с молоком за горлышко. Рука подняла ее вверх до уровня колена, которое вздрогнуло при прикосновении. Затем бутылка исчезла из наблюдателя. Аккуратный полусапожок сдвинулся с места и исчез со ступеньки за открытой дверью. Дверь вскоре закрылась, оставив только вертикальную щель между косяком. С. смотрел на пустую грязно-серую ступеньку.

Глава вторая

Правой рукой с грязными ногтями С. почесал переносицу. Затем потер лицо и моргнул.

Он сидел на дощатом полу старого каменного здания, поджав под себя ноги и опершись рукой на стену, примыкающую к круглому окну. Постепенно его голова все склонялась назад, пока, наконец, не оперлась на стену. В том месте, где стена была выбелена, от прикосновения к ней остатки извести крошились на волосы С. Правую руку С. держал у лица, прикрыв ею глаза.

Немного спустя С. пошевелил ногами, сменив позу. Правая рука осталась на месте, прикрывая глаза и частично закрывая нос. Левой рукой С. опирался о пол, перенося частично вес тела на руку. Постепенно все тело больше и больше наклонялось на левую руку, до тех пор, пока не пришлось изменить позу совсем: левая рука С. двинулась вверх по стене: найдя точку опоры под круглым окошком, она остановилась. Теперь локоть касался деревянной рамы, в то время как рука свободно болталась в воздухе. Правая рука по-прежнему прикрывала глаза.

Через какой-то промежуток времени правая рука опустилась вниз к груди. Наконец С. открыл глаза и посмотрел перед собой.

Снаружи старого каменного здания доносился какой-то вибрирующий и скрежещущий звук. Этот звук шел от деревянной коробки в верхней части здания прямо перед головой С. Звук становился все громче и настойчивее, по мере того как голубь по имени X. протискивался в маленькое отверстие, сделанное специально для голубя. Некоторое время С. сидел, уставившись в потолок, никак не реагируя на этот шум. Вдруг он поднял правую руку и потер щеку тыльной стороной ладони.

С. медленно обвел комнату взглядом, остановился на картине, висящей на ближайшей к нему наклонной балке.

«О Жаннетт… Если бы только я смог сделать так, чтобы ты все поняла…»

Репродукция представляла собой черно-белое изображение мужчины и женщины на фоне солнечного заката. На заднем плане виднелось стадо овец и кукурузное поле, купающееся в солнечных лучах. На переднем плане, на берегу, покрытом цветами, были изображены мужчина и женщина: в их позах и жестах сквозила какая-то двусмысленность. Женщина, точнее, деревенская девушка, в руке держала два больших яблока: еще два больших яблока лежали рядом на земле. На коленях у девушки сидел ягненок. Могло показаться, что девушка кормит ягненка или, по крайней мере, пытается его кормить.

Вторая фигура, казалось, отрывала ее от этого занятия. Это был молодой пастух, одетый во фланелевую куртку и брюки фасона столетней давности. Он фамильярно наклонился через плечо девушки: его щека касалась ее волос, которые длинными и пышными потоками сбегали с плеч.

Уделив некоторое время рассматриванию картины, С. поднялся на ноги и вплотную подошел к репродукции. Теперь он изучал ее, приблизившись к ней в упор. Он подышал на стекло: фигуры скрылись в дымке — затем поднял левую руку и начал очень осторожно протирать участки стекла.

Теперь все мельчайшие подробности четко проступили на репродукции сквозь чистое стекло. На переднем плане двое молодых людей расположились на цветущем лугу: их тела образовывали перевернутую букву «V», где головы находились в основании этой буквы. Пастух был виден слева, наклонившись и вытянувшись вперед Девушка с ягненком на коленях сидела справа, слегка откинувшись назад. Чтобы не упасть, она опиралась на правую руку, откинутую за спину.

И хотя девушка делала вид, что отодвигалась от молодого пастуха., поза ее была такова, что, похоже, что она была не прочь принять игру, предложенную им.

«Интересно, позволила ли она ему… или, может быть, только собирается… может, она…»

Такая двусмысленность вряд ли могла быть разрешена путем скрупулезного изучения картины, так как в целом эта картина скорее ее создавала, чем старалась разрешить. Точно так же дотошный исследователь не мог бы решить окончательно, что хотел изобразить автор: то ли он намеренно нарисовал персонажей именно таким образом, чтобы показать двусмысленность их отношений, либо он пытался создать картинку, лишенную всяких толкований скрытого смысла, но, к сожалению, не преуспел в этом, создав творение, полное недомолвок, двусмысленности и намеков.

Можно было бы до бесконечности рассуждать о том, насколько пастух желал сблизиться с девушкой или просто был увлечен полученным трофеем. Наклонившись вперед и осторожно зажав в руках слепня, он протягивал руку через ее плечо к лицу. Может, он показывал эту муху для того, чтобы иметь повод для более близкого знакомства (хотя принятая им поза указывала на совсем другое), или он был настолько увлечен своей находкой, что ни о чем больше и не думал (хотя выражение его лица свидетельствовало о противоположном). Последнее утверждение было наименее правдоподобным, так как постоянное общение пастухов с природой делало их невосприимчивыми к ее удивительным проявлениям, и они редко становились энтомологами. Но, с другой стороны, пойманный пастухом слепень представлял собой не совсем подходящий повод, чтобы привлечь внимание девушки и завоевать ее благосклонность, так как врожденное предубеждение против насекомых могло взять верх в чувствах простой деревенской девушки.

Но, в любом случае, муха девушке, определенно, не нравилась, она отвернулась от нее то ли из чувства брезгливости, то ли из желания приблизить лицо к пастуху, по-прежнему опираясь на левую руку и пребывая в сомнениях.

— Очень плохо, — заметил Домоладосса. — Это педантичное и длинное описание глупой картины, висящей в конюшне, мне не нравится. Более того, это описание уже встречалось где-то в докладе. Зачем же повторять его еще раз! Тем более, я сомневаюсь, что картина имеет какое-то отношение к тому, что нас интересует.

— Вы так думаете? — безразлично произнес Мидлакемела.

— Я уверен в этом! А вы нет?

Мидлакемела вздрогнул и склонил голову. Через минуту он извинился и направился в офис Губернатора.

— Есть новости?

— Нет, сэр. Но мы обнаружили только что проявившуюся любопытную деталь. Домоладосса, правда, не придает ей никакого значения, но, мне кажется, этому следует уделить внимание.

— Рассказывай.

— Это картина, висящая на гвозде в комнате второго этажа старого каменного здания, где прячется С. Судя по ее описанию, это, может быть, та же картина, которую Г. повесил у себя в бунгало. Прежде описание этой картины уже было в докладе, но очень сжато и в общих словах. Сейчас мы получили очень полное и подробное описание этой картины. Но мне кажется очень странным тот факт, что одну и ту же картину вывешивают в двух местах одновременно.

— Я не понимаю, что такого странного вы нашли в этой картине. Что на ней изображено?

— Пастух и его подружка, несомненно, в очень щекотливом положении. Мы все проверили. Оказалось, что она была нарисована У.Г.Хантом и называется «Наемный пастух».

Губернатор почесал нос:

— Никогда не слышал о таком. — Он вызвал адъютанта и приказал ему принести энциклопедию. Через минуту адъютант вернулся, неся в руках огромный фолиант: открыл его и хорошо поставленным голосом начал громко читать. — «Уинкель Генри Хант (1822–1887). По происхождению немец, родился в России, в Санкт-Петербурге. С раннего возраста проявил большие способности в живописи и науке. Профессиональную деятельность начал как эксперт по химии: все свободное время посвящал живописи и охоте на медведей. В раннем периоде творчества сильно влияние Фюзели… Широко известны написанные им портреты композиторов Газирского и Бородина, с которыми был дружен. Ему принадлежало открытие оксида хантрина (1850): наиболее известные картины: «На ступеньках Зимнего Дворца» (1846), «Смерть Атиллы» (1849), «Наемный пастух» (1851). Был женат на графине…»

— Достаточно, — произнес Губернатор. — Ты прав, Мидлакемела. Художник существует как в нашем вероятностном континууме, так и в континууме Вероятности А. Значит, это только начало, но все же продолжение следует, я надеюсь. Ну, а почему Г. и С. имеют копии одной и той же картины… загадка…

Лицо девушки было овальным и лишено всякой оригинальности: оно не было даже привлекательным. Ее большие глаза были широко поставлены и полускрыты тяжелыми, даже отечными веками. Широкие брови, не знающие искусства макияжа, нависали над глазами. Нос был коротким и мягким и заканчивался маленьким утолщением, но в целом был достаточно привлекательным. Рот девушки гармонировал с носом: пухлая нижняя губа придавала ему несколько интригующее выражение: казалось даже, что он дрожит. Хотя, судя по картине, девушка не выглядела ни испуганной, ни смущенной поведением пастуха. А ее взгляд еще больше усиливал это впечатление: может быть, он передавал выражение ленивого презрения, с другой стороны, он с одинаковым успехом мог бы выражать чувственность.

Невозможно было представить, что автор мог бы создать еще один вариант этой же картины, переместив его во времени хотя бы на пять — десять минут вперед — это были бы вымышленные минуты на вымышленной временной шкале, так как искусство имеет очень мало общего с часами — по сравнению с первой картиной. И тогда исчезли бы наверняка все сомнения, потому что парадокс этой картины именно в этом и заключался: она изображала всего лишь мгновение на своей временной шкале. Пожалуй, можно было бы создать картину, изображающую молодого пастуха и девушку пятьдесят минут спустя, хотя и она бы выхватила всего лишь мгновенье из общего потока времени. По сравнению с предыдущим моментом на первой картине второе изображение могло бы многое прояснить. Так, например, пастух мог бы оказаться на некотором расстоянии от девушки, возле своих овец: тогда сразу стало бы ясно, что молодого пастуха интересовало не столько обладание девушкой, сколько ее реакция на пойманное им насекомое. Глаза девушки выражали бы тогда ленивое отвращение, а не благосклонность. Или на второй картине могло оказаться, что тепло летнего дня подействовало на молодых людей в определенном направлении, и природные, инстинкты взяли верх. Тогда выражение глаз девушки передавало бы не только ее хитрость, но и определенную готовность: кроме того, вторая картина могла бы показать овец, забредших на кукурузное поле и ломающих сочные стебли, и примятые цветы, и траву на берегу реки, ведь пастух и девушка стали любовниками: их тела сблизились — нижнюю губу, пухлую и бледную целовали бы грубые губы пастуха.

Но вымышленная картина остается вымышленной: а существующая в одно и то же время остается загадочной и дающей пищу для многочисленных раздумий.

С. отвернулся в сторону, зевнул, широко раскрыл рот. Он снова начал прогуливаться вдоль комнаты: обойдя все балки, он дошел до дальнего угла комнаты. Только тогда, когда его щека поравнялась с уровнем крыши, он вернулся назад к передней стене.

Прекратив все хождения взад-вперед, С. уселся на бревно, лежащее на полу, откуда он мог наблюдать сквозь круглое окошко, состоящее из девяти частей: центральная часть его была квадратной и выходила на заднюю стену жилого дома, стоящего метрах в тридцати пяти за пустыми грядками спаржи.

Домоладосса сидел за столом, внимательно изучая доклад о Вероятности А.

За этим занятием его и застал Мидлакемела, вернувшийся в сопровождении Губернатора, ответившего спокойным кивком на приветствие Домоладоссы.

— Не беспокойтесь, меня интересует больше всего ваше мнение, так сказать, первые впечатления.

Сквозь фотографию жены Домоладоссы, стоявшую на столе, четверо Определителей наблюдали за этой сценой — они забеспокоились. Старший, по имени Чарлок, сказал:

— Тот, вошедший в кабинет, очень похож на первого человека, которого мы обнаружили в этом измерении, как только была открыта соотнесенность нашего и того миров. Похоже, они и не подозревают о нашем существовании.

Самый молодой из всех присутствующих, Корлесс, с чувством воскликнул:

— Что же, мы остаемся без работы до тех пор, пока наши мыслители не изобретут какой-нибудь способ связаться с ними. Я все же склонен думать, что проявления этих феноменов основаны на разнице размеров: сейчас мы видим нечто на субатомном уровне, возможно, это не является проявлением темпорального искривления пространственно-временной инфраструктуры.

Чарлок медленно стал спускаться к подножию холма. Корлесс последовал за ним: Их обоих захватила волна интеллектуального возбуждения, вызванная «видением на холме». Вопреки этому в душе они оставались спокойными: пожалуй, такое соотношение может измениться с появлением приборов, способных в дальнейшем связаться с обитателями этого причудливого мира.

Спустившись с холма, они вызвали робот-самолет, сели в него и, указав адрес, продолжили беседу.

Изображение самолета занимало весь экран в огромном зале одного из научных центров Нью-Йорка. Группа людей, среди которых некоторые были в военной форме, наблюдала за ходом передачи.

Конгрессмен Сэдлер повернулся к своему спутнику:

— Вот такие дела, Джо! Наконец мы прорвались сквозь последнюю стену — последнюю из обнаруженных нами — пока не отыщется другая, не менее крепкая, чем эта.

— Множество миров… — пробормотал Джо. Как радиоинженер, он чувствовал, что должен согласиться с этим: но в тот момент в его мозгу всплывали только обрывки торжественных и рифмованных фраз.

Не подозревая о том, что за ним ведется наблюдение. Домоладосса протянул Губернатору следующую часть доклада.

Глава третья

Некоторое время спустя какое-то движение отвлекло С. от наблюдения за домом и заставило его посмотреть налево. Там за темными ветками яблони виднелось деревянное бунгало, в дверях которого появилась фигура человека. В руках он держал коврик, полосы которого давно выцвели. Человек начал выбивать половичок. Даже на таком расстоянии можно было увидеть, что голова человека повернута влево, в сторону коричневых боковых ворот, видных ему и скрытых от наблюдателя западным углом дома. Со стороны ворот вдруг появилась еще одна фигура — пухлая и расплывчатая — и остановилась в нескольких метрах от человека, который вытряхивал коврик. Человек полной комплекции запахнул на себе вокруг пояса широкое пальто вишневого цвета: в руках у него был зонтик. Из-под пальто то появлялись, то исчезали одетые в чулки ноги в высоких ботинках. С этого расстояния можно было разглядеть, что у этого человека была большая голова, седые волосы, собранные на макушке в пучок. На голове его была маленькая шляпка, украшенная затейливым орнаментом.

Постояв немного и поговорив о чем-то своем, эти люди разошлись. Человек с выцветшим ковриком в руках повернулся и пошел к деревянному бунгало. Он вошел в него и закрыл за собой дверь. Обладательница пышной фигуры направилась в сторону западного угла дома, ступая по бетонной дорожке без остановок, пока не дошла до задней двери, выкрашенной в зеленый цвет. Здесь она на секунду остановилась для того, чтобы постучать сжатыми пальцами в одну из планок двери: не дожидаясь ответа, открыла дверь и вошла внутрь, плотно прикрыв за собой дверь.

С. оставался на том же месте, наблюдая и ждя чего-то. Его взгляд метнулся от закрытой двери к открытому окну кухни. Вскоре пухлая фигура женщины показалась в окне. Она была занята тем, что снимала с себя пальто. Издалека С. смог все же рассмотреть, что под пальто на ней был надет белый передник.

Теперь она иногда мелькала в окне кухни. Дважды она выходила на ступеньки задней двери: в первый раз, когда несла ведро для угля к бункеру справа от окон гостиной: поставив его на землю, она вынула совок и с его помощью начала выгребать уголь со дна бункера, наполняя им ведро. Издаваемый при этом звук доносился до старого каменного здания через ветки деревьев и пустые грядки спаржи. Во второй раз женщина появилась с помойным ведром в руках. С ним она прошла вдоль задней стены дома, мимо угольного бункера, в северо-восточном направлении, и С. отчетливо увидел четыре белых завязочки на спине: она пересекла газон и подошла к дверям гаража, собранного из асбестовых плит, усиленных бетонными столбами. Женщина вошла внутрь, некоторое время ее не было видно. Затем она снова появилась с ведром в руках. По тому, как она прошла обратно через газон мимо угольного бункера и окон гостиной, держа ведро в напряженной левой руке, под углом около тридцати градусов, можно было сделать вывод о том, что женщина пошла в гараж, чтобы наполнить ведро, и несла его обратно полным.

С. отвернулся от окошка. У его ног лежал журнал «Для мальчиков». Он был издан еще в те времена, когда С. был младенцем. Страницы его пожелтели от времени. Он был раскрыт на странице с картинкой, на которой изображался бородатый мужчина с вытаращенными глазами: он стоял в проеме дверей, а позади него, в пустой комнате, лежал мальчик со связанными руками и ногами. На нем была школьная шапочка. Сверху над картинкой была надпись: «Тайна Серой Мельницы».

Подобрав журнал, С. принялся за чтение рассказа. Прочитав несколько фраз, он скользнул взглядом с одной страницы на другую. Наконец он наткнулся на предложение: «Несмотря на мучившую его жажду, он без сожаления смотрел на утекающую воду». Продолжая чтение с этого места, С. перелистнул страницу. Там жирным шрифтом было напечатано: «Хотите знать, кто попал в ловушку на Серой Мельнице? Не пропустите наш следующий выпуск!» С. закрыл журнал и положил его рядом с собой на бревно. Он выглянул через окошко, но не заметил ни малейшего движения ни в саду, ни в окнах кухни. Он прервал свои наблюдения и молча уставился в пол.

Доски пола были очень неровные, темно-коричневого цвета. Концы досок выступали над поверхностью пола, особенно в тех местах, где гвозди повылезали из дерева: от этого пол в этих местах казался совсем светлым. В щелях между досками темнела грязь.

Временами С. выглядывал в окно. Если ничего не привлекало его внимания, он снова смотрел на пол подолгу. Для развлечения он проводил взглядом воображаемую границу в комнате или просто взглядом делил ее на части.

Вскоре, посмотрев в окошко, он заметил, что кто-то приближается к его дому. Он встал на колени, всем телом прислонился к кирпичной стене с тем расчетом, чтобы можно было снова выглянуть в окно. По направлению к дому шла женщина с пышной фигурой. В руках ее была корзина, в которой виднелось что-то зеленое. Женщина пересекла газон перед задней дверью, дошла до узкой грязной дорожки, проложенной вдоль грядок спаржи по самой их кромке. Эта дорожка была почти полностью закрыта ветвями фруктовых деревьев, растущих вдоль северо-западной стороны старого каменного здания, и прежде, чем закончиться у кучи мусора, проходила мимо живой изгороди, отделявшей владения мистера Мэри от соседей. Чтобы подойти к этой куче, нужно было пройти по грязной тропинке до старого каменного здания и обогнуть его западный угол. На расстоянии трех метров от этого угла женщина остановилась и взглянула наверх, на маленькое круглое окошко, в верхней части фасада здания, над двустворчатыми воротами.

— Ты наверху? Эй, просыпайся, это я! Эй, ты у себя?

— Где он?

— А-а… Значит, ты все-таки там! Спускайся вниз! Я думала, что ты спишь.

— Он в доме.

— Он у себя в кабинете, за закрытой на ключ дверью, с карандашом в руке и Бог знает какими мыслями в голове.

— Я не спал… А ты уверена в этом?

— Я это знаю наверняка. Почему ты не спускаешься вниз? Я думала, ты спишь.

— А она?

— У меня была кое-какая работа. А она ходила за покупками. Она была в пальто, с зонтиком и сумкой.

— Хороша… Да?

— Очень, особенно этим утром. Впрочем, все сегодня одеты с иголочки. Так ты спустишься или нет?

— Уже иду.

С. пошел в другой конец комнаты: он наклонился, ухватился рукой за крышку люка и поднял ее, открыв лаз. Он поставил крышку возле задней стены, в которой было проделано окошко в полуметре от пола. Старая лестница пошатывалась и скрипела, когда С. спускался на первый этаж. Наконец его нога коснулась булыжников, которыми был вымощен пол на первом этаже. Освещение было очень плохим, свет казался тусклым; его лучи проникали сквозь щели в воротах, сквозь пыльное окошко, затянутое паутиной.

В одной из половинок ворот, в левой по отношению к С, стоящему к ним лицом, была маленькая дверь — около полутора метров высотой.

— Ну, выходи же, наконец-то. Дай я посмотрю на тебя, а то не видела целый день.

— Ты вгонишь себя в могилу раньше времени.

В старых воротах, вблизи от маленькой дверки, был вбит большой гвоздь. На этот гвоздь накручен обрывок веревки. Другой конец шнура был пропущен сквозь ручку маленькой дверцы, чтобы она не открывалась. С. скинул веревочную петлю с гвоздя и толкнул дверь — она открылась.

Он моргнул и высунул голову наружу. Посмотрел на дом, потом на полную женщину.

— Так ты выйдешь, наконец? Или, может, ты думаешь, что я тебя буду ждать целый день?

С. переступил порог и направился к женщине.

Ее огромное тело состояло, казалось, из многих взаимозависимых округлостей. Фигура С. казалась нагромождением прямых линий. Непосвященному наблюдателю могло бы показаться удивительным, что настолько по разному сложенные тела могут обладать одинаковыми скелетами.

Женщина была одета в серое платье, поверх него повязан белый фартук, закрепленный с помощью двух тесемок, завязанных на шее, и двух, завязанных на талии. Прическа женщины представляла собой пучок волос, собранных на затылке с помощью вельветового шнурка. Волосы ее были серо-желтыми, лицо бледное, с нездоровым румянцем на щеках. Ее глаза, светло-синие, как море, оттенялись темными кругами.

— Ты уверена, что он работает?

— А что ему делать по утрам? Он все время пишет, пишет и пишет, даже, когда ты пьешь его кофе.

— Ему не нужен новый секретарь?

— Что… После тебя? Нет уж… Кстати, как ты себя чувствуешь? У тебя нездоровый вид. Нет, ты действительно дурак, потому что попусту тратишь время.

— Перестань, Ви, прошу тебя.

— А разве я что-то сказала? Но мне кажется, что если бы у всех появились глупые идеи и все кинулись бы их осуществлять, то где бы мы сейчас были.

— Говорят, что опять забастовка на рыбоперерабатывающем заводе.

— Сейчас? Кто же это тебе сказал? Нет, ты действительно очень плохо выглядишь. Посмотри на себя!

— Ватт мне сказал об этом.

— Какой это завод?

— Об этом ты лучше у него самого спроси. Он мне сам рассказал.

— Не стоит верить всему, что говорит тебе Ватт. Ведь он вечно что-то путает.

— Наверное, это рыбоконсервный завод.

— Не будь дураком; нет же такого завода, по крайней мере, здесь поблизости.

С. посмотрел вниз на свои ботинки: они были покрыты серой пылью. Он стоял на гравии, втоптанном в землю.

— Ты принесла мне что-нибудь?

— Мне не следовало бы этого делать. Я просто дура, раз поступаю так.

Откинув несколько листов капусты, прикрывавших содержимое ведра, женщина достала оттуда пачку газет. Она передала ее в руки С. Тот сделал шаг вперед, взял сверток, все так же искоса поглядывая на женщину.

— Здесь половина пирога со свининой. Мне, наверное, не надо было делать этого… кто знает.

— Ты очень добра ко мне…

— Давай не будем все начинать снова. Что делаю — то делаю. А почему бы тебе не прийти принять ванну?

— Что-о? В то время, как он сидит у себя в кабинете? Ведь он же пристрелит меня.

— Не говори ерунды. Он не выходит из своего кабинета до самого обеда.

— Да не нужна мне ванна. Только представить себе, как я крадусь, чтобы войти в дом. К тому же, может, она сама захочет застать меня в это время, в ванне…

Женщина засмеялась.

— Все вы, мужчины, на один манер. Пойдем, ты же так любишь мыться.

— Он убьет меня, если увидит!

— Ну, тогда ладно. Я не могу стоять здесь целый день. У меня, в отличие от некоторых, есть работа.

— Принеси мне немного керосина для лампы. Ну, пожалуйста, Ви…

— Да, я всегда говорила, что все мужчины одинаковы. Ладно уж, неси свою лампу. Почему бы тебе самому не сходить за ним?

— Ты же знаешь, почему…

Женщина подождала, пока С. скроется за маленькой дверцей в воротах старого каменного здания, и поспешила по грязной дорожке, нагибая голову, чтобы не зацепиться волосами за ветки деревьев. Затем она завернула за угол и вылила содержимое эмалированного ведра на кучу. Потом она вернулась на то место, где разговаривала с С., и подождала, пока тот вынес лампу. Лампа была очень старая и называлась «Летучая мышь». С. передал ее женщине.

— Когда смогу, тогда и принесу. У меня еще очень много дел. Она приказала к обеду сделать запеканку с говядиной. А сейчас она ушла за анчоусами для нее.

— Ну, до свидания. Спасибо за пирог.

— Да, дура я… вот кто.

С. стоял и наблюдал за четырьмя завязками, сходящимися на спине. Она удалялась в сторону жилого дома. Белое ведро, теперь пустое, резко выделялось на темном фоне стены дома. Ведро женщина несла в правой руке. Она подошла к задней двери черного хода, поднялась по ступенькам и прошла внутрь. Как только дверь за ней закрылась, С. повернулся и пошел к себе. Войдя в старое каменное здание, он закрыл дверь, набросил петлю на вбитый гвоздь и медленно полез по лестнице вверх на второй этаж.

Глава четвертая

Как только С. добрался до своей комнаты, он первым делом взял крышку люка и перетащил ее на середину комнаты. Бумажный сверток, который он принес, он положил на одну из полок, расположенных вдоль юго-восточной стены, рядом с медным крокодилом. На уровне груди между двумя поперечными балками, при помощи двух металлических колец, надетых на вбитые в балки гвозди, был подвешен гамак. По обеим сторонам гамака свисали углы двух серых одеял, обвязанных по краям с помощью садовой бечевки. С. положил руки на гамак, присел, согнув ноги в коленях, и осторожно запрыгнул в гамак.

Когда он улегся, он подождал, пока гамак перестанет раскачиваться, затем сел и развязал шнурки ботинок. Сначала он снял правый, затем — левый; аккуратно поставил их на пол, доски которого из-за своего неровного расположения создали причудливую игру теней, напоминавшую копну женских распущенных волос. Оба ботинка стояли рядом, соприкасаясь носами и образуя угол в девяносто градусов. У правого ботинка отваливалась подметка. Она сильно износилась и была обтрепана по бокам. Нос правого ботинка совсем расклеился. Оба ботинка стояли рядом на светло-желтой доске, выступающей над уровнем пола. С. долго рассматривал свою обувь, затем доски пола, на которых они стояли. Потом он отвернулся.

Вместо подушки под голову С. приспособил себе старого, давно выброшенного плюшевого мишку, у которого первоначально не хватало только обоих ушей и глаза. От времени игрушка сильно изменилась: потерялись передние и задние лапы, об их существовании напоминали сейчас лишь темные дырки по бокам игрушки, из которых торчала шерсть. С. приспособил себе остатки старой игрушки под подушку, подкладывая под голову то место, где раньше был живот: тогда голова мишки возвышалась над головой С, осматривая единственной глазницей помещение и охраняя сон С.

Взглядом С. изучал потолок, состоящий из грубых балок и уложенных на них черепичных плиток. Многие плитки потрескались и сдвинулись со своих мест: свет пробивался сквозь щели между черепицей тонкими нитями, постепенно рассеиваясь и превращаясь в белые волны, которые были достаточно яркими. Взгляд С. становился все более рассеянным: веки опускались все ниже, и наконец он заснул.

Один раз он во сне повернулся, опустил голову к правому плечу. Это движение заставило медведя, служившего С. подушкой, тоже немного опустить свою голову. Дыхание С. стало совсем медленным, глубоким, с присвистом из-за того, что С. дышал через рот. Издаваемые им звуки были явственно слышны в тихой комнате.

Проснувшись, С. посмотрел на печь, стоявшую возле центральной поперечной балки. Она была черного цвета, несмотря на то, что всякие дверки, окошки, задвижки были покрыты толстым слоем серой пыли. С. опустил свои ноги в носках с гамака и осторожно опустился на пол в нескольких сантиметрах от ботинок. Затем он уселся на пол и принялся обуваться. Завязал шнурки. Встал, прошелся по комнате к маленькому круглому окошку, разделенному деревянными планками на девять частей, одна из которых — центральная — была квадратной. Опустившись на пол, С. начал свои наблюдения.

Внизу и спереди располагались грядки спаржи: три длинных борозды, на которых ничего не росло, кроме вездесущего бурьяна. Вплотную к грядкам с одной стороны прилегала дорожка, посыпанная гравием, с другой стороны проходила тонкая тропинка. Дорожка с гравием также проходила мимо невысокой живой изгороди. По дорожке мирно прохаживался длинношеий голубь по имени X., поворачивая при каждом шаге свою голову то вправо, то влево. За грядками спаржи располагался большой газон, перейдя который можно было попасть во фруктовый сад. А перед газоном, на более поднятом и сухом месте, чем старое каменное здание, названное предыдущими владельцами каретным сараем, стоял большой каменный дом с огромными окнами, стекла которых ярко блестели при солнечных лучах. На втором этаже справа находилось окно ванной комнаты. Но за окном была пустота, освещенная дневным светом, потому, что в ванной было два окна: другое, невидимое, располагалось за углом, с юго-восточной стороны, откуда сейчас и светило солнце. Поэтому в ванной было светло. Слева от этого окна располагались еще два от двух свободных комнат, в которых никто не жил. С. моргнул, зевнул и перешел к изучению окон нижнего этажа. Прямо под окнами пустующих комнат находилось длинное окно кухни, состоящее из трех частей. На подоконнике, с внутренней стороны окна, в среднем проеме, стояла консервная банка — солнечный свет играл на ее боках. Крайние секции окна были открыты. В кухне тоже никого не было. Рядом с окном кухни была задняя дверь. Большой кот с черно-белой шерстью лежал на ступеньке перед дверью, греясь на солнце; дверь была закрыта. Слева от задней двери черного хода находилось окно гостиной — длинное, до самой земли, чтобы, открыв его, можно было бы выйти в сад. В этой комнате, как и в ванной, имелось второе окно, спрятанное от наблюдателя за юго-восточным углом дома. Свет, попадающий через эти окна, помог различить чью-то фигуру, полускрытую от С. стенами дома; эта фигура крутилась вокруг стола, чем-то занятая.

С. отвернулся от окна, прошелся в другой конец комнаты, обходя три наклонные балки, поддерживающие черепицу, мимо печки и висящего гамака. В другом конце комнаты в полу был проделан люк, крышка которого была сколочена из того же дерева, что и пол, хотя немного более гладкого. С. поднял крышку и по скрипящим от его тяжести ступенькам спустился вниз. Он очутился в сумрачной и пыльной комнате, пол которой был вымощен булыжником и усыпан разным барахлом. С. прошел мимо деревянной скамейки, штабеля досок, газонокосилки, множества разнообразных ящиков, сломанной мебели, старого треснувшего умывальника, установленного на подставке, жестяного кофра, на котором масляной краской были выведены буквы «ГСМ», садовой тележки и старой птичьей клетки. Кроме того, здесь валялось множество других предметов, включая охапку садовых инструментов, брошенных у стены. С. подошел к деревянным двустворчатым воротам, которые заменяли северо-восточную стену старого каменного здания: петли этих ворот погнулись, и поэтому нижние кромки касались земли; некоторые доски были выломаны, и свет широким потоком врывался внутрь здания.

В левой половинке ворот была маленькая дверца. С. подошел к ней и слегка приоткрыл. Просунув голову в щель, он взглянул на северо-восточный угол дома, вблизи которого проходила грязная тропинка, ведущая из сада к мусорной куче. В этом месте росло дерево с толстым и угловатым стволом, увитое плющом от корней до конца веток. Рядом с деревом стоял укрепленный на небольшом столбике штормовой фонарь.

Открыв дверцу еще шире, С. переступил через порог и направился к штормовому фонарю; идя, он все время оглядывался по сторонам. Иногда он посматривал на дом. В гостиной он заметил какое-то движение. Кто-то следил за ним, спрятавшись за занавеской из окна гостиной.

Не доходя до фонаря, С. повернулся кругом и двинулся обратно к двери, не раздумывая, вошел внутрь и начал пробираться к лестнице мимо брошенных и забытых вещей. Вот задняя стена, скрипучая пошатывающаяся лестница, ведущая в комнату наверх. С. поднялся по ступенькам, пролез через люк в комнату, закрыл за собой крышку. Вытянув голову, С. принялся снова обходить комнату, по-прежнему избегая столкновений с поперечными балками, пролегающими от стенки к стенке; пройдя мимо печи, на одной из заслонок которой была выгравирована надпись «Сенториан 1888» — слова располагались по окружности — и мимо гамака, натянутого между балками.

Круглое окошко, рассеченное двумя вертикальными и двумя горизонтальными планками на девять частей, центральное из которых имело квадратную форму, было проделано в стене, обращенной к задней стенке жилого дома. Опустившись на колени, С. вытянул правую руку вверх по каменной кладке, нащупав нишу. Он пошарил в ней рукой и извлек оттуда сложенную подзорную трубу пятнадцати сантиметров в длину в кожаном футляре. Футляр совсем истерся от времени и стал очень мягким. С. высвободил подзорную трубу из футляра и обеими руками потянул за концы трубы. Она начала удлиняться пока не пришла в рабочее положение. Подзорная труба состояла из трех трубок, входящих одна в другую: в самой маленькой трубке находился окуляр. Разместив трубу так, что ее конец находился между планками, делящими окошко на девять частей, С. приложил правый глаз к окуляру.

Поворачивая левой рукой, в которой он ее держал, трубу, С. направил ее на жилой дом. В окуляре появилась каменная кладка, похожая на рыбацкую сеть. С. передвигал трубу до тех пор, пока не Добрался до большого окна гостиной. Внутри можно было разглядеть часть стола, накрытого белой скатертью, и некоторые предметы сервировки на нем. Комнату сплошным потоком заливал яркий свет. Свет врывался не только через огромное окно, но и через другие, находящиеся на юго-восточной стороне дома. Такое освещение давало возможность разглядеть висящие портьеры зеленого цвета, которые прикрывали окно. Еще можно было заметить, что одна из портьер свисала как-то неестественно, а за портьерой — ногу в черном ботинке и темных брюках. Пожалуй, внимательный наблюдатель заметил бы и плечо и левую сторону лица. Впрочем, детали разглядеть было очень трудно, но все же С. показалось, что он видит руку, сжимающую портьеру; в том месте, где он раньше заметил плечо.

Резкость начала падать, рука у С. задрожала, заставляя трубу метаться вдоль окна гостиной вверх, к окну ванной комнаты, вниз, к газону, и опять к окну гостиной.

Отведя окуляр трубы от глаза, С. опустил левую руку, дав ей возможность немного отдохнуть. Но, подождав немного, он снова приложил трубу к глазу. Тотчас он заметил, что левая портьера приняла нормальное положение. Никаких других изменений ему больше не было видно. Вздохнув, он опустил трубу в самый низ, под окно у самой стены.

— Да, Ви, если только ты сказала ему…

С. поднялся с колен, он отряхнул штаны. Удостоверившись, что его фигура не видна из его маленького окошка, он осторожно попытался выглянуть наружу.

«Я не знаю, что мне делать».

По синему небу плыли редкие облака. Крыша дома была покрыта голубой плиткой, по краям же она была выложена камнем, словно удерживающим плитки от падения. Центральная балка была усилена такими же камнями, на обоих концах украшена резными каменными урнами. Широкая дымовая труба, состоящая из шести бочкообразных блоков, возвышалась над крышей. Чуть ниже уровня крыши по краям пролегали водосточные желоба. В каждый угол дома были вделаны дренажные трубы; в этих местах водосточные желоба сходились, посылая воду в трубы, которые, в свою очередь, отправляли ее на землю. Каменная кладка задней стены прерывалась пятью окнами и дверью. Три окна располагались на втором этаже, два остальных — на первом. На втором этаже правое окно было в ванной комнате. Под ним находилось окно-дверь, открывающееся изнутри и позволяющее выходить прямо в сад. По обеим сторонам его висели тяжелые портьеры: они не шевелились, ни правая, ни левая. Наверное, за ними никого кг было. Это была гостиная. Часть комнаты, которая была видна наблюдателю, казалась пустой. Окно-дверь было разделено на шестнадцать частей — через них никого не было видно.

Другое окно на первом этаже выходило из спальни. Единственное, что отличало его от остальных окон, было то, что оно имело стальную раму, разделенную на три секции. Крайние секции окна были открыты. Внутри можно было различить фигуру в белой одежде, которая двигалась туда и обратно.

«Я не знаю, что мне делать».

Иногда фигура в белом исчезала из поля зрения, но все же большую часть времени ее можно было наблюдать в глубине помещения. Когда она исчезала в ту часть кухни, которая не была видна наблюдателю, о ее присутствии можно было догадаться по едва заметным признакам. Только раз она вышла из кухни, и все замерло.

С. прищурил глаза.

Ноги С. стали дрожать, и ему пришлось опуститься на пол следующими частями тела: правой ягодицей, внешней стороной бедра, правым коленом, внешней стороной икр и правой ступней; в то время как его левая нога, приняв идентичное правой ноге положение, также касалась досок пола. С. взглянул на свои ботинки. Они были покрыты пылью. Правым плечом С. прислонился к стене возле круглого окошка.

С. смотрел перед собой в угол; там наклонные балки пересекались со стеной старого каменного здания. Там передняя стена была оклеена обоями с рисунком в виде букетов цветов. Вверху, возле балок, обои отклеились. Они свисали грязными, бесцветными лохмотьями, выделяясь на фоне уцелевших листов. Паук, облюбовавший этот грязный угол, оплел серой паутиной остатки обоев.

Повернувшись в другую сторону, С. посмотрел через окошко на улицу. Начинаясь где-то под окном, из которого наблюдал С., или немного левее того, бежала дорожка, посыпанная гравием вплоть до самого дома. Вдоль нее росла живая изгородь: она была сильно запущена, а в одном месте, в нескольких метрах от дома, кусты совсем высохли. Позади засохших кустов крался черно-белый кот. Он очень мягко ступал по земле, низко опустив мордочку и прижав свои маленькие ушки. Задняя часть его тела была поднята намного выше головы и поддерживала хвост, который методично отклонялся то в правую, то в левую стороны. Взгляд кота был устремлен на полметра вперед к дорожке, посыпанной гравием. Именно в этом месте сидел домашний голубь по имени X. Он коряво передвигал ногами, подметая дорожку пышным хвостом. Как у большинства птиц, его ноги были красными; на одной из них закреплено алюминиевое кольцо. Тело голубя было покрыто белыми и серыми перьями.

С. заметил некоторое движение в одном из окон жилого дома. Женщина в белой одежде вышла из кухни. Затем ее силуэт показался в окне гостиной. Она крутилась вокруг стола. Затем она исчезла и снова появилась на кухне, мелькнув в левой секции окна.

Тут С. увидел на кухне еще одну фигуру. Она сидела, не двигаясь, в центре кухни, облокотившись на стол. С. смог рассмотреть только ее верхнюю половину. Она была одета в голубую шерстяную кофту с пуговицами и без воротника. Ее волосы частично скрывали часть лица. Лицо было повернуто к женщине в белой одежде, которая крутилась по хозяйству. Женщина в голубом кардигане встала и подошла к другому краю стола. Это место было ближним к окну. С. мог видеть, как она, заложив руки за спину, прислонилась к трубе, проходившей в углу кухни. Не отрывая взгляда от окна кухни, С. потянул руку вверх, нащупывая нишу. Но пальцы нащупали только холодный камень. С, приподнялся и заглянул в нишу; подзорной трубы там не было. С. посмотрел вокруг: труба лежала там, где он ее оставил — у стены под окошком. С. подобрал ее и направил на окно кухни. Настраивая трубу, С. успел заметить толстого голубя, переваливающегося при каждом шаге по усыпанной гравием дорожке. Позади него, в полутора метрах, частично скрытый живой изгородью, подкрадывался кот с черно-белой шерстью и прижатыми ушами.

Приставив окуляр трубы к правому глазу, С. направил его к столу кухонного окна. Сквозь среднюю секцию окна он увидел голову женщины: женщина смотрела вдаль. Между ее головой и глазом наблюдателя располагалось стекло кухонного окна, стекло маленького круглого окошка в старом кирпичном здании, которое когда-то давно использовалось как каретный сарай, и четыре линзы подзорной трубы.

Ее волосы волнистыми прядями сбегали вниз, а на макушке была маленькая шляпка, украшенная каким-то орнаментом. Правую руку она вытащила из-за спины и теперь покачивала ею из стороны в сторону. -

Рядом с ней, возле окна, видимая наблюдателю, стояла полная женщина. Она была повязана белым передником и стояла, скрестив руки на груди. Ее губы время от времени двигались.

Женщины меняли месторасположения. Их перемещения были видны сквозь окно. Женщина в белом переднике подошла к левой стене кухни и нагнулась. Когда она выпрямилась, С. увидел в ее руках большое блюдо. Поставив это большое блюдо на стол, женщина снова подошла к левой стене, снова нагнулась. Вторая женщина подошла к столу с подносом. Она поставила блюдо на поднос. На блюде можно было различить какие-то желто-коричневые предметы. Женщина с золотисто-коричневыми волосами взяла поднос и понесла его куда-то вглубь. Было видно, как она исчезла в дверном проеме кухни.

С. посмотрел правее, оставив окно кухни. Он скользил взглядом по стене дома, по зеленой двери с окошком из бутылочного стекла. Двигаясь таким образом по кирпичной кладке стены, он достиг окна гостиной, по бокам которого висели зеленые портьеры.

В поле зрения подзорной трубы появилась женщина с золотисто-коричневыми волосами, неся перед собой блюдо на подносе. Она подошла к углу комнаты, повернулась и поставила поднос с блюдом на стол. Затем снова исчезла из поля зрения. Почти одновременно с ней в гостиную вошла женщина полного сложения, неся в руках другой поднос. На нем было несколько тарелок. Подойдя к столу, она расставила тарелки по столу. Стол был накрыт белой скатертью; возле стола, со стороны окна стоял стул. Его ножки были изогнуты, спинка — тоже. На другом конце стола С. смог заметить еще один стул, точно такой же, как и первый.

Расставив все тарелки на столе, женщина повернулась в угол комнаты, куда она уже подходила, взяла два подноса и очень быстро удалилась из комнаты.

В гостиную вошел мужчина, одетый в темный костюм. За ним шла женщина с золотисто-коричневыми волосами, собранными в пучок на затылке. Подойдя к окну, мужчина взглянул в сад. На какое-то мгновенье его взгляд попал в окуляр подзорной трубы, в которую смотрел С. С. дернул рукой, как бы избавляясь от неожиданного встречного взгляда, которого не желал. Но вскоре вновь направил подзорную трубу на большое окно гостиной.

Шесть слоев стекла отделяли наблюдателя в старом каменном здании от мужчины в гостиной. Не задерживаясь у окна, мужчина в темном костюме взялся рукой за спинку стула, стоящего у окна, и, пододвинув его к столу, сел за стол. Женщина повторила его действия, сев с противоположной стороны стола. Стол располагался таким образом, что фигура мужчины закрывала женщину. Мужчина сидел спиной к окну. Он взял в руки столовый прибор. Его челюсти задвигались.

Не складывая трубы, С. отложил ее в сторону. Он почесал нос двумя пальцами, потер глаза. Затем посмотрел в сторону дома сквозь свое окно. В кухонном окне он увидел, что полная женщина сидит за столом перед открытой секцией окна. Белого передника на ней уже не было: насколько С. смог разглядеть, не пользуясь подзорной трубой, на ней было платье. Склонившись над столом, женщина ела.

— Они принимают пищу в доме, — сказал Губернатор.

— Верно, — согласился Домоладосса, — обычный обед, такой, как всегда. Да и кто знает, отличается их биологическая основа от нашей или нет. Кто может сказать с уверенностью, будто то, что им нравится, телятина, например, не будет ядом для нашего организма?

— Да, мы еще очень многого не знаем о них. — согласился Губернатор. — Единственное пока, что мы можем делать, — скрупулезно описывать каждый их шаг.

— Если бы мы могли получить информацию более простым прямым способом, — воскликнул Мидлакемела, — если бы нам удалось попасть внутрь дома мистера Мэри!

— Она является ключом к разгадке тайны. Я чувствую это, — сказал Домоладосса.

За ним наблюдали двое Определителей, стоявших на склоне холма. За ними, в свою очередь, вела наблюдение группа людей в Нью-Йорке.

Джо Гроулет просидел за своей работой в кабинете пять часов и чувствовал себя немного уставшим. Повернувшись к конгрессмену Садлиеру, он сказал:

— Ну что же, так оно и есть на самом деле. Наш робот-самолет материализовался в другом мире, где по счастливой случайности мы натолкнулись на группу людей, таких же, как мы, изучающих иной мир, мир, в котором его обитатели, за которыми наблюдают, изучают доклад, полученный из другого мира.

— Я бы сказал, что мы натолкнулись на необычное явление — отраженно-искривленный эффект пространства-времени, до сего дня неизвестный.

— Может быть. А может быть и так, что ключ к разгадке природы лежит в докладе. Точно! Предположим, что этот доклад поступает из некоторого действительно реального мира. В этом случае те, кто читает доклад, и те, кто следит за ним со склона холма, и мы, наблюдающие всех тех ребят, — не настоящие миры… Эхо раскатывается все дальше… звучит пугающе, не правда ли?

Конгрессмен сказал:

— Мы должны доверять только фактам, а не предположениям. Слава Богу, не нам решать, какой мир реален, а какой — нет.

Облачность усилилась. Солнце стало совсем тусклым и мрачным. Сухие листья носило ветром по грядкам спаржи, толстый голубь хлопал крыльями, затем тяжело взлетел и уселся на невысокую живую изгородь вдоль дорожки. Немного подальше от наблюдателя черно-белый кот вылез из-за корня куста, за которым он прятался, и гордо прошествовал по направлению к дому, высоко задравши хвост. Белый кончик хвоста колыхался в такт его движениям. Голубь сорвался с изгороди и неуклюже полетел в сторону фруктовых деревьев.

Глава пятая

Крыша над верхней комнатой старого каменного здания имела вид перевернутой буквы «V»: деревянные балки, сходившиеся вверху, были покрыты оранжевой черепицей. Пространство между балками было оплетено паутиной, покрытой толстым слоем серой пыли. В дальнем конце комнаты находилось маленькое окно, поднятое на несколько сантиметров от уровня пола. Две вертикальные балки разделяли комнату на три части. Свет в комнате был очень тусклым. Между двумя балками, расположенными вертикально, висел гамак. Он был сделан из парусины и подвешен за веревки. По бокам гамака свешивались мешки, связанные садовой бечевкой, концы одного или двух одеял и голова игрушечного медведя. Нос игрушки был обозначен черным кусочком шерсти, пришитым посередине головы игрушки. Рта у медведя не было, но зато сохранился один глаз желтого цвета, смотревший вниз на С.

С. поднялся на ноги и переложил игрушку так, что она свешивалась из гамака. Сделав это, С. подошел к одной из наклонных балок, на которой висела картина. Краем рубашки С. зацепился за раму картины, и ему пришлось сделать шаг назад, чтобы освободиться. Картина начала покачиваться в стороны.

Это была черно-белая репродукция. Хотя она и находилась под стеклом, тем не менее и белые и черные краски поблекли. На картине были изображены мужчина и женщина, которые слегка касались друг друга. Одежда мужчины указывала на то, что он был пастухом. На женщине была кофта, наброшенная поверх юбки. И все же нельзя было сказать, что она полураздета. Пастух откровенно не обращал внимания на вверенных ему овец. Все его стадо разбежалось по кукурузному полю. Его внимание было полностью поглощено девушкой. Трудно определить, насколько его старания заинтересовать собой девушку были встречены доброжелательно, ибо так же трудно было определить, выражал ли ее взгляд презрение или томное ожидание…

Пастух протягивал девушке пойманного слепня, чтобы она его рассмотрела. Но девушка отвернулась от него, и было невозможно понять, как он собирается в дальнейшем вернуть расположение девушки: если предположить, что пастух оставит попытки заинтересовать девушку мухой, и, отпустив ее, он сосредоточится на другом способе завоевания сердца девушки, а именно, погладит рукой ее волосы или подарит ей несколько комплиментов, или будет, наконец, продолжать показывать ей слепня и в то же время предложит ей лекцию по природоведению с тем, чтобы завоевать ее внимание, что в дальнейшем приведет к более тесному знакомству при известных обстоятельствах.

Ситуация была в определенном смысле явно вызывающей, как для пастуха, так и для наблюдателя. Если, например, девушка была замужем за работодателем пастуха, то ситуация в этом случае резко ухудшалась: неправильно поняв выражение глаз девушки, пастух мог схватить руками ее русую голову и даже более того — с некоторым успехом попытаться поцеловать ее в пухлые губы. В то время как глаза ее способны выражать не только призыв к близости, но и внутреннюю свободу. Тогда не исключена ситуация, что она пойдет к своему мужу и все ему расскажет, навлекая на бедного пастуха множество неприятностей. Попав в такое трудное положение, пастух не сможет решить, призналась ли девушка сама или ее принудили. Но, в любом случае, пастух непременно потеряет работу и будет болтаться между небом и землей, как потревоженный дух витает над оскверненной могилой.

— Еще одна дискуссия по поводу творчества Гольмана Ханта! — воскликнул Подавитель Архивов, он же — председатель суда присяжных.

Он мягко прошелся по мрачноватой комнате, подошел к женщине, находящейся в состоянии транса, и положил ей руку на плечо: это заставило ее немедленно приступить к отчету. Когда ее мелодичный голос затих, председатель словно ожил. Один из многих присутствующих, носивший звание Подшивателя Искажений, дотронувшись до лампы, сказал:

— Мне, кажется, что этот Гольман Хант и его работы несколько субъективны, как и мир, в котором существует Странствующая Девственница. Я взял на себя смелость приказать своему слуге принести копии его работ, вызывающих всеобщие разногласия. Сейчас эта картина здесь. Имаго!

Мужчина в потертом вельветовом костюме вышел откуда-то из глубины комнаты, неся огромное полотно, которое он поставил перед присяжными. Каждый из них с разной степенью заинтересованности принялся рассматривать картину.

— Как вы видите, — сказал Подшиватель, — Странствующая Девственница предоставила нам то, что мы в какой-то степени принимаем как отчет о незначительном и полузабытом произведении искусства. И поэтому я хотел бы подчеркнуть только банальный символизм картины: пастуха, со свисающей с плеча бараньей шкурой, возможно, обозначающей супружескую измену, или эту девушку, держащую в руках, кроме яблок, книгу в матерчатом переплете под названием «Нижняя Точка X», свидетельствующую об ее умственном развитии или о…

Председатель знал, насколько многословен Подшиватель. Обезличиватель Печалей прервал его:

— Признав, что существует некое совпадение… э-э-э-э, что вселенная, описанная Девственницей, содержит полотно, которое существует в нашей собственной вселенной, — широко известное полотно художника с маленького английского острова, и я очень удивлен, Подшиватель, как вы на этом основании можете делать вывод о том, что эта вселенная обладает такой же степенью актуальности, как и сама картина. Мы знаем, что она существует, но уверены ли мы, что существует сама вселенная? Нет! Очень возможно, что Девственница в своем отчете описывает какой-то свой мир, который не может быть ни реальным, ни действительным, только потому, что он содержит какие-то внешние проявления.

— Тогда как насчет Домоладоссы и этого Гроулета? Что вы скажете, уважаемый Обезличивателъ? — спросил Подавитель.

— Почему, сэр… Как, сэр! Да все они представляют собой всего лишь один из способов, придуманных нашей уважаемой Девственницей для подтверждения своего вымысла. И мы должны признать это: все эти персонажи, как и сам мир — плод ее воображения.

Мотиватор Воображения встал из кресла, подошел к картине и спокойно начал свою речь:

— Давайте не будем все так усложнять: верить или не верить Девственнице; иначе мы уйдем неизвестно куда от предмета обсуждения. Странствующая Девственница снабдила нас определенными сведениями о вселенной, понятия и явления которой не только неизвестны, но и не могут быть осознаны ею самостоятельно. Сейчас я вам все объясню и докажу.

К нашему счастью Подшивателъ Искажений — один из немногих, кто является дилетантом в искусстве. Я довольно давно знаком с этой картиной и должен сказать — что может не понравиться нашему коллеге — ее место в истории развития живописи весьма значительно. Эта картина вобрала в себя все предрассудки и муки Викторианской эпохи: например, такие, как отношение к природе и моральные ограничения. Она же включает, а точнее, демонстрирует, насколько художники того времени приговорены к заключению в нем, из-за чего они не могли развить новых идей, даже до уровня теории. Эти живописцы стали мастерами Неразрешенности, стоящими перед дилеммой: условность всего, пауза перед разрешением, или, с другой стороны, время бедствия, мостик понимания между настоящим и прошлым. Большинство великих художников того времени в своих работах представляют идею заточения человеческого существования во временной структуре, которая и не дает им возможности шагнуть назад; поэтому они по своей сути были приверженцами слабости.

«Наемный пастух», как и другие шедевры того времени, по результатам последних исследований, представляет собой психодинамическую драму замкнутого временного кольца, хотя она и выполнена в репрезентационной манере, по канонам моды того периода времени. И это вовсе не случайно, что С. изучает сущность картины, как бы соотнося свое собственное положение с ситуацией, изображенной художником.

Теперь Странствующая Девственница настаивает именно на этой трактовке картины, но ведь согласитесь, такая интерпретация абсолютно чужда нашему миру и поэтому не может явиться плодом ее размышлений; а это означает, что ее доклад подвергся корректировке извне, мистером Мэри или, скажем, его женой, она иногда мне кажется очень решительной особой, то есть теми, кто действительно существует в пределах вселенной, упомянутой в отчете, и настаивает на своем собственном понимании вселенной. А это доказывает и подлинность существования другого мира, а также абсолютную честность Девственницы, господа присяжные.

— Все это глупости, — воскликнул Обезличиватель, но Судья Доводов поддержал Мотиватора:

— Мне нравится логика ваших рассуждений. И я согласен с ней, господа. Это у нас время не является основой. Но не доказывает ли отчет Девственницы тот факт, что в другом мире время может иметь определенное значение, и подтверждение тому — провал Времени в Марианской вселенной, как мы ее назвали? А угроза темпорального коллапса в нашей вселенной? Ведь она тоже вписывается в теорию временного кольца. Так что, думаю, вопрос решен. Подавитель, прочтите молитву нашей Странствующей Красавице с указанием продолжать исследования.

Бумага под картиной была усеяна коричневыми точками, пол под ней — очень грязным. Ботинки стояли в пыли. С. обмахнул их правой рукой. Поводя из стороны в сторону плечами, он подошел к полкам, расположенным возле стены, у которой висел гамак. На них С. хранил все свое имущество: пустые банки из-под варенья; банку с зернами для гороха; крышку чайника, на которой лежал патентованный ингалятор; здесь же была оставлена ножка стула; пластиковая перьевая ручка; испорченный термос; латунная ручка от выдвижного ящика; пустой кошелек из свиной кожи; книга в матерчатом переплете «Нижняя точка X», обложка которой покоробилась и загнулась кверху, открывая коричневого цвета страницы; соломенная шляпка фасона «лодочник», обвязанная красной и голубой лентами; зонтик с ручкой в виде лисьей головы; два медальона, покрытых тонким слоем эмали с надписью на ней: «Осторожно — Злая Собака», надпись была сделана черной краской; здесь же валялись различные продукты и некоторые другие предметы, среди которых были: бело-голубая чашка и непочатая банка сардин; маленький латунный крокодил; завернутый в газету пирог со свининой; фарфоровая чашечка без ручки; принадлежности для бритья, лежащие на дне стаканчика с нарисованными на нем цветами; засушенный скелет длинноухой летучей мыши без одного уха; железный ключ; старый теннисный мячик без ворса; игрушечная лошадка без головы; мышеловка с насаженным на гвоздик кусочком сыра. Большинство предметов было покрыто толстым слоем пыли. С. взял бумажный сверток и залез вместе с ним в гамак. Завернувшись в одеяло и расправив подстилку, состоящую из мешков, набитых старыми бумагами, С. развернул сверток и осторожно взял половину пирога, который оказался разрезанным на две части посередине так, что была видна начинка — мясо и сваренное вкрутую яйцо. С. держал половину пирога в правой руке, а левой — оставшуюся часть и газету, в которую пирог был так аккуратно завернут.

С. положил оставшуюся часть пирога на полку, взял газету, разгладил ее и начал читать. Эта страница была посвящена рецензиям на новые книги: первая заметка в левом верхнем углу гласила: «Этика Общения» и начиналась следующим образом: «С кажущейся неизбежностью каждая отрасль общественного знания развивает свои собственные специальные концепции». Дожевав последний кусок пирога, С. вытер руки о газету и бросил ее на пол.

Пристроив поудобнее голову на подушке, С. начал изучать трещины в наклонных балках крыши, на которых держались куски черепицы. Он лежал на спине.

— Эй, ты у себя? Спускайся! Я сейчас ухожу домой!

С. сел в гамаке. Посмотрев сначала направо, а затем налево, С. слез с гамака и подошел к окну. На улице было пасмурно; тучи снова залепили все небо. С. увидел грязную тропинку, пролегающую вдоль грядок спаржи и газон перед домом. На дорожке стояла полная женщина, одетая в просторное бежевое пальто и в шляпке с приколотыми к ней искусственными цветочками. В левой руке женщина держала корзину. Правой рукой она махала С.

— Я говорю, что у меня дома много дел и я ухожу. Вот твоя лампа, спустись и забери ее, пока не начался дождь.

— А где они?

— Без малейшего понятия. Я все выстирала. А они сейчас сидят в гостиной и пьют кофе. Да, если дождь застанет меня на полдороге к дому, я не удивлюсь.

— Он носит пистолет с собой?

— Ну, не говори глупостей. Спускайся и забирай свою лампу. Я ее наполнила.

— Большое спасибо.

— Так ты спустишься или нет?

— Поставь лампу под дверь.

— Если мистер Мэри узнает, что я таскаю у него керосин, у меня будут большие неприятности. Ты сам знаешь, что он за человек. Так ты выйдешь прежде, чем я уйду, или нет?

— Да, сейчас. Я ведь спал.

— Все ясно. Как тебе понравился пирог? Лично я просто объелась. Сейчас начнется дождь.

— Уже иду.

— Я ухожу. До завтра.

— Ви, он видел меня сегодня утром.

— Это ведь его сад, его дом. Ну ладно, я пошла.

Она повернулась спиной к старому зданию и зашагала по дорожке мимо грядок спаржи, с корзинкой в левой руке.

Дойдя до газона, она свернула направо и пошла к гаражу, который был сделан из бетонных столбов и асбестовых плит. В задней стене гаража была дверь; она открыла дверь и вошла внутрь.

Глава шестая

В потолке гаража было проделано квадратное отверстие, ведущее на чердак. К этому отверстию была приставлена лестница. Женщина посмотрела туда и сказала:

— Я только зашла взять зонтик. Вот тебе кусочек тортика.

— Я не знаю, что бы я без тебя делал.

— Тогда спускайся и бери его. Или, может быть, оставить его на скамейке? Все вы, мужчины, не желаете хоть немного позаботиться и поухаживать за собой.

— Ты вечно куда-то спешишь, Виолетта. Я спускаюсь.

— У меня много дел. Судя по всему, собирается дождь. Я только сейчас вспомнила, что забыла свой зонтик. Когда-нибудь я забуду где-нибудь свою голову.

— Неужели можно забыть такую вещь, как голова? Ну хорошо. Где мой тортик?

Мужчина, низкорослый толстяк, в одних песках слез по лестнице. Он расплылся в улыбке, не сходившей с его лица, пока не встретил ответную улыбку.

— Так где же мой торт, Виолетта? Давай же быстрее его сюда. Я же не могу здесь стоять так все время. Кое-кто из нас человек чрезвычайно занятый.

— Да я и не собираюсь больше выслушивать дерзости. Здесь небольшой кусочек — они даже не заметят пропажи.

— Ну я не думаю, что он придет искать го сюда, даже если и заметит пропажу.

— Хватит болтать. Когда-нибудь вы его доведете.

— А как она?

— Что «она»?

— Не прикидывайся, будто не понимаешь. Она спрашивала обо мне сегодня утром?

— Я не сорока, чтобы разносить все сплетни. Можешь больше ни о чем меня не спрашивать.

— Отлично! Я повезу ее туда!

— Да замолчишь ты или нет, несчастный! Вы меня в гроб вгоните: все трое. Все, я ухожу.

— Я повезу ее. Я часто сижу в машине и представляю себе, как я ее повсюду вожу. Это помогает убить время. Куда угодно, мадам Жаннет? Прогулка по Винздору, Гилфорду, Чичестеру? Да, сегодня прекрасный день для прогулки на машине. Вам удобно?

— Честно, мне кажется, что ты сумасшедший.

— Садись. Я отвезу тебя. А ты все время торопишься.

— Я еще хочу пройтись по магазинам. Джордж уже, наверное, волнуется за меня. Надо не забыть мой зонтик, а то уйду… Ты, да еще за рулем машины. Уж лучше я пойду пешком, пока не пошел дождь.

— Ну, тогда до завтра. Спасибо за торт.

— А почему бы тебе отсюда не убраться, пока что-нибудь не случилось?

— Ладно, увидимся завтра, Виолетта.

Задняя стена гаража, лестница, приставленная к ней. Сжимая в руке кусок торта, Ш. медленно полез наверх, на чердак, где он жил. Он занимал небольшое пространство между крышей и потолком.

Губернатор, Домоладосса и Мидлакемела смотрели друг на друга с удивлением.

— Ситуация очень необычная, — сказал последний, — я бы сказал, этот мир не совсем совпадает с нашим; отклонение на несколько градусов. Даже имена и названия мест, которые мы знаем, звучат как-то совсем чуждо.

— А их поведение! — добавил Губернатор. — Давайте все проясним. Вот дом, напротив — кафе, где, по всей вероятности, никто не платит за услуги. На территории дома находятся: деревянный летний домик сбоку, старая конюшня сзади и гараж с другой стороны. Мы знаем, что в домике более или менее постоянно находится бывший садовник, а в старой конюшне — бывший секретарь, а теперь оказывается, что есть и бывший шофер, прячущийся в гараже! Это просто невероятно!

— Да, невероятно! — повторил Домоладосса, — и в то же время очень любопытно! Если бы нам, хотя бы мельком, удалось выяснить мотивы их поведения… Вы заметили, что все трое проявляют определенный интерес к жене мистера Мэри. Я снова хочу сказать, что она — ключ к решению нашей проблемы.

— Мне это хажется странным, — сказал Мидлакемела.

— А по-моему, это выглядит зловеще, — сказал Губернатор.

— Ну хорошо. Прошу прощения — я должен идти, — Домоладосса встал. — Я уже опаздываю, а сегодня — говядина.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Дом и наблюдатели

Глава первая

Пообедав, Джо Гроулет чувствовал себя посвежевшим. Он пришел к точному выводу: их робот попал не в иное измерение или куда-нибудь в этом роде, а вступил в некую сверхъестественную сферу мыслительного сообщения. Такое заключение полностью удовлетворяло Джо. Устройство реального робота было основано на сложных математических посылках, и могло случиться так, что здесь, наконец, и была найдена связь между умственной сферой и физической. Джо вернулся в комнату и посмотрел на стенной экран.

Чарлок и Корлисс поднимались по склону холма. Оба они надели плащи, так как небо было затянуто тучами, и моросил мелкий дождь. Они улыбались.

— Мы согласны с этим утверждением. Здесь действительно образовалась течь в структуре вселенной. Эта величина должна быть бесконечно малой, иначе мир будет разрушен. Из чего следует, что через эту дырку мы видим субатомный мир, и оказывается, он очень похож на наш.

— Ну, это всего лишь вопрос размеров, — сказал Корлисс, — кто знает, может, и на нас… — он замолчал. Умозаключение показалось ему настолько неожиданным, что было очень трудно произнести его вслух.

Они остановились на гребне холма, глядя на картину в небе. Изображение поступало через фотографию в рамке, стоящую на столе. Они увидели Домоладоссу, возвращающегося с обеда.

За обедом Домоладосса пришел к следующему выводу: мир Вероятности А был ключом к другим вероятностным мирам, находившимся за ним. Раз решена проблема снятия физического экрана, разделяющего миры, значит, есть возможность личного посещения мира Вероятности А. Домоладосса сел за стол и взялся за доклад, стремясь выяснить, чем занимается Ш. у себя на чердаке над гаражом.

Даже стоя в самом центре чердака, в той точке, где потолок достигал наибольшей высоты, Ш. не мог выпрямиться в полный рост. Он, нагнувшись, подошел к передней стене, где было врезано маленькое окошко в форме квадрата со стороной в пятьдесят сантиметров. Две пересекающиеся планки разделяли его на четыре квадрата. Три этих квадрата были покрыты грязью и пылью, на месте четвертого — пустота. Окошко было глухим и никогда не открывалось. Подоконник располагался в трех четвертях метра от пола. Ш. подошел к окну и присел на корточки, так что его взгляд проник сквозь окно далеко наружу.

В правой руке он держал кусок торта, который кусал.

Ш. посмотрел на дорогу. Она пролегала в юго-восточном направлении. На другой стороне дороги находился широкий тротуар, по которому шел высокий человек в черной накидке и серой фетровой шляпе. На некотором расстоянии сзади двигались двое мужчин, с носилками, на которых лежал велосипед со спущенными шинами. Рама велосипеда была залита кровью.

Поверхность дороги выглядела темной и ухабистой. По ней ехали автомобили; четыре из них. с прикрепленными к радиаторам черными креповыми лентами.

С обеих сторон дорогу ограждал забор, поверху которого были вмурованы осколки битого стекла, или шли остро заточенные металлические штыри, словно копья, устремлявшиеся в облака. То здесь, то там располагались клумбы, у владельцев которых можно было купить красивые цветы. Здесь же располагались частные пивоваренные заводы или клиники, где люди забывали свои печали, и даже кафе. Кафе стояло напротив гаража, окошко в гараже не открывалось.

В кафе было две витрины, по обеим сторонам входной двери. Снаружи стояли лотки с овощами, апельсинами, рулонами тканей, газетами. Над дверью висела вывеска «Станционный смотритель Дж. Ф.Ватт. Бакалея. Кафе. Закусочная». В витрине стояло множество товаров. Хозяин кафе Дж. Ф.Ватт находился внутри помещения; он молча смотрел в окно на дорогу.

«Все не так уж плохо, Виолетта».

Под окном лежал какой-то самодельный инструмент. Он был собран из шести цилиндрических жестяных консервных банок, каждая длиной около десяти сантиметров. Банки были вставлены одна в другую, образуя трубу длиной около сорока четырех сантиметров. В днище верхней и нижней банок были проделаны круглые отверстия, так, что кусочки жести удерживали два зеркала — одно вверху, одно — внизу трубы. Эти зеркала были установлены под углом в сорок пять градусов по отношению друг к другу. По бокам трубы, напротив зеркал, были вырезаны квадратные отверстия такого же размера, что и зеркала. Любой, кто смотрел в отверстие в нижней части трубы, мог увидеть в зеркальце отражение предметов, попавших в зону видимости верхнего отверстия. Этот инструмент назывался перископом.

Ш. подобрал перископ и просунул его в верхнюю левую часть окошка, как раз в ту, где не было стекла. Он сидел слева от окна, по-турецки поджав под себя ноги. Вставив перископ в окно, он повернул его в одном направлении, затем в другом. В определенный момент он остановился и посмотрел в нижнее отверстие. В зеркале отображалась часть улицы, не видимая невооруженному глазу.

В перископе отражался восточный угол дома, ближайший к гаражу, а также участок забора, отделяющий участок мистера Мэри от улицы. Повернув перископ в одну и в другую сторону, Ш. получил полную картину фасада жилого дома и каменного забора, которым он был обнесен.

Конечно же, изображение было весьма относительным, и требовало тщательного изучения и правильного осмысления.

Устройство позволяло увидеть сразу лишь кусочек изучаемого пространства. Ш. изучал переднюю часть жилого дома. Его изображение было слегка искажено, особенно по краям поля видимости, и поэтому единственными предметами, четко различимыми, были: изогнутый каменный козырек под крыльцом, поддерживаемый двумя каменными колоннами, две каменных ступеньки крыльца, на краях которых и стояли эти колонны.

Наискось от крыльца, вдоль дороги, проходил тротуар. По нему шел человек, неся в руках камеру от велосипедного колеса. Ш. не трогал перископ, поэтому сначала в зеркале появилось изображение одной руки, затем носа, затем появилось и все тело. В этот момент человек поравнялся с входной дверью. Его ноги исчезли почти сразу, затем постепенно исчезла камера, потом и весь человек.

Когда он прошел, тротуар оказался совсем пустым.

В одном месте стены, заметном сквозь перископ, была видна ниша, за которой опытный наблюдатель мог усмотреть боковые ворота в стене у дальнего угла дома. Из этой пустоты вдруг появился раскрытый зонтик, за ним — пухлая женщина в светлом пальто, несущая в руках корзинку. Ее внешность была искажена многочисленными зеркалами перископа: она теперь казалась высокой и стройной.

Она повернулась в юго-восточном направлении, вгляделась в даль, словно что-то ища, и пошла туда вдоль тротуара. Перископ двигался за ней, стараясь держать ее постоянно в поле зрения, насколько это возможно.

Полная женщина, которая благодаря перископу казалась теперь высокой и стройной, посмотрела в сторону кафе и помахала кому-то зонтиком, как будто в знак приветствия.

«Что скажет Джордж, когда увидит тебя любезничающей со старым Ваттом? Он посадит тебя под замок! Вот что он сделает!»

Женщина подходила все ближе и ближе к гаражу, и ее очертание принимало все более естественную форму; теперь можно было разглядеть в подробностях ее фигуру и одежду, волосы, шляпку с искусственными цветами, которые были приколоты к шляпке — голубые, розовые, желтые, похожие на подснежники. Волосы собраны в пучок на затылке. Теперь в зеркале перископа была отчетливо видна голова. Желтые волосы, собранные в узел, были прижаты шляпкой с искусственными цветами. Вскоре в зеркале появилось бежевое пальто; сначала верх, затем к нему прибавились серединка и полы и, наконец, изображение женщины стало занимать все поле зрения перископа. Она шла по тротуару с зонтиком в одной руке и с корзинкой в другой, теперь уже удаляясь от наблюдателя.

«Видишь, никакого дождя и нет. Нечего было так беспокоиться».

Ш. убрал перископ внутрь чердака и положил его рядом с окном. Отойдя от окна, он сел, поджав под себя ноги, согнув их в коленях так, что коленные чашечки находились на уровне его глаз. Положив руки на колени, а подбородок на скрещенные кисти, Ш. закрыл глаза и задумался.

Расстояние между ним и окном в задней стене гаража, которое выходило в сад, составляло пять с половиной метров. Слева от Ш. стояла узкая лодка, похожая на каноэ. Она была выкрашена в светло-голубой цвет. На носу лодки белой краской было написано «Летун». Специальные подставки из дерева удерживали лодку от падения. Ее сиденья были выпуклыми, а внутреннее пространство заполнено смесью древесных стружек, старых бумаг и тряпок, накрытых маленьким куском просмоленной парусины. Парусина обветшала и потрескалась. Один ее конец зацепился за борт лодки. Все на чердаке было покрыто слоем пыли, выглядевшим толстым посередине и немного тоньше — по краям. Пол был сложен из мелких досок и разделен на четыре части. Первые два метра пола от окна были цельными. Остальная часть пола представляла собой деревянные щиты, которые можно было в любой момент снять, чтобы вытащить крупные предметы; лодку, например.

Вдоль другой стены чердака, справа от Ш., лежала куча картонных коробок из-под различных товаров: мыла, зубных щеток, консервов. Теперь они служили Ш. вместо шкафа, вмещая в себя все его вещи. Возле коробок стояла пара черных ботинок, недавно начищенных до зеркального блеска. Они резко контрастировали со старыми рваными и грязными носками, надетыми на ноги.

Картонные коробки были закрыты. На верхней лежала книга в мягком переплете. Обложка была яркой. Книга называлась «Город убийц». На ней был изображен мужчина, балансирующий на деревянной доске, проложенной между крышами двух домов-небоскребов. В каждой руке он держал по пистолету. Он стрелял в четырех мужчин, которые, по-видимому, его преследовали. Один из них держал в руке ствол огнемета, пытаясь поджечь доску. Ш. взял книгу и открыл ее. Это был сборник комиксов. Первый эпизод назывался «Среди мертвых». Ш. начал рассматривать один рисунок за другим.

Просмотрев две страницы, он закрыл книгу и забросил ее в самый угол чердака одним взмахом руки. Книга упала точно в месте пересечения ската крыши и пола, подняв облако пыли. Крыша гаража была сделана из легких листов металла. Для придания им жесткости их сделали рифлеными. Через равные промежутки листы были скреплены заклепками.

Чердак был тускло освещен. Легкий шум начал заполнять его, постепенно возрастая. Дождь лился, как из ведра, барабаня каплями воды по наклонной крыше гаража. Дождь усилился — усилился и звук, наполнявший чердак. Вода сбегала по обоим скатам крыши, попадая в водосточные желоба, подвешенные по кромке. Желоба оканчивались на углах гаража, где были установлены трубы. Вода, попадая из желобов в трубы, гремела и булькала. Все эти звуки на чердаке были отчетливо слышны. Внутри чердака было сухо.

«Старуха была права насчет дождя».

Поднявшись на ноги и сгорбившись при этом, Ш. направился к окну в задней стене. Открыть его было невозможно. Оно было маленьким и квадратным, разделенным на четыре части двумя планками. Три части были застеклены — одного стекла не хватало. В открытый квадратик окна залетали крупные капли дождя. Под окном в пыли валялась дощечка, вырезанная по размерам недостающего стекла, которая как раз была предназначена для того, чтобы закрыть пустующее место. Ш. подобрал ее, сдул с нее пыль и вставил на предназначенное для нее место.

Ш. выглянул из окна.

«Очень даже неплохой дождь!»

Предметы снаружи словно растворились в потоках низвергающейся воды. Она струилась по стеклу, открывая на миг едва видимый просвет, через который что-то можно было разобрать, но лишь на мгновенье, а затем просвет исчезал.

Слева сад был отгорожен каменной стеной, верхний край которой был усыпан осколками битого стекла. Эта стена ограничивала владения мистера Мэри с юго-востока. Она отделяла сад от двора, в котором жил импортер и торговец бананами. Эта стена пересекалась с живой изгородью, принадлежавшей холостяку, один из предков которого (по отцовской линии) построил маяк где-то на побережье Африки или Южной Америки. Точка, в которой пересекалась каменная стена с живой изгородью — это был южный угол сада — была скрыта от окна в задней стене гаража зарослями кустарника, окаймляющего декоративный бассейн.

Немного подальше, размытая густой пеленой дождя, виднелась низкая ограда, пересекающая газон, тянувшийся вдаль. С другой стороны газона пролегала грязная тропинка, ведущая к старому каменному зданию.

Несмотря на то, что дождь усилился, и контуры старого здания — бывшей конюшни — были нечеткими, дом можно было легко рассмотреть. Когда Ш. впервые использовал чердак гаража в качестве убежища шесть месяцев тому назад, старое здание утопало в зелени растущих вокруг него фруктовых деревьев по самую крышу. Сейчас здание казалось голым и неприкрытым.

«У него, должно быть, здорово льет сейчас. Крыша не сможет долгое время выдерживать напор дождя. Уверен, что вода течет сейчас прямо на голову».

Фасад бывшей конюшни был скрыт темнотой опустившегося вечера и стеной непрекращающегося дождя. Но все же, кое-что и теперь можно было разобрать. На втором этаже находилось маленькое круглое окошко. Под окном находились большие ворота, в левой створке которых была и дверь поменьше. Ворота были темными и серыми.

«Лучше он, чем я».

Домашний голубь по имени X. сорвался из ниши в стене старого каменного здания.

Он неуклюже описал круг, махая крыльями так, что они при каждом взмахе касались друг друга то вверху, то внизу. X. исчез. Дождь продолжался. Вода текла по стеклам окна, закрывая собой весь мир.

Время от времени Домоладосса отрывался от чтения доклада, чтобы сделать пометку в блокноте, лежащем у него на столе вместе с фотографией жены. Собирая всю новую информацию, он аккуратно наносил все новые детали на свою схему в блокноте.

— Эта проблема общечеловеческая, — пробормотал он. Домоладосса хотел быть первым посетителем нового мира. — Я направлюсь прямо к миссис Мэри, когда у меня будет больше информации о ней.

Глава вторая

Дождь барабанил по крыше гаража. Крыша, собранная из листов тонкого металла, звенела под ударами тысяч падающих капель. Она протекала. Через одинаковые интервалы на ее поверхности находились ряды болтов. Болты соединяли металлические листы, которые служили защитой крыше. Большинство болтов и навинченных на них гаек проржавели, и лишь некоторые из них оставались серыми — обыкновенного стального цвета. Они начали блестеть.

В зависимости от того, падал на них свет или нет, они то вспыхивали, то угасали.

На мерцающих концах болтов образовывались водяные капли. Свет, пробиваясь из окна, которое невозможно было открыть, многократно отражался в каплях, падающих с крыши. Капли воды ловили свет, и, как бы вобрав его в себя, сияли и переливались маленькими искрами. Одна за одной капли падали на пол чердака.

«Похоже на то, что дождь и не собирается стихать! Боже, как бы я хотел… э-э… все равно!»

Капли беспорядочно падали одна за другой. Вода с разной быстротой собиралась у каждого болта. Она падала затем с присущим только ей темпом. Каждый раз казалось, что упавшая с болта капля последняя, и что воды больше нет, но вскоре снова точка увеличивалась, по-прежнему храня внутри себя свет, и, наконец, падала, срываясь под собственной тяжестью. С одних болтов капли падали раз в минуту или даже реже, с других — намного чаще.

Несмотря на шум капель воды о внешнюю сторону крыши, Ш. отчетливо слышал, как сорвавшиеся сверху капли разбивались об пол.

О скорости, с которой падали капли с того — или иного болта, можно было судить по полу. Под теми болтами, которые медленно собирали воду, пол был просто сырым; а под другими, с которых капли срывались одна за другой, образовались целые лужи. Они были бесформенными, потому что каждая капля, попадающая в нее, создавала цунами в миниатюре. С ростом количества и размера луж изменялся и звук падающих капель. Из скучных и мрачных ударов он постепенно переходил в живой и звонкий звук.

На четвереньках, двигая руками и ногами, Ш. перебрался на другую половину чердака. Для этой цели он избрал дорогу точно посередине чердака, потому что в этом месте было меньше всего капель.

Перебравшись туда, он сел и прислонился спиной к стене рядом с окошком. Поджав к себе ноги так, что его колени находились на уровне плеч, он охватил ноги руками, а подбородок положил на колени. Он сидел, насвистывая мелодию, которая называлась «Свистящий Рафаил».

Вдоль боковой стены чердака, справа, стояло несколько упаковочных ящиков, выставленных в ряд. В них Ш. хранил свои вещи. Снаружи на ящиках еще сохранились названия тех предметов, для которых они были предназначены: консервы, масло, фрукты. Всего ящиков было пять. Они стояли там, где крыша не протекала. Лужи собрались за ящиками, в том месте, где треугольная крыша почти соприкасалась с полом.

У другой стены лежала остроносая лодка, выкрашенная в светло-голубой цвет. Она была из дерева и стояла на специальных подставках, тоже деревянных. На носу лодки белой краской было написано «Летун». Эта лодка занимала почти всю длину чердака.

Лодка была довольно узка, и поэтому ее можно было поставить так, чтобы вода не затекала вовнутрь. Лишь в одном месте, где-то посередине, капли попадали на дно лодки, но это место было закрыто куском просмоленной парусины, лежащим поперек лодки. Капли попадали на поверхность парусины и плавно стекали на пол. Внутри лодки лежали разные тряпки, одеяла, древесная стружка и кусок парусины сверху — для предохранения от сырости.

Ш. перестал свистеть. Приподняв подбородок, он оглянулся, почесал правой рукой спину. Затем он вернул руку в прежнее положение, подбородком оперся о колени. Он снова принялся свистеть.

Справа и спереди от того места, где сидел Ш., стояли пять картонных ящиков с вещами. Перед ними и позади них собирались лужицы. Эти лужицы явно покушались на целостность пылевого покрова, поглощая его. В некоторых лужицах плавали пушинки и травинки. Лужи тоже были разные. Большие были шире и длиннее маленьких. Самые маленькие были мельче и уже, чем лужи средних размеров. Самые большие лужи образовывались под теми болтами, с которых чаще стекала вода. Меньшие лужи — под болтами, с которых капли падали медленно. Болты были вкручены в крышу. Лужи образовывались на полу. От них пол становился сырым.

Ш. закрыл глаза и перестал свистеть.

Он открыл глаза и повернул голову направо, затем налево. Зевнул, широко открыв рот. Моргнул.

В дальнем конце чердака располагалось квадратное окно, разделенное на четыре части. По трем уцелевшим стеклам сбегала вода, искажая внешний мир за окном. С того места, где сидел Ш., он мог увидеть только размытый кусок стены; остальное казалось смешением цветов — зеленого, коричневого, серого.

Справа от Ш. стоял ряд из пяти картонных коробков. Их окружало множество луж. Много сил приложила природа, чтобы создать эти маленькие грязные скопления жидкости.

Встав на колени, Ш. подобрался к крайнему ящику, проползая таким образом весь чердак. На этом ящике виднелась этикетка, сообщавшая, что когда-то в нем хранилась свиная тушенка. Ш. нагнулся и открыл коробку, заглянул в нее. Одновременно он видел и несколько деревянных планок, валяющихся возле коробки.

Из коробки Ш. вынул жесткую кепку с лакированным козырьком. Держа ее в левой руке, он обтер козырек рукавом правой руки. Эту кепку ему выдали, когда он поступил на службу к мистеру Мэри, то есть тринадцать месяцев назад. Ш. надел кепку, заправил торчащие волосы. Слегка распрямив спину, он отдал честь, дотрагиваясь рукой до козырька сжатыми пальцами правой руки.

— Докладываю о готовности, сэр. Все в порядке. Можем отправляться в любую минуту.

Опустив руку, Ш. повернулся к дыре в полу чердака. Подойдя к люку, он опустил в него ноги, поставил их на верхнюю ступеньку лестницы.

Лестница была прикручена болтами к задней стене гаража. По ней Ш. быстро спустился вниз. Теперь он стоял на полу гаража.

Гараж был тускло освещен. Свет проникал сквозь люк наверху, через который Ш. спустился. Лучи проникали и через маленькое окошко, расположенное в северо-западной стене; в него был виден жилой дом. Из-за небольшого расстояния между домом и гаражом — полтора метра — свет был очень слабым. В обеих створках ворот были проделаны отверстия, закрытые армированным стеклом. И хотя через них ничего нельзя было рассмотреть, некоторое количество света все же просачивалось в гараж.

Почти все пространство гаража занимал черный автомобиль, произведенный в Великобритании. И, хотя он был окрашен эмалевой краской, дававшей слабые блики, казалось, что автомобиль больше поглощает света, чем его Отражает. Шины автомобиля были спущены. Он стоял на ободах.

— Доклад изобилует мельчайшими деталями! — сказал Мидла-кемела, читая доклад из-за плеча Домоладоссы.

Домоладосса, ничего не сказал в ответ. Доклад передавал то состояние скуки, которое полностью овладело Ш. В гараже витал всепоглощающий и безразличный взгляд Ш. И теперь только они — Домоладосса и Мидлакемела — могли подвергнуть все предметы обстановки двойной проверке. Именно теперь им предстояло определить, что представляло ценность. До тех пор, пока они не сделают этого, новый мир будет для них бесполезен. Надо было найти путь, после появится все остальное.

Конечно, Домоладосса не знал, что подвергается точно такой же оценке со стороны Определителей, наблюдающих за ним со склона холма. Определители же в свою очередь были под контролем наблюдателей из Нью-Йорка. За теми, в свою очередь, следили двое молодых людей и мальчик, которые находились в пустом товарном складе, в растерянности наблюдая за изображением.

— Что это, папа? — спросил мальчик.

— Я думаю, мы открыли машину времени или что-нибудь в этом роде, — ответил отец. Он поднялся вперед. Этим людям был виден Домоладосса, читающий доклад, потому что в Нью-Йорке на экране застыло изображение склона холма, на котором стояли двое мужчин, разглядывающих небо.

Кроме окон и автомобиля, стоящего посередине, в помещении ничего больше не было. Двустворчатые двери гаража закрывались на небольшой металлический замок; кроме того, каждая половина фиксировалась на щеколды сверху и снизу. Возле дверей у стены, ближайшей к дому, стоял цельный деревянный ящик. От него к выключателю, вмонтированному в стену на уровне плеч, шел провод в гибкой изоляции. От выключателя провод тянулся к электропатрону, висящему над машиной. В него была ввинчена лампочка.

Задняя стена гаража включала три составляющие: первой была дверь, ведущая в сад, сейчас — закрытая. Дверь была металлической. На ее внутренней стороне имелась ручка, снаружи тоже. Кроме того, в замочной скважине торчат ключ. В верхней части двери виднелась небрежно сделанная черной краской надпись 12 А. Рядом с дверью стояла деревянная лестница, прикрученная болтами к бетонному столбу. Эта лестница вела на чердак. За лестницей вдоль всей задней стены, стоял столярный верстак, оснащенный тисками и козлами для расщепления древесины.

На верстаке находилась канистра с плотно закрытой пробкой. Под канистрой на полу лежал маленький металлический лист, на котором стояла воронка. Вокруг расплылись керосиновые лужи. Овальную поверхность верстака занимали столярные и слесарные инструменты, а также запасные части автомобиля.

В стене, обращенной к дому, имелось только одно окошко, открывающееся вверх.

Противоположная стена была глухой и состояла из асбестовых плит, укрепленных бетонными стойками.

Пройдя вдоль стены, Ш. подошел к машине со стороны водительского места, открыл дверцу и сел за руль. Сиденье водителя было обтянуто серой кожей. Ш. устроился на нем поудобнее; он протянул руку, чтобы достать ручку дверцы, и захлопнул ее.

Окна машины были закрыты.

Шум дождя был почти неразличим. Редкие, но регулярные удары по крыше машины означали, что вода из луж на чердаке просачивается сквозь потолок и попадает внутрь самого гаража на крышу автомобиля.

— Куда бы вы хотели отправиться в такой прекрасный день, мадам? Расстояние — не препятствие. Не хотите ли съездить в Брайтон?

Гримасничая, Ш. включил зажигание, нажал кнопку стартера. Поставив ногу в носке на акселератор, плавно нажал педаль. Выжав сцепление, переключил ручку на первую скорость. Взявшись обеими руками за руль, осторожно повернул его. Левой рукой перевел переключатель скоростей на вторую скорость. Улыбнувшись в сторону заднего сидения, он сказал:

— Надеюсь, мадам выбрала сегодня маршрут? Торквай? Вирджиния-Уотер? А как насчет Хенли-на-Темзе или Края Озер?

Ш. перевел вторую скорость на третью, а затем сразу же на четвертую. Он сильно нажал на газ ногой в носке. Ш. держал руль двумя руками, выставив оба больших пальца вперед, и смотрел прямо перед собой на закрытые двустворчатые двери, в которые почти упирался капот машины.

— Как вам нравится, мадам? Чудесный день, не правда ли? Неужели вы не рады, что поехали одна, без мужа? Может быть, мадам пожелает сделать остановку на природе, чтобы немного отдохнуть на траве? Мадам выглядит так привлекательно, когда лежит раскинувшись!

Его рот широко раскрылся, брови поднялись вверх, доставая волос. Наклонившись вперед, Ш. резко дернул руль вправо, наклонился телом в ту же сторону, так, что его плечо уперлось в дверцу. Медленно возвращаясь в начальное положение, Ш. тыльной стороной ладони вытер лоб. Он сбросил скорость до второй, затем снова переключил на четвертую. Вскоре на его лице заиграла легкая улыбка. Он повернулся назад.

— Прошу прощения, дорогая… Я должен следить за дорогой, мадам. Мы чуть не сбили эту старуху. Еще несколько сантиметров, она отправилась бы на тот свет.

Повернувшись обратно, Ш. почувствовал усталость. Держа руки на баранке, он опустил лицо к рукам и почесал таким образом подбородок. Затем он снял с педали правую ногу, согнул ее в колене, положил на левое бедро. Проделал он все это, не глядя.

В таком положении Ш. начал насвистывать свою любимую мелодию. Некоторое время спустя он переменил позу, при этом снова начал свистеть. Теперь он вытянул ноги вдоль своего сиденья и сиденья пассажира и, опершись спиной о дверь, все еще держал правую руку на рулевом колесе. Левой рукой он толкнул фуражку, так, что она сползла ему на глаза, козырьком закрыв нос. Левая рука оставалась запрокинутой за голову:

— Убирайся отсюда! Ищи работу где-нибудь в другом месте — на побережье, на юге. Одним словом, ты больше не работаешь здесь. Можешь идти!

Пальцы левой руки забарабанили по боковому стеклу. Ш. согнул ногу в колене. Освободив свою руку, он положил ее на колено согнутой ноги.

— Здесь такая скука. А может, остаться еще немного? В конце концов, ты видишь ее каждый день. Боже, для чего нам жизнь дана?

Вытянув шею, Ш. выглянул в открывающееся маленькое окошко в стене, ближней к дому. Он увидел юго-восточную часть дома. Треть каменного пространства занимала каменная кладка, остальное было частью окна. Вытягивая шею, насколько это было возможно, Ш. увидел водосточную трубу, отражение которой он первый раз увидел в окне. Это было окно туалетной комнаты на втором этаже. Оно было частично скрыто потоками воды, которые стекали по стеклу гаража.

Сев ровно, Ш. опустил левую ногу вниз, правую поджал под себя. Он обернулся к заднему сиденью. Его руки лежали на спинке водительского сиденья, на них упирался подбородок. Ш. отрешенно смотрел назад. Темнота внутри машины лишь усиливалась массивностью задних сидений.

— Не давай им себя согнуть, парень. Сволочи! Все сволочи! Теперь уже слишком поздно. Ты унижен, унижен. И все же Монте-Карло, Ницца, почему бы и нет?.. Никто не вспомнит. Разве что старая Виолетта…

Подняв голову, Ш. освободил правую руку и опустил ее вниз. Он погладил ею материал обивки. Пальцами левой руки Ш. барабанил по спинке сиденья. Он бессмысленно свистел, уставившись на рисунок материи, которой было обито заднее сиденье.

«Больше нет причины здесь околачиваться».

Ш. открыл дверцу машины и опустил ноги на пол. Под задними колесами машины разлилась небольшая лужица. Вода, стекающая с болтов, скрепляющих железные листы крыши, падала на пол чердака, образуя лужи. Она просачивалась сквозь потолок и попадала на крышу автомобиля. По заднему стеклу машины проходили влажные полоски-ручейки, по которым бежала вода, капая с крыши. Ручейки повторяли очертания автомобиля и сходились точно над задним колесом. Вода капала на бетонный пол, собираясь в лужу под серой тощей шиной лопнувшего колеса.

Ш. обошел лужу, направляясь к лестнице у задней стены гаража. Положив левую руку на одну из перекладин лестницы, он уперся в бок правой рукой. Он стоял и слушал. Затем он сделал два шага вперед и открыл металлическую дверь, на которой было написано черной краской: 12А.

Глава третья

Дождь кончился.

С земли доносился мелодичный звук бегущей воды. Небо над садом почти очистилось, лишь изредка появлялись мелкие облака.

Травяной газон, ограниченный с одной стороны клумбой с кустами роз протянулся в сторону сада. У газона сидел голубь, что-то подбирая на земле. Шагая вперед, он смешно вытягивал голову и переваливался с боку на бок.

Клумба с розовыми кустами была разбита около каменного забора. Забор тянулся по всему саду и пересекался с живой изгородью. С другой стороны сада располагались насыпные цветочные грядки. Деревья в саду были очень стары, но высоки и ветвисты. За ними виднелось старое каменное здание. Нижняя часть его была закрыта перекошенными деревянными воротами. Над ними на втором этаже было расположено маленькое круглое окошко. В окне было чуть заметно движение.

Подняв правую руку, Ш. сжал пальцы в кулак и погрозил им в сторону каменного здания. За окном все замерло.

Южный угол дома закрывал от взора большую часть сада. Несколько окон, расположенных в юго-восточной части дома, были видны из гаража. Ш. принялся изучать эти окна. Но в них отражалось только небо и серые облака. Тучи еще не рассеялись полностью; день подходил к концу.

Внизу, на первом этаже, находилось большое широкое окно. Сквозь него Ш. была видна гостиная; в данный момент — часть стола и у противоположной стены — сервант. Над сервантом висела картина. Деталей Ш. разглядеть не мог. На подоконнике стояла фарфоровая статуэтка собаки, изготовленная в Китае Ш. мог ее рассмотреть во всех подробностях. Собака сидела на задних лапах поджав передние, всем своим видом выражая просьбу. По краям окна свисали зеленые гардины. Можно было рассмотреть еще одно окно, выходившее на юго-западную сторону: точнее, всего лишь часть окна. Свет, падающий от него, отражался на полированной крышке стола так четко, что Ш. мог различить даже отражение оконной рамы.

Сквозь оба окна гостиной Ш. мог увидеть ту часть сада, которая была от него скрыта самим домом. Правда, так едва ли можно было что-либо хорошо разобрать, кроме контуров фруктовых деревьев и живой изгороди, отделяющей владения мистера Мэри от участка бакалавра, чей предок по отцовской линии стал известен тем, что построил маяк где-то на побережье Африки или Южной Америки.

Одно из окон второго этажа на юго-восточной стороне дома принадлежало спальне миссис Мэри. Там было еще одно окно с видом на деревянное бунгало.

Окно, которое разглядывал Ш., имело матовое застекление. Внизу, на первом этаже, располагалось еще одно окно, закрытое точно таким же стеклом — окно туалета. Рядом с ним проходила водосточная труба.

Дальше возле южного угла дома находилось другое окно, сквозь которое можно было угадать помещение — ванная комната.

Собственно, в ванной находилось два окна: одно выходило к гаражу, другое — в сад. В окне можно было увидеть голубые занавески, часть абажура, висевшего над потолком. Абажур казался голубым, но Ш. не был уверен в этом. Второе окно Ш. не видел, но догадывался о его существовании по полоске света, проходившей по потолку ванной с юго-запада. Ванная комната была пуста.

«Она не могла никуда уйти в такой дождь».

В газоне копошился домашний голубь. Увидев его, черно-белый кот, прячась за живой изгородью, обежал открытое пространство газона и оказался от него в полутора метрах. Прижавшись к самой земле, кот подкрадывался к голубю: морда опущена к передним лапам, уши прижаты к затылку. Голубь расправил крылья и взлетел.

В гостиной стало заметно какое-то движение; Ш. повернул голову в ту сторону и посмотрел в окно. В комнату вошла женщина с темно-желтыми волосами. Она была одета в домашнее платье из коричневого твида. Подойдя к столу, она очутилась между окном и столом, встала в профиль к Ш. Она стояла не более чем в двух с половиной метрах от Ш., отделенная от него только тонким оконным стеклом. Вдруг она резко повернулась и посмотрела в окно — и увидела Ш.

Ш. смотрел на нее. Ее рот был слегка приоткрыт. Ни Ш., ни женщина не двигались… Наконец Ш. поднял руку в приветственном жесте, слегка склонил голову. Он не упускал ее из виду.

Женщина поспешно бросилась из комнаты. Ш. показалось, что, убегая, женщина что-то выкрикивала, потому что черты ее лица исказились. Ш. вернулся в гараж и захлопнул за собой дверь.

Он стоял за дверью, играя защелкой. Затем подошел к лестнице и стал по ней взбираться на чердак. Возле люка располагалось небольшое окно, которое не открывалось. Оно делилось на четыре части двумя перекрестными планками: три секции были застеклены, в одной место стекла занимала доска. Ш. убрал ее и положил на пол.

Под окном лежал самодельный перископ. Он был сделан из дюжины консервных банок, соединенных в одну трубу сорока пяти сантиметров длиной. В верхней и нижней части трубы были вырезаны круглые отверстия. Там же были закреплены два зеркала под углом в девяносто градусов друг к другу. Нижняя банка могла вращаться вокруг своей оси. Подняв перископ, Ш. приготовился выставить его наружу через незастекленную секцию окна. Сделав это, он навел перископ на окно гостиной и посмотрел в зеркало.

Мужчина в темном костюме выглядывал из-за зеленой портьеры. Его взгляд был прикован к окну гаража. В руках он держал винтовку.

Ш. спрятался за угол, не отрывая глаз от изображения в зеркале перископа. Мужчина не шевелился, двигались только его глаза. Ш. держал в руках перископ, мужчина — винтовку.

Откуда-то со стороны газона донесся пронзительный визг и шум. И мужчина с винтовкой и Ш. с перископом повернулись в ту сторону: на газоне прыгнувший из засады кот поймал голубя. Голубь пытался вырваться, хлопая крыльями и пронзительно крича. Черно-белый кот сидел на спине своей жертвы. Мощное хлопанье крыльев испугало кота. Это и освободило голубя, который вырвался из лап кота, оставив ему пучок перьев. Двигаясь боком, голубь бешено махал крыльями и поднялся наконец в воздух. Кот прыгнул еще раз. Его лапы коснулись жирного тела голубя. Невероятным усилием голубю удалось увернуться от кота и снова не попасться ему в лапы. Поднявшись на задние лапы, кот яростно бил по воздуху, стараясь схватить голубя. Голубь же умудрился ударить кота крылом по носу. Это совсем было охладило пыл охотника. Опустившись на четыре лапы, кот уже собрался бежать, но, падая, он задел за кольцо на ноге голубя, и голубь со страшной силой свалился коту на голову. Испуганный кот подскочил вверх, схватил голубя и наступил на него всеми четырьмя лапами. Наклонил голову к горлу добычи. Голубь слабо трепыхался. Схватив голубя зубами за крыло, кот поволок жертву по газону. Голубь все-таки продолжал борьбу, страстно желая освободиться.

Мужчина с винтовкой в руке исчез. Все еще сжимая в руках перископ, Ш. прошел на середину гаража, постоял там, сгорбившись, затем подошел к стене и сел к ней спиной. Он подобрал под себя ноги, опершись на них руками. Подбородок лежал на кистях рук.

«Надо убираться из этого проклятого места. На юг. Нет ни единого шанса…»

Через некоторое время он подошел к окну и посмотрел на улицу.

Небо опять затянулось тучами, и не было видно ни малейшего просвета. Пасмурным и хмурым казалось небо, серой и скучной — дорога. Через дорогу Ш. увидел забор с блестевшими наверху осколками бутылок, усеянный заточенными, как копья, металлическими прутьями. Забор оберегал от посягательств частную собственность: пивоваренные заводы, теплицы, клиники. Точно напротив гаража находилось кафе с освещенными витринами. В одно из окон Ш. увидел стол, покрытый скатертью в бело-красный квадратик, и человека, стоявшего у окна со сложенными на груди руками. Он смотрел через дорогу на дом.

Ш. облизал губы. Отвернувшись от окна, он потянулся назад, достал перископ, вставил его в окно так, что верхний край перископа оказался над крышей. Ш. мог видеть, что творилось в юго-восточной части дома. Он посмотрел в нижнее зеркало. В нем появилось изображение маленького окна спальни миссис Мэри.

«О Боже! Вот она… Тебе везет!..»

Женщина сидела у окна, склонив голову на руки, прикрыв глаза ладонями. Она все еще была одета в домашнее платье из коричневого твида. Ее плечи вздрагивали. Она убрала руку от лица и полезла в карман платья, о существовании которого Ш. догадывался, хотя и не видел. В одном из черкал была трещина. Она искажала изображение женщины, разрывая его на два отдельных куска. Достав маленький платочек, женщина поднесла его к глазам, приложила к носу. Плечи ее по-прежнему вздрагивали. Прядь волос из прически упала ей на шею. Она находилась не более чем в двух метрах от перископа.

«О Боже, ты плачешь… Как бы я хотел, чтобы ты плакала из-за меня, а не из-за этого… Ну, вот и сам… Улыбчивый Мальчик».

Позади женщины появилась фигура мужчины в темном костюме. Он положил руку ей на плечо. Она смахнула руку со своего плеча. Он протянул к ней руки. Губы его двигались; рот открывался и закрывался. Он улыбался. Вдруг она резко повернулась к нему. Скулы у нее были широкие и высокие. Когда женщина начинала говорить, кожа на лице волнообразно двигалась в такт движениям рта. Губы двух лиц теперь двигались одновременно. Мужчина хмурился. Щеки его пылали. Глаза были словно налиты кровью. Когда он подошел ближе еще на шаг, женщина все так же внезапно отвернулась от него, еле сдерживая сотрясавшие ее рыдания.

Мужчина в темном костюме обхватил ее за плечи; женщина все продолжала вздрагивать. Ш. показалось, что мужчина начал кричать, хотя до него не донеслось ни звука. Женщина подняла сжатые в кулаки пальцы над головой и бессильно уронила их на колени. Вскочив со стула, она рванулась к окну, прижалась лбом к стеклу, на котором вмиг образовалось дымчатое пятнышко от ее дыхания. Мужчина в темном костюме пожал плечами и вышел. Женщина никак не прореагировала на его уход.

Рука Ш. онемела; он убрал перископ в комнату, переложил его из правой руки в левую. Правую кисть он зажал под мышкой левой руки. Он опять выставил перископ наружу. На улице стало еще пасмурнее и темнее. Только потому, что женщина сидела на очень близком расстоянии к окну, Ш. мог видеть ее сквозь свой аппарат.

Сдвинув фуражку с лакированным козырьком на затылок, Ш. выглянул наружу. На улице зажглись огни. По дороге не спеша проехал автомобиль. Над его крышей неоновым светом зажигалась надпись «Диггер». Шины автомобиля были приспущены. Когда машина проехала, через дорогу прошел человек, которого Ш. узнал сразу. Это был мужчина в темном костюме.

Мужчина в темном костюме пересек дорогу. Когда Ш. его увидел, он сходил с тротуара, почти незаметного из окна гаража. Левое плечо мужчины четко освещалось светом уличного фонаря, расположенного у другого угла дома, между его стеной и каменным забором, который разделял улицу и владения мистера Мэри.

На середине дороги Ш. видел его гораздо хуже, так как свет от фонаря еле доставал того места, а другой фонарь, на противоположной стороне, был еще слишком далеко. Только когда мужчина в темном костюме пересек три четверти дороги, попал в круг света, образованного фонарем у кафе, Ш. снова увидел его более-менее отчетливо. Свет из окон кафе Дж. Ф.Ватта заливал тротуар. Фигура мужчины, освещенная спереди огнями витрин кафе, а сзади уличным фонарем, казалась фигурой циркового конферансье, стоящего в центре освещенной арены.

Мужчина открыл дверь кафе и вошел внутрь. Теперь Ш. видел его сквозь большую витрину. Он подошел к кассе, и стенд с товарами, расположенный в витрине, загородил его от Ш.

Согрев правую руку, Ш. перехватил ею перископ, не вынимая его из отверстия в окне. Это отверстие он специально сделал летом, когда только начал прятаться на чердаке. И оно приносило больше пользы, чем вреда, так как заодно давало доступ свежему воздуху на душном чердаке с металлической крышей. Ш. настроил перископ, но стал смотреть не в него, а в окно.

Мужчина в темном костюме отошел от кассы. За кассой стоял Дж. Ф. Ватт, ухватившись за нее обеими руками. Он смотрел, как покупатель выходит. Посетитель вышел в темноту улицы, на ходу запихивая маленькую красную коробочку себе в карман. Когда мужчина оказался недалеко от того места, где он становился недосягаемым для перископа, Ш. посмотрел в зеркало.

Искажения, возникающие из-за несовершенства прибора, сказались на облике мужчины. Он выглядел непомерно высоким, в то время как его лицо сплющилось на одну сторону. Ногами, напоминающими спички, он выписывал замысловатые фигуры. Он вышел на тротуар и исчез из поля зрения перископа.

«Если он ее отравит, то сам скоро последует за ней. Я об этом позабочусь. Это же змея в человеческом обличье! Как она могла с ним жить!»

Ш. собирался было убрать перископ из окна гаража и уже потянулся к окну, чтобы сделать это, как заметил, что снаружи кто-то появился. Ш. снова приник к зеркалам перископа.

Там появилось изображение кирпичной кладки. На ней были видны несколько темных пятен. Одно из них опытный наблюдатель мог распознать — боковые ворота. Из них вышел мужчина в помятом пиджаке. Ш. четко видел его лицо, так как проходил между уличным фонарем и наблюдателем. Когда он смотрел через дорогу, его лицо было полностью освещено.

«Интересно, готов он к этому или нет?»

Мужчина в помятом пиджаке перешел дорогу. В руках он нес маленький белый кувшин, который, судя по тому, как мужчина с ним обращался, был пуст. Ш. оторвался от перископа и начал следить за ним непосредственно из окна. Мужчина зашел в кафе и подошел к кассе. Ш. видел, как он разговаривает с Дж. Ф.Ваттом. Время от времени он исчезал из поля зрения, как бы прячась то за посетителем, то за стопкой товаров в витрине. Затем Ш. увидел, как он вылез из-за кассы и направился к маленькой двери. Эта дверь находилась прямо за кассой и была закрыта когда-то очень ярким плакатом. С большого расстояния невозможно было увидеть, что было на нем изображено.

Через некоторое время владелец кафе снова появился в холле, неся в руках какой-то белый предмет, который передал посетителю. Тот повернулся и направился к двери. Вышел на улицу. Лампы из окон кафе ярко освещали тротуар. Когда мужчина пересек дорогу и очутился в непосредственной близости от гаража. Ш. увидел, что в руках человек несет кувшин, который обычно предназначается для молока Он очень осторожно нес его перед собой, держа обеими руками за горлышко. Он подошел к забору к исчез из поля зрения Ш.

«Убийца! Я знаю, что он способен на все!»

Ш. не смотрел в сторону, где только что прошел человек в помятом пиджаке с кувшином молока в руках. Крепко держа перископ в правой руке, он выставил его наружу, за окно. Повернув прибор, Ш. установил его вертикально, чтобы можно было наблюдать через окно крыши за частью дома, невидимой из данной точки невооруженным глазом.

Произведя все эти манипуляции, Ш. посмотрел в окуляр перископа. Вновь в зеркале аппарата появилось изображение окна спальни миссис. Мэри на втором этаже дома. Оно было темным. Пылающие отсветы закатного неба придавали предметам внутри комнаты мрачные очертания.

В окне Ш. увидел сидящую на стуле женщину с темно-желтыми полосами. Она спокойно и задумчиво смотрела в окно. На плечи ее была наброшена кофта. Женщина переменила позу, уперев локти в подоконник, а лицо положила на сцепленные кисти рук.

Ш. сдвинул кепку с лакированным козырьком на затылок одним движением левой руки. Его правая рука, выставленная наружу, начинала замерзать.

Через окно было видно, что женщина вдруг встрепенулась и резко обернулась назад, как будто услышала шум за своей спиной. В комнате включился свет: очень яркий и неожиданный, исказив черты лица женщины. Она отвернулась и закрыла лицо руками.

За ее спиной появился мужчина в темном костюме. В руке он держал стакан. Грани стакана тускло поблескивали. Стакан приблизительно на четверть был заполнен какой-то мутной жидкостью. Внезапно изображение стакана увеличилось до размеров самого мужчины, а голова женщины удлинилась, став очень узкой.

Мужчина протянул руку вперед и положил ее на плечо женщины. Женщина инстинктивно дернулась, оторвав голову от рук, на которые она опиралась. Ш. зашевелил правой рукой, державшей перископ, чтобы изменить его положение. Он увидел, что мужчина отступил на шаг, почти полностью скрывшись из виду. Его левое плечо и часть головы стали невидимыми для наблюдателя. Так как лампа находилась у него за спиной, невозможно было разглядеть выражение его лица. Вдруг он сделал еще один шаг вперед и вытащил руку из кармана. Он размахнулся и ударил женщину по лицу. Женщина вскинула руки и быстро откинулась назад. Мужчина отошел в глубь комнаты, став невидимым для наблюдателя. Волосы женщины растрепались и висели спутанными прядями. Затем она исчезла из поля зрения. В комнате никого не было видно, только яркий свет, пробиваясь сквозь стекла, достигал окна гаража.

«Кто-то должен отомстить ему».

Изображение залитой светом спальни миссис Мэри дрожало в зеркалах перископа. Правая рука едва слушалась всего владельца. Ш. с трудом втянул руку внутрь комнаты, едва не выронив перископ. Он положил перископ на пол под окном. Сев рядом, он подобрал к себе ноги, положил руку на колена, а другую спрятал под мышку, стараясь согреть ее.

Глава четвертая

Некоторое количество света все же проникало на чердак гаража… Сквозь квадратное окошко в противоположной стороне чердака пробивался свет непогасшего неба. Отсюда была видна часть кирпичной кладки забора, отдельные деревья за границей владений мистера Мэри. В небе ярко-пунцовые лучи счета пронизывали облака, указывая путь входящего солнца.

Внутри чердака можно было различить всего лишь некоторые предметы. Слева от того места, где сидел Ш., лежала узкая лодка, накрытая куском просмоленной парусины; слабый солнечный луч играл на ее лакированном боку, отражение распадалось на причудливые блики, наполнявшие темнеющее пространство чердака проблесками жизни.

С другой стороны стоял ряд картонных коробок, в темноте чердака казавшихся черными. Только одна из них, находившаяся рядом с Ш., была слегка отсвечена бледным лучом, падающим с противоположной стороны улицы от витрин кафе. На полу тускло блестели лужицы.

К одной из картонных коробок была приколота цветная репродукция известной картины. В тусклом свете едва можно было разглядеть изображение, символически противопоставлявшее мужчину и женщину, в которое художник вложил альтернативное разрешение конфликтной ситуации: мирное и успешное развитие отношений или полный их разрыв. Эта двусмысленность еще более усиливалась скудностью освещения, которое четко выделяло только лица и сидящего на руках у девушки ягненка — все остальное в темноте оставалось загадкой.

Положив красно-белую трубку телефона на аппарат, Президент раздраженно сказал:

— Эта чертова картина Гольмана Ханта с ее пастухами, девушкой и прочей ерундой действует мне на нервы. Г. ее имеет, у С. она есть, теперь выясняется, что и у Ш. она тоже есть. Ради бога, Бейнис, что это может значить?

Начальник СК5 ответил:

— Мы проверили фамилию Гольман Хант по нашему ведомству. Он был одним из наших агентов. Убит во время операции в Риге, восемь или девять лет тому назад. Вы продолжаете считать, что этот доклад касается какого-нибудь конкретного места на нашей планете?

— Снимите фотокопии с картины, разошлите их всем нашим агентам. Нам придется установить координаты места, нарисованного Хантом. Пусть ваши люди обследуют каждый сантиметр, хотя я не представляю, где его можно найти. Но мне ясно, что в нем — ключ к решению всей нашей проблемы. Все. Действуйте, Бейнис!

Странствующая Девственница продолжала отчет о том, как Бейнис, склонив голову в поклоне, вышел из комнаты, не забыв закрыть за собой дверь. Снаружи его ждали четверо: двое в военной форме и двое в штатском. При появлении Бейниса штатские вскочили и, подбежав к нему вплотную, спросили:

— Ну, как дела шеф?

— Неважно, ребята. Опять неприятности. Снова подняли вопрос о секретном секторе Ханта… Ну ладно. Теперь, может быть, кто-нибудь вспомнит о его последнем задании в Риге.

Поднявшись, Подавитель Архивов слегка дотронулся до плеча Странствующей Девственницы, прервав ее отчет.

— Приношу суду свои извинения. Девственнице нужен отдых. Определить точно, кто такие Президент и Бейнис, мы не сможем никогда. Это другое измерение временного кольца.

Подшиватель встал со своего места и сказал:

— Я надеюсь, все вы теперь достаточно хорошо осведомлены, чтобы сделать собственные определенные выводы…

Чердак был тускло освещен. Ш. долго сидел не двигаясь, уставившись в направлении ряда коробок, время от времени бормоча что-то себе под нос.

«Кто-то действительно должен отомстить ему».

Ш. встал на колени, вынул правую руку из-под мышки, согнул ее и подобрал лежащий на полу перископ. Он был сделан из шести цилиндрических консервных банок, слабо поблескивавших в неярком свете. Удерживая перископ правой рукой, он просунул его в нижнее левое отверстие окошка, возле которого он стоял на коленях. Верхний край перископа находился над скатом крыши, и Ш. мог видеть часть дома, скрытую крышей гаража. Ш. сдвинул фуражку с лакированным козырьком на затылок и посмотрел в нижнее зеркало перископа. Слегка переменив положение правой руки, он навел перископ на освещенное окно в юго-восточной части дома. Желтые занавески висели по обеим сторонам окна. Через него была видна задняя стена комнаты. Она была оклеена обоями. Рисунка Ш. разобрать не мог. Комната была пуста. По теням, которые падали от окна, можно было установить, что источник света находился не на потолке, а где-то сбоку. Возможно, это был ночник, висевший на стене. Ш. не видел ничего, что могло бы указывать на присутствие человека.

Ш. неотрывно смотрел в окно гаража на освещенную комнату, В зеркале перископа отражалось только само окно и оклеенная обоями задняя стена комнаты.

Ш. убрал правую руку внутрь чердака, а с ней и самодельный перископ. Зажав под мышкой кисть правой руки и перископ одновременно, Ш. встал на ноги и, сгорбившись, прошел к противоположной стене чердака. Здесь он поставил перископ на пол под маленькое квадратное окно и снял с головы фуражку с лакированным козырьком. Подошел к ближайшему картонному ящику и открыл его. Бросил фуражку внутрь и закрыл ящик.

Взяв в руку перископ, он вернулся к окну. Оно было квадратным, разделенным на четыре части двумя перекрестными планками: в нижней левой секции стекла не было. Ш. просунул перископ в это отверстие и, установив его вертикально, получил возможность наблюдать, что творится с другой стороны крыши, в юго-восточной части дома, иначе неразличимой.

Взглянув в зеркало, Ш. увидел изображение кирпичной стены дома. Одно легкое движение руки, и в зеркале появилось окно с желтыми занавесками. В небе не было видно ни малейшего движения. Из окна на фасаде гаража можно было рассмотреть окно почти прямо. Но с этого окна, в задней стене гаража, у которого сейчас находился Ш., окно спальни миссис Мэри было видно под острым углом. Теперь Ш. видел только одну занавеску и неопределенного цвета боковую стену комнаты.

«Они должны быть все еще там. Наверное, он ее успокаивает»

Вдруг он уловил в комнате какое-то движение. Появилась чья-то тень. Она протянулась через всю комнату. Окно тотчас же стало темным. Прижавшись лбом к оконному стеклу гаража, Ш. закрыл глаза. Через минуту он открыл их и снова взглянул в зеркало перископа. Ему понадобилось некоторое время, чтобы вновь разглядеть очертания окна. Освещение в комнате больше не включалось.

Ш. вновь вытащил перископ внутрь чердака и положил его рядом с окном. Подошел к квадратному отверстию в полу чердака: сквозь отверстие виднелась приставленная к нему лестница, прикрепленная болтами к бетонному перекрытию. Ш. спустился по лестнице. Там стоял черный автомобиль, занимая собой почти все пространство гаража. Пахло бензином и чем-то затхлым. Возле лестницы была дверь, ведущая в сад. Она была закрыта.

Ш. открыл дверь и выглянул наружу. В саду было почти совсем темно. Падающий свет выделял лишь неясные очертания деревьев. За открытой дверью, в юго-западном направлении, стояла каменная стена. Верхняя часть ее едва заметно поблескивала, так как она была облицована осколками стекла, которые, улавливая угасающий дневной свет, создавали этот мерцающий звездный блеск. В дальнем конце стены тьма поглотила все. Глядя в северном направлении, за ветками яблонь и груш Ш. различил старое каменное здание. Его острая крыша одиноко возвышалась над садом, над неясной массой земли вокруг. Под крышей Ш. разглядел маленькое круглое окошко, сквозь которое выбивался тонкий дрожащий лучик света.

«С тобой все ясно, толстяк. Ты думаешь только о себе, больше ни о ком. Ничего… Как-нибудь…»

Жилой дом, стоящий по правую руку от Ш., мрачно возвышался безжизненной глыбой: все огни погашены. Оконные стекла отражали тусклые огоньки ночного неба. Ш. заметил, что окно гостиной слегка освещено. Но это не было похоже на тусклый свет ночи, проникающий в комнату через два окна: одно — напротив Ш., другое — с другой стороны дома. Некоторое время Ш. стоял, наблюдая за окном гостиной.

Он не пошел к дому. Он двигался медленно, осторожно ступая по земле, прочь от гаража, вдоль стены дома, глядя на окно гостиной. Двигаясь так, Ш. получал все более полную картину внутреннего убранства комнаты. Там никого не было: только свет, попадая в комнату через два окна, отражался от полированной крышки стола, создавая иллюзию внутреннего освещения.

Стоя в одних носках, Ш. почувствовал, что трава влажная, и сырость пропитала носки насквозь. Возле своей ноги Ш. увидел какие-то светлые клочья. Присмотревшись внимательно, он узнал в них перья голубя. Пройдя несколько шагов вперед, Ш. наконец смог определить, откуда еще свет поступает в гостиную. В углу комнаты имелась дверь. Она была полуоткрыта: свет врывался в щель между косяком и дверью. Со своего места Ш. смог увидеть коридор и все, что в нем находилось. На полу лежала темно-красная дорожка. У стены стоял сундук из темного дерева. Он был наполовину скрыт за дверью. На стене, над сундуком, висела картина в раме. На ней было изображено что-то в красных тонах, а что конкретно, Ш. разобрать не мог. В коридоре тоже было пусто, до уха Ш. не доходило ни малейшего звука.

Небо все темнело, становилось чернее и монолитнее. Сад погрузился во мрак. Только освещенная из коридора гостиная и маленькое круглое окошко бывшей конюшни, где дрожал маленький огонек, выделялись на фоне сплошной тьмы.

Продолжая идти вдоль дома, Ш. вернулся к себе в гараж. Дверь в задней стене была распахнута. Он вошел внутрь и захлопнул ее за своей спиной.

Внутри гаража стоял автомобиль, который, казалось, впитывал в себя свет, как губка. Ш. стоял возле лестницы, положив правую руку на ступеньку. Затем он поднял ногу и рукой ухватил ступню. Нога в носке, как и сам носок, была мокрая и холодная. Согрев пальцы одной ноги, Ш. переменил положение. Подняв правую ногу, он обхватил ее левой рукой. Она была тоже мокрая и холодная.

Ш. опустил ногу на бетонный пол и постоял так немного, держась обеими руками за лестницу.

Затем Ш. повернулся и, нащупывая дорогу перед собой руками, двинулся в обход машины. Возле заднего колеса его правая нога попала в лужу. Двигаясь так, чтобы юго-восточная стена находилась у него за спиной, Ш. прошел к воротам гаража. Они были закрыты новым замком с реверсионным механизмом. Половина ворот, дальняя от дома, была закрыта на две щеколды: у основания и на самом верху. Ш. подошел к другой половине, повернул замок и слегка приоткрыл ворота. Затем, застопорив механизм замка рычажком, чтобы тот сам не закрылся, Ш. выскользнул из гаража.

Стоя на тротуаре, Ш. рассматривал дорогу. Слева от него находился дом, переднюю стену которого освещал уличный фонарь. Справа, в нескольких шагах от него, стоял еще один фонарь, за ним еще один, и так далее. Каждый следующий фонарь, согласно законам перспективы, располагался все ближе к предыдущему, а где-то вдали они сливались в одну светящуюся цепочку. По дороге от железнодорожной станции проехала машина. В ней сидело четверо человек. Ш. подождал, пока она проедет.

На другой стороне дороги стояло кафе. Его витрины ярко освещались. В них располагались различные товары, которые можно было приобрести у хозяина кафе. Сквозь левое окно Ш. мог разглядеть стол, накрытый скатертью в красно-белый квадратик.

Ш. перешел дорогу, подошел к кафе и, открыв одну из двойных дверей, вошел внутрь. Там он повернулся налево и приблизился к столу, который он облюбовал еще с улицы. Возле стола стоял деревянный стул. Ш. выдвинул стул и сел.

За кассой, оперевшись руками о машинку, стоял мужчина. Ш. махнул ему рукой. Человек ответил легким кивком и вышел из-за кассы. Подошел к двери за кассой. К ней был приколот плакат, приглашающий посетить цирк, когда-то заезжавший в город.

Рядом с дверью стояли полки, на которых лежали пачки сигарет. Поднявшись со стула, Ш. подошел к кассе, перегнулся через нее, вытянул правую руку и ухватил пачку сигарет. Возвращаясь к столу, он спрятал пачку в карман и сел на свое место.

Оперевшись локтями о крышку стола, Ш. наклонился вперед, как бы стараясь приблизиться к дому, который был виден через витрину кафе на противоположной стороне улицы.

Фасад дома был выполнен в полном соответствии с законами симметрии. Окно с одной стороны дополнялось таким же с другой. Ш. смотрел на окно справа. Это было окно столовой. Толстые занавески прикрывали внутреннее убранство, оставляя для наблюдения лишь небольшое пространство.

Дверь позади кассы открылась, и оттуда показался мужчина, неся в левой руке чашку с блюдцем. На блюдце лежала чайная ложечка. Мужчина обошел кассу, подошел к столу, где сидел Ш., и поставил чашечку с блюдцем и ложкой перед Ш. Стол был накрыт красно-белой клетчатой скатертью. Ш. взял в руки ложечку и, помешивая ею жидкость в чашке, взглянул на мужчину:

— Много работы?

— Что ты имеешь в виду?

— Много сегодня было посетителей?

— Да нет. Не очень. Я скоро закрываю. На автозаводе забастовка.

— Видел, что происходило там, через дорогу?

— Рабочие сказали, что не вернутся на места, пока не улучшат условия труда.

— Ты не видел ее?

— Я был занят. А ты зря теряешь с ней время.

— Мне все это говорят… Но он собирается сделать с ней что-то недоброе.

— Что касается меня, то я нисколько его не виню. Она…

— Ты видел ее после того, как она сюда заходила?

— Что ты имеешь в виду? Кстати, как кофе? Ты его еще и не пробовал.

— Ты не видел ее несколько минут назад?

— Послушай, ты зря теряешь с ней время. Ну видел я ее в столовой только что, если тебе от этого легче. Это все, что ты хотел узнать?

Ш. поднес к губам чашку и сделал глоток. Дж. Ф.Ватт, заложив руки за спину, смотрел через окно. Ш. вдруг обнаружил, что кофе остыл, и выпил его одним глотком. Он поставил пустую чашку на блюдце.

— Кофе отличный. Ты собираешься закрывать?

— Сейчас быстро темнеет. Да… Это все, что ты хотел узнать?

— Не будь ребенком. Это все.

— Я не ребячусь. Я действительно видел ее только что в окне. Он сказал, что она чем-то расстроена.

— Это пройдет… А наш голубь погиб… Спасибо за кофе.

— Тебе понравилось? Он ничего не сказал про голубя. Он вообще говорит мало с тех пор, как умер ребенок.

Вечером, возвращаясь домой, где его ждала жена, Домоладосса неотступно думал о том, что происходит, пытаясь разобраться в нагромождении фактов, представленных Докладом. И еще ему не давала покоя мысль о том, в какой мере наблюдение, организованное им, могло повлиять или нарушить взаимосвязь этих событий.

Все остальные, казалось, тоже чувствовали атмосферу таинственности и загадочности событий, имевших место в доме мистера Мэри. Корлесс сидел на склоне холма, наблюдая за происходящим в другом мире, и находился в состоянии постоянного беспокойства, опасаясь, что видение исчезнет так же внезапно, как и появилось. Джо Гроулет, закончив работу, не прекращал думать об увиденном, хотя вечер, который Гроулет собирался провести в обществе двух своих жен — Пегги, очаровательной блондинки, и Софи, прелестнейшей брюнетки — при обычных обстоятельствах заставил бы забыть обо всем. Муж и жена, отправив ребенка домой, позвонили в полицию, затем, однако, задумались, правильно ли они поступили.

Все они были наблюдателями, изучающими чужие миры, но в то же время и за ними самими велось наблюдение, и так же пристально изучался каждый их шаг. И эта цепь продолжалась до бесконечности. Одни наблюдали за другими, третьи за четвертыми, и так далее…

Каждый наблюдатель имел свое собственное мнение по поводу увиденного, каждый мир давал свое объяснение происходящим в других мирах событиям.

Перебирая пальцами прядь волос, миссис Мэри сидела в своей комнате, спокойная и молчаливая, рассматривая на домашнем видеоэкране эту бесконечную цепь вселенных и принимая ее за обычное ночное шоу.

Весь гараж был окутан тьмой. Казалось, крыша автомобиля выдыхает эту темноту, обволакивая ею стены, предметы, пол. Только в самом дальнем углу гаража темнота расступалась перед слабой полоской света, проникавшего внутрь через маленькое окошко в стене. Некоторое время Ш. стоял, прислушиваясь к темноте, затем двинулся вдоль машины. Он ступал осторожно, стараясь не попадать ногой в лужи. Ориентиром ему служили скелетообразные очертания деревянной лестницы, ведущей на чердак. Дойдя до нее, Ш. поднялся наверх и очутился в своем убежище.

Квадратное окошко располагалось точно над люком и лестницей, ведущей на чердак. Оно было разделено на четыре одинаковых части, из которых только три были застеклены. Сквозь незащищенную секцию врывался холодный ветер. Ш. подобрал с пола кусок фанеры и вставил вместо стекла. Фанера была сырой после прошедшего недавно дождя.

Сгорбившись, Ш. прошел на другой конец чердака. Там тоже имелось окошко, также состоящее из четырех частей, одна из которых была незастекленной. Окошко выходило на дорогу. Через незастекленную часть окна дул холодный ветер. Ш. опустился на колени, нащупал на полу кусок фанеры, и закрыл ею дырку. Фанера была сырой после прошедшего только что дождя.

Сгорбившись, Ш. прошел на другой конец чердака. Там тоже было окошко, также состоящее из четырех частей, одна из которых была незастекленной. Это окошко выходило на дорогу. Через пустую часть окна дул холодный ветер. Ш. опустился на колени, нащупал кусок фанеры и закрыл ею пустую секцию. Затем он выглянул наружу. Напротив через дорогу находилось кафе с двумя витринами. Свет, исходящий из окна через витрины, давал возможность рассмотреть улицу перед входом. В одном из окон можно было разглядеть квадратный стол, застеленный скатертью в красно-белый квадратик. Возле стола стоял стул с высокой спинкой. Возле стола, опершись руками о спинку стула, стоял мужчина и смотрел на дом напротив.

Ш. отвернулся от окна. Вдоль стены чердака стояла лодка. Ее корпус отражал тусклый свет, падающий из окон чердака. Лодка была накрыта куском просмоленной парусины. Ш. убрал парусину и забрался в лодку. Сиденья были достаточно удобные, а все внутреннее пространство утеплено древесными опилками и одеялами. Ш. уютно устроился сверху.

Пошарив правой рукой в кармане, он вытащил оттуда пачку сигарет. Он разорвал обертку, смял и бросил ее на пол. Открыв пачку, Ш. вытащил оттуда одну сигарету, размял ее и зажал в зубах. Отложив пачку в сторону, он раскрыл коробок спичек, достал оттуда спичку и зажег ее.

Пламя мгновенно осветило небольшой участок пространства. Не гася спички, Ш. поднял голову и осмотрелся вокруг. Прямо над ним висела цветная картинка из серии «Чудеса природы», на которой были изображены две змеи. Одна из них держала в пасти хвост другой — в то же время вторая своим раздвоенным языком обследовала хвост первой. В своем движении змеи образовали кольцо; их глаза яростно блестели, казалось, они были готовы проглотить друг друга. Ш. выпустил в них струйку густого дыма.

Ш. опустил спичку. От колебания воздуха пламя задрожало, поблекло и угасло совсем. Еще секунду после этого красный глазок тлеющей спички светился возле пальцев Ш., пока не исчез. Ш. бросил спичку на пол. Вытянувшись на скомканных одеялах, он зевнул. Затягиваясь, он заставлял тлеющий кончик сигареты вспыхивать и потрескивать.

Маленькое квадратное окошко в задней стене гаража рассеивало собравшуюся вокруг него темноту. Ш. выглянул в сад. Он был сейчас бесформенным сгустком темноты, над которым возвышалась крыша старого здания, различимая на более светлом фоне затянутого облаками неба. Под самой крышей, сквозь маленькое окошко, пробивался маленький, очень слабый огонек.

Ш. продолжал курить сигарету до тех пор, пока окурок не обжег ему пальцы. Не торопясь, он наклонился к другому краю лодки и, перегнувшись через борт, затушил окурок о пол. Подув на пальцы, чтобы избавиться от пепла, он принял прежнее положение. Свободно откинув голову назад, Ш. продолжал бездумно смотреть в темноту окна.

По небу скользили тяжелые дождевые облака, постепенно исчезая в темноте, за крышей стоящей рядом старой конюшни. Ш. снова зевнул и опять уставился в темноту сада.

Забыв про свое стадо, молодой человек наклонился вперед, так что плечо девушки коснулось его груди и рук. Она сидела в пол-оборота к нему, и ее волосы щекотали его щеку. Молодой пастух ощущал исходящее от них тепло, вдыхал пьянящий запах молодого тела, томимого летним зноем.

Рядом не было ни души. Овцы могли позаботиться о себе сами. Сквозь сжатый кулак пробивалось слабое жужжание пойманной мухи. Ее рука остановилась на полпути в нерешительности.

Она ждала.

Он ждал.

Теплица

Исключительно для Чарльза и Томми Парр от соратника

Посмотри, как теплится жизнь;

Как угасшее, было, растение оживает вновь.

Одна форма жизни, умирая, питает другую.

Рождаясь в бесконечном море материи,

Жизнь восстает из него, цветет, затухает

И вновь возвращается в море.

Александр Поп «Очерк о человеке»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Неумолимый закон существования заставлял их тянуться выше и выше, распространяясь буйно и беспорядочно подавлять все окружающее, в своем единственном стремлении выжить.

Тепло, свет, влажность оставались неизменными на протяжении… Но никто не помнил, когда наступило это великое постоянство. Никто не искал ответа на вопросы, которые начинались словами «Как долго?…» или «Почему?…» Никто не задавал подобных вопросов. Разума больше не существовало, осталось сознание, обслуживающее лишь простейшие инстинкты. А еще были растения, огромное множество видов и форм, росших как в теплице…

В лучах далекого света резвились дети. Играя, они побежали вдоль ветви, негромко окликая друг друга. Но каждый из них был начеку, кругом — враги. Пространство ниже площадки, на которой они играли, за время их сна заросло неттльмосом. При приближении детей он зашевелился.

— Убейте его, — спокойно сказала Той.

Девочка десяти лет была Вожаком в группе, и десять раз в ее жизни цвело фиговое дерево. Остальные дети, даже Грэн, слушались ее. Выхватив палки, которые каждый ребенок носил при себе, подражая взрослым, они набросились на крапиву. Забыв на миг об осторожности, стали рубить растение, сбивая ядовитые шипы.

Клэт, пятилетняя девочка, самая младшая из детей, оступилась и упала. В руки ей вонзились ядовитые шипы. Она закричала. Крик ее подхватили другие дети, но никто из них не бросился ей на помощь.

Маленькая Клэт визжала, пытаясь выбраться из крапивы. Ее пальцы скользнули по грубой коре — она сорвалась и, пролетев какое-то расстояние, упала на большой лист.

— Зови Лили-йо! — закричала Той Грэну.

Тот помчался назад и столкнулся с молодой самкой тайгерфлай, явно недовольной тем, что ее побеспокоили. Он сбил ее ударом кулака, даже не остановившись. Мальчику было девять лет, а мальчики рождались теперь очень редко. Невероятно смелый, ловкий и гордый ребенок. Изо всех сил он бежал к жилищу Старшей Женщины.

С ветви свисало восемнадцать огромных орехов. Пустые внутри, они прикреплялись к ветви цементом, изготовленным из растения актиойл. Здесь жили восемнадцать человек, каждый в своем орехе: Старшая Женщина, пять женщин, мужчина и одиннадцать оставшихся в живых детей.

Услышав крик Грэна, из своего ореха вылезла Лили-йо и подошла к мальчику.

— Клэт упала! — закричал Грэн и бросился назад, к зарослям крапивы.

Сильно ударив палкой по суку, Лили-йо кинулась за ребенком.

На ее сигнал появились шесть взрослых: женщины — Флор, Даф, Хай, Айвин, Джури и мужчина Харис. Они быстро выскочили из своих орехов и приготовили оружие.

На бегу Лили-йо громко и отрывисто свистнула. И сразу же сверху, из кроны деревьев, вылетел дамблер и завис над ней, раскрыв свой зонтик, покрытый множеством волосков.

Все собрались вокруг Лили-йо, которая смотрела вниз на Клэт. Девочка по-прежнему лежала на листе.

— Лежи спокойно, Клэт! Не шевелись! — крикнула Лили-йо. — Я иду к тебе.

Девочка замерла, повинуясь приказу.

Лили-йо ухватилась за основание дамблера и тихо засвистела. Она была единственной из всех, кто в совершенстве постиг искусство управления дамблерами, наделенными слухом — плодами дерева уисл. Похожие на перья перепонки поддерживали зонтик и оканчивались семенами странной формы. Уловив колебания воздуха, они превращаются в уши, «слышащие» даже легкое дуновение ветра, который подхватит семена-зонтики и разнесет их. Потратив многие годы, люди научились использовать эти уши в своих целях. Использовала их сейчас и Лили-йо.

Дамблер нес ее вниз к беспомощному ребенку. Клэт лежала на спине и видела, как они приближаются. Она все еще смотрела вверх и надеялась на спасение, когда лист, на котором она лежала, пробили зеленые щупальца. Под листом трэппер, почувствовав добычу, приготовился к нападению. Это была рогатая, похожая на кокон «штуковина» с большими квадратными челюстями, усеянными множеством длинных зубов. С одного конца кокона торчал толстый, толще человеческого тела в обхвате, стебель, похожий на огромную шею.

— Прыгай, Клэт! — закричала Лили-йо.

Но девочка успела только встать на колени. Щупальца мгновенно обвились вокруг ее талии. Стебель выгнулся и понес Клэт вниз к невидимой за зеленью земле, к развергнутой у самых корней зубастой пасти.

Управляя дамблером при помощи свиста, Лили-йо вернулась обратно. Клэт уже ничего не могло спасти. Все было кончено.

Взрослые и дети быстро разошлись. Ибо, оставаясь долгое время на ветви, они могли привлечь своих бесчисленных лесных врагов. Кроме того, смерть Клэт одна из многих, в их полной опасностей жизни.

Когда-то группу Лили-йо составляли семь женщин и двое мужчин. Две женщины и мужчина погибли в зелени. Восемь женщин родили двадцать два ребенка, из них лишь пятерых мальчиков. Теперь, с утратой Клэт, у Лили-йо осталось меньше половины детей. Она знала, что это ужасно высокий уровень смертности, и во всем винила только себя. Зелень полна опасностей, но о них знали, и от них защищались. Но главное, в чем винила она себя, то, что среди живых детей остались только трое мальчиков: Грэн, Поас и Вегги. Где-то в глубине души смутное чувство подсказывало Лили-йо, что из всех троих именно Грэн создан для неприятностей.

В лучах зеленого света Лили-йо по ветви возвращалась домой. Дамблер, оставшись без ушей, улетел куда-то в сторону. Подойдя к домам-орехам, Лили-йо остановилась и, используя ветви и стебли в качестве лестницы, спустилась в один из них. Орех Клэт… Старшая Женщина едва смогла протиснуться внутрь — такой узкой была дверь, Люди старались делать их как можно более узкими и расширяли проем только тогда, когда проникновение в дом было крайне затруднено. Это позволяло избавиться от непрошенных гостей.

В жилище Клэт все было крохотным. Постель, сделанная из мягких внутренних волокон ореха. Пятилетняя девочка спала здесь, когда у нее появлялось желание: на лес никогда не опускалась ночь, а только неизменный, вез время одинаковый зеленый свет… Сейчас на кровати Клэт лежала маленькая деревянная фигурка. Лили-йо взяла ее и засунула за пояс. Затем вылезла из ореха, достала нож и несколько раз с силой ударила по тому месту, где орех крепился к дереву. Домик Клэт качнулся, оторвался от дерева и полетел вниз. И сразу же раздался громкий треск и шелест листьев: там, внизу, кто-то уже дрался за право стать хозяином того, что упало сверху.

Лили-йо забралась на ветвь и тяжело вздохнула. Дышать становилось все труднее. Она построила слишком много жилищ, родила слишком много детей и слишком часто ей приходилось сражаться за свою жизнь. Она посмотрела на свои обнаженные зеленые груди. Они уже утратили упругость, присущую им в бытность ее первого мужчины — Хариса, Сейчас они обвисли и совсем утратили форму. Инстинктивно она чувствовала: молодость прошла и настало время Ухода.

Люди стояли у Впадины и видели Лили-йо. Она побежала к ним быстро и уверенно, как всегда, хотя сердце сжималось в смертельной тоске. Похожая на перевернутую подмышку впадина образовалась в месте, где ветвь соединяется со стволом, и хранила запас воды.

Взрослые и дети смотрели на вереницу термитов, поднимавшихся по стволу дерева. Время от времени кто-нибудь из термитов кивал людям в знак приветствия. А в ответ люди макали руками. Если у них и имелись союзники, то это были термиты. Только пять больших семей сумело выжить в этой буйно разросшейся зелени: тайгерфлай, древесные пчелы, плантанты и термиты. Каждая семья имела свой общественный строй, была могущественна и непобедима. Пятую семью представляли люди. Слабые и неорганизованные. Последний животный вид в мире, завоеванном растениями.

Лили-йо подошла к группе. Она тоже запрокинула голову и смотрела на термитов до тех пор, пока они не исчезли в листве. Термиты могли жить на любом уровне Великого леса, на Верхнем уровне или на Земле. Они были первыми и последними из насекомых; термиты и тайгерфлай будут существовать до тех пор, пока на Земле будет оставаться хоть что-то живое.

Опустив голову, Лили-йо достала фигурку, которую она взяла в домике Клэт, подняла ее над головой, чтобы всем было видно, и сказала:

— Клэт погибла в зелени. По закону, ее душа должна покоиться на Верхнем Ярусе. Флор и я отнесем ее сейчас же, пока мы можем идти вместе с термитами. Даф, Хай, Айвин и Джури, — вы останетесь здесь и будете охранять Хариса и детей до нашего возвращения.

Женщины закивали головами. Потом поочередно подошли и прикоснулись к деревянной фигурке Клэт.

Это была маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка женщины. Когда рождался ребенок, отец вырезал тотем — куклу, олицетворяющую человеческую душу. Порой, когда человек погибал в зелени, не оставалось даже костей, чтобы захоронить их. Поэтому на Верхнем Ярусе хоронили душу.

Пока остальные совершали ритуал прикосновения, Грэн, никем не замеченный, ускользнул. Почти одного возраста с Той, он был такой же подвижный и сильный. Он не только быстро бегал и лазал по деревьям, но и умел плавать. И еще обладал силой воли. Не обращая внимания на окрик своего друга Вегги, он подобрался к Впадине и прыгнул в воду.

Под водой, открыв глаза, он рассматривал мрачный и холодный подводный мир. Несколько зеленых стеблей зашевелилось при приближении мальчика и попыталось обвиться вокруг его ног. Грэн увернулся и, сделав сильный гребок, нырнул еще глубже. И тут он увидел кроксок — до того, как растение заметило его.

Растение-полупаразит, кроксок встречался только в воде. Живя во Впадинах, при помощи присосок, усеянных острыми зубами, оно пробивает кору дерева и питается его соками. Но верхняя часть, грубая и похожая на язык, также могла кормиться самостоятельно. «Язык» развернулся и плотно обвился вокруг левой руки Грэна.

Грэн ожидал этого. Одним ударом ножа он разрубил кроксок на две части. И, наблюдая, как беспомощно забилась нижняя часть, отплыл в сторону.

У самой поверхности он обнаружил рядом с собой Даф. Опытная охотница с ножом в руках готовилась защитить его. Из уголков плотно сомкнутых губ выступали пузырьки воздуха, а взгляд не сулил ничего хорошего.

Грэн улыбнулся ей, выплыл на поверхность и выбрался на берег. Пока он как ни в чем ни бывало отряхивался, на берегу появилась Даф.

— Никто не бегает, не плавает, не лазает по деревьям в одиночку, — сказала она, цитируя один из законов. — Грэн, неужели тебе не страшно? Или у тебя в голове репейник вместо мозгов?

Другие женщины тоже выражали явное недовольство его поведением. Но Грэна никто и пальцем не тронул. Он был мальчиком. Он — табу. Только он мог вырезать тотем, только он мог приносить детей, точнее, сможет, когда станет взрослым. А это наступит уже скоро.

— Я Грэн! Грэн — мужчина, — гордо выпалил он, выпячивая грудь.

Грэн искал глаза Хариса. Он хотел увидеть в них одобрение, но Харис отвернулся. Теперь, когда Грэн вырос, Харис не подбадривал его, как это частенько случалось раньше.

Немного обескураженный, с половиной кроксока, все еще болтающейся у него на руке, Грэн запрыгал вокруг женщин, всем своим видом показывая, как мало они для него значат.

— Ты еще ребенок, — прошипела Той, которая была старше его на год.

Грэн промолчал. Придет время, и он им еще покажет, что он не такой, как все.

Нахмурившись, Лили-йо сказала:

— Должно пройти много времени, прежде чем ребенок станет взрослым. Когда мы с Флор спустимся с Верхнего Яруса, мы разделимся. Пришло время. А сейчас — будьте предельно осторожны. Мы уходим.

Лили-йо махнула рукой и отвернулась.

Оставшиеся молча смотрели вслед удалявшимся женщинам. Все знали: рано или поздно им придется разделиться, но думать об этом не хотелось. Счастливое время, когда они чувствовали себя в безопасности (по крайней мере им так казалось), закончилось. Возможно — навсегда. Для детей начнется период тяжелых испытаний, придется заботиться о себе самостоятельно. Взрослых ждут старость, опасности и, наконец, смерть — Уход в неизвестность.

II

Лили-йо и Флор легко взбирались вверх, словно на прогулке, по дороге, выложенной камнями. Иногда по пути им попадались растения-враги: тинпин или плаграг. Но их не стоило бояться, такую мелкоту не трудно загнать обратно в зелень. Их враги были врагами и термитов, движущаяся колонна которых с легкостью разделывалась с мелюзгой. Лили-йо и Флор подобрались поближе к термитам, радуясь таким попутчикам.

Путь предстоял долгий. На одной из ветвей они устроили привал. Раздобыв пару семян репейника, они разрезали их на части и утолили голод белой маслянистой сердцевиной. На своем пути один или два раза они встречали группы людей. Последние иногда робко махали им руками.

Они шли по ветви, которая одновременно была и стволом. Дерево — огромное и старое, живущее дольше всех в этом маленьком мире, имело множество стволов. Очень-очень давно — два миллиарда лет назад — росло множество разновидностей деревьев, зависящих от почвы, питающей их корни, климата и иных условий.

С повышением температуры деревья начали стремительно разрастаться и вступили в единоборство с другими видами растений.

На этом континенте буйно разрослось дерево баниан, которое благодаря сложной системе веток-корней постепенно установило свое доминирующее положение над другими растениями. В процессе эволюции банианы приспособились к новым условиям окружающей среды. Они умножали свои ветви, тянулись ввысь, становились шире, защищая основной ствол от врагов, число которых увеличивалось. Баниан обсаживал себя своими же ветвями-корнями до тех пор, пока единственную и полную защиту от врагов могло обеспечить лишь срастание с соседним банианом, образуя густые заросли. Ни одно дерево не могло пробиться к далекому небу. Баниан стал властелином леса. А после этого пришло бессмертие.

На континенте, где жили люди, теперь рос только баниан. Вначале он стал владыкой леса, а потом и весь лес превратился в один большой баниан, которым заросли пустыни, горы и болота. Весь континент опутали переплетенные ветви. И только по берегам больших рек да на взморье — там, где на них могли напасть смертоносные морские растения, банианы не росли.

Не росли они и в той части континента, где жизнь прекратилась и царила ночь.

Подъем замедлился. Женщинам требовалась дополнительная собранность и осторожность: а вдруг навстречу вылетит тайгерфлай?! Вокруг все переливалось разными красками: цвели лианы и грибки. Одиноко летали дамблеры. Воздух стал чище и свежее, а от многоцветий у людей начинало рябить в глазах: голубой и бордовый, желтый и розово-лиловый. Однако они знали: рядом — опасность, вокруг лишь красивые ловушки, которыми изобилует природа.

Дрипперлип выпустил несколько розовых капелек клея, и они покатились вниз по стволу. За ними устремились несколько тинпинов, которых тут же атаковали и уничтожили. Лили-йо и Флор только перебрались на противоположную сторону ствола, не задерживая подъем.

Их окружали растения самых фантастических форм: одни из них походили на птиц, другие — на бабочек.

— Смотри, — прошептала Флор, показывая рукой вперед.

Поперек древесной коры шла почти невидимая на глаз трещина. И вдруг часть коры зашевелилась. Вытянув руку с палкой, Флор подалась вперед и с силой воткнула свое оружие в трещину. Кусок коры отвалился, открыв зловещую пасть. В засаде, превосходно замаскировавшись, сидел остер. Не теряя ни секунды, Флор вонзила палку прямо в пасть, а когда та захлопнулась, потянула изо всех сил, в то время, как Лили-йо страховала ее. Остер явно не ожидал подобного поворота событий. Мощным рывком Флор выдернула его из засады, и он, зависнув на какое-то мгновенье в воздухе, полетел вниз, где и стал легкой добычей райплана.

А Лили-йо и Флор продолжали свой путь.

Верхний Ярус — загадочный мир, королевство растений в его самом экзотическом и имперском блеске.

И если лесом правили банианы, которые этим же лесом и являлись, то в Верхнем Ярусе властвовали траверсеры. Именно они придавали Верхнему Ярусу его особую неповторимость: повсюду свисали гигантские паутины, а на верхушках деревьев раскачивались большие гнезда.

Когда траверсеры покидали свои гнезда, их тут же занимали какие-нибудь живые существа, в них росли другие растения, украшая своими цветами Верхний Ярус. За много лет сухие ветки и другой мусор скопились в гнездах и превратились в прочные площадки. На них рос бернун, растение, необходимое Лили-йо для похорон тотема Клэт.

Карабкаясь изо всех сил, две женщины наконец забрались на одну из площадок. Укрывшись под огромным листом от возможной опасности с воздуха, они решили намного передохнуть. Даже в тени жара была почти невыносимой. Прямо над ними, закрыв собой полнеба, пылало гигантское солнце. Оно посылало изнуряющий зной, находясь постоянно в одной точке бескрайнего неба, и обречено было оставаться там до того дня, — а день этот уже не казался таким уж невозможно далеким, — пока не сгорит.

Здесь, на Верхнем Ярусе, защищаясь с помощью солнца от своих врагов, берлун правил неподвижными растениями. Его чувствительные корни уже «сообщили» ему о появлении чужаков.

На листе, под которым укрылись женщины, появился светящийся круг. И круг этот двигался. Он скользил по поверхности, затем остановился и уменьшился до размеров точки. Лист начал тлеть и вдруг вспыхнул. Концентрируя солнечную энергию одним из своих цветков, растение боролось с пришельцами ужасным оружием — огнем.

— Бежим! — закричала Лили-йо, и они бросились в сторону, к дереву уисл. Укрывшись за стволом и осторожно выглядывая, они наблюдали за бернуном.

Глазам женщин предстало незабываемое зрелище. Растение цвело. Каждый из шести цветов достигал размеров человека. Сомкнутые лепестки оплодотворенных цветов напоминали многогранные коробочки. Попадались и такие, в которых уже ясно виднелись созревающие семена. И, наконец, там, где семена созрели, коробочка — теперь уже пустая и чрезвычайно прочная — становилась прозрачной, как стекло, и превращалась в страшное оружие. Им и пользовалось сейчас растение.

Перед огнем отступали все растения и живые существа, за исключением одного — человека. Только человек мог победить бернун или использовать его в своих целях.

Двигаясь с большой осторожностью, Лили-йо отрезала большой лист, росший недалеко от площадки, на которой находились женщины. Прижимая лист к себе, она побежала прямо на бернун и достигла его прежде, чем растение успело сфокусировать на ней своими коробочками-линзами солнечные лучи.

— Давай! — закричала она Флор.

Ожидавшая команды Флор бросилась вперед без промедления.

Лили-йо подняла лист над бернуном, и зловещие коробочки оказались в тени. Словно осознавая, что система обороны разрушена, растение сразу же обмякло, его цветы и коробочки опустились и беспомощно повисли на стеблях.

Одобрительно хмыкнув, Флор ударом ножа отрубила одну из больших прозрачных коробочек. Держа ее вдвоем женщины побежали обратно к дереву уисл, туда, где они прятались с самого начала. Как только лист, закрывавший бернун, упал, растение вернулось к жизни; под палящими лучами солнца с легким перезвоном поднялись коробочки-линзы.

Женщины добежали до своего укрытия как раз вовремя; с неба на них бросился вегберд, но, промазав, напоролся на шип.

В следующее мгновенье десятки мелких хищников, питающихся падалью, дрались за свою добычу. Воспользовавшись возникшей суматохой, Лили-йо и Флор занялись делом. При помощи ножей, прилагая неимоверные усилия, им удалось немного приоткрыть коробочку и просунуть тотем Клэт вовнутрь. Затем грани захлопнулись, и маленькая деревянная фигурка навсегда осталась в своем прозрачном саркофаге.

— Уходи. И пусть путь твой ведет на небеса, — произнесла Лили-йо ритуальную фразу.

Наступил момент завершения перехода. С помощью Флор она поднесла саркофаг к одной из паутин, свитых траверсерами. В верхней части коробочки, ранее там находились семена, выделяется очень липкий и прочный клей. Женщины закрепили коробочку в паутину, и она повисла, переливаясь на солнце.

Наступит время, и траверсер поползет по своей паутине. Последнее пристанище души Клэт приклеится к одной из ног траверсера и вознесется в небеса.

Едва они закончили работу, как их накрыла тень. На них опускалось огромное, длиной в целую милю тело. Растение, похожее на паука, траверсер спускался на Верхний Ярус.

Женщины поспешили покинуть площадку. Ритуал соблюден, и следовало возвращаться домой. Прежде чем скрыться в зеленом мире Среднего Яруса, Лили-йо оглянулась. Траверсер двигался медленно. Множество прозрачных волосков покрывали его тело, ноги и челюсти. Перед Лили-йо разворачивалась картина пришествия могущественного бога. Он спускался по паутине, уходившей высоко-высоко в небо.

Из леса в небо тянулось множество паутин. Некоторые из них сверкали на солнце. Один центр притягивал их к себе. Искрящиеся нити вели туда, где видимое даже в слепящих лучах вечного солнца, плавало серебристое небесное тело — холодное и далекое.

Там находилась Луна, неподвижная уже в течение многих лет. Сила ее притяжения настолько возросла, что вращение Земли вокруг своей оси постепенно прекратилось. Дни и ночи становились длиннее, а затем и вовсе перестали сменять друг друга: на одной стороне планеты воцарился вечный день, на другой — нескончаемая ночь. Торможение Земли оказало влияние на Луну. Удаляясь все дальше и дальше от Земли, планета перестала быть спутником и заняла место в вершине огромного равностороннего треугольника, а в остальных углах замерли Земля и Солнце. И теперь Земля и Луна — обломки Вселенной — застыли лицом к лицу. И обречены оставаться в таком положении до тех пор, пока не пересыпется песок в часах Времени или не перестанет светить Солнце.

III

Обратный путь проходил спокойно. Лили-йо и Флор неспеша возвращались к себе в Средний Ярус. Лили-йо не торопилась: ведь по прибытии придется разделить группу, а этого не хотелось. Она старалась скрыть свои невеселые мысли.

— Скоро для нас наступит время Уйти, как Ушла Клэт, — сказала она Флор.

— Так будет, — ответила женщина, и Лили-йо знала: других слов она не услышит. Ей и самой не хотелось говорить на эту тему: души человеческие огрубели за последнее время, ибо их окружала очень суровая жизнь.

Группа встретила женщин молчанием. Лили-йо устало махнула рукой в знак приветствия и ушла в свой домик-орех. Через некоторое время Джури и Айвин принесли ей поесть, оставив все у порога, ибо входить в дом Старшей Женщины запрещено. Поев и выспавшись, она вылезла из ореха и собрала взрослых и детей.

— Быстрее, — крикнула она Харису, который и не думал торопиться.

Почему он вел себя так? Ведь он знал о благосклонном отношении Лили-йо к нему. Почему добытое е трудом было таким дорогим? Почему то, что дорого, приходится добывать с трудом? Думая так, Лили-йо на какое-то мгновенье забыла об осторожности. И, словно почувствовав это, из-за дерева вывалился длинный зеленый язык. Он развернулся и, зависнув на секунду в воздухе, обмотался вокруг талии Лили-йо, прижав ее руки к бокам. Она закричала и яростно забила ногами, досадуя на свою неосторожность.

Харис выхватил нож и с силой метнул его. Просвистев в воздухе, оружие пробило язык, пригвоздив его к дереву. Не медля ни секунды, Харис бросился к Лили-йо. За ним устремились Даф и Джури, а Флор тем временем отвела детей в безопасное место. В агонии язык ослабил свой захват.

Что-то сильно колотило по противоположной стороне ствола. Казалось, под ударами дрожит весь лес. Лили-йо засвистела, и сразу же у нее над головой появились два дамблера. Уцепившись за них, она вырвалась из зеленых колец и опустилась на ветку. Рядом корчился от боли раненый язык. Четыре человека приготовили оружие, собираясь покончить с хозяином извивающегося перед ними языка, чьи удары раскачивали дерево. Осторожно пробираясь вдоль ствола, они увидели огромный перекошенный рот.

Немигающим взглядом своего единственного глаза с перепончатым зрачком на них смотрел уилтмилт. Со страшной силой, пенясь и изгибаясь, он обрушивался на ствол дерева. Люди и раньше встречали уилтмилта, но при виде этого они задрожали. Забравшись на такую высоту, уилтмилт оставался в несколько раз толще ствола. При необходимости он мог вытянуться до Верхнего Яруса, но удлиняющееся тело становилось тоньше. Как отвратительный попрыгунчик, растение прыгало в поисках пищи, безрукое и безмозглое, передвигаясь по лесу на широких и мощных ногах.

— Пригвоздите его! — закричала Лили-йо. — Не дайте чудовищу оторваться и уйти!

Во многих местах, так, на всякий случай, люди оборудовали тайники, где прятали острые колья. Этим оружием они и стали пронзать язык, со свистом рассекающий воздух у них над головами, стараясь пригвоздить его к дереву. В конце концов довольно длинный кусок языка оказался намертво прихваченным к дереву.

— А теперь мы должны уходить, — сказала Лили-йо.

Человек не мог убить уилтмилта. Жизненно важные органы растения находились далеко внизу и оставались недосягаемы. Однако громкий шум уже привлек внимание растительных хищников: тинпинов, райпланов, трапперов, гаргойлов и других неразумных обитателей Среднего Яруса. Они разорвут неподвижного уилтмилта на части, если поблизости окажется человек… Поэтому группа быстро исчезла за плотным зеленым занавесом из листьев.

Внутри у Лили-йо все кипело от злости. Ведь именно она во всем виновата. Будь она внимательнее и осторожнее, ее бы не схватил неповоротливый уилтмилт. Лили-йо не давала покоя мысль о том, что она плохой лидер. Теперь им предстояло второй раз подниматься на Верхний Ярус. А ведь можно было все сделать сразу. Возьми она всю группу с собой, когда они с Флор шли хоронить тотем Клэт, и не нужно было бы сейчас вновь преодолевать этот полный опасностей путь. Ну почему она тогда не подумала об этом?

Она хлопнула в ладоши, призывая к вниманию. На нее преданно смотрели шестнадцать пар глаз. От осознания того, насколько сильно эти люди верят в нее, она еще больше разозлилась на себя.

— Мы, взрослые, стареем, — сказала она, — Мы становимся глупыми. Я стала глупой настолько, что меня поймал медлительный уилтмилт. Я не могу вести вас. Для взрослых пришло время Уйти и вернуться к богам, сотворившим нас. Дети создадут новую группу, которую поведет Той. К тому времени, когда ты действительно станешь Старшей Женщиной, Грэн, а затем и Вегги, будут уже взрослыми и смогут принести вам детей. Береги мальчиков. Не дай им погибнуть в зелени, иначе вымрет твоя группа. Умри сама, но не дай вымереть группе.

Лили-йо никогда так длинно не говорила. Некоторые не поняли ее речь. Зачем рассуждать о чьей-то смерти в зелени? В зелени погибали, но ничто не может изменить заведенный порядок. Жизнь есть жизнь, и разговорами ее не изменить.

Девочка Май весело сказала:

— Когда мы останемся сами, мы сможем делать все, что захотим.

Флор шлепнула ее по уху.

— Сначала ты проделаешь трудный путь к Верхнему Ярусу.

Лили-йо распределила места в колонне: кому — вести, кому — замыкать. Люди молчали, и только Грэн негромко сказал:

— Теперь Лили-йо накажет всех нас за свою ошибку.

Вокруг них шумел лес: зеленые твари спешили урвать свой кусок уилтмилта.

— Подъем будет трудным. Поторопитесь, — Лили-йо окинула группу взглядом, посмотрев на Грэна с особой злостью.

— Зачем лезть, — не удержался он, хоть и почувствовал ее неприязнь. — При помощи дамблеров мы легко долетим до Верхнего Яруса.

Он еще не понимал, что летящий в воздухе человек более уязвим, чем человек, защищенный стволом дерева: в случае нападения всегда можно укрыться за выступом коры.

— Пока я веду, ты — идешь, — сказала Лили-йо. — Ты слишком много разговариваешь.

Но она не могла ударить Грэна. Ведь он был мальчик. Табу. Они забрали свои тотемы. Торжественного прощания со старым домом не последовало. Заложив тотемы за пояс, они взяли в руки свое оружие — самые острые и прочные шипы, какие удалось найти, и побежали за Лили-йо. Прочь от раздираемого на части уилтмилта, прочь от своего прошлого.

Им предстоял очень долгий путь на Верхний Ярус: дети замедляли продвижение. Хотя люди научились преодолевать различные препятствия, с усталостью, заполнившей руки и ноги, они бороться не могли. На полпути к Верхнему Ярусу они устроили привал, укрывшись в тени фаззипазла, красивого, но бесформенного грибка. Он слегка напоминал неттльмос, только несколько крупнее., зато не причинял вреда людям. Тем не менее при их приближении он зашевелил ядовитыми пестиками с явным отвращением. Фаззипазл питался только растениями. Группа забралась вовнутрь, и все заснули. Их покой охраняли зеленые и желтые стебельки.

Первым, почувствовав опасность, проснулся Харис. Он приподнялся и толкнул Джури. Ему не хотелось вставать; кроме того, в его обязанности входило держаться подальше от опасности. Джури села. И вдруг, издав пронзительный крик, она бросилась к детям.

Внутри грибка находились четыре крылатых существа. Они схватили мальчика Вегги и девочку Байн, заткнули им рты и связали их так быстро, что дети даже толком не успели проснуться.

На вопль Джури крылатые обернулись. Это были флайманы.

Чем-то они напоминали людей: одна голова, длинные и крепкие руки, короткие ноги и сильные пальцы на руках и ногах. Лишь вместо гладкой зеленой кожи, как у человека, их тела покрывало какое-то грубое вещество, отливающее черным и лиловым оттенками. Большие крылья, похожие на крылья вегберда, начинались на запястьях и заканчивались на лодыжках. На их умных резко очерченных лицах сверкали глаза.

Увидев приближающихся людей, флайманы схватили двух связанных детей и сквозь стебельки фаззипазла беспрепятственно бросились к краю ветви, чтобы спрыгнуть с нее.

Флайманы были достойными противниками. Люди видели их редко, но тем не менее очень боялись. Они всегда нападали внезапно. И хотя флайманы убивали только, когда вынуждали обстоятельства, защищая свою жизнь, они похищали детей, а это считалось еще более тяжким преступлением. Поймать их практически невозможно. Летали флайманы не очень хорошо, зато на своих планерах стремительно уходили от преследования.

Джури неслась вперед изо всех сил. Рядом бежала Айвин. Она схватила одного флаймана за лодыжку, как раз в том месте, где крыло соединяется с ногой, и крепко вцепилась в нее. Флайман качнулся, потерял равновесие, и, стараясь освободить ногу, развернулся, выпустив Вегги. Его напарник, теперь уже в одиночку державший мальчика, остановился и выхватил нож, приготовившись защищать свою жизнь.

Айвин яростно бросилась на него. Мать Вегги, она не даст унести его. Нож флаймана пронзил ее насквозь, и она упала с ветви, даже не вскрикнув. В следующую секунду внизу все ожило: трэпперы уже дрались за свою добычу.

Отброшенный назад в столкновении с Айвин, флайман отпустил Вегги. Оставив своего спутника в одиночку сражаться с Джури, он расправил крылья и, тяжело оттолкнувшись, полетел вслед за первой парой, которая уже скрылась в зеленых зарослях, унося с собой Байн.

Вся группа уже выбралась из своего временного пристанища. Лили-йо молча развязала Вегги. Ребенок не плакал, ведь он был мальчиком. А тем временем Харис поспешил на помощь Джури, молчаливо сражавшейся е флайманом. Выхватив нож, он опустился на колени.

— Не убивайте меня! Позвольте мне уйти! — закричал флайман.

Он издавал хриплые звуки, и люди с трудом различали слова. Один его вид вызвал у Хариса прилив жестокости. Оскалив зубы, он со всей силой четыре раза ударил флаймана ножом в живот.

Тяжело дыша, Джури поднялась. Схватка измотала ее, и она оперлась о плечо Флор.

— Я старею, — порывисто прошептала она. — Раньше для меня не составляло труда убить флаймана.

Джури с благодарностью посмотрела на Хариса. А ведь он способен не только приносить детей. Ногой она столкнула труп флаймана с ветви. Безжизненное тело, переворачиваясь в воздухе, полетело вниз.

IV

Они лежали, укрывшись большими листьями дерева уисл. Их путь подошел к концу. Дети, впервые увидевшие Верхний Ярус, онемели от восторга.

Еще раз Лили-йо и Флор подобрались к бернуну, но на сей раз им помогала и Даф. Когда прикрытые листьями стебли растения беспомощно повисли, она обрубила шесть больших прозрачных коробочек, их будущих саркофагов. Хай помогла ей перенести их в безопасное место, в то время как Лили-йо и Флор продолжали прикрывать бернун. Затем все укрылись под деревом уисл.

Мимо пролетала стайка папервингов, пестрая окраска которых поражала взор, привыкший видеть только зеленое.

Один из папервингов плавно опустился на пучок сочных зеленых веток недалеко от людей. Пучок оказался дрипперлипом. Почти мгновенно папервинг утратил голубые, желтые, бронзовые цвета, оставшись серым, А потом он рассыпался, словно зола; из него высосали все соки.

Осторожно поднявшись, Лили-йо повела группу к ближайшей паутине траверсера. Каждый взрослый нес свою коробочку,

Траверсеры — самые крупные из всех существ, обитающих в этом новом мире, никогда не спускались в лес. Они вили паутины в кроне деревьев Верхнего Яруса.

Выбрав подходящую паутину и не видя поблизости траверсера, Лили-йо знаком приказала опустить коробочки. Затем она обратилась к детям:

— А теперь помогите нам забраться в бернуны. Затем отнесете нас к паутине и прикрепите к ней. Вот и все. Прощайте. Настал час Ухода, и мы оставляем группу в ваших руках. Вы остаетесь жить!

Той, стройная девочка, с грудью, похожей на груши, нерешительно попросила:

— Не уходи, Лили-йо. Ты нужна нам. Ты не знаешь, как нужна нам.

— Так нужно, — твердо вымолвила Лили-йо.

Приоткрыв одну из граней коробочки, она протиснулась в свой гроб. Остальные взрослые при помощи детей сделали то же самое. По привычке Лили-йо оглянулась, убеждаясь, что с Харисом все в порядке.

Наконец взрослые оказались в своих прозрачных камерах. И удивительная прохлада и мир снизошли на них.

Все вместе дети начали переносить гробы, время от времени посматривая на небо. Им было страшно. Они чувствовали себя беспомощными, И только мальчик Грэн, казалось, получал удовольствие, ощущая собственную независимость. И в большей степени не Той, а он руководил остальными, когда те крепили коробочки-гробницы к паутине.

Лили-йо вдохнула полной грудью. Незнакомый дурманящий запах внутри коробочки притупил ее ощущения, придавая происходящему нереальный оттенок. Она разглядывала мир за стенками своего прозрачного саркофага, который висел на паутине. Рядом беспомощно раскачиваются в таких же коробочках-гробах Флор, Харис, Даф, Хай и Джури. Она заметила детей, бегущих к укрытию. Не оглядываясь, они нырнули в густую листву и исчезли.

Высоко над Верхним Ярусом завис траверсер, не опасаясь нападения врагов. Траверсеры добывали пищу на земле, процессы жизнедеятельности требовали большого притока солнечных лучей. Вот и сейчас, приняв очередную солнечную ванну, траверсер развернулся и пополз вниз.

Поблизости расположились и другие траверсеры, неподвижно висящие на своих паутинах. Время от времени один из них с шумом выпускал облако кислорода или подергивал ногой, пытаясь стряхнуть назойливого паразита. Здесь никто никуда не спешил. Солнце принадлежало траверсерам, оно работало на них и будет работать, пока однажды не вспыхнет еще ярче и, превращаясь в «новую звезду», сожжет их и себя.

Траверсер опускался на зеленые ветви, тяжело раскачиваясь на паутине. Здесь, в воздухе над деревьями, жили его враги. Враги уступали траверсерам в размерах, но компенсировали это жестокостью и сообразительностью. Их врагами являлись насекомые, представители одной из уцелевших пяти семей. Только тайгерфлай могли убить траверсера.

За прошедшие тысячелетия, с повышением уровня солнечной радиации, установилось абсолютное господство растений. Осы тоже эволюционировали. В то время, как животный мир пришел в упадок и исчез, поглощенный океаном зелени, количество ос увеличивалось, а сами особи стали крупнее. Со временем они превратились в основных врагов паукоподобных траверсеров. Нападая роем, они обрушивались на примитивные нервные центры гигантов, парализуя их, оставляли погибать. Кроме того, тайгерфлай откладывали яйца прямо в тело своего поверженного врага, и когда из них появлялись личинки, они питались свежей мякотью растения.

Спасаясь от единственной смертельной опасности в течение многих миллионов лет, траверсеры поднимались все выше и выше в небо. И здесь, в, казалось, внешне негостеприимном мире, они достигли своего чудовищного совершенства.

Они нуждались в мощной радиации. Первые астронавты природы сумели изменить вид небосвода. Человек прекратил свою деятельность и вернулся на деревья — туда, откуда пришел. И за освоение Космоса взялись траверсеры. Спустя много лет, когда разум, достигнув уровня своего совершенства, начал деградировать, траверсеры неразрывно соединили паутиной зеленую планету с ее бывшим спутником, этим древним символом упадка и запустения.

Траверсер медленно двигался уже среди ветвей Верхнего Яруса. На его спине дыбом торчали зеленые и черные волоски — единственная маскировка траверсера. Пока он спускался, к ногам прицепились несколько живых существ. Спокойно всосав их внутрь и подождав, пока утихнут булькающие звуки, траверсер затих.

Из состояния дремоты его вывело жужжание. Перед его примитивными зрительными рецепторами мелькнули желтые и черные полосы. Тайгерфлай! Они обнаружили его! Траверсер рванулся, быстро и легко, словно пыльца, а не огромное, длиной в милю тело, стал уходить вверх, к спасительному вакууму.

Он уходил, обвешанный различными спорами растений, запутавшихся в паутине. Прихватил он и шесть прозрачных коробочек, в каждой из них находился потерявший сознание человек.

Пройдя несколько миль, траверсер остановился. Успокоившись, он выпустил пузырь кислорода и аккуратно прикрепил его к паутине. Щупальца его дрожали. Отдохнув еще какое-то время, он двинулся вперед, в открытый Космос. По мере уменьшения силы земного притяжения тело его удлинялось.

Траверсер двигался все быстрее. Прижав к телу лапы, он начал выпускать клейкую жидкость, словно прядильный станок отматывал нити паутины. Тело самостоятельно двигалось вперед — огромное, полностью лишенное каких-либо ощущений растение медленно вращалось, обеспечивая равномерный нагрев всей поверхности.

Траверсер вошел в полосу чудовищной радиации и наслаждался ею, ибо ее воздействие составляло неотъемлемую часть его существования.

Даф пришла в себя. Она открыла глаза и посмотрела вокруг. Окружающее показалось ей бессмысленным. Она знала только одно — она Уходит. Предстояла другая жизнь, а значит, все приобретет новый смысл. Часть стенок ее коробочки покрывало что-то желтое, похожее на волосы и солому. Все остальное имело неясные очертания, и было непонятно: залито ли все слепящим светом или вокруг — непроглядная тьма.

Постепенно Даф начала различать и другие предметы. Особое внимание привлекло полушарие, похожее на плод и сверкающее бело-голубыми и зелеными красками. К нему вели блестящие паутины — много паутин, и все они переливались серебряным или золотым в этом сумасшедшем свете. Она продолжала разглядывать этот мир богов, хотя ничего не понимала. Яркий свет вызвал боль.

Даф теряла сознание. Тело наливалось тяжестью и немело, хотелось расслабиться и замереть. Незнакомый запах внутри коробочки становился гуще, происходящее казалось ей зловещим сном. Даф открыла рот, с трудом раздвигая челюсти, и закричала. И — не услышала собственного голоса. Она чувствовала только боль, разрывающую тело. И даже когда она вновь закрыла глаза, рот ее застыл в немом крике.

Похожий на огромный мохнатый шар, траверсер плыл к Луне. Туда, где среди беспорядочно развешанной паутины замерли другие траверсеры. Здесь они обрели дом, который любили больше, чем Землю, где воздух был густым, а движения — неуклюжими. Они первыми пришли сюда, если не считать микроскопических существ, исчезнувших задолго до появления здесь траверсеров. Венцы творения, самые большие и могущественные, они наслаждались своим долгим полуденным превосходством.

Достигнув ближайшей паутины, траверсер замедлил движение и неторопливо стал опускаться на поверхность Луны.

Устраиваясь в мертвенно-бледной кроне деревьев, он цеплялся за ветки, которые с покрывающих его тело волосков срывали все принесенное с Земли: различные семена, песчаник, орехи и листья зеленых деревьев. Среди прочего мусора сорвались и упали шесть прозрачных коробочек бернуна.

Харис проснулся первым. Застонал от резкой боли в боках и попытался сесть. В голове гудело и он с трудом припомнил последние события. Подобрав под себя ноги, он стал на колени, упершись спиной в стенку коробочки, и надавил. Какое-то мгновенье ничего не происходило, а затем его прозрачный саркофаг разлетелся на части и Харис вывалился из него. За время путешествия в вакууме материал стенок стал хрупким.

Состояние Хариса не позволило ему подняться и он остался лежать там, куда упал. Голова раскалывалась, а легкие наполнял неприятный запах. Харис с жадностью вдыхал свежий воздух, хотя поначалу он показался ему разреженным и холодным.

Через некоторое время он почувствовал себя лучше и осмотрелся.

Из ближайших зарослей к нему осторожно тянулись длинные желтые усики. Встревоженный, он по привычке оглянулся в поисках женщин, обязанных защитить его. Но никого не увидел. С трудом вынув из-за пояса нож, он перевернулся на бок и отбросил усики в сторону. Это был слабый противник!

При виде своего тела Харис невольно вскрикнул. Он неуверенно вскочил на ноги, рыча от отвращения. Все тело покрывали струпья. Но намного хуже выглядели руки, ребра и ноги, покрытые чем-то похожим на перья. Он поднял руки и увидел нечто вроде крыльев. Его красивое тело погибло!

Услышав звук, он обернулся и вспомнил о своих спутниках. Лили-йо с трудом выбиралась из-под обломков коробочки. Она приветливо взмахнула рукой.

К своему ужасу, Харис убедился, что женщина оказалась так же отвратительна, как и он. Более того, он вообще с трудом узнал ее, настолько она походила на ненавистных флайманов.

Харис рухнул на площадку и зарыдал от страха и злости.

Слезы были чужды Лили-йо. Не обращая внимания на боль в изуродованном теле и тяжело дыша, она отправилась на поиски остальных четырех коробочек.

Первым она нашла саркофаг Флор и разбила его камнем. Лили-йо приподняла подругу, так же изменившуюся до неузнаваемости, и через некоторое время та проснулась и, с шумом вдыхая незнакомый воздух, села. Лили-йо оставила ее и пошла искать остальных. Несмотря на боль, во всем теле чувствовалась какая-то легкость, вызывающая приятные ощущения.

Даф умерла. Даже после того, как Лили-йо разбила коробочку и позвала ее, она не пошевелилась. Из ее открытого рта торчал распухший язык. Даф, которая так любила жизнь и умела так хорошо петь, была мертва.

Хай тоже была мертва. Сжавшись в комочек, она лежала в своем саркофаге, треснувшем при переходе из одного мира в другой и взаправду превратившемся в гроб. Хай, родившая мальчика, стремительная, быстрая Хай умерла.

Коробочку Джури она заметила последней. Подходя к ней, Старшая Женщина разглядела за прозрачными стенками движение. А уже через минуту Джури сидела, тяжело дыша, с выражением отвращения на лице, осматривала свое тело. Джури выжила.

Пошатываясь, к женщинам подошел Харис. В руке он держал тотем.

— Четверо! — воскликнул он. — Так нас приняли боги, или нет?

— Мы чувствуем боль — значит, мы живем, — сказала Лили-йо, — Даф и Хай погибли в зелени.

В отчаянии Харис швырнул свой тотем и наступил на него.

— Посмотри на нас! Лучше быть мертвым! — закричал он.

— Прежде, чем мы решим, так ли это, мы поедим, — спокойно сказала Лили-йо.

Осторожно ступая, они направились к ближайшим зарослям. Флор, Лили-йо, Джури и Харис шли, поддерживая друг друга. На время все забыли, что существует табу.

V

Так они и шли — потерянные, беспокойно озираясь, страдая от боли, не зная, где они находятся и почему. Привычный образ жизни полностью изменился. Ведь они жили инстинктами, а не разумом. Без группы, без деревьев, без Земли они не представляли себе жизни. И они не знали, как все должно быть, а как — не должно. Поэтому группа устроила привал, не приняв никаких мер предосторожности.

Укладываясь, Лили-йо осмотрелась по сторонам. Ничего знакомого. Ей стало не по себе.

И хотя солнце светило по-прежнему ярко, небо было темно-синее, и на нем голубым, зеленым и белым сверкало полушарие, Лили-йо даже не поняла, что когда-то она жила там. Туда уходили призрачные серебряные нити, а все ближнее небо окутывали блестящие паутины траверсеров, а сами они, словно огромные облака, медленно плавали над ними.

Это была империя, венец творения траверсеров. Впервые придя сюда много миллионов лет назад, они в прямом смысле посеяли здесь семена жизни. Сначала они засыхали и гибли тысячами на негостеприимной золе. Но даже мертвые, они приносили сюда свою долю кислорода и других газов, кусочки земли, споры и семена. Некоторые из этих семян проросли на плодородных трупах гигантов. Прошли столетия, растения выжили и обосновались здесь. Сначала они были низкорослые и болезненные. Но упорно продолжали расти. Они распространялись. Постепенно освещенная поверхность Луны покрылась буйно растущей зеленью. Даже в кратерах зацвели цветы. На разбитых склонах появилась петрушка. С появлением более плотной атмосферы жизнь на планете начала творить чудеса, она стала более ритмичной и скоростной. Более основательно, чем это пытались сделать другие, траверсеры колонизировали Луну.

Маленькая Лили-йо мало что знала об этом. И не хотела знать. Она опустила голову.

Флор подползла к Харису. Она лежала в объятиях Хариса, наполовину укрытая его новой кожей, и гладила его по голове.

В ярости Лили-йо вскочила. Она ударила Флор ногой, а затем бросилась на нее, кусая ее и царапаясь. Подбежала Джури и помогла Лили-йо оттащить Флор в сторону.

— Сейчас не время спариваться! — закричала Лили-йо. — Как ты посмела прикоснуться к Харису?!

— Отпустите меня! Отпустите меня! — отбивалась Флор. — Харис первый дотронулся до меня.

Харис вскочил. Он был напуган. Вскинув руки, он взмахнул ими и легко поднялся в воздух.

— Посмотрите! — голосом, полным тревоги и удовольствия одновременно, закричал он. — Посмотрите, что я умею!

Он сделал круг над их головами, а затем, потеряв равновесие и перевернувшись в воздухе, с раскрытым от ужаса ртом, шумно плюхнулся в лужу.

Три взволнованных, перепуганных и влюбленных женщины одновременно бросились его спасать.

Обсыхая, они услышали доносящийся из леса шум. И сразу же насторожились, став такими, какими были на Земле. Они приготовили оружие и посмотрели на заросли.

Появившийся уилтмилт был совсем не похож на своих земных собратьев. Здесь он не прыгал, как попрыгунчик, а полз медленно, на ощупь, подобно гусенице. Потом они увидели перекошенный глаз. Не желая испытывать судьбу, они развернулись и побежали.

Казалось, опасность осталась далеко позади, но они все еще шли быстро, не зная, правда, куда они идут. Они ели, спали и вновь пробирались сквозь бесконечные растения. И все это время светило солнце. Наконец они обнаружили, что лес перед ними кончился. Казалось, он был, и вдруг — исчез. Они вышли из леса и прямо перед собой увидели широкую расселину, на другом конце которой снова был лес. Но как преодолеть пропасть? Четыре человека стояли в зарослях папоротника у края бездны, не зная как поступить.

Лицо Хариса перекосила гримаса боли, а это означало, что в его голове родилась какая-то идея.

— То, что уже делал. Полет в воздухе, — начал он неуверенно. — Если сделаем это все сейчас, мы по воздуху перелетим на другую сторону.

— Нет! — сказала Лили-йо. — Когда поднимаешься вверх, то очень быстро падаешь вниз — Ты погибнешь в зелени.

— На этот раз я сделаю это лучше. Мне кажется, я уже умею.

— Нет! — повторила Лили-йо. — Ты не полетишь. Это опасно!

— Пусть летит, — сказала Флор. — Ведь он говорит, что уже умеет.

Женщины посмотрели друг на друга уничтожающими взглядами. Воспользовавшись этим, Харис поднял руки, взмахнул ими, немного приподнялся над землей и заработал ногами. Он перелетел через расселину быстрее, чем успел испугаться.

Как только он опустился, Лили-йо и Флор, повинуясь инстинкту, бросились за ним в пропасть. Раскинув руки, они с криками полетели к нему. Оставшаяся на другой стороне Джури закричала в бессильной ярости им вслед.

Сохраняя равновесие, Харис тяжело опустился на выступ скалы. Две женщины, крича и ругаясь, опустились рядом с ним. Прижавшись к скале, все они посмотрели вверх.

Все, что они увидели, были отвесная стена и узкая полоска неба. Джури видно не было, но до них доносился ее крик. Они покричали ей в ответ.

За выступом, на котором они стояли, в глубь скалы уходил тоннель. Вся поверхность скалы была усеяна множеством отверстий, что делало ее похожей на губку. Из тоннеля бежали три флаймана: два мужчины и женщина. В руках они держали копья и веревки.

Прежде чем трое людей успели понять, что происходит, они были свалены на землю и связаны. Появились другие флайманы. Они вылетели из отверстий в скале. Здесь их полет был более уверенным, более грациозным, чем на Земле. Наверное, какое-то отношение к этому имело то, что люди здесь были легче.

— Понесли их внутрь, — раздалось сразу несколько голосов.

Флайманы подняли своих пленников и понесли их во мрак тоннеля.

Лили-йо, Флор и Харис так и не вспомнили о Джури, которая все еще оставалась на краю скалы. Больше они ее не видели.

Тоннель плавно уходил вниз. После поворота он перешел в другой тоннель — прямой, с ровными стенами, который, в свою очередь, выходил в огромную, правильной формы, пещеру.

Пещера находилась на самом дне расселины, и поэтому один ее край был залит солнечным светом.

Троих пленников вынесли на середину пещеры. Отобрав ножи, их развязали. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, озираясь по сторонам.

Один флайман выступил вперед и заговорил:

— Мы не причиним вам вреда, если вы сами не заставите нас этого сделать. Вас принес сюда из Тяжелого Мира траверсер. Теперь вы здесь. Когда вы узнаете, как мы живем, вы присоединитесь к нам.

— Я — Лили-йо, — гордо сказала Старшая Женщина. — Вы должны отпустить меня. Мы трое — люди, а вы — флайманы.

— Да, вы — люди, а мы — флайманы. Но так же и мы люди, а вы — флайманы, потому что мы все — одинаковы. Просто сейчас вы ничего не знаете. Когда вы увидите Пленников, то будете знать много больше. Они о многом поведают вам.

— Я — Лили-йо. Я знаю много.

— Пленники расскажут тебе намного больше, — настаивал флайман.

— Если им есть, что рассказать, то я должна знать это, потому что я — Лили-йо.

— Я — Банд Аппа Бонди, и я хочу, чтобы ты увидела Пленников. Ты говоришь так, как говорят все пришедшие из Тяжелого Мира.

Несколько флайманов начали вести себя агрессивно, и Харис, толкнув Лили-йо, прошептал:

— Давай сделаем так, как он хочет. Хватит с нас неприятностей.

С явным недовольством Лили-йо позволила отвести себя и двух своих товарищей в соседнюю пещеру. Воздух в пещере был затхлый, а сама она имела неправильную форму.

Дальний конец ее отвалился вообще, и сквозь трещину пробивался один-единственный, но очень яркий луч света. Здесь находились Пленники.

— Не бойтесь их. Они не причинят вам вреда, — сказал Банд Аппа Бонди, выходя вперед.

Эти слова были сказаны как раз вовремя, ибо внешний вид Пленников не располагал к общению.

Их было восемь. И каждый из них находился в большой прозрачной коробочке бернуна, которые были расположены полукругом. Банд Аппа Бонди ввел Лили-йо, Флор и Хариса в центр.

На Пленников больно было смотреть. Каждый имел какие-то отклонения в развитии. У первого отсутствовали ноги, у второго — нижняя челюсть. Третий имел четыре кривых маленьких ручки. У четвертого большие пальцы рук короткими кожаными перепонками срослись с мочками ушей, и поэтому руки постоянно находились у лица. Руки пятого были без костей и свисали по бокам, как плети. И еще у него была такая же нога. Шестой расправил над собой чудовищных размеров крылья. Седьмой прятал свое хилое тело за собственными экскрементами, обмазав ими прозрачные грани коробочки. Восьмой имел две головы, вторая — маленькая и морщинистая — росла прямо из первой. Ее единственный глаз злобно смотрел на Лили-йо. Последний, восьмой пленник, который, кажется, был здесь за главного, заговорил. Точнее, заговорила основная голова.

— Я — Главный Пленник. Я приветствую вас и приглашаю вас познать себя. Вы пришли из Тяжелого Мира; сейчас вы в Истинном Мире. Вы с нами, потому что вы — одни из нас. И хотя ваши крылья пока не оформились, а шрамы еще болят, мы с радостью примем вас!

— Я — Лили-йо… Мы — люди, а вы всего лишь флайманы. Мы не будем с вами.

Пленники устало заворчали. Главный Пленник заговорил вновь:

— Вы, пришедшие из Тяжелого Мира, всегда говорите так. Поймите, что вы у лее с нами, потому что стали такими, как мы. Вы флайманы, мы флайманы. Вы знаете мало, мы знаем много.

— Но мы…

— Прекрати свои глупые речи, женщина!

— Мы…

— Замолчи, женщина, и слушай, — сказал Банд Аппа Бонди.

— Мы знаем много, — повторил Главный Пленник. — Кое-что расскажем вам сейчас, чтобы вы поняли. Все, кто приходит из Тяжелого Мира, меняются. Некоторые умирают. Большинство остается в живых, и у них вырастают крылья. Между двумя Мирами существует много сильных лучей. Они невидимы, и их невозможно почувствовать. Вот они-то и изменяют наши тела. Когда вы приходите сюда, в Истинный Мир, вы становитесь истинными людьми. Личинка тайгерфлай — не тайгерфлай до тех пор, пока не превратится в него. Так меняются и люди, превращаясь в тех, кого вы называете флайманами.

— Я ни слова не понимаю из того, что он говорит, — пробурчал Харис и уселся на землю. Но Лили-йо и Флор слушали внимательно.

— Сюда, в этот так называемый Истинный Мир, мы пришли умирать, — сказала Лили-йо с сомнением в голосе.

Пленник, у которого не было нижней челюсти, произнес:

— Когда личинка превращается в тайгерфлай, она думает, что умирает.

— Вы еще молоды, — прорычал Главный Пленник. — Вы начали новую жизнь. Где ваши тотемы?

Лили-йо и Флор посмотрели друг на друга. Убегая от уилтмилта, они побросали тотемы. А Харис вообще наступил на свой. Немыслимо!

— Вот видите! Тотемы вам больше не нужны. Вы еще молоды и, наверное, сможете иметь детей? Некоторые из них будут рождаться с крыльями.

Пленник с руками без костей сказал:

— Некоторые из детей могут родиться с отклонениями, как мы. А некоторые будут нормальными.

— Вы слишком отвратительны, чтобы жить! — прорычал Харис. — Почему не убивают таких уродов, как вы?

— Потому что мы все знаем, — ответил Главный Пленник. Его вторая голова поднялась и заговорила сиплым голосом:

— Не самое главное в жизни — иметь правильные формы. Куда важнее — обладать знанием. Потому что мы не можем нормально двигаться, мы можем думать. Живущие в Истинном Мире понимают ценность мысли в любом ее проявления, и поэтому мы руководим живущими здесь.

Лили-йо и Флор застыли с раскрытыми ртами.

— Вы хотите сказать, что вы, жалкие Пленники, правите Истинным Мирим? — наконец выдавила из себя Лили-йо.

— Да!

— Тогда почему вы Пленники?

Флайман, у которого большие пальцы рук срослись с мочками ушей, отчего казалось, что он вскинул руки, как бы протестуя, впервые заговорил сдавленным голосом:

— Править — значит служить… Те, кто обладает властью, являются ее рабами. Свободен только изгнанник. Потому что мы Пленники, у нас есть время разговаривать, думать и строить планы. Те, кто обладают знаниями, приказывают тем, у кого в руках оружие. Мы — это власть, хоть и правим мы без власти.

— Никто не причинит тебе вреда, Лили-йо, — добавил Банд Аппа Бонди. — Ты будешь жить среди нас и радоваться этой жизни.

— Нет, — сказали одновременно обе головы Главного Пленника. — Прежде, чем начать радоваться жизни, Лили-йо и ее подруга Флор — от мужчины пользы не будет — помогут нам в осуществлении наших планов.

— То есть нам следует рассказать им о вторжении? — спросил Бонди.

— Почему бы и нет? Флор и Лили-йо, прибыли вы сюда как раз вовремя. У вас еще свежи воспоминания о Тяжелом Мире и его обитателях. Нам нужны эти воспоминания. Поэтому мы просим вас вернуться назад и помочь нам в осуществлении нашего Великого плана.

— Вернуться назад? — задохнулась Флор.

— Да. Мы собираемся напасть на Тяжелый Мир. Вы должны помочь нам вести наших воинов.

VI

Медленно тянулся долгий полдень Вселенной, — эта длинная золотая дорога, которая когда-нибудь приведет к вечной ночи. Время шло, и в мире ничего не происходило, га исключением незначительных событий, казавшихся их участникам очень существенными.

Для Лили-йо, Флор и Хариса за последнее время произошло много событий, основным из которых было то, что они научились летать.

Боль, возникавшая каждый раз, когда они работали крыльями, вскоре прошла, а новая кожа и сухожилия стали крепкими и красивыми. Люди получали огромное удовольствие от состояния свободного полета.

Они научились летать и охотиться группами. Когда пришло время, их посвятили в планы Пленников.

Люди, впервые попавшие в этот мир в коробочках бернуна совершенно случайно, только по прошествии многих миллионов лет поняли, как им повезло. Потому что постепенно человек лучше приспособился к жизни в Истинном Мире, Он научился выживать. И если люди и относились здесь враждебно к чему-либо, то только не к растениям.

Лили-йо очень быстро поняла, насколько проще и легче жить в новых условиях. Приказ Пленников отправляться в Тяжелый Мир пришел, когда Лили-йо, Флор и еще человек десять ели мягкий плаггираг.

Трудно было выразить словами то, что Лили-йо почувствовала.

— Здесь мы в безопасности, — сказала она, показывая на мир зелени, раскинувшийся под серебряными паутинами.

— Да. Если не считать тайгерфлай, — согласилась Флор.

Они отдыхали на высокой отвесной скале. Воздух здесь был плотным настолько, что не росли даже растения. Под ними раскинулось море зелени, — почти как на Земле — только в море этом часто попадались огромные кратеры.

— Этот мир меньше, — продолжала Лили-йо, которой очень хотелось, чтобы Флор догадалась, какие мысли тревожат ее. — Мы здесь больше. Нам не нужно так много сражаться.

— Скоро нам придется сражаться!

— А потом мы вновь сможем вернуться сюда. Это хорошее место, и здесь нет такого количества врагов. Тут можно жить, не опасаясь все время чего-то. Я думаю, что Вегги, Той, Грану и другим детям здесь бы понравилось.

— Они бы скучали по деревьям.

— Скоро мы перестанем по ним скучать. Ведь теперь у нас есть крылья. Все дело в привычке.

Они разговаривали в тени огромной скалы Над ними, словно громадные серебряные шары на фоне лилового неба, медленно двигались траверсеры. Наблюдая за ними, Лили-йо подумала о плане, который выработали Пленники.

Да, Пленники знали. Они сумели заглянуть в будущее, — то, чего она сделать не смогла. Она и ее спутники жили, как растения, жили, как придется. А Пленники не были растениями, Находясь в своих коробочках в пещере, они видели больше, чем те, которые были снаружи.

Да. Пленники знали все. У людей, которые первыми пришли в Истинный Мир, родилось мало детей. И потому, что они были старыми, и потому, что невидимые лучи убили в них способность к деторождению. Здесь было хорошо, по людей было очень мало. И одним из способов увеличения их количества была «доставка» детей и младенцев из Тяжелого Мира.

Это совершалось бесчисленное множество раз. Отважные флайманы возвращались в другой мир и похищали детей, Флайманы, напавшие на группу Лили-йо, и выполняли такого рода задание. Они взяли Байн, чтобы принести ее в Истинный Мир, но ни один из них до сих пор так и не вернулся.

Слишком много опасностей и роковых случайностей подстерегало их на долгом пути туда и обратно. Из тех, кто уходил, возвращались единицы.

Сейчас Пленники придумали лучший и более дерзкий план.

— Траверсер, — сказал Банд Аппа Бонди, отвлекая Лили-йо от ее мыслей. — Приготовились.

Он возглавил группу из двенадцати флайеров, отобранных для нового дела. Вместе с восемью остальными, трое из которых были мужчины, пятеро — женщины, в состав группы входили Лили-йо, Флор и Харис. Только один из них. Банд Аппа Бонди, был принесен в Истинный Мир ребенком; остальные прибыли сюда как же, как и Лили-йо.

Все осторожно поднялись и расправили крылья. Пробил час Великого события. И тем не менее им не было страшно. Ведь все они, за исключением Банд Аппа Бонди и Лили-йо, не заглядывали в будущее, как делали это Пленники. Лили-йо мысленно успокаивала себя: «Так должно быть». Двенадцать человек расправили крылья и взлетели навстречу траверсеру.

Траверсер ел. Он поймал одного из своих самых «вкусных» врагов — тайгерфлай. Он поймал ее в свою паутину и высосал все, оставив только чешую. Затем опустился на зеленую постель, тяжело придавив ветви, и начал медленно расти. А потом он отправится туда, куда звали его тепло и радиация. Он был рожден здесь, в этом мире, и еще ни разу не совершал этого пугающего и одновременно желанного путешествия в другой мир.

Траверсер был молод, но уже болен, хотя он и не знал об этом. Его поразил враг-тайгерфлай. Но траверсер этого тоже не знал. Его огромное тело ничего не чувствовало.

Двенадцать человек, мягко спланировав, приземлились на спину траверсера в месте, достаточно удаленном от глаз гиганта, чтобы чувствовать себя в безопасности. Они тихо стояли, спрятавшись в больших волосках траверсера, которые доходили им до плеч. Впереди мелькнул и исчез райплан. Мимо прошелестели три тамблевида. Кругом было тихо, как будто они находились на небольшом пустынном холме. Наконец они выстроились цепью и осторожно пошли вперед, глядя себе под ноги. Тело было неровное, бугристое, со множеством шрамов, так что двигались они очень медленно. Разных цветов волосы траверсера — зеленые, желтые, черные — росли в определенном порядке и естественно маскировали его тело. Во многих местах прямо из тела росли паразиты, питающиеся соками своего хозяина. Большинство из них погибнет во время перехода траверсера из одного мира в другой.

Люди старались, как могли. Каждый раз, когда траверсер ворочался, устраиваясь поудобнее, они все валились с ног, а когда начался подъем, продвижение стало совсем медленным.

— Есть! — закричала И Коин, одна из женщин.

Наконец-то они нашли то, что искали, то, зачем послали их Пленники.

Сгрудившись вокруг И Коин, все посмотрели туда, где волосы были аккуратно выгрызены и оголялся квадратный участок, сторона которого равнялась длине человеческого тела. В центре квадрата был круглый струп. Лили-йо наступила на него и почувствовала его необычайную твердость.

Ло Джинт приложил к струпу ухо. Тишина.

Все посмотрели друг на друга и одновременно, словно по команде, опустились на колени. Воткнув ножи по периметру струпа, они начали поднимать его. Траверсер зашевелился, и все упали ничком. Почка, рослая рядом, хлопнула, покатилась по склону и упала на землю. И тут же стала добычей тинпина. Люди продолжали свою работу.

Наконец они вскрыли струп и подняли его. Их взорам открылся темный тоннель, из которою потянуло теплом и влагой.

— Я пойду первым, — сказал Банд Аппа Бонди.

Он опустился в отверстие, и за ним последовали все остальные. Когда последний человек спустился в тоннель, струп задвинули на место, и тут же раздался хлюпающий звук, говорящий о том, что начался процесс заживления.

Долгое время они сидели без движения, внимательно прислушиваясь и держа ножи наготове. Крылья их были сложены, а сердца громко стучали. Ведь они находились на, вражеской территории. Когда-то, в лучшие времена, траверсеры выступали союзниками только тогда, когда были нужны; они поедали людей так же просто, как и все остальное. Но эта нора — результат работы их злейшего врага — тайгерфлай… Из немногих оставшихся в живых насекомых выносливый к коварный тайгерфлай сделал самого неуязвимого из всех живых существ своей добычей.

Самка-тайгерфлай прорывает такой тоннель. Вгрызаясь в тело траверсера, она через некоторое время останавливается и заканчивает рытье тоннеля чем-то вроде камеры. Своим хвостовым жалом она парализует внутренности траверсера, препятствуя заживлению раны. Здесь, в камере, она откладывает яйца и уж затем выбирается на поверхность. К моменту появления личинок уже имеется много вкусной свежей пиши.

Банд Аппа Бонди подал знак, и группа осторожно двинулась вдоль тоннеля. Дышать было трудно, и видимость была минимальной. Они пошли еще медленнее, еще осторожнее: впереди что-то двигалось. Неожиданно все вокруг пришло в движение

— Берегись! — вдруг закричал Банд Аппа Бонди. На них кто-то нападал из темноты.

Сами не понимая как, они оказались в камере. На них двигались сотни личинок, в ярости щелкая челюстями, достигающими человеческих размеров.

Банд Аппа Бонди успел срубить только первую личинку. Вторая откусила ему голову. Он упал, и его товарищи, переступая через труп, бросились в темноту, навстречу клацающим челюстям.

За крепкой головой у личинок было мягкое тело. Один удар ножом — и они лопались, разбрызгивая свои внутренности. Личинки дрались, но делать это не умели. Люди рубились яростно. Потерь больше не было. Прижавшись спинами к стене, они рубили и кололи, ломая челюсти и вспарывая мягкие животы. Они убивали и убивали, без ненависти, но и без жалости; убивали, стоя уже по колено в слизи. Рыча от удовольствия, Харис покончил с последней личинкой.

Одиннадцать уставших человек ушли обратно в тоннель переждать, пока сойдет слизь, Им предстояло куда более долгое ожидание,

Траверсер зашевелился. Какое-то беспокойство охватило его. Что он сделал? Что он должен сделать? Что сделано — то сделано, а что предстоит сделать — он сделает. Выдохнув кислород, траверсер поднялся.

Он медленно пополз по паутине туда, где воздух был разрежен. Раньше он всегда останавливался здесь. Теперь же в этом не было смысла. Воздух был ничто. Осталась только жара — обжигающая и пронзающая, согревающая и расслабляющая.

Траверсер выбросил порцию паутины. Набирая скорость, он уходил все дальше и дальше оттуда, где летали тайгерфлай. Далеко-далеко впереди, светясь и переливаясь белым, голубым и зеленым, плавало полушарие…

VII

Большая часть леса утопала в тишине. Но это вовсе не указывало на отсутствие жизни. Все было полно ею. Но возросший уровень радиации, которая уничтожила мир животных, явилась причиной триумфа жизни растений. Неповторимые в своем многообразии, везде царили растения, А растения были немы.

Новая группа во главе с Той двигалась по лесу, ничем не нарушая этой глубокой тишины. После того, как они побывали на Верхнем Ярусе, зеленая кожа их стала темнее. Постоянно помня об опасности, они с максимальной осторожностью продвигались вперед. Их гнал страх. И хотя они не знали, куда идут, движение давало им обманчивое ощущение безопасности. Поэтому они двигались.

Они замерли, увидев белый язык, который медленно опускался вдоль древесного ствола. Волокнистый, грубый и обнаженный, чем-то напоминавший змею, он бесшумно сползал с Верхнего Яруса.

— Сакерберд, — сказала Той. И хотя ее лидерство в группе находилось еще под вопросом, дети — все, за исключением Грэна, собрались вокруг нее и испуганно смотрели на движущийся язык.

— Он не причинит нам вреда? — спросила Фай. Ей было пять лет, и она была на год старше маленькой Фай.

— Мы убьем его! — воскликнул Вегги и высоко подпрыгнул. — Я знаю, как убить его. Я убью его!

— Я убью его, — твердо вымолвила Той, как бы подчеркивая свое лидерство. Она шагнула вперед, одновременно сматывая с талии веревку.

Остальные смотрели с тревогой, не очень-то доверяя умению Той. Большинство из них были уже подростками — широкоплечими, с сильными руками и длинными пальцами. Среди них было трое юношей: умный Грэн, самоуверенный Вегги и тихий Поас. Грэн, самый старший, сделал шаг вперед.

— Я тоже знаю, как поймать его, — обратился Грэн к Той, одновременно наблюдая за опускающимся языком. — Я буду держать тебя, Той, тебе понадобится помощь.

Той повернулась к нему. Она улыбнулась, потому что он был красивым и когда-нибудь станет ее мужчиной. И сразу же нахмурилась, ибо она была лидером.

— Грэн, ты теперь мужчина. К тебе можно прикасаться только во время сезона спаривания. Я сама поймаю его. А потом мы все пойдем на Верхний Ярус, убьем его и съедим. У нас будет праздник. Мы будем отмечать мое лидерство.

Грэн и Той обменялись вызывающими взглядами. Но насколько она была еще не готова взять на себя роль лидера, настолько он не принял на себя — его, честно говоря, не привлекала роль бунтаря. Свое несогласие с ней он старался пока не показывать, Грэн отошел, положив руку на тотем — это маленькое изображение его самого, которое вселяло в него уверенность.

— Делай, как знаешь, — сказал он, но Той уже отвернулась.

На самой верхушке леса сидел сакерберд. Растительное происхождение наложило отпечаток на его разум и нервную систему: их состояние находилось на зачаточном уровне. Однако такое положение компенсировалось огромными размерами сакерберда.

Имея форму двукрылой споры, сакерберд никогда не складывал крыльев. Они у него почти не двигались. И тем не менее, именно благодаря своим крыльям, которые достигали в размахе двухсот метров и были покрыты чувствительными волосками, сакерберд стал хозяином воздушных потоков, господствовавших в этом мире, похожем на большую теплицу.

Осторожно, в любой момент готовый увернуться от возможной опасности, которыми был полон этот лес, язык медленно опускался, аккуратно минуя плесень и грибки. Наконец, он достиг земли, сырой и тяжелой от огромного количества пищи, и, погрузившись в нее, принялся сосать,

— Все, — сказала Той. Она уже была готова к чувствовала, как за ее спиной волнуются остальные. — Теперь — ни звука.

На одном конце веревки был привязан нож. Она подалась вперед и завязала на языке скользящий узел. А потом со всей силы вонзила нож в дерево. В следующее мгновение язык раздулся и увеличился по всей длине: сакерберд начал всасывать землю в свой «желудок». Узел затянулся. Сакерберд и не подозревал, что он уже пленник и не может взлететь со своего насета.

— Здорово! — восхищенно воскликнула Пойли. Она была лучшей подругой Той и во всем старалась подражать ей.

— Быстро, на Верхний Ярус! — крикнула Той. — Сейчас мы убьем его!

И все устремились вверх по ближнему стволу дерева. Все, за исключением Грэна. По своей природе Грэн не был непослушным, просто он знал более легкий путь на Верхний Ярус. И сейчас Грэн сделал то, чему в свое время научился у Лили-йо и Хариса: он засвистел.

— Грэн, пойдем! — позвал его Поас. Грэн покачал головой, и Поас, пожав плечами, полез вслед за остальными.

Сверху, из кроны деревьев, подчиняясь команде Грэна, выплыл дамблер и завис над ним. Ухватившись за него, Грэн засвистел вновь, и дамблер медленно понесся вверх. Грэн прибыл на Верхний Ярус почти одновременно с остальными детьми. Но в отличие от них, взмокших и запыхавшихся, он был бодрым и веселым.

— Ты не должен был этого делать, — сердито сказала ему Той. — Ты был в опасности.

— Меня ведь никто не съел, — ответил Грэн и вдруг похолодел при мысли о том, насколько права была Той. Лезть по дереву было трудно, но безопасно. Парить среди листьев, где полно страшных чудовищ, нападавших молниеносно, было легко и в то же время смертельно опасно. Тем не менее он жив, а все остальные очень скоро оценят его способности.

Белый язык находился рядом. Его хозяин, расположившийся прямо над детьми, непрерывно вращал своими огромными глазами. Сакерберд не имел головы. Между двумя неподвижными крыльями было подвешено тяжелое тело, похожее на мешок, на котором торчали протуберанцы-глаза и семена-луковицы. Между последними — сумка, из которой свешивался язык. Той разместила свои силы таким образом, чтобы нападение на чудовище началось со всех сторон одновременно.

— Убейте его! — закричала она. — Прыгайте! Быстро!

Они бросились на птицу, крича от волнения и охватившей их ярости.

Сакерберд дернулся, взмахнул крыльями. Восемь человек — все, за исключением Грэна, — свалились огромному существу на спину, покрытую легкой листвой, и стали наносить удары ножами, стараясь поразить его нервную систему, Но именно в листьях таилась главная опасность: прямо на Поаса выполз самец тайгерфлай, вероятно, дремавший здесь же к потревоженный детьми.

Увидев перед собой огромного, размером с человека, желто-черного врага, Поас повалился назад, пронзительно крича.

Вегги бросился другу на помощь. Слишком поздно! Тайгерфлай уже был над Поасом, который так и на успел вскочить на ноги. Полосатое тело изогнулось, и мощное жало вонзилось в незащищенный живот Поаса. Лапы насекомого обхватили мальчика, и, громко жужжа, тайгерфлай унес свою парализованную жертву. Нож, брошенный. Вегги, так и не достиг цели.

Времени оплакивать потерю не было, Почувствовав боль, сакерберд рванулся изо всех сил. И только веревка, привязанная Той, удержала его. Но и она могла порваться в любой момент.

Грэн был под животом у этой твари, когда услышал крики Поаса и понял: что-то случилось. Затем он увидел, как огромное тело поднялось и ударило крыльями в воздухе. На мальчика посыпался дождь из листьев и мелких веток. Сук, за который держался Грэн, задрожал.

Грэна охватила паника. Единственное, о чем он думал, так это, что сакерберд может вырваться и улететь. И, чтобы этого не случилось, его нужно убить, причем как можно скорее. Изо всех сил он стал наносить удары ножом по языку, который корчился и извивался, пытаясь освободиться от веревки. После очередного удара на языке появился разрез, и в ту же секунду из него хлынул поток жирной грязи, окативший Грэна с ног до головы. Сакерберд рванулся еще раз, и рана увеличилась.

С ужасом Грэн понял, что сейчас произойдет. Он бросился вперед и вцепился в одно из семян-луковиц. Все, что угодно, но только не это — быть брошенным в лесном лабиринте, где он может блуждать всю оставшуюся жизнь, так и не встретив никогда людей.

Сакерберд упорно пытался освободиться. С каждым рывком края раны на языке расширялись. И, наконец, оборвав язык, сакерберд взмыл в небо. В смертельном страхе Грэн пополз туда, где, тесно прижавшись друг к другу, сидели семь человек.

Сакерберд быстро уходил в слепящее небо. Сияло солнце, медленно приближаясь к тому дню, когда оно превратится в «новую звезду» и сожжет себя и планеты. А внизу раскинулась бескрайняя зелень, упрямо поднимаясь навстречу источнику своего существования.

— Убейте эту тварь! — закричала Той, вставая на колени и замахиваясь ножом. — Убейте ее! Быстро! Разорвите ее на части. Иначе мы никогда больше не вернемся в джунгли!

Грэн ударил первым. За ним — остальные. Они вырывали большие куски коры и сбрасывали их вниз. Куски становились добычей хищников, которые хватали их прямо в воздухе, не давая упасть в листву.

Дети смертельно устали, а птица летела. Но оказалось, что и ее выносливость имеет пределы. Из рая сочился сок, взмахи крыльев становились все реже. Наконец сакерберд начал снижаться.

— Той, Той, посмотри, куда мы летим! — закричала Дрифф, указывая на сверкающее пространство, раскинувшееся перед ними.

Они были молоды, и еще ни разу не видели моря. Интуитивно дети почувствовали: перед ними — величайшая опасность.

Они увидели полоску берега. Именно здесь развернулось самое жестокое сражение за выживание. Жители суши встретились тут с обитателями океана.

Цепляясь за листву, покрывавшую сакерберда, Грэн подполз к Той, сидевшей рядом с Пойли. Он видел свою вику в том, что они оказались сейчас в таком положении, и очень хотел хоть как-то исправить это.

— Мы можем вызвать дамблеры, и они отнесут нас домой.

— Это хорошая идея, Грэн, — сказала Пойли, но Той лишь посмотрела на него.

— Попробуй, вызови дамблера, Грэн, — сказала она.

Грэн засвистел, но сильный ветер тут же унес этот звук. Мальчик надулся и замолчал.

— Если бы эта идея была хорошей, она бы уже пришла мне в голову, — сказала Той, обращаясь к Пойли. Грэн решил не обращать на них внимания.

Попав в теплый восходящий воздушный поток, птица стала опускаться еще медленнее. Все попытки птицы развернуться и полететь обратно в лес, привели лишь к тому, что сейчас она летела параллельно береговой черте, и люди могли видеть, что их здесь ждет.

Здесь шла война, не прекращающаяся тысячи лет. Война без главнокомандующих. Правда, одна из воюющих сторон все же имела своего генерала — дерево, которое, развиваясь и разрастаясь, покрыло всю землю — от берега до берега, — обрекая на голодную смерть и вымирание своих соседей и врагов. Дерево подчинило себе весь континент, всю его освещенную часть.

Оно почти покорило Время, ибо продолжительность жизни его многочисленных стволов была бесконечна. И только море оно не смогло покорить. Дойдя до побережья, это могущественное дерево остановилось и отступило.

Здесь, среди прибрежных скал, песков и болот, обрели свое последнее пристанище деревья, побежденные банианом.

Берег был их негостеприимным домом. Иссохшиеся, уродливые, непокорные — они росли здесь, как могли. Земля, на которой деревья росли, называлась Номансланд — Ничейная земля. С обеих сторон они были окружены врагами: с одной стороны безмолвно возвышались деревья, а с другой — были ядовитые морские водоросли и другие враги. А над всем этим, безразличное ко всему, светило солнце.

Птица быстро падала, и люди уже могли слышать плеск водорослей. Все они сбились плотной кучей в беспомощном ожидании. Сакерберд развернулся над морем. Прибрежная полоса его была сплошь покрыта водорослями, корни которых уходили в спокойную воду. С трудом птица направила свой полет в сторону узкого каменистого полуострова, врезавшегося в море.

— Смотрите, внизу — скала! — закричала Той.

Скала возвышалась над полуостровом. Высокая, узкая, серая. И она стремительно приближалась. Сейчас птица врежется в нее. Очевидно, уже умирая, она увидела небольшую площадку у подножия скалы и выбрала ее как единственное безопасное место. Но крылья уже были не в состоянии нести огромное тело: птица стремительно падала, а навстречу ей — так же стремительно — приближалась земля с торчащей скалой.

— Держись! — закричал Вегги.

В следующее мгновенье они врезались в верхушку скалы и их бросило вперед. От удара одно крыло треснуло и сломалось, но сакерберд все же удержался на скале.

Той поняла, что произойдет в следующею секунду: птица не сможет удержаться и все равно упадет, а вместе с ней и люди. Гибкая, как кошка, Той прыгнула вниз и приземлилась на один по скальных выступов. Затем она позвала своих товарищей. По одному они запрыгали к нем. Осталась одна Май. Но вот и она, крепко сжав свой тотем, прыгнула навстречу спасению.

Сакерберд беспомощно посмотрел на них своим полосатым глазом. Той заметила, что от удара тело птицы раскололось, и глубокая трещина рассекла его поперек. Птица поползла вниз. Ее изуродованное крыло заскользило по уступам скаты. Захват ослабел. Она сорвалась и упала, а дети, перегнувшись через свое естественное укрытие, следили за ее падением.

Сакерберд упал у подножия скалы и откатился. Удивительно живучий, он не погиб и на этот раз.

Он поднялся и, медленно, тяжело покачиваясь, стал отползать от скалы, волоча за собой крылья. Однако крыло, прошелестев по прибрежной гальке, окунулось в воду.

Поверхность моря, неподвижная еще секунду назад, ожила, и из нее показались длинные жесткие стебли морского растения, густо покрытые наростами. Медленно, как бы нехотя, один из стеблей поднялся и ударил по крылу. И если первый удар можно было назвать вялым, то последующий был нанесен уже в полную силу, а дальше — в работу включились остальные стебли. И вот уже на четверть мили море закипело под их ударами — ударами растений, слепо ненавидящего любую иную форму жизни.

Пытаясь уйти от нападения, сакерберд предпринял усилия, чтобы отползти подальше в сторону. Но длина ожившего растения казалась бесконечной. На птицу сыпался град ударов, и все попытки уклониться от них ни к чему не привели. Некоторые удары были так сильны, что наросты на стеблях лопались, а из них во все стороны разлеталась желто-коричневая жидкость. Место на птице, куда попадал яд, пенилось, и появлялся отвратительный коричневый дым, Сакерберд терпел боль молча, ибо он был нем. Медленно, запинаясь, он уползал с полуострова к берегу, уворачиваясь от ударов и уходя от захватов, волоча за собой тлеющие крылья. Но этот мрачный берег таил в себе и другие опасности. Как только длинные стебли, устав сечь птицу, скрылись под водой, из нее тотчас же показались щупальца, усеянные большими зубами. Сакерберд уже почти добрался до берега, когда зубы вонзились в его тело. На этот раз вырваться он уже не смог: несколько щупальцев пронзило свояки зубами его тело и крылья. Силы оставили его. Он пошатнулся и упал в воду, которая, принимая его, раскрылась и превратилась в один большой рот.

Восемь испуганных человек видели все это, находясь на вершине скалы.

— Мы никогда не выберемся отсюда, — сказала самая маленькая из них — Фай и заплакала.

Морские водоросли захватили добычу, но еще не стали ее полноправными хозяевами, потому что зашевелились растения Номансланда. Зажатые между джунглями и лесом, некоторые из них, похожие на мангровое дерево, уже на протяжении многих лет бесстрашно подбирались к воде. Другие, паразиты по природе, росли на своих соседях, вытянув к воде длинные крепкие ветви, похожие на удилища.

Эти и другие обитатели ничейной территории рванулись к добыче, намереваясь отобрать ее у своих морских врагов. Из-под воды взметнулись их корни, в одно мгновенье обвившие птицу. И закипела битва.

Казалось, все побережье ожило, когда двинулись в бой боевые порядки двух противоборствующих армий. Растения бешено извивались. Над морем поднялась завеса из облака брызг, делая из всего происходящего еще более кошмарное зрелище. Из леса на поле боя уже спешили хищники, стремящиеся урвать свою долю добычи. В этой безумной, бескровной битве о птице все забыли, и ее разорванное тело, уже никому не нужное, валялось в прибрежной пене.

Той встала.

— Мы должны идти сейчас, — голос ее был полон решимости. — Сейчас самое время добираться к берегу.

Для семерых перепуганных людей ее речь была словами обезумевшего.

— Но мы там все погибнем, — сказала Пойли.

— Нет. Как раз сейчас мы не погибнем. Они дерутся между собой и слишком заняты, чтобы обращать на нас внимание. Если мы не отправимся сразу, то потом будет слишком поздно.

Авторитет Той не был абсолютным. Никто не двинулся с места. Тогда, разозлившись, Той ударила Фай и Шри. Но главными ее противниками были Вегги и Май.

— Да нас убьют, как только мы появимся там, — сказал Вегги. — По-моему, пути к спасению пет. Мы все только что видели, что произошло с таким сильным существом, как сакерберд.

— Мы не можем просто оставаться здесь и ждать смерти, — зло ответила ему Той.

— Но мы можем остаться и подождать еще немного, — сказала Май. — Пожалуйста, давайте подождем!

— Но ведь ничего не изменится, — Пойли приняла сторону Той. — Будет только хуже. И никто, кроме нас самих, нам не поможет.

— Нас убьют, — упрямо повторил Вегги.

В отчаянии Той обернулась к самому старшему из ребят — Грэну.

— А что ты скажешь? — спросила она. С застывшим выражением лица Грэн наблюдал за происходившим на берегу. Он повернулся к ней. и лицо его по-прежнему ничего не выражало.

— Ты ведешь группу. Той. Те, кто хотят подчиняться тебе, — пусть делают это. Таков закон.

Той поднялась.

— Пойли, Вегги, Май и все остальные, — за мной! Мы пойдем сейчас, пока они слишком заняты собой, чтобы заметить нас. Мы должны вернуться обратно в лес!

И без промедления она перевалилась через край уступа и начала спускаться вниз. Остальные, испугавшись, что вообще останутся одни, поспешили за ней.

На поле боя стоял оглушительный гвалт. Уничтожая друг друга, растения не обращали внимания на людей, уже успевших насквозь промокнуть.

Поверхность моря бурлила от взрывов. Некоторые деревья, растущие на Номансланде и осаждаемые со всех сторон, на протяжении долгих веков уходили корнями в глубь песков не только в поисках пищи, но и в целях защиты от своих врагов. Они обнаружили уголь, добрались до серы и открыли месторождения нитрата калия. У себя внутри они очищали ископаемые и смешивали их. Полученный в результате этого процессе порох по капиллярам поднимался наверх и откладывался в особых коробочках на самых верхних ветвях. Именно последние бросали сейчас свою взрывчатку в морские водоросли, которые извивались и гибли под обстрелом.

План, предложенный Той, был непродуманным: ставка в нем делалась на везение, а не основывалась на четком расчете. На одной стороне полуострова водоросли и морские растения в огромном количестве выползли далеко на сушу и опутали дерево, бросающее коробочки с порохом. С помощью всей своей массы водоросли пытались с корнем вырвать дерево и утащить его, и битва здесь шла не на жизнь, а на смерть. Люди промчались мимо и исчезли в спасительных зарослях пырея.

И только теперь они заметили, что среди них нет Грэна.

VIII

А Грэн по-прежнему лежал под палящими лучами солнца, укрывшись за выступом скалы.

Ему было страшно, но страх не являлся единственной причиной того, почему он остался. Конечно, он понимал, и сказал об этом Той, насколько важно для всех подчиниться ей в сложившейся ситуация. Но вот он-то по своей натуре как раз и не был склонен к подчинению. Особенно сейчас, когда план, предложенный Той, давал так мало надежды на спасение. Кроме того, в его голове уже возникла другая мысль, хотя он и не знал, как выразить ее словами.

«О, да разве можно это высказать? — обратился он к себе. — У меня даже слов на это не хватает!»

Его очень заинтересовала скала. Все другие члены группы не были склонны к умственному анализу. Упав на скалу, Грэн, единственный из всех, понял, что это — не просто каменная глыба. Это — какое-то сооружение, построенное разумными существами. Термитник! И в нем должен быть подземный, совершенно безопасный, ход на побережье.

Итак, еще раз посмотрев, как его товарищи с трудом пробираются к берегу, Грэн рукояткой ножа постучал о скалу рядом с ним.

Ответа не последовало. И вдруг кусок скалы позади Грэна отодвинулся в сторону. Услышав слабый звук, он обернулся — из темноты на него смотрели восемь термитов.

Когда-то непримиримые враги, сейчас термиты и человек относились друг к другу почти по-родственному тепло, словно канувшие столетия сблизили их. Теперь, когда человек являлся, скорее, изгнанником, а не хозяином Земли, его отношения с термитами строились на равных.

Термиты окружили Грэна, изучая его. Он стоял спокойно, не шевелясь, а их белые тела неторопливо передвигались вокруг него. Термиты были такие же крупные, как и он, и от них исходил резкий, но не отталкивающий запах. Убедившись, что Грэн безвреден, термиты направились к краю выступа. Судя по всему, они смотрели на битву, развернувшуюся внизу. Грэн не знал, могут ли они видеть в ослепительных лучах солнца. Но уж грохот-то, доносящийся снизу, они наверняка слышали.

Грэн осторожно шагнул к открытому входу в термитник, из которого веяло прохладой м исходил незнакомый запах.

Два термита тут же двинулись наперерез и преградили ему путь. Их челюсти находились как раз на уровне его горла.

— Я хочу спуститься вниз, — сказал он. — Я не причиню никому вреда. Пропустите меня внутрь.

Один из термитов исчез в проходе, и через минуту их вернулось уже двое. Грэн отпрянул назад, у второго термита на голове был гигантский нарост.

Нарост был коричневого цвета, пористый, как губка, и похожий на пчелиные соты. Он обрамлял череп термита, уходил вниз и кольцом смыкался на его шее. Страшная ноша, казалось, совсем не беспокоила насекомое. Термит шагнул вперед, и остальные расступились, пропуская его. Он пристально посмотрел на Грэна и отвернулся.

Царапая по песку, термит принялся рисовать. Примитивно, но предельно понятно он изобразил термитник, прочертил линию, а затем соединил их двумя параллельными линиями, образовавшими узкую полоску. Было очевидно, что одна линия — это берег, а полоска — полуостров. Грэн страшно удивился. Он и не подозревал о наличии подобных способностей у насекомых. Он обошел рисунок. Термиты отступили, внимательно глядя на Грэна. Они чего-то ждали от него. Взяв себя в руки, Грэн наклонился и дополнил рисунок. Он прочертил линию из верхней точки термитника до его середины, затем через полоску, и к берегу. И показал на себя.

Было непонятно, поняли его насекомые или нет. Они просто развернулись и поспешили вовнутрь. Грэн последовал за ними, справедливо рассудив, что ничего другого ему не остается делать. Ему не препятствовали: очевидно, что просьба его была ими понята.

В нос ударил незнакомый запах. Грэн весь напрягся, когда различил звуки и понял, что закрывают вход. После яркого солнца снаружи здесь стояла непроглядная темень.

Для Грэна спуск был легким; со всех сторон его окружали выступы различной величины, за которые он хватался, опускаясь все ниже и ниже.

Когда его глаза привыкли к темноте, Грэн увидел, что тела термитов излучают слабый свет, и понял, почему они принимают самые различные очертания. Некоторые из термитов двигались совершенно бесшумно. Как привидения, они скользили по многочисленным ходам. Грэн не мог понять, чем они заняты.

Наконец, опустившись на самый низ термитника, они остановились. Согласно расчетам Грэна, они находились ниже уровня моря. Воздух здесь был влажный и тяжелый. Теперь с Грэном остался только термит с наростом; остальные ушли стройной колонной, даже не оглянувшись. Только сейчас Грэн обратил внимание на какой-то странный зеленоватый свет. Сразу он не мог определить его источник, так как почти бежал, поспевая за своим проводником. Коридор, по которому они шли, был неровным и тесным от большого количества термитов, занятых своими делами, Здесь были и другие живые маленькие существа, которых либо в одиночку, либо по нескольку пар сопровождали термиты.

— Не так быстро! — закричал Грэн. Но проводник не обратил на его слова никакого внимания.

Стало светлее. Зеленый свет шел с обеих сторон тоннеля. Грэн увидел, что он пробивается сквозь слюдяные окна, и поразился гениальности строителей. Окна смотрели прямо в море, и сквозь них можно было наблюдать зловещих морских растений.

Грэн очень удивился всему увиденному: все обитатели подземелья были заняты своим делом. Никто не обращал на него внимания. И только однажды живое существо, принадлежащее термитам, приблизилось к нему. Пушистое, на четырех лапах, с хвостом и светящимися желтыми глазами, оно было почти одного роста с Грэном. Глядя на него, существо произнесло «Мяу!» и попыталось потереться об него. Содрогнувшись, Грэн увернулся и поспешил за своим проводником.

Пушистое существо с явным сожалением посмотрело ему вслед, затем отвернулось и направилось за термитами, которые терпели его и кормили. Чуть позже Грэн увидел несколько таких же существ; некоторые из них почти полностью были покрыты грибковым наростом.

Наконец, проводник подвел Грэна к месту, где широкий тоннель разделялся на несколько более узких. Не раздумывая ни секунды, проводник выбрал тот, который плавно уходил вверх. И вдруг темнота рассеялась — это термит отодвинул плоский камень, закрывавший вход, и вылез наружу.

— Вы были очень добры, — сказал Грэн, выбравшись. Он старался держаться как можно дальше от коричневого нароста.

Термит развернулся и исчез в норе, даже не оглянувшись.

Грэну не нужно было долго думать, чтобы понять, что перед ним — Номансланд. Он слышал запах моря. До него доносился шум битвы, развернувшейся между земными растениями и морскими водорослями. Он ощущал предельное напряжение во всем, что окружало его, и подумал, что жить в лесу — куда спокойнее. А над головой его по-прежнему светило солнце.

Грэн решил, что самым правильным сейчас будет доползти до границы полуострова и попытаться найти следы Той. Добравшись до морского берега, он сможет хорошо просматривать полуостров, который и станет для него отличным ориентиром.

Грэн абсолютно точно знал, где находится море, потому что сквозь уродливые деревья мог видеть сухопутную границу Номансланда. С этим все было ясно.

Вдоль всей границы стеной стоял великий баниан. Стоял непоколебимо, несмотря на то что его стволы и ветви носили следы многочисленных атак со стороны моря и Номансланда. Чтобы помочь дереву отражать нападения отверженных растений Номансланда, здесь собрались те, кому баниан служил домом и укрытием: трэпперы, уилтмилты, плаггираги и другие, готовые пресечь любое, даже малейшее, движение вдоль границы.

Оставляя у себя за спиной столь мощное прикрытие, Грэн осторожно двинулся вперед.

Шел он медленно, вздрагивая от каждого звука. Однажды, бросившись па землю, он едва успел увернуться от тучи длинных смертоносных игл, запущенных в него из зарослей. Приподняв голову, он увидел кактус, которой раскачивался, перестраивая свою оборону. До этого он ни разу не встречал кактуса. Ему стало не по себе при мысли о неизвестных опасностях, окружавших его.

Немного позже Грэн увидел нечто еще более странное. Он уже занес было ногу, чтобы переступить через дерево, скрученный ствол которого напоминал петлю, как вдруг эта петля захлестнулась. Только благодаря своей мгновенной реакции Грэн успел выдернуть ногу, ободрав при этом кожу. Пока он лежал, приходя в себя от испуга, на расстоянии вытянутой руки проползло какое-то животное.

Это была рептилия — длинная, с крепкой и грубой кожей, с усеянной множеством зубов пастью. Когда-то (в те давно ушедшие времена, когда у человека для всего имелись названия) рептилия называлась ал лига го-ром. Глянув на Грэна, аллигатор исчез под стволом.

Почти все животные вымерли еще миллионы лет назад. Буйно развивающаяся под палящими лучами солнца растительность сломила и уничтожила их. Но вместе с некоторыми из старых деревьев, загнанными на болота и побережье океана, отступили несколько видов животных. Здесь они влачили свое существование, наслаждаясь жарой и получая удовольствие от жизни, насколько это было возможно.

Двигаясь с еще большей осторожностью, Грэн шел вперед. Шум битвы остался далеко позади, и он продвигался в абсолютной тишине. Все вокруг молчало, казалось, в ожидании чего-то.

Грэн остановился. На сердце было неспокойно. Вдруг очень захотелось быть вместе с остальными. Его охватила тоска. Однако причиной ее было не то, что он не подчинился и зашел сюда через термитник, а то обстоятельство, что все остальные повели себя глупо, не предложив ему лидерство.

Внимательно посмотрев по сторонам, Грэн засвистел. Ответа не последовало. И вдруг стало так тихо, что, казалось, его слушают даже эти растения, у которых не было ушей. Грэна охватила паника.

— Той! — закричал он. — Вегги! Пойли! Где вы?

На крик Грэна из листвы опустилось нечто, похожее на клетку, и придавило его к земле.

Как только Той и шесть ее товарищей достигли берега, они бросились в высокую траву, пряча друг от друга глаза и приходя в себя после пережитого испуга. Продираясь сквозь поле боя, они насквозь промокли. Успокоившись, заговорили о Грэне. Поскольку он был мальчиком, он был ценен. Они не могли вернуться за ним, но могли подождать его. Оставалось только найти относительно безопасное место, где они смогли бы дождаться его возвращения.

— Мы не будем долго ждать, — сказал Вегги. — Грэн не должен был оставаться. Давайте бросим его и забудем о нем.

— Он нужен нам для спаривания, — возразила просто Той.

— Я буду твоим мужчиной, — сказал Вегги. — Я буду со всеми вами еще до того, как зацветет фиговое дерево. Я уже взрослый.

В волнении он вскочил и заплясал перед женщинами, демонстрируя свое тело, к которому они не испытывали отвращения, а, учитывая то, что Вегги остался их единственным мужчиной, даже желали его.

Вегги бросился к Май, которая поднялась, чтобы потанцевать вместе с ним. Увернувшись, она побежала прочь. Дурачась, Вегги устремился за ней, Она смеялась, он — кричал.

— Вернитесь! — одновременно и яростно закричали Той и Пойли.

Не обращая внимания на их крики, Вегги и Май выбежали из травы на песчаный склон. И тут же из песка взметнулась большая рука и схватила Май за ногу. Она закричала, а из песка появилась еще одна рука и обвилась вокруг нее, затем — еще одна… Май упала. Вегги бросился ей на помощь, вынимая на ходу нож. Из песка появились другие руки и обвились уже вокруг него.

Когда на Земле растения вытесняли все живое, наименее подверженными данному процессу оказались растительные обитатели моря. Эта среда была на так чувствительна к изменениям, как земля. И тем не менее изменение размеров к бурное распространение морских водорослей заставило многих морских обитателей преобразовать характер и места произрастания.

Новые чудовищные водоросли мастерски ловили крабов, опутывая их своими вечноголодными стеблями. Они даже научились вытаскивать их из-под камней в то время, когда крабы были абсолютно беззащитны: старый панцирь они уже сбрасывали, а новый был еще мягким. Через несколько миллионов лет крабов не осталось вообще.

Тем временем у осьминогов начались большие неприятности с водорослями. С исчезновением крабов они лишились своей основной пищи, Вынужденные одновременно спасаться от водорослей и искать себе пропитание, многие из них покинули океан. Они стали обитателями побережья — и появился песчаный осьминог.

Той и остальные бросились спасать Вегги. единственного оставшегося у них мужчину. С яростью они набросились на щупальца. Однако у песчаного осьминога их было достаточно, чтобы справиться со всеми ими. Даже не показывая из песка своего тела, он обвил всех семерых своими щупальцами, несмотря на то что люди отбивались изо всех сил. Ножи оказались бесполезными — щупальца повалили людей на песок и постепенно их крики начали стихать.

На Номансланде, где происходила наиболее жестокая борьба за выживание, процесс имитации был наиболее заметен. Живой и самый яркий пример подобной имитации — уиллы. Их невозможно было отличить от песчаного осьминога. И, став таковыми, они — закрепились как самые неуязвимые существа на всем зловещем побережье.

Уиллы жили под песком или галечником, а на поверхности оставалась только их листва. Со временем корчи уиллов приобрели гибкость и, превратившись в щупальца, стали прочными, как сталь. Одному из этих существ люди и были обязаны своей жизнью.

В интересах осьминога было задушить свою жертву как можно быстрее. Длительная борьба привлекала его врагов — уиллов; ставшие похожими на осьминога, они превратились в ею смертельных врагов. Сейчас они приближались к ному. Двое из них прокладывали себе дорогу под песком, неся по поверхности листья, похожие на безобидные кусты, за которыми вился шлейф взрыхленной грязи.

Они напали мгновенно, без предупреждения. Их корни были длинными и ужасно сильными. Первый — с одной стороны, второй — с другой, они захватили щупальца осьминога. Последний знал этот смертельный захват и его чудовищную силу. Ему ничего не оставалось делать, как отпустить людей и вступить в смертельную схватку со своим давним врагом. Рванувшись так, что люди разлетелись в разные стороны, он появился из песка с раскрытой пастью и круглыми от страха глазами. Взвившись, один из уиллов сильным движением перевернул осьминога вверх ногами. Перевернувшись еще раз, осьминог вошел в первоначальное положение, освободив яри этом от захвата все свои щупальца, кроме одного. Быстрым движением челюстей он откусил его с такой яростью, как будто его собственное тело было его злейшим врагом, Море находилось рядом, и, повинуясь своим инстинктам, он решил искать спасения там. Но корни-щупальца уже со свистом резали воздух, ища его. И они нашли его! Осьминог поднял целую тучу песка и щебня в ярости, что путь к отступлению отрезан. Но уиллы уже держали его, и на двоих уиллов приходилось около тридцати пяти щупалец.

Люди забыли о том, где они находятся, и замерли, наблюдая за неравной дуэлью. Но вдруг в их направлении метнулись щупальца.

— Бежим! — закричала Той, первая приходя в себя и увидев, как песок взметнулся у ее ног.

— У него Фай! — услыхала она крик Дрифф.

Самая маленькая из группы была в беде. Одно из белых щупалец обвилось вокруг нее с такой силой, что девочка не могла даже крикнуть. Ее лицо и руки стали багровыми. В следующую секунду щупальце оторвало ее от земли и со страшной силой ударило о ствол стоявшего рядом дерева. Люди видели, как ее изуродованное, окровавленное тельце скатилось в песок.

— Все, — хрипло сказала Той, — пошли!

Они добежали до ближайших зарослей и повалились на землю, тяжело дыша. Все еще переживая потерю своего младшего товарища, они услышали, как песчаный осьминог был разорван на части.

IX

Ужасные звуки утихли, а шесть человек все еще лежали на земле. Наконец, Той поднялась и заговорила.

— Видите, что произошло из-за того, что вы не позволили мне вести вас. Грэн пропал, Фай мертва. Скоро мы все погибнем, а наши тотемы сгниют здесь.

— Мы должны выбраться из Номансланда, — проговорил Вегги. — Это все — сакерберд. — Он понимал, что в происшедшем виновен только он.

— Мы никуда не выберемся до тех пор, пока вы не будете меня слушаться, — отрезала Той. — Или вы хотите умереть прежде, чем поймете это? После того, что произошло, вы все будете делать то, что скажу я. Понятно, Вегги?

— Да.

— Май?

— Да.

— А вы, Дрифф и Шри?

— Да, — был ответ.

— Оставайтесь здесь, — приказала Той. — Мы с Пойли пойдем за Грэном и вернемся.

Крик Грэна они услышали, когда шли мимо деревьев уисл. Пройдя еще немного и осторожно обойдя кактус, они увидели мальчика. Он лежал на животе под деревом, похожим на то, под которым они отдыхали, убежав от осьминога. Он был придавлен к земле чем-то вроде клетки.

— О, Грэн! — воскликнула Пойли. — Как нам не хватало тебя!

Они уже бежали к нему, когда от ближайшего дерева метнулся трайлер — вьющееся растение с широко раскрытым мокрым красным ртом, яркое, как цветок, и неприятное на вид. Оно нацелилось на голову Грэна.

У Пойли заныло в груди. Не раздумывая, она бросилась на трайлера и перехватила его в воздухе. Мгновенно вытащив нож, она одним ударом обрубила стебель. Рот остался у нее в руке, и ока отбросила его в сторону: теперь он никому не причинит вреда.

— Пойли! Сверху! — предупреждая подругу, крикнула Той.

Паразит, почувствовав опасность, выпустил с десяток извивающихся стеблей, каждый из которых оканчивался отвратительным ртом. Быстрые и смертоносные, они извивались над головой Пойли. Но Той была уже рядом. Несколько быстрых и точных ударов ножами, и — обрубленные рты лежали у их ног, извиваясь и разбрызгивая сок. Реакция у растений не была самой быстрой во Вселенной, наверное, потому, что они почти не чувствовали боли.

Тяжело дыша, девушки подошли к Грэну, который по-прежнему лежал, придавленный к земле клеткой.

— Вытащите меня отсюда, — попросил он, беспомощно глядя на них.

— Конечно. Ведь я же лидер, — сказала Той, — Клетка — это часть дерева. Сейчас мы заставим ее подняться и освободим тебя.

Некоторые деревья, такие, как, например, мангровое, добрались до моря и для пропитания вылавливали морские водоросли. Другие, такие, как уиллы, переняли привычки животных и охотились как плотоядные, питаясь разложившейся плотью. Но дуб за многие миллионы лет сплел из своих ветвей клетку и отлавливал зверей живьем. Пока звери существовали, они удобряли землю своим пометом, а умирая — разлагались и уже в таком виде питали корни дуба.

Пойли и Той начали рубить ветви, каждую из двенадцати, по очереди. Вероятно, дуб предположил, что разрушения, причиняемые его клетке, серьезнее, чем они были на самом деле; неожиданно ветви взметнулись вверх, и все сооружение исчезло в листве.

Забыв о табу, девушки схватили Грэна и побежали с ним туда, где их ожидали остальные.

Не без доли хвастовства Грэн поведал о своем пребывании в термитнике, но ему не верили.

— Да вы все видели его! Мы сидели на нем.

— В лесу термиты не такие умные, — сказала Май.

— Это не лес, — ответил Грэн. — Здесь все по-другому.

— У тебя в голове все по-другому, — передразнила его Май. — Ты вернулся и рассказываешь нам небылицы, чтобы мы забыли, как плохо ты себя вел, не слушаясь Той.

— Я рассказываю вам только о том, что видел. — Грэн был зол. — На Номансланде все по-другому. Я видел, как у многих термитов на голове растет грибок. Такого я еще не видел никогда. А вот здесь я это видел и не один раз. Это нехорошо.

— Где ты это видел? — спросила Шри.

Грэн подбросил кусок стекла странной формы и поймал его в воздухе.

— Когда я попал в клетку, то успел посмотреть вверх, в листву. Там что-то было, И когда листья зашевелились, я увидел, что это такой же грибок, что и на головах у термитов. И он блестел и переливался на солнце.

Той встала.

— Слишком многое несет здесь смерть, — сказала она. — А теперь нам нужно возвращаться в лес, где мы будем в безопасности. Ну, все. Вставайте.

— Пусть Грэн закончит свой рассказ, — попросил Вегги.

— Вставайте все. Засовывайте тотемы за пояс и делайте то, что я говорю.

Грэн вскочил первым. Всем своим видом показывая что готов слушаться, Остальные тоже начали подниматься, и вдруг впереди что-то громко затрещало и перед ними промелькнули два сцепившихся в схватке райплана.

Над Номансландом летало много птиц: и таких, которые питались в море, и таких, которые находили себе пищу на суше. Все они пролетали над этой ничейной полоской земли не снижаясь, так как очень хорошо знали обо всех опасностях, таящихся здесь.

Но райпланы были так заняты выяснением отношений, что, упав в листву дерева, под которым собрались люди, даже не поняли, что они уже на ничейной земле.

В одно мгновение Номансланд ожил. Голодные растения вскинули свои ветви. Зашевелились огромные неттльмосы, развернулись зубастые стебли. Кактус изогнулся и выпустил иглы. Кламберы вскинули стебли, усеянные присосками. Пушистые существа, похожие на тех, что Грэн видел в термитнике, промчались мимо. Все, что могло двигаться, оживилось, подгоняемое голодом. Через секунду Номансланд превратился в машину смерти.

Даже те растения, которые не имели возможности двигаться, приготовились к дележу добычи. Деревья уисл, возле которых лежали перепуганные люди, в предвкушении затрясли колючками. Безобидный в обычных условиях, здесь, на ничейной земле, — в условиях жестокой борьбы за выживание, уисл стал очень агрессивным. Он был готов наброситься на любого проходящего мимо. Точно так же, как и сотни других растений, маленьких, неподвижных, но вооруженных. Они не обратили внимания на обреченных райпланов, но приготовились полакомиться теми, кто, забыв об осторожности, возвращаясь с кровавого пиршества, пройдет мимо них.

Из песка, шевеля своими корнями-щупальцами, показался огромный уилл я, разбрасывая в стороны грязь и песок, бросился к несчастным райпланам, которых уже разрывали на части другие хищники.

Вокруг царил хаос. У райпланов с самого начала отсутствовали шансы остаться в живых,

— Смотрите — грибок! — закричал Грэн.

Среди коротких змеевидных ветвей, которые образовывали голову уилла, виднелся зловещий нарост. С того момента, как началась драка из-за райпланов, Грэн уже на нескольких растениях наблюдал подобное. Он содрогнулся, но на других это, казалось, не произвело впечатления. В конце концов, смерть многолика. Об этом знали все.

Впереди, теперь уже победители, растерзавшие райпланов, дрались между собой.

— Мы находимся в очень опасном месте, — сказала Пойли. — Пошли отсюда.

— Я как раз собиралась сказать то же самое, — сердито одернула ее Той.

Все поднялись и осторожно пошли вперед. У них в руках были длинные палки, которыми они пробовали землю прежде, чем сделать шаг. Беспощадный уилл вселил осторожность в их сердца.

Они шли долго, преодолевая препятствие за препятствием, не раз избегая смертельной опасности. Все уже устали настолько, что еле передвигали ноги. Они обнаружили упавшее дерево с полым стволом. Выгнав из него при помощи палок какое-то живое существо, покрытое листьями, они залезли внутрь и сразу же уснули. Проснулись люди пленниками: оба конца ствола были запечатаны.

Проснувшаяся первой Дрифф заметила это и, закричав, разбудила всех остальных. Сомнений не было — они были в ловушке и очень скоро могли задохнуться. Стены, вначале сухие и мягкие, стали липкими, и с них на людей капал сладкий сок. Упавший ствол был ничем иным, как большим желудком, в который они сами вошли. И сейчас этот желудок их переварит.

За прошедшие тысячелетия белэлм полностью оставил всякие попытки добыть себе пропитание на негостеприимном побережье Номансланда. Сохранив всю свою корневую систему, ныне он существовал исключительно в горизонтальном положении, замаскировавшись под обыкновенное бревно. Его листья и ветви в процессе эволюции превратились в живое существо, покрытое листьями, — то самое, которое люди выгнали из ствола, существо, служившее хорошей приманкой, заманивавшей добычу в желудок своего партнера. И хотя обычно белэлм питался растительной пищей, живая плоть также удовлетворяла его потребности в еде. И сейчас семь маленьких людей были как нельзя кстати.

А тем временем семь человек отчаянно рубили стены бревна, пытаясь выбраться наружу. Безуспешно. Сладкий дождь стал сильнее: белэлм «нагуливал» аппетит.

— Так дело не пойдет, — выдохнула Той, — давайте отдохнем и подумаем, что можно сделать.

Сидя на корточках, Грэн постарался сконцентрироваться и не обращать внимания на капли, бьющие его по спине. Он попытался вспомнить, как выглядит ствол снаружи. Они искали место, где можно было бы поспать, когда пришли сюда. Поднявшись вверх по склону и обойдя подозрительный участок голого песка, на самом краю склона они обнаружили белэлм, лежащий в невысокой траве. Снаружи он был гладким…

— Ха! — воскликнул Грэн в темноте.

— Что случилось? — спросил Вегги. — Чего ты смеешься? — Он был зол на всех. Разве не был он мужчиной, которого все должны беречь и защищать от опасностей?

— Мы все вместе сейчас бросимся на эту стену, — сказал Грэн, — может быть, так нам удастся раскачать дерева

Вегги хмыкнул:

— И что это нам даст?

— Делай, что он говорит, ты, маленький червяк! — голос Той дрожал от ярости.

Все вскочили, как будто их ударили. Она, как и Вегги, не понимала, чего хотел Грэн, но ей нужно было показать свою власть.

— Все толкайте эту стену, быстро!

В темноте они все прикоснулись друг к другу, чтобы убедиться, что все будут толкать в одном направлении.

— Все готовы? — спросила Той. — Толкайте! Еще раз! Толкайте! Толкайте!

И, скользя в липкой жиже, они толкали. Белэлм качнулся. Уразумев, что у них получается, все закричали и с новой силой бросились на стену. Ствол качнулся еще раз. Затем еще раз. И — покатился.

Как и предполагал Грэн, дерево теперь само катилось вниз по склоку, а внутри ствола кувыркались семь человек.

— Будьте готовы выскочить, как только у вас появится возможность! — крикнул Грэн. — Если только такая появится. Ведь дерево может расколоться от удара, когда скатится со склона.

Попав на песок, белэлм покатился медленнее, а вскоре остановился совсем. Его напарник, существо в листьях, которое все время бежало следом, наконец догнало его. Вскочило на ствол и вцепилось в него своими ветвями. Но привести себя в порядок оно не успело.

Песок зашевелился. Появилось одно белое щупальце, затем — другое. Они качнулись и обхватили белэлм как раз посередине. Существо в листьях бросилось спасать свою жизнь, а из песка показался уилл. Внутри ствола люди слышали, как застонал белэлм.

— Приготовьтесь, — прошептал Грэн,

Мало кто мог противостоять объятиям уилла. Его нынешняя жертва была абсолютно беспомощна. Сдавленный мощными щупальцами, с громким треском белэлм развалился на части.

Как только люди увидели свет, они бросились врассыпную. Только Дрифф не смогла, выпрыгнуть. Ее зажало в одном конце ствола, и она, дико крича, пыталась выбраться, но безуспешно. Остальные, добежав до высокой травы, остановились и посмотрели назад.

Той и Пойли, обменявшись взглядами, бросились на помощь девочке.

— Вернитесь, глупые! — закричал Грэн. — Он ведь схватит вас!

Забыв об осторожности девушки бежали к Дрифф. В панике Грэн бросился за ними.

В трех ярдах от них возвышалось огромное тело уилла. На голове у него блестел грибок — отвратительный грибок, который Грэн видел уже много раз. Смотреть было страшно, и Грэн не мог понять, почему не уходят остальные. Он набросился на Той, крича, чтобы она уходила и спасала свою жизнь.

Той не обращала на его удары никакого внимания. Вместе с Пойли они пытались освободить ногу Дрифф, которая попала между двумя кусками дерева. Наконец, один кусок сдвинулся, и они вытащили девочку.

Держа ее под руки, Той и Пойли побежали обратно в траву, к остальным. Побежал за ними и Грэн.

Некоторое время они лежали, тяжело дыша. Все трое были перепачканы до неузнаваемости. Той поднялась первой. Повернувшись к Грэну, холодным и злым голосом она сказала:

— Грэн, я прогоняю тебя из группы. Теперь ты — изгнанник.

Грэн вскочил, чувствуя на себе взгляды всех остальных. На глаза навернулись слезы. Изгнание было самым страшным наказанием. Даже женщин изгоняли редко. Применить подобное наказание к мужчине было делом неслыханным.

— Ты не можешь сделать это! — закричал он, — За что? У тебя нет оснований!

— Ты ударил меня. Я твой лидер, а ты ударил меня. Ты пытался остановить нас, когда мы спасали Дрифф. Ты был готов оставить ее умирать. Ты всегда все делаешь по-своему. Я не могу быть твоим лидером, поэтому ты должен уйти.

Все, кроме Дрифф, вскочили на ноги и стояли раскрыв рты.

— Это ложь, ложь!

— Нет, это правда. — Той посмотрела на остальных. — Ведь это правда?

Дрифф горячо согласилась, что так оно и есть. Ее подруга Шри тоже не возражала. Вегги и Май всего лишь молча кивнули. Они чувствовали себя виноватыми в том, что не побежали спасать Дрифф, и поэтому, оправдывая себя сейчас, поддерживали Той. Несогласной оказалась только лучшая подруга Той — Пойли.

— Неважно: правда ли то, что ты говоришь, или нет, — сказала она. — Но если бы не Грэн, мы бы все погибли внутри белэлма. Грэн спас нас, и мы должны быть ему благодарны за это.

— Нет, нас спас уилл, — настаивала Той.

— Если бы не Грэн…

— Не лезь, Пойли. Ты же видела, как он ударил меня. Он должен уйти из группы. Он должен стать изгнанником. Это говорю я.

Две женщины смотрели друг на друга, положив руки на ножи.

— Он наш мужчина, — сказала Пойли. — Мы не можем выгнать его. Все, что ты говоришь, Той, — это чушь!

— Но у нас есть Вегги, или ты забыла?

— Вегги еще ребенок, и ты это знаешь!

Вегги аж подпрыгнул от злости.

— Я достаточно взрослый, чтобы сделать это с тобой, Пойли-толстуха! — закричал он, показывая себя. — Смотрите, я такой же, как и Грэн.

Но они оттолкнули его и продолжали ссориться. Глядя на них, остальные тоже начали кричать друг на друга. И только когда Грэн расплакался, все замолчали.

— Какие вы все глупые, — сказал он, всхлипывая. — Я знаю, как выбраться из Номансланда, а вы — нет. Как вы это сделаете без меня?

— Мы все сможем сделать без тебя, — ответила Той и тут же спросила: — А каков твой план?

Грэн горько усмехнулся:

— Ты отличный лидер, Той! Ты даже не знаешь, где мы находимся. Ты даже не догадываешься, что мы — на краю Номансланда. Посмотри, отсюда уже виден наш лес.

И он показал рукой.

X

Убежав от белэлма, они еще не успели осмотреться. Не существовало никаких сомнений в том, что Грэн прав. Как он и говорил, они были на краю Номансланда.

Там, вдали, уродливые и низкорослые деревья росли гуще. Среди них — колючие деревья-солдаты, а также высокая трава, стебли которой выглядели столь острыми, что могли перерезать человеческую руку. И все это венчали воедино заросли того, что много миллионов лет назад называлось ежевикой. Сейчас это были непроходимые заросли, войти в которые приравнивалось к самоубийству. Каждое из растений стояло наготове, как армия перед лицом врага.

Но и вид этого врага тоже не радовал глаз. Великий баниан, расширяя границы своей территории, насколько это было возможно, угрожающе нависал над изгнанниками Номансланда. Ветви, дальше других выброшенные вперед, имели очень густой лиственный покров и нависали над врагом, как волна, готовая вот-вот обрушиться, закрывая как можно больше солнца от растений Номансланда. Кроме баниана, здесь были и живые существа, обитавшие в его листве: трэпперы, попрыгунчик-уилтмилт, смертоносные дридперлипы и другие. Они охраняли границы великого дерева, как сторожевые псы, Лее, войти в который люди так стремились, пока показывал им только свои когти. Грэн внимательно посмотрел на лица своих товарищей, разглядывавших эту двойную стену враждебной им растительности, которая словно замерла; тяжелые, грозные листья оставались неподвижными под дуновением легкого бриза с моря.

— Видите? — спросил Грэн. — Оставьте меня здесь! Я хочу посмотреть, как вы пройдете сквозь заросли. Я очень хочу это видеть!

Инициатива была у него, и он старался максимально использовать ее. Все посмотрели на него, на заросли и вновь на него.

— Ты не знаешь, как пройти, — неуверенно произнес Вегги.

Грэн презрительно усмехнулся:

— Знаю!

— Ты думаешь, термиты помогут тебе? — спросила Пойли.

— Нет.

— Что же тогда?

Он вызывающе посмотрел на них, а затем повернулся к Той:

— Я покажу вам дорогу, если вы пойдете за мной. Той — безмозглая, а у меня мозги на месте. Я не стану изгнанником. Я доведу вас, а не Той. Сделайте меня своим лидером, и я спокойно доведу вас до леса.

— Эх ты, ребенок, — сказала Той. — Ты слишком много говоришь, Ты все время хвастаешься.

Но остальные уже начали шептаться.

— Лидерами должны быть женщины, а не мужчины, — с сомнением в голосе проговорила Шри.

— Той — плохой лидер! — крикнул Грэн.

— Нет, — ответила ему Дрифф. — Она смелее тебя.

Остальные, даже Пойли, закивали, соглашаясь. И, хотя их вера в Той не была абсолютной, Грэну они тоже не очень доверяли. Пойли подошла к нему и спокойно сказала:

— Ты ведь знаешь законы, по которым живут люди. Они изгонят тебя, если ты не покажешь им безопасный путь.

— А если я покажу? — он успокоился, потому что Пойли можно было доверять.

— Тогда ты останешься с нами, и все будет, как прежде. Но ты не должен думать о том, чтобы вести группу вместо Той. Это — нехорошо.

— Я буду говорить, что хорошо, а что — нет!

— И это тоже не разумно.

— Ты хорошая, Пойли! Не спорь со мной.

— Я не хочу, чтобы тебя изгнали. Я на твоей стороне.

— Тогда смотри!

И Грэн повернулся к остальным. Из кармана он достал кусок стекла странной формы и положил его на раскрытую ладонь.

— Это я подобрал, когда попал в клетку, — сказал он. — Называется слюда или стекло. Может быть, его принесло море, а может, это то, что используют термиты в рамах своих окон, выходящих в море.

Той потянулась, чтобы посмотреть, но он быстро отдернул руку.

— Подержите его на солнце, и под ним появится маленькое солнце.

Находясь в клетке, я обжег себе руку с его помощью. И если бы вы не пришли мне на помощь, я смог бы выжечь себе выход. Так и мы сможем пробить себе путь из Номансланда. Подожгите несколько веток, и начнется пожар, а ветер понесет огонь на лес. Все боится огня. А там, где прошел огонь, спокойно пройдем мы.

Все уставились друг на друга.

— Грэн очень умный, — произнесла Пойли, — он спасет нас.

— У него ничего не выйдет, — упрямо сказала Той.

В порыве нахлынувшей на него ярости Грэн швырнул в Той стекло.

— Ты — дура! У тебя одни лягушки в голове. Это ты должна стать изгнанницей! Это тебя нужно гнать отсюда!

Она поймала стекло и отбежала в сторону.

— Грэн, ты — сумасшедший! Ты не понимаешь, что говоришь! Уходи! — кричала она. — Иначе нам придется убить тебя!

Грэн резко повернулся к Вегги.

— Ты же видишь, как она относится ко мне, Вегги! Она не может быть лидером. Либо мы с тобой должны уйти, либо она!

— Той никогда не делала мне больно, — мрачно проговорил Вегги, стараясь избежать ссоры. — Я не собираюсь быть изгнанником.

Той почувствовала, что именно сейчас нужно действовать.

— В группе не может быть противоречий. Иначе она погибнет. Это — закон, Грэн или я. Один из нас должен уйти, и вы обязаны решить, кто. Высказывайтесь. Говорите, кто хочет, чтобы ушла а, а не Грэн?

— Это нечестно! — крикнула Пойли.

И наступила неловкая тишина. Все молчали.

— Грэн должен уйти, — прошептала Дрифф.

Грэн выхватил нож. Вегги тут же вскочил и вытащил свой. За ним Май сделала то же самое. Вскоре они все стояли, обнажив оружие. Все против одного. И только Пойли не двинулась с места.

Грэн побледнел.

— Отдай мое стекло, — потребовал он, протягивая руку к Той.

— Оно наше, — ответила она. — Мы сможем сделать маленькое солнце и без твоей помощи. Уходи, пока мы не убили тебя.

Последний раз он посмотрел на их лица. Затем развернулся и молча пошел прочь.

Бесцельно бродя по лесу, Грэн вдруг почувствовал, как что-то легко и безболезненно упало ему на голову. Уже несколько раз на растениях и живых существах Грэн видел черный грибок, похожий на человеческий мозг. За многие миллионы лет эволюции таковым стал обыкновенный гриб-сморчок. Теперь это был морэл, постигший совершенно иной способ существования.

Некоторое время Грэн стоял, боясь пошевелиться. Потом он поднял руку. Но тут же опустил. Голове было прохладно, он почти не чувствовал ее. Наконец он сел, прислонившись спиной к большому валуну, и посмотрел в том направлении, откуда пришел.

Впереди была полоска берега, залитая солнечным светом, а прямо над ним — листва, переливающаяся различными оттенками зеленого и белого цветов. Грэн безразлично смотрел на все это, пытаясь постичь смысл окружающего.

Он знал, что все это будет существовать и после его смерти, — растительность станет еще богаче, так как растения вберут в себя фосфаты, находящиеся в его теле. Нехорошо, конечно, что он уйдет не так, как это делали многие поколения его предков, но у него нет никого, кто мог бы позаботиться о его тотеме. В конце концов, жизнь коротка, и в этой жизни он ничего из себя не представляет.

«Ты — человек», — раздался вдруг голос.

Это был тихий, внутренний голос, не имеющий никакого отношения к голосовым связкам. Как старая пыльная арфа, он дребезжал где-то внутри его головы.

Грэн удивился. В его нынешнем состоянии он бы не удивился вообще ничему. Он сидел в тени камня, прислонившись к нему спиной, у него было обычное тело; так почему не может быть голосов, соответствующих его мыслям?

— А кто это говорит? — нехотя спросил он.

«Ты можешь называть меня морэлом. Я не оставлю тебя. Я могу помочь тебе».

У Грэна возникло подозрение, что морэл никогда до этого не говорил, так медленно он подбирал слова.

— Мне нужна помощь, — сказал Грэн. — Я — изгнанник.

«Я вижу это. Я теперь с тобой, чтобы помочь тебе, и я всегда буду с тобой».

Грэн совершенно ничего не понимал, но все-таки спросил:

— А как ты поможешь мне?

«Так же, как я помогал другим существам. Попав к ним, я их никогда не покидаю. Многие существа неразумны: у них нет мозга. А я — мозг. Я собираю мысли. Я и мне подобные, мы существуем как мозг, поэтому существа, к которым мы попадаем, — разумные и способны на очень многое».

— И я стану умнее, чем другие люди? — спросил Грэн.

Берег по-прежнему был залит солнечным светом. В голове у Грэна все перемешалось. Он как будто разговаривал с богами.

«Раньше мы никогда не попадали к людям, — продолжил голос, уже быстрее подбирая слова. — Мы, морэлы, живем только на границах Номансланда. Вы — живете только в лесах. Ты — хорошая находка. Я сделаю тебя могущественным. И всюду, куда бы ты ни пошел, ты будешь брать меня с собой».

Грэн не ответил. Он сидел, по-прежнему прислонившись спиной к камню, совершенно обессиленный, и хотел только одного — чтобы поскорее проходило время.

Голос задребезжал вновь:

«Я много знаю о людях. В этом мире ужасающе долго тянется время. Однажды, очень давно, еще до того, как солнце стало горячим, двуногие, подобные тебе, правили миром. Вы тогда были большими, в пять раз выше, чем ты сейчас. Вы стали маленькими, чтобы жить в новых условиях, чтобы выжить любым возможным способом. В те дни мои предки были маленькими, но все изменяется, хотя настолько медленно, что эти изменения происходят незамеченными. Сейчас вы — маленькие существа, настолько малы, что я могу поглощать вас».

Выслушав все это и немного подумав, Грэн спросил:

— Откуда ты все это знаешь, морэл, если до этого ты никогда не встречал людей?

«Я исследую строение твоего разума. Многие из твоих воспоминаний и мыслей достались тебе от прошлого, но они хранятся так глубоко, что ты не можешь добраться до них. А я могу. По ним я читаю историю прошлого тебе подобных. Я и мне подобные могут быть такими же великими, какими были вы…»

— И я тоже стану великим?

«По всей вероятности, так оно и будет…»

И вдруг Грэн почувствовал, что засыпает. Спал он крепко, и ему снились сны. Однако потом он не мог вспомнить, что это были за сны.

Внезапно он проснулся. Рядом что-то двигалось. Недалеко от него, в лучах солнечного света, стояла Пойли.

— Грэн, дорогой мой! — произнесла она, увидев, что он проснулся. — Я покинула остальных, чтобы быть с тобой. Чтобы стать твоей женщиной.

Теперь его ум был ясен, чист и быстр, как родниковая вода. Слишком многое из того, о чем он не знал, доставляло ему боль. Он вскочил.

Пойли с ужасом увидела у него на голове такой же грибок, какой был на деревьях и уиллах. Мягко переливаясь, он уходил вниз по шее и заканчивался полукольцом у ключицы.

— Грэн! Грибок! — отшатнувшись, в страхе закричала она. — На тебе грибок!

Он подскочил к ней и схватил за руку.

— Все хорошо, Пойли. Страшного ничего нет. Грибок называется морэлом. Он не причинит нам вреда. Он может помочь нам.

Пойли не ответила. Она знала законы леса и Номансланда. Здесь каждый был сам за себя, а не за кого-то.

Смутно она догадывалась, что в действительности морэл и питался, и распространялся за счет других. А раз так, то он был достаточно умен, чтобы убивать своего кормильца как можно медленнее.

— Это плохой грибок, Грэн, — настаивала она. — Он не может быть хорошим.

Грэн опустился на колени, увлекая за собой Пойли и шепча ей ласковые слова. Он погладил ее коричневые волосы.

— Морэл многому научит нас. Мы станем намного лучше. Сейчас мы жалкие существа, и ничего плохого нет в желании стать лучше.

— Как грибок может сделать нас лучше?

У Грэна в голове заговорил морэл:

«Она, конечно же, не умрет. Две головы лучше, чем одна. Ваши глаза будут раскрыты. Вы будете, как боги!»

Почти слово в слово Грэн повторил для Пойли то, что сказал морэл.

— Наверное, тебе лучше знать, Грэн, — неуверенно начала она. — Ты всегда был очень умным.

— Ты тоже будешь со мной, — прошептал он, обнимая Пойли.

Кусок морэла упал с шеи Грэна ей на лоб. Она сжалась, попыталась поднять руки, чтобы сбросить его, а потом закрыла глаза; когда она их открыла, они были ясными и спокойными.

Пойли притянула Грэна к себе, и в теплых лучах солнечного света он стал ее мужчиной.

Наконец, они поднялись, улыбаясь друг другу. Грэн посмотрел под ноги.

— Мы уронили наши тотемы, — сказал он.

Она безразлично махнула рукой.

— Оставь их, Грэн. Все это чепуха. Они нам больше не понадобятся.

Они поцеловались и стали думать о других вещах, окончательно привыкнув к наростам на головах.

— Нам не нужно беспокоиться о Той и других, — сказала Пойли. — Они оставили нам дорогу в лес. Смотри!

Она обвела его вокруг дерева. В том месте, где огонь выжег проход к лесу, поднималась стена дыма. Взявшись за руки, они покинули Номансланд, их страшный Рай…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XI

Маленькие неразумные существа бесшумно двигались по дороге, то появляясь, то исчезая в обрамлявшей ее темной зелени.

По дороге медленно ползли две корзины. Из-под них две пары глаз искоса поглядывали на маленьких существ. Корзины продолжали двигаться так же медленно и бесшумно.

Дорога была вертикальной; беспокойные глаза не могли видеть ни ее начала, ни конца. Местами от дороги расходились горизонтальные ветви; корзины ползли медленно, но уверенно. Грубая поверхность дороги давала прекрасную возможность пальцам рук и ног, торчащим из корзин, цепляться за нее. А еще дорога была цилиндрической, потому что представляла собой ни что иное, как ствол могущественного дерева — баниана.

Корзины перемещались со Средних Ярусов вниз, к земле. Постепенно становилось все темнее, и казалось, что они движутся в зеленой мгле к черному тоннелю.

Наконец, первая корзина остановилась, а затем свернула на одну из боковых ветвей, ползя но едва заметному следу. Вторая корзина последовала за ней. Они сидели, облокотившись друг о друга и повернувшись спинами к дороге.

— Мне страшно идти вниз, к земле, — раздался голос Пойли из-под корзины.

— Мы должны идти туда, куда направляет нас морэл, — ответил Грэн, терпеливо повторяя ей то, что объяснял уже раньше. — Он умнее нас. Теперь, когда мы вышли на след другой группы, было бы глупо не слушаться его. Ведь мы не сможем жить в лесу одни.

Он знал, что морэл успокаивает Пойли при помощи таких же аргументов. И тем не менее с того самого дня, когда Грэн и Пойли покинули Номансланд несколько снов назад, она была сама не своя. Самовольный уход из группы угнетал ее больше, чем она предполагала.

— Нам следовало приложить больше усилий и все-таки отыскать следы Той и всех остальных, — сказала Пойли. — Если бы мы подождали, пока потухнет огонь, мы могли бы найти их.

— Мы должны были уйти, потому что ты боялась сгореть, — ответил Грэн. — Тем более что Той не приняла бы нас обратно. И ты это знаешь. Она не понимает. У нее нет жалости даже к тебе, своей подруге.

На это Пойли лишь усмехнулась. Они помолчали. Потом она заговорила вновь.

— Нужно ли нам идти дальше? — тихо спросила она, беря Грэна за руку.

Грэн и Пойли замерли в ожидании голоса, который, они знали это, ответит им.

«Да, вы пойдете дальше, Пойли и Грэн, потому что я советую вам идти, и я сильнее вас».

Обоим голос уже был знаком. Им говорили не губы, а слышали они его не ушами. Этот голос родился и жил в их головах, как попрыгунчик, навечно запертый в своей маленькой коробке. И звучал он, как старая арфа.

«До сих пор мы уходили от опасностей. Я и в дальнейшем позабочусь о вас. Я научил вас накрыться для маскировки корзинами, и мы прошли такой долгий путь без происшествий. Еще немного, и вы найдете свою славу».

— Нам нужно отдохнуть, морэл, — сказал Грэн.

«Отдохните, и пойдем дальше. Мы обнаружили следы другого племени. Сейчас не время расслабляться. Мы должны найти само племя».

Подчиняясь голосу, Грэн и Пойли легли отдыхать. Большие куски кожуры, которые они содрали с плодов какого-то неизвестного им дерева и в которых проделали отверстия для рук и ног, не— позволяли им удобно улечься — ни на спине, ни на боку. Поэтому они лежали согнувшись, а руки и ноги их торчали в разные стороны.

Морэл думал. Мысли его были недоступны людям, и воспринимались ими как монотонный, надоедливый шум. В век зелени растения всего лишь увеличивались в своих размерах, оставаясь в то же время неразумными. Для морэла же основой существования стал разум — острый и ограниченный разум джунглей. Чтобы расширить свой ареал, он мог вести паразитический образ жизни, прикрепляясь к другим растениям, прибавляя к их способности передвигаться свои способности дедуктивно мыслить. Экземпляр, который разделился, чтобы обладать и Пойли, и Грэном, не переставал удивляться тому, что он обнаружил в их нервных центрах и чего не было ни у одного живого существа. У них была память, хранившая воспоминания, сокрытые даже от ее обладателя.

И хотя морэлу не было знакомо высказывание: «В стране слепых одноглазый — король!», он находился как раз в таком положении, В этом мире огромной теплицы сосуществовали различные формы жизни, в мире или ненависти, на земле или в воздухе, — рано или поздно погибая в зелени и превращаясь в компост для следующего поколения. Для них не существовало ни прошлого, ни будущего. Их жизнь была лишена глубины. Морэл, который получил доступ к человеческому разуму, был другим. Он думал о будущем. Это было первое живое существо за миллиард лет, сумевшее заглянуть далеко-далеко в Прошлое. Открывающиеся перспективы настолько напугали морэла, что голос его, похожий на дребезжание старой арфы, затих в головах у людей.

— Как может морэл защитить нас от ужасов Земли? — спросила Пойли через некоторое время. — Как он может защитить нас от уилтмилта или дрипперлипа?

— Он все знает, — просто ответил Грэн. — Он заставил нас одеть эту фруктовую кожуру, чтобы прятаться от врагов. И мы были в безопасности. А когда мы найдем это племя, все будет совсем хорошо.

— Эта кожура натерла мне бедра, — сказала Пойли.

По-видимому, прошедшие тысячелетия не уничтожили в женщинах дар в любой, даже в самый неподходящий момент, оставаться женщиной. Она почувствовала, как мужская рука нашла ее бедро и стала нежно поглаживать его. Пойли продолжала смотреть вверх — в полную опасностей листву.

Крылатое существо, разноцветное, как попугай, тихо опустилось и село на ветку прямо над ними. И тут же из засады, прямо на спину птице, свалился джиттермоп. Брызнул сок, хищник утащил свою жертву в листву, и только зеленоватая лужица осталась на том месте, где раньше сидела птица.

— Грэн! Это — джиттермоп! Нам нужно уходить отсюда, пока он не напал на нас, — испуганно закричала Пойли.

Морэл тоже наблюдал за схваткой, и, надо сказать, — не без удовольствия, потому что морэл был любимым лакомством птиц.

«Если вы готовы, люди, тогда мы пойдем», — сказал он, используя случившееся как предлог продолжать движение. Сам же морэл, будучи паразитом по природе, в отдыхе не нуждался.

Людям очень не хотелось покидать свое убежище даже под угрозой нападения джиттермопа, и морэлу приходилось подгонять их; но делал он это осторожно, ибо избегал конфликтов. Ему необходимо было их сотрудничество. Его конечная цель была неопределенна, тщеславна и великолепна. Грибок уже видел себя возрождающимся снова и снова, — до тех пор, пока масса его не покроет всю землю, холмы и долины.

Достижение подобной цели было невозможно без людей. Они — средство ее достижения. И теперь ему нужно было получить власть над возможно большим количеством людей. Поэтому морэл подгонял Пойли и Грэна, а они — слушались.

Они вновь возвратились на ствол, по которому приползли сюда, и продолжили спуск. По стволу двигалось много различных существ. Некоторые — безобидные, такие, например, как лифабианы, которые только и занимались тем, что строили из листьев огромное количество домиков на всех ярусах Великого леса; другие — вооруженные зубами и когтями — были далеко небезвредны.

И только одно существо оставляло характерные следы, читая которые, опытный глаз понимал: где-то рядом — человек. Вот по такому следу и ползли две корзины.

Все обитатели этого огромного дерева были заняты своими делами, как, впрочем, и Грэн с Пойли. И когда след, по которому они шли, свернул на боковую ветку, они последовали за ним без разговоров.

Так они двигались — горизонтально и вертикально — пока Пойли вдруг не заметила впереди какое-то движение. По ветви, в зарослях фаззипазла, бесшумно промелькнула человеческая фигура. Они успели увидеть только часть плеча, испуганное лицо и развевающиеся волосы.

— Она убежит, если мы не изловим ее, — сказала Пойли Грэну. — Позволь мне пойти и попытаться поймать ее. А ты останешься и посмотришь, может быть, где-то поблизости находятся ее товарищи.

— Пойду я.

— Нет, позволь мне. Когда ты почувствуешь, что я готова, отвлеки ее внимание.

Сбросив свою кожуру и распластавшись на животе, Пойли сползла по ветке и оказалась под ней. Когда она начала медленно ползти вперед, морэл, думающий теперь и о своей безопасности тоже, полностью овладел ее разумом. И сразу же слух и зрение ее обострились, а кожа стала более чувствительной.

«Заходи сзади! Хватай ее, но не убивай, и она приведет нас к своему племени», — дребезжал голос в голове у Пойли.

— Замолчи, иначе она услышит, — выдохнула Пойли.

«Только ты и Грэн можете слышать меня. Вы — мое королевство».

Оказавшись за фаззипазлом, Пойли осторожно, так, что не шелохнулся ни один из листиков, вылезла на ветку и скользнула вперед. Из-за бутонов фаззипазла показалась голова.

Молодая красивая девушка, прикрывая черные влажные глаза, внимательно смотрела по сторонам.

«Она не поняла, что под корзинами — люди, поэтому и прячется от вас», — пояснил Морэл.

«Глупо, — подумала про себя Пойли. — Поняла ли девушка, что под корзинами люди, или нет, она все равно спряталась бы от чужих».

Морэл слышал все это и понял, что в чем-то он ошибся; несмотря на то что он знал о людях очень много, человек по-прежнему оставался для него загадкой.

Он тактично отключился от мозга Пойли, предоставив ей возможность самостоятельно заниматься незнакомкой. Пойли сделала один шаг, затем — другой. Согнувшись почти пополам и нагнув голову, она ожидала сигнала Грэна.

На другом конце зарослей фаззипазла Грэн сломал ветку. Незнакомка замерла, всматриваясь туда, откуда донесся звук. Она облизала пересохшие губы. Но, прежде чем она успела выхватить из-за пояса нож, Пойли бросилась сзади на нее.

Они боролись среди мягких волосков фаззипазла. Незнакомка старалась схватить Пойли за горло, а та в ответ била ее в плечо. Подскочил Грэн. Он обхватил девушку сзади за горло, потянул на себя и тянул до тех пор, пока ее волосы не упали ему на лицо. Незнакомка отчаянно сопротивлялась, но силы были неравными, и вскоре она лежала связанная на ветви и испуганно смотрела на них.

«Отличная работа! Теперь она приведет нас…» — начал было морэл.

— Тихо! — прошипел Грэн, и грибок мгновенно повиновался.

В листьях, прямо над ними, что-то быстро двигалось. Грэн знал лес. Он знал, как привлекает хищников шум борьбы. И действительно, раскручиваясь, словно пружина, из листвы вывалился тинпин и устремился к ним. Но Грэн был готов к этому. Ему было известно, что нож бессилен в сражении с тинпином. И поэтому Грэн встретил его ударом тяжелой палки, отбросившим хищника в сторону. Пролетев какое-то расстояние, тинпин зацепился хвостом за ближайшую ветку и приготовился к контратаке.

Сверху, с листвы, опустился райплан, схватил хищника и взмыл вверх. Пойли и Грэн попадали плашмя рядом со своей пленницей и замерли в ожидании. Но вновь их окружала звенящая тишина огромного леса, и все было спокойно.

XII

Пленница молчала. На все вопросы Пойли она лишь качала головой и гримасничала. Единственное, что удалось им вытянуть из нее, так это то, что ее зовут Яттмур. Было очевидно, что она очень напугана видом грибка, который зловеще поблескивал на шее и голове у каждого из них.

— Морэл, она боится говорить, — сказал Грэн, тронутый красотой девушки, которая сидела связанная у их ног. — Она боится тебя. Может быть, мы отпустим ее и поищем других людей?

«Ударь ее, и, возможно, тогда она заговорит», — задребезжал немой голос морэла.

— Но от этого она будет бояться нас еще больше!

«Это развяжет ей язык. Ударь ее по лицу, по этой щечке, от которой ты, кажется, в восторге».

— Ударить ее, даже если она не представляет собой опасности?

«Ты, глупое создание! Почему ты никогда не думаешь обо всем сразу?! Она представляет собой опасность для всех нас уже тем, что задерживает нас».

— Ты прав. Я не подумал об этом. Я должен признать, что ты думаешь более глубоко.

«Тогда делай, как я говорю — ударь ее».

Грэн медленно поднял руку. Морэл отдал команду мышцам, и рука со страшной силой опустилась на лицо Яттмур. Пойли от неожиданности моргнула и вопросительно посмотрела на мужчину.

— Ты, мерзкая тварь! Мое племя убьет тебя, — огрызнулась Яттмур, оскалив зубы.

С блеском в глазах Грэн вновь поднял руку.

— Хочешь еще? Говори нам, где ты живешь?

Девушка передернула плечами.

— Я всего лишь пастух. Если ты такой же, как и я, то делаешь нехорошо, причиняя мне боль. Что плохого я сделала вам? Я только собирала плоды.

— Отвечай на вопросы! И мы не сделаем тебе больно.

Он вновь поднял руку, и на этот раз девушка сдалась.

— Я пастух. Пасу джампвилов. В мои обязанности не входит драться или отвечать на вопросы. Если вы хотите, я могу отвести вас к моему племени.

— Скажи нам, где твое племя?

— Мы живем на краю Черного Рта. Это недалеко отсюда. Мы мирные люди. Мы не падаем с неба на других людей.

— На краю Черного Рта? И ты отведешь нас туда?

— Вы не причините нам вреда?

— Мы никому не причиним вреда. Тем более, что нас только двое. Почему ты боишься?

Яттмур нахмурилась, как будто сомневаясь в искренности его слов.

— Поднимите меня и развяжите мне руки. Мои люди не должны видеть меня со связанными руками. Я не убегу от вас.

— Только попробуй, и я проткну тебя ножом, — сказал Грэн.

«Ты хороший ученик», — одобрительно произнес морэл.

Пойли развязала Яттмур. Девушка поправила волосы, растерла запястья и начала подниматься вверх. Грэн и Пойли следовали за ней. Люди шли молча, но в душе у Пойли сомнения усиливались, они переросли в тревогу, когда она заметила, что характер растительности в джунглях изменился и бесконечное единообразие баниана было нарушено.

Двигаясь за Яттмур, они начали спускаться с дерева и вдруг увидели огромный кусок камня, покрытый неттльмосом и берривишем. Но, чем ниже они опускались, тем светлее становилось вокруг, и это означало, что баниан здесь растет намного ниже, чем в других местах. Впереди сверкнул луч солнечного света. Верхний Ярус опустился почти до земли. Что же все это означало?

Пойли мысленно задала себе этот вопрос, и морэл тотчас ответил:

«Царство леса — не бесконечно. Мы приближаемся к месту, где он не может расти. Не пугайся».

«Мы, наверное, приближаемся к краю Черного Рта. Я боюсь этих незнакомых звуков. Давай вернемся назад, пока мы не встретили племя, которое убьет нас», — упрашивала Пойли морэла.

«Нам некуда возвращаться, Пойли. Мы — странники. Мы можем идти только вперед. Не бойся. Я помогу тебе и я никогда не оставлю тебя».

Теперь ветки были такими узкими и тонкими, что по ним невозможно было передвигаться. Сильно оттолкнувшись, Яттмур перепрыгнула на большой камень, торчащий из земли. Пойли и Грэн, приземлившись рядом, вопросительно переглянулись. Яттмур подняла руку.

— Тихо! Джампвилы приближаются! — воскликнула она, услышав звук, напоминающий шум дождя. — Это твари, которых ловит мое племя.

Вокруг их каменного острова простиралась земля. Но это не было то зловонное и смертельно опасное болото, которым в детстве взрослые пугали Грэна и Пойли. Земля была странной формы, вся в трещинах и впадинах. Здесь росло очень мало растений. Земля, казалось, жила своей собственной жизнью, настолько причудливым был черно-красный узор; некоторые из впадин поразительно напоминали глаза и рты.

— У камней злые лица, — прошептала Пойли, глядя вниз.

— Тихо! Они идут прямо на нас, — оборвала ее Яттмур.

Люди притихли, и через некоторое время увидели, как из глубины леса на потрескавшуюся землю выбежала стая странных волосатых существ. Это были растения, которые сквозь мутации прошедших тысячелетий стали чем-то отдаленно напоминать зайцев. Бежали они медленно и неуклюже, совсем не так, как это делали животные, чье место они заняли. В процессе движения они переваливались из стороны в сторону, и их волокнистые сухожилия громко щелкали. У каждого джампвила были голова, всю нижнюю часть которой занимала челюсть, огромные уши и бесформенное разноцветное туловище. Передние лапы больше походили на обрубки — короткие и толстые, в то время как задние — более длинные, хотя и весьма неопределенно, но все же напоминали грациозные лапы животного.

Понятно, что ничего этого Грэн и Пойли в волнении не успели заметить. Для них джампвилы являлись всего лишь неизвестными живыми существами с неописуемо уродливыми ногами. Для Яттмур они, очевидно, означали нечто большее. Она смотала с талии веревку и сейчас держала ее в обеих руках. В тот момент, когда стая, своеобразно потрескивая на ходу, пробегала под камнем, она размахнулась и бросила ее. В полете веревка развернулась и превратилась в примитивную сеть, утяжеленную по краям. Упав, сеть накрыла трех джампвилов. И тут же Яттмур бросилась вниз и прыгнула на животных, прежде чем им удалось вырваться из сети. Остальные зверьки разбежались и исчезли в лесу. А трое пойманных уже покорно стояли, опутанные сетью. Яттмур с вызовом посмотрела на Грана и Пойли, довольная тем, что у нее представилась возможность показать свое мастерство, но Пойли не обращала на нее внимания.

— Грэн! Посмотри! Чудовище, Грэн! — вскрикнула она сдавленным голосом. — Ведь я же говорила, что это плохое место!

На каменном выступе, недалеко от того места, где пробегали джампвилы, надувался серебристый конверт. Постепенно он превратился в гигантский, больше человека шар.

— Не смотрите туда, — сказала Яттмур.

Но они уже не могли оторваться от этого зрелища. Теперь на большом водянистом шаре они различили огромный глаз с зеленым зрачком. Глаз повернулся и, казалось, начал рассматривать людей. Конверт раскрылся, и они увидели глубокую черную яму. Несколько джампвилов, бежавших последними, заметив ее, приостановились и начали обегать неожиданное препятствие. Шестеро из них прыгнули через яму, которая тут же закрылась, словно рот, поглотив их, а конверт начал медленно уменьшаться в размерах.

— Бог ты мой! Что это? — Грэн был явно поражен увиденным.

— Это грингатс, — ответила Яттмур. — Вы что, никогда раньше не видели такого? Их здесь много. Они живут, прицепившись к большим камням. Пойдемте, я должна отнести джампвилов племени.

Однако у морэла были свои мысли на этот счет. Он задребезжал в головах Пойли и Грэна. Неохотно они двинулись по направлению к каменному выступу. Грингатс был уже совсем плоским; казалось, на камне причудливыми складками уложена мокрая ткань, И только в самом низу, у земли, было заметно утолщение, в котором все еще шевелились пойманные джампвилы. Пока люди в страхе уставились на него, грингатс тоже изучал их своим единственным зелено-полосатым глазом, Затем глаз закрылся, и они уже смотрели на камень: маскировка у грингатса была великолепной.

«Он не может причинить нам вреда, — сказал морэл — Это всего лишь желудок».

Они шли за Яттмур, с трудом передвигаясь по потрескавшейся земле. Рядом, так, как будто они делали это ежедневно, ковыляли три джампвила.

Начинался плавный подъем. Морэл предположил, что именно поэтому впереди не растет баниан, и стал ждать, что ответят на это люди.

Пойли сказала:

— У этих джампвилов такие длинные задние лапы, наверное, для того, чтобы легко подниматься на холм.

«Должно быть, так», — ответил морэл.

«Чушь все это, — подумал Грэн. — А если им придется бежать вниз с холма? Морэл не может знать всего, иначе он не согласился бы с предположением Пойли».

«Ты прав в том, что я не знаю всего, — задребезжал морэл, чем очень удивил Грэна. — Но я способен быстро постигать, а ты — нет. В отличие от некоторых представителей твоей расы, живших в далеком прошлом, тобой в основном управляют инстинкты».

— Что это такое — инстинкты?

«Зеленые мысли», — ответил морэл и больше не стал распространяться на эту тему.

Наконец, Яттмур остановилась. Теперь она уже не была такой угрюмой, как вначале, словно совместно пройденный путь сблизил их.

— Вы стоите там, где вы хотели быть — в центре земли моего племени, — весело сказала она.

— Тогда позови всех. Скажи им, что мы пришли с добрыми намерениями, и что я буду говорить с ними, — приказал Грэн и взволнованно добавил только для морэла:

«Но я не знаю, что я им скажу».

«Я подскажу тебе», — задребезжал грибок.

Яттмур поднесла сжатую в кулак руку к губам, и раздался свист. Готовые ко всему, Пойли и Грэн посмотрели по сторонам. Зашелестела листва, и их окружили воины, возникшие, казалось, из-под земли. Посмотрев вверх, среди ветвей и листьев Пойли увидела незнакомые лица, которые внимательно изучали ее.

Грэн и Пойли стояли не двигаясь, тем самым давая возможность представителям племени хорошо рассмотреть себя. Племя Яттмур медленно приблизилось. Большинство, как и следовало ожидать, составляли женщины. Из одежды на них были только цветы, прикрывавшие интимные части тела. Все были вооружены, многие были так же красивы, как Яттмур. У некоторых из них вокруг талии были намотаны уже знакомые Грэну и Пойли сети.

— Пастухи, — обратилась Яттмур, — я привела сюда двух незнакомцев — Грэна и Пойли, которые хотят быть с нами.

С подсказки морэла, Пойли сказала:

— Мы странники и не причиним вам вреда. Примите нас. Сейчас мы нуждаемся в отдыхе и крове. А позже мы покажем вам все, что мы умеем.

От группы отделилась коренастая женщина и подошла к ним. Волосы ее были аккуратно уложены и заколоты блестящей раковиной. Она вытянула руку ладонью вверх.

— Я приветствую вас, незнакомцы. Меня зовут Хатвир. Я веду этих пастухов. Если вы останетесь с нами, вы будете идти за мной. Вы согласны?

«Если мы не согласимся, они могут убить нас», — подумал Грэн.

«С самого начала мы должны показать, что лидеры — мы», — ответил морэл.

«Их ножи направлены на нас».

«С самого начала, или все будет потеряно», — повторил морэл.

Хатвир прервала их диалог, нетерпеливо хлопнув в ладоши.

— Отвечайте, незнакомцы! Пойдете ли вы за Хатвир?

«Мы должны согласиться, морэл».

«Нет, Грэн! Мы не можем позволить себе это».

«Но они убьют нас!»

«Ты первым должен убить ее, затем это сделает Пойли!»

«Нет!»

«А я говорю — да!»

«Нет… нет… нет…»

— Пастухи, внимание! — крикнула Хатвир. Сжимая пальцами рукоятку ножа, она сделала шаг вперед. «Очевидно, незнакомцы не были друзьями», — подумалось ей.

А с незнакомцами творилось нечто странное. Они начали извиваться в каком-то диковинном танце. Руки Пойли потянулись было к воротнику, блестевшему на шее, но вдруг — бессильно упали. Грэн схватился за нож, но рука его отлетела в сторону, как будто отброшенная с большой силой. Оба они изгибались и топали ногами. Их лица исказила гримаса боли. Они раскачивались, выгибая свои тела, кусая губы, уставившись в никуда безумными глазами.

Племя отступило в ужасе.

— Они упали на меня с неба! Должно быть, они — духи! — закричала Яттмур, закрывая руками лицо.

Хатвир вдруг побледнела и выронила нож. Это был знак для остальных. Торопливо, в испуге они побросали оружие и упали на колени, застонав и закрыв руками лица.

Когда морэл увидел, что желаемая цель достигнута, он прекратил попытки навязать свою волю Грэну и Пойли. И если бы грибок не сделал это сейчас, они бы упали совершенно обессиленные.

«Мы добились победы, которая была нам так необходима, Пойли, — задребезжал он. — Хатвир стоит перед нами на коленях. Теперь мы должны говорить с ними».

«Я ненавижу тебя, морэл, — мрачно ответила Пойли. — Заставляй Грэна делать то, что тебе хочется. Я — не буду».

Подталкиваемый грибком, Грэн подошел к Хатвир и взял ее за руку.

— Теперь вы признали нас, — начал он, — и вам больше нечего бояться. Только никогда не забывайте, что мы — Духи, в которых обитают духи. Мы будем жить с вами. Вместе мы создадим могущественное племя и будем жить в мире. Люди больше не будут беглецами в огромном лесу. Мы поведем вас из леса — к величию.

— Путь из леса впереди. Совсем недалеко, — проговорила Яттмур. Она отдала пойманных джампвилов одной из женщин и подошла, чтобы послушать Грэна.

— Мы поведем вас много дальше, — ответил он ей.

— Очистите ли вы нас от Великого духа Черного Рта? — смело спросила Хатвир.

— Мы поведем вас так, как вы того заслуживаете, — объявил Грэн. — Но для начала скажу, что дух Пойли и я нуждаемся в пище и сне. А потом мы будем говорить с вами. Отведите нас в безопасное место.

Хатвир поклонилась и исчезла, как будто сквозь землю провалилась.

XIII

Поверхность земли, на которой они стояли, представляла собой застывшую когда-то лаву со множеством отверстий. Под некоторыми из них земля либо просыпалась, либо была убрана людьми, в результате чего образовалось убежище, расположенное ниже уровня земли. Здесь и жило в относительной безопасности племя Яттмур. Она уговорила Грэна и Пойли спуститься вниз, где они и уселись на лежанке. Им сразу же принесли поесть.

Пойли и Грэн попробовали джампвила, приготовленного по неизвестному им рецепту. Джампвил, вкусный и ароматный, был одним из основных блюд рациона пастухов. Яттмур рассказала им, что они употребляют и другую пищу, блюдо с которой и стояло сейчас перед Пойли и Грэном.

— Это — рыба, — сказала Яттмур, заметив, что блюдо им понравилось. — Она водится в Длинной Воде, которая вытекает из Черного Рта.

Услышав это, морэл заинтересовался и заставил Грэна спросить:

— А как вы ловите рыбу, если она живет в воде?

— Мы не ловим рыбу. Мы не ходим к Длинной Воде, потому что там живет другое племя. Они называют себя Рыбаками. Иногда мы встречаем их, и, поскольку живем с ними в мире, меняем джампвилов на рыбу.

Жизнь пастухов казалась безоблачной. Но, чтобы окончательно убедиться в этом, Пойли все же спросила у Хатвир:

— Неужели у вас нет врагов?

Хатвир улыбнулась.

— Здесь очень мало врагов. Наш самый большой враг — Черный Рот — проглатывает их. Мы живем около Черного Рта, так как полагаем, что иметь одного большого врага — лучше, чем много маленьких.

И вновь морэл принялся совещаться с Грэном, который научился, в отличие от Пойли, разговаривать с ним про себя.

«Мы должны посмотреть на Рот, о котором они все так много говорят, — дребезжал он. — И чем быстрее — тем лучше. И уж коль скоро ты опустился до того, что делишь с ними трапезу, как простой человек, ты должен произнести зажигательную речь. Идти должны двое. Давай найдем этот Рот и продемонстрируем вcем, как мало мы его боимся, поговорив с ним».

«Нет, морэл! Ты умный, но ты не понимаешь! Если эти добрые пастухи боятся Черного Рта, то я тоже его боюсь!»

«Если ты так думаешь, то нам — конец».

«Мы с Пойли устали. Ты не знаешь, что такое усталость. Дай нам поспать. Ведь ты обещал нам отдых».

«Вы только и делаете, что спите. Сначала мы должны показать им всем, какие мы сильные».

«Как мы это сделаем, если мы валимся с ног от усталости?» — вступила в разговор Пойли.

«Ты что, хочешь, чтобы тебя убили, пока ты будешь спать?»

Морэл все-таки настоял на своем, и Пойли с Грэном потребовали, чтобы племя показало им Черный Рот. Услышав это, пастухи были чрезвычайно удивлены. Но Хатвир оборвала их недоумевающие возгласы.

— Все будет так, как вы того хотите, о Духи. Подойди ко мне, Айкол, — позвала она.

Молодой мужчина с белой рыбьей костью в волосах выпрыгнул вперед. Он вытянул руку ладонью вверх, приветствуя Пойли.

— Молодой Айкол — наш лучший певец, — сказала Хатвир. — Он поможет вам избежать неприятностей. Айкол покажет вам Черный Рот, и с ним вы вернетесь назад. Мы будем ждать вас.

Они вновь выбрались на поверхность земли, к вечному свету. Они стояли на теплой пемзе, привыкая к солнцу. Айкол радостно улыбнулся Пойли и сказал:

— Язнаю, что вы устали, но это недалеко.

— О, я совсем не устала, спасибо, — улыбкой на улыбку ответила Пойли, потому что у него были большие черные глаза, нежная кожа, и он, как и Яттмур, по-своему был красив. — Что за кость у тебя в волосах? Она похожа на прожилку листа.

— Это — большая редкость. Но, может быть, мне удастся достать такую же и для тебя.

— Пошли, — резко сказал Грэн Айколу, добавляя про себя, что никогда еще не видел такой идиотской улыбки. А вслух продолжил:

— Как может простой певец, — если ты действительно певец — противостоять могущественному врагу, Черному Рту?

— Когда поет Рот, я тоже пою — а я делаю это лучше, — ответил Айкол, ничуть не задетый тоном, каким был задан вопрос.

И он повел их через листья и груды камней.

Как он и говорил, далеко идти не пришлось. Подъем продолжался, но теперь поверхность земли была покрыта обожженным черным и красным камнем, на котором ничего не росло. Даже баниан, преодолевший тысячи миль, был вынужден отступить здесь. Деревья сохранили шрамы от недавнего потока лавы, а их длинные корни были выброшены далеко вперед, — в камни, в поисках пропитания.

Айкол прошел мимо этих корней к выступу на скале, за которым присел и поманил к себе Пойли и Грэна. А затем показал рукой вперед.

— Это — Черный Рот… — прошептал он.

Перед ними простиралось море застывшей потрескавшейся лавы. Она поднималась вверх, образуя большой, неправильной формы конус, который возвышался над окружающей местностью.

— Это — Черный Рот, — повторил шепотом Айкол, увидя страх на лице Пойли. Пальцем он показал на струю дыма, выходящую из конуса и растворяющуюся в небе.

— Рот дышит, — сказал он.

Грэн перевел взгляд с конуса на лес и обратно, и почувствовал, как морэл начал свое погружение в его разум. Он понял это по тому, как закружилась у него голова, и от неожиданности он даже провел рукой по лбу. И сразу же у него потемнело в глазах: морэл явно не одобрял подобного жеста.

А морэл все глубже погружался в память Грэна, — словно пьяница, перебирающий пожелтевшие фотографии прошлого. Грэн растерялся; он тоже видел эти картинки, некоторые из них были очень яркими. Но он был не в состоянии разобрать, что на них было изображено. Грэн потерял сознание и упал.

Пойли и Айкол бросились поднимать Грэна, но сознание уже возвращалось к нему. А морэл, в свою очередь, нашел то, что искал. Торжествуя, он «показал» картинку Грэну, а когда тот окончательно пришел в себя, объяснил:

«Эти пастухи боятся теней, Грэн. Но нам опасаться нечего. Их могущественный Рот — всего лишь вулкан, да к тому же еще и маленький. Он не причинит нам никакого вреда. Тем более, что, как мне кажется, он уже окончательно потух».

И он «показал» Грэну и Пойли, что такое вулкан, используя знания, которые ему удалось откопать в их памяти.

Увидев все это и успокоившись, они вернулись в подземелье, где их ждали Хатвир, Яттмур и остальные.

— Мы видели Черный Рот, и мы не боимся его, — объявил Грэн. — Мы будем спокойно спать, и сны наши будут добрые.

— Когда зовет Черный Рот, все должны идти к нему, — сказала Хатвир. — Может быть, вы и могущественны, но вы смеетесь потому, что видели Рот, когда он молчал. Но если он запоет, то мы все посмотрим, как вы будете танцевать, о Духи!

Пойли спросила, где живут Рыбаки — племя, о котором уже упоминала Яттмур.

— С того места, где мы были, не видно деревьев, на которых они живут, — сказал Айкол. — Из живота Черного Рта вытекает Длинная Вода. Ее мы тоже не могли видеть, потому что обзору мешали камни. У Длинной Воды растут деревья. Там и живут эти странные люди Рыбаки, которые боготворят свои деревья.

Услышав это, морэл подсказал Пойли следующий вопрос: «Если Рыбаки живут так близко от Черного Рта, как же им удается выжить, когда поет Рот?»

И Пойли задала его.

Пастухи зашептались между собой, пытаясь найти ответ. Наконец, одна из женщин сказала:

— У Рыбаков есть длинные зеленые хвосты, о, Дух!

И было ясно, что ответ не удовлетворил ни ее, ни остальных. Грэн рассмеялся, а морэл подтолкнул его на новую речь.

— О, дети, живущие у Черного Рта! Вы слишком мало знаете, хотя вам и кажется, что знаете вы много. Неужели вы верите, что у людей могут расти длинные зеленые хвосты? Вы просты и беспомощны, и мы поведем вас. Когда мы выспимся, мы поведем вас к Длинной Воде, и вы последуете за нами. Там мы создадим Великое Племя, объединившись сначала с Рыбаками, а затем и с другими лесными племенами. Мы больше не будем бояться и прятаться. Другие будут бояться нас.

В воображении морэла уже возникла живописная картина — плантация, которую разобьют для него люди. И там он будет мирно размножаться, оберегаемый и почитаемый людьми. В настоящее время он остро ощущал свою неполноценность — у него не было достаточно массы, чтобы разделиться еще раз, с тем чтобы перебраться на кого-либо из пастухов. Но, как только он сможет это сделать, он станет свободно произрастать в мире, на ухоженной плантации, и будет управлять всем человечеством. Горя желанием, он вновь заставил Грэна говорить.

— И мы не будем больше жалкими тварями, скрывающимися в зелени. Мы убьем зелень. Мы победим джунгли и уничтожим всех наших врагов. С нами останутся только друзья. Мы будем становиться все сильнее и сильнее, и весь мир будет принадлежать нам, как это было много веков назад.

Наступила тишина. Пастухи взволнованно переглядывались.

Пойли подумала, что сказанное Грэном совершенно не имеет смысла. Да и сам Грэн, казалось, многого не понимал. И хотя Грэн считал морэла своим другом, он ненавидел его за то, что тот заставлял его говорить о вещах, не доступных его пониманию.

Вдруг, почувствовав усталость, Грэн рухнул на лежанку и сразу заснул. Ничуть не заботясь о том, что о них подумают другие, Пойли тоже улеглась и заснула.

Какое-то время пастухи стояли и смотрели на них, слегка озадаченные. Затем Хатвир хлопнула в ладоши.

— Пусть они спят.

— Они такие странные. Я побуду с ними, — сказала Яттмур.

— В этом нет необходимости. Мы позаботимся о них, когда они проснутся, — возразила Хатвир, выпроваживая Яттмур из подземелья.

— Мы еще посмотрим, как поведут себя эти Духи, когда запоет Дух Черного Рта, — проговорил Айкол, выбираясь наружу.

XIV

В то время, как Пойли и Грэн спали, морэл бодрствовал. Сон был ему чужд.

Сейчас он был похож на маленького мальчика, забравшегося в пещеру и нашедшего там клад. Он обнаружил сокровища, о которых их хозяин и не подозревал. Его первая такого рода грабительская экспедиция обернулась путешествием, полным волнующих открытий.

Сон Пойли и Грэна нарушался множеством непонятных видений. В ушах все время звучала какая-то дикая какофония, заглушающая все остальные звуки.

— Грэн, мы сойдем с ума! — закричала Пойли. — Этот ужасный шум!

«Перезвон! Перезвон!» — дребезжал морэл.

Пойли и Грэн проснулись в холодном поту; нестерпимо жгло затылок и шею, а снаружи по-прежнему доносился какой-то ужасный шум.

Немного придя в себя, они обнаружили, что остались одни в подземелье. Все пастухи куда-то исчезли. Снаружи по-прежнему что-то гремело. Грохот пугал. Это была какая-то ужасная мелодия, лишенная гармонии, от звуков которой закладывало уши, а кровь стыла в жилах.

— Нам нужно идти, — сказала Пойли, вскакивая на ноги.

«Что я наделал?» — запричитал морэл.

— Что случилось? — спросил Грэн. — Почему мы должны идти?

В страхе они прижались друг к другу. Но усидеть на месте они уже не могли. Руки и ноги не слушались их. Они не знали, откуда исходил этот ужасающий звук, но в то же время чувствовали, что он зовет их.

Сбивая в кровь локти и колени, они выбрались наверх и — очутились в аду. Здесь, наверху, чудовищная мелодия обрушилась на них, как ураган, хотя на деревьях не шевелился ни один листочек. Они были не единственными, кто отозвался на этот дьявольский зов. Множество живых существ летело, бежало, прыгало и ползло в одном направлении — к Черному Рту.

«Черный Рот! — закричал морэл. — Черный Рот поет, — и мы должны идти!»

Теперь у них не только были заложены уши, но и со зрением стало твориться что-то странное. Кровь отлила от сетчатой оболочки глаз, и мир предстал перед ними в черно-белых и серых тонах. Вытянув вперед руки, Пойли и Грэн бросились бежать. И в этом страшном вихре они увидели пастухов, стоявших среди стволов баниана, привязав себя к деревьям. А в центре находился Айкол-певец. Он пел! Пел, удерживаясь в какой-то неестественной позе. Шея его была вывернута так, что казалась сломанной, а взгляд упирался в землю. Он пел, вкладывая в голос всего себя, храбро бросая вызов могущественному Черному Рту. Его песнь по-своему противостояла Злу, которое в противном случае могло бы затянуть всех пастухов туда, откуда доносились эти чудовищные звуки.

Пастухи с мрачным и напряженным видом слушали песню Айкола. Но между тем все они были заняты еще одним делом. Привязав себя к деревьям, они натянули меж стволами свои сети, в которые теперь попадались разные живые существа, спешащие на зов.

Пойли и Грэн не могли разобрать слов песни, которую пел Айкол. Всем своим существом они старались сопротивляться могуществу Черного Рта. Старались, но ничего не могли с собой поделать. Спотыкаясь, они шли вперед. Весь черно-белый мир, казалось, двигался только в одном направлении. И только пастухи, не замечая ничего, внимали песне Айкола.

Грэн упал, сбитый джампвилами, вырывавшимися лавиной из джунглей. По-прежнему не слыша ничего, кроме песни Айкола, пастухи ловили пробегавших мимо джампвилов и в этом хаосе убивали их.

Позади у Пойли и Грэна оставался последний пастух. Они бежали все быстрее, по мере того, как дикие звуки усиливались. Лес расступился перед ними, и их взорам предстал Черный Рот. При виде его у них вырвался сдавленный крик. Страх теперь приобрел видимые очертания — руки, ноги, чувства, оживленные песней Черного Рта. По направлению к нему двигался живой поток, поднимаясь по покрытым лавой вулканическим склонам. А, достигнув края, все живое бросалось в огромную зияющую дыру. И тут они увидели нечто еще более ужасное. Над вулканом появились три огромных длинных пальца, которые заманивающе извивались в такт дьявольской мелодии. Два человека закричали еще громче и побежали еще быстрее, ибо пальцы манили их.

— Пойли! Грэн! Грэн!

Крик резанул слух, как удар хлыста. Не останавливаясь, Грэн оглянулся.

Последним из пастухов, которого они миновали, оказалась Яттмур. Не обращая внимания на песню Айкола, она разорвала путы, привязывавшие ее к дереву, и по колено в живой реке шла к ним. Волосы ее развевались, а руки были вытянуты вперед. Лицо ее показалось им серым. Она шла и пела, как бы противопоставляя свою песню дьявольской мелодии.

Грэн быстро перевел взгляд на Черный Рот и мгновенно забыл о ней. Зов вулкана был сильнее. Он взял Пойли за руку. Но когда они пробегали уже втроем мимо каменного выступа, Яттмур схватила за руку Грэна. На какое-то мгновение он обратил на нее внимание, услышал звуки ее песни. Как молния, морэл ухватился за спасительный шанс.

«В сторону! — прохрипел он. — В сторону — если хочешь жить!»

Чуть дальше они увидели необычной формы расселину. Взявшись за руки, люди свернули к этому сомнительному укрытию. Впереди прыгал джампвил. Все вместе они бросились в серую мглу.

И сразу же стих чудовищный голос Черного Рта. Яттмур бросилась на грудь Грэну и заплакала.

Но на этом их беды не кончились.

Случайно Пойли задела какой-то тонкий стержень рядом с ней и вскрикнула. Вязкая масса потекла из стержня прямо ей на голову. Инстинктивно девушка задергала головой, почти не осознавая, что она делает.

В отчаянии они посмотрели по сторонам и поняли, что находятся в замкнутом пространстве. Их подвело зрение, и они попали в ловушку. Джампвил, который прыгнул сюда перед ними, уже барахтался в тягучей массе, вытекающей из стержней. Яттмур первая поняла, в чем дело.

— Грингатс! — закричала она. — Нас проглотил грингатс!

«Грэн, твой нож! — задребезжал голос морэла. — Режь! Быстро! Он начинает закрываться!»

Отверстие, через которое они вошли, закрывалось. Потолок начал медленно опускаться. Теперь всем стало ясно, что это не пещера, а желудок грингатса. Выхватив ножи, они приготовились спасать свои жизни. Стержни, которые вначале были маленькими, увеличивались и удлинялись, потолок опускался, и из его складок сочилась зловонная жижа. Подпрыгнув, Грэн со всей силы ударил ножом. И сразу же появился большой разрез. Две девушки помогли ему расширить его.

Грингатс закрывался, однако им удалось высунуть головы, избежав таким образом верной гибели.

И тут они вновь услышали смертоносный зов Черного Рта. С удвоенной энергией они набросились на желудок, стараясь окончательно вырваться из плена.

Теперь в конверте у них оставались лишь ноги, завязшие в жиже. Грингатс намертво прирос к скале и никак не реагировал на зов Черного Рта. Он уже полностью закрылся, и сейчас его единственный глаз беспомощно следил за попытками людей разрезать его на части.

— Мы должны идти! — закричала Пойли, которая, наконец, полностью высвободилась. С ее помощью Грэн и Яттмур тоже выбрались из изрезанного конверта. Увидев, что они уходят, грингатс закрыл глаз.

Люди и не подозревали, как долго им пришлось возиться с грингатсом. Оставшаяся на ногах жижа затрудняла движение. И все же они шли по застывшей лаве, как и ранее, в окружении множества живых существ. Яттмур устала настолько, что петь уже не могла. Их воля была подавлена силой песни Черного Рта. Они начали взбираться по склону. Над ними по-прежнему зловеще раскачивались огромные три пальца. Появился четвертый, затем пятый. Звук был невыносимым. Глаза их застилал серый туман, сердца бешено стучали. Их обгоняли джампвилы, которые, добежав до кратера, в последнем прыжке бросались навстречу тому, что так звало их. Люди тоже были полны желания увидеть исполнителя этой страшной песни. Взмокшие, с трудом передвигая ноги с налипшей на них липкой массой, они преодолевали последние ярды пути, которые отделяли их от кратера.

Зловещая мелодия оборвалась на полуноте. Это произошло так неожиданно, что люди попадали на склон. Они лежали, закрыв глаза, совершенно обессиленные. Наступила тишина. Почувствовав, что сердце стало биться медленнее, Грэн открыл один глаз. Краски мира стали вновь возвращаться к нему. Белый цвет сменялся розовым, серый — наполнялся голубым, зеленым и желтым, а черный — растворялся среди деревьев. И у Грэна уже росло отвращение к тому, что он еще недавно собирался сделать. Живые существа, которым на этот раз удалось не воспользоваться привилегией быть съеденными Черным Ртом, по всей видимости, чувствовали себя так же. Все они развернулись и побежали обратно к лесу, — скачала медленно, затем быстрее, и, наконец, все это превратилось в паническое бегство, но на этот раз уже в обратном направлении. Вскоре на склоне люди остались одни. Пять страшных длинных пальцев перестали шевелиться над ними и один за другим исчезли в кратере, словно какой-то ужасный монстр облизывал свои зубы после кровавой трапезы.

— Если бы не грингатс, мы все были бы уже мертвы, — сказал Грэн. — Пойли, у тебя все в порядке?

— Оставь меня в покое, — ответила она, не отрывая рук от лица.

— Ты можешь идти? Ради богов, давайте скорее возвращаться к пастухам, — продолжал он.

— Подождите! — воскликнула Яттмур. — Вы обманули Хатвир и других, выдавая себя за духов. Но, наблюдая за тем, как вы бежали к Черному Рту, они поняли, что это не так. Вы обманули их, и теперь они непременно убьют вас, если вы вернетесь.

Грэн и Пойли беспомощно переглянулись. Несмотря на все происки морэла, они бы с удовольствием вернулись к племени. И им совсем не хотелось опять блуждать по лесу вдвоем.

«Не бойтесь, — дребезжал морэл, прочитав их мысли. — Есть и другие племена. А как насчет этих Рыбаков? Мне кажется, они находятся на более высокой ступени развития по сравнению с пастухами. Попроси Яттмур отвести нас туда».

— А эти Рыбаки, они далеко отсюда? — тотчас спросил Грэн, поворачиваясь к Яттмур.

Она улыбнулась и взяла его за руку.

— Я с удовольствием отведу вас к ним. Отсюда видно место, где они живут. — Яттмур показала рукой вдоль склона вулкана. В стороне, противоположной той, с которой они пришли, у подножия Черного Рта, из скал вытекал широкий быстрый поток.

— Вон там течет Длинная Вода. Видите деревья с круглой кроной, растущие на берегу? На них и живут Рыбаки, — она улыбнулась, глядя Грэну прямо в глаза, и он всем своим существом ощутил ее красоту.

— Пойдем отсюда, Пойли, — сказал Грэн.

— Этот ужасный поющий монстр, — произнесла она, протягивая ему руку. Он помог ей встать на ноги.

Яттмур смотрела на них, не говоря ни слова.

— Ну все, пошли! — резко сказала она и вышла вперед.

Втроем они начали спускаться по склону. Иногда они со страхом оглядывались, чтобы удостовериться в том, что сзади по-прежнему все спокойно.

XV

Спустившись, наконец, с вулкана, они вышли к Длинной Воде. Выйдя из тени, отбрасываемой огромным Черным Ртом, они расположились на берегу реки под теплыми лучами солнца. Рядом с ними быстро и бесшумно неслись черные воды. На противоположном берегу частоколом древесных стволов вновь начинались джунгли. А на этом берегу лава остановилась лишь в нескольких ярдах от воды, уничтожив на своем пути все живое.

Пойли погрузила руку в воду. Течение реки было таким быстрым, что сразу же вокруг ее ладони образовался бурун. Она ополоснула лицо.

— Я так устала, — вздохнула она. — Я больше никуда не хочу идти. Здесь все такое незнакомое, совсем не похожее на Средний Ярус, где мы жили с Лили-йо. Что произошло здесь с миром? Он что, раскололся на части? Или же тут он и заканчивается?

— Мир должен где-то заканчиваться, — сказала Яттмур.

«В том месте, где он заканчивается, мы сможем вновь начать его сотворение», — задребезжал морэл.

— Мы отдохнем и сразу почувствуем себя лучше, — сказал Грэн. — А потом Яттмур вернется к своим пастухам.

Он посмотрел на нее и вдруг, почувствовав за спиной какое-то движение, резко обернулся, выхватил нож и вскочил на ноги. Перед ним стояли, словно возникнув из-под земли, три волосатых человека.

Девушки тоже вскочили.

— Не тронь их, Грэн! — крикнула Яттмур. — Это Рыбаки, и они совершенно безобидны.

И действительно, все они имели безобидный вид. Присмотревшись получше, Грэн уже не был уверен в том, что это — люди. Все трое были очень полными, а их покрытое густыми волосами тело было рыхлым и очень напоминало гниющий плод. Кроме свисавших с поясов ножей, другого оружия не было. Их одежда состояла только из этих самых поясов. Выражение лица у всех троих было одинаково глупое.

Прежде чем они заговорили, Грэн обратил внимание на одну интересную деталь: у каждого из них был длинный зеленый хвост, о котором упоминали пастухи.

— Вы принесли нам поесть? — спросил один из них.

— Вы принесли пищу для наших животиков? — уточнил другой.

— Мы можем поесть что-нибудь из того, что вы принесли? — обратился со своим вопросом третий.

— Они думают, что вы из моего племени. Это единственное племя, которое они знают, — объяснила Яттмур.

Повернувшись к Рыбакам, она сказала:

— У нас нет для вас пищи, Рыбаки. Мы просто путешествуем.

— У нас нет для вас рыбы, — ответил на это первый Рыбак. Остальные, почти что хором, добавили:

— Очень скоро будет время ловить рыбу.

— У нас нет ничего, что мы могли бы обменять на пищу, но мы бы с удовольствием поели немного рыбы, — вступил в разговор Грэн.

— У нас нет рыбы для вас. У нас для себя нет рыбы. Скоро будет время ловить рыбу, — сказали Рыбаки.

— Да. Я это уже слышал. Хотел бы я знать, дадите ли вы нам рыбы, когда она будет у вас.

— Рыба — вкусная. Когда идет рыба, ее хватает на всех.

— Хорошо, — подытожил Грэн и добавил так, чтобы слышали только Пойли, Яттмур и, конечно, морэл. — Кажется, это очень простые люди.

«Простые или нет, но тем не менее они не бегают на Черный Рот, намереваясь убить себя, — ответил морэл. — Мы должны спросить их об этом. Как им удается противостоять этой дьявольской песне. Иди с ними. Кажется, они довольно безобидны».

— Мы пойдем с вами, — сказал Грэн Рыбакам.

Они посмотрели друг на друга, потоптались на месте, ни слова не говоря, развернулись и пошли вдоль берега реки. Грэн и девушки отправились за ними.

— Вы хорошо знаете этих людей, Яттмур? — спросила Пойли.

— Наше племя их почти не знает. Так, обмениваемся иногда, как я уже говорила… Но мои люди боятся Рыбаков, потому что они очень похожи на мертвецов. Они никогда не покидают эту узкую полоску берега.

— Они совсем не глупы, потому что их знаний достаточно для того, чтобы хорошо питаться, — сказал Грэн, поглядывая на круглые бока шагающих впереди мужчин.

— Посмотри, какие у них хвосты! — воскликнула Пойли. — Очень странные люди. Я никогда не встречала им подобных.

А морэл подумал:

«Мне будет легко ими управлять».

Рыбаки шли и сматывали свои хвосты, укладывая их аккуратными кольцами в правую руку; их действия были доведены до автоматизма. И только сейчас стало заметно, что хвосты эти были необычайно длинными, такими длинными, что концов их не было видно. А то место в области поясницы, где хвосты эти начинались, было прикрыто чем-то похожим на зеленою подушечку.

И вдруг, как по команде, Рыбаки остановились и обернулись.

— Вы не можете идти дальше, — сказали они. — Мы подошли к нашим деревьям, и вам нельзя идти с нами. Стойте здесь, и скоро мы принесем вам рыбу.

— А почему мы не можем идти дальше? — спросил Грэн.

Один из Рыбаков засмеялся.

— Потому, что у вас нет хвостов! Ждите, и скоро мы принесем вам рыбу.

И он ушел со своими товарищами, даже не оглянувшись, чтобы убедиться в том, что его приказ выполнен.

— Это странные люди, Грэн, — повторила Пойли. — Они мне не нравятся. Да и вообще они на людей не похожи. Пойдем отсюда! Мы сами найдем себе пищу.

«Чепуха! Они могут быть нам полезны, — вмешался морэл. — Видишь, вон там, внизу, что-то стоит типа лодки».

Чуть дальше, у берега трудились несколько человек с длинными зелеными хвостами. Они втягивали в лодку большую сеть. Лодка, тяжелая на вид и похожая на баржу посудина, была надежно пришвартована к берегу и слегка покачивалась на волнах Длинной Воды.

Три Рыбака, которые привели сюда Грэна и девушек, присоединились к работающим и стали помогать им втягивать сеть. Движения их были вялыми, хотя и казалось, что работа спорится у них в руках. Пойли перевела взгляд с них на деревья, в тени которых они работали. Никогда еще не видела она таких деревьев, и от этого ей еще больше стало не по себе.

Деревья находились как бы в стороне от другой растительности и были похожи на огромные ананасы. Воротник из колючих листьев, опускавшихся прямо до земли, защищал массивный узловатый ствол странной яйцевидной формы. Из наростов на стволе тянулись длинные стебли, а из верхушки яйца росли листья, — колючие и острые, возвышаясь над деревом на двести футов.

«Пойли, давай подойдем поближе и рассмотрим эти деревья, — задребезжал морэл. — Грэн и Яттмур останутся здесь и будут наблюдать за нами».

— Мне не нравятся и эти люди, и это место, морэл, — ответила Пойли. — И я не оставлю здесь Грэна с этой женщиной. Делай со мной, что хочешь!

— Я не прикоснусь к твоему мужчине, — с негодованием в голосе ответила Яттмур. — Какие глупости ты говоришь!

Пойли качнулась вперед, понуждаемая морэлом. Она с мольбой посмотрела на Грэна, но он чувствовал себя очень уставшим и даже не взглянул на нее. Неохотно она пошла вперед и вскоре оказалась под деревьями. Они возвышались над ней, их стволы были похожи на раздувшиеся от неведомой болезни желудки.

Морэл, казалось, не осознавал нависшей над ними опасности.

«Как я и предполагал! — воскликнул он после тщательного осмотра. — Вот где заканчиваются хвосты наших Рыбаков! Они связаны с деревьями. Наши друзья просто принадлежат этим деревьям».

— Морэл, люди не растут на деревьях. Разве ты не знаешь… — она замолчала, потому что на плечо ей опустилась чья-то рука. Она обернулась. Перед ней стоял Рыбак и сверлил ее своими прозрачными глазами.

— Ты не должна заходить под деревья. Их тень — священна. Мы сказали, чтобы вы не заходили под наши деревья, а ты забыла это. Я отведу тебя обратно к твоим друзьям, которые не пошли за тобой.

Пойли посмотрела на его хвост. Морэл был прав: он оканчивался на наросте одного из деревьев. Дрожь пробежала по телу девушки. В страхе она отодвинулась от Рыбака.

«Подчинись ему! — тут же зашипел морэл. — Здесь зло, Пойли! Мы должны победить его. Пусть он отведет тебя к Грэну и Яттмур, а там мы схватим его и зададим ему несколько вопросов».

«От этого могут быть большие неприятности», — подумала она, но мысли ее сразу же перебил морэл:

«Нам нужны эти люди, и, возможно, нам понадобится их лодка».

Пойли не сопротивлялась, когда Рыбак схватил ее за руку и медленно повел к Грэну и Яттмур, которые внимательно следили за происходящим. По пути Рыбак спокойно разматывал свой хвост.

«Сейчас!» — крикнул морэл, как только они подошли.

Повинуясь его воле, Пойли бросилась Рыбаку на спину. Не ожидавший ничего подобного. Рыбак грохнулся на землю.

— Помогите мне! — закричала Пойли.

Но Грэн уже был рядом, держа наготове нож. И в это же время откуда-то от берега донесся крик Рыбаков. Они бросили свою большую сеть и, громко топая, гурьбой бежали к Грэну и девушкам.

— Скорее, Грэн! Отрежь ему хвост, — быстро произнесла Пойли подсказанное ей морэлом, прижимая своего противника к земле.

Не задавая лишних вопросов, — ведь морэл продублировал свой приказ и ему, — Грэн взмахнул ножом. Он отрубил зеленый хвост примерно с фут от поясницы Рыбака, который сразу же перестал сопротивляться. Отрубленный хвост забился на земле, как раненая змея, потом нащупал Грэна и обвился вокруг него своими кольцами. Грэн нанес еще несколько ударов ножом. Разбрызгивая в разные стороны сок, хвост свернулся в клубок и уполз под дерево. И, словно по команде, бегущие Рыбаки остановились; бесцельно потоптавшись на месте, они развернулись и пошли обратно загружать сеть в лодку.

— Слава богам! — воскликнула Яттмур. — Пойли, почему ты набросилась на этого беднягу так, как когда-то на меня?

— Все эти Рыбаки не такие, как мы, Яттмур. Они вообще не люди. Они соединены хвостами с этими деревьями, — не глядя в глаза девушке, ответила Пойли.

«Эти толстые Рыбаки — рабы деревьев, — дребезжал морэл. — Это отвратительно! Стебли дерева вросли им в спины, и деревья заставляют их охранять себя.

Посмотри на этого несчастного, валяющегося у твоих ног, — это же раб!»

— А чем это хуже того, что ты, морэл, сделал с нами? — спросила Пойли дрогнувшим голосом. — Разве есть какая-то разница? Мне совсем не хотелось нападать на него.

«Я помогаю вам. Я спасаю вас. А теперь займитесь этим Рыбаком, и не нужно больше глупых пререканий».

А тем временем Рыбак занялся собой. Усевшись поудобнее, он осматривал колено, сбитое о камень при падении. Было заметно, что он взволнован, но даже это состояние не стерло с его лица глупого выражения. Съежившийся, он был похож сейчас на большой кусок теста.

— Ты можешь встать, — мягко сказал Грэн, протягивая руку, чтобы помочь несчастному подняться. — Ты дрожишь. Но тебе нечего бояться. Мы не причиним тебе зла, если ты ответишь на наши вопросы.

Рыбак разразился целым потоком слов, большинство из которых невозможно было разобрать, отчаянно жестикулируя при этом своими крупными руками.

— Говори медленнее. Речь идет о деревьях? Что ты хочешь сказать?

— Пожалуйста… Деревья. Деревья Тамми. Я и они — все одно целое. Тамми думает за меня, пока я работаю на него. Ты обрубил мой хвост, соединявший меня с Тамми. Мне уже плохо. Нет вкусного сока. Вы дикие люди, у вас нет дерева тамми, у вас нет сока, вы не понимаете, что я говорю.

— Хватит! Ты ведь человек, не так ли? Ты называешь эти большие вздувшиеся деревья «тамми»? И вы работаете на них? А когда они поймали вас? Как давно это было?

Рыбак потер ушибленное колено, обвел всех троих бессмысленным взглядом.

— Деревья тамми взяли нас, обнимать, постель, безопасно и уютно, как мама. Дети ходить в мягкие складки; видеть — только ноги, сосать — тамми; хвост — для того, чтобы научиться ходить. Пожалуйста, отпустите меня, я постараюсь найти новый хвост, а то я — как несчастный ребенок без хвоста.

Пойли, Грэн и Яттмур с трудом разобрали половину из сказанного.

— Ничего не понимаю, — прошептала Яттмур. — Пока он был с хвостом, он был вполне нормален.

«Мы освободили тебя. Мы освободим всех твоих друзей, — подсказал морэл Грэну. — Мы заберем вас у этих мерзких деревьев. Вы будете свободными, сможете работать с нами. Сможете начать новую жизнь».

— Нет, нет… Пожалуйста… Тамми выращивает нас как цветы. У нас нет желания быть дикими людьми, как вы, — без любимых деревьев тамми.

— Заткнись! — Грэн поднял руку, и Рыбак тут же умолк, в страхе кусая губы и царапая себя по бедрам.

— Мы — ваши освободители, и вы должны быть благодарны нам за это. А теперь быстро говори, что это за лов рыбы, о котором мы слышали. Когда он начинается? Скоро?

— Скоро. Очень скоро, пожалуйста, — заскулил Рыбак, пытаясь поймать Грэна за руку.

В то время, как трое начали взволнованно обсуждать сложившуюся ситуацию, он опустился на землю и уселся, обхватив голову руками.

С помощью морэла Пойли и Грэн быстро выработали план своих дальнейших действий.

— Мы спасем их всех от этой унизительной жизни, — сказал Грэн.

— Они не хотят, чтобы их спасали, — возразила Яттмур. — Они — счастливы.

— Они отвратительны, — подала голос Пойли.

Пока они так говорили, Длинная Вода вдруг поменяла свой цвет. Гладкая ее поверхность как бы разбилась на миллионы маленьких кусочков, которые плыли по направлению к деревьям тамми.

— Остатки трапезы Черного Рта! — закричал Грэн. — Быстрее, пока лодка не отплыла, и рыбаки не начали ловить рыбу. Держите наготове ножи!

Подгоняемый морэлом, он бросился вперед. Пойли и Яттмур последовали за ним.

Другие Рыбаки уже успели загрузить сеть в лодку. Увидев, что река преобразилась, они все радостно загалдели и полезли в лодку, укладывая свои хвосты на корме. Когда Грэн и девушки подбежали к лодке, в нее уже залезал последний из Рыбаков.

— Прыгайте! — крикнул Грэн.

И все трое прыгнули, приземлившись на грубую, скрипящую под тяжестью их тел палубу. Рыбаки, которые были к ним ближе других, дружно повернули головы.

На лодке отсутствовали руль и весла. Построенная под руководством дерева тамми, она служила одной конкретной цели: с нее ловили рыбу, которая водилась в Длинной Воде. Ловили просто: тянули тяжелую сеть с одного берега к противоположному. С этой целью через реку натянули толстую грубую веревку и привязали ее к деревьям, которые росли по обоим берегам. Лодка и была прикреплена к этой веревке. Передвигаться по реке она могла только при больших усилиях Рыбаков: одни тянули за веревку, другие — ловили рыбу. Так, как это было в далекие-далекие времена.

Ничто не нарушало размеренного ритма жизни Рыбаков. И когда на лодке объявились три чужака, ни Рыбаки, ни дерево тамми не знали, что делать. Функции Рыбаков были четко разграничены: разделившись поровну, одни продолжали вытягивать лодку на середину реки, а другие приготовились к обороне.

Плотной стеной защитники бросились на пришельцев. Яттмур оглянулась. Спрыгивать обратно на берег было поздно, так как лодка уже отплыла на значительное расстояние. Яттмур выхватила свой нож и встала рядом с Грэном и Поили. И когда Рыбаки навалились на них, она ударила в живот первого же попавшегося. Тот упал. Но другим удалось свалить ее на палубу. Нож у нее был выбит, а саму ее крепко держали за руки. Толстяки наступали на Пойли и Грэна. И хотя те отчаянно сопротивлялись, их-тоже повалили на палубу. Было очевидно, что вначале ни Рыбаки, ни их хозяева не предполагали применять ножи. Но, увидев в руках у чужаков оружие. Рыбаки выхватили свои.

В голове Грэна бился яростный и одновременно панический крик морэла.

«Вы, безмозглые тупицы! Что вы возитесь с этими куклами?! Обрубите им пуповины, их хвосты! Хвосты! Обрубите их, и они ничего вам не смогут сделать!»

Всадив коленом со страшной силой в пах и ударив кулаком в лицо навалившегося на него противника, Грэн отбил руку с ножом и вскочил на колени. Направляемой морэлом, он схватил другого Рыбака за шею, рванул и отбросил обмякшее тело в сторону. Путь был свободен. Одним прыжком Грэн оказался на корме. Здесь, аккуратно уложенные, тридцать хвостов тянулись к берегу. Грэн издал вопль победителя и взмахнул ножом. Десяток ударов — и все было кончено.

Лодка сильно накренилась, и Рыбаки попадали. Им было уже не до нападения. Они стонали и плакали, поднявшись и сбившись в жалкую беспомощную кучку. Никем не управляемая лодка замерла на середине реки.

«Вот видишь, — напомнил о себе морэл, — битва окончена».

Поднимаясь, Пойли заметила какое-то движение на берегу. Она оглянулась, и глухой крик ужаса сорвался с ее губ.

На ее крик обернулись Грэн и Яттмур и проследили за ее взглядом. Страх парализовал их.

— Ложись! — закричала Пойли.

Мгновение — и над ними со свистом пролетели блестящие, похожие на огромные ножи, листья. Все три дерева тамми яростно раскачивались. Лишенные своих извечных послушных рабов, они привели в действие кроны. Огромные стволы деревьев дрожали, в то время как зеленые листья со свистом пронзали над лодкой воздух.

Едва Пойли успела броситься вниз, как в палубу, оставляя за собой широкий рубец, ударил первый лист. Полетели щепки. Ударили еще два листа. Пойли поняла, что долго под таким обстрелом они не продержатся.

На деревья страшно было смотреть. Но Пойли не позволила страху окончательно сковать ее волю. Грэн и Яттмур еще лежали, распластавшись на корме, а Пойли вскочила и бросилась к борту. Изо всех сил ударила она ножом по веревке, удерживающей лодку посередине реки.

Листья свистели рядом. Несколько Рыбаков уже истекали кровью. Кровью была обильно залита палуба. Крича, несчастные все вместе пытались защититься от листьев, отползая в сторону от центра палубы. А деревья били и били безжалостно.

Наконец, Пойли удалось перерезать веревку. Почувствовав, что лодка начала поворачиваться по течению, она радостно вскрикнула.

И в этот самый момент на нее со свистом обрушился лист. Своей острой кромкой он со страшной силой впился ей в грудь. Брызнула кровь.

— Пойли! — одновременно крикнули Грэн и Яттмур, вскакивая.

Они не успели добежать до нее. Удар был такой силы, что Пойли согнулась пополам. Колени подогнулись, и она стала падать назад. Какое-то мгновение Грэн видел ее глаза. В них была нежная грусть. А потом она перевалилась за борт и упала в воду. Грэн и Яттмур бросились к борту и посмотрели вниз. По воде, в том месте, где она упала, расходились круги. Над водой всплыла рука с уже наполовину обглоданными пальцами и тут же исчезла в массе гладких рыбьих тел.

Бросившись на доски палубы и яростно стуча по ним кулаками, Грэн заорал на морэла:

— Ты что, не мог спасти ее?! Ты, жалкий грибок! Никчемный нарост! Почему ты ничего не сделал? Ты все время делал ей гадости!

Ответом ему было долгое молчание. Тогда Грэн позвал еще раз, горя от ненависти и злобы.

Наконец морэл отозвался.

«Я наполовину мертв», — прошептал он.

XVI

А тем временем лодка, вращаясь, уже уходила вниз по течению. Деревья, которые продолжали бить своими смертоносными листьями по воде, поднимая тучи брызг, остались далеко позади.

Увидев, что их относит все дальше от середины реки, Рыбаки начали громко стонать. Яттмур, с ножом в руке прошла мимо них, совершенно не обращая внимания на их кровоточащие раны.

— Вы, тамми — люди! Длиннохвостые дети опухших деревьев! Замолчите все! Погиб — человек, и вы будете оплакивать ее гибель, или я своими руками побросаю вас за борт.

Услышав это, Рыбаки покорно замолчали. Сбившись в кучу, они принялись зализывать друг у друга раны. Подбежав к Грэну, Яттмур обняла его и прижалась щекой к его щеке. Лишь какое-то мгновенье ему хотелось оттолкнуть ее.

— Не скорби так сильно по ней. В жизни она была хорошей, но рано или поздно каждый из нас гибнет в зелени. Сейчас я с тобой, и я стану твоей женщиной.

— Ты захочешь вернуться назад, в свое племя, — печально сказал Грэн.

— Ха! Они остались так далеко. Как я вернусь назад? Встань и посмотри, как быстро мы плывем. Отсюда почти не виден Черный Рот — теперь он не больше моего соска. Мы в опасности, Грэн.

— Мне все равно, что будет с нами.

— Послушай, Грэн…

Рыбаки зашумели. Они показывали куда-то вперед и что-то кричали. Этого было достаточно, чтобы Грэн и Яттмур вскочили на ноги.

Их лодка быстро приближалась к другой. По берегам Длинной Воды было еще несколько колоний Рыбаков. Сейчас они подплывали к одной из них: на берегу высились два огромных дерева Тамми. Река и тут была перегорожена сетью, а лодка, полная Рыбаков, виднелась у дальнего берега. Хвосты Рыбаков свисали с лодки.

— Сейчас мы врежемся! — воскликнул Грэн. — Что делать?

— Нет, наша лодка пройдет мимо. Может быть, нас задержит сеть. В таком случае мы смогли бы сойти на берег.

— Посмотри на этих глупцов, карабкающихся на борта. Они ведь свалятся в воду.

И он крикнул Рыбакам, которые столпились на носу:

— Эй вы, короткохвостые! Идите сюда! Иначе вы очутитесь за бортом.

Его голос потонул в их криках и плеске воды. На большой скорости они приближались к другой лодке. И в следующее мгновение их лодка врезалась в натянутую поперек реки сеть.

Громоздкая лодка накренилась и заскрипела. Несколько Рыбаков при столкновении полетели в воду. Один из них умудрился перепрыгнуть в другую лодку. Лодки ударились и отскочили друг от друга. И вдруг веревка, натянутая через реку, оборвалась.

Они опять были свободны, и их быстро понесло вниз. А вторая лодка так и осталась стоять у берега, сильно раскачиваясь. Некоторые из членов ее экипажа бегали вдоль берега. Кто-то барахтался в воде, а кое у кого из них были оборваны хвосты. Но их несчастья остались сокрыты от Грэна, чья лодка уже прошла крутой поворот. И сразу над ней нависли джунгли.

— Что мы теперь будем делать? — дрожа от страха, спросила Яттмур.

Грэн передернул плечами. Он не знал. Мир показался ему слишком большим и ужасным.

— Проснись, морэл! — позвал он. — Что происходит с нами? Из-за тебя мы попали в беду, ты и выручай нас.

В поисках ответа морэл начал переворачивать в голове у Грэна все вверх тормашками. У Грэна закружилась голова, и он тяжело опустился на палубу. Яттмур схватила его за руки. Перед его глазами вспыхивали и гасли картинки, которых он не мог разобрать. Морэл изучал навигацию. Наконец он сказал:

«Чтобы лодка слушалась, ею нужно управлять. Но на ней нет ни весел, ни руля. Поэтому мы будем сидеть и ждать».

Это было равносильно признанию поражения. Грэн сел на палубу, абсолютно безразличный к происходящему. Ему вспомнилось время, когда он и Пойли были беззаботными детьми из племени Лили-йо. Жизнь была так проста и прекрасна тогда, а они этого не сознавали. Тогда даже было теплее, а солнце светило прямо над головой. Он открыл один глаз. Сейчас солнце было далеко-далеко.

— Мне холодно, — сказал он.

— Прижмись ко мне, — нежно проговорила Яттмур.

Рядом на палубе лежало несколько больших мягких листьев. Наверное, Рыбаки сорвали их, чтобы заворачивать пойманную рыбу. Яттмур укрыла ими Грэна, а сама легла рядом с ним, обнимая его.

Тепло ее объятий убаюкивало его. Почувствовав, что в ней просыпается желание, он начал гладить ее тело. Она была теплая и нежная, как детские сны. Грэн почувствовал, что ее руки тоже гладят его тело. Наслаждаясь друг другом, они забыли обо всем на свете. И когда он взял ее, она приняла его всем своим существом.

Лодка плыла вниз по реке, время от времени ударяясь о берега, но не прекращая своего движения. Вскоре река стала такой широкой, что из виду исчезли оба берега.

Их несло в океан. Река была очень широка, и это спасло их от нападения смертоносных морских растений, которыми было усеяно все побережье. Люди даже и не заметили, как миновали дельту реки и оказались в океане.

Постепенно коричневая речная вода, широким клином вытекавшая в океан, стала менять свой цвет на зеленый и синий. Ветер усилился и гнал их лодку параллельно берегу. Могучий лес теперь казался не больше листа.

Один из Рыбаков, подталкиваемый своими товарищами, робко подошел к Грэну и Яттмур, которые лежали, укрывшись листьями, и поклонился им.

— О, великие пастухи, выслушайте нас, если вы позволите мне говорить, — начал он.

Грэн резко бросил:

— Мы не причиним тебе вреда, толстяк. Мы в беде, так же, как ты и твои товарищи. Неужели это непонятно? Мы хотели помочь вам и мы это сделаем, как только мир вновь станет сухим. Ты хочешь говорить — говори. Но говори по делу. Что тебе нужно?

Человек поклонился еще раз. За его спиной то же проделали остальные, отчего у Грэна засосало под ложечкой.

— Великий пастух! Мы видим тебя с тех пор, как ты пришел. Мы — умные люди-тамми — видим, какой ты. И мы знаем, что когда ты закончишь играть со своей девушкой в листьях, ты убьешь нас. Мы умные люди, и не дураки, и с удовольствием умрем для тебя. Но, все равно, нам очень не хочется умирать на пустой желудок. И все мы — несчастные, печальные, умные люди-тамми — просим тебя дать нам чего-нибудь поесть.

Грэн нетерпеливо махнул рукой.

— Нам самим есть нечего. Мы тоже люди, как и вы, и нам так же хочется кушать.

— Увы, мы даже не смели и мечтать о том, что вы поделитесь с нами своей пищей; ваша пища — священна; и вы будете смотреть, как мы умираем с голоду, потому что мы покорные и нас не нужно кормить — мы все равно умрем.

— Я сейчас перебью этих тварей, — со злостью сказал Грэн. Он выпустил из объятий Яттмур и сел.

— Морэл, что мне с ними делать? Это ты виноват, что у нас такие неприятности. Давай, выручай.

«Пусть бросают сеть и ловят рыбу», — задребезжал морэл.

— Отлично, — Грэн вскочил, помог подняться Яттмур и начал выкрикивать команды Рыбакам.

Жалкие и неуклюжие, они с трудом расправили сеть и бросили ее за борт. Море в этом месте кипело жизнью. Очень скоро сеть натянулась, и все почувствовали, что по ней лезет что-то большое. Лодка накренилась. Над бортом показались две огромные клешни. Рыбаки закричали и бросились прочь. А Грэн остался. Над бортом возвышалась огромная, больше чем у Грэна, голова омара. Грэн выхватил нож и ударил два раза — по одному в каждый глаз. Без единого звука морское чудовище сползло обратно в морские глубины. А Рыбаки, сбившись в кучу у противоположного борта, громко стонали. Грэн резко развернулся и закричал, размахивая руками:

— Я с вас шкуру спущу живьем, если сейчас же сеть не будет выбрана! — Он и сам очень испугался, но старался не показывать этого. — Пошевеливайтесь! Ну!

Они выбирали сеть, полную рыбы, которая билась и плескалась.

— Прекрасно! — закричала Яттмур, обнимая Грэна. — Любовь моя, я так голодна. Но теперь мы будем жить. Я знаю, скоро эта Длинная Вода кончится.

Но лодка плыла и плыла. Они ложились спать еще раз, затем еще раз. И воздух не становился теплее. Однажды они проснулись и почувствовали, что палуба под ними не движется. Грэн открыл глаза и увидел полоску песка и кусты. В лодке находились только он и Яттмур.

— Морэл! — закричал Грэн, вскакивая. — Ты никогда не спишь — почему ты не разбудил меня и не сказал, что вода закончилась, и все толстуны сбежали?

Он посмотрел на океан, который пригнал их сюда. Яттмур молча встала, сложила руки на груди и начала рассматривать большую скалу, возвышающуюся прямо из близлежащих кустов.

В голове у Грэна морэл изобразил что-то похожее на смех:

«Рыбаки далеко не уйдут. Пусть они сначала проверят, нет ли здесь скрытых опасностей. А не разбудил я вас потому, что вам нужно было выспаться. Вам понадобятся все силы, которые у вас есть. Может быть, это и есть то место, где мы создадим наше новое королевство, друг мой!»

Грэн посмотрел вверх и, не увидев траверсеров, воспринял это, как плохое предзнаменование.

— Я думаю, что нам надо сойти на берег, — сказал он.

— Я лучше останусь в лодке, — ответила Яттмур, не сводя глаз со скалы. Но когда он протянул ей руку, она взяла ее и перелезла через борт без лишних слов. Грэн слышал, как от страха у нее стучали зубы.

Они стояли на неприветливом берегу и осматривались. Высоко в небе одиноко парил спидсид, время от времени плавно меняя направление полета. Его деревянные крылья скрипели, как корабельные снасти.

Люди услышали этот скрип и посмотрели вверх. Птица увидела землю. Медленно, большими кругами, она стала опускаться.

— Она нападет на нас? — спросила Яттмур.

Им нужно было выбрать место, где спрятаться: или под лодкой, или в джунглях, которые сплошной зеленой массой накатывались на песчаный берег. Если эта огромная птица будет нападать, то лодка их не защитит; вместе, мужчина и женщина, нырнули в листву.

Теперь спидсид быстро опускался по прямой. Крылья его не двигались. Жестко раскинутые в стороны они вибрировали, издавая при этом громкий звук.

И, хотя размеры его были огромны, спидсид представлял из себя не что иное, как жалкое подобие настоящих птиц, которые когда-то парили в небесах над землей. Последняя из птиц погибла много веков назад, когда солнце, войдя в последнюю фазу своего существования, залило Землю и небо потоком радиации. Внешне спидсид был похож на вымершего авиана. И теперь небеса наполнил треск его крыльев.

— Грэн, он видел нас? — спросила Яттмур, выглядывая из листьев.

В тени возвращающейся скалы было холодно.

В ответ Грэн еще сильнее сжал ее руку. Прищурившись, он тоже всматривался в небо. Он не хотел говорить: и потому, что ему было страшно, и потому, что он был зол. Тем более, что молчал морэл, заняв выжидающую позицию.

Теперь уже было очевидно, что птица не может выровнять свой полет так, чтобы не избежать столкновения с землей. Она стремительно неслась вниз, к земле. По кустам промелькнула ее тень, на деревьях от ветра крыльев зашевелились листья — и наступила тишина. Люди не услышали удара, хотя птица должна была столкнуться с землей не далее, чем в пятидесяти ярдах от места, где они прятались.

— Боже мой! — воскликнул Грэн. — Неужели что-то поглотило ее?!

Он даже не пытался представить себе нечто такое огромное, способное проглотить птицу спидсид.

XVII

Они стояли и выжидали, но ничто не нарушало тишину.

— Она исчезла, как призрак, — сказал Грэн. — Пойдем посмотрим, что произошло.

Яттмур вцепилась в него и потянула назад.

— Это незнакомое место. Оно таит в себе много опасностей. Давай не будем натыкаться на них. Ведь вокруг их столько, что скоро они нас сами найдут. Мы даже не знаем, где мы находимся. Сначала нужно узнать, что это за место и можно ли здесь жить.

— Я предпочитаю сам находить опасности, нежели позволить им найти себя. Но, наверное, ты права, Яттмур. Мои кости подсказывают мне, что это гиблое место. Что случилось с этими глупыми людьми-тамми?

Они вышли на берег и медленно пошли вдоль него, постоянно оглядываясь по сторонам. Они пытались обнаружить следы своих несчастных попутчиков. И следы не заставили себя долго искать.

— Они были здесь, — сказал Грэн, подбегая к месту, где множество следов — неглубоких и нечетких — говорило о том, что именно здесь тамми выбрались на берег. Были и отпечатки рук. Вероятно, некоторые из тамми вылазили на берег на четвереньках. Следы четко показывали направление, в котором они ушли. Следы вели к деревьям, которые тянулись полосой между берегом и скалой. Грэн и Яттмур, идя по следам, зашли в тень деревьев, и вдруг какой-то непонятный глухой звук заставил их остановиться. Стоны раздавались где-то совсем рядом.

Грэн достал нож и, глядя на лес, крикнул:

— Кто бы ты ни был, выходи сам, иначе я выволоку тебя оттуда!

Стоны усилились. Они стали похожи на поминальную молитву и детский лепет одновременно.

— Это тамми! — воскликнула Яттмур. — Не сердись на него, ему, наверное, больно.

Ее глаза уже привыкли к полумраку, и она побежала вперед. На траве, тесно прижавшись, лежали четыре Рыбака. Увидев Яттмур, они задрожали и попытались вскочить.

— Я не сделаю вам больно! — сказала Яттмур. — Мы искали вас, и очень хорошо, что нашли. Я вижу, с вами все в порядке. Вставайте и давайте возвращаться к лодке.

Услышав это. Рыбаки загалдели все хором.

— О, великие пастухи! Ваше появление делает наше существование еще более жалким. И хотя мы знаем, что вы убьете нас, несчастных, беспомощных людей-тамми, мы все равно очень рады видеть вас.

— Хватит мямлить, — оборвал Грэн. — Мы не убийцы и никогда не хотели причинить вам вреда.

— Какой ты умный, хозяин! Ты делаешь вид, что не понимаешь, какое зло ты причинил нам, отрубив наши хвосты! Теперь ты вновь поймал нас, и мы знаем, что ты убьешь нас!

Грэн легонько шлепнул по щеке ближайшего к нему тамми, который изогнулся при этом так, словно ему нанесли смертельный удар.

— Замолчите, глупые мямли! Мы не сделаем вам ничего плохого, если вы доверитесь нам. Вставайте и скажите нам, где все остальные.

Его приказ вызвал еще больший поток слез и причитаний. Рыдая, Рыбаки пытались поймать за ноги Грэна и Яттмур, чтобы поцеловать их, а Грэн и Яттмур, в свою очередь, прыгали, чтобы избежать их объятий.

— С ними почти все в порядке, — сказала Яттмур, которая пыталась осмотреть их, в то время, как Рыбаки продолжали плакать и причитать, — царапины, синяки и ничего больше.

— Сейчас я их вылечу! — прорычал Грэн.

Его схватили за ногу, он ударил ногой в чье-то круглое лицо. Движимый ненавистью и отвращением, он схватил одного из тамми и, сильно встряхнув, поставил его на ноги.

— Какой ты сильный, хозяин! — простонал тот и сразу же попытался поцеловать Грэну руку. — Ты намного сильней нас — бедных маленьких умирающих тамми, у которых кровь портится из-за того, что плохо и еще все плохо, увы!

— Я затолкаю твои зубы тебе в глотку, если ты не замолчишь! — пообещал Грэн.

С помощью Яттмур он поднял на ноги трех других тамми, которые не переставали хныкать. Как и говорила Яттмур, все они были целы и невредимы, и только жалость к самим себе переполняла их. Кое-как успокоив тамми, Грэн спросил, куда девались их шестнадцать товарищей.

— О прекрасный бесхвостый! Ты решил пощадить нас четверых, чтобы получить большее удовольствие, когда ты убьешь целых шестнадцать тамми. Какое самопожертвование! Мы с удовольствием расскажем тебе, какую радость мы испытывали, показывая, куда ушли остальные шестнадцать. Ведь теперь ты нас пожалеешь и даруешь нам жизнь. И мы будем получать удовольствие от твоих тычков и затрещин. Шестнадцать оставили нас здесь умирать в мире, а сами убежали туда. А теперь ты догонишь их и убьешь.

И тамми показали в направлении берега.

— Оставайтесь здесь и ведите себя тихо! — приказал Грэн. — Мы вернемся за вами, когда найдем ваших товарищей. Только никуда не уходите, а то вас съедят.

— Мы будем ждать в страхе, даже если мы уже умрем.

— Надеюсь, что так и будет.

Грэн и Яттмур пошли вдоль берега. Вокруг было тихо, даже морские волны почти бесшумно выплескивались на берег, и тем не менее люди ощущали огромное беспокойство, словно на них смотрел миллион невидимых глаз.

Они шли и внимательно смотрели по сторонам. Выросшие в лесу, они не представляли себе ничего более враждебного и чужого, чем море. И тем не менее берег здесь тоже был каким-то странным. И странным он был не потому, что деревья с большими, похожими на перья листьями, казалось, приспособились к более холодному климату, и были, им незнакомы. И не потому, что сразу же за деревьями возвышалась отвесная скала, такая крутая и такая серая, уходящая так высоко в небо, что все вокруг казалось крошечным.

Было еще что-то, чему они не могли дать названия. И это что-то еще больше ощущалось после их нелепой стычки с Рыбаками. А бесшумное бормотание моря вселило смятение в их души.

Оглянувшись через плечо, Яттмур еще раз посмотрела на скалу. По небу неслись облака. Они огибали скалу, и, казалось, она вот-вот упадет.

Яттмур бросилась на песок и потянула за собой Грэна.

— Могущественная скала падает на нас! — закричала она.

Грэн взглянул вверх. И тоже увидел это: огромная высокая скала медленно валилась прямо на них. В поисках укрытия они вжались в прибрежные камни, прильнув лицами к жесткому влажному песку. Они были созданиями, принадлежавшими лесу в этом мире большой теплицы; очень многое здесь им было непонятно, и реакция у них была одна — страх.

По привычке Грэн обратился к морэлу, покрывавшему уже его шею и голову.

— Морэл, спаси нас! Мы верили тебе, а ты привел нас в это ужасное место. Теперь ты должен увести нас отсюда раньше, чем упадет скала.

«Если ты умрешь, я тоже умру», — задребезжало в голове у Грэна. А потом морэл добавил: «Вы можете вставать. Движутся облака, а скала — стоит».

Прошло некоторое время; по-прежнему шумел океан. Наконец Грэн решился проверить правильность этого наблюдения, тем более что прошло уже достаточно времени, а скала оставалась на месте. Грэн поднял голову. Яттмур всхлипнула.

Скала — падала. Взяв себя в руки, Грэн более пристально посмотрел на нее. Казалось, она выплывает из облаков прямо на него. Но, наконец, Грэн убедился в том, что она не движется. Посмотрев на Яттмур, он легонько толкнул ее.

— Скала не причинит нам вреда, — сказал он. — Мы можем идти.

Она подняла лицо, на котором виднелись следы от вдавившихся камешков, а некоторые и сейчас оставались на щеках.

— Это волшебная скала! Она все время падает и в то же время не падает никогда, — сказала она, внимательно осмотрев скалу. — Она не нравится мне. У нее есть глаза, и она смотрит на нас.

Они пошли дальше, и Яттмур время от времени нервно поглядывала вверх. С моря шли облака, отбрасывая тень на землю.

Берег все время круто поворачивал. Во многих местах побережье было завалено огромными камнями. Пробираться сквозь эти завалы было очень трудно: ведь двигаться нужно было как можно тише.

— Скоро мы придем туда, откуда ушли, — сказал Грэн, оглянувшись назад и увидев, что их лодка скрылась за огромной центральной скалой.

«Правильно, Грэн, — ответил морэл. — Мы на маленьком острове».

— Но ведь мы не сможем здесь жить.

«Я думаю, что нет».

— А как мы отсюда выберемся?

«Так же, как и прибыли сюда — на лодке. Из этих огромных листьев мы сделаем паруса».

— Я ненавижу лодку, морэл, и воду ненавижу!

«Наверное, ты предпочитаешь умереть? Как мы сможем жить здесь, Грэн? Это же всего лишь большой кусок камня, окруженный узкой полоской песка».

Грэн задумался и решил не пересказывать свой диалог с морэлом Яттмур. Самым правильным ему представлялось принять окончательное решение, когда они обнаружат остальных Рыбаков. Он почувствовал, что Яттмур, все чаще и чаще оглядываясь, смотрит на огромную скалу.

— Что случилось? — резко спросил он. — Смотри, куда ты идешь, иначе сломаешь себе шею!

Она взяла его за руку.

— Ш-ш! Она услышит тебя, — прошептала она. — У этой огромной скалы миллион глаз, и она все время смотрит на нас.

Он начал поворачивать голову, но Яттмур быстро затащила его за большой камень.

— Не подавай вида, что мы знаем. Лучше выгляни отсюда. Только осторожно.

У Грэна сразу пересохло во рту. Он выглянул из-за камня и внимательно посмотрел на серую глыбу. Облака закрывали солнце, отбрасывая на скалу густую тень, где она имела еще более устрашающий вид. Грэн еще раньше заметил, что вся скала покрыта какими-то ямами, но только сейчас он увидел, в каком четком порядке расположены эти ямы, как сильно они напоминают глазницы и как жутко они смотрят на него со скалы.

— Ты видишь? — спросила Яттмур. — Какие ужасные вещи здесь происходят! Это страшное место, Грэн. С тех пор, как мы сюда приплыли, мы не видели ничего живого. Ничто не шевелится в деревьях, ничто не бегает по берегу, и ничто не лазает по этой скале. Мы видели только птицу, которую что-то проглотило. Только мы — единственные живые существа здесь, но как долго это будет продолжаться?!

В это время на скале произошло какое-то движение. Бесцветные глаза — теперь в этом не было никакого сомнения — бесчисленное их количество, одновременно перекатилось и посмотрело в другом направлении. В море.

Почувствовав напряжение каменного взгляда, Грэн и Яттмур обернулись. С места, где они прятались, сквозь щель между камнями, была видна только узкая полоска моря. Но и этого было достаточно, чтобы разглядеть далеко в серой воде пенистый след того, что плыло к берегу.

— О, боги! К нам приближаются чудовища! Бежим обратно к лодке! — предложила Яттмур.

— Лежи тихо. Нас не видно среди этих камней.

— Волшебная башня призывает чудовище, чтобы оно съело нас!

— Чепуха, — сказал Грэн, но в душе ему тоже было страшно.

Не шевелясь, они смотрели на море. Пошел дождь, и видимость резко упала. Очертания чудовища были не ясными. Можно было различить только два огромных плавника, которые периодически рассекали воду. В какое-то мгновение им показалось, что они увидели голову, но дождь усилился, и больше они вообще ничего не могли разглядеть.

Море кипело. С тяжелых низких туч на него обрушились потоки воды, и все погрузилось в сплошную серую мглу.

Спеша укрыться от дождя, Грэн и Яттмур бросились в джунгли и прижались к стволу дерева. Дождь не утихал. По-прежнему была видна лишь едва различимая граница прибоя.

Из мглы донесся глухой низкий звук, похожий на стон. Морское существо подавало голос, спрашивая направление движения. Почти в ту же секунду прозвучал ответ. Теперь свой голос подавала скала. Глухой, дребезжащий звук донесся откуда-то из ее основания.

Услышав его, Яттмур вцепилась в Грэна и заплакала. Но помимо ее плача, помимо шума дождя и отзвуков голоса скалы, Грэн уловил еще один, звук, который издает человек, когда он сильно напуган. Крик быстро стих. Но этого было достаточно, чтобы Грэн услышал в нем одновременно мольбу и упрек и узнал его.

— Потерявшиеся тамми! — крикнул он. — Они должны быть где-то рядом.

Он оглянулся по сторонам, прикрывая ладонью глаза от дождя. Вокруг под ударами дождя шевелились листья. Грэн видел только лес, согнувшийся под напором воды. Грэн не двигался. Рыбакам придется подождать, пока не закончится дождь. И он продолжал стоять, обняв одной рукой Яттмур, и оба они по-прежнему смотрели на море. Но вот серое однообразие было нарушено взметнувшимися волнами.

— О, боги! Чудовище пришло за нами! — выдохнула Яттмур.

Большое омерзительное существо вышло на мелководье и двигалось к берегу. Они увидели, как вода ручьями стекает с его крупной плоской головы. Узкая и большая, похожая на скальную трещину пасть, раскрылась. Яттмур вырвалась из объятий Грэна и, страшно крича, побежала вдоль берега — туда, откуда они пришли.

— Яттмур!

Грэн уже готов был рвануться за ней, как вдруг, неожиданно всем своим весом на него навалился морэл. Какое-то мгновение Грэн стоял, застыв в позе бегуна, полностью парализованный, а потом, потеряв равновесие, повалился на мокрый песок.

«Оставайся на месте, — задребезжал морэл. — Мы явно не нужны чудовищу. Поэтому мы должны остаться и посмотреть, что произойдет дальше. И если мы не будем шуметь, то все будет в порядке».

— Но Яттмур…

«Пусть бежит. Ты сможешь найти ее позже».

Сквозь шелест дождя послышались длинные протяжные стоны. Тяжело дыша, существо проползло, оставляя глубокий след на песке, в нескольких ярдах от того места, где лежал Грэн. Глядя на его туловище, размытое пеленой дождя, слыша тяжелое дыхание и видя то, с каким трудом существо передвигается, Грэн подумал, что перед ним — символ боли из детского сна.

Голова таинственного существа уже скрылась в деревьях. И теперь Грэн видел только туловище, рывками двигавшееся вперед на своих плавниках, но вскоре исчезло и оно. И, наконец, джунгли поглотили хвост.

«Иди и посмотри, куда оно уползло», — приказал морэл.

— Нет.

Грэн встал на колени. Бок, на который он упал, был коричневым от налипшего на него песка.

«Делай, что я говорю», — задребезжал морэл.

Он всегда помнил о своей первоочередной задаче: распространяться и размножаться как можно дальше и как можно больше. И хотя вначале этот человек, благодаря его разуму, казался хорошим выбором, сейчас он не оправдывал надежд; существо, лишенное разума, но обладавшее такой огромной силой, вдруг показалось ему более подходящим объектом. Морэл подтолкнул Грэна вперед.

Идя вдоль края леса, они подошли к следам, оставленным морским существом. Скорее, они напоминали траншею глубиною в человеческий рост. Грэн опустился на колени; сердце его забилось чаще. Существо не могло уйти далеко; воздух был наполнен солоноватым запахом гнили. Выглянув из-за дерева, он провел глазами глубокий след.

Полоска джунглей здесь неожиданно обрывалась, а через некоторое расстояние — возобновлялась. Через этот проход след уходил к большой пещере, расположенной у подножия скалы. И хотя размеры пещеры были различимы — она была достаточно большой, чтобы в ней поместилось морское существо, но не больше — пещера была пуста и была похожа на каменный рот, застывший в зевке.

Все еще недоумевая, Грэн вышел из-за деревьев, чтобы рассмотреть все получше, и тут же увидел несколько, но далеко не всех, Рыбаков. Прижавшись друг к дружке, они сидели под скалой, недалеко от входа в пещеру. В типичной для них манере они нашли себе убежище под скальным выступом, с которого на них сейчас стекал поток воды. Они выглядели донельзя промокшими; жалкими и напуганными. При появлении Грэна они издали панический вопль и в страхе прикрыли руками свои гениталии.

— Идите сюда! — позвал Грэн, по-прежнему оглядываясь в поисках внезапно исчезнувшего морского чудовища.

Несчастные люди-тамми были полностью деморализованы. Грэн узнал этот идиотский крик: так же они кричали, когда увидели чудовище. Теперь они явно хотели убежать от него, двигаясь кругами, как стадо овец, и все время издавая какие-то бессмысленные звуки. Подобная глупость окончательно разозлила Грэна. Он схватил тяжелый камень.

— А ну, выходите ко мне, пузатые нытики! — крикнул он. — Быстро! Пока чудовище не увидело вас!

— О ужас! О, хозяин! Все ненавидят нас, честных тамми, — заплакали они, толкая друг друга и поворачиваясь к Грэну спиной.

— Вернитесь! — закричал он, выбегая на середину прогалины. — Отойдите от пещеры!

Они не обратили на него никакого внимания. Дружно скуля, они бросились в пещеру, и сразу же внутри ее резко зазвучало эхо их крика. Грэн побежал за ними.

Воздух был насквозь пропитан тяжелым соленым запахом чудовища.

«Уходи отсюда немедленно», — очнулся морэл, подкрепляя свой приказ судорогой, прошедшей по всему телу Грэна.

Все стены и потолок пещеры были усеяны каменными выступами, каждый из которых заканчивался глазницей, похожей на те, которые были снаружи. И эти глазницы тоже смотрели; как только Рыбаки ткнулись в них, веки открылись и они уставились на Рыбаков; сначала их было немного, затем — все больше и больше.

Поняв, что бежать дальше некуда, Рыбаки повалились в песок и громко запричитали.

— О, большой могущественный бог с крепкой кожей! О, Тот, который быстро бегает и всех ловит! Посмотри, как мы бежали к тебе, когда увидели тебя! Какая большая честь для нас видеть тебя. Мы бежали прямо к тебе, но наши ноги сами понесли нас по неправильному пути. Это все из-за дождя!

А глаза все открывались и открывались, устремляя свои каменные взоры на группу людей. Грэн схватил одного из Рыбаков за волосы и сильным рывком поставил на ноги. Остальные быстро замолчали. Наверняка каждый из них радовался, что досталось не ему.

— А сейчас — слушайте меня внимательно, — сказал Грэн сквозь сжатые зубы. Он начинал ненавидеть этих людишек лютой ненавистью. — Я не хочу зла никому из вас. И я уже говорил вам об этом. Вы все должны немедленно убраться отсюда. Здесь опасно. Все — обратно на берег! Быстро!

— Ты забросаешь нас камнями!

— Неважно, что я сделаю! Выполняйте, что приказано. Пошевеливайтесь! — И, сказав это, он швырнул тамми, которого держал, к выходу из пещеры.

И тут началось то, что осталось в памяти Грэна, как мираж.

В пещере открылись все глаза. Время остановилось. Все стало зеленым. Рыбак, которого отбросил Грэн, встал на одну ногу, развел руки в стороны и замер в такой нелепой позе, тоже позеленев. Дождь, видимый из пещеры, позеленел. Все стало зеленым и неподвижным.

Все начало уменьшаться, съеживаться, сжиматься. Все превратилось в одну маленькую каплю дождя, падающую бесконечно с небес. Или в песчинку, одну из бесчисленного множества, пересыпающуюся в песочных часах Времени. Или в протон, проносящийся сквозь бесконечный Космос своего бытия. Чтобы, наконец, стать бесконечно необъятным… чтобы достичь бесконечного богатства несуществования… и стать Богом… превратиться в вершину творения, собрав воедино миллиарды миров… пролетая сквозь несотворенные пласты зеленой материи, ожидающей того часа или тысячелетия, когда она будет использована…

Он ведь летел, не так ли? А эти веселые пятнышки рядом (или не рядом?) с ним, которых он, или не он, а кто-то другой, в другой памяти, когда-то называл «люди-тамми». И если это был полет, а не что-то совершенно другое, как, например танец или пение, тогда это действительно происходило в этой зеленой вселенной, наполненной удовольствием, в среде, отличной от воздуха, и в пространстве, не изменяющемся во времени. И они парили в свете, излучая свет.

И они были не одни. Здесь было все. Жизнь сменила Время, которое стало Жизнью; Смерть ушла. И все было похожим друг на друга.

В том, другом, неопределенном существовании, о котором сейчас было даже трудно вспомнить, и которое казалось сном во сне, то, другое, существование ассоциировалось с песчаным берегом и серым дождем (серым? он должен быть зеленым, ибо зеленый не имеет сходства), в том существовании были падающая с неба птица и огромное существо, выплывающее из морских глубин… и они прошли сквозь… мираж, и были здесь в пространстве, наполненном удовольствием. И всем казалось, что есть время и место для всего, — они могли расти и развиваться, без борьбы, развиваться вечно, если захочется, — и людям-тамми, и птице, и чудовищу.

Грэн чувствовал, что мираж действует на него не так, как на других. Но это было неважно. Ему было хорошо в этом полете, где не было ни времени, ни расстояния.

И тем не менее он чувствовал, что отстает от других. Скорость его полета падала. Появилось беспокойство, и он ощутил присутствие временного измерения, иначе он не отставал бы от других. И они бы не оглядывались на него, улыбаясь и кивая головами: птица, животное, люди-тамми. И не расцветали бы буйной зеленью различные растения, заполняя расстояние между ним и его попутчиками. И он бы не гнался за ними, крича и все равно отставая. И вдруг все то, что он уже успел полюбить, и к чему успел привыкнуть, стало исчезать.

Его охватил страх — страх потерять этот зеленый рай, где так сладко кружится голова. Но миллион глаз сказали «Нет!» и выплюнули его обратно в мир, которому он принадлежал…

Он лежал в пещере, распластавшись на истоптанном песке, раскинув в стороны руки и ноги. Он был один. Над ним миллион каменных глаз с отвращением закрылись, и в его мозгу утихла зеленая музыка. Грэн почувствовал себя жутко одиноким.

По-прежнему шел дождь. Грэн понял, что его отсутствие, казавшееся ему бесконечно долгим, длилось какое-то мгновение. Время… или что там еще… было, наверное, субъективным феноменом, механизмом в кровообращении человека, чуждым растениям.

Грэн сел, пораженный собственными мыслями.

— Морэл! — прошептал он.

«Я здесь…»

Последовало долгое молчание. Наконец грибок заговорил.

«У тебя есть разум, Грэн. Поэтому скала не приняла тебя. Нас. Тамми были почти такими же неразумными, как морское животное или птица. Они были приняты. И теперь то, что для нас мираж, для них — реальность. Их приняли».

И вновь — молчание.

— Приняли куда? — спросил Грэн. — Все было так красиво…

Морэл ответил уклончиво:

«Нынешний век — век растений. Они покрыли зеленью всю Землю, развиваясь и распространяясь очень стремительно. Они приняли различные формы и давно заполнили все возможное экологическое пространство. Земля перенаселена до предела. Везде — растения, которые растут и распространяются бездумно и беспорядочно, усугубляя и без того до предела обострившиеся проблемы произрастания и выживания.

Когда твой дальний предок — человек — правил этой планетой, он знал, что надо делать с заросшей клумбой в его саду. Он или трансплантировал, или просто удалял. Теперь природа каким-то образом изобрела своего собственного садовника. Скалы превратились в передатчики. По-видимому, на побережьях есть много станций, подобных этой,… станций, где неразумное существо, или близкое к нему по своему развитию, может быть принято к последующей передаче; станций, где растения могут быть трансплантированы».

— Трансплантированы куда? — спросил Грэн. — Где это место?

Ему показалось, что в голове у него прозвучало нечто похожее на вздох.

«Неужели ты не видишь, что это всего лишь мои предположения, Грэн? С тех пор, как мы вместе, я тоже отчасти стал человеком. Многообразие форм жизни — бесконечно. Для тебя солнце — это одно, для цветка — совсем другое. В нас море вселяет ужас, а для этого огромного существа, которое мы видели… Невозможно описать то, где мы были, да и как, если все, что произошло, — очевидно в своей алогичности».

Грэн неуверенно поднялся на ноги.

— Меня тошнит, — сказал он.

Покачиваясь, он вышел из пещеры.

«Чтобы постичь другие формы существования… проникнуть в другие измерения…» — вещал морэл.

— Ради богов, заткнись! — закричал Грэн. — Зачем мне знать обо всем этом, если оно мне недоступно. Не хочу! Все! Это был мираж. А теперь оставь меня в покое. Меня тошнит.

Дождь был уже не таким сильным. Грэн дошел до ближайшего дерева и прислонился к нему спиной. Болела голова, слезились глаза, в животе все переворачивалось.

Они сделают паруса из больших листьев и уплывут отсюда — он, Яттмур и четыре оставшихся в живых Рыбака. Они должны уплыть отсюда. Если станет еще холодней, они сделают себе одежду из этих же больших листьев. Это был далеко не рай, но жить здесь, в общем-то, можно.

Его рвало, когда он услышал крик Яттмур. Он поднял голову, слабо улыбаясь. Она возвращалась, идя не спеша по мокрому берегу.

XVIII

Они стояли, взявшись за руки, и он сбивчиво пытался рассказать ей о том, что произошло с ним в пещере.

— Я рада, что ты вернулся, — сказала она нежно.

Он виновато склонил голову, думая о тех незнакомых ранее ощущениях, которые он испытал. Он почувствовал, что смертельно устал. Мысль о том, что снова придется плыть по воде, ужасала Грэна, но тем не менее он понимал, что оставаться на острове нельзя.

«Тогда пошевеливайся, — сказал морэл. — Ты такой же неповоротливый, как и люди-тамми».

Все еще держась за руки, они развернулись и медленно пошли по берегу. С моря, неся дождь, дул холодный ветер. Четыре Рыбака стояли, тесно прижавшись друг к другу, там, где их оставил Грэн. Увидев приближающихся к ним Грэна и Яттмур, они дружно повалились в песок.

— Прекратите это, — сказал Грэн. — Нас ждет дело, и вы будете выполнять свою часть работы.

Все вместе они направились к лодке.

Над океаном дул резкий свежий ветер. Траверсеру, зависшему высоко в небе, лодка и шесть ее пассажиров казались всего лишь дрейфующим бревном, которое медленно удалялось от острова с одной-единственной скалой.

Абсолютная беспомощность, но вместе с тем и таинственность положения, в котором оказались люди, угнетала их, хотя они и смирились со своей второстепенной ролью в этом мире. И теперь, ко всем их неприятностям, прибавился еще и туман, появившийся внезапно и окутавший лодку тугой пеленой.

— Это самый густой туман, который, я когда-либо видела, — сказала Яттмур.

— И самый холодный, — уточнил Грэн. — Ты не заметила, что происходит с солнцем?

Во все сгущающемся тумане уже не было видно ничего, за исключением воды, да и то только у бортов, и огромного красного солнца, которое низко висело над водой в направлении, противоположном тому, в котором плыли люди. Яттмур еще сильнее прижалась к Грэну.

— А ведь солнце было прямо над нами. Теперь же мир воды грозит поглотить его.

— Морэл, что происходит, когда нет солнца? — спросил Грэн.

«Там, где нет солнца, есть темнота, — продребезжал морэл и добавил с иронией: — Мог бы и сам догадаться. Мы вошли в мир вечного заката, а течение уносит нас все дальше и дальше».

Морэл вещал, тщательно подбирая слова, и тем не менее Грэн дрогнул перед страхом неизвестности. Он еще крепче прижал к себе Яттмур и пристально посмотрел на солнце — тусклое и огромное, светящее сквозь тяжелый от влаги воздух. В то время, как он смотрел на солнце, что-то темное и бесформенное (они наблюдали это ранее по правому борту) вдруг вклинилось между лодкой и солнцем, отколов от него кусок. В это же мгновение туман сгустился, и солнце исчезло из виду.

— Ох! Ах! — в ужасе закричали тамми. Они сидели на носу, на куче больших листьев. Теперь же они подползли к Грэну и Яттмур и схватили их за руки.

— Какое-то существо съело солнце. О, Великий пастух!

— Замолчите, — сказала Яттмур. — Мы напуганы так же, как и вы.

— Нет, мы не напуганы! — со злостью крикнул Грэн, вырывая у тамми свою руку. — Никто не может быть напуган так, как они, потому что они напуганы постоянно. А ну — назад! Мямли! Как только туман рассеется, солнце появится вновь.

— Ты храбрый безжалостный пастух! — закричал один из Рыбаков. — Ты спрятал солнце, потому что ты нас больше не любишь. Но мы все равно получаем удовольствие от твоих тумаков и грубых слов! Ты…

Грэн ударил его и сразу же ощутил, как напряжение спало. Бедняга, завывая, откатился назад. Остальные навалились на него, поколачивая его за то, что он не выражает своего удовольствия по поводу полученной затрещины, которой хозяин почтил его. В ярости Грэн принялся разбрасывать тамми в разные стороны.

И вдруг от сильного удара они все повалились на палубу. На них посыпался дождь из прозрачных колючих щепок.

Яттмур подобрала одну из них и внимательно посмотрела на нее. Щепка на глазах меняла свою форму, уменьшалась, и, наконец, на ладони Яттмур осталась только маленькая лужица. В удивлении она уставилась на руку. Прямо перед лодкой возвышалась стена из такого же белого прозрачного вещества.

— Ох! — вырвалось у нее. Она поняла, что они ударились о то «что-то», которое они уже видели. — Гора из тумана поймала нас.

Грэн вскочил, прикрикнув на тамми, чтобы они замолчали. На носу лодки образовалась пробоина, сквозь которую просачивалась вода. Грэн подошел к борту и оглянулся.

Теплое течение отнесло их к стеклянной горе, которая плавала в море. На уровне воды гора была разъедена, и образовалась ниша. Благодаря этому ледяному уступу, к которому их прибило, разбитый нос лодки держался над водой.

— Мы не утонем, — сказал он Яттмур. — Под нами выступ. Но от лодки толку уже мало: она утонет, как только соскользнет с уступа.

Лодка действительно наполнялась водой, о чем свидетельствовали все усиливающиеся крики Рыбаков.

— Что же делать? — спросила Яттмур. — Может, лучше было бы остаться на том острове со скалой?

Сомнения переполняли Грэна. Он посмотрел по сторонам. Длинный ряд похожих на зубы белых щепок нависал над лодкой. Казалось, что челюсти вот-вот сомкнутся и перекусят суденышко пополам. На людей капала обжигающе холодная вода. Они вплывали прямо в пасть к стеклянному чудовищу! Уже видны были его внутренности: голубые, зеленые, прозрачные, некоторые светились оранжевым.

— Это ледяное чудовище приготовилось съесть нас! — вопили тамми, катаясь по палубе. — Ох, пришла наша смерть, мы умрем в этих страшных челюстях!

— Лед! — воскликнула Яттмур. — «Ну, конечно! Удивительно, но эти глупые толстячки правы». — Грэн, это вещество называется льдом. В болотистых низинах, рядом с Длинной Водой, там, где живут тамми, растет цветок, который называется колдер-полдер. В определенное время эти цветы, которые растут и цветут только в тени, вырабатывают такой лед, чтобы хранить в нем семена. Детьми мы бегали на болота, чтобы достать эти льдинки и полизать их.

— А теперь эта большая льдина оближет нас, — сказал Грэн, съежившись под струей холодной воды, стекавшей ему на лицо. — Что делать, морэл?

«Здесь небезопасно. Поэтому нужно выбираться отсюда, — задребезжал он. — Если лодка соскользнет с ледяного уступа, то утонут все, кроме тебя, потому что ты один умеешь плавать. Нужно немедленно покинуть лодку. И возьмите с собой Рыбаков».

— Хорошо! Яттмур, дорогая, выбирайся на лед, а я выгоню этих глупцов.

А глупцам очень не хотелось покидать лодку, несмотря на то что палуба ее уже находилась под водой. Грэн прикрикнул на них, и они бросились врассыпную. А увидев, что он приближается, громко закричали.

— Спаси нас! Спаси нас! О, Великий пастух! Должно быть, мы вели себя очень плохо, коль ты так обращаешься с нами.

Со злостью Грэн бросился на ближайшего и самого волосатого из них. Тамми заверещал и попытался увернуться.

— Не меня, о великий, ужасный дух! Убей трех других, которые не любят тебя, а не меня, который любит тебя…

Грэн схватил его. Тамми начал падать, его причитания перешли в истеричный вопль, и со всего размаху он плюхнулся в воду. Грэн тут же навалился на него; они барахтались в ледяной воде до тех пор, пока Грэну не удалось схватить Рыбака за горло. Прилагая значительные усилия, он подтащил его к борту. Одним мощным рывком Грэн вышвырнул тамми из лодки, и тот, пролетев по воздуху, с криком упал к ногам Яттмур.

Усмиренные столь красноречивым проявлением силы, оставшиеся три Рыбака молча покинули свое убежище на корме и перелезли в утробу ледяного зверя. От страха и холода стучали зубы. Грэн перебрался последним. Какое-то время все шестеро стояли и смотрели в грот, который, по крайней мере для четверых из них, был гигантским горлом. Треск, раздавшийся сзади, заставил их обернуться.

Один из свисавших ледяных клыков треснул и обломился; он вонзился в палубу, словно кинжал, и разлетелся на множество блестящих кусочков. И, как бы отвечая на сигнал, из-под лодки донесся более громкий звук. Выступ, за который держалась лодка, подался; на какое-то мгновение показался тонкий ледяной язык. Не успел он скрыться под водой, как лодку подхватило течение. Они видели, как она удалялась, быстро наполняясь водой. Какое-то время они провожали ее глазами; туман немного поднялся, и сквозь него слабо пробивалось солнце.

Подождав, пока очертания растворятся в тумане, расстроенные Грэн и Яттмур отвернулись. Теперь их прибежищем стал айсберг. В наступившей тишине они избрали единственно возможный путь: подъем по круглому ледяному тоннелю. Четыре Рыбака послушно следовали сзади.

Их окружали холодные лужи и острый лед, от которого малейший звук отскакивал многократным эхом. С каждым шагом эхо усиливалось, а тоннель сужался.

— О, боги! Я ненавижу это место! Лучше бы мы утонули вместе с лодкой! Сколько еще мы сможем пройти? — спросила Яттмур, увидев, что Грэн остановился.

— Все, — мрачно подвел он итог. — Впереди — стена. Мы в ловушке.

Свисая почти до самого низа, путь им перекрыло несколько больших сосулек, да так надежно, как если бы это была железная решетка. А за последней белела гладкая ледяная стена.

— Всегда — проблемы, всегда — трудности, каждый раз что-то новое, как будто без этого жить нельзя! — сказал Грэн. — Человек — трагическая ошибка в этом мире, иначе мир был бы добрее к нему!

«Я тебе уже говорил, что ты и тебе подобные и есть ошибка природы», — задребезжал морэл.

— Мы были счастливы, пока ты не влез в нашу жизнь.

— «До женя ты был растением!»

Взбешенный словами морэла, Грэн схватился за одну из сосулек и дернул. Она обломилась над его головой. Вооружившись сосулькой как копьем, он метнул ее е ледяную стену.

Стена от удара рухнула, наполнив тоннель звоном, от которого заложило уши. Лед потоком хлынул на людей, засыпав их по щиколотки, в то время, как они стояли, закрыв глаза и прикрыв уши руками; им казалось, что айсберг рушится.

Когда грохот стих, они открыли глаза, и сквозь образовавшийся огромный проем увидели совершенно незнакомый новый мир. Айсберг, попав в водоворот, уткнулся в маленький островок, и, сжимаясь в его объятиях, медленно превращался в живую воду.

И хотя островок выглядел далеко не гостеприимным, люди вздохнули с облегчением, увидав зеленые растения. Здесь они смогут отдохнуть и нормально поесть; на рыбу они не могли уже смотреть. И еще у них под ногами будет земля, которая не раскачивается из стороны в сторону.

Оживились даже Рыбаки. Радостно повизгивая, они вместе с Грэном и Яттмур обошли ледяной выступ и устремились к цветам. Без лишних напоминаний они перепрыгнули узкую полоску синей воды и очутились на спасительном берегу.

Островок определенно не представлял собой райский уголок. Камни и обломки скалы почти полностью покрывали его. Но маленькие его размеры таили в себе одно преимущество — островок был слишком крохотным, чтобы приютить растительных хищников — обитателей континента. А с другими неприятностями Грэн и Яттмур как-нибудь справятся.

К огромному огорчению Рыбаков, на острове не росло дерево-тамми, к которому они могли бы прикрепиться. Морэл, в свою очередь, был разочарован отсутствием на острове ему подобных: тем более что он рассчитывал подчинить себе Яттмур и Рыбаков — так, как он сделал это с Грэном, но его масса была все еще недостаточной для того, чтобы сделать это, и он рассчитывал в этом деле на помощь союзников. А Грэн и Яттмур очень расстроились, не обнаружив на острове признаков пребывания людей.

В качестве компенсации вытекал прозрачный ручей из-под скалы и журчал между камнями, покрывавшими большую часть островка. Ручеек стекал на прибрежную полосу и следовал дальше в море. Не сговариваясь, они бросились к воде и стали жадно пить, не обращая внимания на слабый солоноватый привкус.

Словно дети, позабыв о невзгодах, вдоволь напившись, они бросились в воду и принялись с удовольствием плескаться; но, к сожалению, вода была очень холодной и время принятия ванн пришлось сократить. А затем они начали обустраиваться.

Какое-то время они жили на островке, и ничто другое не интересовало их. В этом мире вечного солнечного заката воздух все время оставался холодным. Из листьев они смастерили себе одежду и утеплили ее мхом. Иногда на островок опускался туман, но затем снова светило низкое солнце. Иногда они спали, иногда — просто лежали на солнечной стороне камней, лакомились плодами, прислушиваясь, к стонам проплывающих мимо айсбергов.

Рыбаки возвели для себя убогий шалаш на некотором удалении от жилища Грэна и Яттмур. Однажды, когда они спали, шалаш обвалился. С тех пор Рыбаки укладывались на ночь под открытым небом, тесно прижавшись друг к другу и укрывшись листьями. Близко Грэн их не подпускал.

Как хорошо вновь обрести счастье! Когда Грэн и Яттмур занимались любовью, тамми прыгали вокруг, в волнении пошлепывая друг друга и прославляя ловкость своего господина.

На острове росли стрючки, похожие на горох, которые время от времени тарахтели; ползали растительные ящерицы, летали сердцевидные бабочки с широкими крыльями, существовавшие по законам фотосинтеза. Жизнь, не ограниченная закатом или восходом солнца, продолжалась. И, если бы не морэл, люди бы стали составной частью природы этого островка.

«Мы не можем оставаться здесь, — сказал он однажды, когда Грэн и Яттмур пробудились после крепкого сна. — Вы отдыхаете довольно долго и наверняка уже восстановили свои силы. Нам нужно снова отправляться в путь, чтобы найти людей и построить свое королевство».

— Ты говоришь глупости, морэл. У нас нет лодки. Мы навсегда останемся на этом острове. Да, здесь прохладно, но мы видели места и похуже. Давай останемся здесь и никуда больше не пойдем.

Они купались обнаженные в одной из больших луж в центре острова. Жизнь была прекрасна и беззаботна. Яттмур шлепала красивыми ногами по воде и пела одну из песен племени пастухов. А Грэн с тяжелым сердцем слушал отвратительный голос, звучащий в его голове. Все больше и больше он олицетворял собой то, что не нравилось Грэну.

Внезапно немой их диалог прервал крик. Кричала Яттмур. Нечто, похожее на руки с шестью толстыми пальцами, ухватилось за ее лодыжку. Грэн бросился в воду и без труда вытащил это существо. Пока он его рассматривал, существо все время предпринимало попытки вырваться из его рук.

— Извини, что я закричала, — сказала Яттмур. — Это одно из тех существ, которых тамми зовут кролпами. Они выходят на сушу с моря. Тамми ловят их, вскрывают и едят. Мясо у них жесткое, но зато сладкое на вкус.

Серые, узловатые и очень холодные пальцы кролпа лениво сгибались и разгибались. Наконец Грэн бросил его на берег, и кролп мгновенно скрылся в траве.

— Кролпы выходят из моря и на земле роют себе норы. Я несколько раз видела, как они это делают, — сказала Яттмур.

Грэн не ответил.

— Тебя что-нибудь беспокоит? — спросила она.

— Нет.

Он не хотел говорить ей о намерении морэла снова двинуться в путь. Тяжело, почти как старик, опустился на землю. И хотя Яттмур беспокоила произошедшая с Грэном перемена, она решила не настаивать и отошла в сторону. Все чаще она стала замечать, что Грэн как-то отдаляется от нее, замыкается в себе; и она знала, что виновен в этом морэл.

А у Грэна в голове морэл давал о себе знать.

«Ты погряз в лености. Мы должны сделать что-нибудь».

— Нам хорошо здесь, — мрачно возразил Грэн. — И, кроме того, я уже сказал, что у нас нет лодки, на которой бы мы смогли доплыть до большой земли.

«Лодка — не единственное средство, при помощи которого можно пересечь море», — сказал грибок.

— О, морэл, прекрати умничать, пока мы все не погибли из-за этого. Оставь нас в покое! Мы счастливы здесь.

«Счастливы, да! Наверное, если бы ты мог, то пустил бы корни и оброс листьями! Грэн, ты не знаешь, для чего ты живешь. Тебя ждут удовольствия и власть, если только ты поможешь мне привести тебя к ним».

— Убирайся! Я не понимаю тебя! — Грэн вскочил, словно хотел убежать от морэла, но тот крепко схватил его, приковав к земле как вкопанного. Собрав все свои силы, Грэн начал посылать морэлу волны ненависти — бесполезно, потому что голос продолжал звучать в его голове.

«Поскольку ты считаешь невозможным быть моим партнером, тебе придется стать моим рабом. Дух познания мертв в тебе; ты будешь выполнять приказы».

— Я не понимаю, о чем ты говоришь! — закричал Грэн вслух. Крик его разбудил Яттмур; она села и молча посмотрела на Грэна.

«Ты слишком многим пренебрегаешь, — продолжал морэл. — Я могу познавать мир только через твои ощущения, и тем не менее я анализирую их, пытаясь найти, что за ними сокрыто. Там, где ты не извлекаешь абсолютно ничего из полученной информации, я имею очень много. Путь, по которому я иду, ведет к могуществу. Посмотри еще раз по сторонам, на эти камни, по которым ты лазаешь, не обращая на них никакого внимания».

— Убирайся! — закричал снова Грэн.

И в тот же миг согнулся пополам от пронзившей его боли. Яттмур подбежала к нему и взяла в свои ладони его голову, пытаясь облегчить Грэну страдания. Она заглянула ему в глаза. Подошли Рыбаки и молча встали у нее за спиной.

— Это — волшебный грибок? — спросила она.

Грэн слабо кивнул. Все его тело жгла нестерпимая боль. Казалось, она сейчас разорвет его на части. Грэн не мог даже пошевелиться. Наконец, боль утихла. Почти шепотом он сказал:

— Мы должны помочь морэлу. Он хочет, чтобы мы очень внимательно осмотрели эти камни.

Дрожа всем телом, он поднялся, чтобы выполнить приказ. Яттмур стояла рядом, держа его за руки.

— После того, как осмотрим камни, мы наловим рыбы и съедим ее вместе с плодами, — вымолвила она нежно, почувствовав, что сейчас Грэн, как никогда, нуждается в поддержке.

Грэн посмотрел на нее с благодарностью.

Большие камни когда-то составляли часть естественного пейзажа. Там, где раньше бежал ручей, сейчас были только грязь и галька. На них росли трава и осока. Люди увидели растение, у которого коробочки с семенами раскачивались на высоких стеблях. Это растение привлекло их внимание еще тогда, когда они находились на айсберге. Яттмур в шутку назвала их сталкерами[2], и лишь со временем все поняли, каким точным оказалось это определение.

По камням, словно большая застывшая змея, бежали корни сталкера.

— Посмотри, какие странные эти растения, — усмехнулась Яттмур. — Они растут почти везде.

— Самое интересное, что корни одного растения могут срастаться с корнями другого или уходить в землю, — сказал Грэн, приседая возле двух сросшихся корней, один из которых уходил к одному растению, другой — к другому. А в том месте, где корни срослись, они, огибая камень, сквозь трещину уходили вниз, к земле.

«На сегодня — хватит», — сказал морэл. — «Можете спускаться обратно». — И, помолчав немного, добавил: — «Я хочу подумать. Мы должны помочь себе сами. Больше всего меня заинтересовали сталкеры. А сейчас — ведите себя тихо и не мешайте мне».

Он не общался с Грэном довольно долго. Грэн и Яттмур вновь были предоставлены самим себе.

XIX

Помня о том, что говорил морэл, Грэн внимательно присматривался к сталкерам. Несмотря на наличие мощной корневой системы, цветы явно находились на более низкой ступени развития, хотя и тянулись к солнцу, привлекая сердцевидных бабочек. Под пятью простыми яркими лепестками находился непропорционально большой стручок с семенами, похожий на шестигранную коробочку. Пушистые семена наполовину выступали из коробочки, напоминая морские анемоны.

Все это Грэн отметил без особого интереса. Но вот то, что происходило со сталкером после оплодотворения, было удивительным. Яттмур проходила мимо одного из них, когда на цветок села древесная пчела и залезла в пестик. На опыление цветок отреагировал мгновенно. Со странным свистящим звуком цветок и коробочка взметнулись в небо, подброшенные пружиной, вырвавшейся из коробочки.

Яттмур и Грэн, напуганные и удивленные одновременно, бросились под ближайший куст. Они увидели, что пружина раскручивается уже медленнее. Скорее всего, под воздействием солнечных лучей она выпрямилась и превратилась в длинный стебель. Высоко над ними в лучах солнечного света плавно качнулась шестигранная коробочка.

Королевство растений мало интересовало людей. Все, что не представляло собой опасности, утрачивало для них всякую привлекательность. Они уже видели сталкеров, раскачивавшихся высоко в небе. Недалеко от них взметнулся вверх еще один.

— Пошли обратно, — сказал Грэн. — Давай лучше искупаемся.

Не успел он договорить, как на него обрушился морэл. Грэн попытался оказать сопротивление, но очень скоро упал в кусты, корчась от головной боли.

— Грэн! Грэн! Что с тобой? — закричала Яттмур, подбегая к нему и хватая его за плечи.

— Я… я… — он не мог произнести ни слова. Губы его посинели, а руки и ноги свело судорогой. Морэл наказывал Грэна, парализуя его нервную систему.

«Я был слишком добр к тебе, Грэн. Ты — растение! Я ведь предупредил тебя. И впредь я буду командовать, а ты — подчиняться. И хотя я не ожидаю, что ты будешь думать, ты по крайней мере сможешь наблюдать. А уж думать буду я. Мы — на пороге того, чтобы обнаружить нечто важное, касающееся этих растений, а ты отворачиваешься и уходишь. Ты что, хочешь все время корчиться на этом камне? А теперь лежи тихо, или тебе предстоит еще несколько очень неприятных минут».

Со стоном Грэн перевернулся на живот. Словно почувствовав его боль, Яттмур попыталась поднять его.

— Это волшебный грибок! — сказала она чуть не плача, с отвращением глядя на твердый блестящий нарост, покрывавший шею ее друга.

— Грэн, любовь моя, пойдем! Опускается туман. Нам нужно возвращаться.

Грэн покачал головой. Его тело вновь принадлежало ему, по крайней мере сейчас, судороги прекратились, но ужасная слабость не покидала его.

— Морэл хочет, чтобы я оставался здесь, — тихо сказал он. — А ты — возвращайся.

Яттмур поднялась, заломив в отчаянии руки. Она еще раз убедилась в том, насколько они беспомощны.

— Я скоро вернусь, — сказала она. — Нужно присмотреть за тамми. Они так глупы, что, если им не напоминать, забывают поесть.

Спускаясь вниз по склону, она заклинала: «О, духи солнца! Изгоните этот жестокий и коварный грибок, пока он не убил моего любимого мужчину».

Наполовину скрытый кустами, Грэн лежал там, где его оставила Яттмур. Со скрипом в небо взмыл третий сталкер. Грэн уже заметил, что сейчас, когда солнце спряталось, сталкер выпрямлялся гораздо медленнее, чем его предшественники. Большая земля исчезла из виду. Мимо пролетела бабочка, а человек все так же лежал на холме, один в этом огромном враждебном мире. Где-то далеко застонал айсберг, и стон его монотонным эхом разнесся над океаном. Грэн был один; морэл изолировал его от ему подобных. Однажды он вселил в него надежду и разбудил мечты о победах; теперь же, даже при одной мысли о грибке, Грэна тошнило; но он не знал способа избавиться от него.

«Вот еще один», — бесцеремонно нарушил ход его мыслей морэл.

От близлежащего камня поднялся четвертый сталкер. Его коробочка возвышалась над Грэном, раскачиваясь, словно отрубленная голова. Ветер подхватил ее, она качнулась сильнее и ударилась о соседнюю коробочку. Похожие на анемоны протуберанцы сцепились, и сталкеры так и остались вместе, раскачиваясь на своих зеленых стеблях.

«Ха! — воскликнул морэл. — Смотри дальше! Эти цветы — не отдельные растения. Шесть цветов с единой корневой системой превратятся в одно растение. Они произрастают из тех шестипалых клубней, которые мы видели, — из кролпов. Подожди еще немного и ты увидишь оплодотворение двух оставшихся цветков».

Возбуждение морэла частично передалось Грэну. Оно согревало его, по-прежнему лежащего на холодных камнях, наблюдавшего и выжидающего. Вернулась Яттмур. Она укрылась его покрывалом, сплетенным тамми, и молча легла рядом.

Наконец, опыленный, поднялся пятый сталкер. Как только стебель его выпрямился, он качнулся и соединился с соседним; после этого они как бы кивнули паре, образовавшейся ранее, а затем соединились уже вместе; теперь над людьми на длинных стеблях раскачивались соединенные четыре коробочки.

— Что это значит? — спросила Яттмур.

— Подожди, — прошептал Грэн.

Последний, шестой сталкер, устремился к своим братьям. Покачиваясь, он завис в тумане в ожидании порыва ветра. Подул ветер. И почти без единого звука все шесть коробочек соединились, образовав одно прочное тело. В тумане растение напоминало живое существо.

— Мы можем уже уходить? — спросила Яттмур.

Грэн дрожал.

«Попроси девушку принести тебе поесть, — дребезжал морэл. — Ты пока никуда не идешь».

— Ты что, собираешься оставаться здесь навсегда? — настаивала Яттмур.

Грэн покачал головой. Он не знал. Резко повернувшись, она исчезла в тумане. Прошло довольно много времени, прежде чем она вернулась, а сталкер сделал очередной шаг в своем развитии.

Туман немного рассеялся. Горизонтальные солнечные лучи попали на сталкера. Получив эту небольшую порцию тепла, бронзовый на солнце сталкер шевельнул одним из своих шести стеблей. Его основание со щелчком отделилось от корневой системы и превратилось в ногу. То же проделали и оставшиеся пять стеблей. И, стоило последнему стеблю превратиться в ногу, как сталкер развернулся и начал… — да, ошибки быть не могло — коробочки с семенами начали двигаться вниз по холму, медленно, но уверенно.

«Иди за ним», — приказал морэл.

Поднявшись, Грэн пошел по пятам за существом, едва поспевая. Яттмур молча шла сбоку. Казалось, сталкер шел к берегу обычным, давно известным ему маршрутом. Увидев приближающееся существо, тамми с криками разбежались. Не обращая на них никакого внимания, сталкер двигался вперед. Осторожно переступив через шалаш Грэна и Яттмур, вышел на песок. Не останавливаясь, он вошел в воду; на поверхности остались только коробочки. Сталкер продолжал двигаться к континенту, и люди следили за ним до тех пор, пока его не поглотил туман.

«Ты видишь! — закричал морэл так громко, что Грэн схватился за голову. — Вот так мы уйдем с острова! Грэн! Эти сталкеры растут здесь. Здесь они достигают уровня наивысшего развития, а затем возвращаются на континент, чтобы отложить семена. И если это растение может добраться до берега, то оно может взять с собой и нас».

Грэну стоило огромных усилий растолковать все это Рыбакам. Для них островок был чем-то надежным, и они собирались жить здесь, несмотря на все лишения. Покидать его они не хотели.

— Мы не можем оставаться здесь: скоро кончится пища, — говорил Грэн, обращаясь к стоявшему перед ним тамми.

— О, великий человек! Конечно, мы рады согласиться с тобой. Если пища кончится, то мы вместе с вами уйдем отсюда на сталкере. А пока у нас есть много вкусной пищи, не уходи никуда.

— Потом может быть слишком поздно. Мы должны идти сейчас, пока уходят сталкеры.

Не полагаясь больше на силу своих слов, Грэн взял палку. И тамми, быстро уверовавшие в справедливость его аргументов, начали делать то, что от них требовал Грэн. Он подвел их к шести цветкам сталкера, росших на краю большого камня на самом берегу. Их почки раскрылись какое-то мгновение назад.

Следуя инструкциям морэла, Грэн и Яттмур собрали немного пищи и, завернув ее в листья, прикрепили к коробочкам сталкера. Наконец, все приготовления в дорогу закончились.

Опять-таки при помощи силы Грэн заставил четырех тамми влезть на четыре коробочки. Приказав им держаться покрепче, Грэн по очереди обошел коробочки, сильно нажимая рукой на мучнистый центр каждого из цветков. Одна за одной, под громкие крики пассажиров, коробочки поднялись в воздух.

И только с четвертой коробочкой все получилось не так, как планировалось. Этот цветок рос на самом краю камня. И когда пружина раскрутилась, из-за дополнительного веса коробочки стебель ушел в сторону, а не вверх. Цветок завис над морем, а тамми, чьи ноги соскользнули, задергал ими в воздухе, крича.

— О, дерево-тамми! Помоги своему любимому толстому сыну!

Но помощь не пришла. Тамми сорвался и с криком упал в море. Его подхватило течение, и вскоре голова его скрылась под водой.

Освободившись от своей ноши, сталкер быстро выровнялся и соединился с тремя поднявшимися стеблями.

— Наша очередь, — сказал Грэн, поворачиваясь к Яттмур, которая все еще смотрела в море. Он схватил ее за руку и потянул к двум оставшимся цветкам. Стараясь не показывать своего раздражения, Яттмур высвободила руку.

— Мне что, нужно поколотить тебя, как тамми? — спросил Грэн.

Она не засмеялась, а он не выпустил из руки палку. Увидев, что Яттмур не тронулась с места, Грэн приподнял свое орудие. Покорно она влезла на большую зеленую коробочку. Они крепко вцепились в растения и ударили по пестикам. В следующее мгновение они уже раскачивались в воздухе. Яттмур обуял страх. Она лежала лицом вниз, среди больших тычинок. Густой запах цветка затруднял дыхание, а голова кружилась так, что невозможно было пошевелиться. Чья-то рука робко тронула ее за плечо.

— Если тебе от страха захотелось есть, не ешь плохой цветок сталкера, а попробуй вкусную пищу без ног, которую мы, умные Рыбаки, наловили в пруду.

Она подняла голову и увидела тамми. Подбородок его нервно подергивался, а глаза были круглыми и нежными. Покрывавшая волосы пыльца сделала их необычайно светлыми.

Яттмур расплакалась. Неожидавший подобной реакции тамми подполз к ней и положил свою волосатую руку ей на плечо.

— Не надо проливать так много слез из-за рыбы, ведь она не причинит тебе зла, — сказал он.

— Да я не поэтому! Сколько бед принесли мы вам, несчастные тамми!

— О, мы бедные, потерявшиеся тамми, — начал он, и два его товарища присоединились к нему. — Действительно, вы причинили нам столько страданий.

Грэн наблюдал за тем, как шесть коробочек соединились. Он внимательно смотрел вниз, стараясь уловить первые признаки освобождения ног сталкера от корневой системы.

Громкие причитания заставили его повернуться.

Палка с шумом опустилась на пухлые плечи. Тамми, который утешал Яттмур, с криком отскочил. Его товарищи попятились.

— Оставь ее в покое! — зарычал Грэн. — Ты, грязный, волосатый хвост! Если ты еще раз прикоснешься к ней, я сброшу тебя на камни!

Яттмур резко повернулась к Грэну и подалась вперед, оскалив зубы. Но она не сказала ни слова. Все замолчали. Наконец, сталкер зашевелился. И когда он сделал первый шаг, Грэн ощутил волнение и триумф морэла. Сталкер остановился, удерживая равновесие, затем двинулся вновь. Снова остановился. Потом опять пошел, но уже уверенней. Медленно он спустился с камня, пересек островок и подошел к тому месту на берегу, где уходили в воду все его родственники. Здесь течение было очень слабым. Без промедления он зашел в море и начал быстро погружаться. Вскоре все его ноги оказались под водой.

— Прекрасно! — воскликнул Грэн. — Прочь от этого ненавистного острова!

— Он нам ничего плохого не сделал. Здесь мы не встретили врагов, — ответила Яттмур. — Ты ведь сам высказывал желание остаться здесь.

— Мы не смогли бы оставаться здесь все время, и он с презрением объяснил ей то, что говорил тамми.

— Твой волшебный морэл только и умеет, что складно говорить. Он только и думает о том, как бы использовать нас. Но сталкеры растут не для него. Они существовали на этом острове задолго до нашего прибытия. Они растут для себя, Грэн. И на континент сейчас они идут для себя, а не для нас. Мы едем на них и думаем, что мы умные. А мы умные? Эти несчастные Рыбаки тоже называют себя умными, но мы же знаем, какие они глупые. А что, если и мы такие же?

Никогда еще она не говорила с ним так. Грэн уставился на нее, не зная, что ответить. Выручило раздражение.

— Ты ненавидишь меня, Яттмур! Иначе ты не говорила бы так. Я сделал тебе больно? Я что, не защищал и не любил тебя? Мы знаем, что тамми — глупцы. Но мы не такие, как они, и мы не можем быть глупыми. Твои слова причиняют мне боль.

Яттмур, казалось, не слышала его. И спокойно продолжила, словно Грэн вообще ничего не говорил.

— Мы едем на этом сталкере, но мы не знаем, куда он идет. Мы подменяем его желания своими.

— Конечно же, он идет на континент, — буркнул Грэн.

— Так ли это? Тогда почему бы тебе не оглянуться.

Грэн посмотрел в указанном ею направлении. Вдали виднелся континент, и они двигались к нему. Затем сталкер попал в течение и пошел против него параллельно берегу. Грэн молча смотрел до тех пор, пока не осталось никаких сомнений относительно того, что происходит.

— Довольна, да? — прошипел он.

Яттмур не ответила. Она опустила руку в воду и тут же выдернула ее. К острову их прибило теплое течение. А это течение было холодным, и сталкер шел сейчас туда, где оно начиналось. При мысли об этом у Яттмур сжалось сердце.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XX

В ледяной воде все чаще стали попадаться айсберги. Сталкер упорно шел своим путем. Один раз он почти полностью ушел под воду. Пятеро пассажиров промокли до нитки.

Двигался он не один. К нему присоединились сталкеры с других островов, и все они шествовали в одном направлении. Наступило время миграции их к местам, где они отложат семена. В пути одни из них будут раздавлены айсбергом, а другие же дойдут невредимыми.

Время от времени к людям, на их импровизированный плот взбирались кролпы, похожие на тех, что они видели на острове. Серые от холода клубни вылазили из воды и в поисках теплого местечка осторожно передвигались от одного края сталкера — к другому. Один кролп залез Грэну на плечо. С отвращением тот забросил его далеко в море.

Тамми почти не обращали внимания на мокрых непрошеных гостей, ползающих по ним. Грэн понял, что до берега они доберутся не так скоро, как он предполагал, и поэтому ограничил потребление пищи тамми, и они все впали в уныние. Тем более, что от холода они не чувствовали себя лучше. Казалось, солнце вот-вот утонет в море, и в то же время холодный ветер дул почти постоянно. Однажды с черного неба на них обрушился град, и всем стало очень больно: ведь они были абсолютно беззащитны.

Самому невосприимчивому из них могло бы показаться, что они путешествуют в никуда. Клочья тумана, накатывавшиеся на них, усиливали это впечатление. Когда туман немного рассеялся, они увидели на горизонте черную полоску, которая появилась и больше уже не исчезала. Но наступил момент, и сталкер, наконец, свернул с прямого пути.

Дремавших в центре коробочек Грэна и Яттмур разбудил галдеж тамми.

— Холодная вода уходит, стекая по длинным ногам. Замерзшие тамми снова будут сухими. И мы все радуемся этому, потому что мы должны быть сухими, иначе мы умрем. Нет ничего лучше, чем быть теплым, сухим тамми, а теплый, сухой мир как раз приближается к нам.

Грэн открыл глаза, чтобы посмотреть, чем вызвано подобное оживление. И, действительно, вода уже не закрывала ноги сталкера полностью. Он вышел из холодного течения и сейчас двигался к берегу. Все время с одинаковой скоростью. Уже показался берег, густо заросший лесом.

— Яттмур, мы спасены! Наконец-то мы движемся к берегу! — впервые за долгое-долгое время обратился к ней Грэн.

Яттмур поднялась. Встали и тамми, взявшись за руки в порыве радости.

— Скоро мы все будем хорошими сухими ребятами! — закричали они.

— Первое, что мы сделаем, так это разведем костер, — сказал Грэн.

Яттмур радовалась, видя, что к нему вновь возвращается хорошее настроение. Но, словно предчувствуя что-то нехорошее, она спросила:

— А как мы спустимся на землю?

В глазах Грэна вспыхнул гнев. Слова Яттмур испортили ему праздник. Грэн не ответил сразу, и она решила, что он советуется с морэлом.

— Сталкер скоро найдет место для откладывания семян, — сказал Грэн. — И тогда он опустится на землю, а мы сойдем с него. Тебе не о чем беспокоиться: я контролирую ситуацию.

Она не могла понять, почему он разговаривает с ней таким ледяным тоном.

— Но ты не держишь положение под контролем, Грэн. Сталкер идет туда, куда хочет, и мы бессильны здесь что-либо предпринять. Вот об этом я и беспокоюсь.

— Ты беспокоишься, потому что ты глупая, — ответил Грэн.

Очень обиженная, она все же, как могла, старалась успокоить и себя и Грэна.

— Как только сойдем на землю, мы все успокоимся. Может быть, тогда ты станешь добрее ко мне.

Сталкер приближался к берегу. Люди заметили четыре или пять ему подобных, которые делали то же самое. Их движения, внешность и сходство с живыми существами выделяли их на фоне мрачной природы. Окружавшая Грэна и Яттмур жизнь резко отличалась от мира, из которого они ушли. От того, прежнего, мира теплицы здесь осталась только тень. Несмотря на то что над горизонтом низко висело кроваво-красное солнце, сумерки покрывали все.

Море казалось безжизненным. По берегам его не виднелось зловещих морских водорослей, в воде не плескалась рыба. Картину запустения дополняло абсолютное спокойствие океана. Повинуясь инстинкту, сталкеры выбрали для миграции время, когда штормы уже миновали.

На земле также господствовали тишина и спокойствие. Здесь рос лес. Но, оглушенный тенью и холодом, живой лишь наполовину, он задыхался в голубых и серых красках вечного вечера. Двигаясь над деревьями, люди посмотрели вниз и увидели, что листва их покрыта плесенью.

— Когда мы остановимся? — прошептала Яттмур.

Грэн молчал, но она не ожидала ответа. С каменным лицом он пристально вглядывался вперед, не обращая внимания на нее. Сдерживая свой гнев, она до боли сжала кулаки, — так сильно, что ногти вонзились в ладони; она понимала, что Грэн ни в чем не виноват. Осторожно ступая, сталкеры двигались над лесом. Они шли, а солнце, наполовину скрытое за угрюмой листвой, все время оставалось сзади. Они шли в темноту, которая означала конец мира и света. С деревьев поднялась стая птиц и полетела на солнце; а они все шли, не останавливаясь.

Несмотря на растущее понимание опасности, у людей сохранился хороший аппетит. Когда им хотелось спать, они спали, тесно прижавшись друг к другу. Однако Грэн по-прежнему ни с кем не разговаривал.

Окружающий их пейзаж изменился, хотя и не в лучшую сторону. Сталкер пересекал низину. Под ними раскинулась темнота, хотя тело сталкера и было слабо освещено солнечным светом. По-прежнему их окружал лес — изуродованный, напоминающий слепца, неуверенно шагающего вперед, выставив перед собой руки и растопырив пальцы, во всем облике которого сквозит страх. Листьев на деревьях почти не было, а обнаженные ветви приняли самые причудливые формы; могучее дерево, которое за прошедшие столетия превратилось в джунгли, боролось за право произрастания там, где никогда не собиралось расти.

Впереди простиралась тьма. И, как бы подчеркивая окружающую темноту, возвышался небольшой холм. Он стоял, удерживая на своих разбитых плечах всю тяжесть ночи. Солнце освещало вершину холма, и она отливала золотом. За холмом ждала неизвестность.

Сталкер подошел к подножию холма и начал подъем. Через долину, по направлению к холму, двигались еще пять сталкеров. Один уже находился совсем рядом, остальных почти полностью скрывала мгла.

Подъем давался сталкеру с трудом, но он упорно шел вперед.

Здесь тоже рос лес. Для этого ему пришлось пробиться через вечную темень долины. И тут, на последнем освещенном клочке земли, на склонах холма, обращенных к заходящему солнцу, лес рос, словно вспомнив о своем былом могуществе.

— Сталкер, наверное, остановится здесь, — сказала Яттмур. — Как ты думаешь, Грэн?

Они достигли вершины, но сталкер продолжал идти дальше.

— Я не знаю. Да и откуда мне знать?

— Он должен остановиться здесь. Куда же он идет?!

— Говорю тебе, я не знаю!

— А твой морэл?

— Он тоже не знает. Оставь меня в покое. Подожди немного, и сама все увидишь.

Даже тамми замолчали, глядя по сторонам на незнакомую местность со смешанным чувством надежды и страха.

Даже не думая останавливаться, сталкер шагал вперед; его ноги продолжали выбирать наиболее безопасный путь. Судя по всему, если он и собирался где-то остановиться, то только не здесь, на этом последнем бастионе тепла и света.

— Я прыгаю! — закричал Грэн, вскакивая.

Его глаза стали дикими, и Яттмур не поняла, сказал это Грэн или же морэл. Она обхватила руками его колени и закричала, что он разобьется. Он поднял палку, чтобы ударить ее, и замер — сталкер, не останавливаясь, перевалил через вершину холма и начал спуск по неосвещенному склону.

Еще какое-то мгновение солнце светило им. Перед ними промелькнули мир, окрашенный золотом, море черной листвы, еще один сталкер, идущий слева от них. А затем все это закрыл поднявшийся холм, и их окутал мир ночи. Они закричали — все одновременно, но крик их поглотили окружавшие невидимые просторы.

Яттмур казалось, что произошла одна-единственная перемена: из жизни они шагнули в смерть. Не говоря ни слова, она уткнулась лицом в мягкий волосатый бок сидевшего рядом тамми.

Ухватившись за то, что сказал ему морэл, Грэн произнес:

— В этом мире одна его часть всегда повернута к солнцу; мы двигаемся туда, где все время ночь, — туда, где вечная тьма.

Зубы его стучали. Яттмур прикоснулась к Грэну, открыла глаза и посмотрела ему в лицо. В темноте на нее смотрело лицо призрака, но тем не менее она почувствовала себя лучше. Грэн обнял девушку и прижался щекой к ее лицу.

XXI

Земля была густо усеяна камнями и обломками скал. Все это было принесено сюда древней рекой, которой больше не существовало; русло ее пролегало в долине. Они по-прежнему шли над землей, над которой ничего не росло.

— Давайте умрем! — простонал один из Рыбаков. — Это так ужасно — жить в стране смерти. Сделай, чтобы все было правильно, о, Великий пастух. Воспользуйся своим маленьким безжалостным мечом. Позволь нам покинуть эту бесконечную страну смерти!

— О, холод обжигает нас! — запричитали тамми хором.

Грэн не обратил внимания на их стоны. Когда же, наконец, они окончательно надоели ему, и он поднял палку, чтобы побить их, его остановила Яттмур.

— Они ведь совершенно правы. Я бы тоже поплакала вместе с ними, потому что скоро мы все умрем. Мир кончился, Грэн. Здесь властвует только смерть.

— Может быть, мы несвободны сейчас. Но ведь сталкеры-то абсолютно свободны. Они не пойдут навстречу своей смерти. Ты превращаешься в тамми, женщина!

Немного помолчав, Яттмур ответила:

— Я хочу тепла, а не упреков. Я чувствую смертельную слабость.

Она говорила, не зная, что слабость, которую она приняла за смерть, на самом деле была новой жизнью. Грэн не отреагировал.

Сталкер шел вперед. Убаюканная причитаниями тамми, Яттмур заснула. Первый раз она проснулась от холода: плач прекратился; вокруг все спали. Второй раз она проснулась и услышала, как плачет Грэн. Но, находясь в состоянии апатии, она вновь погрузилась в беспокойный сон.

Открыв глаза в очередной раз, она мгновенно проснулась. Прямо перед ними, в зловещем сумраке висела бесформенная красная масса. Испугавшись, и в то же время надеясь на что-то, Яттмур затрясла Грэна за плечо.

— Смотри, Грэн! — закричала она, показывая вперед. — Там что-то горит! Куда мы идем?

Сталкер пошел быстрее, словно увидев конечную цель своего пути.

В окружающей темноте совершенно невозможно было разобрать, что находится впереди. Долгое время им приходилось пристально вглядываться в темноту, прежде чем они увидели, куда они движутся. Прямо перед ними начинался горный кряж. И, по мере того, как сталкер поднимался вверх, они рассмотрели все, что находилось позади него. Вдалеке возвышалась гора с тройной вершиной. Именно она светилась красным. Сталкер достиг вершины кряжа, и люди увидели гору уже полностью. Незабываемое зрелище!

Посреди пустыни возвышалась гора — высокая и величественная. Ее основание растворялось во мгле; а вершины так высоко уходили в небо, что их освещало солнце, и они светились розовым теплом и отбрасывали свет к подножию, сокрытому во мраке.

Взяв Яттмур за руку, Грэн молча показал в сторону. Другие сталкеры шли путем, который они только что преодолели. Их холодные мрачные фигуры вносили элемент жизни в этот мир безмолвия и одиночества.

Яттмур разбудила тамми, чтобы они тоже посмотрели. Три толстых существа схватились за руки и уставились на гору.

— О, глаза видят хорошее, — вздохнули они.

— Очень хорошее, — подтвердила Яттмур.

— О, очень хорошее! Этот большой кусок дня, этот холм, выросший в стране ночи и смерти! Это теплое солнце! Здесь будет наш дом!

— Может быть, — согласилась она, хотя уже предвидела трудности, о существовании которых не подозревали тамми.

Они поднимались. Становилось светлее. Наконец люди пересекли границу света и тени. И вновь для них засветило благословенное солнце. Они смотрели на него до тех пор, пока глазам не стало больно. Темно-красное солнце имело форму лимона. Оно пылало над изорванным горизонтом, освещая панораму ночи.

Разбитый острыми скалами, торчащими из темноты, на великое множество лучей, солнечный свет рисовал золотой узор, красота которого поражала.

Не обращая внимания на эти красоты, сталкер продолжал подъем, поскрипывая ногами при каждом шаге. Наконец он вошел в низину, расположенную почти посередине двух вершин, и остановился.

— О, боги! — воскликнул Грэн. — Я думаю, что он не понесет нас дальше.

Тамми радостно закричали, но Яттмур тревожно посмотрела по сторонам.

— Как мы сойдем на землю, если сталкер не опустился? Что сказал морэл? — спросила она.

— Мы должны слезть, — сказал Грэн, подумав и убедившись, что сталкер не проявляет признаков движения.

— Тогда ты слазь первый, а я посмотрю. От холода, и от того, что мы все время лежали, мои руки и ноги превратились в негнущиеся палки.

Презрительно глядя на Яттмур, Грэн встал и потянулся. Затем посмотрел по сторонам. Слезть без веревки, которой у них не было, невозможно. Кроме того, бугристые коробочки лишали их шанса спуститься на ноги сталкера. Грэн сел и уставился в темноту.

— Морэл советует нам ждать, — сказал он и обнял Яттмур за плечи, стыдясь собственного бессилия.

Они ждали. Ели пищу, которая уже начала покрываться плесенью. Когда им хотелось спать — спали. Просыпаясь, они видели, что ничего не изменилось вокруг, только на склонах появилось еще несколько сталкеров.

Люди беспомощно лежали и наблюдали, как высоко над ними в небе собираются тучи.

Пошел снег. Мокрые, тяжелые снежинки. Пять человек улеглись плотной кучкой, подставив снегу спины. Под ними дрожал сталкер. Постепенно дрожь сменилась резкими колебаниями. Ноги сталкера неглубоко провалились во влажную землю; сделавшись мягкими от пропитавшей их влаги, они начали сгибаться. Сталкер становился все более кривоногим. Во мгле другие сталкеры, не имеющие дополнительного веса, повторяли его движения. Ноги сталкера уходили все дальше в стороны, а тело оседало все ниже.

И вдруг, истертые бесчисленными милями пройденного пути и разрушенные влагой, суставы достигли своего предела прочности и раскололись. Все шесть ног разлетелись в стороны, а тело упало на сырую землю. В момент удара шесть коробочек, составлявших его, взорвались, разбрасывая семена.

Эта промокшая, присыпанная снегом развалина одновременно стала окончанием и началом путешествия сталкера. Вынужденный, как и другие растения, решать проблему перенаселения в мире теплицы, он сделал это, уйдя в царство холода, находящееся за линией времени, — там, где растут джунгли.

Здесь, на этих склонах, в зоне сумерек, у сталкеров проходила одна фаза их бесконечного цикла жизни. Многие из разбросанных семян пустят ростки, а со временем — превратятся в маленьких выносливых кролпов, часть которых, отважно преодолев тысячи препятствий, наконец найдет по-настоящему теплый и светлый мир. Там они пустят корни, расцветут и продолжат свое растительное существование.

Коробочки развалились, людей разбросало в разные стороны, и они попадали в грязь. Снег был настолько густым, а тучи — такими черными, что они с трудом различали друг друга, тем более что сами они тоже стали белыми от окутавшего их снега.

Яттмур переживала за тамми. Ей хотелось собрать их прежде, чем они потеряются. Увидев в темноте перед собой неясные очертания, напоминающие человеческую фигуру, она побежала вперед и схватила ее. С рычанием к ней обернулось чужое лицо; она увидела желтые зубы и горящие глаза. И в следующую секунду существо исчезло во мраке.

Первое доказательство того, что на горе они были не одни.

— Яттмур! — кричал Грэн. — Тамми все здесь! Где ты?

Перепуганная, она подбежала к нему.

— Здесь что-то есть. Белое существо, совершенно дикое, с зубами и большими ушами!

Тамми кричали что-то о духах тьмы и смерти, а Грэн и Яттмур смотрели по сторонам.

— Да разве тут что-нибудь увидишь? — засомневался Грэн, прикрывая руками лицо от снега.

Они стояли, прижавшись друг к другу и приготовив ножи. Снег перешел в дождь и вдруг прекратился. Грэн и Яттмур увидели цепочку из двенадцати белых существ, которые переходили на темную сторону горы. За собой они тянули нечто, похожее на сани, груженные мешками. Из одного мешка выпало несколько семян сталкера.

Сквозь облака пробился луч солнечного света. Как будто испугавшись его, существа пошли быстрее и исчезли из виду.

Грэн и Яттмур посмотрели друг на друга.

— Это люди? — спросил Грэн.

Яттмур пожала плечами. Она не знала, что значит — быть человеком. Тамми, которые валялись в грязи и стонали, — они — люди? Или Грэн, ставший настолько непредсказуемым, что, казалось, морэл полностью овладел им, — можно ли сказать, что он, как раньше, человек?

Столько загадок, большинство из которых она даже не смогла бы сформулировать. Какие уж тут ответы…

Но их тела уже ощущали тепло солнечного света. Небо переливалось свинцом и золотом. Над ними, в горе, виднелись пещеры. Они пойдут туда, разведут огонь и смогут спать в тепле. И — выживут.

Отбросив с лица волосы, она стала медленно подниматься по склону. И хотя идти было тяжело, а на сердце — неспокойно, она знала, что остальные последуют за ней.

XXII

Жизнь на горе была терпимой, иногда — даже более, чем терпимой, ибо у человека есть особый дар: он умеет радоваться жизни.

Окружавшая их природа была столь огромна и величественна, что люди ощущали себя маленькими, ничего не значащими существами. Природа играла главную роль в поставленном ею же грандиозном спектакле и мало интересовалась людьми, которые влачили свое жалкое существование в грязи и снегу, под низким темным небом.

И хотя день и ночь больше не сменяли друг друга, происходили другие события, говорившие о том, что время движется. Стали частыми ураганы, а температура воздуха упала. Холодный, а временами такой нестерпимо горячий дождь вынуждал людей прятаться в пещере.

Грэн помрачнел еще больше: морэл все сильнее подчинял его волю. Убедившись в том, что именно он является виновником того, что они оказались в тупике, морэл захандрил. Угнетаемый мыслью о том, что ему нужно размножаться, он почти лишил Грэна возможности общаться с попутчиками.

Третье событие знаменовало собой неуклонное движение времени. Когда ревел ураган, Яттмур родила сына, который стал смыслом ее существования. Она назвала его Ларэн и сейчас отдавала ему всю себя.

Сидя на склоне холма, Яттмур качала малыша на руках и что-то пела ему, несмотря на то что Ларэн давно уже спал. Верхняя часть горы купалась в лучах заходящего солнца, в то время, как основание ее утопало в ночи.

Вокруг все было черно; вечную эту ночь время от времени освещали редкие солнечные лучи, и кое-где возвышались горы, словно живые существа, тянущиеся к свету.

В этом царстве тьмы прятались существа, вытесненные сюда из освещенных, более обитаемых регионов. Среди этих изгнанников были и лезэрфэзеры, пара которых пролетела сейчас над головой Яттмур. Птицы наслаждались свободным полетом; сложив крылья, они падали вниз, а, поймав теплый восходящий поток воздуха, вновь взмывали вверх. Малыш проснулся, и мама развернула его так, чтобы он видел крылатых существ.

— Вот они, Ларэн, смотри! Оп-ля — вниз, в долину. А вот — снова вверх! Высоко-высоко, к солнцу!

Птицы летали совсем рядом. Маленький Ларэн булькал от удовольствия, протягивая к ним свои маленькие ручонки. Смеялась и Яттмур, радуясь каждому движению младенца.

Одна из птиц падала. С удивлением женщина отметила, что лезэрфэзер падает вертикально вниз, а вторая птица едва поспевает за первой. На какое-то мгновение Яттмур показалось, что птица сейчас взмахнет крыльями и выровняет свой полет, но в следующую секунду лезэрфэзер ударился о землю с громким шлепком.

Яттмур встала. От лезэрфэзера осталась лишь неподвижная кучка, лежащая на склоне холма. Вторая птица тревожно кружила над ним.

Не одна она видела случившееся. Один из тамми, находившийся чуть поодаль, на холме, вскочил и, что-то крича, бросился к птице. В прозрачном воздухе она отчетливо различила слова, обращенные к двум его товарищам:

— Идите и посмотрите на упавшую птицу с крыльями!

Он бежал, громко шлепая ногами по земле. Яттмур стояла и смотрела, прижав Ларэна к себе, сожалея о том, что происшедшее нарушило ее покой.

К упавшей птице приближался еще кто-то. Женщина увидела несколько фигур, которые быстро выходили из-за камней, лежащих ниже по склону. Она насчитала их восемь, сумев разглядеть маленькие носы и большие уши; одетые в белое, они четко выделялись на фоне мрачного синего пейзажа долины. За собой они тащили сани.

Яттмур с Грэном назвали этих существ Горцами, и всегда внимательно следили за ними. Очень подвижные и хорошо вооруженные, они пока не причиняли людям вреда.

Какое-то время Яттмур наблюдала за происходящим: трое тамми, сбегавших с холма вниз; восемь горцев, поднимавшихся вверх, и одна птица, парившая над ними, словно раздумывая, улететь ей или остаться. Вооруженных луками и стрелами горцев можно было рассмотреть даже на расстоянии. Они подняли луки, и вдруг Яттмур стало страшно за трех толстых недоумков, с которыми она делила все тяготы долгого пути. Прижав Ларэна к груди, она закричала:

— Эй, тамми! Вернитесь!

Первый горец отпустил тетиву. Просвистела стрела — и оставшийся в живых лезэрфэзер стал падать.

Бежавший первым тамми споткнулся, и тут раненая птица упала ему на спину. Вскрикнув, он повалился в снег.

Тамми и горцы встретились. Яттмур развернулась и побежала в пещеру, где жили она, Ларэн и Грэн.

— Грэн! Пойдем. Пожалуйста! Тамми сейчас убьют. На них напали эти ужасные большеухие. Что же нам делать?

Грэн полулежал, облокотившись спиной о камень, скрестив руки на груди. Когда вбежала Яттмур, он посмотрел на нее и тут же опустил глаза. Его бледное лицо четко выделялось на фоне коричневого грибка, который матово поблескивал, обрамляя его голову и горло толстыми складками.

— Сделай же что-нибудь! — потребовала она. — Что происходит с тобой в последнее время?

— Тамми нам не нужны, — сказал Грэн. Однако встал. Яттмур схватила его за руку и вытащила из пещеры.

— Я успела полюбить этих несчастных, — сказала она тихо.

Они посмотрели вниз по склону, туда, где в тени двигались фигуры.

Три тамми возвращались, поднимаясь вверх по холму. Они тащили одного из двух мертвых лезэрфэзеров. Горцы шли с ними, и на их санях лежала вторая птица. Две группы шествовали, дружелюбно болтая, а тамми при этом еще и отчаянно жестикулировали.

— Ну кто бы мог подумать?! — воскликнула Яттмур.

Это была любопытная процессия. Двигались горцы странно, иногда опускаясь на четвереньки. Яттмур услышала их речь, отрывистую и какую-то лающую. Однако из-за большого расстояния она не смогла разобрать, о чем они говорили.

— Что ты думаешь об этом, Грэн? — спросила она.

Грэн молчал, продолжая смотреть; уже стало ясно, что тамми вместе с горцами направлялись в пещеру, где обитали тамми. Уже почти дойдя до входа в нее, они обернулись, и Грэн увидел, что они смеются, показывая на него.

Яттмур посмотрела на него. Внезапно ей стало нестерпимо жаль Грэна.

— Ты так мало говоришь и выглядишь таким больным, любовь моя! Мы так много пережили вместе — ты и я. И мы любили друг друга. А теперь ты словно ушел от меня. Мое сердце полно любви к тебе, и я хочу тебе только добра. Но мои любовь и доброта ничего не значат для тебя, Грэн.

«О, мой Грэн!»

Свободной рукой она обняла его и почувствовала, как он отстранился. Но тем не менее заговорил. Слова — словно куски льда.

— Помоги мне, Яттмур. Будь терпелива. Я болен.

Но Яттмур тревожило еще одно.

— Тебе станет лучше. Но чем занимаются эти дикие горцы? Они могут быть друзьями.

— Пойди и посмотри, — холодно сказал Грэн.

Он убрал с плеча ее руку, вернулся обратно в пещеру и улегся, приняв ту же позу. В нерешительности Яттмур уселась у выхода из пещеры. Тамми и горцы давно уже скрылись в другой пещере. Пока Яттмур сидела, не зная, что предпринять, небо заволокли тучи. Пошел дождь, который потом перешел в снег. Ларэн заплакал, и Яттмур дала ему грудь.

Прогремевший гром вывел Яттмур из тягостных раздумий. Она оглянулась и посмотрела на Грэна. Тот лежал, не шевелясь и не глядя на нее.

Про себя Яттмур сказала: «Все наши беды — из-за этого волшебного грибка. Ларэн и я стали его жертвами, как и несчастный Грэн. Он у него на голове и в голове. Я должна найти способ помочь ему избавиться от грибка».

Осознание положения не успокаивало. Взяв малыша на руки, она встала.

— Я иду в пещеру к тамми, — сказала она, почти не надеясь услышать ответ.

Грэн подал голос:

— Тебе не следует брать Ларэна с собой в такой дождь. Оставь его со мной. Я позабочусь о ребенке.

Она подошла к Грэну. И хотя свет был очень тусклым, ей показалось, что грибок в его волосах и на шее еще больше потемнел. Определенно, он увеличивался: уже он нависал надо лбом. Яттмур уже решилась было оставить Грэну малыша, как нахлынувшее внезапно отвращение остановило ее.

Он смотрел на нее из-под нависшего морэла чужим взглядом, в нем Яттмур видела фатальную смесь глупости и хитрости, которые таит в себе любое зло. Инстинктивно она крепко прижала ребенка к себе.

— Отдай его мне. Ему будет хорошо, — сказал Грэн. — Маленького человека можно многому научить.

Обычно его движения не были резкими, но сейчас он молниеносно вскочил на ноги. Яттмур отступила, выхватив нож и оскалив, словно зверь, зубы.

— Не подходи!

Ларэн заплакал.

— Отдай мне ребенка, — настойчиво повторил Грэн.

— Ты не похож на себя. Я боюсь тебя, Грэн! Сядь. Не подходи ко мне!

Он сделал шаг вперед. Движения его были странными, как будто его нервная система одновременно подчинялась двум враждебным центрам. Она подняла нож, но он не обратил на него никакого внимания. На Яттмур смотрели мутные, словно подернутые пеленой, глаза.

Яттмур не выдержала.

Бросив нож, она развернулась и, прижимая малыша к себе, выбежала из пещеры.

Природа встретила ее раскатами грома и блеском молний, одна из которых ударила в нить огромной паутины траверсера, свисавшей с облаков. Паутина загорелась, но дождь быстро потушил пламя. Яттмур бежала к пещере тамми, боясь оглянуться.

И только добежав до входа в нее, женщина почувствовала неуверенность. Но останавливаться было поздно. Увидев девушку, тамми и горцы поднялись ей навстречу.

XXIII

Грэн опустился на колени у выхода из пещеры. Он совершенно не воспринимал окружающий мир. В его сознании все перевернулось. Перед собой он видел лишь стену, усеянную множеством ячеек, и от этого похожую на пчелиные соты. И хотя у него было сто рук, он никак не мог оттолкнуть эту стену от себя; руки вязли в липкой массе, движения замедлялись.

Стена уже нависала над его головой, закрывая от него окружающий мир. И в этой стене имелся только один проем. Присмотревшись, далеко-далеко он увидел маленькие фигурки. И различил очертания Яттмур, которая стояла на коленях, протягивая к нему руки, и плакала, потому что он не мог подойти к ней. Еще он увидел тамми. И… Лили-йо — лидера его старой группы. А еще он увидел себя.

И вдруг мираж исчез. Беспомощно Грэн привалился к стене, и ячейки, усеивавшие стену, начали лопаться, выделяя ядовитую жидкость. Потом появились рты — жадные и коричневые, послышалось какое-то звучание. Звуки обрушились на него; он уже слышал громкий голос морэла, который раздавался повсюду. Сначала из-за страшного шума в голове Грэн не мог ничего разобрать. И только позже до него начал доходить смысл того, о чем говорил морэл. Грэн закричал; но грибок говорил спокойно, и в его голосе присутствовала даже какая-то жалость. Грэн взял себя в руки и прислушался к словам грибка.

«В зарослях Номансланда — там, где живут мне подобные, такие, как ты, — не обитали. Мы жили за счет простейших растительных тварей. Они существовали без мозга; их мозгом являлись мы. С тобой все сталось по-другому. Я слишком долго копался в твоем разуме. И видел так много удивившего меня, что очень быстро забыл, зачем я здесь. Ты поймал меня, Грэн, точно так же, как я поймал тебя.

Тем не менее настало время, и я вспомнил, кто я такой. Я использовал твою жизнь, чтобы иметь возможность существовать самому. Это мое предназначение. Другого пути у меня нет.

Я достиг критической точки, потому что я созрел».

— Я не понимаю, — сказал Грэн.

«Я должен принять решение. Скоро мне придется разделиться; это — принцип моего воспроизведения, и данный процесс мне не подвластен. Я мог бы остаться здесь, в надежде, что мое потомство сумеет каким-либо образом выжить на этой голой горе, на льду, под дождем и снегом. Или… Я мог бы перейти на нового, свежего хозяина».

— Не на моего ребенка.

«Почему бы и нет? Ларэн для меня — единственный выбор. Он молод и свеж; контролировать его будет намного проще, чем тебя.

Конечно, он еще слаб, но Яттмур и ты — вы оба будете присматривать за ним, пока он не сможет позаботиться о себе сам».

— Если это означает, что он позаботится и о тебе, тогда — ни за что.

Не успел Грэн закончить фразу, как получил удар, нанесенный прямо в мозг. Удар, который отшвырнул его в сторону. И Грэн упал, корчась от боли.

«Вы с Яттмур ни при каких обстоятельствах не бросите малыша. Ты ведь знаешь это, и я могу прочесть это в твоих мыслях. Тебе известно также, что при первой же возможности вы постараетесь покинуть эти жалкие склоны и уйти на плодородные, освещенные солнцем земли. Это входит и в мои планы. Время не ждет, человек; я должен действовать в соответствии со своим предназначением.

Я знаю каждую клеточку твоего организма, и мне жаль тебя, ибо я чувствую, как тебе больно. Но сейчас это ничего не значит для меня, потому что ты противишься моей воле. Мне нужен надежный и, желательно, безмозглый хозяин, который быстро поведет меня обратно в мир солнца, где я смогу оставить семена. Это — лучший вариант для моего потомства, не так ли?»

— Я умираю, — простонал Грэн.

— Еще нет, — продребезжал морэл.

Яттмур сидела в пещере у тамми и дремала. Зловоние, множество голосов, шум дождя снаружи, — все это притупило ее ощущения. Рядом с ней, на куче сухих листьев, спал Ларэн. Тамми накормили Яттмур лезэрфэзером, приготовленным на костре, который местами почти уже обуглился. Даже Ларэн пожевал кусочек мяса.

Когда она появилась у входа в пещеру, не зная, как быть ей дальше, тамми встретили ее словами:

— Заходи, красивая женщина! Иди от дождя, который падает с неба, к нам. У нас тепло и сухо.

— А кто эти, которые с вами? — она с тревогой посмотрела на горцев. При виде Яттмур они начали улыбаться и подпрыгивать.

При ближайшем рассмотрении они оказались огромными: где-то на голову выше людей. Их широкие плечи покрывал густой мех. Когда Яттмур вошла, они встали за спиною у тамми и смотрели на нее, потом начали окружать ее, скаля зубы и переговариваясь на каком-то подобии языка.

Таких страшных лиц Яттмур еще не видела никогда. У горцев были выступающие вперед челюсти, низко нависавшие над глазами брови, а в целом — лицо больше походило на рыло животного. Довершали портрет редкие желтые бороды и уши — словно куски сырого мяса, слегка заросшие волосами. Двигались горцы быстро, и, казалось, их лица ни на секунду не оставались неподвижными: длинные острые желтые зубы появлялись и исчезали за серыми губами каждый раз, когда их обладатели задавали вопросы.

— Ты живешь здесь? На Большом Склоне ты живешь? С тамми, с тамми живешь? Вы живете вместе на Большом, Большом Склоне?

Самый большой из горцев выпалил эту тираду, прыгая перед ней и дико гримасничая. Он обладал настолько низким и гортанным голосом, а сами слова произносил так быстро, что Яттмур с большим трудом поняла его.

— Ты, ты, — да, живешь ты на Большом, Большом Склоне?

— Да, я живу на этой горе, — сказала она, взяв себя в руки. — А где живете вы? И кто вы?

Вместо ответа он так широко распахнул глаза, что Яттмур увидела красные хрящи. Затем он плотно закрыл их и засмеялся высоким клокочущим смехом.

— Эти меховые люди — боги, хорошие боги, красивая женщина, — объяснили ей тамми.

Они были возбуждены и отталкивали друг друга, чтобы первыми излить ей свои души.

— Эти меховые люди зовутся меховыми. Это — наши боги, потому что они специально пришли на Большой Склон, чтобы стать богами для маленьких добрых тамми.

— Они — боги! Боги! Большие страшные боги, красивая женщина. У них есть хвосты!

Это последнее предположение скорее напоминало крик победителя. Все одиннадцать завизжали и начали скакать по пещере. Действительно, у меховых людей имелись хвосты, торчащие под необычным углом. Тамми изо всех сил старались поймать и поцеловать их.

Пораженная увиденным, Яттмур отшатнулась, а Ларэн, который смотрел на все это широко раскрытыми глазами, испуганно, на пределе голосовых связок, закричал. Танцующие тут же передразнили его, усиливая плач ребенка своими воплями и криками.

И вдруг один из пробегавших мимо горцев выхватил Ларэна у нее из рук. Яттмур вскрикнула, но малыш был уже далеко. Он молчал, а его маленькое красное личико выражало крайнее удивление. Меховые создания перебрасывали Ларэна из рук в руки так, что малыш в любой момент мог упасть на пол или удариться головой о свод пещеры. При этом горцы очень громко и лающе смеялись.

Взбешенная Яттмур бросилась на первого попавшегося ей горца и, вцепившись в его густой белый мех, почувствовала, как напряглись его мышцы. Он развернулся и вскинул руку, воткнул два пальца в нос Яттмур, сильно толкнув ее при этом.

Боль ослепила ее. Отшатнувшись, она закрыла лицо руками, но, потеряв равновесие, свалилась на землю. В следующее мгновение горец бросился на нее. За ним последовали остальные.

Это-то и спасло Яттмур. Меховые начали драться между собой и совсем забыли про нее. Она отползла в сторону и подобрала Ларэна, который, с неизменившимся выражением крайнего удивления на лице, целый и невредимый, лежал на земле. Всхлипывая, Яттмур прижала ребенка к груди. Он сразу же начал плакать. Яттмур в страхе оглянулась, но тут же успокоилась, увидев что горцы уже забыли о ней, прекратили драку и приготовились жарить на огне птицу.

— О, не надо, чтобы глаза были мокрыми, красивая женщина, — причитали тамми, подходя к ней. Они неуклюже похлопывали ее по спине и норовили погладить по волосам. Яттмур тревожило то, как свободно, раскованно вели себя тамми, когда рядом не было Грэна.

Тихим голосом она спросила:

— Вы так боялись Грэна; почему же вы не боитесь этих ужасных тварей? Неужели вы не видите, насколько они опасны?

— А разве ты не видишь, что у этих меховых богов есть хвосты? Только хвосты делают людей богами для нас, несчастных тамми.

— Они убьют вас!

— Они — наши боги, поэтому мы с радостью примем смерть от хвостатых богов.

— Вы — словно дети, они же так опасны!

— Да, у меховых людей очень страшные зубы. Но они не обзывают нас так, как ты и умный человек по имени Грэн. Если мы и умрем, то умрем весело.

Через их головы Яттмур посмотрела на группу горцев. Их занятие заключалось в том, что они отрывали куски от лезэрфэзера и отправляли их в рот. Одновременно они передавали по кругу большую кожаную фляжку, из которой по очереди что-то отпивали большими глотками. Яттмур услышала, что между собой они разговаривают на языке тамми, только еще более исковерканном.

— Как долго они пробудут здесь? — спросила она.

— Они часто останавливаются у нас в пещере, потому что мы им нравимся, — сказал один из тамми, поглаживая ее плечо.

— Они что, приходили к вам и раньше?

Круглые лица расплылись в улыбках.

— Они приходили к нам и раньше, и еще придут, потому что они любят симпатичных тамми. Ты и охотник Грэн, вы не любите тамми, поэтому вы выгнали нас на Большой Склон. А меховые скоро возьмут нас с собой искать зеленое дерево тамми. Да-да, меховые возьмут нас!

— Вы уходите от нас с Грэном?

— Мы уйдем и оставим вас одних жить на холодном и темном Большом Склоне, где все время — ночь. Боги заберут нас туда, где растут зеленые деревья тамми и где нет гор.

В атмосфере духоты и зловония Ларэн стал капризничать, и Яттмур в замешательстве попросила тамми повторить все сказанное. Что они и сделали с огромным удовольствием. И теперь ей все стало ясно.

Уже довольно долго Грэн не мог скрыть свою ненависть к тамми. Это опасные пришельцы предложили тамми взять их с собой с горы и отвести к зеленому дереву, чьими рабами они являлись. Инстинктивно Яттмур почувствовала, что зубастым горцам доверять нельзя, но убедить в этом тамми не представлялось возможным. Она поняла, что скоро на горе останутся только она с ребенком и Грэн.

Ей вдруг стало ужасно жаль себя, и она заплакала.

Тамми подползли ближе, стараясь утешить ее. Они дышали женщине в лицо, гладили ее грудь, трогали тело, корчили рожицы Ларэну. Она была не в состоянии противиться.

— Пойдем с нами в зеленый мир, красивая женщина, подальше от этого ненавистного Большого Склона, — с нами, симпатичными парнями. С нами тебе будет хорошо, — бормотали они.

Видя, что Яттмур не реагирует, они стали гладить интимные части ее тела. Она не сопротивлялась и, удовлетворив свои примитивные желания, они оставили ее в покое. Один из них потом вернулся и принес немного жареного мяса. Яттмур приступила к еде.

Жуя, она думала: «Грэн убьет моего ребенка своим грибком. Поэтому, ради Ларэна, я должна уйти отсюда с тамми». Приняв такое решение, женщина почувствовала себя лучше и заснула.

Ее разбудил плач Ларэна. Успокаивая его, она выглянула наружу. Как всегда, кругом было темно. Дождь прекратился; теперь гремел гром, словно бился между небом и землей в поисках выхода. Тамми и горцы спали, сбившись в одну большую кучу. Раскаты грома не мешали их сну. У Яттмур болела голова, и она подумала, что больше не сможет заснуть в этом грохоте. Но Ларэн успокоился, и веки ее тут же сомкнулись.

На следующий раз ее разбудили горцы. Взволнованно лая, они выбегали из пещеры.

Ларэн спал. Поудобнее уложив малыша на кучу сухих листьев, Яттмур вышла посмотреть, что происходит, но тут же замерла, столкнувшись лицом к лицу с меховыми. От дождя, который шел теперь с удвоенной силой, их головы закрывали шлемы с отверстиями для ушей, глаз и рыл, сделанные из высушенной тыквы. Тыквы были очень большими, и при каждом движении болтались на головах из стороны в сторону, что делало горцев похожими на поломанных кукол. Это, а также то, что тыквы были неумело раскрашены в разные цвета, придавало их обладателям нелепый и отчасти устрашающий вид.

Когда Яттмур попыталась выйти, один из них, подскочив, перегородил ей дорогу.

— Ты возвращайся и спи в пещере, женщина-мать. Сквозь дождь идет плохое, идет то, что мы не любим. Поэтому мы кусаем, рвем на части и кусаем. Б-р-р-р, и ты лучше держись подальше от наших зубов.

Она вырвала руку.

— Почему я должна оставаться здесь? Вы боитесь меня? Что происходит?

— Тот, которого несут, придет и схватит тебя! Б-р-р-р, пусть он схватит тебя!

Горец оттолкнул Яттмур и побежал к товарищам. Все они копались в санях, разбирая луки и стрелы и при этом сильно пререкаясь. Три тамми стояли рядом, вцепившись друг в друга, и показывали на склон.

Общее беспокойство вызвало появление группы, которая сейчас медленно двигалась по направлению к пещере.

Сначала, вглядываясь сквозь завесу дождя, Яттмур подумала, что приближаются двое, потом они разделились и их стало трое, но она так и не могла понять, что же это такое. Но горцы знали.

— Тот, которого несут! Тот, которого несут! Смертоносный Тот, которого несут! — кричали они, приходя при этом в состояние бешенства.

Однако трио, идущее под дождем, имело настолько нелепый вид, что даже Яттмур не чувствовала страха. Горцы, однако, уже выбежали наружу, один или два из них подняли луки и стали целиться.

— Остановитесь! Не стреляйте! Пусть они подойдут! — закричала Яттмур. — Они не причинят нам вреда!

— Тот, которого несут! А ты, женщина, молчи! Тебя это не касается! — огрызнулись горцы. Один из них вскочил и сильно ударил ее в плечо головой, покрытой шлемом. В страхе она развернулась и побежала.

Она не могла справиться с горцами, но, может быть, это сделают Грэн с морэлом. Скользя и спотыкаясь, она бежала обратно в свою пещеру, туда, где оставался Грэн. Достигнув входа, не раздумывая ни секунды, вбежала внутрь.

Грэн стоял сразу у входа, прижавшись к стене. Она поняла, что пробежала мимо него только тогда, когда, обернувшись, увидела, что он отделяется от стены.

Взглянув на него, Яттмур в ужасе закричала.

Ставший черным морэл весь покрылся отвратительными прыщами. Он опустился и теперь уже полностью закрывал лицо Грэна. Сверкнув глазами, Грэн бросился на Яттмур.

Она упала на колени — единственное, что ей оставалось, чтобы увернуться от него: настолько сильно поразил ее вид мерзкого нароста.

— О, Грэн! — выдохнула она.

Он наклонился и схватил ее за волосы. Боль сразу же привела ее в чувство. И хотя она дрожала, как лист на ветру, смогла взять себя в руки.

— Грэн, морэл убивает тебя, — прошептала она.

— Где ребенок? — спросил он глухим и совершенно чужим голосом. В нем появилось какое-то знакомое дребезжание, отчего женщине стало еще страшнее.

— Что ты сделала с ребенком, Яттмур?

Осипшим от ужаса голосом она сказала:

— Я не узнаю тебя, Грэн. Что происходит? Я знаю, что я не ненавижу тебя — скажи мне, что происходит, чтобы я могла понять.

— Почему ты не принесла ребенка?

— Ты больше не Грэн. Теперь ты морэл, не так ли? Ты даже говоришь его голосом.

— Яттмур, мне нужен ребенок.

С трудом поднявшись на ноги, ведь он по-прежнему держал ее за волосы, она сказала, стараясь говорить как можно более ровным голосом.

— Скажи мне, Грэн, зачем тебе Ларэн?

— Ребенок мой, и он нужен мне. Где ты оставила его?

Она показала в темноту пещеры.

— Не будь идиотом, Грэн. Он лежит за тобой, в конце пещеры, и крепко спит.

Как только он оглянулся, как только Яттмур почувствовала, что он отвлекся, она рванулась, проскочила у него под рукой и, крича от страха, выбежала из пещеры.

В лицо, возвращая ее в реальный мир, ударил дождь. С того места, где она стояла, не было видно странной группы, которую меховые называли «Тот, которого несут»; их закрывал склон, но зато хорошо просматривались сами горцы. Они стояли у своих саней, не шевелясь. Все смотрели на нее, привлеченные ее криками.

Она побежала к ним, радуясь возможности, несмотря на их неординарность, быть с ними. И только потом она посмотрела назад.

Грэн преследовал ее некоторое расстояние, затем остановился. Постояв какое-то время в нерешительности, он вернулся в свою пещеру. Горцы зашептались, по всей вероятности, напуганные увиденным. Воспользовавшись этим, Яттмур сказала, показывая на пещеру Грэна:

— Если вы не будете меня слушаться, этот страшный человек с ужасным черным лицом придет и всех вас съест. А теперь дайте этим людям подойти, и не причиняйте им вреда, если они первые не начнут.

— Тот, которого несут — нехорошо! — дружно закричали они.

— Делайте, что я говорю, или черное лицо съест вас всех, — вместе с ушами и мехом!

Три медленно двигающихся фигуры подошли ближе. Судя по очертаниям, две из них были людьми, хотя и очень худыми, но ничего больше из-за слабого света рассмотреть не представлялось возможным. Фигура, которая более других заинтересовала Яттмур, двигалась позади первых двух. Она шла на двух ногах, но все равно казалась выше остальных, может быть, из-за своей огромной головы. Временами чудилось, что под одной головой имеется другая, что у существа есть хвост, и что оно идет, сцепив руки на затылке. Отскакивающие от существа капли дождя образовали вокруг его фигуры тускло мерцающий ореол.

Как бы почувствовав нетерпение Яттмур, трио остановилось. Она звала их подойти поближе, но они не обращали внимания. Они стояли неподвижно на склоне холма под проливным дождем. Постепенно одна из человеческих фигур начала менять свои очертания, стала прозрачной и — исчезла!

Тамми и горцы, напуганные угрозами Яттмур, замолчали. Когда фигура исчезла, они зашептались, хотя горцы не выразили особого удивления.

— Что происходит? — спросила Яттмур одного из тамми.

— Странные вещи! Сквозь дождь пришли два духа и мрачный — Тот, которого несут. А третий дух несет ношу, принадлежащую Тому, которого несут. Поэтому меховые боги плачут и очень боятся!

Сказанное показалось Яттмур бессмыслицей. И, рассердившись на тамми, она сказала:

— Пусть горцы замолчат и отправляются назад в пещеру. Я сама встречу пришельцев.

— Боги не станут делать то, что говоришь им ты, — ты, у которой нет хвоста.

Яттмур пропустила их слова мимо ушей.

Она пошла вперед, вытянув руки и раскрыв ладони, тем самым давая понять, что у нее нет плохих намерений. И хотя гром все еще раскалывал небо, дождь начал стихать и постепенно прекратился. Впереди два существа были уже более различимы — и вдруг их опять стало трое. Уплотнение в воздухе материализовалось и превратилось в человека, который смотрел на Яттмур так же пристально, как и два его товарища. Удивленная подобными превращениями, Яттмур остановилась. И в это время грузная фигура двинулась вперед. Отделившись от остальных, она заговорила.

— Существа вечно зеленой вселенной! Содал Ие — Тот, которого несут, пришел к вам с Истиной. Я вижу, что вы готовы услышать ее!

Ее голос был глубоким и громким. Две человеческие фигуры вышли из тени. Яттмур увидела, что это действительно люди — две женщины, находящиеся на очень низкой ступени развития. Они были совершенно голыми. Тела их покрывала причудливая татуировка, а на лицах лежала печать непроходимой глупости.

Чувствуя, что нужно что-то ответить, Яттмур поклонилась и сказала:

— Если вы пришли с миром, — добро пожаловать на нашу гору.

Грузная фигура издала рев, в котором слышались нечеловеческая радость и отвращение.

— Эта гора не принадлежит вам! Вы принадлежите этой горе, этому Большому Склону, этой куче грязи и камней. Земля не принадлежит вам. Вы все вышли из земли!

— Ты не совсем правильно понял меня, — раздраженно сказала Яттмур. — Кто ты?

— Все, что угодно, можно понять неправильно, — последовал ответ.

Но Яттмур уже не слушала; рев незнакомца вызвал оживленное движение у нее за спиной. Она оглянулась и увидела, что меховые приготовились уходить; толкая друг друга и ругаясь, они разворачивали сани.

— Возьмите нас с собой или разрешите нам бежать рядом с вашей скользящей лодкой! — кричали тамми, бегая вокруг них, падая в грязь и валяясь перед своими свирепыми богами. — Пожалуйста, убейте нас, подарите нам сладкую смерть, — только не оставляйте нас на этом Большом Склоне! Заберите нас вместе с этой женщиной и Тем, которого несут. Заберите нас, о безжалостные боги!

— Нет! Нет! Нет! Уходите, уходите отсюда! Сейчас мы уходим. Когда все стихнет, мы вернемся за вами, — отвечали им горцы.

Все что-то делали. И в следующее мгновение, несмотря на хаос и неопределенность, горцы ушли. Одни из них толкали, другие — тянули сани; они быстро уходили во мрак долины.

Проклиная свою судьбу, брошенные тамми поплелись обратно в пещеру, пряча глаза от пришельцев. Как только горды пропали из виду, Яттмур услышала крик малыша. Забыв обо всем на свете, женщина бросилась в пещеру, взяла его на руки и стала качать его до тех пор, пока он не забулькал от удовольствия. С ребенком на руках Яттмур вышла из пещеры, чтобы продолжить разговор. Как только она появилась, Содал Ие начал говорить.

— Эти зубастые, меховые существа убежали от меня. Безмозглые идиоты — и больше ничего! Животные, у которых пусто в головах. И хотя сейчас они меня не слушают, наступит время, и им придется прислушаться к моим словам. Их и им подобных сметет первыми.

Существо продолжало говорить. А удивление Яттмур по мере того, как она внимательно рассматривала его, росло. Она не могла понять — что или кто перед ней: огромная, абсолютно непропорциональная по отношению к телу, похожая на рыбью, голова, с широкой нижней губой, которая свисала, почти полностью закрывая неразвитую нижнюю челюсть. Ноги, хоть и кривые, внешне напоминали человеческие; сцепленные на затылке руки не двигались, а на груди был волосатый, похожий на голову, нарост. Время от времени в поле ее зрения попадал большой хвост.

Две разрисованные женщины стояли у него по бокам, глядя перед собой с отсутствующим выражением.

Грузная фигура прервала свою речь и посмотрела вверх на густые облака, закрывающие солнце.

— Я сяду, — сказал он. — Посадите меня на камень, женщины. Скоро небо прояснится, и мы увидим то, что увидим.

Приказ адресовался не Яттмур, и не тамми, которые стояли у входа в пещеру, а разрисованным женщинам. Яттмур смотрела, как существо медленно двинулось вперед в окружении своей свиты.

Рядом лежало несколько камней. Возле одного из них — большого, с плоской верхней частью, странное трио остановилось. Женщины подняли верхнюю часть туловища своего повелителя и положили ее на камень. А нижняя половина, совершенно отдельная, осталась стоять рядом!

При виде этого Яттмур вскрикнула, а тамми, завизжав от страха, бросились в пещеру. Массивное существо — Тот, которого несут, как его называли меховые, на самом деле представляло собой два разных существа. Большое рыбье тело, напоминающее дельфина (их Яттмур видела, когда они плыли по океану), нес на себе сгорбленный старик.

— Тебя — двое! — воскликнула Яттмур.

— По правде сказать — нет! — отозвалось дельфиноподобное существо, лежащее на камне. — Я известен под именем Содал Ие — величайший из Содалов, Тех, которых несут. Пророк Ночных Гор, который несет Истину. Ты разумна, женщина?

Разрисованные женщины стояли рядом с человеком, который нес его. Они не делали ничего особенного, просто молча обмахивали его руками. Одна из них хмыкнула. Что касается мужчины, то, по всей видимости, он носил свою ношу уже в течение многих лет. И хотя сейчас спина и плечи его отдыхали от ноши, он по-прежнему стоял согнувшись, с поднятыми вверх и обхватывающими воздух над головой руками; глаза его упирались в землю. Неподвижный, лишь иногда он переступал с ноги на ногу.

— Я спросил, разумна ли ты, женщина? — сказало низким голосом существо, называвшее себя Содал Ие. — Говори, если ты можешь говорить!

Яттмур оторвала взгляд от необычного носильщика и, в свою очередь, спросила:

— Что тебе нужно здесь? Ты пришел, чтобы помочь?

— Сказано женщиной-человеком.

— Твои женщины, кажется, говорят совсем мало.

— Они не люди! Они не умеют говорить, да будет тебе известно. Когда-нибудь до этого ты встречала племя Араблеров? Они делают татуировки. Ладно, почему ты просишь Содала Ие о помощи? Я пророк, а не слуга. У тебя беда?

— Страшная беда! Мой мужчина…

Содал Ие взмахнул плавником:

— Хватит. Сейчас не отвлекай меня своими рассказами. У меня есть более важные дела, такие, например, как наблюдение за могущественным небом, в котором, словно маленькое семя, плавает эта Земля. Кроме того, Содал голоден. Накорми меня, и я помогу тебе, чем смогу. Мой мозг — самый могущественный на этой планете.

Не обращая внимания на его хвастливые слова, Яттмур сказала, показывая на пеструю свиту, окружавшую Содала Ие.

— А как насчет твоих товарищей? Разве они не голодны тоже?

— Ты, женщина, о них не беспокойся; они доедают то, что остается от Содала Ие.

— Я накормлю вас всех, если вы постараетесь помочь мне.

Она развернулась и пошла, не обращая внимания на новую речь, которую начал Содал. Яттмур чувствовала, что с этим существом — в отличие от меховых — можно договориться. Разумное и чванливое, существо, по-видимому, весьма уязвимо: стоит убить носильщика, и Содал будет абсолютно беспомощен; но сделает она это только в крайнем случае. Встреча с существом, с которым она могла бы разговаривать с позиции силы, была для нее, как живительная влага; но пока к Содалу она питала только добрые чувства.

Тамми всегда с нежностью относилась к Ларэну. Она отдала его им и увидела, что они сразу же принялись развлекать его; потом она пошла собрать чего-нибудь поесть для своих гостей.

В миску, сделанную из тыквы, она положила остатки лезэрфэзера и часть запасов тамми. Не забыла и тыкву, наполненную дождевой водой.

Выйдя из пещеры, она увидела, что Содал Ие по-прежнему возлежит на камне. Казалось, он купался в неярких солнечных лучах и, не отрываясь, смотрел на солнце. Яттмур поставила еду и тоже взглянула на небо.

Тучи разошлись. Над изорванной кромкой горизонта низко висело солнце. Теперь оно имело овальную форму.

И вдруг солнце выбросило огромное красно-белое крыло, такое же большое, как и тело, породившее его.

— Ох! У благословенного светила появилось крыло! Оно улетит от нас! — воскликнула Яттмур.

— Ты пока в безопасности, — объявил Содал Ие. — Я предвидел это. Не волнуйся. Ты принесла мне поесть, а сейчас это более важно. Когда я расскажу тебе о пламени, которое поглотит наш мир, ты все поймешь, но вначале я должен поесть.

Но она не отрываясь смотрела на происходящее в небе, поражаясь необычайности увиденного. Центр урагана сместился из зоны сумерек туда, где властвовал могущественный баниан. Над лесом все небо затянули плотные багровые тучи; не переставая, сверкали молнии. И в центре всего этого висело овальное солнце.

Содал Ие позвал еще раз, и Яттмур нехотя подвинула ему пищу.

И в этот момент одна из женщин стала исчезать. Пораженная, Яттмур едва не выронила тыкву. Какие-то мгновения от женщины оставалось лишь мутное пятно, татуировки — ничего не значащие линии, висящие в воздухе. Затем исчезли и они.

Какое-то время ничего не происходило. Но вот медленно стали проявляться татуировки, а за ними и сама женщина, нисколько не изменившаяся, с таким же глупым взглядом. Повернувшись к другой женщине, она махнула рукой. Та, в свою очередь, повернулась к Содалу и произнесла два или три непонятных слова.

— Хорошо! — воскликнул Содал Ие, шлепая хвостом по камню. — Ты поступила мудро, что не отравила пищу, и теперь я ее съем.

Женщина, которая объяснялась с Содалом, подошла, взяла тыкву с пищей и отнесла ее своему господину. Она начала кормить его, засовывая руку с пищей прямо ему в рот. Он ел, громко чавкая, с явным удовольствием, прерываясь только, чтобы попить воды.

— Да кто вы все такие? Откуда вы пришли? Как вы исчезаете? — спросила Яттмур.

Жуя, Содал Ие ответил:

— Кое-что я могу тебе рассказать, а могу и не рассказывать. Да будет тебе известно, что только эта немая женщина может «исчезать», как ты говоришь. Помолчи. Дай мне поесть.

Наконец, трапеза была окончена.

Но дне тыквы остались крохи — пища для трех несчастных людей. Женщины забрали тыкву, отошли в сторону и накормили сгорбленного мужчину, который по-прежнему держал руки над головой.

— Теперь я готов выслушать твой рассказ, — объявил Содал Ие, — и сделать что-нибудь, чтобы тебе помочь, если, конечно, это возможно. Знай, что я — представитель самой мудрой расы на этой планете. Подобные мне населяют огромные моря и большую часть такого менее интересного жизненного пространства, как Земля. Я — пророк, Содал, обладающий высшими знаниями, но я снизойду до тебя и помогу, если сочту твой случай достаточно интересным.

— Гордость твоя — достойна восхищения, — сказала Яттмур.

— Ах, что такое гордость, когда гибнет Земля? Начинай свое повествование, женщина, если ты вообще собираешься рассказывать мне его.

XXIV

Яттмур хотела поведать Содалу Ие только о том, что произошло с Грэном. Но так как она не умела говорить о чем-то конкретном, она подробно изложила ему историю своей жизни; о своем детстве в племени пастухов, которые жили в лесу на склоне Черного Рта. Рассказала о том, как к ним пришли Грэн и его женщина, Пойли; о том, как она погибла и что с ними случилось потом, и, наконец, о том, как они оказались на Большом Склоне. В заключение она остановилась на рождении ребенка, и на том, что Ларэну угрожает морэл.

Во время ее рассказа Содал Ие неподвижно лежал на камне и, казалось, ему абсолютно безразлично то, о чем ему говорят. Рядом с ним, безучастные ко всему, что их окружает, на траве лежали женщины из племени араблеров, и стоял, держа руки над головой, носильщик. Содал Ие забыл о них. Его взгляд блуждал где-то в небесах.

Наконец он произнес:

— Твой случай очень любопытен. Я слышал подробности многих интересных жизней, но ни одна из них не похожа на твою. Собирая их воедино, синтезируя при помощи моего разума, я могу сконструировать реальную картину этого мира на последних стадиях его существования.

В ярости Яттмур вскочила.

— Я вот сейчас возьму и сброшу тебя с твоего насеста, болтливая рыбина! — воскликнула она. — И это все, что ты можешь сказать взамен обещанной помощи?!

— О, я могу сказать еще кое-что, маленький человек! Но твоя проблема настолько проста, что для меня ее вообще не существует. Я встречал этих морэлов и раньше. И хотя они — умные существа, у них есть несколько уязвимых мест, которые легко может определить любой с моим уровнем умственного развития.

— Пожалуйста, скажи, что ты можешь предложить?

— У меня только одно предложение: отдай ребенка своему мужчине.

— Этого я сделать не могу!

— Ха-ха, но ты должна сделать это. Не уходи. Подойди поближе, и я объясню тебе, почему ты должна это сделать.

План Содала ей не понравился. Но за его самодовольством и помпезностью угадывалась огромная сила. Кроме того, уже одно его присутствие — фактор устрашающий; а то, как он выговаривал слова, делало их неоспоримыми, и поэтому Яттмур согласилась.

— Но я не хочу возвращаться к нему в пещеру, — сказала она.

— Пусть за ним сходят тамми, — приказал Содал. — И поторопись. Мною движет провидение. И в настоящее время у меня слишком много дел, чтобы тратить на тебя время.

Прогремел раскат грома, словно кто-то могущественный подтвердил правоту его слов. Яттмур с тревогой посмотрела на солнце с огненным крылом, и пошла говорить с тамми.

Они лежали, удобно устроившись и переговариваясь между собой. Когда женщина вошла, один из них взял горсть земли и мелких камней и бросил в нее.

— Больше не приходи в нашу пещеру, никогда не приходи, мы не хотим тебя больше видеть, жестокая женщина! Ты дружишь с этим Рыбным человеком, Которого несут, а мы не хотим с ним дружить. Мы не хотим, чтобы ты приходила к нам в пещеру. Мы попросим добрых горцев, и они загрызут тебя.

Яттмур остановилась. Злость, сожаление, опасение пронзили ее, но она сказала ровным голосом:

— Если вы так думаете, то ваши беды — только начинаются. Вы знаете, что я всегда хотела быть вашим другом.

— Все наши беды — из-за тебя! Уходи отсюда!

Она отвернулась. Идя к пещере Грэна, она слышала, как тамми кричали ей вслед, но она не могла понять: ругают они ее или просят вернуться. Сверкнула молния. Малыш заворочался у нее на руках.

— Лежи спокойно, — резко сказала она. — Он не причинит тебе зла.

Грэн лежал там же, где она застала его в последний раз. В свете молнии она увидела коричневую маску и под ней — глаза. Яттмур почувствовала, что он смотрит на нее.

— Грэн!

Он не пошевелился и не сказал ни слова. Дрожа от напряжения, разрываемая любовью и ненавистью одновременно, она нерешительно пошла вперед. Когда еще раз сверкнула молния, она махнула рукой перед лицом, словно отгоняя ее.

— Грэн, если тебе нужен ребенок, ты можешь взять его.

Он пошевелился.

— Иди и возьми его; здесь слишком темно.

Сказав это, Яттмур ушла. К горлу подступил ком при мысли о том, как сурова жизнь.

Она тяжело села, прислонившись спиной к камню, положив Ларэна на колени.

Через какое-то время из пещеры вышел Грэн. Медленно двигаясь на полусогнутых ногах, он наконец приблизился к ней. Яттмур вся покрылась холодным липким потом. Боясь увидеть коричневый нарост на его лице, она закрыла глаза, и открыла их только тогда, когда поняла, что Грэн совсем рядом. Он стоял, склонившись над ней и ребенком. Ларэн забулькал от удовольствия и вытянул ручонки.

— Хороший мальчик, — сказал Грэн чужим голосом. — Ты будешь совершенно другим ребенком, чудо-ребенком, и я никогда не покину тебя.

Яттмур дрожала так сильно, что не могла держать ребенка. А Грэн, опустившись на колени, склонился ниже. Он был так близко от нее, что она почувствовала резкий неприятный залах, который исходил от него. Сквозь дрожащие ресницы своих полуприкрытых глаз она увидела, как зашевелился грибок на его лице.

Он навис над головой Ларэна, готовый упасть. Сейчас Яттмур видела только его, похожего на пористую губку, большой камень и одну из пустых тыкв. Она дышала, отрывисто вскрикивая. Ларэн начал плакать. И опять грибок зашевелился над лицом малыша, медленно, словно застывшая каша.

— Давай! — крикнул Содал Ие голосом, который мгновенно вывел Яттмур из состояния оцепенения.

Молниеносным движением она вскинула перед собой пустую тыкву, закрыв ею Ларэна и перехватив в полете морэла, выполнив таким образом план, предложенный Содалом. Грэн рванулся в сторону, и она увидела его искаженное гримасой боли лицо. У Яттмур потемнело в глазах. Она услышала чей-то крик, как потом оказалось — свой собственный, и потеряла сознание.

Две горы сошлись вместе с грохотом, словно челюсти, поглотив мутный, неясный образ Ларэна. Придя в себя, она резким движением села, и кошмар исчез.

— Итак, ты не умерла, — грубо сказал Тот, которого несут. — Будь добра, встань и успокой своего ребенка, а то мои женщины сделать это не в состоянии.

Ей казалось невероятным, что все осталось таким, каким было до того, как она потеряла сознание.

Морэл неподвижно лежал в тыкве; рядом с ним, уткнувшись лицом в землю, застыл Грэн. Содал Ие по-прежнему восседал на своем камне. Две разрисованные женщины баюкали малыша, тщетно пытаясь его успокоить.

Яттмур встала, забрала ребенка у женщин и дала ему грудь, которую он тут же начал жадно сосать. Затем малыш замолчал. Держа его на руках, Яттмур постепенно перестала дрожать.

Теперь она склонилась над Грэном и тронула его за плечо. Он повернул к ней лицо.

— Яттмур.

В глазах у него стояли слезы. Его плечи, голова, лицо были покрыты красно-белым узором, словно здесь поработал гравер, избрав в качестве материала человеческую кожу, — это морэл, проникший в Грэна, вытягивал из него соки.

— Где он? — спросил Грэн уже своим голосом.

— Посмотри на него, — сказала Яттмур.

Свободной рукой она наклонила тыкву так, чтобы Грэн мог разглядеть находящегося внутри морэла.

Грэн долго смотрел на все еще живого морэла, абсолютно беспомощного и неподвижного, напоминающего сейчас человеческие экскременты. Грэн мысленно оглядывался назад, больше с удивлением, чем со страхом. Он вспомнил все, что произошло, — с того самого момента, когда в лесах Номансланда на него упал морэл. Сейчас все это казалось ему сном. Он повидал миры, многому научился, но главное — он приобрел знания, которыми он никогда не владел, если бы все это время он оставался один.

Грэн понял, что всему этому способствовал грибок, который сейчас был не более могущественным, чем кусок жареного мяса, лежащий на блюде. Грэн вспомнил, как, вначале, он приветствовал грибок, потому что тот помог ему преодолеть природную ограниченность. И только тогда, когда потребности морэла вошли в противоречие с волей Грэна, грибок обернулся злом, сводящим его с ума, — злом, выполняя приказы которого, Грэн едва не начал охотиться на себе подобных.

Все было кончено. Паразит повержен. И Грэн никогда больше не услышит его дребезжащего голоса.

И, поняв это, он вдруг почувствовал себя одиноким. Вспомнив все еще раз, он подумал: «А ведь после него осталось и хорошее: я могу оценить ситуацию, я в состоянии упорядочить мой разум, я помню все, чему он научил меня». А знал он очень много.

Грэну казалось, что, несмотря на все боли и страдания, которые причинил ему морэл, он превратил разум Грэна из гниющего болота в кипящий жизнью океан. И поэтому с такой жалостью смотрел сейчас Грэн на тыкву, которую держала перед ним Яттмур.

— Не плачь, Грэн, — услышал он ее нежный голос. — Все позади. Все мы в безопасности. И очень скоро все будет хорошо.

Он слабо усмехнулся.

— Да, — согласился он. Его покрытое шрамами лицо расплылось в улыбке.

— Скоро все будет хорошо.

И, отвернувшись, мгновенно уснул.

Когда Грэн проснулся, Яттмур уже купала Ларэна, который повизгивал от удовольствия. Разрисованные женщины тоже находились при деле: они носили воду и поливали Содала Ие, сидевшего на камне. В стороне, в своей обычной позе, стоял носильщик. Тамми видно не было.

Грэн сел. Лицо его отекло, но зато голова была как никогда свежей. Но что это за дрожь, которая разбудила его? Краем глаза он уловил движение и, повернувшись, увидел несколько камней, катящихся вниз. Чуть дальше катились еще камни.

— Землетрясение, — сказал Содал Ие глухим пещерным голосом. — Я уже разговаривал на эту тему с твоей женщиной и объяснил ей, что причин для беспокойства нет. Мир гибнет по расписанию, согласно моим пророчествам.

Грэн поднялся на ноги и сказал:

— У тебя сильный голос, рыбья морда. Кто ты?

— Я избавил тебя от хищного грибка, маленький человек, потому что я — Содал и Пророк Ночных Гор. И все обитатели гор слушают то, что я говорю.

Грэн все еще обдумывал услышанное, когда к нему подошла Яттмур и сказала:

— Ты так долго спал. Но мы тоже спали, и сейчас мы должны собираться, чтобы уйти отсюда.

— Уходить? И куда же мы отсюда пойдем?

— Я объясню тебе так, как я растолковал это Яттмур, — сказал Содал, моргая, ибо женщины вылили на него очередную тыкву воды. — Я посвятил свою жизнь странствию по этим горам, неся Слово Истины. А сейчас мне пора возвращаться в Бассейн Изобилия, — туда, где живут мне подобные, чтобы получить новые инструкции. Бассейн находится на краю Земли Вечных Сумерек. Если я приведу вас туда, вы потом легко сможете вернуться в мир бесконечных лесов, где вы живете. Я буду вашим проводником, а вы позаботитесь обо мне в дороге.

Видя, что Грэн колеблется, Яттмур сказала:

— Ты же знаешь, Грэн, что мы не можем оставаться на Большом Склоне. Мы пришли сюда не по своей воле. Сейчас у нас есть шанс уйти, и мы должны использовать его.

— Если ты хочешь этого, то пусть так оно и будет, хотя я устал от путешествий.

Земля задрожала вновь. Усмехнувшись, Яттмур сказала:

— Мы должны покинуть гору прежде, чем она покинет нас.

И добавила:

— Нам еще нужно уговорить тамми пойти с нами. Если тамми останутся здесь, то либо они умрут с голоду, либо горцы убьют их.

— С ними и так хватало хлопот. Пусть эти никуда не годные существа остаются здесь. Я не хочу, чтобы они шли с нами.

— Так как они не хотят идти с вами, то вопрос можно считать решенным, — сказал Содал Ие, шлепнув хвостом. — А сейчас — в путь, ибо я не могу заставить себя ждать.

Все их приготовления в дорогу ограничились осмотром оружия и выбором запаса продовольствия. В последний раз они окинули взглядом пещеру, в которой родился Ларэн.

Увидев тыкву и вспомнив о ее содержимом, Грэн спросил:

— А что будем делать с морэлом?

— Оставим его здесь навсегда, — ответила Яттмур.

— Мы возьмем его с собой. Мои женщины понесут его, — сказал Содал Ие.

Его женщины, прилагая максимум усилий, подняли Содала с его камня и положили на спину носильщика, переговариваясь между собой при помощи односложных звуков, напоминающих хрюканье. Одна из них еще и отвечала, жестикулируя при этом, Содалу, который обращался к ней на незнакомом Грэну языке. Грэн с удивлением наблюдал за тем, как, наконец, Содала уложили на спину носильщика, который обхватил его туловище руками.

— Как долго этот несчастный носит тебя? — спросил Грэн.

— Его племени предначертано судьбой служить Тем, которых несут. Для них — это большая честь. С детства его готовили к этому. Он не знает, да и не желает знать никакой другой жизни.

Они начали спуск с холма. Вели их разрисованные женщины. Яттмур оглянулась и увидела трех тамми, стоявших у входа в пещеру. Она помахала им рукой, подзывая. Сначала медленно, а затем — все быстрее, они побежали вниз.

— Ну, быстрее! — крикнула им Яттмур. — Вы пойдете с нами, и мы позаботимся о вас.

— С ними слишком много хлопот, — сказал Грэн. Он нагнулся, поднял камень и швырнул его в тамми.

— Ты слишком жесток, Грэн! Мы не должны оставлять их здесь, на милость горцев.

— А я тебе говорю, что с меня хватит! Без них нам будет лучше.

Он положил ей руку на плечо, но его слова не убедили ее.

Они спускались по склону, и постепенно крики тамми перестали доноситься до них. И никогда больше Грэн и Яттмур не услышат их голосов.

XXV

Они спускались по неровной поверхности Большого Склона, идя навстречу мгле, поднимавшейся из долины. Наступил момент, когда густой серый туман поглотил их ноги по колено, а потом и все они погрузились в него, не видя больше солнца, скрывшегося за холмами где-то впереди.

Темнота, в которой они теперь передвигались, и в которой им предстояло пробыть еще некоторое время, не была абсолютной. И хотя облака, от которых мог бы отразиться солнечный свет, исчезли, дорогу им освещали частые молнии.

Там, где ручьи, стекавшие с Большого Склона, собирались в один быстрый и бурный поток, передвигались с чрезвычайным трудом, так как вода вымыла глубокую лощину. Люди шли цепочкой вдоль крутого обрывистого берега. Шли медленно, ибо требовалась большая осторожность. Спускаясь, они с огромным трудом обходили валуны, многие из которых, и они это отчетливо видели, сдвинуло недавнее землетрясение. Звуки их шагов и шум воды неизменно дополняли стоны носильщика.

Вскоре впереди послышался рокот водопада. Вглядываясь во мглу, они увидели свет. Им показалось, что это — костер, горящий на краю скалы.

— Что это? — спросил Грэн. — Кто же это может жить в такой жалкой дыре?

Ответа не последовало.

Содал Ие буркнул что-то женщине, которая умела говорить. Она, в свою очередь, обратилась ко второй женщине, и та начала медленно исчезать.

Яттмур взяла Грэна за руку. Ведь он впервые наблюдал процесс исчезновения. Мрачный свет делал происходящее еще более жутким. Какое-то время ее татуировки неподвижно висели в воздухе. Грэн напряг зрение, силясь увидеть хоть что-нибудь. Она исчезла так же неуловимо, как затихает шум падающей воды.

Они стояли, не двигаясь, ожидая ее возвращения.

Женщина сделала несколько жестов, значение которых ее напарница, хрюкая, перевела Содалу.

Шлепнув хвостом носильщика, понуждая его таким образом к движению, Содал сказал:

— Все спокойно. Там один или два меховых. Наверное, они охраняют мост. Но они уйдут.

— Откуда ты знаешь? — резко спросил Грэн.

— Будет лучше, если мы пошумим, — продолжал Содал, пропуская вопрос Грэна мимо ушей. И тут же издал низкий, лающий звук, страшно напугав Грэна и Яттмур. Малыш заплакал. Огонь мелькнул и исчез за выступом. Подойдя к месту, где они его видели, и глядя вниз по склону, в свете молний, они разглядели шесть или восемь носатых существ, сбегающих в долину. Один из них нес примитивный факел. Время от времени меховые оглядывались, выкрикивая ругательства.

— Почему ты был уверен, что они уйдут? — спросил Грэн.

— Не разговаривай много. Здесь нужно идти очень осторожно.

Они подошли к сооружению, похожему на мост: от скалы откололся большой кусок и упал, перекрывая поток; вода с шумом уходила вниз и обрушивалась в близлежащий овраг. Полная неожиданностей дорога, казавшийся в сумерках таким непрочным мост — стали причиной того, что группа двигалась очень медленно. Едва они ступили на мост, как из-под ног выпорхнуло множество каких-то живых существ. В одно мгновение воздух наполнился черными летающими комочками.

Испугавшись, и от этого обозлившись на себя, Грэн замахал руками, стараясь сбить маленькие тела, проносящиеся рядом с ним. Существа поднялись выше. Посмотрев вверх, Грэн увидел их великое множество, кружащихся над их головами.

— Всего лишь летучие мыши, — сказал Содал Ие. — Пошевеливайтесь. Вы, люди, слишком медленно ходите.

Они шли дальше. Вновь сверкнула молния, высветив окружающий их мир. Под ногами и над ними, вдоль всего моста, опускаясь до самой воды, поблескивали паутины, каких Грэн и Яттмур никогда не видели, похожие на большие бороды, растущие в реке.

Она вскрикнула, выражая свое удивление. Содал надменно сказал:

— Для вас все, что вы видите здесь, — всего лишь необычные картинки. Как можете вы, живущие на Земле, понимать, что за этим стоит? Разум всегда шел с моря. Мы, Содалы, — единственные хранители мудрости мира.

— Храня мудрость, вы, Содалы, определенно забыли о скромности, — сказал Грэн, помогая Яттмур.

Слева от них появился мерцающий огонек. И если это — тот самый факел, который они видели на скале, подумал Грэн, то это означает, что меховые не отстают от них. И еще Грэн вспомнил вопрос, который хотел задать раньше.

— Как исчезают твои женщины, Содал? — спросил он.

— Впереди у нас очень долгий путь, — ответил тот. — Быть может, поэтому мне будет интересно ответить на твой вопрос полностью, потому что ты мне кажешься более любознательным, чем остальные — тебе подобные.

Мы никогда не узнаем о том, что происходило на земле, по которой мы сейчас идем, ибо те, кто жили здесь, давно исчезли, не оставив после себя ничего, кроме никому не нужных костей. Правда, сохранились легенды. Мое племя, Те, которых несут, — большие путешественники. Мы очень много странствуем и на протяжении нескольких поколений собираем эти легенды.

И таким образом мы узнали, что Земля Вечных Сумерек, несмотря на кажущуюся внешнюю необитаемость, стала последним пристанищем для многих существ. Все они проделывают примерно одинаковый путь.

Все они приходят из зеленых земель, над которыми пылает солнце. И всех их ждет либо вымирание, либо земли ВЕЧНОЙ НОЧИ, что очень часто — одно и то же.

Каждая новая волна существ может жить здесь в течение нескольких поколений. Затем очередная волна вытесняет их еще дальше в ночь.

Однажды здесь обитало в мире и достатке племя, которое известно нам как Люди Стаи. Назвали их так потому, что они всегда охотились вместе, так же, как и меховые, когда им приходится туго, но только те были намного лучше организованы. Как и меховые, Люди Стаи имели острые зубы и относились к виду живородящих, но передвигались только на четырех ногах.

Люди Стаи, хотя и млекопитающие, не принадлежали к человеческой расе. Мне трудно провести границу, ибо определение не является моей задачей, но тебе подобные в свое время называли Людей Стаи — волками. Так мне кажется.

После Людей Стаи пришло выносливое и отважное племя. Похожие на людей, они привели с собой существ на четырех ногах, которые давали им пищу и из чьих шкур они делали одежду. А еще люди спаривались с этими существами.

— Разве такое возможно? — спросил Грэн.

— Я всего лишь пересказываю тебе древние легенды. Что — возможно, а что нет — меня не касается. Итак, я продолжаю. Они вытеснили Людей Стаи, но, в свою очередь, вынуждены были уступить место Ревунам, которые, согласно легенде, произошли от спаривания людей с четвероногими существами. Но их тоже почти всех перебили, когда пришло новое племя — Хиверы-кочевники. Я встречал некоторых из них — безжалостные дикари. Затем появилась еще одна ветвь рода человеческого — племя Араблеров. Они умели выращивать овощи.

Араблеров довольно быстро покорили меховые, или Бамбуны, ото их настоящее название.

Племя меховых живет здесь, на этих землях, уже в течение многих веков. Когда-то они были могущественны, но иногда им приходилось совсем туго. Легенды говорят, что готовить еду они научились у Араблеров, сами перешли к ним от Хиверов; разводить огонь они научились у Людей Стаи и так далее. Насколько это правда, я не знаю. Действительность же такова, что эти земли принадлежат меховым.

Они не постоянны, и им нельзя доверять. Иногда они слушаются меня, иногда — нет. К счастью, они боятся могущества, которым мы обладаем.

Я не удивлюсь, если вы, живущие на деревьях, станете следующей волной пришельцев. Хотя, если это и произойдет, вы этого не почувствуете.

Большую часть всего сказанного Содалом Грэн и Яттмур пропустили мимо ушей: им приходилось быть очень внимательными, идя по каменистой долине.

— А кто эти люди, которых вы держите в качестве рабов? — спросил Грэн, кивая на носильщика и женщин.

— Я думал, что ты догадаешься. Это — Араблеры. Если бы не наша защита, они бы все вымерли.

Видишь ли, Араблеры деградируют. Позлее, возможно, я расскажу тебе, что это означает. Они деградируют уже в течение длительного периода. И если племя перестанет воспроизводить себе подобных, то все они превратятся в растения. Очень давно они разучились говорить. Они лишились дара речи. Я говорю «лишились», хотя на самом деле это — достижение, ибо выжить они могли, лишь отвергнув все то, что отделяло их от растительного мира.

Подобные изменения не удивительны, если принимать во внимание нынешнее состояние окружающей среды. Но с ними произошло поистине удивительное превращение. Араблеры потеряли ощущение времени; в конце концов, в мире не осталось ничего, что напоминало бы нам о смене дня ночью или перемене времени года; поэтому Араблеры в своем падении забыли о времени начисто. Для них существует лишь их собственная продолжительность жизни. Единственный временной отрезок, который они ощущают, — период существования. Таким образом, они научились жить в любой точке этого периода.

Грэн и Яттмур посмотрели друг на друга.

— Ты хочешь сказать, что эти женщины могут перемещаться вперед и назад во времени?

— Я этого не сказал, да и сами Араблеры не так объясняют это. Их разум — это не мой и даже не твой разум, но, например, когда мы подошли к мосту, охраняемому меховым с факелом, я послал одну из женщин вперед, в пределах ее периода существования, с целью посмотреть, перешли ли мы мост без происшествий.

Женщина вернулась и сказала, что с нами ничего не произошло. Мы пошли дальше, и она как всегда оказалась права.

Конечно, они действуют только тогда, когда угрожает опасность. Подобное перемещение во времени — это прежде всего форма защиты. Например, когда Яттмур впервые принесла нам поесть, я отправил женщину вперед посмотреть, не отравились ли мы. Когда же она вернулась и сказала, что мы по-прежнему живы, я понял, что предложенную нам пищу можно есть.

Точно так же, когда я впервые увидел вас с меховыми и… этими — как вы их называете, — тамми — я послал женщину посмотреть, не нападете ли вы на нас. Видите, даже такое жалкое племя, как Араблеры, может приносить пользу.

Они медленно продвигались вперед, идя в густой зеленой дымке, подсвеченной солнечными лучами, отраженными от облаков. Большой Склон остался далеко позади. Время от времени они видели огонь слева от себя; меховые по-прежнему следовали за ними уже с несколькими факелами в руках.

Пока Содал говорил, Грэн с удивлением рассматривал идущих впереди обнаженных женщин. Грэн мог видеть как слабо развиты они в половом отношении: редкие волосы на голове, полное отсутствие их под мышками и на лобке; узкие бедра, плоская грудь. Что же касается их возраста, то они не казались старыми.

Они шли не быстро, но и не медленно, не оглядываясь назад. Одна из женщин несла на голове тыкву с морэлом.

И вдруг Грэну стало немножко страшно при мысли о том, насколько по-другому эти женщины воспринимают окружающий мир, какими могли бы быть их жизни и как могла работать их мысль, если бы они видели перспективу не последовательно, а одновременно.

Он спросил:

— А эти Араблеры, они — счастливы?

Тот, которого несут самодовольно засмеялся.

— Мне как-то не приходило в голову задать им этот вопрос.

Взмахнув хвостом, Содал Ие сказал:

— Вы все — люди и вам подобные — обречены на любознательность. Этот ужасный путь никуда не приведет вас. Почему я должен говорить с ними, — чтобы удовлетворить ваше любопытство?

— Спроси их.

— Кроме того, для передвижения во времени нужно обладать нулевым интеллектом. Неумение различать прошедшее, настоящее и будущее требует огромной концентрации невежества. У Араблеров нет языка; дайте им идею вербальности, и их крылья — обрезаны. Если они говорят — они не могут перемещаться. Если они могут перемещаться, они не могут говорить.

Именно поэтому мне просто необходимо иметь двух женщин — предпочтительно женщин, ибо они еще более невежественны, чем мужчины. Одну из них обучили нескольким словам с тем, чтобы я мог отдавать команды. Она передает их при помощи жестов подруге, которая в случае опасности перемещается во времени. Все это, конечно, очень грубо, но зато избавляет меня от огромного количества неприятностей во время моих путешествий.

— А как насчет этого несчастного, который несет тебя? — спросила Яттмур.

Содал Ие презрительно хмыкнул.

— Ленивый дикарь и больше ничего. Я езжу на нем с тех пор, как он был молодым парнем, и сейчас он порядком поизносился. Ну, давай, ленивое чудовище! Пошевеливайся, а то мы никогда не доберемся до дома.

Содал поведал им еще очень многое. Иногда сказанное вызывало у Грэна и Яттмур скрытую злобу, иногда они просто не обращали на его слова внимания. Содал говорил без умолку, и скоро его голос стал неотъемлемым элементом их путешествия, таким, например, как молнии и зеленая дымка.

Они продолжали свой путь и тогда, когда пошел дождь, — такой сильный, что долина сразу превратилась в месиво. Тучи плыли в зеленом свете. Несмотря на все неудобства, люди почувствовали, что стало теплее. По-прежнему шел дождь, в долине негде было укрыться, и поэтому они устало тащились вперед. Порой им казалось, что они находятся в емкости, где кипит суп.

К тому времени, закончился ливень, они вновь начали подъем. Яттмур настояла на привале: ей следовало покормить ребенка. Содал, который наслаждался дождем, нехотя согласился. С большим трудом им удалось развести огонь. Яттмур покормила Ларэна, а потом они поели все вместе.

— Мы уже почти у Бассейна Изобилия, — объявил Содал Ие. — Он уже виден вон с тех гор; воды его черны, но один большой солнечный луч пересекает его. Ах, как хорошо вернуться обратно в море! Вам, живущим на Земле, повезло: мы посвятили себя одному Великому делу. В противном случае мы бы никогда не променяли воду на вашу погруженную во мрак Землю. Да, пророчество — это наше бремя, и мы должны нести этот крест не ропща.

Он крикнул женщинам, повелевая подбросить в огонь побольше травы и корней. Они опустили его на камень и занялись делом. Несчастный носильщик остался стоять с поднятыми над головой руками. Он почти вошел в огонь, пытаясь согреть свое тело.

Увидев, что Содал смотрит в другую сторону, Грэн подошел к мужчине и тронул его за плечо.

— Ты понимаешь меня? Ты можешь говорить на моем языке, друг? — спросил он.

Мужчина не поднял головы. Прижатая к груди, она словно висела на сломанной шее. И вдруг она качнулась, и мужчина произнес что-то нечленораздельное. Грэн обратил внимание на шрамы в верхней части его позвоночника. И вдруг, будто молния, сверкнула догадка: человека изуродовали, чтобы он никогда не мог поднять голову.

Опустившись на колено, Грэн снизу вверх взглянул в незнакомое лицо и увидел искривленный рот и глаз, горящий как уголек.

— Друг, скажи: могу я доверять Тому, которого несут? — спросил он.

Рот медленно, как бы в агонии, раскрылся, и Грэн услышал тягучие, как гной, слова:

— Не хорошо… Я не хорошо, ломаться, падать, умирать… Смотри. Я — конец… еще один подъем… Ие во всем виноват… Ие — ты нести… ты… крепкая спина… ты — нести Ие… Он знать… я — конец…

Что-то капнуло Грэну на руку; он одернул ее, не поняв: слеза это или вода.

— Спасибо, друг. Я буду помнить об этом, — вымолвил он.

Подойдя к Яттмур, которая мыла Ларэна, он сказал:

— Я чувствую своими костями, что этой разговорчивой рыбе доверять нельзя. У него есть план: сделать из меня своего носильщика после того, как умрет этот; по крайней мере, так говорит старик, а уж кто, как не он, знает повадки Тех, которых несут.

Но, прежде чем Яттмур успела ответить, Содал заревел.

— Что-то приближается! Женщины! Быстро подсадите меня. Яттмур, потуши костер. Грэн! Иди сюда и смотри, — может, ты увидишь что-нибудь.

Взобравшись на выступ скалы, Грэн начал смотреть по сторонам, в то время, как женщины подсадили Содала Ие на спину носильщику. Даже сквозь их тяжелое дыхание Грэн услышал то, что, должно быть, слышал Содал: отдаленный вой, который становился то громче, то тише. Кровь отлила от лица.

С всевозрастающей тревогой он увидел недалеко в долине примерно с десяток огней, но жуткий вой доносился с другой стороны. Он увидел движущиеся фигуры, и сердце его учащенно забилось.

— Я вижу их, — сказал он. — Они… они светятся в темноте.

— Тогда это наверняка Хаулеры. Люди-животные, о которых я вам рассказывал. Они идут сюда?

— Похоже, что так. Что мы можем сделать?

— Спускайся, и сидите тихо. Хаулеры очень похожи на меховых. Они могут быть страшными, если их разозлить. Я отправлю женщину вперед посмотреть, что произойдет в ближайшее время.

Последовали уже знакомые чередования звуков и жестов до того, как женщина исчезла, и после ее появления. А тем временем вой становился все громче.

— Женщина видела нас взбирающимися по склону, значит, с нами ничего не произойдет. Нужно только тихо переждать, пока Хаулеры пройдут мимо, а затем мы двинемся. Яттмур, следи за тем, чтобы твой малыш вел себя тихо.

Успокоенные словами Содала, путники притихли.

Хаулеры пронеслись мимо одной большой группой на расстоянии брошенного камня. Их вой, рассчитанный на устрашение, постепенно стих. Бежали ли они по земле или прыгали, — определить было невозможно. Движения их были так стремительны, что они казались видениями из сна маньяка.

Грэн почувствовал, что дрожит.

— Что это было? — спросила Яттмур.

— Я говорю тебе, женщина, это Хаулеры, — сказал Содал Ие. — Племя, которое вытеснили сюда, на земли Вечной Ночи. Они, наверное, охотились и теперь возвращаются домой. Нам тоже пора двигаться. Чем быстрее мы доберемся до тех гор, тем лучше я буду себя чувствовать.

Они вновь пошли вперед. Из-за того, что у Грэна выработалась привычка все время оглядываться назад, он первым и единственным из всех заметил, что огни слева от них, которые они принимали за факелы меховых, стали ближе. Время от времени в неподвижном воздухе до него доносился их лай.

— Меховые приближаются, — сказал он Содалу. — Они следуют за нами на протяжении всего пути, и если мы не будем осторожными, они схватят нас на этом холме.

— На них не похоже, чтобы они так долго преследовали кого-либо. Они обычно забывают о том, что хотели сделать, сразу, как только перестают думать об этом. Вероятно, их что-то привлекает. Может быть, пиршество. В любом случае, в темноте они смелеют. Мы не должны подвергать себя риску быть атакованными. Быстрее! Ну, медлительный Араблер, йо-хо!

Но факелы приближались, и их беспокойство росло. Яттмур заметила еще фигуры, на сей раз — справа, двигавшиеся параллельным курсом. До них вновь донесся лай. Теперь уже исчезли все сомнения в том, что их окружает большое количество меховых.

Люди почти бежали от волнения.

— Мы будем в безопасности, как только достигнем вершины! Йо-хо! — кричал Содал Ие, подбадривая остальных. — Уже очень скоро мы увидим Бассейн Изобилия. Быстрей, ленивый дикарь!

Не издав ни единого звука, носильщик рухнул на землю, сбросив Содала в грязь. Какое-то мгновение пораженный случившимся Содал лежал на спине, но затем, бодро взмахнув хвостом, сел и принялся грозно ругать упавшего.

Женщины остановились, а та, которая несла морэла, наклонилась и поставила тыкву на землю. Но ни одна не поспешила на помощь носильщику. К нему подбежал Грэн. Очень осторожно перевернул его; человек не дышал, глаз его закрылся.

Прерывая поток ругательств Содала, Грэн гневно сказал:

— Ты чего жалуешься?! Ведь этот несчастный носил тебя до последнего. Ты выжал из него все, что мог! Поэтому помолчи. Он теперь мертв, но зато он избавился от тебя.

— Тогда ты должен нести меня, — сразу ответил Содал Ие. — Если мы все не выберемся отсюда как можно быстрее, то нас разорвут но части меховые. Вы слышите — они уже близко. Подумай, человек! Если ты понимаешь, что тебя ждет, то ты заставишь этих женщин посадить меня тебе на спину.

— Ну, нет! Ты останешься здесь, Содал, в этой грязи! Без тебя мы пойдем быстрее. Твое путешествие закончилось.

— Нет! — голос Содала напоминал гром. — Вы не знаете, что из себя представляет горный хребет. Вниз к Бассейну Изобилия ведет единственный путь, который ведом только мне. Я вам могу обещать, что без меня вас схватят меховые.

— О, Грэн, я так боюсь за Ларэна! Не надо спорить. Возьми, пожалуйста, Содала.

Он посмотрел на нее. Яттмур стояла с бледным, как мел, лицом. Грэн сжал кулаки, будто перед ним был его злейший враг.

— Ты хочешь, чтобы я стал носильщиком?

— Да, да! Все, что угодно, только бы нас не разорвали на куски! Ведь все, что от тебя требуется, — это перенести его через гору, правда! Ты носил морэла долго и не жаловался.

Он мрачно кивнул разрисованным женщинам.

— Так-то оно лучше, — сказал Содал, устраиваясь поудобнее на спине у Грэна, — вот только опусти ниже голову, а то она давит мне на горло. Вот так уже лучше. Отлично, ты быстро учишься! Ну, вперед, йо-хо!

Наклонив голову, согнувшись, Грэн с трудом взбирался на склон с Тем, которого несут на спине; рядом Яттмур несла Ларэна, а женщины шли впереди. До них донесся крик меховых. Людям пришлось идти по колено в ледяной воде, помогая друг другу. Наконец они выбрались на сухую землю.

Яттмур увидела, что за следующим подъемом уже совсем светло. Посмотрев по сторонам, она заметила, что склоны покрыты растительностью. И ничто не указывало на присутствие меховых.

В светлом небе плавал траверсер, но было непонятно, направляется он на темную сторону или уходит в Космос. Тем не менее это был добрый знак.

Им оставалось пройти еще немного. Но вот они почувствовали на плечах тепло солнечных лучей, и вскоре оказались на вершине горы, одна сторона которой уходила вниз обрывистой скалой. Спуск здесь исключался полностью.

А под ними, переливаясь множеством оттенков, простиралось море — огромное и мрачное. И точь-в-точь, как рассказывал Содал, его пересекала полоска света, которая, отражаясь от воды, освещала окружавшие море горы. На берегу, между хижинами, которые с высоты казались не больше жемчужины, двигались крошечные фигурки.

И только Содал не смотрел вниз. Его глаза устремились к солнцу и к узкой полосе освещенного мира, видимого отсюда. Там, вдалеке, свет казался почти нестерпимым. И без каких-либо приборов Содал мог определить, что освещенность и температура существенно увеличились с тех пор, как они покинули Большой Склон.

— Как я и предсказывал! — торжествующе закричал он. — Все растворяется в свете. Грядет время, когда наступит Великий День, и все живое станет частью вечнозеленой вселенной. Когда-нибудь я расскажу вам об этом.

Молнии, которые уже не сверкали над землей Вечных Сумерек, по-прежнему изредка освещали часть суши.

Вот один отчетливо видимый яркий стержень ударил в могущественный лес — и остался! Извиваясь, как змея, он остался стоять между небом и землей, и нижняя его часть начала зеленеть. Зеленый цвет поднимался вверх, в небеса, а стержень, по мере того, как зеленел, прекращал извиваться и выглядел толще, и вскоре походил на палец, указывающий в небеса, и конец которого пропадал в туманной атмосфере.

— Ага, теперь я увидел знак, — сказал Содал. — Я видел, и теперь я знаю, что конец Земли приближается.

— О, ужас! Что это? — спросил Грэн, щурясь из-под своей ноши на зеленый стержень.

— Споры, пыль, надежды, произрастание, вековая сущность расплавления зеленой Земли, — никак не меньше. Вот все это и поднимается в новый мир. Земля под стержнем, должно быть, спеклась в камень. Сначала ты нагреваешь весь мир много миллионов лет, хорошенько проваривая его в собственном плодородии, а затем — электрический ток! Полученная энергия порождает экстракт Жизни, поднятый вверх и унесенный в Космос галактическим потоком.

Грэн вспомнил маленький островок с высокой скалой. И хотя он не понимал, что имел в виду Содал, говоря об экстракте Жизни, уносимом в Космос галактическими потоками, сказанное очень напоминало то, что он ощутил во время своего пребывания в пещере с глазами. Спросить бы сейчас морэла об этом!

— Меховые идут! — крикнула Яттмур. — Слушайте! Они кричат совсем близко.

Посмотрев вниз, она в сумерках увидела крошечные фигурки; некоторые по-прежнему несли дымящиеся факелы. Фигурки поднимались вверх медленно, но неумолимо, большинство — на четвереньках.

— Куда идти? — спросила Яттмур. — Если ты не прекратишь болтать, они догонят нас.

Выведенный таким образом из своих раздумий Содал Ие сказал:

— Нам нужно подняться немного выше. Самую малость. За этим выступом, который возвышается прямо перед нами, находится тайная тропа, ведущая вниз. Петляя между камней, она выведет нас прямо к Бассейну Изобилия. И, не бойтесь, этим тварям — еще лезть и лезть.

Грэн двинулся к выступу, не дожидаясь, пока Содал Ие закончит.

Крепко прижимая Ларэна, Яттмур побежала вперед. Вдруг она остановилась.

— Содал, — сказала она. — Посмотри! Прямо за выступом упал траверсер и полностью перекрыл нам дорогу.

Выступ напоминал высокую трубу, торчащую на крутой крыше. Прямо за ним — огромная и неподвижная — лежала туша траверсера. Они не заметили его раньше лишь потому, что до этого смотрели на ту его часть, которая находилась в тени и возвышалась, как часть горы.

Содал Ие закричал:

— Как же мы пройдем под этим огромным растением? — ив ярости стеганул хвостом Грэна по ногам.

Грэн качнулся и упал на женщину с тыквой. Они оба растянулись на траве, а Содал извивался рядом крича.

Женщина, вскричав от боли и ярости, закрыла руками лицо; из носа тонкой струйкой потекла кровь. Она не обратила внимания на ругань Содала. Яттмур помогла Грэну подняться, а Содал сказал:

— Проклятие на головы ее потомков, я говорю ей, чтобы она отправила вперед женщину посмотреть, как мы можем выйти отсюда. Ударьте ее, заставьте ее обратить внимание, а затем — посади меня на спину и впредь будь более внимательным.

Он вновь стал кричать на женщину. И вдруг та вскочила с перекошенным, словно выжатый плод, лицом, схватила тыкву и бросила ее в голову Содалу. От удара он потерял сознание. Тыква треснула и раскололась, а морэл, как патока, растекся по его голове. Грэн и Яттмур в тревоге переглянулись. Женщина, передвигающаяся во времени, открыв рот, отчаянно жестикулировала, а ее подруга села и заплакала; миг неповиновения кончился.

— Что будем делать? — спросил Грэн.

— Давай попробуем найти начало той тропы, о которой говорил Содал, — предложила Яттмур.

Он положил руку ей на плечо.

— Если траверсер жив, то мы разведем под ним огонь и, может быть, тогда он уйдет отсюда.

Оставив женщин-араблеров ждать, пока Содал придет в себя, Грэн и Яттмур направились к траверсеру.

XXVI

По мере того, как жизнь на Земле приближалась к тому, уже близкому дню, когда солнце превратится в «Новую звезду», уровень солнечной радиации возрастал, способствуя тому, что растения обрели абсолютное превосходство над другими видами жизни, которые либо прекратили свое существование, либо были вытеснены в зону сумерек. Траверсеры, огромные паукообразные монстры растительного происхождения, иногда достигавшие мили в длину, стали венцом могущества королевства растений.

Мощная радиация была им необходима. Первые растительные астронавты в мире теплицы, они путешествовали между Землей и Луной уже в течение многих миллионов лет после того, как Человек свернул все свои дела и возвратился на деревья, — туда, откуда пришел.

Грэн и Яттмур двигались вдоль туши, покрытой зелеными и черными волосками; Яттмур несла Ларэна, который на все смотрел широко раскрытыми глазами. Почувствовав опасность, Грэн остановился.

Взглянув вверх, он увидел, что прямо с туши на него смотрит черное лицо. В следующее мгновение он увидел еще несколько лиц. В волосках, покрывавших траверсера, прятались люди.

Грэн выхватил нож.

Увидев, что обнаружены, десять человек показались из укрытия и начали спускаться.

— Назад! — вскрикнул Грэн, оборачиваясь к Яттмур.

— Но меховые…

Пришельцы опередили их. Раскрыв крылья (а возможно, плащи), они слетели с траверсера и очень быстро и умело окружили Грэна с Яттмур. Каждый держал в руке палку или нож.

— Оставайтесь, где стоите, или я убью вас! — крикнул Грэн, закрывая собой Яттмур и ребенка.

— Грэн!! Ты — Грэн из группы Лили-йо?!

Все замерли. Женщина, которая позвала его, вышла вперед и разведя руки.

И он узнал ее!

— О боги! Лили-йо! Ты ли это?

— Да, Грэн, это я, и никто другой!

Подошли еще двое. Он узнал их, почти забытые лица двух взрослых членов группы: мужчина Харис и Флор. И хотя они ужасно изменились, Грэн даже не заметил этого, так сильно он был поражен.

Видя, что он с удивлением всматривается в их лица, Харис сказал:

— Ты теперь мужчина, Грэн. Мы сильно изменились. С нами — наши друзья. Мы пришли из Истинного Мира, преодолев Космос внутри траверсера. К сожалению, существо упало сюда, в этот жалкий мир теней. У нас нет возможности добраться до теплого леса, и мы торчим здесь очень долго, отбиваясь от разных тварей.

— Самое неприятное у вас впереди, — сказал Грэн. Ему не понравилось то, что люди, которыми он восхищался, — Лили-йо и Харис — были вместе с флайманами. — Сюда идут наши враги. О том, что и с кем произошло, мы расскажем друг другу позже, хотя я знаю, что мои приключения более удивительны, чем ваши. Сейчас здесь будут две группы меховых.

— Ты называешь их меховыми? — спросила Лили-йо. — С траверсера мы видели, что они приближаются. Почему ты думаешь, что им нужны именно мы? Здесь, в этом жалком голодном мире им, конечно же, нужен траверсер.

Вот об этом как раз Грэн и не подумал, но понял, что Лили-йо права. Только огромное количество пищи, которое представлял собой траверсер, могло привлечь такое большое число меховых. Он повернулся к Яттмур и не увидел ее рядом.

Выхватив нож, который только что вложил в ножны, он резко развернулся, выкрикивая ее имя. Люди, бывшие с Лили-йо и не знавшие Грэна, тоже схватились за ножи.

Яттмур стояла в стороне, прижимая к груди ребенка. Она отбежала туда, где лежал Содал, рядом с ней стояли женщины из племени Араблеров и тупо смотрели вперед. Негромко ругаясь, Грэн оттолкнул Хариса и пошел к ней.

— Что ты делаешь? — спросил он. — Неси сюда Ларэна!

— Подойди и возьми его, если он тебе нужен, — ответила она. — Я не хочу иметь дела с незнакомыми мне дикарями. Ты принадлежишь мне — почему ты отвернулся от меня? Почему ты разговариваешь с ними? Кто они?

— О, боги! Защитите меня от глупых женщин! Ты не понимаешь…

Он замолчал, так и не закончив фразы.

Двигаясь устрашающе тихо, наверное, для того, чтобы не сбить дыхание, на холме появились меховые.

Увидев людей, они остановились, подталкиваемые вперед напиравшими сзади. Ощетинившись и оскалив зубы, они не походили на друзей. Некоторым из них еще более нелепый вид придавали сделанные из тыкв шлемы.

Яттмур сказала тихо:

— Среди них есть те, которые обещали отвести тамми домой.

— Откуда ты знаешь? Они все очень похожи.

— Вон тот, старый, с желтыми усами. У него еще нет пальца. Теперь я точно знаю, что это он.

Подошли Лили-йо и ее люди.

— Что будем делать? — спросила она. — Если мы отдадим этим тварям траверсера, они оставят нас в покое?

Грэн не ответил. Он сделал несколько шагов вперед и встал напротив мехового, о котором говорила Яттмур.

— Мы не хотим вам зла, люди-Бамбуны. Вы знаете, что мы никогда не нападали на вас, когда жили на Большом Склоне. С вами ли сейчас трое тамми, старые наши товарищи?

Не ответив, Желтые Усы отвернулся, чтобы посоветоваться с друзьями. Остальные меховые тоже зашептались между собой. Наконец, Желтые Усы обернулся и заговорил, показывая клыки. В руках он что-то держал.

— Да-да-да, кожаный, маленькие тамми с-с-с нами. Вот смотри! Лови!

Молниеносным движением он что-то бросил в Грэна, которому, из-за того, что стоял он очень близко, ничего другого не оставалось, как поймать брошенное.

Это была отрезанная голова одного из тамми. А дальше все произошло стремительно. Грэн уронил голову тамми и бросился вперед, вскидывая нож. Удар пришелся в живот. Желтоусый качнулся и закричал, а Грэн схватил его беспалую руку, крутнулся на пятке и перебросил противника через край отвесной скалы.

Наступила мертвая тишина. Утихли крики Желтоусого, и ничто больше не нарушало ее.

«Сейчас нас разорвут на части», — подумал Грэн. Но ему было все равно. Он знал, что сзади стоят Яттмур, Лили-йо и другие люди, но оборачиваться не хотелось.

Яттмур склонилась над окровавленной головой. Взглянув в глаза, которые так и остались открытыми, она прочитала в них судьбу тамми.

Тихонько она заплакала.

— Они всегда были такими нежными с Ларэном.

Сзади послышался шум. И вдруг раздался оглушительный рев такой силы, что кровь застыла в жилах. Меховые в ужасе закричали: они попятились, толкая друг друга, спеша поскорее уйти в спасительный полумрак низины.

Оглушенный, Грэн оглянулся. Лили-йо и ее люди спешили назад, к умирающему траверсеру. Яттмур пыталась успокоить малыша. Закрыв головы руками, Араблеры распластались на траве.

Снова послышался шум. Это шевелился приходящий в себя и кричащий от злости Содал. А затем, открыв свой большой рот с огромной нижней губой, он заговорил, и постепенно поток слов стал оформляться в речь.

— Где вы, пустоголовые твари, живущие на черных равнинах? У вас в головах одни лягушки; вам не дано понять моих пророчеств, — вам, не знающим, как растет зелень. Растет в симметрии Вверх и Вниз. И то, что называется гниением, — вовсе не гниение, а вторая стадия произрастания. Один процесс, — слышите, вы, пустоголовые, — процесс падения, который вернул вас обратно в зелень, из которой вы вышли. Я заблудился в лабиринте, Грэн! Грэн, словно крот, я прошел сквозь толщу понимания… Грэн, кошмары, — Грэн, я обращаюсь к тебе. Ты слышишь меня? Это я — твой старый союзник — морэл!

Несказанно пораженный, Грэн опустился на колени перед Тем, которого несут и уставился на отвратительный коричневый нарост, покрывавший его голову. Глаза Содал а открылись. Сначала они были мутными, но постепенно пелена спала, и Содал посмотрел на Грэна.

— Грэн! Я почти умер… Ах, с какой болью возвращается ко мне сознание. Послушай, человек, это говорю я, твой морэл. Я подчинил себе Содала и использую его способности так же, как когда-то твои; я нашел здесь разум, который в сочетании с моими знаниями… ах, теперь я вижу не только этот маленький мир, но и всю Зеленую галактику, всю вечнозеленую вселенную…

Грэн вскочил.

— Да ты с ума сошел, морэл! Ты что, не видишь, в каком положении мы все оказались? Сейчас меховые нападут на нас и всех разорвут на куски. Что нам делать? Если ты действительно здесь и в своем уме, помоги нам!

— Я не сошел с ума — если, конечно, не считать единственное разумное существо в этом бестолковом мире сумасшедшим. Да, Грэн. Я говорю тебе, что помощь идет! Посмотри на небо!

Все вокруг было залито странным светом. Вдали, над морем джунглей, высился зеленый палец. Теперь рядом с ним появился второй. Казалось, они освещают нижние слои атмосферы своим сиянием, и поэтому Грэн не очень удивился, увидев в небе тучи зеленого цвета. Из одной из таких туч выплыл траверсер. Он опускался не спеша, и Грэну показалось, что его конечной целью является выступ, на котором они стояли.

— Он идет сюда? — спросил Грэн. И, хотя ему был неприятен тот факт, что тиран, так долго сосавший его кровь, воскрес, Грэн видел, что грибок, полностью зависимый от бедного Содала, сейчас никакого вреда ему не принесет, а польза от него несомненна.

— Он опускается сюда, — ответил морэл. — Ты и Яттмур, лягте здесь, чтобы он не раздавил вас, когда опустится на выступ. Наверное, он идет, чтобы спариться с умирающим траверсером. Как только он опустится, мы должны будем взобраться на него.

— Ты должен отнести меня, Грэн. Понял? А потом я скажу вам, что делать дальше.

Не успел морэл договорить, как поднялся ветер. Волосатое тело, спускавшееся сверху, увеличилось до огромных размеров. Осторожно траверсер опустился на край выступа, накрыв умирающего. Его ноги, покрытые мхом, словно гигантские опоры, опустились на землю, уперлись в грунт, и траверсер замер.

Грэн, Яттмур и две женщины подбежали к нему и посмотрели вверх. Грэн выпустил из рук хвост Содала, за который тащил его.

— Мы не сможем залезть! — крикнул он. — Нужно быть идиотом, чтобы предложить такое. Он же огромен!

— Лезь, человек, лезь! — вопил морэл.

Грэн стоял, не зная, что делать. И тут к ним подошла Лили-йо со своими людьми. Все это время они прятались за высокой скалой, и сейчас торопились уйти.

— Как говорит эта рыба, — это наш единственно возможный путь к спасению, — сказала она. — Лезь, Грэн! Ты пойдешь с нами, и мы позаботимся о тебе.

— Не бойся траверсера, Грэн, — добавил Харис.

Грэн стоял, не двигаясь и не обращая внимания на их слова.

А морэл тем временем вновь заговорил голосом Содала, подгоняя всех лезть по волосатой ноге. Он успел накричать на разрисованных женщин, которые тащили его.

Помогали им и некоторые члены группы Лили-йо. И вскоре все они оказались наверху и звали Грэна. Рядом с ним стояла только Яттмур.

— Теперь, когда нет тамми и морэла, почему мы должны зависеть от этого чудовища? — бормотал он.

— Мы должны идти, Грэн. Он отнесет нас в теплый лес, прочь от меховых, и там мы сможем спокойно жить все втроем: ты, я и Ларэн.

Он посмотрел на нее, на большеглазого малыша, которого она держала в руках. С тех пор, как Черный Рот запел свою чудовищную песнь, он причинял Яттмур так много боли.

— Мы уйдем, если ты хочешь этого, Яттмур. Дай мне мальчика.

И, подняв голову, он со злостью крикнул морэлу:

— Заткнись! Я иду!

Грэн крикнул поздно — морэл уже молчал. Когда они оба, мокрые, запыхавшиеся, поднялись на этот живой холм, они увидели, что морэл уже командует Лили-йо и ее людьми.

Содал посмотрел на Грэна своими поросячьими глазками и сказал:

— Как ты, наверное, знаешь, пришло мое время размножаться. Поэтому я решил овладеть траверсером так же, как и Содалом.

— Смотри, как бы он не овладел тобой, — нехотя буркнул Грэн.

Траверсер пошевелился, и Грэн быстро сел. Огромное существо было настолько нечувствительно и поглощено своим делом, что совершенно не заметило, как люди вырезали в нем отверстие. Затем они подняли Содала Ие и всунули головой в отверстие. Содал почти не сопротивлялся: морэл полностью контролировал его. Оказавшись в самом отверстии, морэл зашевелился; половина его массы отделилась и упала внутрь траверсера. После чего, опять-таки по команде, отверстие быстро заделали. Грэн удивился, как скоро люди выполняют приказы морэла; ему казалось, что он выработал иммунитет к подобного рода приказам.

Яттмур села, чтобы покормить Ларэна. Заметив, что Грэн подвинулся к ней, она пальцем показала на темную сторону горы. С того места, где они сидели, было видно, как меховые быстро спускаются с горы. В разных местах, слабо освещая вечную мглу, горели их факелы.

— Они не нападают, — сказала Яттмур, — может быть, спустимся и попробуем найти тайную тропу в Бассейн Изобилия?

Гора наклонилась.

— Слишком поздно, — ответил Грэн. — Держись крепко! Мы летим. Главное — держи Ларэна.

Траверсер поднялся. Под ними промелькнула скала, и они начали опускаться вниз. Переливающийся в солнечных лучах Бассейн Изобилия приближался.

Они вошли в тень, затем вновь в полосу света — их тень пересекла воду, по которой шли мелкие волны, еще раз в тень, затем — вновь в полосу света, и, наконец, окончательно выровнявшись, траверсер начал подниматься к солнцу.

Ларэн выпустил грудь, булькнул что-то веселое, снова припал к груди и закрыл глаза, словно говоря, что окружающее — слишком сложно для его восприятия.

— Собирайтесь все вокруг меня! — кричал морэл. — Я буду говорить с вами устами этой рыбы. Вы все должны слушать, что я буду говорить.

Все уселись вокруг Содала, Грэн и Яттмур — с большой неохотой.

— Сейчас у меня два тела, — продолжал морэл, — я контролирую этого траверсера, его нервную систему. Он отправится только туда, куда прикажу я. Не бойтесь, с вами ничего не случится.

Есть нечто более пугающее, чем полет, — знания, полученные мною от этой Рыбы, которую несут, Содала Ие. Вы должны знать все, ибо это идет вразрез с моими планами.

Эти Содалы — жители моря. В то время, как все другие разумные существа являли собой изолированные друг от друга растения, Содалы, живя в морях и океанах, имели неограниченную свободу передвижения и общались с себе подобными. Они и сейчас могут беспрепятственно странствовать по Земле. Таким образом, они обретают, а не теряют — знания.

Они обнаружили, что мир скоро погибнет. Не сию минуту — через несколько поколений, но обязательно погибнет; и эти зеленые пальцы, поднимающиеся из леса в небо, — подтверждение того, что процесс уже начался.

В тех регионах, где по-настоящему жарко, но которые нам неизвестны, там, где растут огненные кусты и другие подобные им растения, эти пальцы уже побывали. В мозгу Содала есть эта информация.

Морэл замолчал.

Грэн знал, что в это время морэл еще глубже погружается в мозг Содала. Грэн вздрогнул; его всегда поражала тяга морэла к знаниям, и вместе с тем способ добывания этих знаний казался ему отвратительным.

Под ними проплывала, уходя назад, Земля Вечных Сумерек; тяжелые губы Содала зашевелились вновь, неся людям мысли морэла.

— Содалы не всегда понимают, какие знания они приобрели. Ах, какой план! Вы оцените его, когда услышите… Люди, существует огромная сила, которая называется регресс. Как же мне рассказать об этом, чтобы вы поняли все своими крохотными мозгами?!

Очень давно ваши далекие предки открыли, что Жизнь начинается и развивается почти из ничего — из амебы, которая служит воротами в жизнь, словно игольное ушко, за которым — аминокислоты и неорганические формы жизни. И они так же открыли, что этот неорганический мир развивается во всей своей сложности из атома.

Человек постиг разнообразие форм. Содалы также узнали, что развитие неразрывно связано с процессом, который человек назвал гниением. Что развитие раскручивается по спирали не только вверх, но и вниз.

Это существо, которым я управляю, знает, что сейчас мир раскручивается вниз. И все это он пытался донести до вас — менее разумных существ.

С первых дней существования этой Солнечной системы все формы жизни были слиты воедино, и, погибая, одна из них питала другую. Жизнь пришла на Землю из Космоса в кембрийский период. Развиваясь, жизнь приобрела формы животных, растений, рептилий, насекомых, — всего, что когда-то наполняло мир. Сейчас многое исчезло.

Почему же исчезли многие формы жизни? Потому что галактические потоки, которые определяют существование Солнца, сейчас разрушают его. Эти же потоки контролируют животную жизнь, и сейчас они сводят ее на нет. То же будет и с Землей. Природа деградирует. Все формы сливаются! Они всегда были взаимозависимы, — одна всегда жила за счет другой, — и теперь они объединяются еще раз. Являлись ли тамми людьми, или это были растения? А меховые? Это люди или растения? А другие существа, живущие в этой огромной теплице: траверсеры, уиллы, сталкеры, которые размножаются семенами, а мигрируют, как птицы, — куда их можно отнести?

Я спрашиваю себя: «Что я?»

Морэл вновь умолк. Слушатели переглянулись.

— Все мы по какой-то случайности были сметены в сторону и остались вне процесса регресса. Мы живем в мире, где каждое новое поколение все больше теряет присущие ему характерные черты. Жизнь стремится вернуться к началу — эмбриону. И тогда процесс будет полностью завершен. И тогда галактические потоки отнесут споры в другую вселенную так же, как они в свое время принесли Жизнь на Землю. Процесс уже начался: эти зеленые пальцы вытягивают жизнь из джунглей. При постоянно повышающейся температуре процесс этот ускорится.

Пока морэл говорил, его вторая половина, контролирующая траверсер, начала опускать его, и сейчас они плыли над густыми джунглями, над банианом, покрывающим весь освещенный континент. И, словно покрывало, всех сразу же окутало тепло.

Уже виднелись другие траверсеры, не спеша скользящие вверх и вниз по своим паутинам. Мягко, без рывков, траверсер, направляемый морэлом, опустился на Верхний Ярус.

Грэн тут же встал и помог подняться на ноги Яттмур.

— Ты — самый мудрый из всех существ, морэл, — сказал он. — Но я не испытываю грусти, покидая тебя, потому что вижу: теперь ты позаботишься о себе сам. В коту концов, ты — первый грибок, разгадавший загадку Вселенной. Мы с Яттмур будем помнить о тебе, живя в теплом Среднем Ярусе Вечного леса. Лили-йо, ты идешь со мной или так и будешь кататься на растениях?

Лили-йо, Харис и другие тоже вскочили и смотрели на Грэна со смешанным чувством враждебности и беззащитности, — чувством, так хорошо знакомым Грэну.

— Ты уходишь от своего друга и защитника — морэла? — спросила Лили-йо.

Грэн кивнул.

— Вы нашли друг друга. И теперь вы должны решить, как это когда-то сделал я: олицетворяет ли он собой добро или же зло. Я принял решение. Я забираю с собой Яттмур, Ларэна, женщин-араблеров и ухожу в лес. Я принадлежу ему.

Он щелкнул пальцами, и разрисованные женщины послушно поднялись.

— Грэн, ты остался таким же упрямым, — сказал Харис с раздражением в голосе. — Пойдем с нами в Истинный Мир — он лучше, чем джунгли. Ты же слышал, как морэл сказал, что джунгли обречены.

К своему огромному удовольствию, Грэн понял, что может использовать этот довод в свою пользу, то есть сделать то, что ранее ему было недоступно.

— Если то, что говорит морэл, — правда, Харис, тогда твой, другой мир, так же обречен, как и этот.

Раздался громкий голос морэла:

— Ты прав, человек. Но ты еще не знаешь моего плана. В мозговом центре траверсера я нашел информацию о других мирах, находящихся далеко отсюда, которым светит другое солнце. Траверсера можно заставить предпринять это путешествие. Я, Лили-йо и другие, — будем находиться внутри в безопасности, будем питаться его плотью, пока не достигнем новых миров. Мы просто последуем за зелеными пальцами, попадем в галактические потоки, и они отнесут нас на новое место. Ты просто обязан отправиться с нами.

— Я устал носить и не хочу, чтобы носили меня. Уходите. Я желаю вам удачи! Заполните целиком новый мир людьми и грибками.

— Ты же знаешь, что эта Земля сгорит в огне, глупец!

— Это сказал ты, о мудрый морэл! Но еще ты сказал, что этого не произойдет в течение многих поколений. Ларэн и его сын, и сын его сына будут жить в зелени и не станут вариться внутри у растения, совершающего путешествие в неизвестность. Пойдем, Яттмур. Эй вы, женщины, вы тоже идете со мной.

Яттмур отдала Ларэна Грэну, который посадил его на плечо. Харис шагнул вперед и вытащил нож.

— С тобой всегда было трудно, — сказал он. — Ты даже не знаешь, что творишь.

— Может быть, но зато я знаю, что делаете вы.

Не обращая внимания на нож, он начал осторожно спускаться с траверсера. Они спускались, держась за волоски до тех пор, пока не ступили на ветку баниана. Сердце Грэна наполнилось радостью, когда он взглянул на зеленую глубину леса.

— Ну, вот, — сказал он весело, — здесь будет наш дом. Опасность была моей колыбелью, но те знания, которые мы получили, защитят нас! Дай мне руку, Яттмур!

Все вместе, они спустились в листья. Они даже не оглянулись на траверсера, который медленно поднялся и поплыл от джунглей к зеленоватому небу, а оттуда — в бесконечную голубизну Космоса.

Сад времени

КНИГА ПЕРВАЯ

I. Постель из красного песчаника

Уровень моря медленно, незаметно для глаза понижался последнюю тысячу лет. Море лежало поблизости, и воды его были так спокойны, что трудно было сказать, откуда на нем мелкая рябь волн: из глубин ли к берегу они двигались или, построившись у береговой линии, неспешно отправлялись к центру. Впадавшая в море река нанесла сюда горы красного песка и гальки, образуя каменистые отмели и то и дело меняя русло. А в стороне от нового русла оставались окна-заводи; их зеркальная неподвижная поверхность поблескивала на солнце.

На берегу одного из таких озерков сидел человек. Берег вокруг него был пуст и безжизнен, как кость, иссушенная солнцем.

Человек этот был высок, строен и светловолос. В чертах его даже сейчас, когда он, казалось, отдыхал, сквозила угрюмая настороженность. Вся одежда его состояла из некоего подобия скафандра, только без шлема; за спиною - ранец, где помещался запас воды, пищевые концентраты, кое-какие материалы художника и несколько звуковых блокнотов.

Вокруг шеи расположился кислородный фильтр, для краткости иногда называемый «дыхалкой». Состоял он из обруча, на котором позади шеи было прикреплено моторное устройство, а из трубки спереди лицо человека обдавал свежий воздух.

Этому одинокому Страннику по имени Эдвард Буш можно дать лет сорок. Как часто случалось в последнее время, он был мрачен.

Уже несколько лет он пребывал в состоянии, подобном полному штилю. Жизнь его потеряла всякое направление, как не направлены были воды лежавшего в двух шагах моря. Временная работа в Институте Уинлока не помогла заглушить подсознательного ощущения, что он подошел к некоему перекрестку - и остановился. Выходило так, будто все движущие им физические механизмы встали, оттого что истощились силы, приводившие их в действие.

Охватив колени руками, Буш оглядывал поверх холмов из гальки необозримое пространство моря с его мертвой зыбью. Откуда-то издалека донесся стрекот мотоциклетного мотора.

Буш обеспокоенно вскочил и поспешил к своему мольберту: он не терпел, когда его видели за работой. Однако, мельком взглянув на незавершенную картину, он невольно поморщился: работа ни к черту не годилась. И это доказало еще раз, что как художник он был человек конченый. Возможно, именно от этой мысли искал он спасения в прошлом и страшился возвращения в «настоящее».

А Хауэлс, конечно, ждет не дождется его отчета… Теперь и Хауэлс присутствовал в картине. Буш попытался изобразить исходившее от моря ощущение бесконечности и пустоты при помощи сырого листа бумаги и акварели - приходилось обходиться лишь этими скудными средствами.

За кистью тянулась расползавшаяся по сырому полоса насыщенного цвета. Буш предоставил краске полную свободу действий и через мгновение расхохотался: над угрюмой гладью моря вставало пурпурное солнце-лицо с чертами Хауэлса.

Так. А тут, у левого края листа, приземистое деревцо. И тоже кого-то напоминает… Он направил к нему кисть.

- Это ты, мама, - проговорил он. - Вот видишь, я не забыл о тебе.

Неясные черты его матери обозначились в древесной кроне. Он увенчал ее короной: отец частенько называл ее королевой - любя и иногда в шутку. Так и отец его попал в картину.

Буш отстранился немного, рассматривая акварель.

- А что, не так уж и плохо, - обратился он к туманному женскому силуэту, что маячил позади него в отдалении.

Он снова обмакнул кисть в краску и подписал акварель: «Семейный портрет». Ведь и сам он в нем присутствовал - вернее, все это находилось в нем.

Буш снял лист с мольберта, захлопнул этюдник и пихнул его в ранец. Солнце одарило его последними тусклыми лучами, прежде чем отойти ко сну за пологие холмы. Они были угрюмо пустынны, и лишь кое-где вдоль реки пробивались чахлые псилофиты. Длинные тени от них прочертили песок; однако Буш не отбрасывал тени.

Отдаленный рокот моторов - единственный звук, нарушавший великое девонийское безмолвие, - раздражал его до крайности. Уголком глаза он уловил неясное движение и невольно подскочил. Четыре костистых плавника черкнули поверхность заводи, спеша к мелководью. Существа карабкались на берег. Они забавно поворачивали головки, защищенные роговыми пластинками, - ни дать ни взять средневековый рыцарь в шлеме. Буш потянулся было к фотоаппарату, но затем передумал: он уже снимал таких.

Амфибии - по суше они передвигались на коротеньких ножках - безмятежно рыли носами ил в поисках пропитания. Когда-то, на гребне своего гения и славы, Буш использовал идею этих панцирных голов в одной из лучших своих композиций.

Стрекот моторов внезапно прекратился. Буш обозрел окрестности, для чего пришлось взобраться на ближайший галечный холм. Ничего нового не бросилось в глаза, но, похоже, дальше по берегу все же были люди.

Темноволосая Леди-Тень не исчезала, но и не приближалась. Она, как всегда, составляла какую-никакую компанию.

- Надо же - все точно по учебникам! - горько-насмешливо обратился к ней Буш. - Этот берег… эволюция… недостаток кислорода в гибнущем океане… Рыбы, разгуливающие по суше. Отец бы сейчас на моем месте не преминул произнести глубокомысленную тираду.

Ободренный звуками собственного голоса, он начал вслух декламировать (подражая отцу - тот был сам не свой до стихотворных цитат):

- «Весна… вода… Гонгула…» И все такое. Чертовски длинно все это.

Ну право же, надо хоть иногда посмеяться, иначе тут попросту слетишь с катушек. Он набрал полные легкие свежего воздуха из фильтра, косясь украдкой на своего опекуна-соглядатая. Леди-Тень все еще была здесь, бесплотная и недосягаемая, как всегда. Охраняла она его, что ли. Буш протянул к ней руку, сам зная, что бесполезно это: он не смог бы коснуться ее, так же как и красного песка или воды мертвого моря.

Конечно, разглядывать сквозь кого-то холмы - занятие не из приятных. Буш прилег на склоне прямо на гальку, снова обратив взор к угрюмому морю. Может, подсознательно он ждал, что вот сейчас с шумом и фырканьем выпрыгнет из воды доисторическое чудище - и разлетится осколками давящее на уши безмолвие, затопившее все вокруг и его самого.

Берега… Все они похожи и переходят один в другой. Над ними не властно время. Вот этот плавно перетекал в берег его детства, и в памяти возникал тот хмурый воскресный день, когда родители ссорились уж очень бурно и жестоко. А он, дрожа, жался к задней стене дома, невольно принимая и на себя частицу этого шквала горечи и ненависти. Буш даже почувствовал ногой камешек, что забился тогда в его сандалию. Если бы он способен был вычеркнуть из памяти свое детство, можно было бы начать сначала жизнь - творческую жизнь!.. Может, включить в композицию очертания того дома, или…

Вот так всегда - он мог сколько угодно праздно валяться, глядя в небо и создавая (в мыслях) новый пространственно-кинетический группаж, не решаясь на деле приняться за его исполнение. Но лавры его искусству (ха!) достались слишком рано и слишком легко - возможно, оттого, что он был первым художником, отправившимся в Странствие Духа. А его дар и строгие, почти монохромные композиции из подвижных блоков, труб и лесенок, символизировавшие для Буша пространственные отношения и сам ход Времени, сыграли тут роль второстепенную.

Все это было слишком просто, слишком прозрачно - и, может, поэтому стяжало ему такую славу пять лет назад. Но теперь - теперь все будет не так. Вместо того чтобы оживлять и наполнять смыслом мертвую материю, он должен извлечь уже живое, значимое, осмысленное изнутри. Насколько ближе оказался бы он тогда к высшему разуму и к истинному макрокосмическому Времени!.. Вот только он не знал, с чего начать.

Опять приглушенно стрекотнули моторы - песок гасил все звуки. Но Буш отмел назойливый стрекот в сторону, не позволяя своей мысли уклониться от выбранного русла. В его мозгу выстраивались замысловатые комбинации, которые, он это знал, никогда не воплотятся в материале. Он, Буш, бросился с головой в Странствия Духа, пытаясь разомкнуть круг, в который сам себя загнал. Здесь обострялось ощущение и менялось восприятие времени - в этом была главная проблема его эпохи. Но, вопреки ожиданиям, в девонийской пустыне он не нашел ничего, что можно было бы воплотить в произведение искусства.

Старик Моне выбрал правильный путь (правильный для его века, разумеется), сидя у себя в Гиверни, преобразуя водяные лилии в цветовые композиции и поймав таким образом ускользающее время - свое. Моне и думать тогда не думал о девонийской или там палеозойской эре.

Поле деятельности человеческого сознания настолько расширилось, оно настолько было поглощено преобразованием всех и вся по своему усмотрению, что искусство не могло существовать в стороне от всего этого - иначе оно бы просто не воспринималось. Нужно было изобрести нечто совершенно новое - даже биокинетическая скульптура прошлого столетия была уже пройденным этапом.

Новое искусство дало корни и ростки в его собственной жизни. Она, эта жизнь, была подобна водовороту: его чувства и эмоции низвергались к центру бытия, стремясь вперед, как лавина, но затем неизменно возвращаясь к точке исхода.

Превыше всех художников Буш ставил Джозефа Мэллорда Уильяма Тернера. Eго жизнь, пришедшаяся на период, подобный нынешнему, - тогда наука и техника тоже пытались изменить понятие о времени - также развивалась водоворотом. Последние его работы прекрасно это отражают.

Итак, водоворот: символ того, как каждый предмет или явление Вселенной вихрем проносятся вокруг человеческого глаза - точно так же вода стремится в отверстие раковины.

Снова эта мысль в сотый, тысячный раз вернулась к нему. На этот раз ее спугнули моторы.

Недовольно ворча, Буш сел на песке и еще раз оглядел округу. Мотоциклы уже показались, безупречно ровный строй их был виден очень отчетливо. Предметы его собственного измерения казались глазу намного темнее, чем если бы они существовали по ту, а не по эту сторону энтропического барьера, - барьер скрадывал до десяти процентов света.

Десяток мотоциклистов приближался. Девонский пейзаж казался в сравнении с ними блеклой театральной декорацией; и это еще раз доказывало, что мотоциклисты и их окружение непостижимо друг от друга далеки.

Мотоциклетки были специальной, облегченной модели - для удобства транспортировки. В обычных условиях их колеса подняли бы тучи песка, но здесь не шевельнулась и песчинка. Что не дано, то не дано. Мотоциклисты спешились у ближнего холма.

Буш наблюдал, как они суетились и копошились, натягивая палатку. Все вновь прибывшие были облачены в зеленые комбинезоны - видимо, подобие униформы. У одного из зеленых комбинезонов пряди соломенных волос волной спускались к талии. Надо ли говорить, что после этого интерес Буша к Странникам заметно возрос.

Возможно, они уже углядели Буша на расстоянии, потому что четверо вдруг поспешили в его сторону. Буш не пошел им навстречу - притворился, будто не видит, а сам решил сначала составить о них впечатление, украдкой поглядывая на диверсантов.

Все пришельцы были рослыми, кислородные фильтры свободно болтались вокруг их шей. У одного на комбинезоне красовалась нашивка - голова рептилии. Как обычно бывает в таких группах, возраст ее участников колебался от тридцати до сорока; таких в шутку называли «молотками». Они были самыми молодыми из тех, кому по силам совершить Странствие Духа. Среди них были и женщины.

Хотя Буша и раздражало присутствие чужаков, один взгляд на девушку - ту самую, с соломенными волосами - зажег в нем обычный костер вожделения. Волосы эти, кстати заметим, при ближайшем рассмотрении оказались грязны и неухоженны, а на лице девушки не оказалось привычного слоя косметики. Черты ее лица были чуть заострены, но это не придавало ее облику решимости; сложения она была легкого и изящного. Разум Буша не нашел в этой девушке ничего исключительно привлекательного, но где-то в подсознании прочно засел ее образ и мысль о ней.

- Эй, друг, какого черта ты тут забыл? - вежливо поинтересовался один из вновь прибывших, все еще на расстоянии глазея сверху вниз на сидящего Буша.

- Отдохнуть вот дома забыл; присел было здесь - а вы тут как тут со своими тарахтелками. - Буш решил все-таки встать, чтобы получше разглядеть собеседника. Первое, что бросилось ему в глаза, - глубокие впадины под каждой щекой, которые язык бы не повернулся назвать ямочками. Короткий туповатый нос, сам худощавый, взъерошенный, хваткий - в общем, неприятный тип.

- Ты что - устал или как?

Буш расхохотался - так забавно было наигранное участие незнакомца. Все его смущение вмиг улетучилось, и он ответил:

- Скорее, «или как» - в космическом масштабе: от размышлений и бездействия. Видите эту рыбу в доспехах? - Он чуть переместил ногу, и она прошла как раз сквозь тулово рептилии, которая продолжала сосредоточенно рыться в водорослях. - Вот, лежу здесь с самого утра и наблюдаю за их эволюцией.

Аудитория схватилась за животы в приступе хохота. Один, чуть оправившись, с едкой ухмылочкой бросил:

- А мы было подумали, что ты сам тут эволюционируешь! - При этом он оглядел слушателей с апломбом актера, ожидающего аплодисментов.

Несомненно, он был записным остряком группы, но успеха не имел. Реплика его осталась без внимания, а предводитель группы адресовался к Бушу:

- У тебя, похоже, мозги той рептилии, тебя здесь за будь здоров смоет приливом, попомни мои слова!

- Это море мелеет уже миллион лет. Читайте газеты! Когда все отсмеялись, Буш продолжил:

- Может, у вас найдется что-нибудь съестное в обмен на концентраты?

Девушка впервые заговорила:

- Жаль, что мы не можем вот так запросто сграбастать вашу эволюционирующую рыбину и сварить уху. Никак не привыкну к этой странной штуке - изоляции.

Зубы ее были ровные и крепкие, хотя давно стосковались по пасте и щетке - как, впрочем, и она сама.

- Давно вы здесь? - поинтересовался Буш.

- Только что из две тысячи девяностого - неделю как тут бродим.

- А я здесь уже года два. Во всяком случае, в настоящем я не бывал два года, а может, с половиной… Послушайте, а вам легко верится в то, что скоро эта рыба-пешеход заляжет в вечную спячку на красный песчаник, и к нашему времени…

- Сейчас мы направляемся в юрский период. - Предводитель, видимо, из тех, кто слышит только себя и себя касающееся. - Приходилось тебе там бывать?

- Еще бы. Тамошняя пустыня постепенно превращается в ярмарочную площадь или что-то вроде того.

- Ну, мы-то себе место найдем, а не найдем - так расчистим.

К палаткам группа возвращалась уже в компании Буша. Там выяснилось, что худощавого предводителя с ямочками-рытвинами звали Лэнни, остряка - Питом, а девушку - Энн (она, как считалось, принадлежала Лэнни). Буш представился фамилией и этим ограничился.

Всего в отряде было шесть мужчин, все на мотоциклах, и четыре девушки - они, очевидно, Странствовали по девонийским пустыням на задних сиденьях тех же машин. Все они, кроме разве Энн, были весьма неброски. Публика занялась мотоциклами; один Буш праздно присел в сторонке. Он огляделся, ища Леди-Тень; она исчезла. Возможно, она яснее других поняла причину, в силу которой Буш пристроился к группе.

Единственный из вторженцев, кто показался Бушу хоть сколько-нибудь интересным, был куда старше остальных. Волосы его были что-то уж слишком неестественно черны - очевидно, крашеные. Под длинным носом кривился рот, и выражение его невольно привлекало внимание. Человек этот пока не раскрывал своего примечательного рта, но обозревал Буша спокойно-сосредоточенно.

- Говоришь, уже третий год Странствуешь? - спросил Лэнни. - Ты миллионер или как?

- Художник. Живописец и группажист. Я делаю пространственно-кинетические группажи - если вы представляете, что это такое. А официально работаю в Институте Уинлока, куда вскорости и вернусь.

Лэнни хмыкнул и вызывающе сощурился:

- Дудки. Не можешь ты работать в Институте. Я что, не знаю? - они посылают только статистов, да и тех самое большее - месяцев на восемнадцать. А ты туда же - два с половиною года! Нечего со мной шутковать - говори прямо!

- Я и говорю прямее некуда. Верно, меня послали на восемнадцать месяцев, но я - я просто остался тут на год подольше, вот и все.

- М-да. Пустят тебя тогда на шнурки для ботинок - прямо на Стартовой.

- Да ничего подобного! Если хочешь знать, я - один из опытнейших Странников. Мне однажды даже удалось приблизиться к историческим временам, чего пока еще никто не может. Так что меня ценят, а для шнурков полно другого материала.

- Ну, сейчас-то ты к ним не ближе нас, разгуливая по девону. Так я тебе и поверил.

- Да не верь, пожалуйста, кто тебе мешает. - Буша передергивало от этого переливания из сита в решето, а потому он вздохнул с облегчением, когда Лэнни сердито отвернулся.

В разговор встрял один из «молотков»:

- Весь год работали, как проклятые, на «зелененькие», потом тренировки и все такое; вот прибыли сюда… И надо ж такое - до сих пор не верится, что мы - тут.

- И правильно не верится: практически нас тут нет, в этом измерении и времени. Вселенная - здесь, а мы - нет. В Странствиях Духа еще много такого, до чего пока не дойти своим умом. - Буш произнес это тоном воспитателя, объясняющего несмышленышу, как держать ложку за обедом. Сам он все еще не стряхнул с себя неловкости, вызванной предыдущим разговором.

- Может, ты нас нарисуешь? - вставила Энн. Единственная реакция на род его занятий.

Буш заглянул ей в глаза и, как показалось ему, правильно расценил их выражение.

- Если вы будете мне интересны - пожалуйста. Ему было все равно, что ответят. Он разглядывал Энн,

которая отвела взгляд. Ему показалось, что он физически ощущает ее присутствие - здесь ни до чего не дотронешься, это верно; но ведь она была из его времени.

Кто-то все-таки решил ответить на давний вопрос о роде занятий:

- Мы все, кроме Энн и вот Джози, пробавлялись на Бристольской Станции временных исследований. Знаешь такую?

- Угу. Там мой группаж в фойе. Может, помните - при входе, с подвижными лопастями, называется «Траектория Прогресса».

- А, та самая адская штучка! - Процедив, как сплюнув сквозь зубы, эту рецензию, Лэнни швырнул недокуренную сигарету в море. Она так и лежала на волнах (вернее, над волнами), помигивая, пока не погасла за недостатком кислорода.

- А мне нравится, - ввернул Пит. - Похоже на пару будильников, которые врезались друг в друга по ночному времени и подают сигнал SOS! - Он начал было хихикать, но его не поддержали.

- Нечего над собой смеяться - на это есть другие, - резко оборвал его Буш.

- А ты давай, крути педали, - неожиданно возник и рявкнул Лэнни. - Тоска берет от твоих сахарных речей. Так что тикай, пока ноги на месте.

Буш не спеша поднялся с земли. Не много удовольствия получить взбучку - от кого бы то ни было; а все в этой шайке-лейке, исключая Лэнни, были как на подбор здоровяки.

- Если вам не нравятся мои темы для разговора, могли бы предложить собственные.

- Да ты нам уже вконец мозги сквасил. Один твой «вечно красный песчаник» чего стоит.

- Все, что я тогда сказал, - чистая правда. - Буш указал на человека с окрашенными волосами, что стоял чуть поодаль. - Спроси у него, у своей подруги… Все, что вы видите здесь, к две тысячи девяностому году спрессуется в несколько футов красного камня. Все: галька, рыбы, растения, солнечный и лунный свет, сам здешний прозрачный воздух - все вберет в себя красная глыба, кажущаяся мертвой. Если вы впервые об этом слышите, если вас не трогает поэзия всего этого - зачем же тогда годами копить деньги на Странствие сюда?

- Ничего такого я не говорил, не заедайся. Сказал только, что ты мне до чертиков надоел.

- Уж чего-чего, а относительно друг друга наши мысли совпали.

Оба зашли слишком далеко, чтобы остановиться без посторонней помощи. Пришлось Энн на них прикрикнуть.

- Он говорит как художник, ведь правда? - встряла толстушка Джози, обращаясь в основном к крашеноволосому человеку постарше.. - В том, что он сказал, и вправду что-то есть. Мы не замечаем здесь даже того, что постоянно перед глазами.

- Увидеть и познать чудо может каждый, - был ответ. - Только многие этого боятся.

- Я хотела сказать: вот море, с которого все началось, а вот мы. - Джози с трудом продиралась сквозь дебри абстрактных понятий, которые не так-то просто постичь с ее интеллектуальным багажом. - Ну и вот. Стою я, смотрю на воды моря и никак не отделаюсь от мысли, что это - конец мира, а не его начало.

Буш с изумлением констатировал, что нечто подобное уже приходило ему в голову несколькими часами раньше. Просто замечательная идея; Буш подумал было, не переключиться ли ему с той девушки на эту. Все остальные насупились - попытались принять глубокомысленный вид. Лэнни вскочил в седло, дернул ногой стартер, и машина рванулась прочь.

То, что ни песчинка не шевельнулась под колесами, повергало в прах все физические законы. Их маленькую группку ограждала невидимая, но непреодолимая энтропическая стена. Четверо товарищей Лэнни тоже оседлали мотоциклы, и двое из девушек заняли места позади них. Ни слова не говоря, сорвались они с места к пустынной равнине, над которой птица-ночь уже простерла свое крыло. Темнело; прибрежный ветерок ерошил листья растительности. Буш остался на холме со Странником постарше, Джози и Энн.

- Вот вам и ужин, - мрачно подытожил он. - Если кому-то не нравится мое общество - пожалуйста, я уйду. Я обосновался тут неподалеку. - Он неопределенно махнул рукой, поглядывая в то же время на Энн.

- Не бери ты в голову, что там говорит Лэнни, - попыталась успокоить его Энн. - Он человек настроения.

Буш подумал про себя, что не встречал еще такой фигуры; она была давненько не мыта, что правда, то правда, - но и это соображение не помогло ему унять внутреннюю дрожь. В энтропической изоляции до Странников не доходили звуки, запахи, ощущения внешнего мира. Другое дело - человек из Твоего собственного времени: тут все в порядке. Ну а эта девушка… Появилось даже полузабытое ощущение, вернее предвкушение, - такое случается, когда вдруг приглашают на банкет. И было что-то еще, смутное и непонятное, чему он, Буш, еще не подобрал названия.

- Ну вот, теперь все нелюбители серьезных разговоров нас оставили, присядем же и поговорим, - предложил тот, постарше. Конечно, может, рот его и всегда так кривился, но Буш интуитивно заключил, что над ним издеваются.

- Да нет, я, пожалуй, задержался дольше, чем следовало. Пойду.

К изумлению Буша, чернокрашеный незнакомец подошел и пожал ему руку.

- Странная вы публика. - Буш передернул плечами и пошел вдоль берега к своему одинокому лагерю. Какая-то темная жуть приближалась со стороны моря, размахивая призрачными крыльями.

У Буша все не шла из головы мысль о том, что девушка для него потеряна навсегда. И тогда он подумал: какой же смысл поместить человека в этой гигантской бесконечной Вселенной, а затем позволить ему дерзко бросать ей вызов? Зачем наделен он стремлениями, которые не в силах ни контролировать, ни исполнить?..

- …А я все никак не привыкну к тому, что здесь ни до чего не дотронешься.

Энн брела рядом с ним. Теперь он даже слышал поскрипывание ее высоких ботинок.

- Я уже привык; а вот запаха этого места мне недостает. Кислородные фильтры черта с два пропустят. - Тут он остановился, как будто до этого разговаривал сам с собой и только теперь обнаружил ее присутствие. - А что, так необходимо меня преследовать? В хорошенькую же историю я влипну по твоей милости! Нет уж, все колотушки пусть останутся при твоем дружке Лэнни. Во всяком случае, я тебе не пара.

- А это мы еще посмотрим.

Они глянули друг на друга одновременно и умолкли - как будто что-то важное должно было решиться в молчании. И побрели бок о бок. Буш, наконец, решился - вернее, разум покинул его. Они спустились в долину реки и направились вверх по течению, крепко держась за руки. Лишь на мгновение сознание того, что происходит, озарило его мозг; но вспышка тут же погасла.

Теперь они шли по самому берегу, по россыпям огромных расколотых раковин. Буш как-то видел такие в одной заумной научной книжке. С первого взгляда они напоминали скорее челюсти какого-то животного, чем покинутый дом живого существа. Все-таки было противоестественно, что они не похрустывали под ногами. Случайно опустив глаза, он увидел, что ноги его брели не по ракушечнику, а, скорее, сквозь него. Видимо, грунт их измерения пролегал ниже девонийского.

Они остановились в нишеобразной долине, окаймленной со всех сторон холмами, - и буквально вцепились друг в друга. Пристально глядя в глаза другому, каждый видел в них разгорающийся огонь. Буш не смог бы сказать, долго ли они стояли так и ни о чем не говорили. Помнил он одну только фразу, сказанную Энн:

- До нашего рождения - миллионы лет, а значит, мы вольны делать все, что вздумается. Разве не так?

Ответа своего он не помнил. Припоминалось потом, как он уложил ее на песок, что не был для них песком, стащил с нее высокие ботинки и помог снять брюки. А она восприняла все как должное, полностью и безропотно подчинившись ему.

Далеко за песчаными холмами глухо рявкнули мотоциклетные моторы. Это немного отрезвило Буша.

- Мы должны быть наги, как наши дикие предки… Мы ведь дикари, правда, Буш?

- О да. Тебе не представить, насколько я обычно далек от дикарства. Сорокалетний ребенок, запуганный матерью, весь в сомнениях и страхах… Не то что твой Лэнни.

- Этот-то? Да брось. Он тоже в постоянном страхе. Говорил, что от своего старика ему в детстве крепко доставалось, вот он и…

Лица их были совсем рядом. Вечерняя мгла полустерла их черты, и оба в потемках блуждали по запутанным лабиринтам собственного сознания.

- Я сам его побаиваюсь. Вернее, испугался, как только впервые увидел. Решил, что он меня непременно поколотит… Эй, в чем дело, Энн?

Она села, внезапно посуровев.

- Я не для того пришла, чтобы выслушивать истории о том, каким слабаком ты оказался. Все вы, мужчины, одинаковы - не одно, так другое не на месте!

- Вовсе мы не одинаковы! Но ладно, давай поговорим о чем-нибудь. Я ведь долгие месяцы ни с кем не говорю, не вижусь. Я замурован в этом безмолвии, как в стене. И дотронуться ни до чего нельзя… Знаешь, меня уже преследуют призраки. Конечно, надо бы вернуться назад в две тысячи девяностый, повидать мать; но стоит мне показаться в Институте… Ох, даже подумать мерзко.

- Слушай-ка, я вовсе не собираюсь распускать нюни с тобой за компанию.

За мгновение до этого Буш не чувствовал ничего, кроме любви к ней. Теперь же волна гнева захлестнула его с головой; он швырнул ей обратно раскиданную по песку одежду.

- Вот что, напяливай штаны и катись обратно к своему распрекрасному кавалеру. Какого дьявола пошла ты со мной, если была такого обо мне мнения?

А она будто не заметила его вспышки.

- Ну, я ошиблась. Сначала ты представлялся мне несколько другим… Но не волнуйся, я даже рада этой ошибке.

Буш вскочил, натягивая брюки, разъяренный на весь мир - но больше на себя. Он обернулся - и на гаснущем небе вычерти лея неподалеку силуэт Лэнни. Тот, завидев Буша, просигналил рукой остальным: «Эй, тут он!»

- Я тут, - подтвердил Буш. - Ну, что же вы там замешкались - в песке застряли? Подходите. - На самом деле он здорово перепугался: ведь, если ему повредят глаза или пальцы, он никогда не станет снова художником. Полицейские патрули здесь пока не додумались поставить. А их целая шайка, и они сделают с ним все, что пожелают. Но затем на память вдруг пришли слова: ведь Лэнни тоже был знаком страх. И он сделал несколько шагов вперед. Лэнни сжимал в кулаке какой-то инструмент, вроде гаечного ключа.

- Эй, Буш, я уже почти до тебя добрался! - крикнул он не совсем уверенно и оглянулся через плечо - где там сподвижники. Буш не стал дожидаться, пока противник решится атаковать, - наскочил, обхватил и тут же завладел инициативой. Это оказалось вовсе не трудно. Только Лэнни воздел свой гаечный ключ, как Буш ухватил его за запястье, свалил с ног, и оба покатились по земле. Наконец Бушу удалось так удачно пнуть противника, что тот сник и жестом заявил о капитуляции.

Буш поднялся; остальные храбрецы, числом четверо, уже стояли рядом.

- Ну, кто следующий? - подбоченился Буш. Такого желания никто не изъявил. Тогда он махнул рукой в сторону их поверженного предводителя: можете, мол, забрать.

«Молотки» вяло повиновались. Один из них бросил угрюмо:

- Ты первый начал. Мы вообще не собирались тебя трогать; но ведь Энн - девушка Лэнни, так?

Бойцовский дух мигом слетел с Буша. По-своему они были совершенно правы.

- Ну, я ушел, - объявил он. - А Лэнни пусть забирает свою девушку.

Пора было снова отправляться в Странствие; куда - неважно, только скорее отсюда, в другое время, другое пространство. Он быстро зашагал в обход холмов к палатке, время от времени оглядываясь: не преследуют ли? Немного погодя он услышал рев моторов, оглянулся и следил, как огоньки их фонарей уходили цепью вдаль. Леди-Тень возникла снова; он наблюдал за исчезавшими огоньками сквозь ее бесплотную оболочку. Она снова заняла свой пост; Буш теперь не сомневался, что она явилась из далекого будущего - далекого даже для него самого. В зрачках ее зажглись первые звезды.

Рядом послышался шорох - Энн таки не отстала.

- Что, не принял назад хлипкий кавалер?

- Да побудь ты самим собой хоть немного! Я хотела поговорить.

- О небо! - Он снова взял ее за руку и повел за собой через пески. Не сказав друг другу больше ни слова, они взобрались к палатке и нырнули вовнутрь.

II. Вверх по энтропическому склону

А когда он проснулся, ее уже не было.

Потом он долго лежал, уставившись в брезентовую палаточную крышу, и размышлял:- стоило сожалеть или нет. Он остро нуждался в обществе, хотя оно его часто угнетало. Он стосковался без женщины, хотя ни с одной из них не бывал счастлив. Он жаждал бесед, хотя знал, что разговор есть признак неспособности к общению.

Он оделся, плеснул в лицо водой и выбрался наружу. Энн и след простыл. Впрочем, какой след можно здесь оставить?..

Солнце уже палило. Это вечное неутомимое горнило изливало потоки жара на землю, где еще не залегали угольные пласты и многого, многого пока еще не было… У Буша разболелась голова. Он остановился и, почесывая в затылке, стал прикидывать, с чего бы это: может, из-за треволнений вчерашнего дня или давления свободных ионов? Решил остановиться на последнем. Он, и те горе-мотоциклисты, да и все остальные Странники и не жили по-настоящему в этом незаселенном пространстве и времени. Да, они сюда прибывали, но их контакт с реальной, по-ту-сторону-барьерной девонийской эпохой происходил лишь на уровне экспериментов - через барьер. Человек покорил себе,мимолетное время - похоже, это удалось-таки интеллектуалам из Венлюкова Института. Но поскольку это мимолетное время - не более чем тиканье часов, Вселенная оставалась совершенно безразличной к чванливым заявкам человека.

- …Так ты когда-нибудь сделаешь с меня группаж? Буш обернулся. Энн стояла в нескольких шагах поодаль, выше по склону. То ли случилось что-то с его

глазами, то ли со спектром, но ее силуэт показался ему необычно темным. Он не мог даже различить черт ее лица.

- А я решил было, что ты вернулась к друзьям.

Энн спустилась наконец и подошла ближе. Длинные волосы ее по-прежнему были неприбраны и лохматились, так что она еще больше напоминала озорного сорванца.

- Ты надеялся или боялся, что я вернулась к ним? Буш хмуро на нее покосился. Человеческие отношения

его утомляли; возможно, поэтому он и задержался так надолго в этой пустыне.

- Я все никак тебя не разгляжу, - щурился он. - Это все равно что смотреть сквозь две пары темных очков. И вообще, все мы на самом деле не те, кем кажемся.

Она снова бросила на него свой рентгеновский взгляд, но теперь взгляд этот был явно сочувственным.

- Что тебя все мучает? Наверняка что-то серьезное. Ее участие ломало в нем плотину, преграждавшую выход целой волне эмоций.

- Все как-то не соберусь рассказать тебе. Не знаю, что со мной. В голове полный хаос.

- Расскажи, если от этого станет легче. Он понурил голову:

- То самое, что сказала вчера Джози. Что все это - не начало, а конец мира. И если это правда, если я смогу начать жизнь сначала, то… то можно будет наконец распутать ненавистный клубок, что так мешает мне…

Энн рассмеялась:

- А потом - назад во чрево, да?

Буш почувствовал себя худо. Надо бы сообщить в Институт, а то в этих проклятых немых лабиринтах недолго и рассудок потерять. Он не мог сейчас ответить Энн. Тяжко вздохнув, он побрел к палатке и вытащил затычку, чтобы выпустить воздух. Палатка съежилась и повалилась наземь, несколько раз судорожно дернувшись. Его никогда не занимал этот процесс, а сейчас движение странно отдалось у него внутри.

Но ни один мускул не дрогнул в лице Буша, когда он складывал палатку. По-прежнему игнорируя стоявшую неподалеку Энн, он достал из ранца свой скудный запас провизии и начал нехитрые приготовления к завтраку. Обычно Странники Духа брали с собою запас пищевых концентратов - как говорится, и дешево и сердито. Он уже несколько раз пополнял свои запасы, в основном у встречных коллег, которые возвращались в свое «настоящее» раньше срока - не выдерживали непроницаемого безмолвия. И потом, у его друга был магазинчик в юрском.

Когда на сковороде зашипела говяжья тушенка с салом, Буш поднял глаза, пока не скрестил шпагу-взгляд с Энн.

- Может, присоединишься, перед тем как убраться отсюда?

- Как отказать, когда так галантно приглашают. - Она присела рядом, улыбаясь. «Благодарит, что составил ей какую-никакую компанию», - подумал он.

- Да ну же, Буш! Я не хотела тебя обидеть. Ты такой же недотрога, как Стейн.

- Это еще кто?

- Да тот, с крашеными волосами, он был старше нас всех. Помнишь, он еще пожал тебе руку.

- Ну да. Как это он к вам затесался?

- Ему собирались устроить темную, а Лэнни его спас. Он страшно нервный. Знаешь, стоило ему тебя увидеть, как он решил, что ты - шпион. Он из две тысячи девяносто третьего и говорит, что там сейчас несладко.

Бушу вовсе не хотелось сейчас думать о девяностых и о вялом мирке, в котором жили его родители. А Энн продолжала:

- Послушать Стейна, так к Странствиям на всю жизнь охота пропадет. Нет, подумать только: он утверждает, что Уинлок кругом не прав и что мы думаем, что мы здесь, а на самом-то деле нас здесь нет, и много всего другого. Еще он говорил, что в подсознании осталось много уголков, еще не исследованных нами; и в таком случае никто не знает, чем могут обернуться наши Странствия.

- Что ж,, возможно. Концепция подсознания была разработана в две тысячи семьдесят третьем, а первое Странствие Духа совершено года через три, не раньше.

Так что вполне может открыться еще что-то новое… Но что Стейн мог об этом знать?

- Может, просто хорохорился, старался произвести впечатление.

Она сняла стрелявшую маслом сковородку с походной плиты.

- Знаешь, этот Девон у меня уже в печенках сидит. Может, отправишься со мной в юрский?

- А разве не там Лэнни со товарищи?

- Так что с того? Ведь период же огромный…

На мгновение что-то странное овладело им; он вспомнил о собственном намерении и сразу согласился:

- Хорошо. Отправляемся вместе.

- Чудесно! Знаешь, я страшно боюсь Странствовать одна. Мою маму, например, ты никаким калачом не заманил бы на такую авантюру, хотя бы и в компании. Режьте меня, ешьте, говорит, я и с места не сдвинусь, да и тебя одну не пущу. Да, людям ее поколения никогда на такое не решиться. Эх, почему мы преодолеваем такие_хгласты времени, а заглянуть на три-четыре десятилетия назад - никак? Ничего не пожалею, ей-же-ей, чтобы посмотреть, как наш старик ухаживал за мамой. Держу пари, вот была бы сценка из дешевого фарса - в который они, впрочем, превратили всю свою совместную жизнь.

Буш промолчал, и Энн недоуменно ткнула, его кулачком в бок:

- Эй, что же ты не отвечаешь? Вот уж. не поверю, что не хотел бы подглядеть своих предков за этим!

- Энн, это кощунство!

- Да брось ты! Сам сказал бы то же, случись тебе меня опередить.

Буш покачал головой.

- О своих родителях я знаю достаточно и без таких экспериментов. Но, боюсь, большинство того же мнения, что и ты. Уинлок как-то проводил опрос среди сотрудников Института, который обнаружил у Странников - скажем так, у большинства - определенную склонность к кровосмешению. Отчасти это - главный, хотя неосознаваемый повод заглянуть в прошлое. Результаты опроса только подтвердили лишний раз правоту психоаналитиков в их выводах о человеческой природе.

Согласно общепринятой теории, человек считается разумным существом с того момента, когда был наложен запрет на эндогамию - браки внутри семьи. Неродственные брачные союзы были первым шагом вперед, сделанным человеком вопреки его природе. Насколько я знаю, у других млекопитающих эндогамия - обычное явление.

А теперь смотри-ка, что получается. Человек провозгласил себя венцом природы и двигателем эволюции; но трещинка между ним и природой, пробежавшая тысячелетия назад, теперь стала пропастью. И пропасть эта ширится неотвратимо. Под природой я разумею истинную человеческую природу, конечно.

Если верить Уинлоку и его последователям, подсознание и есть наше истинное сознание. То же, что считают таковым все остальные, - позднейшее напластование, атрибут «человека разумного». Задача его - манипулировать временем, как детским конструктором-игрушкой, и подавлять животные порывы подсознания. А сторонники радикальной теории и вовсе убеждены, что мимолетное время - чистое изобретение нашего искусственного сознания.

Энн все думала о своем.

- А знаешь, почему я пошла за тобой вчера? Стоило тебе появиться, как я поняла, что мы… мы были очень близки когда-то в прошлом.

- Но тогда и я должен был почувствовать то же!

- Ну, значит, это мое подсознание барахлит. Занятные вещи ты тут говорил. Но сам-то ты во все это веришь?

Он рассмеялся:

- А как иначе? Ведь оказались же мы в девонийской эре!

- Но если Странствиями управляет подсознание, помешанное на кровосмешении, что же получается? Значит, мы должны легко попадать в населенные времена и можем встретиться с нашими родителями и родителями родителей. Но выходит наоборот: легче попасть сюда, в эпоху юности мира, а в ближайшие, мало-мальски населенные эпохи - почти невозможно!

- Ну, если представить себе вселенское Время в виде гигантского энтропического склона, где наше настоящее - в высшей точке, а самое отдаленное прошлое - в нижней, то все объясняется просто: легче некуда скатиться без усилий к самому подножию, чем сделать вниз несколько осторожных шагов.

Энн не ответила. Буш подумал было, что ей наскучил этот разговор, заведомо ведущий в никуда. Но вскоре она заговорила:

- Ты сказал как-то, что я «настоящая» - любящая и добрая. Если во мне сидит такая личность, то где именно-в сознании или в подсознании?

- Ну, наверное, эта «сидящая» личность - соединение и того, и другого, если только…

- Сейчас опять втянешь меня в свои рассуждения.

- Уже пытаюсь. - Они взглянули друг на друга - и расхохотались. Буша обуяло веселье. Он обожал споры; а стоило ему оседлать любимого конька в обличье структуры подсознания - и тут уж его нельзя было ни остановить, ни обогнать.

Итак, если им предстояло новое Странствие, то сейчас было самое время в него отправляться, - пока штиль согласия между ними не сменился штормом.

Они упаковали и навьючили на спину ранцы. Потом крепко взялись за руки; не сделай они этого, легко можно было потом оказаться за несколько миллионов лет и сотни миль друг от друга. Затем каждый достал по коробочке ампул КСД - химического состава наподобие наркотика-галлюциногена. Обычно бесцветная, на фоне палеозойского неба жидкость засветилась вдруг зеленоватым огоньком. Энн и Буш открыли ампулы, переглянулись, Энн состроила кислую мину - и оба одним глотком проглотили содержимое.

Буш почувствовал, как жгучая волна пробежала по телу сверху вниз. Эта жидкость была символом гидросферы и воплотила в себе океаны, из которых вышло на сушу все живое; океаны, что циркулируют и посейчас в артериях человека; океаны, что и по сей день регулируют жизнь сухопутного мира, что поставляют пропитание и управляют климатом, а значит, они - кровь и жизнь биосферы.

И биосферой сейчас был сам Буш. Он вобрал в себя весь опыт предыдущих жизней его предков, иные формы жизни, сотни еще сокрытых пока возможностей - одним словом, жизнь и смерть.

Теперь он был подобием великой Системы мира. Только в таком состоянии можно уловить мгновенное колебание, волну, посылаемую Солнечной Системой. А эта Система - капля в море космических течений, что не имеет границ ни во времени, ни в пространстве. И эта банальнейшая истина стала сюрпризом для человека только потому, что он сам отгородился от нее - точно так же, как ионосфера прикрыла его своим щитом от радиоактивных излучений. Таким щитом и оказалась концепция мимолетного времени. Она «помогла» человеку создать вполне удобоваримую картину Вселенной; и вот сейчас люди с изумлением открывают для себя не только бесконечную протяженность ее, но и длительность. Длительность - вселенское Время - мы для своего удобства поделили на жалкие отрезки, с горем пополам впихнули в песочные часы, ходики, будильники, хронометры, и из поколения в поколение переходило искаженное восприятие времени. Так прошли тысячелетия, пока Уинлок и его единомышленники не сделали попытку раскрыть глаза человечеству.

Но, с другой стороны, было даже необходимо, чтобы истина какое-то время оставалась сокрытой. В противном случае человек и по сей день не поднялся бы выше животного, бродил бы в стаде себе подобных по берегам немых безымянных морей. Это если верить теории.

Теперь пелена с сознания спала. Мозг освободился от смирительной рубашки и со свежими силами бросился в атаку на все и вся, круша и уничтожая, что ни попадется.

Странствие Духа протекало считанные секунды. Со стороны это даже казалось совсем пустяковым делом, хотя этому «делу» предшествовали месяцы, а иногда годы тяжелых тренировок. Черты девонийского пейзажа стали вдруг размыты и смазаны, вот они совсем перестали различаться, спрессовавшись в нечто, похожее на подвижный костяк времени. Буш рассмеялся было, но не вырвалось ни единого звука, ибо почти все физические составляющие человека исчезали на время Странствия. Однако чувство направления оставалось. Сейчас Странники ощущали себя пловцами, борющимися с течением. Так всегда бывает, когда Странствуешь в направлении своего «настоящего». Скатиться по склону в далекое прошлое сравнительно легко; но неопытные и неосторожные, случалось, погибали от удушья на этом пути. Рождающемуся младенцу, наверное, тоже приходится выбирать: либо мучительно прорываться вперед, к свету, либо по проторенной дорожке вернуться назад - и навеки остаться в небытии.

Буш не знал, долго ли длилась эта борьба с течением. Находясь в странном, слегка отстраненном гипнотическом состоянии, он лишь ощущал подле себя огромный сгусток Чего-то, реально существующего; и это Что-то было так же сродни Всевышнему, как и Земле.

Теперь он недвижно парил, а под ним бурлящим потоком проносились эпохи, тысячелетия. Вскоре он - впервые за долгое время - почувствовал присутствие рядом постороннего существа; и вот уже он и Энн стояли на твердой земле, окруженные буйной темно-зеленой растительностью. Их окружал привычный юрский лес.

III. Амниотическое Яйцо

Буш, по правде говоря, юрский период всегда недолюбливал. Слишком уж здесь было жарко, влажно и облачно; все слишком напоминало один невыносимо длинный и мрачный день его детства. Тогда, в наказание за какую-то невинную проделку, мать на весь день заперла его в саду. В тот день тоже парило немилосердно, и низкие свинцовые облака своей тяжестью, казалось, все пригибали к земле.

Буш и Энн материализовались в юре у подножия мертвого дерева. Оно совсем оголилось, и его гладкие в солнечных бликах ветки-ручищи будто нарочно поблескивали в укоризну Энн. Буш, казалось, только и заметил, с какой грязнулей он связался. Теперь он сам себе ди-

вился: Бог знает сколько слоев грязи не меняют его чувств к ней.

Ни словом не обмолвившись, оба направились туда, куда несли ноги. Пока они не могли узнать ничего о своем место- и времянахождении; но подсознанию все было известно, и вскоре оно должно было «выйти на связь». В конце концов, оно же забросило их сюда - и, похоже, из своих собственных соображений.

Забросило их, как оказалось, на холмы, предваряющие горы и сплошь заросшие древним непричесанным лесом. Вершины гор таяли в облаках. Ни ветерка, ни звука; даже листья в кронах деревьев уснули под действием здешней дремотной тишины.

- Надо бы спуститься в долину, - заговорил Буш. - У меня там друзья - старина Борроу с женой.

- Они тут надолго осели?

- Не знаю, они содержат магазинчик. Роджер Борроу был когда-то художником - в молодости. И жена у него приятная.

- А мне они понравятся?

- Н-не думаю.

Буш зашагал вниз по склону. Он сам не знал как следует, что чувствует к Энн, и потому боялся, как бы ее знакомство с Роджером и Вер не подвело прочный фундамент под нежелательные отношения.

Ранец за спиною, язык на плече - так они и бродили по холмам чуть не целый день. Спускаться оказалось втройне тяжело потому, что не было подходящей опоры ногам. И опять невидимая стена превратила их в одинокий островок на этих холмах, в этой эпохе. Для всего «застенного» мира они были лишь едва различимыми спектрами, неспособными сдвинуть и камешка с дороги. Кислородные фильтры поддерживали единственный хрупкий мостик к «потусторонней» действительности, втягивая воздух сквозь энтропический барьер.

В лесу они легко проходили сквозь древесные стволы. Но перед иными деревьями они интуитивно останавливались и обходили их стороной. Видимо, им отведен куда больший жизненный срок, чем их собратьям, а потому, будучи ближе к нашим путникам во времени, эти деревья были на их пути хоть минимальной, но преградой.

Отяжелевшее солнце клонилось к закату. Буш объявил о привале, поставил палатку, и спутники вместе поужинали; после этого Буш - скорее демонстративно, чем ради пользы - умылся.

- Ты вообще когда-нибудь моешься? - осведомился он.

- Угу. Иногда. Ты, наверное, делаешь это в свое удовольствие?.. Ну а я хожу в свое удовольствие замарашкой. Вопрос исчерпан?

- А причины?..

- Это всегда бесит чистюль вроде тебя. Он уселся подле нее на траву.

- Тебе и правда нравится бесить людей? Но почему? Может, ты думаешь, что это пойдет на пользу им - или тебе?

- Я уже давно оставила попытки делать людям приятное.

- Странно. Мне всегда казалось, что людей ублажить - проще некуда.

Много позже, восстанавливая в памяти разговор, он клял себя за то, что не обратил должного внимания на последнюю ее фразу. Без сомнения, это была приоткрывшаяся на мгновение дверца в ее «я». Заглянув в щелку, Буш наверняка, нашел бы потом к этой двери нужный ключ. Но шанс был упущен, и до своего ухода Энн оставалась для него лишь кем-то вроде исповедника: ты каешься зарешеченному окошку и получаешь советы, совсем не зная того, кто их дает.

Проснувшись на следующее утро - Энн еще спала, - Буш выполз из палатки полюбоваться рассветом. Он снова невольно поразился немому величию этого зрелища; занимался день, от которого Буша отдаляли миллионы лет. Миллионы лет… возможно, когда-нибудь человечество изобретет новую шкалу ценностей, согласно которой этот огромный отрезок времени будет значить не больше, чем секунда. Чего только не изобретет человечество!..

…Когда они свертывали свой лагерь, Энн снова поинтересовалась, собирается ли он сделать с нее группаж.

Буш теперь радовался даже и такому интересу к его работе.

- Мне сейчас нужны новые идеи. А пока я зашел в тупик - такое часто случается с художниками. Сейчас на наше сознание обрушилась новая концепция времени, и мне хочется как-нибудь отразить это в моем творчестве. Но я никак не могу начать - не знаю, в чем тут дело.

- А группаж с меня ты сделаешь?

- Я же сказал, что нет. Группажи - не портреты.

- А что - абстракции?

- Как тебе объяснишь… Ты ведь и о Тернере впервые от меня услышала, так? Ну ладно. Уже начиная с Тернера - а он жил в середине Викторианской эпохи, - мы пытаемся воспроизводить в своем творчестве творения природы согласно видению каждого, с помощью разных технических средств. Абстракция - не копия объекта, но видение его художником, идея, облеченная в форму. Так что создавать абстракции может только человек - существо мыслящее. Отсюда вывод: вся компьютерная живопись и графика - ерунда на постном масле.

- Почему? Мне нравятся компьютерные картины.

- Я их не выношу. С помощью группажей я пытаюсь… ну, скажем, запечатлеть сам дух момента или эпохи. Когда-то я использовал в работах зеркала - тогда каждый видел одно и то же произведение на свой лад. Представляешь, смотришь на работу постороннего человека, а в нем нет-нет да и промелькнут твои черты. Наверное, так же мы воспринимаем и Вселенную; ведь одного, объективного, образа Вселенной и быть не может: мы отражаемся в ней, как в зеркале.

- На набожного человека ты не похож!

Буш покачал головой и мгновение спустя ответил, глядя в сторону:

- Хотел бы я быть набожным. Вот мой отец очень религиозен, а я… Правда, временами, когда я парил как на крыльях и идеи буквально струились из-под пальцев, мне казалось, что во мне есть частичка Бога.

При упоминании о Всевышнем оба вдруг замкнулись и замолчали. Хрупкий мост искренности между ними исчез. Помогая Энн навьючить рюкзак, Буш бросил отрывисто:

- Так ты не видела картин Тернера?

- Нет.

- Вопрос исчерпан.

Только после полудня, спускаясь в небольшую котловину, они увидели первое живое существо за все время их пути. Первым инстинктивным побуждением Буша было скрыться за ближайшим деревом. Но вспомнив, что они - лишь тени для всех, смотрящих из-за барьера, путники решительно направились вперед на виду у целого стада необычных зверей.

Стегозавры, числом восемнадцать, запрудили тесную проплешину между холмами. Гигант самец был не меньше двадцати футов длиною - настоящая гора мяса. Спина его была украшена зубчатым гребешком бледно-зеленого цвета, а чешуя отливала оранжевым. Он мирно пожевывал травку и листья, но в то же время, скосив бусинку-глаз, чутко следил за происходящим.

Неподалеку бродили две самки, а вокруг них сновали детишки. Всего их было пятнадцать, и все - не старше пяти-шести недель. Защитный панцирь еще не окостенел; они резвились, толкая матерей в бока и прыгая через их ощеренные пиками хвосты.

Буш и Энн стояли в самом центре стада, глядя на забавы юных рептилий, а те и знать не знали об их присутствии.

Лишь через некоторое время люди заметили чужака, хотя старина стегозавр уже давненько косился назад. За семейной идиллией, оказывается, наблюдал ревнивый соперник. Он выломился из кустов, размахивая тяжелым хвостом; это был стегозавр поменьше и помоложе.

Если самки и молодежь и обратили хоть сколько-нибудь внимания на визитера, то его хватило ненадолго; самки продолжали жевать, молодежь - резвиться. Глава же стада сразу бросился навстречу чужаку: вызов был брошен серьезный, и ему вполне могла грозить потеря стада.

Самцы сблизились, оба с заносчивым видом, и сшиблись. Они набрасывались друг на друга, кусаясь, пихаясь, толкаясь; хвосты вращались, как два пропеллера, однако в качестве оружия в ход не шли. Наконец хозяин стада, будучи погрузнее соперника, начал одерживать верх. Подмятый под объемной тушей, чужак, видимо, запросил пощады. Высвободившись и оглянувшись на стадо, он поспешно нырнул назад в заросли - только его и видели.

Еще более раздувшись от чванства, вожак стада вернулся к самкам. Те глянули на него пустыми глазами и вновь принялись жевать.

- Сильно же они о нем беспокоятся! - заметил Буш.

- Просто они уже давно поняли, что все самцы одинаковы.

Он бросил быстрый взгляд на Энн: она ухмылялась. Буш смягчился и улыбнулся в ответ.

Когда они поднялись на взгорье, цепью окаймлявшее котловину, взорам открылась широкая панорама: гладкие пологие холмы-волны (точь-в-точь то нахмуренное море), блестящая лента далекой реки. В миле-другой к северу снова начинались леса. А у подножия скалистого взгорья обнаружилась палатка Борроу и прочие признаки человеческого жилья.

- О! Прекрасно. Тут и поужинаем, - заявила Энн, .когда они приблизились к пестрой стайке палаток.

- Ты давай иди вперед, а я догоню. Посижу, подумаю тут.

Динозавры все никак не шли у него из головы. Двое мужчин, повздоривших из-за женщины, вряд ли бывали когда-нибудь так же великодушны и незлопамятны, как эта парочка вегетарианцев в доспехах. Но побуждения у тех и у других всегда общие. Хотя что смыслит в красоте рептилия о двух извилинах в мозгу?.. Выходит, что-то смыслит. Во всяком случае, у этого громоздкого детища юной природы была своя собственная, непостижимая логика. Буш впервые вспомнил тогда о Лэнни; но тут же его мысли перенеслись к играм и забавам юных рептилий.

Он присел на корточки - так удобнее думать, - поглядел вслед Энн и едва удержался от искушения сорвать и пожевать лист ближайшего растения.

Странникам Духа обычно приходилось долго привыкать к недостатку света, всегда испытываемому в чужом времени. Энн и отошла-то на несколько шагов, но очертания ее фигуры уже расплылись, как акварель на влажной бумаге, и смешались с тенью. Белая палатка - бакалейная лавка Борроу - выглядела еще мрачнее.

Но были здесь и другие тени - сгустки тьмы, которые превращали это место из просто угрюмого в мрачное и зловещее. Буш придерживался на счет них общепринятой точки зрения. Похоже, будущие поколения Странников тоже облюбовали - или облюбуют? - эту долину. Может, здесь возникнет первый юрский поселок. Это уже очевидно: туманные очертания будущих зданий и людей проступали тут и там, и чем отдаленнее были они во времени, тем призрачнее и прозрачнее они казались.

Буш, оказывается, приткнулся прямо у стены одного из таких загадочных зданий. Строение, видимо, очень далекого будущего: пейзаж виден сквозь него, как сквозь слегка затемненные стекла очков. Однако они в своем будущем разрешили чуть ли не все проблемы, над которыми мы сейчас головы ломаем, подивился Буш про себя. Переправили же они как-то тяжелые материалы, и даже электричество здесь провели. Словом, пришельцы из будущего жили туг на манер далекого (даже для них) прошлого. Отсюда пропорция: Буш и его современники тоже жили тут на манер далекого (но уже для себя) прошлого-в палатках, по-дикарски.

Из будущего здания выходили и входили люди. Их силуэты были так неясно прорисованы в воздухе, что непонятно, кто из них мужчина, кто - женщина. Снова, как когда-то, ему показалось, что их глаза светятся - чуть ярче, чем должны бы. Они видели его не яснее, чем он - их; но все же неуютно себя чувствуешь, когда за тобой подглядывают.

Буш обвел взглядом окрестности, отмечая про себя количество теней грядущего. Две прозрачные фигуры прошли сквозь него, поглощенные беседой, - но, как водится, до Буша не долетело ни звука. Леди-Тень появилась тут уже давненько; интересно, что она себе думает об Энн? Тень тенью, но мысли и чувства у нее все же должны быть (ибо сомнительно, чтобы в будущем человек лишился этой привилегии). Все пространство, похоже, постепенно заполняется чувствами. И опять припомнился Моне, его водяные лилии: они могли заполнить весь пруд так, что не оставалось и окошечка воды, но в то же время никто никогда не видел (и не увидит), чтобы они выползали на берег или обвивали склонившиеся над водою деревья.

Затем ему вспомнилось, что Борроу в юности был художником. С ним всегда можно отвести душу, хоть характер тяжеловат.

Буш наконец встал и направился к апартаментам старого друга. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что дела у того, видимо, пошли в гору. К двум уже знакомым палаткам добавилась третья: в одной размещался собственно магазинчик, в другой - бар, в третьей - кафе. Надо всеми тремя громоздился транспарант с надписью: «Амниотическое ЯЙЦО».

Вокруг толпились здания невиданного архитектурного стиля, на некоторых из них можно было разобрать такую же вывеску - все тени разной степени ясности - согласно их отдаленности во времени. Это настолько явные признаки будущего процветания, что Борроу ни на мгновение не колебался в выборе места для «дела», как он говорил.

- Амниотическую яичницу и жареный картофель, - провозгласил Буш, ввалившись в кафе.

Вер стояла за прилавком. В ее пышной шевелюре явно прибавилось седины со времени их последней встречи; ей было около пятидесяти. Но улыбка все та же, и походка, и жесты. Пожимая ее руку, он почувствовал, что рука эта стала… ну, вроде стеклянной, что ли. Похоже, они с Роджером так и остались в том году, в котором он их тогда покинул. Так, значит, не седина посеребрила ее волосы; и лицо ее немного посерело, затени л ось. Даже голос ее звучал глуховато сквозь тонкий временной барьер. «Значит, и предлагаемые кушанья будут такими же стеклянистыми», - подумал он с тоской.

Но как бы там ни было, встретились они тепло и сердечно.

- Держу пари, ты и знать не знаешь, что такое Амниотическое Яйцо, - заметила Вер. Родители окрестили ее Вербеной, но она всегда предпочитала сокращение.

- В любом случае, для тебя это - солидный навар.

- Вот гляжу я на тебя, и мне сразу припоминается чье-то утверждение: мол, гармония Души и тела - непременное условие жизни. А ты своим видом как раз иллюстрируешь обратное. С телом твоим, вижу, все в порядке. А с душой - нелады?

- Беда мне с ней.

Буш когда-то хорошо знал эту женщину - еще в те дни, когда они с Роджером были честолюбивыми художниками-конкурентами. Не было тогда еще Странствий, как и многого другого тоже. Где на ленте времени затерялась эта точка? Что-то сто тридцать миллионов лет назад - или вперед, поди разбери. Прошлое смешалось с будущим, они непостижимым образом перетекли друг в Друга.

- …Так как там Роджер?

- Да так - живет, хлеб жует. В общем, неплохо. Бродит где-то неподалеку. А ты? Как твои новые композиции?

- Понимаешь… У меня сейчас вроде переходного периода. Я… да, черт возьми, не то, - я совершенно потерян. - Он сказал ей почти правду; из женщин она была единственной, кто справлялся о его работе с искренним и живым интересом.

- Чувство потерянности иногда необходимо. Ты совсем не работаешь?

- Да так, написал пару картинок, чтобы убить время. Наши мудрые психологи даже дали научное определение сему роду занятий - конструирование времени. Теперь говорят, что человек более всего озабочен конструированием времени. И даже войны никак не развеют его забот.

- Ну, значит, Столетняя война чуть не разрешила эту проблему.

- Угу, значит. А еще значит, что музыка, искусство, литература - составные той же категории. Лир, Страсти по Матфею, Герника - все времяубийство, сиречь преступление.

Оба обменялись улыбками и понимающими взглядами. Буш обернулся - вошел Борроу. Он пока даже не вошел, а остановился в дверном проеме. Как и его супруга, за последние годы он слегка раздобрел, но одевался и по сей день с иголочки и даже щегольски. Борроу радушно пожал руку старому приятелю.

- Ну как ты, Эдди, старина? Почитай миллион лет не виделись. Рекорд в Приближении - по-прежнему твой?

- Похоже, что так. Как твои дела?

- …Какой год из тех, где ты был, ближе всего к нам?

- Факт, что людей там я видел. - Он недоумевал, зачем другу понадобился ответ на такой вопрос.

- Здорово. А все-таки что это было?

- Думаю, бронзовый век.

Борроу от души хлопнул его по плечу.

- Молодчина! Заходил тут к нам на днях один, так он все заливал про каменный век - был, мол, там. Может, и не про все соврал; но рекорд в любом случае твой.

- Да, говорят, надо .вконец разрушить свою личность, чтобы забраться так далеко, как я!

Их взгляды встретились, и Борроу первым опустил глаза. Возможно, он вспомнил: Буш не выносил вылазок в свою душу. А последний тотчас пожалел о своей вспышке, постарался взять себя в руки и продолжить беседу.

- Рад снова видеть тебя и Вер… Погоди-ка, Роджер, ты что - снова принялся за старое?! - Он заметил пластины, прислоненные к стенке, и вытащил одну на свет.

Всего пластин было девять. Буш оглядывал их одну за другой, и изумление его все возрастало.

- Боюсь, я опять вторгся на твою территорию, Эдди. Да, Борроу снова вернулся к творчеству. Но увиденные

им композиции не являлись группажами в его, Буша, понимании. Это был отход назад, к Габо и Певзнеру, но с использованием новых материалов; и эффект оказался совершенно неожиданным.

Все девять работ были вариациями на одну тему, воплощенными в стекле и пластмассе с вращающимися металлическими вставками на электромагнитах. Все это расположено так, что создавалась иллюзия больших расстояний - они менялись в зависимости от того, откуда смотришь. Буш тут же понял, что имел в виду художник: то были напластования времени, что залегли причудливыми складками вокруг «Амниотического Яйца». Редкое единство видения и материала, которое создает шедевры.

Но восхищение Буша быстро сменилось жгучей завистью…

- Очень мило, - бросил он тоном обывателя.

- А я-то надеялся, что ты поймешь меня. - Борроу устало и пристально глянул на него со вздохом.

- …Я пришел сюда за одной девушкой, и еще - промочить горло.

- Ну, второе у нас всегда найдется; а девушку поищи в баре.

Он пошел вперед, а Буш - молча - следом. Он был слишком зол, и ему не до разговоров. Работы-пластинки ярки, свежи, индивидуальны… От этой мысли у Буша закололо между лопатками - такое всегда случалось с ним при виде чужого гениального творения, которое могло бы - и должно - быть произведением его рук. И теперь его заставляет завидовать себе - кто бы вы думали? - Борроу, который забросил творчество много лет назад и превратился в бакалейщика, Борроу со своими мещанскими воротничками! И вот этот такой-растакой Борроу уловил послание свыше и воплотил его в материале - да еще как!

А хуже всего, что Борроу осознавал, что сделал. «Так вот почему он умасливал меня с моим рекордом», - осенило наконец Бутла. В искусстве ты, мол, давно уже пустое место, но не расстраивайся - зато в Приближении ты рекордсмен, какого не переплюнешь! Итак, Борроу предвидел, что Буш сразу и по достоинству оценит его работы, и в душе жалел его, потому что он (Буш) более не способен создавать вещи такого уровня.

Магазинчик и без того цвел пышным цветом, а теперь еще обнаружился такой капитал! Недурное изобретение художника-бакалейщика: материализуешь вдохновение в гамбургеры и газированную воду и забот не знаешь!

Буш всячески ругал себя за такие мысли, но на них это не действовало: они продолжали появляться. Те пластины… Габо… Певзнер… У них были предшественники, но и сами они оригинальны. И если то не новый художественный язык, то - мост от старого к новому. Мост, который должен был построить он, Буш! Ну так что ж! Он найдет другой. Но старик Борроу… ведь он как-то осмелился зубоскалить над шедеврами самого Тернера!

- Двойной виски, - отрывисто бросил Буш. Он так и не смог выдавить из себя «спасибо», когда Борроу пристроился рядом, поставив на стол два стакана.

- Так здесь твоя девушка? Как она выглядит - блондинка?

- Черт ее разберет. Чумазая, как трубочист. Подобрал в Девоне. Толку от нее никакого - рад только, что освободился от лишней обузы.

Но он явно говорил не то, что думал; а думал он о композициях Борроу. Его уже тянуло снова взглянуть на них, но попросить об этом было немыслимо.

Борроу помолчал с минуту, как бы соображая, насколько следует верить высказыванию друга. Затем он сказал:

- Ты все еще горбатишься на старого ворчуна Уинлока?

- Ну да. А что?

- Да то, что был тут вчера один малый - Стейн, кажется. Он как-то тоже там работал.

- Впервые слышу. - «Тот Стейн и Институт? Чушь собачья».

- Тебе, наверное, негде ночевать? Оставайся, мы тебя как-нибудь пристроим.

- У меня своя палатка. К тому же я, может, и на ночь не останусь.

- Но ты, конечно, поужинаешь с нами?

- Не могу. - Он уже с трудом держал себя в руках. - Объясни мне лучше, что за чертова штуковина, это ваше Амниотическое Яйцо? Новое блюдо?

- В каком-то смысле, может, и так. - Борроу объяснил, что Амниотическое Яйцо - чуть ли не величайшее новшество мезозойской эры, которое и привело к господству на Земле больших рептилий на сотни миллионов лет.

Амнион - оболочка в яйце рептилии, которая позволяла зародышу пройти стадию головастика внутри яйца и тем самым выйти на свет Божий уже почти сформировавшимся существом. Это давало рептилиям возможность откладывать яйца прямо на землю и таким образом заполонить все окрестные континенты. Амфибиям - прародителям рептилий - повезло меньше: их яйца были мягкими и студенистыми, и их детеныши могли вылупиться и развиваться только в жидкой среде. Отчасти поэтому амфибии и были так привязаны к водоемам.

Вот так рептилии порвали извечную связь амфибий с водой, как человечество разорвало когда-то точно такую же связь первобытных людей со Вселенной. И ведь, наверное, поэтому человечество стояло на месте Бог знает как долго.

- Твое «Амниотическое Яйцо» сослужит тебе точно такую же службу.

- Да на какой гвоздь ты сел сегодня, Эдди, старина? Тебе следовало бы вернуться в «настоящее».

Буш залпом осушил бокал, рывком встал и заставил себя посмотреть другу в глаза.

- Наверное, я вернусь, Роджер… Я забыл сказать: мне очень понравились твои работы.

Вихрем вылетая из бара, он заметил на полотняной стене одну из пластин-композиций.

Колесики и молоточки в его мозгу бешено работали. «Тебе бы радоваться надо, что кто-то сделал такое. Вдвойне радоваться, что этот кто-то - твой друг. Но все же… мои мучения» поиски… Может, и он тоже старался и мучился, или до сих пор - кто знает? Да ничего он такого не создал… что?., ах, это? Дешевка, приманка для туристов… Я - идиот, и сила воли на нуле. Этот приступ самобичевания - только прикрытие, маскировка. А что под ней? Множество таких же слоев: если снимать их один за другим, как листья с кочана капусты, то эти пласты всегда противоположно заряжены - самолюбование и самобичевание; и так - дальше, одно сменяя другое, пока не обнажится гнилая сердцевина… Господи, я так устал от самого себя! Укажи мне выход, дай мне выйти!»

Только теперь, казалось, он прозрел и увидел в своем прозрении, как растерял и опустошил себя. За пять лет до этого мгновения он занимался настоящим делом. А теперь он стал Странником Впустую, и не мог уже без Странствий, как наркоман без своей травки.

Впереди показались мужчина и девушка, идущие в том же направлении, что и он. Их силуэты были так отчетливы, что стало ясно: они прибыли из того же года, что и Буш. При виде девушки внутри у Буша что-то вспыхнуло, и теперь его, как назойливый комар, преследовало желание увидеть ее лицо.

В нем снова проснулся азарт игрока, как почти всегда в таких случаях. Но теперь нет повода подойти - раньше-то он отговаривался поисками натурщицы. У него был свой сложившийся стандарт женской красоты, и искра тут же гасла, если найденная «модель» чем-то не удовлетворяла. Где-то по задворкам его мозга пробежала мысль, что Энн была вполне, и даже очень…

Буш теперь неотступно следовал за парой, заходя то справа, то слева в надежде разглядеть профиль девушки. Кругом торчали грибы-палатки, а вокруг них слонялись лохматые и растерянные Странники-одиночки, отчаянно соображавшие, с чем же едят это прошлое.

Буш завернул за угол палатки вместе с преследуемой парой - девушка стояла уже одна. Она обернулась - и сердце его упало. Ну и образина. И_тут же Буш почуял в воздуха неладное. Он резко повернулся на каблуках, но из палатки вылетел спутник девушки с занесенным над головой тяжеленным ломом.

Эта доля мгновения вдруг непостижимым образом растянулась в уйму времени. Буш вглядывался в лицо нападавшего, а в мозгу неслась целая вереница мыслей: «Эх, надо было сначала хоть мельком взглянуть на него», а потом: «Кажется, я его знаю: тот малахольный из компании Лэнни, волосы крашеные, и зовут его - ах, черт, Роджер ведь тоже о нем упоминал, что ж я, садовая голова, не запомнил? Чем все время заняты мои мысли?

Собой, только собой, и солоно же мне придется… стоп: Стоун? Нет - Стейн! Ну-ка…»

Тут лом опустился наконец, да еще как - частью скользнув по лицу и шее и обрушившись на плечо. Буш мешком рухнул навзничь-. Падая, он вцепился в ногу Стейна, но схватил только брючину. Стейн пихнул его куда ни попадя, высвободился и бросился наутек. А о спутнице своей даже не вспомнил.

При всем этом ни одна песчинка с юрской равнины не сдвинулась с места.

Двое ражих парней помогли Бушу подняться. Как сквозь вату в ушах слышал он их соболезнования и предложения довести до «Яйца». Вот уж чего ему сейчас меньше всего хотелось. Отделавшись от них, он потащился прочь от палаток, сжимая горло руками; все его ощущения свились внутри в один гигантский смерч.

Палатки остались позади, но вокруг толпились туманистые строения вторженцев из будущего. Буш проскользнул сквозь них и нырнул в пышную насыщенно-зеленую растительность..

Поблуждав немного и выйдя к свету, он оказался на берегу широкой тихоструйной реки - той самой, что они с Энн видели со взгорья. Он уселся у самой воды, все еще не отнимая рук от пылающей шеи. Мрачный среднеюрский лес насупленной бровью наступал на правый берег, тогда как по левому простирались болота и тростниковые заросли.

Буш тупо глядел на этот пейзаж; затем ему пришло в голову, что он почти точь-в-точь совпадает с картинкой из учебника естественной истории. Да, той самой, из его школьного детства - как давно это было! До Странствий тогда еще было далеко, но уже начиналось всеобщее помешательство на прошлом. Стоп, когда же это было?.. Где-нибудь в две тысячи пятьдесят шестом - отец как раз тогда открыл собственное врачебное дело. Тогда же все с ума сходили по Викторианской эпохе. Ведь викторианцы впервые открыли доисторический мир; может, и сам Уинлок в ту пору был подхвачен этой волной.

А на картинке точно так же размешались река, болота, заросли экзотических растений; а еще там подобралась симпатичная компания рептилий начала эпохи. Слева, как въяве, припомнился аллозавр, с деликатной гримасой гурмана склонившийся над опрокинутым на спину стегозавром. Тут же рядышком прогуливался совсем по-человечьи комптозавр; его короткие передние лапки были воздеты горе: ни дать ни взять доисторический священник, молящийся за упокой души собрата-стегозавра. Дальше - птеродактили, археоптерикс на ветке - словом, полный набор.

Как прост этот нарисованный мир, как похож и не похож он на мир настоящий! Настоящая юрская долина никогда бы не была так наводнена живностью. К тому же Бушу ни разу не приходилось видеть здесь птеродактиля. Может, они были редки или обитали лишь в противоположной части Земли. А может быть, они - лишь плод ошибки изобретательного палеонтолога девятнадцатого века, который собрал из костей разных существ одно. Занятно: птеродактили - попросту измышления Викторианской эпохи наравне с Питером Пэном, Алисой и графом Дракулой.

Было облачно и душно - хоть одно это совпадало с картинкой: никто из чудищ не отбрасывал тени. Снова припомнился еще один похожий день: тогда мать сказала, что больше не любит его и подтвердила слова тем, что заперла его на весь день в саду. Буш все ждал, что вот-вот старый миляга бронтозавр высунет голову из-под мощных медленных струй: это помогло бы ему развеяться. Но водную гладь никто не потревожил. Потому что Эпоха Рептилий никогда не была так перенаселена, как Эпоха Людей.

Боль стихала, словно уходила в прибрежный песок. Буш попытался собрать разбегавшиеся мысли и прояснить для себя кое-что из последних событий.

Ясно, что Стейн решил, будто Буш преследовал именно его. Но если Стейн ошивался здесь, значит, Лэнни со товарищи тоже где-то поблизости. Их присутствие объясняло и исчезновение Энн: Лэнни, вероятно, изловил ее и держит под замком… Да нет же, старая перечница, все не так: она, чуть завидев, понеслась к нему со всех ног, радуясь, что наконец избавилась от его, Буша, брюзгливой болтовни. Что ж, скатертью дорожка! И все же, и все же…

Но одно стало совершенно ясно: здесь ему больше ни до кого и ни до чего нет дела. Он огляделся - даже Леди-Тень покинула его. Все, пора домой, хоть там и ждет хорошая взбучка в Институте. Его старое доброе «настоящее» уже давно дожидалось его.

IV. Лишь нечто большее, чем смерть

Странствия Духа были сравнительно легким делом - для освоивших Теорию Уинлока. Но возвращение в «настоящее» - процесс столь же болезненный и трудоемкий, как появление на свет. Ведь, по сути, это второе рождение, и человеку грозили те же, что и при рождении, опасности. Какая-то еще не исследованная часть мозга вела Буша в кромешной тьме по бесконечному лабиринту.

Но вскоре в сознание его ворвался свет. Он лежал на кушетке, и мерное спокойствие растекалось по его телу. Снова дома. Буш медленно открыл глаза: да, так и есть. Он возвратился на Стартовую Станцию, с которой когда-то начал свой путь.

Он находился в своего рода коконе, в изолированной комнатке, которая не отпиралась с того зимнего дня две тысячи девяностого года, когда он отправился в прошлое. Прямо над его головой помещалась капсула, в которой поддерживалась жизнь кусочка ткани его тела и четверть пинты его крови. Они, как якорь, привязывали его к «настоящему» и обеспечивали его возвращение домой.

Буш сел, разорвав пластиковый кокон, - точно так же, не правда ли, вылупляются рептилии из своих (пропади они пропадом) Амниотических Яиц? - и оглядел комнатку. Часы-календарь тут же заявили, что сегодня вторник, второе апреля две тысячи девяносто третьего года. Вот так приехали! Буш и не подозревал, что отсутствовал так долго. Всегда чувствуешь себя ограбленным, вернувшись и увидев, сколько набежало времени в твое отсутствие. Ибо прошлое - не реальность; это - воспоминания, иллюзия, если угодно. Реально настоящее, настоящее по той системе мимолетного времени, что изобрело человечество себе же во вред.

Выбравшись наконец из кокона-яйца, Буш оглядел себя в зеркало. Среди стерильного окружения он выглядел настоящим бродягой и оборванцем. Он скормил свои мерки автопортному, и через минуту новехонький комбинезон выпрыгнул из недр машины. Буш разделся, взял с решетки-обогревателя чистое полотенце и пошлепал в душ. Какое все-таки блаженство, этот водопад горячих струй! Бушу кстати припомнилась Энн, давно не мытая, затерянная где-то в дальней, давней эпохе, что обратилась в плиту песчаника. Теперь придется привыкать к мысли, что она была лишь одной из точек на линии его жизни - пройденной и полустершейся в памяти. Поскольку нет никакой надежды на то, что он встретит ее снова.

Через четверть часа Буш был вполне готов покинуть комнатку. Он позвонил, и явился служащий - отпереть дверь и, кстати, вручить счет за комнату и услуги. Буш тихо присвистнул, подсчитав количество нулей; но об этом пусть болит голова у других: Институт оплачивал все расходы. Надо бы явиться туда с отчетом - оправданием в том, что не впустую потратил два с половиной года. Но сначала - домой, исполнять сыновний долг. Все что угодно, лишь бы оттянуть щекотливый момент подачи отчета.

Навьючив на спину ранец, он направился к выходу по коридору. По обе стороны его мелькали двери - два бесконечных ряда дверей, за которыми сотни таких, как он, искали спасения в прошлом от настоящего. В фойе, на потолке, расположился один из его группажей. Буш гордился им когда-то; теперь он был ему отвратителен - Борроу превзошел все. Запретив себе смотреть вверх, он вышел на улицу.

- …Такси не желаете, сэр?

- Подарок домашним, сэр, посмотрите!

- Цветы! Цветы! Только что с клумбы!

- Дядь, дай десять центов!

Вот он и дома; уличные крики и шум вернули его к реальности. Казалось, все осталось по-прежнему. Пожалуй, из всего этого вышла бы неплохая картинка для учебника. Итак, слева направо: мальчишка-нищий, затем бродяжка, таксист, торговец-разносчик с лотком игрушек, отгоняющий прочь оборванного малыша. А на заднем плане - чистенькое здание Стартовой Станции, откуда он только что вышел, - инородное тело среди обшарпанных домов и разбитых дорог.

Буш протолкался сквозь толпу и пошел было пешком, затем передумал и вернулся к таксисту - тот скучал и плевал в окно. Буш назвал адрес отца, спросил о цене. Ему тут же ее и назвали.

- Вы в своем уме?! Да на это же всю страну объехать можно!

- Теперь нельзя: цены подскакивали несколько раз, пока вы там мотались по прошлому.

Всегда так. И всегда - правда.

Буш взгромоздился на сиденье, шофер дал газу, и они тронулись.

О небо, какой воздух! Ароматный, густой, насыщенный. Кислородные фильтры - хитроумные штуки, этого у них не отнять; но они начисто выветривают из памяти чудесные ощущения, и каждый раз открываешь их заново. Не только волна запахов, но и целая симфония звуков обрушилась на опьяненного всем этим Буша. Даже самые резкие из них казались в тот момент музыкой. И так отрадно ощущать тепло каждого предмета через его особенную, шероховатую или гладкую, поверхность!

Он сознавал, что, раз попав в прошлое, никуда оттуда не денется и новое Странствие неизбежно. Но невозможность чувствовать мир прошлого всегда угнетала его и заставляла стремиться домой. Вот такой парадокс. И ведь однажды он уже пресытился этим сияющим, грохочущим, осязаемым миром…

Когда эйфория прошла, Буш увидел, что «настоящее» две тысячи девяносто третьего года куда как далеко от совершенства - намного дальше даже, чем теперь прошлое две тысячи девяностого. Но, может, он просто слишком давно здесь не был и мир рептилий стал ему ближе? Глядя на развешанные где попало лозунги, которые он силился понять, Буш подумал, что на самом деле он был чужим и в прошлом, и в настоящем.

Остановка: пришлось пропустить колонну марширующих солдат.

- А что, в городе беспорядки? - осведомился Буш. Шофер ответил туманным жестом.

Буш долго не мог понять, почему улица его детства показалась вдруг уже, мрачнее и пустыннее, чем когда-либо. Не оттого, что окна кое-где были разбиты, кое-где заколочены, а на рассевшемся асфальте прибавилось мусора, - к этой картине он уже привык. Только расплатившись с таксистом и обернувшись к родительскому дому, он понял причину: все деревья перед ним были срублены под корень. В садике перед домом, сколько Буш помнил себя, всегда шелестели раскидистые вишни: Джеймс Буш посадил их, когда только открывал практику. Сейчас они стояли бы в цвету. Плиточная дорожка, по которой Буш шел к крыльцу, могла бы служить отцу вывеской: рассевшиеся замшелые плитки торчали, как гнилушки во рту.

Однако кое-что осталось без изменений. Медная табличка у двери все еще гласила: «Джеймс Буш, Хирург-Стоматолог». Под ней в пластиковом кармашке все так же торчала карточка - почерк матери: «Звоните и Проходите». Когда дела пошли скверно, ей пришлось исполнять обязанности регистратора при отце. Еще одно доказательство того, что время движется по кругу: она и познакомилась впервые с отцом, работая в той же должности. Дернув на себя дверную ручку, Буш просто Прошел Без Звонка.

Прихожая, она же комната ожидания, была пуста. На круглом столике в кучу свалены журналы, стены увешаны всевозможными таблицами и диаграммами.

- Мама! - позвал Буш, скользнув взглядом вверх по лестнице. Голос его гулко отразили стены. Ни ответа, ни движения.

Он хотел крикнуть еще, затем раздумал - постучал в дверь кабинета и вошел.

Отец, Джимми Буш (он же Джеймс Буш, Хирург-Стоматолог), сидел в зубоврачебном кресле, глядя в сад через раскрытое окно. На нем были домашние тапочки, белый халат расстегнут - под ним обнаруживался потасканный свитер. Он медленно обернулся, будто его тяготило любое общество, кроме своего собственного.

- Привет, папа! Это опять я - я вернулся!

- Тед, мой мальчик! А мы совсем было тебя потеряли! Какое чудо! Нет, ты и вправду вернулся?

- Да, папа. - При некоторых обстоятельствах просто невозможно говорить разумно.

Джимми Буш вылез из кресла, и отец и сын обменялись рукопожатием. Буш-старший был примерно одного сложения с сыном. Правда, с годами и в силу привычки он стал как-то виновато сутулиться, и что-то застенчивое и нерешительное появилось в его улыбке. Джеймс Буш не из тех, кто много о себе воображает.

- Я уж побаиваться начал, что ты не вернешься. Такое нужно отметить. Есть тут у меня чуть-чуть на донышке кое-чего. Шотландское - погибель дантиста.

Он громыхнул дверью белого шкафа, отодвинул стерилизатор и пузырьки и извлек початую полушку виски.

- Прикинь-ка, сколько это теперь стоит, а? Пятьдесят фунтов шестьдесят центов. И ведь всего пол-литра! Цены ползут и ползут. Они ползут вверх, а мы катимся вниз. Ох, чем же все это кончится, ума не приложу. Как там:

Отчаявшись познать истоки мира,

Необратимо вязнем в суете…

Счастье всех великих поэтов, что они не дожили до этого дня!

Буш успел уже отвыкнуть от привычки отца ввертывать излюбленные цитаты кстати и не к месту.

- Я только-только вернулся, папа, даже отчета в Институт еще не посылал… А мама дома?

Отец смешался, а затем лихорадочно занялся стаканами.

- Твоя мать умерла, Тед. В прошлом году, десятого июня. Она до этого несколько месяцев была больна. Она часто вспоминала о тебе. Мы очень жалели тогда, что тебя нет с нами, но что могли поделать?..

- Да ничего… Ничего. Мне очень жаль. Я никогда… Что-то серьезное? - Понял, что несет чушь, и поправился: - То есть от чего она…

- Да обычное дело. - Джеймс Буш произнес это так, как будто его жена и раньше умирала частенько; он был поглощен своими стаканами. - Бедняжка умерла от рака. Но, благодарение Господу, рак кишечника не причиняет страданий… Ну - все равно, выпьем за здоровье!

Пораженный и подавленный, Буш не мог подобрать слов для ответа. Мать никогда не была счастлива вполне, но воспоминания о редких часах ее счастья вдруг нахлынули, зароились вокруг, и это было особенно мучительно. Он разом опрокинул стакан.

- Мне… мне нужно время, чтобы это уложилось в голове. Я до сих пор не верю. - Буш произнес это ровно и спокойно, не позволяя себе дать волю истинным чувствам.

Он оставил стакан и вышел вслед за отцом через маленькую оранжерею в сад. Его старая мастерская помещалась тут же, во флигеле; он опрометью бросился туда и запер за собою дверь.

Она умерла… Нет, не так, так нельзя… Она не могла уйти, оставив столькое невыясненным и нерешенным между ними! Господи, если бы он вернулся вовремя… Но с ней было все в порядке, когда он уезжал. Нет, никогда он и помыслить не мог, что его мать может умереть! К чему эти треклятые законы природы, если…

Он до боли сжал кулак - это часто помогало удерживать эмоции внутри себя, как в сосуде. Его бесцельно блуждавший взгляд упал на стену: Гойя, «Сатурн, пожирающий своих детей». Боже, как мерзко. Рядом - Тернер, «Дождь, пар и скорость»: растворение - оно же разложение - тоже невыносимо. Одна из электрических скульптур тосковала на полке, покрываясь десятым слоем пыли, - поломанная, позабытая. Собственные потуги Буша к самовыражению выглядели еще плачевнее: оконченные и неоконченные холсты, наброски, зарисовки, проволочные каркасы и группажи - из последних. Болото, стагнация, и выхода нет.

Буш бросился на гору этого хлама, яростно молотя руками, ломая и круша; он не слышал собственных хриплых выкриков и сдавленных рыданий. Затем все поплыло в сторону и рассыпалось на мириады кусочков.

Придя в сознание, он обнаружил, что полулежит в зубоврачебном кресле. Отец сидел тут же, рядом, рассеянно потягивая виски.

- Как я сюда попал?

- …Ну, как ты - молодцом?

- Так как я сюда попал?

- Ты все бродил, бродил, потом, кажется, вышел… Надеюсь, виски тут ни при чем.

Буш поленился отвечать белибердой на ерунду. Отец никогда не понимал его. Но в конце концов пришлось-таки собраться с поверхностными мыслями.

- Как же ты живешь все это время, отец? Я хотел сказать, кто ведет твое хозяйство?

- Миссис Эннивэйл, соседка. Она - прелесть.

- Что-то такой не припомню.

- А она въехала только в прошлом году. Вдова - мужа убили в революцию.

- Вот так приехали. Что еще за революция такая?

Отец подавленно стрельнул взглядом назад, по сторонам и в окно (на заброшенный сад, голый и безлистный, где изливались потоками лучи холодного апрельского солнца). Не приметив и там шпионов, отец несмело начал:

- Страна разорилась катастрофически. Все ваши Странствия Духа - это ж какие расходы. Соломонова сокровищница, а доходов - никаких. Число безработных давно переросло миллион. Армия перешла на их сторону, и вместе они хорошенько дали правительству коллективным коленом под зад. Ох, что тут творилось полгода назад - Содом и Гоморра. Твое счастье, что ты был там, а не здесь.

Бушу припомнилось «Амниотическое Яйцо», процветавшее как никогда.

- Но ведь новое правительство не запретит Странствия?

- Куда ему! Теперь все прочно сидят на этой удочке, словно наживка на крючке. Ведь это - как виски или травка -г-: само держит. Ну да тебе ли объяснять… Теперь у власти - военные, но, говорят, Уинлоков Институт здорово ими помыкает. Говорят, говорят, а мне-то что? Пришли тут раз, хватили кулаком по столу - приказ, мол: ступай в казармы ковыряться в гнилушках этих бутылей в хаки. Ну я и скажи: надо вашим солдатам - сами придут, коли ноги носят; а мне, говорю, уж восьмой десяток и потому начихать на вашу карманную артиллерию. Больше и носу не казали.

- А что с вишнями у дороги?

- Это все прошлая зима. Холодина жуткий. Данте и тот своих грешников так не морозил. Вот и пришлось пустить деревья на дрова - а что оставалось? Миссис Эннивэйл жила тут со мною - у нее совсем нечем было топить. Из чистого альтруизма и сострадания - ты ничего такого не подумай, Тед. В моем возрасте бутылка заменяет и секс, и многое другое. К тому же памятью твоей матери я дорожу.

- Да, тебе ее очень недостает.

- Ну… Мы не замечаем многих вещей, пока они не станут частью далекого прошлого, и совершаем многое, осмысливая свои действия позже. Твоя мать, что ни говори, умела причинить мне боль. Ты многого не знаешь!

Когда Буш не ответил, отец продолжил свой монолог - так, будто вторая часть его естественным образом вытекала из первой:

- А однажды, когда вся эта заварушка была в самом разгаре, городом хлынули войска. От половины квартала остались только угли да головешки. Миссис Эннивэйл спряталась здесь, у меня. Двое солдат поймали молодую девушку тут же, на нашей улице. Никогда ее раньше не видел - тут столько народу сменилось за последний год, да и нам с ними друг до друга дела мало. Так вот, один из этих пустых касок сгреб девушку в охапку и уложил прямо вот здесь, у стены нашего дома, в нашем саду! Был чудесный летний день, и вишни тогда еще были целы. Но это чудовище, это животное! Она, конечно, сопротивлялась, бедняжка… Мы с миссис Эннивэйл все это наблюдали из окна.

Его глаза тускло мерцали - как будто кто-то раздул в их глубине угольки. Буш попытался представить, что могло произойти между ними, пока они наблюдали.

Итак, здесь, как и повсюду; - злоба и насилие, которые неотвязно преследуют его. Как связать это изнасилование с воспоминаниями отца о матери? Может, он вообразил все, пытаясь выплеснуть в этой истории свои вожделения, страхи и ненависть ко всему женскому? Бушу вовсе не хотелось вплетать в свой мозг новый клубок; но теперь почему-то с некоторым облегчением он узнал, что не его одного мать обделила любовью. Теперь он уже отбивался от назойливых звуков и голосов и жаждал поскорее окунуться в безмолвие далекого прошлого.

Он встал, чтобы наконец уйти; но отец тут же очнулся от дремоты.

- Люди - скоты, - сказал он. - Просто грязные животные.

Когда-то существовал негласный запрет на все споры с отцом. Но для Буша он растворялся, как и многое, во времени, когда он бродил по гулким берегам доисторических морей. Не вспомнил он о нем и теперь.

- Никогда не слышал о животных-насильниках, отец. Это уж привилегия человека! Воспроизводство оставалось самым обычным делом наряду со сном и едой - пока это было делом животных. А человек обратил его в орудие любви - и ненависти.

Отец осушил стакан, грохнул им по столу и произнес со льдинкой в голосе:

- А ты ведь этого боишься, да? Секса, я имею в виду.

- Вовсе нет, и незачем переносить свои страхи на других. Но так вполне могло случиться - вспомни, как ты всякий раз трунил надо мною, будто над ребенком, стоило мне привести девушку в дом!

- А, старик Тед, так и будешь всю жизнь иметь на меня зуб. Точь-в-точь мать.

- Но ведь сам же боишься. Боишься? Нет? Почему же тогда у меня нет ни сестер, ни братьев?

- Вопрос не ко мне.

- Ха! Ну и троица же мы - все равны, как на подбор!

- Не троица, а пара - только ты да я. Теперь. А поэтому будь ко мне снисходителен.

- Нет, все-таки троица! Лишь нечто большее, чем смерть, может избавить от воспоминаний.

- Они - все, что у меня теперь осталось, сынок, - я не могу, как ты, возвращаться в прошлое, когда захочу… У меня тут наверху еще кое-что припрятано. - Джеймс Буш встал и зашаркал вверх по темной лестнице. Буш поплелся за ним следом. Они оказались в маленькой гостиной, где изрядно попахивало сыростью.

Отец с трудом нащупал вилку и розетку электрокамина.

- У нас тут дыра в крыше. Заделали все на живую нитку - латка чуть ли не на пластыре держится. Так что поосторожней размахивай руками.

Он извлек из комода непочатую бутыль. Отец и сын уселись друг напротив друга на отсыревшие стулья - и горько улыбнулись.

- Как бы то ни было - за наше дряхлое человечество, - поднял стакан отец. И продолжил, уже глотнув и поморщившись: - Теперь вся страна - под кованым башмаком генерала Перегрина Болта. Так, диктатор средней руки, но пользуется доверием у населения. В конце концов, при нем на улицах стало спокойнее.

- Он в ладах с Институтом?

- О, Институт процветает - так говорят. Я, опять же, в эти дела не влезаю; но, кажется, его перестраивают на казарменный манер…

- Мне нужно отчитаться. Завтра и пойду.

- А ты не улепетнешь опять в прошлое? Теперь столько народу туда мотается, что дошло уже до преступлений, - это в доисторические-то времена! Двоих подстрелили на прошлой неделе в меловом - так мне сказал бакалейщик. Генерал Болт организует Полицию Прошлого, чтобы поддерживать там порядок.

- Странно, мне не приходилось видеть там преступлений. Несколько человек, разбросанных по миллионам лет, - какой вред от этого?

- Ну, ведь люди не так уж и разбросаны… Что ж, если ты не можешь не вернуться туда, мне тебя не удержать. Почему бы тебе не осесть здесь, делать свои группажи или что там еще - зарабатывать, наконец? В мастерской у тебя порядок, а жить мог бы здесь.

Буш нервно мотнул головой - задевало за живое любое упоминание о творческой работе. Наверное, лучше всего было бы сейчас завалиться спать. Хоть это-то здесь можно сделать: отца, видимо, особо не беспокоили посещениями.

Но едва краешек стакана коснулся стола, кто-то оглушительно замолотил в дверь.

- Разве там не написано: «Звоните и Проходите»? Но отец вдруг стал бледнее виски.

- Это не пациент - так стучат только военные. Лучше спуститься и поглядеть. Пойдем, а, Тед? Наверное, за тобой. Я ничего плохого не делал. Погоди, я спрячу бутылку… Да что же это, в самом деле? Я ничего не совершил. Я и из дома-то выхожу редко…

Растерянно бормоча, он сошел вниз вслед за Бушем.

Град ударов снова обрушился на подгнившую и осевшую дверь. Буш снял щеколду и распахнул ее. Двое шлемоголовых, вооруженных до зубов, отскочили в сторону, и вид у них был весьма недружелюбный. Зарешеченный фургончик злобно тарахтел на улице, поджидая их с добычей.

- Эдвард Лоунсдейл Буш?

- Я самый. Что вам угодно?

- Вы не подали отчет в Институт Уинлока, самовольно продлив срок пребывания в Странствии. Такое чревато неприятностями - и мы их вам устроим, будьте покойны. А сейчас - марш в фургон!

- Эй, послушайте, сержант! Я как раз иду в Институт.

- В таком случае вы здорово сократили себе путь, а? Эй, вы кого пытаетесь провести? Глушит виски бутылками и решил, что я за ярд запаха не чую. Поторапливайтесь, все равно ведь в компанию не пригласите.

Буш в отчаянии хлопнул себя по карману.

- Вот все мои записи! Я как раз…

- Без фокусов! А то пришьем дело о неподчинении властям и государственной измене - мигом окажетесь по какую не надо сторону Поля Казней. Марш, кому говорят!

Буш обреченно оглянулся, но отца не увидел - тот под шумок нырнул в темень. Шлемоголовые эскортировали Буша к машине по дорожке вдоль стены - описанная отцом сцена тут же возникла в памяти, - турнули вовнутрь и с лязгом захлопнули дверцы. Фургон дал газу и тронулся с места.

V. Новости разного рода

По дороге Буш сам себе дивился: он думал об отце не с раздражением, а с любовью и сочувствием. Старик теперь действительно вызывал лишь сострадание и жалость; дни его могущества канули в Лету. Сейчас отец и сын поменялись ролями. Так и будет продолжаться - конечно, если ему, Бушу, суждено когда-нибудь вернуться в этот тесный подслеповатый домик.

Буш думал теперь о смерти матери, все еще разбираясь в своих чувствах. Мысли его были поглощены этим, когда фургон вдруг резко, с визгом тормознул и остановился - как бы перед невидимой стеной. Буша мотнуло назад, к дверям; они распахнулись, и он чуть ли не кубарем выкатился наружу.

Отряхивая пыль с ладоней, он бегло огляделся кругом. Его фургон только что въехал в железные ворота в глухой стене - их теперь запирали двое стражей. Дворик вокруг был сер, угрюм и донельзя замусорен. Тюремщики-солдаты провели Буша через двор ко входу в серое бесформенное здание - так Бушу показалось сначала. Но потом он с ужасом, все еще не веря, признал в нем Институт Уинлока.

Странное ощущение - однако обычное для всех, кто, Странствуя во Времени, привык принимать вчера за завтра и наоборот, - всплыло наружу и совершенно захватило его. Некоторое время он даже отказывался верить, что попал в нужную эпоху. Ведь не изменяет же ему память: Институт помещался на тихой зеленой улочке, его окружала стайка жилых домов, а перед входом всегда была автостоянка… И только уже внутри этого гриба-здания он, припомнив кое-что, сам дал себе ответ. Подчиняясь режиму досточтимого генерала Болта, Институт был повышен в ранге - об этом говорил еще отец. А посему для расширения и солидности снесли весь прилежащий квартал и обнесли весь караван-сарай стеною - так легче обороняться в случае чего, и (преимущество!) мог быть зарегистрирован и допрошен всякий входящий и выходящий…

Внутри, правда, Институт почти не изменился. Он явно процветал: тут уже успели усилить освещение, перестелить полы и (кстати) вмонтировать в каждую щель глазки телепередатчиков. Регистрационный стол (раньше просто дежурка) удлинили чуть ли не втрое. За ним торчали форменные фуражки четверых служащих; их одолевала зевота, но они крепились что было сил - сказывалась палочная дисциплина. Напряженность и тоска, наполнявшие воздух и вытеснившие прежнюю дружескую атмосферу, были, пожалуй, самой разительной переменой.

Конвоиры Буша предъявили на вахте пропуск и бумажку с печатью. Служащий пошептался по телефону, кивнул и каркнул: «Третий бокс!» Солдаты довели Буша до двери с «тройкой» - за ней оказалась тесная каморка шага в три длиной - и исчезли, повернув ключ в двери.

В комнатке не было ничего, кроме двух шатких стульев. Буш так и остался стоять посредине, вслушиваясь и приглядываясь. Похоже, он еще легко отделался (а в голове уже роились тычки, зуботычины, стволы между лопаток - приметы всех без исключения тоталитарных режимов). Может, у тех двух солдат был приказ только доставить его сюда с докладом. Буш надеялся, что Хауэлс еще тут; Хауэлс всегда принимал его отчеты и - Буш-то это давно приметил - втайне им восхищался и беззлобно ему завидовал.

Однако что-то долго за ним не шли. Что за неприятности они имели в виду?.. Эх, только бы они забыли напомнить об этом лишнем годе - как им объяснишь, что ведь собирался вернуться, работать как следует, сдать отчет, наконец… Нет, не могли с ним обойтись совсем уж круто: как-никак, он - Странник-рекордсмен, лучший и опытнейший…

Другой вариант (ведь возможен и другой): вместо старины Хауэлса там сидит новый человек, и он не знает об его, Буша, опоздании. Но ведь человек этот тогда - посаженный Режимом болтовский прихвостень…

Буш представления не имел о том, что творится в стране, если не считать туманных намеков отца, а потому воображение рисовало ему картины одну кошмарнее другой. Еще и этот клубок вплелся в его мозг, где й без того уже не было свободного местечка. Все последние события: Лэнни; поединок со Стейном; потрясение от того, что Борроу шутя выкрал и воплотил его сокровенные мысли; и, наконец, известие о смерти матери - это было уж слишком. Он боялся, что разум его не выдержит тяжесть могильной плиты. Буш почти повалился на стул и схватился за голову.

Внезапно он вскочил, как пораженный электрическим разрядом. Дверь была распахнута, и в проеме стоял кто-то. Наверное, что-то случилось с глазами: Буш никак не мог его разглядеть.

- Вы можете принять мой отчет прямо сейчас? - осведомился Буш, подавшись вперед.

- Да, если вы последуете за мной.

На лифте они поднялись на третий этаж, куда Буш обычно сдавал отчеты. И вдруг дрожь ужаса пробрала его, и явилось предчувствие непоправимой и большой беды. Ему на миг показалось, будто все вокруг словно заострилось и стало зловещим: двери, стены, и больше всего - лифт, со злорадным клацаньем прихлопнувший его при выходе когтями-дверьми:

- А что, в отчетной все еще работает Реджи Хауэлс?

- Хауэлс? Кто такой? Впервые слышу.

В отчетной все осталось по-прежнему; хотя нет, подлый глазюка-телепередатчик и тут выглядывал из стены. Это осложняло дело: не все любят каяться при лишних свидетелях. В комнате помещался стол со стульями по обе стороны, проектор и магнитофон. Буш так и стоял у стола, сжимая и разжимая кулаки, когда вошел Франклин.

Буш всегда помнил этого подслеповатого полукабана-получеловека с крохотными глазками помощником Хауэлса. Буш его всегда недолюбливал и никогда не искал его расположения - что могло изрядно повредить ему сейчас. Однако он приветствовал вошедшего почти тепло - приятно все-таки увидеть знакомое лицо, пусть и поросячью физиономию Франклина. А тот со времени их последней встречи явно попышнел, покруглел и (вещь неслыханная!) даже как будто вырос.

- Присаживайтесь, устраивайтесь поудобнее, мистер Буш. И давайте сюда этот ваш сверток.

- Сожалею, что не смог отчитаться тут же, по прибытии. Видите ли, моя мать…

- Знаю. Мы куда лучше информированы, чем вам кажется. Вот вам на будущее: впредь отчитывайтесь немедленно. Блюдя инструкции, вы обезопасите себя от разного рода неприятных неожиданностей. Усвоили?

- Да, вполне. Следует запомнить. Я слышал, будто Реджи Хауэлс уволился или что-то в этом роде…

Угольки-глазки за круглыми очками слегка мигнули.

- Застрелили его, по правде-то говоря.

Это «по правде-то говоря» привело Буша в смятение: уж очень не вязалась почти панибратская вторая, часть фразы со скорбным содержанием первой. Он решил, что на всякий случай о Хауэлсе пока стоит молчать. В то же время его так и подмывало сделать самую неуместную сейчас вещь: хорошенько двинуть кулаком по носу-пятачку.

Пытаясь воздержаться от исполнения сего намерения, Буш поспешно достал плоскую старенькую сумку и начал было расстегивать «молнию».

- Дайте, я открою. - Франклин резко дернул язычок замка, и горстка разных вещиц вывалилась на стол.

Цепкий холод сжал все у Буша внутри. Опять что-то случилось со временем - или с ним самим, - как тогда, во время удара Стейна. Франклин потянулся к предметам на столе, и рука его двигалась будто бы сама по себе. То была сложная многомерная конструкция, управляемая запутанной нервной и мышечной системой, а также гравитационными силами, с поправками на давление атмосферы и оптические искажения. Настоящая картинка из учебника анатомической механики.

Буш с отвращением взглянул в лицо собеседнику. Крошечные глазки как впились в него, так и не отпускали; но лицо… Какое там лицо - схематическое изображение черепа с анатомического наглядного пособия! Часть кожи была намеренно снята, чтобы продемонстрировать все до одного зубы, а также каким-то непостижимым образом было видно нёбо и лабиринты внутреннего уха. Пучки красноватых стрел вылетали из клацающих челюстей, изображая процесс дыхания, и, проникнув в уши, сложились во фразу: «Семейный портрет».

Оно (по-другому и не скажешь) прочло эти слова-подпись на листке бумаги. Это был акварельный этюд: пустынный пейзаж, натянутая, мертвая гладь моря. На солнце и из кроны дерева проступали черты лиц. Буш только сейчас припомнил эту свою девонийскую работу. Он крепко зажмурился и потряс головой. Когда он снова открыл глаза, Франклин предстал перед ним в своем обычном обличье. Он брезгливо взял акварель за уголок и отбросил в сторону, как мерзкое животное. За ним последовал целый блокнот зарисовок. Тому, что они изображали, почти невозможно было дать логического объяснения и уж тем более подогнать их под какую бы то ни было узнаваемую форму.

- А это что такое? - вопросил Франклин.

Буша выводила из себя натянутость. Господи, ну не объяснять же… Он откашлялся - и почувствовал некоторое облегчение. Какое устойчивое заблуждение, однако! Ведь с незапамятных времен считалось, что Пространство и Время можно, заключив в символы, перенести на бумагу. Так, со времен наскальных рисунков и по сей день, человечество стояло на месте. Нужно изобрести другой способ… Но ведь и без того кто-то постоянно что-то изобретает.

- Мои заметки…

Франклин кивнул - видимо, удовольствовался и таким ответом. Он уложил блокнотик на поднос - и Бушу снова показалось, что Франклин превращается в наглядное пособие. Усилием воли он прогнал это чувство.

Теперь все встало на свои места. Буш уже чуял затхлый воздух комнатки, слышал шорохи и копошение Франклина в его вещах.

А тот закончил осмотр на пяти звуковых блокнотах и мини-телекамере, что всегда помещалась у Буша на запястье.

- Личные вещи вам вернут позже. - Он вставил блокнот в щелку настольного прибора-ящика и нажал кнопку. Голос Буша - точнее его запись - заполнил каморку, а магнитофон позади Франклина тут же перехватывал его и чутко вбирал в себя.

Ф›ранклин слушал, точно гигантская статуя кабана, - ни жеста, ни выражения в лице. Пальцы Буша сами собой начали отбивать по столу (а затем - спустившись на колено) нервную дробь. Каждый блокнот был рассчитан на двадцать пять минут; и эти пять книжечек вобрали в себя долгие месяцы его пребывания в небытии. Когда заканчивала рассказ одна, Франклин вставлял в прибор-глотатель следующую; и - ни слова.

Отчет предназначался для ушей Хауэлса, который принимал любую болтовню. Буш добавил к общеизвестному совсем немного новых сведений о прошлом, хотя отчет и содержал результаты его долгих исследований долготы первобытных лет; согласно им, она уменьшалась с течением времени. Буш установил, что год кембрийского периода состоял приблизительно из четырехсот двадцати восьми дней. Он также внимательно изучил воздействие КСД и Странствий на организм. Так-то оно так; однако львиная доля этого отчета состояла из чисто спонтанных размышлений и замечаний, мало связанных с наукой; описаний людей, встреченных им во время странствий. И все это было пересыпано обычными (но для людей непосвященных - весьма туманными) заметками и наблюдениями художника.

Так что, когда докрутился последний блокнотик (а все заслушивание растянулось на два часа с липшим), Буш уже не мог заставить себя поднять повинных глаз на Франклина. Ему казалось, что все эти два часа Франклин разрастался и раздувался, податливой массой заполняя комнату; тогда как он сам, наоборот, съеживался и врастал в стул.

Франклин заговорил на удивление ровно и мягко:

- Вы вот что мне скажите: чем, по-вашему, занимается Институт?

- Ну… я… я, знаете ли, не ученый и к точным формулировкам не привык. Энтони Уинлок и его соисследователи открыли неизвестные дотоле свойства КСД, получив тем самым доступ в новые коридоры сознания - те, что позволили преодолеть барьер, которым человечество отгородилось от вселенского Времени. Отсюда и Странствия Духа. Вот, в самой упрощенной форме… В общем, сейчас Институт - генератор всей Странственнической деятельности, и задача его - глубокое научное исследование прошлого. Как я уже сказал…

- То, что вы сказали, к сожалению, не ново. А теперь будьте так любезны, покажите, где же это именно ваше «глубокое научное исследование прошлого»?

Магнитофон тихо урчал в углу, консервируя для потомства неверный голос Буша. Он понял, что его заманивают в ловушку, и немного собрался:

- Я не занимаюсь чистой наукой, поверьте - я художник. Сам доктор Уинлок лично беседовал со мной. Он считал, что видение художника полезно для его исследований почти в той же мере, что и… что и точка зрения ученого. Ну и потом… считается, что я по всем параметрам идеально подхожу для Странствий. Я перемещаюсь во времени быстрее многих, и рекорд в приближении к «настоящему» пока тоже мой. Да что объяснять - все это есть в вашей Картотеке.

- Но все-таки как же вы содействуете «глубокому научному исследованию», о котором уж скоро полчаса как распространяетесь?

Как об стенку.

- И в третий раз объясняю - вам и вашему магнитофону: я не ученый. Меня куда больше интересуют… меня интересуют люди, если вы понимаете, о чем я… Черт побери, я исправно выполнял работу, за которую мне платят. И раз уж об этом разговор, вы мне кое-что должны.

Франклин мигнул, как перегорающая лампочка.

- По вашему отчету судя, вы начисто игнорировали научную сторону дела. Да что там! Признаемся начистоту: вы провели два с половиной года, пролеживая бока и прохаживая подошвы в свое удовольствие.

Про себя Буш, хоть и весьма неохотно, сознавал правоту его слов. «Хорошо еще, - подумал он, - что этой горе мяса и дела нет до моих рассуждений».

А Франклин вдруг перегнулся через стол (насколько позволяло брюшко), и глазки-лампочки замигали прямо перед носом Буша.

- Назначение и задачи Института изменились, да будет вам известно. Ваши сведения устарели - теперешние наши заботы куда важнее ваших «глубоких научных исследований». Так что выкиньте их поскорей из головы, если есть что выкидывать. Вот видите - мы на вашей стороне.

Франклин с любопытством гурмана ожидал реакции Буша на это отрадное известие. А Буш, напротив, был потрясен, пристыжен, подавлен. Считая себя художником, он в своей гордыне противопоставлял себя науке, как бы защищая этим частное от общего. И вдруг он осознал, как мелка и самонадеянна была эта бравада. Теперь выходило, что его прежнее заблуждение поддерживало новоявленную оппозицию науке в жирном лице Франклина, которая (это Буш чувствовал в самом воздухе душной каморки) противопоставила себя и всем человеческим ценностям. И если Франклин, пусть даже в шутку, причислил его к своим сторонникам, тогда все последние годы его, Буша, жизни были сплошной ошибкой.

Мужество вернулось к нему. Он встал и заявил веско и решительно:

- Да, вы правы: я отстал от времени. Выходит, вы не нуждаетесь более в моих услугах - прекрасно! Я увольняюсь, и заявление подам сейчас же.

Надутая резиновая перчатка-пятерня шлепнулась о стол:

- Сядьте, Буш, я не закончил. Да, вы и вправду отстали от времени! Согласно действующему Закону на период чрезвычайного положения - уж об этом-то вы, надеюсь, слышали? - никто не вправе уволиться с работы. Неподчинение грозит тюрьмой, а может, и кое-чем похуже. Так что будьте любезны сесть, а не то я кликну охрану… Вот так оно лучше. К делу! Наш капитал лопнул, как мыльный пузырь, и брызги от него разносит ветер, А все - из-за пристрастия к Странствиям. Тысячи, сотни тысяч людей ежегодно ныряют в прошлое. Эти люди неуправляемы, непредсказуемы; они - прямая угроза Режиму, то есть мне и вам, Буш. Вот поэтому нам нужны опытные агенты в прошлом, которые следили бы за обстановкой и поддерживали порядок. Талантов и опыта вам не занимать, что верно, то верно, - вот и займитесь подходящим делом. Месяц специальных тренировок - вот вы уже опытный агент… И оставьте, ради Бога, эти ваши копания в себе и в других. Забудьте, что были когда-то художником. С этим покончено, слышите? Спрос на искусство давно прошел, и потом - вы ведь многое порастеряли, верно? Борроу только еще раз вам это доказал.

Голова Буша все никла и никла. Титаническим усилием он заставил себя поднять на Франклина несчастные глаза.

- Хорошо, - только и смог он сказать. Это означало подпись под собственным приговором, признание своей негодности ни к чему, кроме роли шпиона-марионетки, или как это у них там называется. Но как раз тогда, когда он признал враждебную власть над собой, в нем вспыхнула давно погасшая искорка решимости. Он понял вдруг, что его последняя возможность возродить в себе художника - новое Странствие; что именно на этом, новом витке жизни ему откроется неизвестный прежде способ выражения так круто поменявшегося взгляда на мир.

Теперь поднялся Франклин.

- Если вы подождете внизу, туда доставят ваши личные вещи.

- И жалование, разумеется.

- Разумеется - частично. Теперь отправляйтесь домой. Курс подготовки начнется в понедельник, так что до десяти утра понедельника вы свободны. За вами пришлют фургон.

Буш напоследок не удержался и запустил-таки шпильку в грузное брюхо собеседника:

- Весьма приятно было видеть вас снова. Кстати, что там себе думает доктор Уинлок обо всех этих переменах?

Франклин-лампочка снова характерно помигал:

- Вы слишком долго отсутствовали, Буш. Уинлок уж полгода как повредился в уме и (по правде-то говоря) содержится теперь в психиатрической клинике.

VI. Циферблат

Под первыми каплями дождя Буш миновал ряд подгнивших вишневых пеньков, взбежал на крыльцо, где обнаружилось, что отец его не только запер, но и исправно забаррикадировал дверь. Пришлось еще расшатать ее пинками и кулаками, оборвать входной звонок и наполовину сорвать голос, чтобы убедить отца разобрать свое оборонительное сооружение.

Отец к тому времени уже почти уговорил початую им бутыль виски. Буш тут же обратил полученное жалование еще в несколько, и к вечеру оба были пьяны в дым. За весь следующий день собутыльники положили немало сил и огненной жидкости, чтобы поддержать в себе то же блаженное состояние. Хмельные пары установили наконец между отцом и сыном доверительно-дружеские отношения - в прежние времена им этого никак не удавалось. И те же пары придавили, загнали на время в угол овладевавший рассудком бессильный страх.

В четверг Джеймс Буш повел сына к могиле матери. Оба к тому времени протрезвели, но головы налились свинцом и клонились к земле. В общем, настроены были угрюмо - под стать тому месту, куда направлялись.

Древнее заброшенное кладбище Спускалось с одинокого холма; его окружала цепь безлистных в эту пору дубов. Совсем не подобало это место для упокоения Элизабет Лавинии, Возлюбленной Жены Джеймса Буша. Здесь впервые Буша кольнула мысль: интересно, что она чувствовала в тот день, в доме, когда он был заперт в саду? Теперь она заперта от него навсегда, и душа ее нашла вечное пристанище на причале под самым отвесным берегом из всех, существующих в мире.

- Ее родители были ревностными католиками; а она разуверилась в религии, когда ей исполнилось шесть лет.

Всего-то? Едва ли возможно разувериться в чем бы то ни было в таком нежном возрасте. С тем же успехом отец мог сказать «в шесть утра».

- Что-то произошло с ней тогда и убедило в том, что Бога нет. Она не рассказывала, что именно.

Буш промолчал. Отец не проронил о религии ни слова (вещь небывалая!) с тех пор, как Буш вернулся от Франклина. Теперь он снова взгромоздился на любимого конька - благо место к этому располагало. Буш принялся раздраженно насвистывать: даже от самой мысли о религии ему становилось худо.

Рассказу отца он не поверил. Случись такое, у него давно бы застряла в ушах эта история, потому что родители пересказывали бы ее всякий раз по поводу и без повода.

- Пойдем домой, папа, уже пора. - Буш нетерпеливо пошаркал ботинком, но отец не шелохнулся.

Он не сводил глаз с могильной плиты, рассеянно барабаня по ляжке пальцами. Такие состояния обычно заканчивались у него фразой типа «что-же-мне-и-Теду-и всему-дрянному-человечеству-все-таки-делать-с-этой-жизнью». Буш надеялся, что религиозно-философские настроения отца давно «умерли, похоронены и обратились в прах», и воскрешение их было бы очень нежелательно.

- Похоже, собирается дождь.

- …Она так и не разъяснила своих отношений с Богом, но хотела быть похороненной здесь. Почему? Не понять. «Наш разум действует, не спрашивая нас» - так у Скеллета.

- Может, поедем автобусом?

- Да, пожалуй… Странно - совсем сейчас туго с надгробиями. Это вот - видишь? - я сделал сам. Как ты его находишь?

- Вполне.

- Может, лучше было написать «Э. Лавиния»? Про «Элизабет» даже она частенько забывала.

- Хорошо и так, папа.

- Ну, я рад, что тебе понравилось.

Вот так окончилась ее жизнь - под холмом, подтачиваемым грунтовыми водами, и в этом вот обмене пустыми фразами между ее мужем и сыном. Уходя, Буш знал: ни он, ни отец никогда больше сюда не вернутся.

- Как все это бессмысленно, правда? Кем была она? Я не знаю. И ты не знаешь. В чем суть и смысл прожитой ею жизни? Может, в той точке на линейке с делениями с отметкой «шесть лет»? Раз так (допустим, я поверил), то ее жизненный путь шел не в гору, а под гору; раз так, то ей стоило прожить жизнь в обратном направлении: исцелиться от рака, снова вступить в пору юности и вновь обрести свою наивную детскую веру!

Буш опомнился и оборвал свой монолог; они пошли прочь от могилы.

- Мы не задавались таким вопросом, когда решили пожениться, - чуть слышно проговорил отец.

- Извини. Какой я идиот…

-  Ты был смыслом ее жизни - так же как и я.

- Ерунда. Неужели назначение человечества - воссоздаваться и воспитывать следующие поколения?

Отец быстро зашагал вниз по холму.

Был серый промозглый денек; дом так и напитался сыростью. Пообедали скудно: жареной картошкой с солью, но и такой обед влетал в копеечку. Отобедав, Буш уселся в приемной и раскрыл первый попавшийся пожелтевший журнал из неряшливой стопки.

Разрозненные строки - первые, бросившиеся в глаза, - постепенно сложились в его мозгу в грандиозную картину происходящего. Весь маршрут своей жизни он проехал транзитным пассажиром - проездом ссорился, мирился, вел случайные беседы, писал картины, надолго не останавливаясь нигде. Так и вышло, что все глобальные события происходили себе где-то там, за пределами станционных строений, где ему никогда не приходилось бывать.

Теперь, остановившись и призадумавшись, он многому находил объяснение. Так, вспышка викторианомании в начале века была естественной реакцией на всеподавляющий поршень технического прогресса. Правда, викторианские печальные фонари - слабые искорки протеста - вскоре угасли; но на смену этим причудам быстро пришли другие.

Развлечение, уготованное затравленным людям к началу семидесятых годов двадцать первого столетия, превзошло, однако, все дотоле виденное и слышанное. Первые Странствия Духа вызвали небывалый взрыв всеобщей ностальгии. И вот уже вскоре самые развитые цивилизации мира поменяли ориентацию, обратившись к прошлому, к далекому доисторическому прошлому, в которое (почему - осталось загадкой для многих) легче всего было попасть. Вот так очередное поколение целиком и полностью посвятило себя спасению от своего собственного времени.

А последствия оказались много страшнее, чем могло предвидеть (но не дало себе труда) беспечное человечество. Удар был нанесен по всем сферам его деятельности, и, пораженные этим ударом, на глазах обращались в руины торговля, промышленность, философия, культура…

На фоне назревающего мирового кризиса один Институт Уинлока цвел пышным цветом. Здесь за умеренную плату любой мог изучить Теорию Уинлока, получив таким образом ключ к извечно потайным дверцам сознания. Тут же можно было приобрести наркотик-галлюциноген и с его помощью оказаться на берегу доисторического моря или посреди стада рептилий.

Но и этот невиданных размеров конгломерат, изначально созданный исключительно из соображений гуманности, был уязвим. Кое-где он был объявлен преступной монополией, в некоторых государствах тут же не сошелся во мнениях с правительством. И, конечно, нашлись проныры, кто, используя доверие и благие намерения Института, вызнал секреты Теории и КСД. Все это тут же было брошено в жаждущую толпу, и число Странников-самоучек с каждым днем обрастало нулями.

Даже в самой империи Уинлока не все шло гладко. Прошлогодний январский «Мир Дантиста» познакомил

Буша с неким Норманом Силверстоном. Как утверждал автор статьи, вся Теория Странствий Духа основывалась лишь на нескольких точных фактах и массе предположений и догадок, сделанных еще Фрейдом. Разумеется, никто не отрицал Странствия как факт; однако, по мнению группы людей весьма компетентных, Уинлок трактовал их не так, как следует. Душою этого союза и был Норман Силверстон, в прошлом близкий друг и коллега Уинлока. Силверстон утверждал: да, несомненно, нужно высвободить человеческое сознание из прокрустова ложа мимолетного времени. Однако очень многое еще предстояло открыть и .исследовать. Ну разве не доказывает это тот факт, что Странствия таки сильно ограничены - ведь исторические, или населенные, времена пока оставались недоступны!

Сам Силверстон, видимо, был человек нрава сурового и сдержанного. Фотографироваться он отказывался, интервью почти не давал. Правда, изредка он все же встревал в споры и делал заявления, но смысл его речей был столь туманен, что, не понимая, многие просто не воспринимали его всерьез. Но как бы то ни было, Силверстон и его почитатели изрядно пошатнули некогда монолитную глыбу Института, вынув камешек из-под его основания.

С началом всеобщей неразберихи «Мир Дантиста» почил в бозе в компании сотен подобных ему журналов и газет; так что вряд ли где можно было отыскать информацию посвежее.

Однако Буш уже составил для себя примерную картину происходящего, и ему казалось, что он предугадывает грядущие события.

Такое неопределенное состояние не могло долго продлиться. Народы мира должны скоро стряхнуть с себя сонное оцепенение - ведь подобные случаи известны истории. Припомнилось только сейчас: ведь ему уже было знамение о недолговечности Режима генерала Болта. Когда он сидел взаперти в третьем боксе, явилась Леди-Тень - впервые за долгое время. Тогда мозг его был слишком перегружен иным, чтобы придать значение этому визиту. И только сейчас его озарило: та бесплотная тень слегка светилась. Означать это могло только одно: в своем измерении и времени - в будущем - она находилась в открытом пространстве. Значит, здание Института (будет?) срыто в ее время, а значит, сень отеческого крылышка Болта уже не будет на него распространяться. Так-то оно так; но сколько лет может отделять Буша от его призрака-соглядатая? Возможно, что и все пятьсот, а это многовато. Но по крайней мере, можно было надеяться.

Буш обвел глазами приемную, но призрака не увидел. «Верно, все-таки призраки иногда .тоже отдыхают, - подумал он. - А может, она - всего лишь игра моего больного воображения? Ведь все механизмы у меня внутри разом вышли из строя и работают каждый в свое удовольствие, а мне остается лишь наблюдать и дивиться».

Но нет, здесь нечто большее. Она была будущим, следившим за каждым шагом Буша из каких-то своих соображений. В этом «настоящем» будущее было повсюду - может, эти люди-тени принимали живое участие в происходящем; и, может, с их помощью все, наконец, встанет на свои места?

Буш поразмышлял еще немного, но это утомило его вконец. Он потихоньку выскользнул из дома, и невидящие глаза повели его куда-то. Он, похоже, совсем потерял способность мыслить здраво с тех пор, как кукловод Франклин привязал ниточки к его рукам и ногам. Жизнь как будто перевернулась вверх дном, и реальность как-то отдалилась. По ночам ему то и дело слышался голос матери.

Он подумал было об Энн, но она казалась такой же полуреальной, как девон, где они встретились. Мысль его метнулась к отцу, но тут ничего нового не наблюдалось. Подумал о миссис Эннивэйл, которую только что мельком увидел, и ему стало не по себе. Она, как говорится, и близко не стояла к той старой вешалке, которую раньше рисовало его воображение. Миссис Эннивэйл была примерно его лет, но держалась весьма бодро. Она была естественна, дружелюбна, приятно улыбалась и, похоже, симпатизировала его отцу. Но уж ему-то (Бушу то есть) не пристало о ней думать.

Идти никуда не хотелось: пустые захламленные улицы почему-то пугали. Буш припомнил, что в старой мастерской был таз с глиной. Может, это как-нибудь увлекло бы его; хотя все искры вдохновения давно угасли.

Когда кусок глины, который он бесцельно мял, начал походить на голову Франклина, Буш бросил эту затею и вошел в дом.

- Как прошел день? - осведомилась миссис Эннивэйл с верхней ступеньки лестницы.

- Превосходно! Утром ходили на кладбище, а в обед я развлекался чтением макулатуры двухлетней давности.

Она усмехнулась, спускаясь.

- Как ты все-таки похож на отца! Кстати, он уснул - лучше его не тревожить. Я сейчас иду к себе захватить кое-что из продуктов - приготовлю пудинг к ужину. Может, составишь мне компанию? Ведь ты еще не был у меня дома.

Буш угрюмо поплелся следом. Домик ее оказался светлым, чистеньким и странно легким. Уже в кухне Буш спросил:

- Почему вы не переедете к отцу, миссис Эннивэйл? Ведь так можно сэкономить на ренте и многом другом.

- А почему ты не зовешь меня Джуди?

- Потому что впервые слышу ваше имя. Отец всегда называл лишь вашу фамилию.

- О небо, какие формальности! Но ведь мы-то не будем вести себя, как на официальном приеме, верно?

Она стояла, опираясь на дверной косяк, слегка улыбаясь, и не сводила с него глаз.

- Я спрашивал, почему бы вам не переехать к отцу.

- А что если меня привлекают мужчины помоложе?

Выражение ее глаз успокоило Буша: нет, он не ослышался. Итак, все было приемлемо и пристойно, говорил он себе. Ее постель свободна, она знает, что ему уезжать на следующей неделе. Его тело все решило само и теперь доказывало разуму, что это замечательная идея.

Он поспешно отвернулся.

- Значит, просто очень мило с твоей стороны заботиться о нем, Джуди.

- Послушай, Тед…

- Ты уже все отыскала? Тогда пойдем к нам, посмотрим, как он.

Он первым направился к выходу, чувствуя себя круглым болваном. Наверное, то же испытывала и она - судя по тому, как она пыталась заполнить пустоту болтовней. Но в конце-то концов… это ведь тоже кровосмешение. Все-таки есть граница, которую даже самый морально разбитый человек не смеет преступить.

Видимо, Джуди Эннивэйл вообразила, что обидела Буша смертельно, потому что с того момента она старалась быть с ним подчеркнуто мила. Несколько раз он пробовал искать убежища - от нее, от обстановки, от себя - в компании глиняного Франклина-полуфабриката, в своей мастерской. И однажды, в день назначенного прибытия фургона, она неслышно прокралась за ним во флигель.

Буш обернулся - и скроил досадливую гримасу, увидев ее.

- Да не будь ты таким дикарем, Тед! Мне просто хотелось взглянуть на твои художества. В прошлом я и сама пробовала…

Но тут Буш взорвался:

- Если тебе не терпится поиграть с моей глиной - пожалуйста; но перестань ты повсюду ходить за мной хвостом! Решила окружить меня материнской заботой?

- А разве я подавала к этому повод?

Буш рассеянно пожал плечами. Он чувствовал: может, вот сейчас из-под пальцев его уходит единственная и неповторимая возможность и уже завтра ничего поправить будет нельзя..:

Голова Джеймса Буша явилась в дверном проеме.

- А-а, вот вы где оба угнездились!

- Я как раз восхищалась художественным талантом Теда, Джимми. Мне это интересно - я ведь тоже в юности хотела стать художницей. Уверена, что картины прошлого, виденные Тедом во время Странствий, помогли ему во многом.

Вероятно, подозрение шевельнулось в мозгу Буша-старшего, потому что он с раздражением бросил:

- Дудки. Дырку от бублика он видел, а не прошлое. И ты туда же, куда все. Да поймите же наконец, что пройденный Землей путь во Времени неизмеримо велик, и даже Странники Духа видят лишь микроскопическую его часть!

- Ох, ради всего святого, давайте на этот раз обойдемся без аналогий с циферблатом! - простонал Буш. Излюбленный пример отца уже давно вызывал у него оскомину.

Но отец, раз заведенный, остановиться уже не мог. Он пустился объяснять с нудными подробностями старую схему из книжки (специально для миссис Эннивэйл). Согласно этой схеме, Земля сотворена в полночь. Затем следовали долгие часы беспросветного мрака; то было время огня, разряженной атмосферы и долгих дождей - докембрийская или криптозойская эры, о которых мало что известно. Кембрийский период - период первых ископаемых находок - соответствовал часам десяти. Амфибии и рептилии явились на свет Божий около одиннадцати часов и без пятнадцати минут двенадцать уже исчезли. Человек появился за двенадцать секунд до полудня, и громадный отрезок времени с каменного века до наших дней не занял на этом циферблате и доли секунды.

- Эти бахвалы Странники бросаются миллионами лет, как будто рассказывают о поездке за город. А между тем, все, что им дозволили увидеть, не займет и последних пятнадцати минут на циферблате. Человек - существо мелкое и жалкое.

- Твой циферблат никуда не годится, - возразил Буш. - Потому хотя бы, что на твоих часах совсем не осталось места для необъятного будущего, которое, может, в сотни раз превзойдет прошлое по долготе.

- Но ведь о будущем-то еще ничего не известно. Что на это скажешь?

Сказать было нечего - во всяком случае пока.

VII. Десятый взвод

Фургон доставил Буша в Центр подготовки к десяти утра. К полудню он сам с трудом узнавал себя: его обрили наголо, засунули, как в мешок, в хаки, искупали в дезинфекцибнной ванне, привили от всех известных болезней, а под конец сняли отпечатки пальцев и накормили в столовой какой-то мерзостью.

В час дня начался курс всевозможных тренировок, который почти без передышки продолжался целый месяц.

Буша приписали к Десятому взводу под началом сержанта Прунделя. Этот Прундель заготовил для новобранцев целый список умений и навыков (труднодостижимых и попросту невозможных), которые он ревностно вколачивал в их бритые головы.

Их учили маршировать часами - на выносливость; взбираться вверх по кирпичной стене; правильно падать из окон; продираться сквозь колючий кустарник и брести по болотам; а также стрелять, пырять, душить, крушить и даже есть отбросы.

Первое время разум Буша оставался как-то в стороне и саркастически наблюдал за тем, что вытворяло тело. Время от времени он повторял себе: «Цель этих дурацких приказов - истребить индивидуальность и превратить человека в аппарат для исполнения приказов. Пройди по веревочному мосту, не сверзившись вниз, на скалы, - и ты уже меньше личность, чем был до этого. Срубаешь миску вонючей каши - и вот в тебе уже осталось меньше художника, чем накануне».

Но саркастический разум сперва притупился, а потом и вовсе на время отключился под прессом тупых ежедневных натаскиваний. Он был слишком измотан, чтобы критиковать и оценивать, и скоро громовое карканье сержанта Прунделя вконец заглушило робкий шепот его интеллекта.

И все же у него хватало душевных сил на наблюдение за товарищами по несчастью. Большинство, как и он, страдали покорно, отставив в сторонку свое «я» до лучших времен. Те, кто оставался в меньшинстве, поделились на две группы. Одна состояла из несчастных, кто ну никак не мог (или не хотел?) расстаться со своим «я». Они опаздывали на утреннюю перекличку и понуро брели, уткнув нос в носки нечищеных сапог. Они давились пищей, не в силах проглотить ее, и частенько плакали по ночам.

Члены же другого меньшинства войдут в нашу историю под общим заголовком (он им очень льстил): «Бравые Вояки». Эти, казалось, наслаждались оскорблениями Прунделя, чувствовали себя как дома в вонючем и склизком бараке - похоже, они и рождены-то были только для того, чтобы палить и крушить. В свободные часы они вусмерть накачивались виски, колотили представителей другого меньшинства, усеивали плевками пол и вообще вели себя геройски. Они поддерживали во взводе воинственный и бравый дух, и Буш после сам себе дивился: как это у него не явилось тогда желания показать себя таким же молодцом?

Он таки тоже не сплоховал и перещеголял всех на стрельбище, куда их таскали спозаранку по понедельникам и четвергам. Тут их обучали стрельбе из лучевых ружей, которые впоследствии должны были стать постоянным атрибутом их арсенала. Но Буша ружье привлекало не как изощренное орудие убийства; нет, в нем он как художник углядел нечто родственное. Легкий ствол ведь тоже орудовал основным материалом художника - светом: он направлял его и организовывал. Так что, поражая мишени, Буш занимался единственной художественной практикой, возможной в то смутное время.

Кроме муштры, в обязательный курс входили и лекции. В те благословенные минуты покоя Десятый взвод рассаживался по скамьям, и Буш, бывало, очнувшись от полудремы, пытался определить, о чем же толк.

Вся программа была поспешно надергана по кусочкам из разных курсов армейских учений; однако Буш долго не мог усмотреть связи между этим отупляющим натаскиванием и его будущей ролью агента-соглядатая. Он отмечал про себя и как бы со стороны, что медленно, но верно деградирует - даже более исправно, чем Бравые Вояки (но этим уже просто некуда было катиться). Но для чего же все это?

Скоро он понял: все это действовало на подсознание. После успешного прохождения курса, подавленное и затравленное, оно куда легче погибнет согласно, приказу.

Да нет, чепуха все это, потому что… Потому что не для того их дрессировали, чтобы они мерли по-мушиному. Злоба, которую изо дня в день вкачивал в них сержант Прундель, должна была помочь им переносить испытания, а не умирать. Подсознанию под шумок скармливали опаснейший яд - и никто и не думает это остановить! Там, наверху, похоже, у всех поехала крыша. Но нет: ни при чем здесь генерал Болт и его Режим. Так происходит всегда и повсюду. Люди всю жизнь занимаются самоотравлением, забивая себя, как пустую кладовку, пороками и привычками и вытесняя ими индивидуальность.

Как это всегда бывает с художниками, жизнь Буша прошла в одиночестве. И сейчас он впервые так тесно окружен собратьями-людьми. Ему казалось, что сквозь отверстия-окна в их грудных клетках он глядит вовнутрь. Там что-то шевелилось, волновалось, дышало. Окна запотели, и на затуманенной внутренней поверхности стекол выведена пальцем надпись из дрожащих букв. Это был вопль отчаяния, призыв о помощи; и это доказывало, что разум еще не покинул человечество. Но написанные с той стороны строки бежали в обратном направлении, и Буш тщетно силился разобрать слова.

Буш уже расшифровал было одну из надписей, когда…

Гаркнули имя - он сел в постели.

Гаркнули снова - уснул как убитый!

- Буш, даю вам десять секунд на то, чтобы обдумать ответ.

Некто краснолицый Стенхоуп - кажется капитан - стоял у доски и вращал глазами на Буша. Весь взвод тоже вылупился на него как один, а Вояки нехорошо хихикали и пихали друг друга локтями.

- Морить клопов, - услужливо шепнул кто-то сбоку.

- Морить клопов, сэр! - отчеканил Буш, вытянувшись в струнку.

Взвод так и повалился со скамей, схватившись за животы. Вояки истерично гоготали, колотя по полу пудовыми сапожищами.

Стенхоуп оглушительно рявкнул - и порядок вскоре восстановился.

- Буш, я спрашивал вас, для чего мы употребляем морковь. Вы корчили из себя шута. После занятий я с вами разберусь.

Буш послал ему в спину взгляд, исполненный презрения.

Он промаршировал от галерки к кафедре, когда после занятий его товарищи понуро вытекали из класса, и встал, ожидая, пока лектор-офицер удостоит его внимания.

- Вы развлекали аудиторию за мой счет.

- Ни в коем случае, сэр. Я просто спал.

- Спал?! То есть вы хотите сказать, что спали, пока говорил я?!

- Я измотан до чертиков, сэр. Этот курс так и напичкан беготней.

- Чем вы занимались до Революции?

- Я художник, сэр. Делал группажи и тому подобное.

- А… Так как вас зовут?

- Буш, сэр.

- Это я знаю. Ваше полное имя.

- Эдвард Буш.

- Ну, тогда я видел ваши работы. - Стерхоуп, казалось, слегка смягчился. - Я сам был архитектором до того, как нужда в архитектуре отпала. Право слово, я восхищался некоторыми из ваших работ - особенно той, что на юго-западной Стартовой Станции. Кое-что явилось для меня настоящим откровением. У меня даже есть - то есть был - ваш каталог… В общем, я счастлив познакомиться с вами, даже в таком окружении и обстановке. Ведь вы, я слышал, опытнейший Странник?

- Да, я давно этим занимаюсь.

- О Господи, а здесь-то вы почему? Ведь вы - поверенный самого Уинлока!

- Как раз поэтому я и здесь, вероятно…

- Да… правда. Я и забыл. Что вы там себе думаете о конфликте Силверстона и Уинлока? Разве не кажется вам, что многие идеи Силверстона очень здравы, хотя и необычны?

- Я не знаю, сэр. Не знаю. Стенхоуп улыбнулся:

- Здесь больше никого нет; со мной вы можете быть откровенны. Ведь правда, не дело это - ну то, что Режим преследует Силверстона? Как вы думаете?

- Я уже говорил вам, сэр: вы составили весьма основательный курс. Я не могу думать больше. И своих суждений у меня не осталось.

- Но у вас, у художника, в таком деле должны быть весьма определенные суждения!

- Нет, никак нет, сэр! Волдыри на руках и мозоли на ногах, и никаких суждений.

Стенхоуп рывком встал:

- Вы свободны, Буш. И учтите: еще раз замечу, что вы спите на моих лекциях, - разделаю под орех!

Буш зашагал прочь с каменным лицом. Но только он вышел за порог, как это выражение сменилось злорадным и самодовольным. Нет, шалишь: голыми руками меня взять не так-то просто!

Однако мысль о том, что Режим преследует Силверстона, все не шла у него из головы. Это было действительно похоже на правду. Зачем только, интересно, им понадобилось его суждение об этом?

Прошло еще две недели, прежде чем он получил ответ на свой вопрос. И эти недели, как и предыдущие дни, были заполнены бессмысленной стрельбой, беготней и козырянием. Но наконец взвод впитал последний поток словоблудия на последней лекции, поразил последнюю мишень, пырнул ножом последнее соломенное чучело, пробежал последнюю милю. Они бодро промаршировали заключительные испытания, за которыми последовали личные собеседования с каждым. Так и Буш вскоре очутился в лекционном бараке, с глазу на глаз с лысым, как бильярдный шар, капитаном Хауэсом и капитаном Стенхоупом.

- Присядьте, - начал Стенхоуп. - Мы немного поспрашиваем вас - проверим ваши знания, а заодно и быстроту реакции. Итак, что неверно в утверждении:

Мир первозданный, тьмой окутан, был скован вечной ночи сном. Сказал Господь: «Да будет Ньютон!» - и осветилось все кругом.

- Это точная цитата - из кого? - из Поупа, наверное. Да, так. Но утверждение неверно целиком: Бога нет, а Ньютон осветил куда меньше, чем вообразило его поколение.

- Что вы думаете о противостоянии Уинлок - Силверстон?

- Я ничего не думаю, сэр. Я не знаю.

- Что неверно во фразе: «Власти продолжают несправедливые гонения Силверстона»?

- «Гонения на».

- А еще? - Стенхоуп насупился.

- Еще? Не понимаю.

- Быть такого не может!

- Что за власти, сэр, что за Силверстон? Я ничего не понимаю.

- Вопрос следующий… - И они погнали Буша по лабиринтам подобной чепухи, чередуясь с вопросами. Но и у этой трагикомедии оказался какой-никакой конец.

Капитан Хауэс прокашлялся и произнес:

- Курсант Буш, мы рады сообщить, что вы успешно прошли испытания. Ваш результат - восемьдесят девять очков из ста, и вы, как нам кажется, идеально подходите для Странствий Духа. Мы надеемся заслать вас в прошлое с особым поручением в ближайшие дни.

- Что за поручение? Хауэс натянуто рассмеялся:

- Хватит с вас на сегодня. Ваше обучение окончено. Расслабьтесь, отдохните! Капитан Стенхоуп и я объясним вам все завтра утром. Так что до половины десятого утра вы свободны - радуйтесь и празднуйте!

Он выудил из-под кафедры бутыль и торжественно вручил ее Бушу.

Когда оба наставника ушли, Буш с некоторым любопытством оглядел бутылку. Броская наклейка гласила: «Черный Тушкан Особый: Настоящий Индийский

Виски. Изготовлено в Мадрасе по Запретному Рецепту». Буш открутил металлическую пробку, осторожно потянул ноздрями воздух, и его бросило в дрожь. Спрятав бутыль под форменной тужуркой, он понес ее в жилой барак.

Бравые Вояки уже вовсю кутили, опрокидывая в глотки кружки мутной мерзости. Буша встретил громогласный хор приветствий и тостов. Все они были уже зачислены бойцами новой, наспех испеченной Полиции Прошлого; всем положен был недельный отпуск - его они, по всем приметам, намеревались в прямом смысле ухнуть в бутылку.

Буш презентовал им «Тушкана по Запретному Рецепту». Усевшись с ними на пол, он приметил тут же сержанта Прунделя, чьим самым деликатным обращением к ним было - «грязное стадо верблюдов». Сейчас тот же Прундель, паря в облаке винных паров, обрушил ручищу Бушу на плечо.

- Парни! Вы - мой лучший взвод! Куда ш мне без вас? Завтра - опять к-куча вонючих новобранцев… шмо-кать им носы, и все такое… Вы - мои товариш-ши, настояш-шие дрруз-зя!

Буш потихоньку плеснул «Тушкана» в его кружку.

- Буш! Ты - мой луч-чий друг! - возгласил Прундель в очередной раз - и тут же грянули оркестр и хор какофонической музыки: гремели и бряцали кружками, ложками, жестяными банками, а также свистели, вопили и горланили песни (каждый - свою). Буш сам не заметил, как глотнул «Тушкана»-- и в тот же момент был пьян, как сапожник.

А через час весь барак сковало холодное оцепенение. Прундель вывалился в черный проем двери и исчез в ночи. На полу и на нарах, в причудливых позах застыли бражники; кое-кто оглушительно храпел. Только одинокий силуэт маячил в дальнем углу; человек этот полустоял, опершись на стену, и в руке его каким-то чудом держалась бутылка. Он гнусавил, запинаясь, разудалую песню:

…Он поймал того малька, Дал под зад ему пинка…

Скоро в бараке воцарилась тьма и тишь. Буш лежал на нарах, уставившись в потолок. Он понимал, что не спит, но ледяной ужас уже оцепенил его; и в этом состоянии смутно различалось что-то знакомое.

Рядом послышались голоса, а затем показались четверо в белом. Они окружили его постель, и кто-то из них произнес:

- Он все равно не понимает ни слова из того, что ты говоришь. Он воображает, будто находится совсем в другом месте, может, и в ином времени. Ну разве он не законченный тип кровосмесителя?

Мысль о кровосмешении встрепенула его: он приподнялся - и тут же стены призрачной комнаты, усеянной безжизненными телами, поплыли во все стороны, увеличив ее до неимоверных размеров. Но четверо никуда не делись. Сам потешаясь в душе над разыгравшимся воображением, он спросил:

- Ну и где же, по-вашему, я нахожусь?

- Тсс! - увещевал один из призраков. - Тише, а не то разбудите всю пехоту. У вас - анемия и галлюцинации, разумеется, это как у всех.

- Но ведь окно раскрыто, - запротестовал Буш. - Где же мы, в конце концов?

- В Карфильдской психиатрической больнице. Мы давно наблюдаем за вами, ведь вы - Амниотическое Яйцо.

- Ну вы даете, - буркнул Буш в ответ, снова опустился на подушку - и тут же погрузился в сон.

Наутро он минута в минуту явился в лекционный барак, хотя в голове молоты без устали стучали по наковальням . Вскоре прибыли Хауэс и Стенхоуп - оба в штатском. Курс был окончен. На плацу тусовались разрозненные осколки бывшего Десятого взвода - незнакомые в незнакомой одежде, обмениваясь на прощание сальными словечками.

Оба офицера уселись напротив Буша на скамью.

- Мы не сомневаемся, что вы почтете за честь миссию, которую возлагает на вас правительство. Но перед тем как посвятить вас в ее суть, мы сочли необходимым разъяснить кое-что.

Наша страна, и с нею весь мир, вступила в эпоху великого разброда и хаоса - это вам должно быть известно. Новая теория времени вынула стержень из всего миропорядка. Это касается в основном Запада - Европы и Америки. На Востоке почти все осталось по-прежнему; это и понятно - у них совсем другое восприятие Длительности.

Генерал Перегрин Болт просто обязан был взять страну в железный кулак. Крепкая вожжа необходима еще долгие годы, пока мы не адаптируемся к новым условиям… А поэтому нужно в самом корне пресекать возможные посягательства на здание нового порядка, так старательно нами возводимое.

- Что это за посягательства?

Хауэс (говоривший все время) заметно смешался:

- Ну… Идеи часто оказываются опаснее, чем вооруженный бунт. Вам, как интеллектуалу, это должно быть известно.

- Я уже не интеллектуал.

- Да, простите. Но вы представьте себе: а вдруг появится некая новая идея о сущности времени и жирным крестом перечеркнет общепринятую? Это же мигом отбросит нас в пропасть - туда, откуда мы чудом спаслись несколько месяцев назад!

Буш тут же все понял. Все сказанное могло пролить свет на тайные страхи Режима, а значит, и самую болезнь эпохи… Что-то в лице Хауэса навело его на эту мысль. Офицер откровенен настолько, насколько было возможно. Но он явно запрятал в глубь себя что-то значительное и, видимо, за спиной у Стенхоупа намекал на это Бушу - правда, туманно.

Заговорил Хауэс:

- Видите ли, все дело во времени. Все, чем жив человек, и все созданное им основано на идее, что время направлено, и направлено совершенно определенным образом. Идея эта явно изобретена человеком в те времена, когда истина была загнана в потайной угол нашего подсознания и там тщательно скрыта. Верна она или нет, не нам судить, но она - основа всего миропорядка, а значит, и порядка у нас в стране. А потому (цитирую) «развитие любых зловредных теорий должно пресекать, дабы не вернуться назад к Хаосу».

- Но, как я догадываюсь, зловредные теории все же существуют.

Буш наперед знал ответ и мог бы предугадать фразу Стенхоупа слово в слово.

- Вы верно догадываетесь. Ренегат Силверстон, в прошлом коллега Уинлока, сеет в умах наших граждан семена опасного вздора.

- Начинается охота на ведьм?

- Не шутите с этим, Буш, это вовсе не весело. Силверстон - не столько еретик, сколько изменник. Он уже обвинен заочно в измене и посягательстве на государственный строй. А потому его, как вы понимаете, необходимо обезвредить.

Буш гадал, что же за этим последует. Из всего услышанного он заключил, что Силверстон - тоже Странник хоть куда, и если скрывается, то… Значит, властям нужен некто, искушенный в Странствиях, чтобы выследить Силверстона и, возможно, убить. Нужно ли говорить, кем будет этот некто?

Хауэс прочел что-то по глазам Буша, понял, что разъяснения излишни, и продолжил:

- Вот ваша миссия, Буш, - я надеюсь, вы будете достойны такой чести. Ваша задача - разыскать и уничтожить Силверстона. По нашим сведениям, сейчас он скитается где-то во Времени, возможно, под ложным именем. Мы, со своей стороны, окажем вам всяческую поддержку.

Он вспомнил наконец о папке, которую все это время мусолил в руках, и протянул ее Бушу.

- Вам будет предоставлено увольнение на сорок восемь часов, после чего получите обмундирование, снаряжение, достаточное для того, чтобы не возвращаться лишний раз с пустыми руками. Мы позаботимся о вашем отце: «Черный Тушкан Особый» он непременно оценит. Вам следует изучить досье и ознакомиться по возможности подробнее с делом Силверстона - конечно, не забивая себе головы его бреднями.

Буш уловил в голосе Хауэса что-то - легкий намек на двусмысленность; но перед глазами маячило все то же каменное лицо. Буш сосредоточился на объемистой лапке. Одним из первых документов в ней было чуть ли не единственное фотоизображение Силверстона. Оно являло человека с носом несколько удлиненным и крючковатым, длинными же седыми космами и грязно-белыми усами. И хотя глаза позировавшего были серьезны и устремлены в никуда, губы едва заметно кривила усмешка. При их последней встрече волосы этого человека были коротко пострижены и окрашены, усы сбриты. Но Бушу не стоило труда узнать в портрете Стейна.

- Постараюсь сделать все возможное, господа, - скрепил договор Буш, вставая. Оба офицера по очереди тряхнули его руку.

VIII. Напутствие Вордсворта

Знакомый фургон доставил Буша к отцовскому дому и сгрузил у калитки. В ранце его, кроме необходимых вещей, бултыхалось несколько бутылей «Черного Тушкана» - подарок благодарного правительства.

Буш постоял на тротуаре, провожая взглядом удалявшийся фургон. Весна в его отсутствие сменилась душным пыльным летом. Из-за вздымаемых колесами вихрей пыли фургон вскоре превратился в мутное облако. Если срочно не восстановят муниципальные службы, подумал Буш, эта улица скоро станет хуже проселочной дороги. Из водосточных канав пробивались космы травы и чертополоха. Вишневые пеньки в отцовском саду скрылись за плотной стеной крапивы (чем не пример единонаправленных перемен?).

Буш теперь вслушивался в себя и решал: чувствует ли он облегчение, вырвавшись из смрадного вихря Десятого взвода. Да, это было похоже на избавление от смирительной рубашки. Он чувствовал, что не может пока войти в отцовский домик; нужно было подвыветрить из себя всю эту мерзость… Буш вдруг рассмеялся, поскольку на ум ему пришла одна штука, которую он мог бы сконструировать. Она состояла бы из неровных металлических пластин (изображающих, понятно, минуты и секунды), продетых сквозь пару птичьих клеток. Можно было бы заняться этим, пока его дар не возвратится к нему.

Запрятав в зарослях ранец с виски, он бесцельно побрел по пустой улице - туда, где только что исчез фургон. Все в округе было блекло, мрачно, безжизненно. Он подумал вдруг о сексе и постарался воскресить в памяти образы Энн и даже миссис Эннивэйл, но обнаружил, что не помнит их лиц. За последний месяц его, похоже, покинули все желания - в том числе и это. Оголтелость и сумасшествия военных с их муштрой Буш воспринял как симптом серьезнейшей болезни человечества. В противном случае, как могло оно допустить такое явное и безнаказанное уничтожение личности и воли?

Буш блуждал по близлежащим улочкам; в конце одной из них обнаружился старый заросший пруд, которого он никак не мог припомнить. Невидящими глазами смотрел он на полузатонувшие старые ботинки, шины и пустые банки из-под консервов; Но в мозгу его не запечатлевалось все это, ибо мысли его были далеко.

Голоса, раздавшиеся где-то поблизости, нарушили ход его раздумий. Доносились они, по-видимому, из полуразрушенного домика у самого пруда. Буш не разбирал слов, пока ухо его не уловило имя Болта; тогда он стал слушать внимательно.

- …Нам стоит поспешить, чтобы упредить Болта!

- Да, чем скорее, тем лучше. Сегодня же, если удастся наладить связь с подкреплением. Вся загвоздка была только в деньжатах, но теперь…

В дальнейшем обрывочном разговоре часто упоминалось и другое имя… Глисон не Глисон, но похоже.

Буш на цыпочках прокрался к развалюхе и заглянул в окошко сквозь мутное стекло. В полумраке проступили профили двух негров и двух белых; они оживленно спорили. Ледяной страх вдруг сжал в кулак сердце Буша; он почувствовал, что очень не хотел бы быть сцапанным этой четверкой. На цыпочках же обойдя пруд, он припустился бежать и не останавливался до самого домика с зубоврачебной вывеской. К тому времени он уже не был вполне уверен в том, что все виденное им не игра больного, затравленного воображения. Ну, понятно: смерть матери расстроила его, вот он и…

Выдрав из зарослей ранец с виски и поклажей, он поспешил в дом.

Джеймс Буш со смаком откупорил бутылку подаренного индийского, плеснул в стакан миссис Эннивэйл, Бушу и себе и, тяжело уставившись в бутыль из-под нахмуренных бровей, слушал рассказ сына; а тот расписывал новую деятельную жизнь, которую собирался начать. Упоминать о Силверстоне ему строго-настрого запретили. Однако он объявил, что отправляется эмиссаром в прошлое, что «дни его праздности миновали и что отныне он - человек действия. Вся эта восторженно-возбужденная тирада сопровождалась нервной жестикуляцией.

- О небо, что они с тобой сделали! - воскликнул Буш-старший. - Всего за месяц так обработать человека! Они обрили твою голову, а заодно и выветрили из нее разум. Ну и что ты теперь такое? Ты, ты разглагольствуешь о действии! Твое действие и суета - одно и то же.

- Ну еще бы! Всегда удобнее напиться в кочергу, чем действовать.

- Само собой! И при случае я так и поступлю. Напьюсь как мне угодно и чего угодно - только не этой твоей индийской мерзости. Ты всегда был неучем, а то припомнил бы сейчас, что сказал Вордсворт по этому поводу.

- К черту Вордсворта!

- Прежде чем он пойдет к черту, я таки скажу тебе! - Джеймс в гневе поднялся, опершись руками о стол; встал и Буш. Так они и стояли, меча друг в друга молнии горящими угольями-глазами, и старик взволнованно и торжественно, продекламировал:

Я понял: тщетно действие - шаги, слова,

Движения, эмоции - все втуне,

Ведь следствие его - все та же неизвестность.

И мы, обманутые, убеждаемся опять:

Да, мы уйдем; страдание - пребудет,

Скрывая тайну Вечности от нас.

А теперь послушаем, что ты сможешь возразить.

- Вздор! Это заблуждение старо как мир! - Буш сердито оттолкнул стол и быстро вышел из комнаты.

«Я еще покажу, я еще докажу вам», - вертелось в его хмельной голове. Все происходящее было ступенькой к новому обретению себя-художника. У Вордсворта должно было хватить здравого смысла перечеркнуть эту строфу жирным крестом и признать: и действие, и бездействие - равные части страдания.

В ближайшие два бездеятельных дня он нашел себе новый повод для страданий и терзаний. Он, Буш, не сопротивлялся течению событий (повторял он себе) не только из соображений собственной выгоды, но и потому что таким способом он обеспечивал отцу некоторую безопасность. Правда, если благосклонность правительства выливалась только в виски, толку от нее немного. Более того, он тем самым толкнул отца на неверную дорожку, оканчивающуюся в топком болоте.

Однажды, когда все уже изрядно поднагрузились из второй бутыли «Черного Тушкана», Джеймс Буш решил включить телевизор. Сначала на экран выплыл сельский пейзаж, на фоне которого красовалась во весь экран надпись: «Экстренное сообщение». За кадром наяривал военный оркестр.

- Государственный переворот! - крикнул Буш; он 'тут же устроился на полу перед телевизором и прибавил

звук.

На экране явился Некто о двух головах. Буш сначала протер глаза, потом отрегулировал что-то в телевизоре - и головы соединились в одну. Объединенный рот выплюнул следующее:

- Принимая во внимание беспорядки в разных регионах страны и общее состояние нашего государства, постановлено ввести военное положение во всех крупных городах. Действие его началось сегодня в полночь. Правительство генерала Болта оказалось несостоятельным. Сегодня утром, в результате непродолжительных боев, его место заняли представители партии Всенародного Действия. Судьбы и будущее благополучие нашей страны находятся теперь в надежных руках адмирала Глисона; вооруженные силы и правительство отныне контролируются им. Через несколько секунд адмирал Глисон будет говорить с народом!

Под барабанный бой объединенного диктора сменила комната с кафедрой, за которой помещался пожилой человек в военной форме и с лицом каменной статуи. Выражение его наспех рубленных черт не сменилось ни разу в продолжение всей речи. Тяжелая квадратная челюсть и манера говорить живо напомнили Бушу сержанта Прунделя.

- Мы живем в сложное время переходного периода. Поэтому необходимы жесткие ограничения и меры, чтобы пережить следующий год - он будет критическим. Партия Всенародного Действия, которую я представляю, взяла власть в свои руки, дабы обеспечить скорейший выход страны из кризиса. Свергнутый нами преступный режим долго скрывал от всех нас истинное, катастрофическое положение вещей. Достоверно известно, что предатель Болт намеревался бежать в Индию, захватив с собой крупную сумму денег и бесценные произведения искусства. Вчера вечером мне пришлось присутствовать при казни генерала Болта, совершенной от имени и на благо народа.

Я убедительно прошу вас, сограждане, оказать нам посильное содействие. В такое тяжелое время мы не можем позволить себе роскошь иметь оппозицию.

Все изменники - прихвостни Болта - должны вскоре предстать перед судом. Мы ожидаем от вас помощи в их поимке и аресте. За границей у нас множество врагов, злорадно смакующих наши неудачи; они с удовольствием сыграют на нашей слабости. Поэтому чем скорее мы избавимся от врагов у себя в отечестве, тем быстрее установим прочный мир в стране и за ее пределами.

Помните: действуя сообща, мы выстоим и возродим нацию.

Последние слова адмирала потонули в рокоте барабанов. Глисон, ни разу не моргнув, тупо глазел в камеру, пока кадр не сменился другим. Джеймс Буш тут же выключил телевизор.

- М-да… При Болте, похоже, были только цветочки, а ягодки пойдут сейчас, - мрачно суммировала речь миссис Эннивэйл.

- Да, Болт был из умеренных, - поддакнул Джеймс. - Ну а этот-то выпинает взашей своим кованым сапогом все ваши Странствия, это уж будьте уверены.

Тон предупреждения обидел Буша-младшего всерьез.

- Будем надеяться, что Действие тщетно и преходяще, как утверждает твой поэт.

Атмосфера в доме вконец задавила его своей тяжестью, а в мастерской царил им же учиненный хаос. Пойти было некуда. С тяжелой во хмелю головой Буш снова пошел прочь куда глаза глядят. Кто бы ни заправлял всем этим муравейником, данное ему поручение оставалось в силе - разве что Хауэсу и Стенхоупу придет в голову его отменить. Слоняясь бездумно по улицам, он вдруг с изумлением обнаружил, что ноги принесли его все к тому же заброшенному пруду. И домик-развалюха был на месте, но теперь вокруг повисла звенящая тишь. Наяву ли он подслушал сговор тех четверых против Болта - или, может, он наделен даром предвидения?

Буш застыл у склизкого берега,. наблюдая, как пара лягушек барахтается в прибрежной ряске. Ни дать ни взять, те девонийские амфибии - движения наверняка те же. В голове у него уже зрел новый, невероятных размеров группаж под общим заголовком «Спираль Эволюции». В нем движущиеся плавники обращались в конечности, конечности - в крылья, а крылья в конечном счете - снова в плавники. Но вскоре мысли его потекли по другому руслу.

Вернулся фургон; отпуск закончился. Буш попрощался с миссис Эннивэйл и с отцом и забрался вовнутрь. Но все это - и прощания, и крыльцо родительского дома - теперь отдалилось и подернулось дымкой. Он уже понемногу входил в гипнотическое состояние, необходимое для перемещения во Времени.

Когда фургончик въехал на недоброй памяти бетонированный задний двор Института, Буш впервые заметил здесь туманные очертания наблюдателей из будущего. Значит, это место было под надзором. Интересно только, как они относятся к новому Режиму?

Выбравшись из кузова, Буш остановился на минутку, потому что внимание его привлекло прелюбопытное зрелище - марширующий взвод новобранцев. Завербовали их, видимо, буквально на днях - пингвины лучше держали бы строй, чем эта кучка запуганных бритоголовых солдат. Сержант Прундель с искренним усердием громовым карканьем выдувал из их голов всякий намек на интеллект и индивидуальность. Болт, Глисон или сам Господь Бог управлял бы государством - Прундель оставался бы на своем посту и ревностно «вносил посильный вклад».

Взвод неуклюже остановился - после того как на их головы был выплюнут соответствующий приказ. С головы одного из новоиспеченных рекрутов слетела фуражка, и Буш воззрился на него в изумлении. Это слегка помятое лицо было ему как будто очень знакомо. Невероятно, конечно, - но, в конце концов, новобранцев отлавливали и в прошлом… Да, теперь сомнений не осталось: то был Лэнни, с которого Прундель сгонял по семь потов в день.

Буш при встрече не преминул шепнуть об этом Хауэсу. Тот кивнул, рявкнул приказание двоим в хаки - и через пять минут Лэнни, изрядно спавший с лица, уже стоял перед ними и бросал недоумевающие взгляды то на Хауэса, то на Буша.

Его выловил патруль в раннем юрском за «нарушение спокойствия». Пойманного доставили сюда, а вся его компания успела вовремя разбежаться.

Лэнни клялся и божился, что о Стейне впервые слышит. Хауэс кликнул Стенхоупа, поскольку дело было серьезное. Оба офицера, Буш, Лэнни и двое его охранников проследовали по коридору в пустую комнатушку. Лишь мельком взглянув вовнутрь, Лэнни начал отчаянно протестовать. И было из-за чего: стены и пол этой камеры запятнаны кровью. В углу располагались видавшие виды клюшки для гольфа. Хауэс извинился и вышел, а охранники остались за дверью.

Черты Стенхоупова лица заметно ожесточились. Он взял одну из клюшек и продемонстрировал Бушу ее назначение; Лэнни со стоном повалился на пол. Буш сжал обеими руками клюшку и с размаху съездил ею Лэнни по боку. Это было совсем нетрудно и даже приятно. Вот, наконец, и настоящее действие!

Лэнни не сообщил им ничего особенно важного - кроме того разве, что со Стейном они разругались в пух и прах и тот переместился в другую эпоху. А Буш чувствовал себя обманутым, хотя Вордепорту все равно пока не верил.

Часом позже он уже был полностью экипирован для миссии наемного убийцы. Ему выдали новое обмундирование, заполнили ранец всякой необходимой снедью, снабдили лучевым ружьем, газовым пистолетом и двумя кинжалами - один болтался в ножнах на поясе, другой был пристегнут ремнями к голенищу сапога.

Затем Буша отправили для рапорта к полковнику, ведавшему учениями. Скинув ранец у стены, он терпеливо ждал под дверью разрешения войти. Но прошло пятьдесят нескончаемых минут, прежде чем прибывший сержант сопроводил его в резиденцию полковника.

Полковник этот, непривычно мягкий и обходительный для военного, был едва виден из-за кип папок и бумаг, загромождавших его рабочий стол. Он, похоже, поспешно перестраивался согласно системе Режима Действия - в противном случае он сидел бы сейчас в другом месте.

Он не сообщил Бушу ничего нового или ободряющего, а только снабдил напутствием - примерно следующим:

- Адмирал Глисон ценит преданность и рвение. Силверстон - угроза государству, ибо его идеи направлены на то, чтобы сбивать нас… вернее, тех, кто слаб, с толку. Если ваша миссия увенчается успехом, Адмирал не оставит это без должного внимания - уж я позабочусь. И последнее: вы - не убийца, а уполномоченный государством исполнитель приговора. Вы свободны!

Знакомый потрепанный фургончик поджидал Буша, чтобы отвезти его на Стартовую Станцию. Наконец-то можно бежать из этого ада! Буш уже взялся за ручку дверцы, как откуда-то возник Хауэс. Лицо капитана на мгновение скривила болезненная гримаса. Буш припомнил то же выражение на его лице в тот момент, когда он, извинившись, покидал камеру пыток.

- Чувствуете вы, что способны на убийство? - спросил он.

Бушу вдруг остро захотелось быть с ним откровенным, раскрыть все, что лежало на душе. Но в том-то и штука, что раскрывать было нечего. Он таился даже от самого себя.

- Да, способен.

- Тогда посмотрим. От вас многое зависит.

- Да, конечно.

Буш забрался в крытый кузов. Последнее, что он увидел, прежде чем захлопнулись железные ворота, был взвод сержанта Прунделя, маршировавший сквозь группку теней из будущего.

На Стартовой Станции Буш снова стал другим человеком - иначе говоря, из вояки превратился в пациента. Врачи и медсестры (тоже подчиняясь приказу) окружили его всевозможным вниманием. Ему выдали новый запас КСД - только на этот раз в форме таблеток. Его поместили в специальную комнату - с расчетом, что на этот раз ему не удастся вернуться незамеченным. Последовала обычная процедура со взятием крови и полоски кожной ткани. Буш повторил про себя основные положения Учения и проглотил две таблетки.

И снова он стал кем-то другим - ни живым ни мертвым, в безвременье - там не происходило никаких перемен. Сознание его раскрывалось, как будто навстречу солнцу; распахнулись и потайные дверцы, опечатанные тысячелетия назад, впуская вовнутрь часть Вселенной. Впервые за долгое время Буш был счастлив, потому что ощущение радостного спокойствия вдруг заполнило его, а мозг заработал легко и ясно. Уплыли прочь клюшки для гольфа, квадратные челюсти, бутыль с индийской наклейкой; он вымел их из сознания - и освободился.

Однако у пути его была своя цель. Наркотик и Учение работали теперь сообща; Буш почувствовал нечто, помогавшее ему выбирать направление. Он оказался вдруг в положении пловца, нырнувшего в бурную реку и почувствовавшего, как мощное течение сносит его в бездну, к огромному водопаду. Так и Буша течение несло вниз по энтропическому склону, которое (не сопротивляйся он ему) забросило бы пловца неизвестно куда, к самому началу мира. Так что Буш изо всех сил карабкался по склону вверх, пока усталость не одолела и он не уверился в том, что можно всплыть на поверхность.

КНИГА ВТОРАЯ

I. В чужом саду

Домишки взбирались вверх по холму, лепясь друг к дружке, по обеим сторонам дороги. Все они были совсем крохотные - с одной-двумя комнатками в верхнем этаже, - но солидности ради сложены из камня, хотя и жались друг к другу, спасаясь от пронизывающих восточных ветров. При каждом домике имелся палисадник; располагался он всегда выше дома по холму - так что его вполне можно было засевать из окон второго этажа.

На гребне холма, где помещался последний каменный дом, находилась почти плоская площадка. Пройдя мимо этого дома, который оказался лавкой бакалейщика, Буш обернулся и посмотрел вниз. Весь поселок отсюда как на ладони. «Какое странное, однако, поселение», - без конца думал Буш.

По противоположному склону лепились весьма странные домики. Они были кое-как сляпаны из кирпича и располагались, окно в окно, ровными рядами. Из их окон не было другого вида, кроме как на болота, мокнущие под тяжелым облачным небом, - они простирались окрест, насколько хватало глаз. За гребнем холма маячил конек крыши бакалейной лавки.

Буш стоял и наблюдал. Масса дождевой воды вместе с порывами ветра обрушивалась на поселок, но на Буша, само собой, не падало ни капли. Между ним и этим неизвестным ему островком человеческой истории не могло быть никакой связи, кроме хрупкого, как перекинутый через бурный поток ствол дерева, мостика эмоций. Он чувствовал, что над жителями этого поселка тяготело что-то - как и над ним самим. Буш не заметил здесь до сих пор ни одной бесплотной тени из будущего, ни одного призрачного строения. Видимо, стремление вырваться из осьминожных лап нового режима забросило его в необычайно поздний (для Странников) период человеческой истории - ведь попасть сюда оказалось не так уж и сложно!

Стена дождя таяла понемногу, но контуры окружающих предметов не стали от этого четче - на поселок опускалось плотное покрывало сумерек. В домах постепенно зажигались огоньки. Но впереди, у подножия холма, громоздилась темная бесформенная масса, и вокруг нее - ни души, ни проблеска света. Буш направился прямо туда.

Чуть ниже по склону располагались несколько домов подобротнее и побольше, несколько лавок и церковь. Неподалеку обнаружилась железнодорожная станция какой-то древней конструкции - Буш впервые увидел такую наяву. А то, что так угрюмо маячило в отдалении, распалось на несколько скучковавшихся слепых строений. И надо всеми ними в сгущающемся мраке очертилось громадное неподвижное колесо, венчавшее деревянную башню.

Где-то здесь, неподалеку, бежали от станции в никуда невидимые рельсы. В одном из станционных бараков мигал неверный огонек; но в остальном эта глухая часть поселка тонула в угольно-черной темноте.

Почитай что вся жизнь поселения в этот час сконцентрировалась внутри и в окрестностях пивной. Заведение помещалось вверх по склону от церкви, так что ее видавший виды порог был на одном примерно уровне с желобом церковной крыши. Скромная дощечка над крыльцом гласила: «Молот и Наковальня (Эми)». Видимо, эта таверна, как крепкий коренной зуб, прочно вросла в свой клочок земли и переживет не одно поколение ее завсегдатаев - жителей поселка. По крайней мере Буш не мог проникнуть сквозь ее стены и должен был, как примерный любитель пива, войти через дверь.

В общем зале было сумеречно из-за плотной завесы сигаретного дыма. Мужчины группками сидели за столами и на скамьях; курили почти все, но пили на удивление мало. Одеты неброско и одинаково - в наглухо застегнутые темные плащи и кепки. Даже на лицо они как будто похожи; во всяком случае на их пепельно-серых лицах застыло одинаковое выражение безысходности.

Один из тех, кто потягивал-таки из кружки, одиноко сидел в углу за отдельным столиком. С ним здоровались и прощались входившие и выходившие, но за стол к нему не подсаживались. Одет этот человек так же бедно, как и остальные, - разве что в лице его было чуть побольше краски. Именно на него Буш обратил все свое внимание, потому что им вдруг овладела странная уверенность: этот человек носил его, Буша, фамилию.

Отшельник осушил свой стакан, встал, обвел глазами зал, будто что-то ища. Но отвлечься было не на что и не на кого. Тогда он поставил стакан на барную стойку и бросил в публику обращенное ко всем пожелание доброй ночи. Наверное, ему ответили тем же, хотя ни звука не проникало в изолированный мирок Буша.

Он последовал за своим однофамильцем. А тот ссутулился, вобрал голову в плечи и побрел, продуваемый промозглым ветром (которого не чувствовал Буш), по склону вверх.

Дойдя до бакалейной лавки на вершине, человек обогнул ее и постучался у черного хода. Конечно, он не мог заметить тут же, в саду, палатки Буша - тот по странному наитию установил ее именно здесь. Дверь открыли, выбросили трап - световую дорожку. По ней человек вошел в дом, а Буш скользнул туда же за его спиной.

Почему-то только сейчас припомнилась ему вывеска на фасаде: «Эми Буш, Бакалея и проч». Он решил пока не ломать голову над тем, почему именно сюда доставили его непредсказуемые волны сознания - в надежде, что все само разрешится в скором времени. Hо мысль о том, что эти Буши, возможно, его дальние предки, его весьма позабавила.

Комната, в которой Буш тут же и очутился, была переполнена до невозможности. Трое ребятишек разного возраста челноками носились взад-вперед с радостными воплями, хотя Буш, конечно, не слышал ни звука. Самый младший - кожа да кости - был совсем раздет и оставлял за собой дорожки воды и мыльной пены. Видимо, он спасался бегством от старшей сестры, которая тщетно пыталась отловить его и водворить назад в большое корыто. Галопируя таким образом по комнате, малыш то и дело натыкался на грузную женщину в тапочках (она стирала в другом корыте белье), а иногда и на древнюю старуху, тихо сидевшую в уголке с клетчатым пледом на коленях.

Выслеженный Бушем человек, войдя в комнату, изобразил на физиономии праведный гнев и, видимо, принялся метать громы и молнии, потому что в комнате немедленно воцарился полный порядок. Младший мальчик походкой мученика вернулся к сестре и был тут же погружен в корыто. Его старшие братья в изнеможении повалились на деревянные ящики у стены, составленные в ряд и служившие скамьей, и затихли. Грузная женщина распрямилась и продемонстрировала мужу прозрачную, как решето, и заплатанную рубашку, которую стирала, - очевидно, с комментариями. И тут Буш заметил, что женщина уже на сносях.

Возраст старшей дочери на глаз определить было трудно; может, ей лет пятнадцать-девятнадцать. Она была миловидна, хотя зубы уже плоховаты; сам вид ее и манеры напоминали акварельный пейзаж, где тона искусственно сближены и приглушены. Все это наводило на тягостную мысль, что не бесконечное число лет отделяло ее от клевавшей носом в углу сморщенной старухи. Тем не менее улыбка играла на ее лице, пока она купала братца, заботливо обтирала и одевала его, а затем (частично с помощью отца) препровождала всю веселую троицу наверх, в спальню.

До сих пор Бушу не приходилось видеть спальни беднее этой. Младший из мальчиков спал на одной кровати с родителями; рядом на матрацах ютились оба его старших брата. То была самая просторная из двух спален; в комнатке поменьше едва умещалась одна-единственная кровать, где вместе с бабушкой спала старшая дочь.

Отец выплеснул воду из ванны-корыта в сад. Когда дочь вернулась, уложив братишек, он ласково усадил ее на колени, пока жена собирала на стол. А девочка с улыбкой обвила руками шею отца и прижалась щекой к его щеке.

Вот так семейство однофамильцев Буша коротало свои дни. За последующие несколько недель Буш успел до тонкости изучить их характеры и привычки, узнал и их имена. Мать семейства и хозяйка бакалейной лавки прозывалась Эми Буш, что явствовало из вывески. Когда пожилой леди, случилось побрести на почту, Буш, глядя в ее пенсионную книжку, прочел и ее имя: «Алиса Буш, вдова». Однажды призрачный Буш, стоя позади Буша во плоти в очереди за пособием, заглянул через его плечо в персональную карточку - и так познакомился и с ним. Полустертые буквы на карточке гласили: «Герберт Уильям Буш». Старшую девочку звали Джоан, ее непоседливых братьев - Дерек и Томми. Как звали младшего, Буш так никогда и не узнал.

Поселок, как он тоже вскоре выяснил, назывался Всхолмьем. На обрывке газеты, который носил по улице ветер, значилась дата «Март, 1930». Итак, от его собственного времени Буша отделяло сейчас всего лишь сто шестьдесят два года. Здесь, понятно, нечего было и искать Силверстона; но и агенты Глисона не смогли бы также добраться до Буша, вздумай они пуститься по его следу. Тут он чувствовал себя безопаснее, чем где-либо; но мысль о таинственной силе, доставившей его сюда, не давала ему покоя. Буш все еще не мог подчинить себе ту часть мозга, которая выбирала направление его Странствий. Функции его во всяком случае очень напоминали миграционный инстинкт у птиц.

Однако не его цель и не его безопасность доминировали в мыслях Буша. О чем бы ни думал он, какую бы сцену ни наблюдал, память неизменно возвращала его в ту глухую комнатку-камеру с кровавыми пятнами на полу и стенах, где он, повинуясь какому-то животному инстинкту, ударил Лэнни клюшкой для гольфа. Та комната не шла у него из головы, превратившись постепенно в .навязчивый кошмар. Ему припоминался сверкавший в упоении взгляд Стенхоупа и одновременно - пригашенная молния презрения в глазах Хауэса в тот момент, когда он покидал камеру пыток. Буш и сам понимал, что изрядно деградировал (спасибо сержанту!), и процесс этот сейчас всего лишь замедлился, но не прекратился. Впервые в жизни он начал мыслить теологическими категориями; он пришел к выводу, что совершил тяжкий грех, и сюда, во Всхолмье, направился в добровольное изгнание.

Весь этот сгусток мыслей висел камнем на его шее, но он, как ни странно, не сделал ни единой попытки его сбросить. Содеянное было худшим из его проступков. Буш начал уже склоняться к такой мысли: а не правильнее ли было бы, если бы это изгнание оказалось высшей и крайней точкой его жизни, - тогда тот день детства, проведенный в саду взаперти, оказался бы самым подходящим наказанием за такой проступок. Стоило только представить, что жизнь его вдруг потекла в обратном направлении, и все логически вставало на свои места! В призрачной палатке в саду тысяча девятьсот тридцатого года он иногда пытался плакать, чтобы вышло наружу все, гнетущее душу. Но затем ему казалась лицемерной мягкость в человеке, который мог с наслаждением ударить слабого, - и глаза его стекленели, слезы испарялись.

А тем временем перед глазами-стеклами одна за другой проходили сцены из жизни посельчан. Буш не сразу понял, чем зарабатывают свой хлеб местные жители; он это выяснил, только разглядев при дневном свете сонмище угрюмых строений по ту сторону железной дороги. С трудом он убедил себя, что это была угольная шахта. В его «настоящем» такие шахты еще работали кое-где, но выглядели они куда симпатичнее.

Сразу за шахтой начиналась тропинка. В один из весенних дней Буш пошел по ней вслед за Джоан. С ней шел юноша, такой же, как она, - без кровинки в лице. Скоро они оставили позади мертвую громаду шахты (там не видно было ни души). Кончилась унылая болотистая равнина, и тропинка вывела к реке. Декорации на сцене вдруг поменялись: вокруг возникли деревья в дымке проклевывавшейся листвы. Показался и горбатый мостик - опора, как будто специально подведенная под перекинутую через реку тропинку. Здесь Джоан как бы нехотя позволила молодому человеку себя поцеловать. Любовью и надеждой светились их взгляды; но затем, внезапно смутившись, влюбленные быстро пошли вперед. Они оживленно беседовали о чем-то, но Буш не слышал (и рад был, что не слышал) их разговора. Дорожка вилась вдоль кирпичной стены. Молодые люди задержались около нее ненадолго, а потом, все так же не сводя друг с друга сияющих взоров, повернули назад, к поселку. Буш не пошел за ними дальше: его давно уже покинула юношеская уверенность в будущем.

Заглянув за каменную ограду, Буш обнаружил опрятный дом, утопавший в мареве одевающегося зеленью сада. Без затруднений проникнув в сад сквозь стену, Буш обошел усадьбу кругом. Из своих наблюдений он заключил, что это было крупнейшее поместье в округе и хозяева его, несомненно, владели и шахтой. Это никак не укладывалось у Буша в голове: в истории он разбирался слабо и никак не мог убедить себя, что кто-то может владеть углем - продуктом, принадлежащим только земле, и никому другому.

А тем временем летели и летели дни. Целиком погруженный в себя, Буш очень поздно понял, что весь район скован затянувшейся забастовкой. И действительно, парализованным казалось все, что могло двигаться. Хотя жизнь вроде бы и шла своим чередом: мягчали ветры над болотами, и передник Эми Буш оттопыривался все больше и больше, но все дела мужчин теперь сводились к ничегонеделанию. Бушу уже казалось, что он знает цель своего пребывания здесь: ему предстояло научиться сочувствию и состраданию.

Буш так и жил в саду за бакалейной лавкой, по-спартански растягивая свой запас пищевых концентратов. Тем временем огородные посадки бодро пошли в рост - им нисколько не мешала неосязаемая палатка Буша.

Место для лавки выбрано лучше некуда: ее покупателями являлись все обитатели каменных построек на склоне, которым лень было лишний раз сбегать вниз-вверх по холму к магазину у таверны. Однако сейчас покупали мало: деньги у завсегдатаев кончались, а вот конца забастовке пока не видно. Эми Буш не в состоянии и дальше продавать в кредит: поставщики требовали платы.

Буш понял наконец, что Герберт в лучшие времена работал на шахте, а лавка была суверенной епархией Эми. В первые дни пребываний Буша во Всхолмье Герберт с удовольствием торчал в лавке дни напролет, помогая жене и коротая дни безделья в разговорах и пересудах с покупателями. Но шли недели, покупатели становились все более замкнутыми и угрюмыми, а то и досадовали открыто, что ничего не продается в кредит. А Герберт улыбался все реже и реже и вскоре из магазина исчез. Теперь он то и дело упрашивал дочь сопровождать его в долгих прогулках по болотам. Буш частенько смотрел им вслед - два темных силуэта брели к горизонту на фоне яркого весеннего неба. Но Джоан эти прогулки не доставляли удовольствия, и она вскоре от них отказалась. Герберт тогда тоже забросил прогулки и торчал теперь день-деньской на улице в группе других мужчин - таких же неопрятных, небритых и раздраженных.

Однажды поутру огромная толпа собралась у церкви, и владелец шахты, стоя на возвышении, произнес эмоциональную речь. Буш мог только догадываться о ее содержании, но шахтеры так и не согласились приступить к работе.

Буш был искусственно огражден от всего окружающего. Но эмоции его постепенно настраивались по камертону этих людей, и он открыл одно крупное преимущество своего нынешнего состояния перед своим «настоящим»: там он мог быть в центре событий и влиять на их ход, но тем не менее чувствовал себя эмоционально изолированным от происходящего.

У Эми уже почти подошел срок. Все свое время она проводила теперь в лавке, постепенно приходившей в запустение. Она совсем забросила семью; за детьми смотрела Джоан. На мужа она тоже перестала обращать внимание, а тот, в свою очередь, все реже и реже показывался дома. Герберт всегда возвращался только к вечеру, чтобы застать дома дочь. Краски весны играли теперь на ее щеках, хотя работать приходилось вдвое против прежнего, - скорее всего, то была заслуга ее молодого человека. С тех пор как жена его наглухо затворилась в себе, Герберт все больше нуждался во внимании дочери. Он даже иногда помогал ей купать ребятишек и сам готовил завтрак - чай с бутербродами. Эми ложилась рано, и по вечерам Герберт, обняв дочь за талию, увлекал ее за собой по каким-то делам в лавку. А иногда, бросив все дела разом, просто подолгу сидел, держа ее за руку и не сводя с нее глаз. Однажды в подобный момент Джоан что-то горячо возразила и попыталась вскочить и уйти. Герберт тоже вскочил, поймал ее и поцеловал - как будто для того, чтобы успокоить. Но только он попробовал ее обнять, как она выскользнула с ужасом в глазах и опрометью бросилась наверх. А Герберт еще очень долго стоял на том же месте, в беспомощном страхе обводя взглядом комнату; Буш уже испугался было, что тезке каким-то непостижимым образом удалось его заметить. Но нет, Герберта испугало что-то другое, и это что-то глубоко залегло в нем самом.

А сыновья его между тем росли, как трава в степи, весь день околачиваясь на улице с такими же оборванными и покинутыми детьми. Эми только разве не ночевала в своем магазинчике, частенько обращаясь к мужу так, словно впервые его видит. Нездоровый интерес Герберта к дочери напомнил Бушу чье-то давнее высказывание о кровосмешении: что табу, издревле наложенное на него, и дало толчок изоляции первобытного человека от себе подобных и побудило к развитию индивидуального сознания; а оно, как известно, породило цивилизацию. Если бы эндогамия, вопреки истории, сохранилась к тысяча девятьсот тридцатому году, Эми и Герберт могли бы быть двоюродными, если не родными, братом и сестрой; тогда, прожив вместе столько лет, они не были бы сейчас такими чужими друг другу.

Одна из причин семейной драмы Бушей всплыла на поверхность в один прекрасный день, когда Буш-привидение прогуливался с раннего утра по поселку. Он уже знал всех жителей в лицо, и ему доставляло живейшее удовольствие наблюдать за ними.

Вернувшись к полудню к бакалейной лавке, он заметил во дворе фургон, обычно подвозивший сюда товары. Буш вошел через парадную дверь в лавку - она была пуста. Тогда он зашел с черного хода (теперь, совсем сжившись с этой эпохой, Буш уже не проходил сквозь объекты, кроме экстренных случаев).

Эми и Герберт обнаружились в общей комнате в компании незнакомца - толстяка в строгом, с иголочки, костюме. Он как раз поднимался из-за стола, засовывая во внутренний карман сложенный лист бумаги. Буш отметил про себя, что гость улыбался натянуто и отстранение, а Эми спрятала лицо в ладонях, и плечи ее едва заметно сотрясались от рыданий. Герберт, совершенно потрясенный, стоял рядом, беспомощно вцепившись в край стола.

Другой лист бумаги - видимо копия документа - все еще лежал на столе. Бушу удалось взглянуть на него одним глазком, прежде чем Эми убрала его. Из нескольких урванных строк он заключил, что Эми вынуждена продать магазинчик более крупной фирме - в той ситуации единственно разумный выход. Буш еще раз взглянул на Эми - и ее потрясение и скорбь тут же передались ему.

Толстяк отыскал выход без провожатых. Эми утирала рукавом слезы, а Герберт растерянно мерил шагами комнату.

Наконец Эми овладела собой, встала и бросила что-то резкое в адрес мужа, на что он ответил так же эмоционально. Мгновенно вспыхнула перепалка, переросшая в скандал - наверное, самый страшный за всю их совместную жизнь. По тому, что Эми в пылу ссоры часто указывала вниз по холму, Буш понял намеки на шахту - косвенную виновницу беды.

Скандал вскоре сменился потасовкой. Эми схватила со стола увесистый фолиант и швырнула в Герберта, задев его подбородок. А он, как разъяренный пулей зверь, ринулся на нее, наскочил и схватил за горло. Буш, сам не сознавая, что делает, налетел на них, размахивая руками, скользнул сквозь клубок сцепившихся и с разбегу ударился головой о камин. Герберт в пылу борьбы бросил Эми на пол и выбежал, хлопнув дверью.

Буш прислонился к камину, на который только что налетел. Он был полупрозрачным и едва ощущался, как и все вещи, сквозь энтропический барьер; однако ударился Буш довольно сильно. Голова гудела как колокол, но он был почти счастлив оттого, что инстинкт толкнул его на помощь женщине. Он приоткрыл глаза и увидел, что у Эми уже начались родовые схватки.

Вмиг забыв все собственные горести, Буш вылетел на улицу. Было два часа пополудни, и весь народ сидел либо по домам, либо в баре. Все дети Бушей куда-то исчезли; Герберта тоже нигде не было видно. И только тут Буш осознал, что, как ни старайся, все равно не сможет привлечь ничьего внимания, позвать на помощь. Ему изначально была отведена роль стороннего наблюдателя.

Дерек и Томми нашлись у железной дороги: они забавлялись со старой дрезиной в компании двух приятелей. Бабушка сидела на кухне у соседей.

Но Джоан он нашел только час спустя. Она сидела наверху в маленькой спальне, беседуя с подругами. Такая кроткая, бесцветная, - так далека она была от мысли, что мать в этот момент лежит в муках агонии тут же, в доме. Девушки все говорили и говорили, бледные губы их мерно шевелились. Изредка они улыбались или хмурились, иногда оживляли речь вялым жестом. Но о чем же они могли говорить? Буш знал жизнь Джоан вдоль и поперек, подглядывал за ней в ванной, в спальне, был свидетелем ее первого поцелуя. Ей было не о чем, совершенно не о чем рассказать - не было в ее жизни ничего, достойного запоминания. Так к чему же все это?..

Вопрос этот, если вдуматься, был актуален на протяжении всей истории человечества. Но Бушу казалось, что сам он задавал его себе слишком часто, в то время как остальные - гораздо реже. Его исколотая память воскресила один солнечный день на заре его собственной жизни… да, тогда ему было не больше четырех. Отец устроил для игр сына маленькую песочницу. Сын построил из песка большую крепость с тоннелем и окружил ее рвом. Он наполнил ров водою из ведерка (красного с желтой? - да, кажется, с желтой ручкой). Тут как раз под руку попался черный жук-рогач. Сын посадил его в игрушечную лодку с парусом. Легкий толчок - и лодку понесло течением в темный тоннель, а жук притом выглядел капитаном до кончиков его зазубренных рогов. Вот и вопрос - на него не было ответа тогда, нет и сейчас: чем был на самом деле жук? А сын? Кто назначил им эти роли?

И это «на самом деле»: что оно - свидетельство наличия чего-то, управляющего сознанием извне? Может быть, одно из проявлений Бога? Бог - всепоглощающее чуждое нечто из другой галактики, вобравшее в себя всех жуков, червей, кошек, сыновей и прочее, чтобы в своем эгоистическом стремлении попробовать жизнь во всех ее формах? Это было более-менее традиционным объяснением таинства жизни в его время. Было свое объяснение и у ученых, и у атеистов (то самое - со слепым случаем), и сотни других. И похоже, из них - ни одного верного.

На секунду все смешалось перед глазами Буша. Ему показалось, что он наконец-то нащупал ключ к потайной двери. Такие ощущения случались у него и раньше, но сейчас он был ближе к истине, чем когда-либо…

Он покинул беседовавших подруг, так ничего от них не добившись. А за порогом дома все залили лучи совсем уже летнего солнца.

В некоторых садах соседних домиков предпринимались попытки сформировать грядки для посадок, но тяжелая почва всячески этому противилась. Буш поднялся на самый гребень холма, осмотрелся, как он уже привык, - и увидел Герберта Буша.

Герберт брел, спотыкаясь, наверх, к дому. Буш тут же отметил, что тот был вусмерть пьян. Он ринулся к нему, бежал с ним рядом, забегал вперед - но он был лишь тенью, сгустком воздуха - ничем. А Герберт к тому же и не способен был в тот момент ничего замечать. Его лицо пылало, как раскаленный горн; видимо, эти несколько часов он пьянствовал в таверне с друзьями. По его несвязному бормотанию Буш заключил, что тот намеревался поддать жене еще, «чтоб неповадно было». Через минуту Герберт рванул на себя дверь лавки - и увидел ее распростертой на полу.

Герберт захлопнул за собой дверь, и Буш остался снаружи. Теперь он мог лишь подглядывать за происходившим через окно - изгнанный, беспомощный и потерянный.

Эми не пошевелилась. Ее мертвый ребенок лежал тут же - он так и не успел полностью появиться на свет. Герберт всплеснул руками и бросился на пол подле нее.

- Нет! - вскрикнул Буш, но только он сам и мог себя услышать. Он отстранился от окна и прислонился гудевшей головой к полуосязаемой стене. Нет, не могла она умереть! Ведь никто не сдается смерти легко. Умирают от голода, от злокачественной опухоли, с помощью падающего на голову кирпича… да мало ли как. Да, умереть все-таки несложно. Но она - она не была рождена для такого ужасного конца! Мечты ее юности… замужество… да что там - всего лишь несколько недель назад она казалась, несмотря ни на что, счастливой… Но теперь все потеряло смысл.

Буш в ужасе отпрянул: лицо Герберта появилось в окошке, и тяжелый взгляд пронизывал Буша насквозь. Лицо это, за минуту перед тем пунцовое, вмиг стало пепельно-серым; казалось, что изменилась и сама его форма. И Буш понял, что Герберт не видел и не мог видеть его. Он не видел вообще ничего, кроме разброда и хаоса в собственной жизни. Рука его потянулась к полке над умывальником, и скоро кулак его сжимал большую обоюдоострую бритву.

- Герберт, стой! - Буш в бессильном отчаянии барабанил по стеклу - все напрасно. Но он, забыв об этом, все равно кричал, размахивал руками… Герберт на его глазах перерезал себе горло, полоснув бритвой от левого уха почти до правого.

В следующую секунду он появился в дверях, все еще сжимая в руке лезвие. Кровь ручьем лилась по его рубашке. Он сделал три шага в сад и повалился в грядки с буйной растительностью, прямо посредине призрачной палатки.

Буш, схватившись за голову в немом ужасе, бросился прочь.

Вероятно, трагедия семьи Бушей была исторической необходимостью. Все жители поселка пожертвовали, что смогли, для сирот, весь поселок собрался на маленьком кладбище за церковью. Даже владелец шахты прислал своего представителя присутствовать на похоронах: видимо, Герберт был в шахте на хорошем счету. Тут же представителя окружила группка мужчин, и после долгого перерыва возобновились переговоры. Ужасное событие хорошенько встряхнуло всех, люди сбросили с себя полусонное оцепенение. Они жаждали деятельности - и вскоре соглашение было достигнуто.

Эми и Герберт Буш были погребены, а уже через три дня потоки рабочих в спецовках спешили с холма, спускались в недра земли и извлекали оттуда спрессованные древние деревья, что в незапамятные времена шелестели кронами на поверхности.

Буш все еще оставался во Всхолмье, наблюдая, как Джоан пробует себя в роли продавщицы. Фирма, перекупившая бакалейную лавку, поставила над ней нового начальника - безупречно выбритого, вечно улыбающегося молодого человека; он приезжал каждое утро на велосипеде из соседней деревни. За младшими детьми присматривала соседка. Бабушка большую часть солнечных дней проводила теперь на крыльце в кресле-качалке, как все соседские старушки.

А Буш сосредоточил все свое внимание на Джоан. Уже через год возраст позволил бы ей выйти замуж за парня, который продолжал ухаживать за ней и на днях впервые спустился в шахту. Буш ясно видел, что девушка и думать забыла о родителях. Интересно, задумалась ли она хоть раз о том, что отец ее покончил с собой не от горя, но под давлением тяжкой вины?

Так или иначе, но эта история обрела свое логическое завершение. Теперь пора было разобраться в себе самом, и Буш не без удивления обнаружил, что его «я», полуразрушенное смертью матери и военной муштрой, полностью возродилось вновь. Но появилось и что-то новое - силы и стремление делать добро; он вволю навидался здесь зла, чтобы без труда потом отделять его от добра.

Буш был теперь твердо уверен: его предназначение - всеми способами пытаться ниспровергнуть Режим Действия; потому что, как бы ни хороши были его благие намерения, без практического применения они - ничто.

Буш сделал такой вывод, и в нем крепла решимость; ему казалось теперь, что это - истина, облеченная в словесную форму, истина, что приоткрылась ему во Всхолмье. Она отождествлялась и с древним библейским изречением: «Узнают вас по плодам вашим» (его в шутку любил повторять преподаватель живописи, включая в новый учебный натюрморт груши и яблоки).

Душа его вырвалась из тесной грязной хижины и парила теперь в неописуемой красоты и размеров хрустальном дворце. Здесь Буш впервые почувствовал, что и в нем заключена микроскопическая частица Всевышнего.

Драма во Всхолмье дала Бушу возможность найти себя. Он прошел через собственные сорок дней пустыни. Заново открыв в себе преображенную душу, он несколько дней провел в молитве; но молитвы эти в видоизмененной форме возвращались назад к нему. Значит, именно в себе предстояло ему раскрыть божественность, раскрыть для самого себя - и для остальных.

В тот нескончаемо долгий день в другом саду, когда мать доказала ему свою враждебность, Буш впервые осознал, что в моральной ткани Вселенной зияет огромная прореха. Теперь же он почувствовал в себе способность починить ткань, наложив заплату.

Буш часами вслушивался в себя. Ему было такое видение: сам он - в вакууме, в несозданной пустоте, а зачатки мира лежали у кончиков его пальцев. И он, только он должен придать ему форму. Это совершеннейшее произведение искусства, предмет его заслуженной гордости. Теперь Буш смог бы убедить мать в том, что он - творец, он способен им быть. По крайней мере он стоял куда выше ее примитивных методов поощрения и наказания.

Буш готов был снова пуститься в Странствие. Но кое-что он все еще для себя не выяснил; например, оставаться ли ему и дальше в тысяча девятьсот тридцатом - не во Всхолмье, а в Лондоне, скажем. Откуда ни возьмись явилась формула: все дороги ведут в Рим, а тропы Странников так или иначе сходятся в Букингемском дворце. Говаривали, что Странников влекла роскошь, многолюдные балы, чопорные рауты - в общем, сам дух снобизма. Но к тридцатым годам двадцатого века, насколько было известно Бушу, дворец совсем опустел и поскучнел.

Однако что-то подсказывало ему, что его цель - жертва - обитала именно там, но глубже во времени, в эпохе более доступной. Буш решил, что надо наметить точную дату.

В последние дни пребывания Буша во Всхолмье случилось нечто, поставившее последнюю точку в уже завершенной, как казалось, истории. Новый директор бакалейной лавки, который не пробыл в этом качестве и десяти дней, постучал одним погожим вечером в дверь жилой части дома и сделал Джоан предложение. Это Буш заключил по ее скромно потупленному взору, смущенной улыбке и по тому, как он взял ее за руку - официально и нежно в одно и то же время. Наутро сей кавалер прикатил велосипедом на работу как обычно и вручил Джоан кольцо, достав его из потайного кармана своего чистенького аккуратного жилета. Когда он надел кольцо ей на палец, ее печальные, с поволокой, глаза улыбнулись, а рука обвилась вокруг его шеи.

Буш все дивился на нее - и не верил глазам! Разве задумывалась она когда-нибудь об этом молодом щеголе? Была ли она жестокосердна - или безразлична? Да, не все можно предугадать…

- Это моя собственная драма, разыгранная здесь для меня, - сказал он себе. - Когда улажу все дела, можно будет вернуться сюда и посмотреть, что с ней станется, - если захочу, конечно.

Да, можно - ведь они всегда останутся здесь, на клочке твердой земли, окруженном великими болотами. А значит, Герберт Буш будет снова и снова делать три последних шага в сад. Возможно, вернувшись, он здесь что-нибудь изменит благодаря вновь обретенной способности изменять.

Но вот палатка уложена, ранец упакован; Буш зашел на минутку попрощаться с Джоан. Она, сидя в общей комнате за столом, проверяла накладные. Древняя бабушка сидела тут же - живая иллюстрация к извечному memento mori.

Буш поднял руку в знак прощания. Он уже успел принять дозу КСД. Ему не хотелось исчезать прямо перед ее невидящими глазами, устремленным^ на него, а потому он вышел на крыльцо. Последнее, что он увидел: какая-то пичужка, сорвавшись с конька крыши, порхнула в сторону болот. Еще секунда - и тень Буша развеял ветер.

II. Великий Викторианский дворец

Материализовавшись под сенью вековых вязов, Буш уже знал, что попал по адресу. Леди-Тень маячила неподалеку - сквозь нее уже успели пройти десятки прохожих. В конце вязовой аллеи огромный фонтан изливал в бассейн потоки воды, над ним зависло радужное марево.

Буш и без подсказок знал о своем время- и местонахождении: все-таки после всеобщего викторианского помешательства что-то застряло в его голове. То был год тысяча восемьсот пятьдесят первый, год Великой Выставки - помпезной демонстрации богатства и могущества Британской империи.

Буш прошелся немного по аллее, и тут его остановило одно необычное зрелище; оно привлекало и прохожих. Разинув рты, они столпились вокруг гигантской цинковой статуи. Представляла она собой фигуру всадницы-амазонки. Она застыла, нацелив копье на тигрицу; а та (видимо, имея на то веские причины) пыталась достать добычу, вцепившись в бок лошади.

Всему искусству Викторианской эпохи можно было дать общий заголовок: «А что же будет дальше?» Эти викторианцы были мастера в превращении мгновений в вопросы. И правильно делали, что спрашивали: все их десятилетиями накопленное мастерство было осмеяно и развеяно по ветру под натиском новых корифеев: фотографии, кино, телевидения. И они еще настойчивее требовали разрешения замучившего всех вопроса.

Сейчас жизнь Буша тоже зависела от выбора ответа на этот вопрос. Леди-Тень все наблюдала за ним. Со своей колокольни ей, разумеется, замечательно видно, а-что-же-6удет-далыпе-с-Эдди-Бушем. Мысль, что ни говори, не из приятных; и он с удовольствием заключил, что она не больше его знает, кто победит в поединке тигрицы и амазонки.

Еще одно а-что-же-6удет-далыпе повисло в воздухе, и касалось оно Силверстона (он же Стейн). Буша долго натаскивали на убийство этого последнего. Видимо, Силверстон держит за пазухой что-то опасное для самих основ режима Глисона, а для преображенного Буша это было великим достоинством. Теперь его задача, стало быть, - разыскать Силверстона и предупредить его, если он жив еще, конечно. Ведь хотя Буш и был на собственном опыте убежден, что тот себя в обиду не даст, у него на хвосте теперь, возможно, висело несколько Глисоновых агентов. Странники, верные Режиму, сновали теперь во Времени, разыскивая Силверстона и прочих нарушителей общественного спокойствия; теперь в их ряд следовало включить и Буша.

Вот почему после возвышенных размышлений во Всхолмье Бушу пришлось тут же спуститься на землю.

Силверстона надо искать в Букингемском дворце, в этом не было сомнений.

Проталкиваясь сквозь толпу, Буш поминутно восхищался тем, как эти люди разнообразны, ярки и эксцентричны - прямая противоположность его современникам, словно выровненным поД линейку. У въезда в парк стояли экипажи - личные и наемные, и кругом - лошади, в упряжи или ведомые под уздцы ливрейными лакеями. Было там и множество верховых. Буш решил, что без соседства этих странных животных портрет викторианца был бы неполным. Он уже сожалел, что не мог оседлать одну из них, - это сэкономило бы уйму времени.

Блеснул великолепием фасад Хрустального дворца, когда Буш быстрым шагом пересек Гайд-парк и направился дальше по улице. По ней сновали кабриолеты, и, хотя они не причинили бы Бушу ни малейшего вреда, он предпочитал держаться от них подальше.

Где-то здесь, в этой безмолвной человеческой пустыне, брел Тернер по своим делам - великий Тернер, чьи мысли были подобны багряно-желтым всполохам огня; тот художник, каким Буш так жаждал стать. Где-то здесь глубокий старик Тернер (то был год его смерти) бродил, пытаясь вникнуть в новинки века - фотографию и технику; и, если случилось ему оказаться на Великой Выставке, он, несомненно, улыбнулся металлической всаднице.

В один прекрасный день, пообещал себе Буш, он полностью возродится как художник; но историческая необходимость стояла пока на первом месте.

А между тем дворец уже - вот он, и нужно держать ухо востро. Тут наверняка сновали его современники-шпионы; но будь они хоть сто раз переодеты, заметить их легко. Их силуэты гораздо темнее и плотнее всего окружающего - как будто они были здесь реальностью, а все остальное - декорациями на театральной сцене.

У въезда гарцевали конные стражи; их лошади высокомерно поглядывали сквозь Буша. А тот, озираясь и прячась, пробирался короткими перебежками к черному ходу. Там слуги разгружали крытые телеги, разнося их содержимое по дворцовым кухням. К вертелам, в частности, тащили во множестве замороженные тушки рябчиков, фазанов, куропаток и индеек. Бушу, в его теперешнем настроении, было настолько противно это зрелище, что он отвернулся: любая смерть, пусть и этих жалких созданий, угнетала его.

Букингемский дворец стоял на этом месте столетия, а потому даже Странникам приходилось проникать в него через двери. А раз так, то уж двери-то наверняка просматривались соглядатаями на совесть. Буш скользнул взглядом по кучке слуг в передниках, разгружавших телеги. Среди людей, уносивших очередную партию фазанов, Буш заметил человека, темным пятном выделявшегося среди прочих. Но как только Буш повернулся к нему, тот мигом исчез в лабиринте здания. Так, вот уже один проныра из его «настоящего» - шпион Глисона, без сомнения. А может, Силверстона? Буш раньше как-то не думал о том, что и у Силверстона может быть разветвленная сеть агентов и телохранителей. Но это не радовало: ведь и его сторонники заведомо не приняли бы Буша с распростертыми объятиями. Буш наметил своей ближайшей целью спрятаться во дворце, пока его не заметили соглядатаи.

Он крался по запутанным полутемным коридорам; тут помещались бесчисленные каморки для слуг и судомойной братии. Хрупкая женщина, заправлявшая этим домом-муравейником и землями на тысячу миль окрест, вряд ли бывала здесь чаще, чем в своих дальних индийских владениях. Хотя… был уже тогда воздушный транспорт? Кажется, нет. (С историей, как мы уже знаем, у Буша были нелады.)

Буш с трудом поднялся по черной лестнице - в Странствии любой подъем был тяжел. Оказавшись на площадке второго этажа, он поспешно вжался в стену, ища укрытия: откуда ни возьмись появилась группка женщин. Три горничные в чепцах и передниках почти маршировали под началом внушительных объемов дамы. - согласно здешней иерархии, видимо, экономки или кастелянши. Они по очереди заглядывали в комнаты, располагавшиеся по коридору, - наверное, чтобы удостовериться, что все прибрано как следует. В коридорах царил полумрак, и Буш, как ни пытался, не мог определить, были эти женщины «местными» или «пришелицами».

Он скользнул за их спинами и прошел сквозь приоткрытую дверь в соседний коридор. Тут было гораздо просторнее, и обстановка куда богаче: на полу уже обнаружились ковры, на окнах - тяжелые портьеры, вдоль стен - деревянная мебель, изукрашенная резьбой. Час был еще ранний, ведь, согласно здешним обычаям, завтракали около половины одиннадцатого, а иногда и позже; а потому этажи были пока пустынны. Буш, блуждая по ним, совсем заплутал.

Его беспокойство все росло. Агенты Глисона, без сомнения, уже вычислили его и выследили. Теперь нужно было готовиться к худшему; однако лучевое ружье до сих пор лежало в ранце и, кажется, даже на самом дне. Буш, внезапно вспомнив это и обругав себя за беспечность, нырнул в один из темных коридоров.

Оттуда как раз выходила горничная. Буш резко повернулся й почти побежал обратно, но горничная догнала его и схватила за рукав.

- Эдди, не удивляйся слишком громко. Это я! Когда же в последний раз он слышал человеческий

голос, кроме своего собственного?..

Эта странная горничная носила кислородный фильтр вместо броши, закалывающей фартук. Соломенные волосы были подоткнуты под чепец, который казался вдвойне белым в контрасте с замурзанным лицом.

- Энн! Да неужели?!

Он судорожно схватил ее за запястья, не уверенный, впрочем, в том, что чувствует к ней. Это, наверное, будет зависеть от ее чувств к нему. Рука ее была слегка стеклянистой, и голос казался чуть тоньше, доносясь до него сквозь еле ощутимый энтропический барьер.

- Что ты тут делаешь? - был первый ее вопрос.

- А ты?

Вместо ответа она потащила его к ближайшей двери. За ней оказалась комнатка с камином. Спиной к огню сидела дородная дама со связкой ключей на поясе; она была поглощена составлением какого-то списка.

- Для чего ты меня сюда затащила?

- Видишь - это кастелянша. Тут рядом - покои мажордома, где бездельничают сейчас лакеи и горничные… Эй, послушай-ка, Эдди, с тобой что-то не так. Можно подумать, ты мне не рад!

Не нравилось ему все это. Энн никогда раньше не интересовалась окружающей обстановкой, и в ее манерах, в слишком бурной веселости было что-то напускное и пугающее. Ниточки подозрений мгновенно сплелись в клубок, и Буш полез в ранец за оружием.

- Итак, ты покинула меня в юрском. А потом?

- Ничего я тебя не покидала. Возвращалась туда, где ты остался, добрый десяток раз и у всех спрашивала - но ты исчез, как не бывало. -

- Это ничего не объясняет. - Он нащупал-таки ружье и потихоньку переправил его в глубокий карман, надеясь, что Энн не заметила этого маневра.

- А потом я наткнулась на Лэнни и еще кое-кого из наших. Мне не сразу удалось от них удрать.

- Ну, уже горячее - чуть-чуть смахивает на правду.

- Да это и есть правда - правдивее не бывает… И потом, тебе до меня не было дела - я ведь твое очередное приключение, не больше, - разве не так? А Лэнни я была нужна.

- Ты была нужна мне тогда, - отрезал Буш. - Теперь же, как мне показалось, тебе понадобился я. Что ты все-таки забыла в тысяча восемьсот пятьдесят первом?

Упоминание о Лэнни разбередило старую ноющую рану - та комната с окровавленным полом. Что бы подумала она обо мне, если б узнала?..

И тут в Энн проснулось что-то давнее, полузабытое. Она швырнула чепец на стол:

- Только давай не будем играть в Звездную палату, хорошо? Я не обязана отвечать на твои вопросы - слава Богу, мы не на суде. Не хочешь мне помочь - ладно, только незачем засыпать меня вопросами, если не веришь ни одному моему слову.

- А я всего-то спросил, что ты делаешь в тысяча восемьсот пятьдесят первом.

- Ты сам знаешь, что творится у нас в «настоящем». Новое правительство закручивает гайки, отлавливая всех Странников до единого и возвращая их назад в свои времена. В юрском всех сгребли подчистую. Лэнни и его товарищей отконвоировали в «настоящее», но мне удалось их запутать, замести следы - и вот я здесь. Мне казалось, что так безопаснее. Ну, теперь-то твоя душенька довольна?

Буш выхватил оружие и навел дуло на Энн:

- Нет, пока недовольна. Ты явно что-то скрываешь. Откуда тебе известно, что я побывал в две тысячи девяносто третьем?

Вопрос привел ее в замешательство, граничившее со страхом, - во всяком случае, глаза ее растерянно забегали по сторонам.

- Откуда… Да с чего ты взял, что я знаю? Вот впервые от тебя же и услышала.

- Ты говорила, что знаешь, ^сак там обстоят дела.

- Вовсе незачем возвращаться в две тысячи девяносто третий, чтобы знать, что там творится. Ведь знаю же я - хотя в «настоящее» не Странствовала.

Надо признать, это звучало убедительно. Но кое-что все-таки оставалось невыясненным.

- Ты сказала, что взяли Лэнни и его товарищей. Кого именно?

- Ну, Пита, Джека, Джози… - Она перечислила почти всех.

- А Стейн?

Она нервно облизнула губы:

- Эдди, ты пугаешь меня! Он взвел курок.

- Я не видела его в юрском. А ты?

- Где он сейчас?

- Эдди, да откуда мне знать?!

Он тисками сжал ее запястье, его глаза метали молнии.

- Энн, ты знаешь, на что я способен. Отвечай быстро - здесь Стейн?

- Эдди, ради Бога! Я знаю, ты человек жестокий, но ведь я не заслужила…

- Здесь он, я спрашиваю?!

- Да, да, под настоящей фамилией.

- Силверстон?

- Да, Силверстон.

Он решил обыскать ее на всякий случай. Под фарту ^ ком обнаружился газовый пистолет. Что-то подкатило к горлу, когда он ее ощупывал, но разум заставлял его следовать избранному курсу. В этот момент кастелянша прошла сквозь них и выплыла в коридор.

- Ты здесь, чтобы убить его, да? Ты - наемный убийца?..

Она опустила глаза, страшась его ответа. Она - такая хрупкая, почти как Джоан Буш, хоть в остальном они и несхожи. Она, как и Джоан, была всецело подчинена времени. И хотя Буш знал, что никогда не смог бы полюбить ее, он пожалел о сказанном.

- Да, так. И ты должна доставить меня к нему или его - ко мне. Ведь ты знаешь, где он сейчас?

Она была в явном замешательстве - глаза ее всячески избегали его взгляда.

- Послушай, я и правда знаю, на что ты способен, но… ты не доверяешь мне, однако постарайся положиться на меня хоть на пять минут. Подожди здесь, ладно? Я обещаю, что вернусь. Обещаю.

- Но ведь Силверстон здесь?

- Да, да.

- Ладно, даю тебе пять минут - приведи его сюда. Обо мне ни слова - ни ему, ни кому другому. Все поняла?

- Да, Эдди, поняла. Но ты доверяешь мне?

- Как своей матери.

Она пристально сощурилась, подозревая скрытый намек в его словах, затем повернулась и побежала прочь.

А Буш, в свою очередь, почувствовал, что она затевает что-то недоброе. Была в ней какая-то новая, до предела натянутая струна, - как будто кто-то заложил в нее свою программу, как в компьютер. Если держиморды нового режима поймали вместе с Лэнни и ее, она наверняка прошла обязательный учебный курс. А обнаружив ее необычные способности и опыт в Странствиях, институтские вояки могли обучить ее для роли убийцы Силверстона. Вот поэтому Буш и не раскрыл ей своих истинных намерений. Итак, паутина из настоящего опутывала своими липкими нитями и прошлое.

Наверное, власти, потеряв его след, послали ее взамен - и, скорее всего, не одну. Ведь говорила же она когда-то, что боится Странствовать без провожатых… Вывод: возвратится она сейчас не одна. Ведь по дворцу снует шайка резидентов режима, это ясно; значит, она обязательно приведет на хвосте кого-нибудь, даже если с ней и будет Силверстон. Может, они подождут, пока он выстрелит в Силверстона, а потом… Но у Буша имелось преимущество: его намерения не были известны никому. А сейчас надо делать то, в чем себе поклялся, - спасать Силверстона.

Буш здраво рассудил, что не стоит торчать здесь и ждать, пока его сцапают. Энн он не доверял, конечно. Все так же держа ружье наготове, он прошел сквозь дверь и оказался в коридоре.

Дверь в комнату напротив была распахнута. Там гладили белье, поминутно меняя подогреваемые тяжеленные утюги. Буш мельком разглядел на белье монограмму «К. В.» и короны по углам простыней. Он прислонился к косяку и, напряженно щурясь, наблюдал за темным провалом коридора.

Минуты ожидания растянулись на годы, и мерзкий холодок страха начал расползаться внутри. Конечно, всегда можно было вернуться в две тысячи девяносто третий, но ведь там ждали его с отчетом. А если навеки нырнуть в Прошлое - в девонский или кембрийский? Ведь вновь обретенное ощущение цели и осмысленности никуда не денется и составит ему там лучшую компанию. О, как необъятно и неизмеримо время - даже человеческое!

Кто-то не таясь бежал по коридору - Буш слышал скорые шаги. Он поспешно нырнул в тень.

Появился запыхавшийся человек; он был высок, светловолос. Он знал, куда бежал и кого искал. Он протянул Бушу руку, и в жесте этом было столько дружелюбия, что Буш, улыбаясь, уже подавал руку в ответ. Сразу он не понял, кто был перед ним, но этот человек казался ему самым близким из всех чужих!

- Ты?

- Я!

И это был он сам; его будущее «я» вынырнуло из потока времени, чтобы поддержать и укрепить Буша в его намерении. Это было похоже на объяснение в любви. Целое наводнение чувств переполняло Буша при виде собственного повторения в шаге от него, и слова застряли в горле. Но видение длилось лишь секунду: тут же коридор опустел - Буш будущего растворился во мраке.

Рыдание сжало его горло, и неуправляемые слезы побежали по щекам. Но едва он собрался и взял себя в руки, снова послышался шум.

То были шаги не одной пары ног. Буш попятился от светового прямоугольника раскрытой двери.

Он, злорадствуя, представил, как наскочит на Силверстона из-за угла, внезапно - не это ли самое тот проделал в юрском? Заметим, правда, что в тот раз Силверстон, должно быть, принял его за агента Стенхоупа, Хауэса и прочей компании.

Из темноты вынырнули двое, остановившись в ярде от невидимого Буша. Буш уже по шагам догадался, что оба принадлежали к его времени, так что его не обманули их наряды. Одним, вернее, одной из прибывших оказалась Энн; ее сопровождал джентльмен в смокинге. Буш не мог разглядеть его лица, но ему тут же стало ясно: человек этот - не Силверстон.

Двое, все еще не видя Буша, вышли в комнату. Буш последовал за ними, наведя на их спины ружейное дуло.

- Руки вверх! - приказал он.

Оба в недоумении обернулись. Теперь лицо спутника Энн было отчетливо видно. Фальшивые бакенбарды и парик не ввели Буша в заблуждение: перед ним стоял тот, кто однажды пытался умаслить его бутылкой «Черного Тушкана», тот, кто самолично отдал приказ охотиться на Силверстона; и он же первый покарал бы Буша, не выполни он свою миссию. Одним словом, Хауэс.

За долю секунды в мозгу Буша пронеслась целая вереница мыслей: Энн привела сюда Хауэса, - значит, она предала его, - поделом тебе, старый дурак, кто ж доверяет женщине, - она не любит его и никогда не… Он спустил курок. Выстрел пришелся почти в упор. Тонкая спица света пронзила Энн, и она, как сломанная тростинка, упала к его ногам.

Буш перевел дуло на Хауэса и увидел, что зрачок капитанского пистолета уже смотрит на него… И тут что-то снова случилось со временем. Буш видел неторопливо нацеливающееся дуло, как при замедленном прокате кинопленки. Хауэс не спеша примостил палец на курке, а в это же время рука Буша с пистолетом плыла вверх ужасающе медленно, как если бы к ней была подвешена гиря.

Пистолет Хауэса глухо рявкнул, и Буш, погружаясь в темноту, повалился на пол подле Энн.

III. Под кринолинами королевы

- …Вы цитировали Вордсворта! - ледяным тоном отчеканил Хауэс. - Потрудитесь встать!

Окрик вырвал Буша из сумеречного и муторного забытья. Он со стоическим усилием сел, сжимая голову побелевшими пальцами. Хауэс стрелял в него из газового пистолета - действие он оказывал препротивное, но не смертельное. Буш, пытаясь не дать голове разлететься на кусочки, почти искренне жалел, что не получилось наоборот.

Хауэс, оказывается, перетащил его в гигантскую спальню весьма эксцентричного убранства; все здесь было просто подавляющих размеров. Сам Буш возлежал на шкуре белого медведя, которой все равно коснуться не мог.

- О Господи, я убил Энн! - сказал он сам себе, проведя рукой по глазам.

Хауэс так и стоял у него над душой.

- Буш, я разыскивал вас. Что скажете вы в свое оправдание?

- Я буду говорить с вами только после того, как смогу встать.

Хауэс схватил его за руку и дернул вверх, подняв его на ноги. В этот момент Буш занес кулак, но газ действовал надлежащим образом - у него совсем не осталось сил, чтобы вложить их в удар. Хауэс шутя отразил его.

- Ну, вот вы и встали, теперь разберем все по порядку. Мне необходимо знать, где вы пропадали с тех пор, как покинули две тысячи девяносто третий. Я весь внимание.

- Мне нечего сказать вам, равно как и кому другому из сторонников Режима.

- Боюсь, вы не знаете, на чьей я стороне, да и о себе не больше того.

- В своих убеждениях я тверд.

- Замечательно, тогда с вас и начнем. Зачем вы стреляли в Энн?

- Вы все отлично знаете! Я стрелял потому, что она предала меня! Привела вас, чтобы вы меня пристрелили, - и не возражайте, я не поверю.

- Так что ж вы не стреляли в меня, раз я был опасен для вас? - Видя замешательство Буша, он продолжал: - Да я знаю и так. Я читал ваше досье в Институте задолго до того, как послал вас на охоту за Силверстоном. У вас болезненная страсть к женщинам оттого, что ваша мать якобы предала вас когда-то; с тех пор вы всегда пытаетесь предать женщину до того, как она проделает это с вами.

Подстегнутый жгучим желанием оправдаться, Буш возразил:

- Вы не знаете всего, что произошло за последнее время, Хауэс. Не мог я выполнить ваш приказ, будь он неладен. Я скрылся из поля досягаемости ваших цепких лап; размышлял и стал свидетелем невзгод одной семьи из прошлого…

Физиономия Хауэса перекосилась, как если бы он насыпал в рот пригоршню клюквы.

- Может быть, может быть. Богу ведомо, какая каша у вас в голове. Я сейчас разуверю вас кое в чем. Вы жестоко ошиблись насчет Энн и насчет моей роли во всем происходящем.

- Вам бы в ад с вашими проповедями! Пристрелите меня прямо здесь - и с концами.

Хауэс прислонился к дубовому шкафу.

- Очень мне нужно было перетаскивать вас сюда, чтобы пристрелить. Послушайте, поговорим, наконец, серьезно. Я сейчас в большом затруднении - и я не враг вам, хоть от вас я и не в восторге. Итак: Энн любила вас. Считайте, что она пожертвовала ради вас жизнью. Я послал ее в тысяча восемьсот пятьдесят первый, чтобы разыскать вас и убить, пока вы не добрались до Силверстона. Но когда вы с ней столкнулись в коридоре, она не смогла - хотя была вправе - выполнить приказ. Она нашла меня и…

Буш язвительно рассмеялся:

- Ну а вы, значит, щадя мои чувства, исполните собственный приказ за нее. Вы очень щепетильны!

- Надеюсь, что так. Но вы многого не понимаете. Последнее время я и думать о вас забыл - голова была занята другим. Но когда прибежала Энн и сообщила, что видела вас здесь, я тут же понял: вы переменили мнение и решили предупредить Силверстона об опасности. Не протестуйте! Я сам прибыл сюда ради его спасения. Я надеялся обрести в вас союзника - вот для чего Энн привела меня к вам. Я думал, мы сразу же все обсудим. А вы - тут же за пистолет…

- Боже, какую ахинею вы несете! Кто, как не вы, заслал меня сюда с заданием убийцы! Ведь смешно было бы предположить, что вы переметнулись в другой лагерь за одну ночь!

- Одна ночь здесь ни при чем. Я всегда был и буду в одном лагере - в том, что стоит против Болта, Глисона и всего, что они несут с собой.

Буш потер шею ладонью.

- Смешной вы человек. Думаете, я хоть единому слову поверил? Да, как же. И для чего вы все это затеяли?

- Силверстон знает нечто, способное свергнуть диктатуру партии Действия, да и любой тоталитарный режим. Уинлок, как вы знаете, заперт в сумасшедшем доме под надежной охраной. Но, конечно, он в самом что ни на есть здравом уме. Силверстона он когда-то считал своим оппонентом, но последние события многое изменили: теперь они союзники, потому что враг у них общий. Мы сумели подставить в охрану Уинлока своих людей. Вот увидите, они оба станут опорными точками надвигающейся революции. Я работаю на нее - а значит, и на них.

Буш посматривал на него все еще недоверчиво:

- Докажите!

- Так вы же и есть мое доказательство! Моя обязанность, как вы знаете, - обучать и засылать в прошлое агентов. Я замечательно использовал эту возможность, подбирая на эти роли самых неподходящих людей. А вы - убийца Силверстона - шедевр, предмет моей профессиональной гордости!

И оба непроизвольно расхохотались.

Буш все же не до конца поверил в сказанное. Он мучительно соображал, на чем бы еще подловить Хауэса, но в следующий же миг что-то в лице капитана развеяло все его подозрения.

- Ну, положим, я поверил. Что нам делать дальше? Хауэс со вздохом облегчения спрятал пистолет в карман и протянул ему руку:

- Теперь мы - союзники, и главная наша задача пока такова: забрать Силверстона и бежать отсюда побыстрей.

- А как с телом Энн? Мне хотелось бы забрать его с собой в «настоящее».

- Это подождет; Силверстон пока - на первом месте.

Хауэс вкратце обрисовал картину происходящего: Новое правительство все крепче сжимало страну в железных тисках; были разогнаны профсоюзы, закрыты университеты. Всюду насаждались новые драконовы законы и правила, невыполнение которых жестоко каралось. Кто-то из руководства пронюхал о связях Хауэса с «бунтовщиками», и тот поспешил скрыться в прошлом в компании Энн - революционным силам там очень пригодилось бы его присутствие.

Разыскать Силверстона оказалось делом непростым. Известно было, что он покинул юрский во время облавы на «подозрительных личностей». Потом он блуждал по разным эпохам, пока не оказался в тысяча девятьсот первом году - это был «потолок» его приближения к «настоящему» .

- Тысяча девятьсот первый поверг его в уныние, - рассказывал Хауэс. - Он был один-одинешенек, и это здорово его угнетало. Он избрал своей резиденцией Букингемский дворец. Однако он неудачно подгадал время: тогда всего лишь месяц прошел после смерти королевы, и все вокруг казалось обернутым единым куском черного крепа. Силверстон долго не вынес этого и перебрался сюда в поисках соратников. Тут мы его и встретили… А это еще кто? - Хауэс с круглыми от изумления глазами мотнул головой в сторону исполинской кровати. За нею маячил туманный женский силуэт; сквозь него был виден рисунок обоев.

- Мы не единственные призраки здесь, - ответил Буш.

- Она за нами шпионит. Откуда она взялась?

- Точно не знаю. Она преследует меня уже многие годы.

Хауэс вплотную приблизился к этому сгустку мрака и с удивлением его разглядывал. Буш ни разу еще не посмел взглянуть на нее так; она была, вероятно, частью его личности, и части этой он всегда стыдился посмотреть в глаза. Надо ли говорить, что Бушу совсем не польстило резюме Хауэса:

- А она похожа на вас.

- К делу! Где сейчас Силверстон?

- …Не выношу, когда за мной подсматривают.

- Тогда сделайте что-нибудь - если сможете.

- Да, вы правы - тут ничего не поделаешь, - и Хауэс отвернулся.

- П-послушайте: Энн действительно любила меня? - Этот вопрос, оказывается, давно не давал Бушу покоя.

- Ну, так я понял. - Хауэс пожал плечами, как будто собираясь продолжать, но передумал и завел речь о другом: - Нам надо бы переправить Силверстона в безопасное место. Дворец уже наводнен шпионами режима. К сожалению, безопасных мест совсем немного. И потом… видите ли, Силверстон - человек до странного осторожный. Он постоянно дрожит за свою жизнь, и теперь главная его забота - передать свои знания в надежные руки и голову… Мои руки и голову он надежными не считает - вообще не доверяет военным… Погодите-ка… Ох, голова моя садовая! Да вы же, Буш, вы тот самый человек, кто ему нужен! Ведь вы художник, а у него, похоже, сдвиг на почве искусства. Скорее к нему!

Оба поспешно шагнули к двери - и недоверчиво переглянулись.

- Ну же, вперед, показывайте дорогу, - поторопил Буш. - Если мне приходится верить вашему рассказу, то вам - убеждать себя, что я не выстрелю вам в спину!

Бушем снова овладела неуютная мысль о том, что его собственное сознание скрывает что-то от него самого. Но размышлять об этом он тогда не мог - все внутри было придавлено горем и сознанием вины в смерти Энн.

Пока оба Странника, колеблясь, изучали друг друга, Леди-Тень не спеша вышла из комнаты. Это заставило Хауэса встрепенуться.

- Ну, вперед! - скомандовал он.

Выйдя снова в коридор, Буш почувствовал, что задыхается, и лихорадочно втянул струю через фильтр. Возмездие за Энн и Лэнни уже пустилось за ним в погоню, и он боялся представить, какую форму оно примет.

Хауэс дорогой давал какие-то инструкции; Буш едва слушал его. Приближался обеденный час, и коридор теперь был полон. Если бы Хауэсу сейчас взбрело в голову пристрелить Буша прямо здесь, эти люди и знать бы не знали о случившемся и преспокойно проходили бы сквозь его тело.

- Силверстон сейчас в Западной гостиной, - бросил Хауэс через плечо.

А кругом сновали фраки, декольте, расшитые шелковые жилеты, и на каждого гостя приходилось по крайней мере по одному ливрейному лакею. Буш внимательно вглядывался в них, разыскивая силуэты потемнее.

Тем временем наши путники оказались у нужной двери. Ее охранял важный человек в ливрее, и краски этой ливрей были куда гуще, чем на всем окружении. Но стоило Бушу вскинуть пистолет, как Хауэс перехватил его руку:

- Он - йз наших. - И, обернувшись к стражу: - Все спокойно?

- Силверстон пока там; никто не входил, не выходил и не вламывался.

Хауэс недоверчиво нахмурился, затем кивнул и скользнул за полуоткрытую дверь. А Буш колебался, в упор разглядывая стража, - но, похоже, он совсем разучился делать различие между другом и врагом. Мрачные предчувствия не давали ему потянуть ручку двери на себя. Буш колебался; но тут же он представил себе, с каким облегчением сбросит с плеч гору нервного напряжения, когда закончится вся эта заваруха, - и, уже смеясь над своими страхами, прошел в комнату вслед за Хауэсом.

Оглушительный удар тут же свалил его с ног.

Буш не сразу понял, что лежит, перегнувшись пополам и уткнувшись лицом в узорчатый турецкий ковер. Он попытался хотя бы сесть - ему с трудом это удалось. И тут же у затылка ощутился холодок пистолетного дула.

- Это кто еще такой? - рявкнул кто-то сверху.

- Мой друг, - ответил голос Хауэса.

Буш оглядел комнату - насколько это возможно было сделать, не поворачивая головы. Иуда-охранник как раз закрывал за собой дверь. Его сподвижников в гостиной было пятеро. Четверо из них, видимо, прятались за дверью, когда входил Буш, и теперь составляли ему и Хауэсу почетную охрану. Все они были ни дать ни взять викторианские джентльмены. Один из них нагнулся и сорвал с Хауэса парик и фальшивые бакенбарды; и этот последний выглядел совсем уничтоженным и потерянным, лежа на полу под прицелом пистолета.

- Все вы виноваты, - шепнул он Бушу. - Не провозись я столько с вами, все могло бы обернуться иначе!

Хауэс принялся было распекать предателя привратника, но новый удар заставил его умолкнуть.

Пятый член шайки располагался у окна, изредка в него поглядывая. Возле него обнаружилось кресло, к которому был накрепко привязан человек с кляпом во рту. Буш догадался прежде, чем разглядел: это был Силверстон.

- Ну, видите - все оказалось легче, чем мы думали, - произнес тот, кто столбом возвышался над Хауэсом, - по всему видно, что предводитель шайки. На нем был серый плащ и цилиндр, и этот костюм явно не вязался с его злокозненным, хотя и умным лицом.

- Да, мне следовало бы знать тебя лучше, Гризли. Ну, действуй же! - едко процедил сквозь зубы Хауэс.

Гризли. Бушу уже приходилось слышать это имя. Где же… Ну да, конечно: лейтенант, один из былых приверженцев Болта. Сменил себе босса, вот и все.

- Мы отправим вас - тебя, Хауэс, и твоего прихвостня - назад, в две тысячи девяносто третий, - процедил тот, не клюнув на издевку. - Вы предстанете перед судом по обвинению в измене государству и правительству, которому я имею честь служить. Вам введут дозу КСД, и мы доставим вас, как миленьких, домой. Силверстону мы, разумеется, не предоставим большего комфорта на время Странствия.

Он кивнул стоявшему рядом, и тот вытащил из ранца шприц и ампулы. В тот же момент массивная дверь распахнулась, и в комнату вошли несколько ливрейных слуг. Гризли и компания встрепенулись было, но лакеи были у себя дома в этой эпохе: они прошли сквозь наших Странников и глазом не моргнув. До их'прихода гостиная была пуста. Лакеи шли гуськом, раздувшись от важности, и поправляли тяжелые портьеры.

Это зрелище отвлекло всеобщее внимание, и Буш начал прикидывать, успеет ли он вырваться и скрыться за дверью. Такая попытка была обречена на провал при обычных условиях, но сейчас стоило попробовать. Буш уже собрал в себе силы для прыжка, когда произошло нечто.

Сквозь стену в комнату вплыли четыре тени из будущего - Леди-Тень и трое мужчин. Они, казалось, висели в воздухе; каждый сжимал в бесплотных руках длинную трубку, и трубки эти были уже нацелены на гризлийцев.

Буш быстро поднял глаза на Леди-Тень; их взгляды встретились. Она слегка кивнула ему и прикрыла себе нос и рот ладонью, как бы побуждая Буша сделать то же самое. В следующее мгновение они уже окружили захватчиков и открыли по ним огонь из своего фантастического оружия.

Вещь неслыханная - заряды, выпущенные из оружия будущего, пробили энтропический барьер. Сжатые струи невидимого газа метнулись в поборников режима. Те с перепугу открыли беспорядочную (и бесполезную) стрельбу, но, втянув ноздрями едкий воздух, тут же мешками валились на пол.

Буш сам невольно глотнул газа, и в голове все смешалось и поплыло. Спешно зажав нос и рот ладонью, он, как смог, выбрался из комнаты.

Все ощущения его притупились, перед глазами стоял туман. Да, тщетно действие - всякое действие и это его действие. И никогда-то он не был свободен… и тайна Вечности.

Буш усилием воли собрал разлетавшиеся осколками мысли, как склеивают чашку. Только сейчас он обнаружил, что сидит на полу, вытянув ноги поперек коридора как шлагбаум. Коридор снова опустел - видимо, все приступили к трапезе. И только две фигуры, полные величавого достоинства, плыли по направлению к нему. Дама грациозно и истинно по-королевски опиралась на руку своего спутника, а он… Ну конечно! Не мудрено, что лакеи, кланяясь им, чуть ли не подметали париками пол! Буш, стиснув зубы, попытался отползти с дороги ее величества королевы Англии и принца - Консорта, но не успел - они прошли сквозь него, и голова Буша на миг утонула в пышных призрачных юбках.

Казалось, сама абсурдность этого происшествия возвратила Бушу- рассудок и способность соображать. Он теперь почти без труда поднялся, глотнул свежего воздуха через фильтр и взвел курок газового пистолета. Наконец он собрался с духом и заглянул в щелку двери, через которую только что спасся.

Бесчувственные Странники лежали кучкой на полу. Лакеи-викторианцы, закончив свой обход, все так же невозмутимо, словно неся на головах наполненные сосуды, туськом выплыли из комнаты. Четверо из будущего слегка поклонились Бушу и тоже выскользнули прочь.

Буш решил, что время никогда не ждет и даже в этом необычном случае ждать не будет. Он поспешно разоружил гризлиевцев - те и не шелохнулись. Потом, следуя только что пришедшей в голову мысли, повытаскал из их карманов и ранцев весь запас КСД - это могло хоть на время задержать их возвращение в «настоящее». Он выволок Хауэса, не подававшего признаков жизни, в коридор и снова вернулся в комнату за Силверстоном. Тот все еще был привязан к креслу и тоже временно отключился под действием газа. На полу обнаружилось лучевое ружье Буша - он выронил его, когда был сбит с ног, входя сюда впервые.

Нашарив в ранце нож, Буш разрезал путы Силверстона и, вытащив этого последнего в коридор, связал ими покрепче Хауэса.

- Сам знаешь за что, - бросил он.

А затем понесся по коридорам, не разбирая дороги, с отчаянными воплями: «Энн! Энн!»

IV. Луч, оказавшийся безвредным

Есть точки на кривой нашего жизненного пути - скажем, день в покинутом саду, строка из Вордсворта, клюшка для гольфа или долгие сумерки на девонийском берегу; они, подобно колышкам, держат нашу память в прочной сети.

Но сейчас Буш впервые прорвал эту сеть. Так сильно в нем было предчувствие, что Энн не умерла, что он, казалось, забыл все прожитое, сошел со старого пути и начал новый, с нуля.

Пробежав немного, Буш внезапно остановился: он понял, что ничего не выбегает; так искать Энн бесполезно. Времени в обрез: Гризли и его присные вот-вот придут в себя. Необходимо предпринять новое Странствие, но на этот раз - недалекое.

Для начала он снова вернулся в гостиную. КСД еще не иссяк в его крови - ведь в тысяча восемьсот пятьдесят первый он прибыл совсем недавно. Усилием воли он привел в действие скрытые рычаги своего сознания и нырнул в мощный поток времени. Барахтаясь и отчаянно борясь с течением, он то и дело на короткий миг выныривал. Та же комната, но - разные времена, разные люди. Бушу необходимо было поймать и остановить то мгновение за несколько минут перед тем, как Хауэс и Энн нашли его в коридоре; то самое мгновение, когда тот Буш - несколькими часами старше Буша теперешнего - дожидался их у раскрытой двери гладильной. Но как отыскать этот безликий, безымянный день, не отмеченный для других ничем, - разве что педантичная королева занесла его в свой дневник как веху «одним днем меньше»…

Ага! А вот и Силверстон. В одно из «выныриваний» Бушу бросилось в глаза длинноносое лицо. Он спрятался за портьеру, приготовившись наблюдать; но затем ему припомнился рассказ Хауэса: ведь Силрерстон прожил в тысяча восемьсот пятьдесят первом довольно долго до прибытия туда Буша. Значит, недолет; но направление взято правильно - цель была уже близка.

В конце концов инстинкт сам подсказал ему, где остановиться. Комната тонула в полумраке. Силверстон сидел, вытянув ноги, прямо на полу; подле него стоял Хауэс. Оба встрепенулись, когда в комнату пулей влетела Энн. Весь облик ее выказывал сильнейшее волнение.

- Дэвид! Я только что видела здесь Эдди Буша!

Она выжидающе воззрилась на Хауэса, все еще прерывисто дыша и нервно сплетая пальцы. Хауэс же вмиг посуровел, сложил кожу лба в глубокомысленные складки и даже подергал свои накладные бакенбарды разок-другой.

- Этого и следовало ожидать, - прокашлявшись, степенно изрек Силверстон. - Я видел его мельком в этой самой комнате пару месяцев назад. Он уже тогда строил против меня козни!

Хауэс, похоже, вовсе не слушал его.

- Ты, конечно, выполнила приказ? - адресовался он к Энн.

- Ну как я могла, Дэвид, подумай! Без горячки подумай: он изменил свое решение. Теперь он хочет и может помочь нам. Видит Бог, как нам нужна помощь!

- Ну, вот уж спасибо за новости! - Хауэс схватился за пистолет и бросился к двери. - Доверять или не доверять Бушу - все лишняя забота, а мы и сами, без него, прекрасно умеем осложнять себе жизнь. Веди меня сейчас же к нему!

Энн перехватила его руку с пистолетом:

- Ради Бога! Ты непременно пожалеешь о том, что совершил. Буш будет нам полезен. Прошу, веди себя с ним разумно, ведь он - «личность непредсказуемая». Узнаешь свои слова? К тому же у него лучевое ружье.

- Ха! С этим порядок, можно не беспокоиться: ружье безвредно, как детская игрушка. В свое время я все предусмотрел.

- Как обычно. Но я очень прошу, не причиняй ему вреда!

Хауэс в упор посмотрел на нее, и складки меж его бровей сами собой разгладились.

- Ты все еще вздыхаешь по нему?.. Ну что ж, придется с ним побеседовать. Но не забывай: мы многим рискуем… Профессор Силверстон, будьте любезны, подождите нас пару минут. Мы быстренько все закончим и тут же отправимся.

- Но как там с моим чемоданом? - забеспокоился Силверстон. - Я не могу отправляться без него. Энн, вы, по-моему, как раз за ним и…

- Я собиралась - и тут налетела на Эдди. Но не беспокойтесь, я мигом его принесу.

Бушу недосуг было дослушивать до конца их разговор - он, крадучись, выскользнул из комнаты.

Он изучал выражение лица Энн в тот момент, когда Хауэс спросил, вздыхает ли она по нему. До того мгновения Буш считал, что навсегда потерял дар любви, но взгляд Энн его сразу в этом разуверил.

И впервые он увидел ее лицо без той безразлично-циничной маски, которую принимал раньше за ее настоящие черты.

Но Хауэс - каков комедиант! Буш нашел в себе мужество признать, что этот последний, с его храбростью, трезвой головой и практической сметкой, мог бы поучить его многому. Ведь это Хауэс, заранее все продумав, вручил своим агентам совершенно безвредное оружие - так, как если бы он предвидел сегодняшний случай. И если его ружье вместо лазерного луча послало в цель безобидную струйку света, значит… значит, Энн он не убивал!

Надо ли говорить, что с этого момента у Буша отпали всякие сомнения в искренности и намерениях славного капитана!

Теперь Буш мог с легким сердцем вернуться в то мгновение, в котором Силверстон и Хауэс все еще полулежали в коридоре, оцепененные действием газа. Но Буш чувствовал не просто облегчение - он ликовал, торжествовал! Как все-таки приятно стряхнуть с себя дурной сон, в котором ты был убийцей, и вновь ощутить, что ты по-прежнему чист, добродетелен и никем не проклинаем! И Энн жила, как прежде.

Внезапная мысль клюнула Буша, и он, смеясь почти в открытую, стрелой полетел по коридору, повторяя путь, только что проделанный Энн.

Он вскоре нашел того, кого искал. Тот все еще прятался в тени у двери гладильной. Буш протянул к нему руку - и его зеркальное отражение пожало ее. Оба лица - или одно? - одновременно озарились улыбкой. Так все-таки странновато-непривычно и здорово видеть вот так себя самого!

- Ты?

- Я!

Это было похоже на взаимное признание в любви. Ну разве не идеальную любовь испытываешь к человеку, чьи мысли и желания тебе известны и так близки - все до единого! Чувства переполняли его, он не смог сказать ничего больше. Пора было возвращаться в покинутое мгновение недалекого будущего. Он оттолкнулся, как стартующий бегун, от момента, в котором находился, и…

…И снова оказался в полутемном коридоре, рядом с простертыми на полу Хауэсом и Силверстоном. Тут же вернулось сознание висящей в воздухе угрозы и стремление поторопиться.

Буш склонился над Силверстоном, тряхнул его плечо и позвал:

- Стейн! - но потом передумал и шепнул еще раз: - Профессор Силверстон!

Тот открыл глаза и пробормотал:

- Это оружие - вот вам доказательство! Я же говорил…

Буш уставился на него во все глаза. Неужели профессор знал, что его лучевое ружье… Силверстон тем временем уже сел, и его следующая фраза была уже не такой туманной:

- Оружие, что принесли с собой те четверо из будущего, - доказательство тому, что моя теория абсолютно верна. И мы найдем еще доказательства, вот увидите! Ведь впервые на моей памяти они преодолели энтропический барьер!

Буш, почему-то задетый тем, что Силверстон имел в виду не его случай, промолчал.

- А ведь это, должно быть, достаточно просто, - продолжал ликовать профессор. - Мы и сами, наверное, додумались бы до такого через несколько лет… Помогите-ка мне подняться. Я знаю вас, вы - Эдвард Буш. Нам уже доводилось встречаться, ведь так? Правда, не всегда эти встречи были дружескими… Надеюсь, я не слишком покалечил вас тогда, в юрском. Но вы должны меня извинить - ведь я принял вас за Болтову ищейку, а в моем положении…

Буш рассмеялся:

- Тогда я едва вас заметил - меня слишком увлекла ваша спутница.

Впервые черты Силверстона, до этого словно скованные заморозком, оттаяли. Он улыбнулся:

- Да, она увлекала тогда и меня. Женщины - моя слабость, и я охотно в ней признаюсь… Благодарю, что вытащили меня из комнаты. Теперь развяжите-ка Хауэса - и в путь!

- Я связал его за дело. Он поступил со мной жестоко только для того, чтобы я, подавленный горем, повиновался без вопросов. А теперь поделом ему: я терпеть не могу быть орудием в чужих руках.

- А разве не все мы - чье-то орудие? Ведь на этом и стоит общество.

Каждый из нас - чье-то орудие… Не такая уж новая мысль, но она отлично поясняет одну из сторон человеческих отношений: человек использует - и используем. Вот он, Буш, использовал Энн. Хауэс, в свою очередь, использовал его. А теперь Буш заставит послужить себе Хауэса, да и Силверстона.

За ними обоими стояла сила, власть, в конце концов. Если Буш поможет им сейчас, то в две тысячи девяносто третьем они могут оказаться полезными ему. Он надеялся с их косвенной помощью снова обрести свободу и возможность творить. Значит, если он хочет сохранить жизнь своему искусству, придется на время забыть о некоторых сторонах своего «я».

Буш принялся освобождать Хауэса от пут. Пока он негодовал на собственноручно завязанные узлы, Силверстон поведал ему следующее:

- Нужно вам знать, что здесь, в Букингемском дворце, обреталась группа интеллектуалов - изгнанников из нашего с вами времени. Я передал им свое послание, и сейчас они уже в пути - распространяют его по миру.

- Послание? Давно ли вы ударились в религию?

- Вы не понимаете: речь идет о моем учении. Ах, как мне недостает сейчас Уинлока - наша ссора, разумеется, теперь улажена. Даже мне самому не постичь всего того, что я открыл. Mоe открытие переворачивает весь миропорядок, я сам никак с этим не свыкнусь. Так что - в путь, немедленно, не мешкая!

- Но я и с места не сдвинусь без Энн!

- Знаю, что не сдвинетесь. Она сейчас вернется с моим чемоданом - без него я никуда. Я позабыл его внизу… А, утро доброе, капитан!

Распутанный Хауэс сел, ворча, тряхнул пару раз головой, чтобы привести в порядок мысли, беспокойно глянул на Буша:

- Вы знаете про Энн?.. Ну, то, что она жива? Буш молча кивнул.

- Мне искренне жаль, что так вышло. Но виноват во всем только ваш буйный темперамент. Когда вы пальнули из своего игрушечного ружья, Энн бросилась навзничь; а после того как я усыпил вас газом, пришлось убедить ее не оживать еще несколько часов… Не сердитесь, но вам и вправду была необходима хорошая встряска.

- Да ну вас совсем! - Буш раздраженно отвернулся, и в этот момент из-за угла в коридор влетела Энн с пластиковым чемоданчиком под мышкой. Силверстон тут же сграбастал чемоданчик, а Буш - Энн. Она улыбнулась ему, слегка приподняв бровь - по-прежнему игриво-недоверчиво.

- Зачем ты так поступила?

- Нет, вы послушайте: это он меня спрашивает! А зачем ты принялся палить?.. Ни слова, я знаю ответ: ты мне не доверяешь. Вернее, не смеешь довериться, как не смеешь довериться себе.

- Тогда я просто помешался с горя, когда увидел с тобой Хауэса, ведь я решил, что ты выдала меня ему! И я выстрелил только потому, что любил тебя, Энн, видишь, я совсем потерял рассудок.

Она махнула рукой и опустила глаза.

- Пора бы покончить с разборками - так вы и до второго пришествия не наговоритесь, а наше время на исходе, - встрял Хауэс. - Гризли и его команда вот-вот оклемаются. Конечно, можно пристрелить их, пока они безвредны - может, Буш об этом позаботится? - но это тоже займет несколько лишних минут.

- Вы несправедливы к Бушу, - запротестовал Силверстон. - Он вызволил нас из когтей Режима, за что ему тысяча благодарностей. Но время не ждет! Мой чемодан со мной: возьмемся же за руки, доза КСД - и в путь, подальше от этого сумасшедшего дома! Мы отправимся в юрский.

- А я думал, что мы возвращаемся домой, - возник Буш.

- Слушайте, что вам говорят, - рявкнул Хауэс, вскрывая ампулу.

- У нас там дело: нужно подхватить еще одного человека, - поспешил вставить Силверстон, своим тоном и видом извиняясь за отсутствие у Хауэса хороших манер.

- Ну, все готовы? - профессор оглядел спутников. Хауэс уже крепко вцепился в него и сжал теперь руку Буша, в то время как тот взял за руку Энн.

- На старт, внимание - марш! - скомандовал Хауэс по старой привычке.

V. За гранью времен

Букингемский дворец - и юрская саванна. Для Странствия Духа они были едины в одном аспекте: оба лежали под непроницаемым покровом безмолвия и недосягаемости.

Вся четверка материализовалась в юрском одновременно, и Буша тут же охватила накопленная днями усталость и апатия. Он недобро глянул на Силверстона и Хауэса. Вся цепь происшествий в Букингемском дворце не оставила в его памяти ничего, кроме раздражения; и тут же в противовес вспоминалось ликование полета и божественный экстаз в тот момент, когда он покидал Всхолмье. Все его попытки встрять в события этого мира кончались раздражением и недовольством; так не лучше ли пребывать всю жизнь в безмолвном одиночестве?..

Они стояли на берегу мощной медлительной реки. Позади взлохмаченными вихрами косматились джунгли, а впереди простиралась холмистая равнина. На небе зависли свинцовые облака - в общем, приевшийся юрский пейзаж.

- Капитан Хауэс, - заговорил Силверстон. - Может, вы и Энн сходите за нашим другом, пока мы с Бушем передохнем тут немного?

- Хорошо, мы уже отправляемся. Это займет часа два-три, так что отдыхайте, профессор, сколько сможете. И вам, Буш, не мешало бы сделать то же самое.

Энн помахала рукой оставшимся, и скоро маленький отряд уже исчез за холмом.

Силверстон тут же достал из чемоданчика походную кровать, жестом пригласив Буша сделать то же.

- Нам здесь ничего не угрожает, ближайшее поселение в двух милях отсюда. Капитан и Энн сейчас подберут кое-кого, и мы двинемся к концу нашего пути.

-  Профессор, объясните, пожалуйста, кого мы ожидаем здесь и в каком направлении тронемся дальше?

- Вы слишком размениваетесь на мелочи, мой друг, впрочем, как и я, и все мы… Вот, кстати: мои часы разбились, и я постоянно раздражен, потому что негде узнать время. Время! А ведь часы - дряхлый пережиток прошлого! Вы видите, я человек противоречивый.

- Как и я. Вы помните свое детство?

- …Нам необходимо отдохнуть. Но на первый ваш вопрос я отвечу. - Силверстон раскрыл привезенный из Викторианской эпохи чемодан. - Ведь вы были когда-то художником, не так ли?

- Я художник! Нельзя перестать им быть.

- Значит, будем считать, что вы этого не афишируете.

Буш начал искать намек в этих словах, но вмиг забыл обо всем, когда Силверстон достал из чемодана небольшую пластину.

- Скоро здесь появится автор этого произведения. Он правильно воспримет мое открытие и тут же за него ухватится. Вы сами знаете, что все вновь открытое нуждается не только в научной, но и в художественной интерпретации. Это извечная задача художника, а этот человек идеально мне подходит. Вы только посмотрите на его работу! - (Буш уже и так смотрел.) - Это Борроу! Вот талант! Вы не находите?

Группаж Борроу изображал несколько разрозненных скоплений тьмы, перемежающихся трассирующей пылью цветных пятнышек. Кое-где они группировались так, что эти массы можно было принять за атомные ядра, или города-муравейники, или звезды. Все двусмысленно и туманно. Кое-что было, на взгляд Буша, слабовато, но и эти штрихи являлись неотделимой частью целого, словно Борроу развернул в работе самого себя и обозревал эту развертку своей личности во всех ее проявлениях.

Группаж, с точки зрения техники исполнения, впечатлил Буша куда меньше, чем виденное им в «Амниотическом Яйце». Однако эта работа была содержательнее. Буш безошибочно определил, что это самое позднее произведение Борроу и что все предыдущие были своего рода эскизами к ней. Это был поздний Борроу - как поздний Тернер, поздний Брак, поздний Кандинский. Бушу все еще не до конца верилось, что его флегматичный друг мог создать подобное; однако подпись под работой отвергала все сомнения.

И вот теперь Борроу должен был присоединиться к ним.

Буш понял вдруг, что не отрывает глаз от работы уже очень долго. Некоторые ее части находились в медленном постоянном движении, другие - в движении воображаемом. Глядя на творение Борроу, Буш впервые зрительно представил то, что давно уже его смутно тяготило: время спластовалось вокруг него в складки, которые образовали гребень гигантской волны, готовой вот-вот поглотить его. Буш снова взглянул на Силверстона; у него уже отпало желание спрашивать, куда они отправятся вместе с Борроу.

- Давайте все-таки отдохнем, профессор.

В его сон ворвались голоса; потом возникло лицо Энн, склонившейся потрясти его за плечо. Буш сел и осмотрелся по сторонам. Казалось, только мгновение назад он закрыл глаза, но голова была на удивление ясной. Тут же припомнилось предшествовавшее этому событие; Буш встал и отправился пожать руку Борроу.

- Ты зря времени не терял, - заявил он с ходу.

- Это все «Амниотическое Яйцо», в подобной обстановке и не такое можно сотворить.

- Нет, за этим стоит нечто большее. Вер тоже это говорила.

Борроу поспешил переменить тему:

- Я оставил Вер временным комендантом крепости. Труба Нормана Силверстона позвала меня на приключения - я бросил все и прибежал на зов. Но все это для меня ново, и я дрожу от страха перед неизвестностью, как птенец перед первым полетом.

Странно, но Борроу выглядел необычайно спокойным. Он был, как всегда, безупречно одет (в наглаженный старомодный костюм), а ранец он небрежно перекинул через одно плечо. Интересный, однако, выходил из него глашатай нового миропорядка, хотя что это за порядок, никто пока толком не знал.

- Да мы все понемногу дрожим от страха, Роджер. Но, в конце концов, юрский безопаснее, чем Букингем-ский дворец.

- Ну, не скажите, - встрял Хауэс. - Поселок снова наводнен шпионами. Нас уже засекли и теперь обязательно выследят - это уже дело времени. Ведь голова Силверстона оценена.

- Но тогда… профессор, командуйте - и немедленно в путь!

Профессор проснулся чуть раньше Буша и уже сложил походную кровать. Взглянув ему в лицо, Буш увидел, как тот обеспокоен. Увидел он также, что Леди-Тень явилась снова; она стояла в сторонке и ничего не упускала из виду.

- Мистер Борроу, - сказал Силверстон. - У нас у всех, кроме вас, КСД еще циркулирует в крови. Будьте добры теперь принять и свою дозу. Я счастлив, что вы согласились нас сопровождать. Мне кажется, что вы - и мистер Буш, несомненно, тоже - окажетесь чем-то вроде Амниотического Яйца для грядущих поколений, и гарантией тому - ваше необычайное дарование.

- Капитан Хауэс уже сообщил мне, куда лежит наш путь.

- Прекрасно. - Силверстон обратился к Бушу: - Теперь только вам неизвестны наши планы. Возьмите же Энн за руку, Энн возьмет руку мистера Борроу, а вы, мистер Борроу, - капитана. Я присоединюсь к вам, Буш, и мы немедленно отбываем. Мы переместимся туда, где нам гарантирована безопасность, - за пределы девона, в криптозойскую эру.

- А вы знаете, что состав воздуха в эпохах на заре мира…

- Знаю, конечно. Но мы постараемся проникнуть в криптозойскую эру так далеко, насколько это возможно. И потом , в самом крайнем случае у нас есть на кого положиться, - он указал на Леди-Тень, в то же время вежливо кивнув ей.

Все взялись за руки. Буш не проронил ни слова - не только потому, что Хауэс, видимо, все еще имел на него зуб и мог его подловить; нет, его занимало странное чувство, будто его выбросило волнами реальности на незнакомый берег и вода с отливом отступает оставляя его на берегу.

И в то время как какая-то часть его мозга автоматически, пункт за пунктом, исполняла предписания Теории, из головы никак не шла дурацкая аналогия, с помощью которой отец однажды описывал миссис Эннивэйл возраст Земли. Тот самый циферблат; согласно ему, все зародилось в полночь. Стрелки его еле тащились вдоль делений - часов, за которыми стояли темень, грохочущие вулканы, магматические моря и нескончаемые ливни. Потом долго тянулся серый рассвет, и только к одиннадцати часам первый поликозавр-лежебока показался на чашечку кофе. Человечество просунуло ногу в дверь всего за- несколько секунд до полудня - и в это самое время, как считает кое-кто, тьма снова пала на землю, и все началось сначала.

Когда Буш вынырнул, он погрузился почти в такую же темень, какую себе только что воображал. Остальные стояли тут же, судорожно дыша сквозь фильтры.

Стояли они не на земле как таковой, а на собственном, невидимом грунте - такое несоответствие в Странствиях случалось часто. Земля лежала футах в десяти под ними; странное было состояние.

Мир под ними бушевал и содрогался. На землю изливались мощные потоки дождя; они, скорее, напоминали реки, текущие вертикально.

- Да, это криптозойская эра; но день дождливый - мы выбрали не совсем удачно, - мрачно улыбнулся Силверстон.

Внизу простиралась огромная каменная глыба, а вокруг нее кружили мощные водовороты. Вода почему-то совсем не пенилась, хотя с высоты на ее поверхность обрушивались огромные жидкие массы. Базальтовый остров прочертила зигзагообразная трещина, и из нее тоже извергались фонтаны воды.

Вода, желтоватая повсюду, в черной пропасти казалась темно-коричневой. По небу носились далекие предки облаков, но на существование солнца не указывало ничто. Просто темные пятна на небе сменялись более светлыми.

Странникам так и не удалось определить, находились ли они над материком или формирующимся дном океана. А приподнятость их над Землей говорила, скорее всего, о том, что уровень поверхности метавшейся в горячечном бреду планеты постоянно менялся.

- Нам нечего здесь делать, - выразила общую мысль Энн. И цепь-пятерка снова отправилась в путь.

Мощный поток времени стремительно нес их к Точке Исхода. Пять раз они показывали головы на поверхность и осматривались. Зрелище непознанного (и непознаваемого) вселило в сердца Странников великий ужас и трепет - и было из-за чего. На их глазах планета Земля проходила стадии своего формирования; ее атмосфера представляла собой смертоносную для человеческих легких смесь метана и аммиака. Но и это было не все: ведь криптозойская эра составляет пять шестых геологического возраста Земли. А значит, в каждом из отрезков их пути помещалось около десяти миллионов лет! И даже сейчас они только едва-едва подбирались к началу эпохи.

На каждой из своих остановок они замечали, что уровень поверхности Земли по отношению к их «полу» все время менялся: однажды они оказались прямо в недрах огнедышащего вулкана. Бушу, конечно, припомнилось тёрнеровское полотно «Дождь, пар и скорость». Сейчас эта картина распространилась на три измерения, и они, пятеро, были одним из ее фрагментов.

Когда все вынырнули в пятый, и последний, раз, глазам их предстал пейзаж периода засухи - слоистые тучи не изливали теперь на землю своего содержимого. Неизвестно, длилось ли это затишье день или столетие. Бесспорно было одно: здесь не властвовало человеческое представление о Времени, здесь повелевали иные, свои законы. А Странникам осталась лишь роль скромных наблюдателей.

Несомненно также, что окружавшее их безмолвие точно воспроизводило состояние мира и за энтропическим барьером. Надо всем вокруг повисла великая тишь, и сами Странники смолкли, подавленные ею, чувствуя себя муравьями на развалинах гигантского собора.

Каменные обломки, окружавшие их, были размером с небольшую гору - ничуть не меньше, чем плиты Стоунхенджа. Они были разбросаны вокруг в беспорядке; и именно это отсутствие порядка наводило на жутковатую мысль о силе, забросившей их сюда.

Глыбы эти отбрасывали глубокие угловатые тени, и под желтоватым сетчатым покровом облаков они казались промежуточным звеном между органическим и неорганическим мирами, чем-то, не принадлежащим ни царству минералов, ни царству животных.

Лежащие за гранью времен, они словно вобрали все бесконечные формы жизни, которым только еще предстояло появиться на Земле. Эти аморфные 'глыбы заключали в себе слонов, тюленей, моржей, диплодоков, жуков, черепах, улиток, всевозможные яйца, летучих мышей, акул-убийц, пингвинов. И здесь же можно было найти отдельные фрагменты человеческих тел: позвоночники, тазовые кости, грудные клетки, зачатки костей рук и коленные чашечки. Все различимо - и вместе с тем сплавлено воедино, как воплощение агонии природы. Глыбы эти были разбросаны по всей равнине, насколько хватало глаз, и казалось, что вот так они покрывали всю планету.

Молча взирали на все это Странники, и ими овладел страх, граничивший с радостью. Никто так и не проронил ни слова. И понятно, ибо для этих глыб несозданного не было подходящего названия.

Буш заметил, что Леди-Тень снова явилась между ними.

- Так вот оно, начало мира, - проговорил Буш, первым нарушив молчание.

- Нет, это - его конец, - возразил Силверстон. - Не удивляйтесь, - упредил он их возражения. - Мы не ошиблись местом: это криптозойская эра. Только стоит она не в начале, а в конце ленты истории Земли.

И он поведал им следующее…

VI. Поколение Гималаев

- Я должен рассказать вам о революции в мышлении - столь небывалой, что вряд ли кто-нибудь из вас воспримет ее верно и свыкнется с ней. Поколение Эйнштейна было попросту неспособно вписаться в крутой поворот, предложенный им; а мы с вами стоим сейчас на пороге перемен куда более великих.

Заметьте: я сказал «революция в мышлении», постарайтесь иметь это в виду в течение моего рассказа. То, что я предлагаю, - не выворачивание наизнанку всех законов природы, хотя частенько будет похоже на то. Наши заблуждения до сих пор лежали в сознании человека, а не во внешнем мире.

Хотя то, о чем я вам поведаю, вы сочтете вначале абсурдным, скоро вы перемените мнение. Ведь всем известно, что мы воспринимаем внешний мир - будь то Вселенная, ноготь или капустная грядка - посредством чувств. Иными словами, мы знаем только внешний мир - плюс наблюдатель, Вселенную - плюс наблюдатель, капустную грядку - плюс наблюдатель, и так далее. Но ведь при любом чувственном восприятии неизбежны искажения. Человечество и не заметило, как возросла степень этого искажения, и водрузило на его основе целую гдыбу науки и цивилизации.

Вот вам вступление к моей речи. А теперь вкратце и ясно расскажу, в чем же этот переворот в мышлении заключается.

Работая совместно с Энтони Уинлоком (в последнее время, правда, врозь), мы раскрыли истинную природу подсознания. Подсознание, как вам известно, - древняя сердцевина и сущность мозга; оно существовало еще до превращения человека в разумное существо. Сознание же - образование куда более позднее. И у нас есть основания предполагать, что его прямым назначением было скрыть от человека истинную сущность Времени. Теперь у нас есть неопровержимое доказательство - да оно и всегда существовало - тому, что время движется в направлении, обратном тому, каким считаем его мы.

Вы, конечно, знаете, каким образом Уинлок вытащил опорный камень из-под теории единонаправленного времени. Мое же поле деятельности - человеческое сознание. Но, скажу вам еще раз, наши изыскания в этой области ясно показывают, что время движется «вспять», как сказали бы вы.

Уинлок и я отталкивались от одной и той же идеи, которая вовсе не нова. Идея эта начала зарождаться уже у Зигмунда .Фрейда. Он упомянул где-то, что бессознательные процессы в мозгу лежат вне времени. То «бессознательное», по его определению, и есть пародия на то, что мы называем подсознанием. Цитируя Фрейда дальше, мы убеждаемся в следующем: «Насильно подавляемые нами чувства и инстинкты с течением времени остаются неизменными».

В следующем после Фрейда веке - двадцатом - трещина между сознанием и подсознанием переросла в пропасть неизмеримой глубины. И, как водится, об этой задавленности временем первыми заговорили художники - Дега и Пикассо, и писатели - Томас Манн, Пруст, Уэллс, Джойс и прочие. От них не отстали и ученые, открыв миру миллисекунды, наносекунды и аттосекунды. И в нашем с вами столетии мода на эксперименты со временем не прошла: нововведения - мегасекунды и гигасекунды - были приняты и тут же подхвачены на древко. Никто теперь не находит абсурдным утверждение, будто возраст Солнечной системы сто пятьдесят тысяч терасекунд. Помните роман нашего знаменитого Марстона Орегона - ну, тот, где в четырех миллионах слов описываются действия девушки, раскрывающей окно?

Все это - яркие примеры титанических усилий, которые сознание и разум затрачивают на подавление подсознания. Но результаты моих изысканий положат конец их господству. И это произойдет не вдруг: я лишь завершил то, что начали задолго до меня. Еще в четвертом веке святой Августин писал следующее: «In te, aime meus tempora metior» - «Тобою, мой разум, измеряю время. Но меряю не то, что оставляет след. Только этот след я измеряю, когда думаю, что измеряю время. Таким образом, либо след этот и есть время, либо я не измеряю время вовсе». Вот видите, Августин был всего на шаг от истины, как это часто случается с гениальными людьми: ведь гений ближе всего к подсознанию.

А теперь - внимание. Все, что вы только что слышали, я рассказал вам на старый манер - так, как все мы привыкли. Но теперь я перескажу то же по-новому, согласно нашей единственно верной концепции Времени. Привыкайте - ведь этому вы будете учить своих детей!

Итак, со дней Уинлока и Силверстона сознание истинной природы времени было утеряно, и постепенно установилось мнение, что оно направлено обратно. Оттого что истина пока еще лежала у самой поверхности, это была эпоха всеобщих волнений и поисков. Ученые забивали себе головы, изобретая новые временные единицы, а один из писателей того периода, Орстон, начинил свой роман в четыре миллиона слов сюжетом о девушке, раскрывающей окно. Прочие писатели вроде Пруста и Манна и художники типа Пикассо провозглашали концепцию-обман, которая уже довлела над обществом. Многие в то время, не в силах поверить в обратное течение времени, кончали дни в психиатрических лечебницах.

Темпы жизни общества постепенно замедлялись, выходили из употребления транспортные совершенства - самолеты и автомобили. В следующем, еще более праздном веке психоаналитик Фрейд сделал последнюю отчаянную попытку разорвать порочный круг и совсем близко подошел было к истине. Но после него сама идея подсознания подернулась дымкой и покрылась пылью забвения.

С веками численность населения планеты падает, и лишь изредка, может, раз в столетие, у кого-нибудь явится проблеск, намек на истину. Так было и с Августином.

Вот, друзья мои, так вкратце обстоят дела. Я еще не объяснил вам многого, очень многого - но я вижу, даже уже рассказанное пока не укладывается у вас в головах. Поэтому прежде чем продолжать, я буду рад ответить на ваши вопросы.

Во время речи все пристроились - кто где - на глинистых обломках. Силверстон говорил стоя, а слушатели все это время сидели, завороженно подняв глаза.

Хауэс заговорил первым:

- Да, крепкий орешек был этот святой Августин! - Он деланно рассмеялся - в одиночестве. - Так что же, выходит, мы из кожи лезли, спасали вас - и все для того, чтобы вы объявили миру, будто время все эти столетия было вывернуто наизнанку?!

- Именно. Единственное, в чем едины Болт и Глисон, - меня необходимо скорее убрать с дороги.

- Ну конечно. Такая теория скинет какое угодно правительство. - И он опять засмеялся.

Буш решил, что, судя по последним репликам (да и вообще) Хауэс - человек весьма недалекий, несмотря на все его замечательные качества. Но он, Буш, вместе с Борроу станет идеальным проводником открытия Силверстона в человеческие умы. Самого Буша ошеломляющий рассказ Силверстона не сбил с толку и даже мало удивил. Он отмечал про себя, что идея эта, пусть и не сформулированная, временами являлась и ему. И тотчас же Буш окончательно и бесповоротно принял сторону Силверстона, пообещав себе оказывать тому всякое содействие и донести до людей его идеи.

- Если так называемое будущее на самом деле оказывается прошлым, а прошлое - будущим, - сказал Буш, - выходит, что во всеобщем заблуждении повинны вы сами, профессор. Ведь тогда из великого первооткрывателя природы подсознания вы превращаетесь в ее великого первозабывателя.

- Вы совершенно правы. Только точнее было бы выразиться так: диктатор-сознание подает в отставку, и я - последний пострадавший от его руки.

Впервые заговорил Борроу:

- Да, я понимаю… понимаю. Так значит, на наше поколение придется главный удар! Значит, мы последнее поколение, мозг которого верно воспринимает время?

- Именно так. Мы - поколение Гималаев. Гигантская возвышенность, перевалив через которую, человечество скатывается вниз к будущему, нам уже известному; к упрощению общественного строя и отношений, в конце концов к тому, что последнее проявление разума растворится в растительной жизни ранних - ох нет, поздних, конечно! - приматов. И так далее в том же духе.

Все это было уже явно слишком. Силверстон понял и адресовался к Энн:

- Вы все молчите, Энн. Что вы обо всем этом думаете?

- Не верю ни единому слову, вот что! Кто-то из нас слетел с катушек - или я, или все остальные. Так вы пытаетесь доказать мне, что, просидев тут битый час, выслушивая подобные бредни, я стала моложе, а не старше?

Силверстон улыбнулся:

- Энн, я уверяю, что вы становитесь все моложе и моложе, как и все мы. Мне кажется, вам полезно было бы ознакомиться со строем Вселенной - в свете новой верной Теории, прежде чем мы заговорим о человечестве в целом. Ну как, готовы вы к нашему заочному Странствию?

- Не знаю, как вы, а я никогда не Странствую на голодный желудок, - проворчал Хауэс,

«Мозг солдафона - складка от фуражки», - раздраженно подумал Буш.

- Присоединяюсь! - поспешил он загладить неприязненную фразу спутника.

Энн тут же вскочила:

- Давайте сюда все ваши запасы - я попытаюсь из них что-нибудь состряпать. Как-никак это отвлечет меня от ваших разговоров и не даст совсем потерять рассудок.

Силверстон подсел к Борроу и Бушу:

- Но вы-то не совсем отвергаете мою теорию? Ответил Буш:

- Как можем мы отрицать то, что реально и явно существует? Странно, но у меня нет ни малейшего желания воспринимать все по-старому. Ведь только подумайте жизнь скольких людей теперь станет осмысленной.

Силверстон в порыве благодарности с жаром и блескомв глазах пожал ему руку.

- Все эти секунды довлели над художниками больше чем вам кажется, - говорил Борроу. - Ведь раньше художники и занимались в основном тем, что останавливали, замораживали мгновения. Помните? Стрела, вонзающаяся в бок святого Себастьяна, балерины Дега; все это - застывшие секунды, нет, доли секунд. Но намеки на перемены можно заметить уже у художников периода детства Фрейда…

Бушу вовсе не хотелось говорить об искусстве. Он изо всех сил стремился, чтобы нахлынувшая вдруг идея нового миропорядка пропитала каждую его клеточку. Он вдруг обрел новую силу и увидел со стороны всю свою нерешительность и страхи. И они тут же покинули его - Буш был уверен, что навсегда. Во всяком случае, он очистился достаточно, чтобы воспринять поразительное открытие, расшатавшее все извечные основы мира. Буш видел также, что он лучше других к этому готов.

Неподалеку уже шипело и бурлило - Энн стряпала на трех походных плитках одновременно. Так она спасалась бегством в привычных женских заботах. Хауэс мерил шагами расстояние от одного валуна до другого - где были его мысли? Возможно, он вынашивал план свержения Глисона - ведь это куда проще и действенней, чем скинуть с пьедестала вековой образ мышления. А Борроу уже достал из пиджачного кармана блокнотик и что-то в нем черкал - этот, видимо, нашел убежище в искусстве.

И Силверстон - даже он! Может, он обретался в компании Лэнни, спасаясь не только от наемных убийц, но и от своей монструозной идеи?

Все эти догадки пронеслись в голове Буша за какую-то долю секунды. Он мотнул головой в сторону Леди-Тени и обратился к Силверстону:

- Мне нравится ваше определение нас как поколения Гималаев. Вот вам представитель населения другого склона этих Гималаев - того, который мы, как я понимаю, теперь должны называть прошлым. Мне почему-то кажется, что она еще не раз поможет нам.

- Я давно занимаюсь прошлым, - одобрительно кивнул Силверстон. - За мной ведь тоже долгие годы внимательно следят. Вы, наверное, не помните, - тот человек был одним из наших спасителей в Букингемском дворце.

- Мы их потомки… Мы Странствуем только в будущее и никогда - в прошлое. Интересно, сколько это прошлое продлится? - Буш размышлял вслух. - Мой отец, любитель метафор, всегда прибегал к циферблату, чтобы показать ничтожность человеческой цивилизации в пропорции ко времени. Ну помните, та идея, что человек появился за пять секунд до полудня. А теперь нам нужно крутить стрелки в обратном направлении; то, что считалось раньше памятью, называть предвидением. Значит, пять секунд в обратную сторону - и человечество выродится - или разовьется, если вам угодно…

- Разовьется в простейшие существа.

- Допустим, принимается. Но вы утверждаете, что следующий оборот стрелок - это прошлое; и, однако же, мы о нем ничего не знаем. По-вашему, памяти - в традиционном представлении - не существует?

- И да, и нет. Память действительно существует, но не совсем в той форме, как считаем мы. Возьмем, к примеру, наш выбор направления в Странствиях Духа: вас никогда не удивляло то, что вы останавливаетесь именно там, где вам нужно?

- Еще бы - сколько раз!

- В данном случае вами руководит память, и память унаследованная. Наши сны с падениями и проваливанием в пустоты - возможно, унаследованные воспоминания наших предков-Странников. Я уверен, что наши истинные предки открыли возможность Странствий Духа миллиарды лет назад. А вы говорите - пять секунд! Что они по сравнению с предполагаемым прошлым человечества! Вы постигаете это, Буш?

- Стараюсь. - Буш обернулся к Леди-Тени - и, онемев от изумления, указал в ту сторону остальным. Теперь Леди была там не одна. Криптозойский ландшафт наводнился туманистыми силуэтами - пришельцами теперь уже не из будущего, но из загадочного прошлого. Многие сотни их стояли поодаль, безмолвно и неподвижно, выжидая.

- Момент… исторический момент… - бормотал Борроу.

А Буш краем глаза увидел, что намеревался предпринять Хауэс. Он молниеносно вскочил и навел на капитана дуло пистолета.

- Бросьте ампулу, Хауэс! Этот пистолет уж точно заряжен - я стянул его из вашего ранца, предвидя, что вы отколете нечто подобное.

- Вы все тут теряете время! - неистовствовал капитан. - Моя забота - свергнуть преступное правительство, но не все общество целиком. Послушал я, что вы тут затеваете, - и мне стало не по себе. Не хочу я ввязываться в эту свистопляску. Я возвращаюсь домой!

- Никуда вы не возвращаетесь, а остаетесь здесь и слушаете дальше. Бросьте ампулу, пока по-хорошему сказано!

Еще несколько мгновений они стояли так, сжигая друг друга взглядами. И Хауэс отступил: ампула КСД выпала из его руки, и Буш раздавил ее подошвой сапога.

- Теперь давайте сюда все, что у вас осталось. То, что рассказывает Силверстон, куда важнее, чем целая планета Глисонов. Мы вернемся домой, как только до конца осознаем великую идею, чтобы донести ее до других. Я прав, профессор?

- Да, Эдди, благодарю. Капитан Хауэс, я настоятельно прошу вас набраться терпения и выслушать меня.

Хауэс со вздохом Сизифа передал Бушу непочатую коробочку ампул.

- Я постараюсь, профессор. - Он присел на корточки возле своего ранца, меча в Буша молнии.

Разрядило атмосферу лишь приглашение Энн к трапезе.

Все уставились на Буша, как бы ожидая от него разрешения начать. Приняв от Энн миску с супом, он кивнул в сторону Силверстона:

- Ну а теперь, профессор, расскажите нам заново о строении Вселенной.

VII. Когда мертвый оживает

- Я не в полном смысле ученый, а поэтому не стану вдаваться в технические подробности дела - к общему, полагаю, удовольствию, - сказал Силверстон. - И до сих пор я не пытался переиначить существующие физические и прочие законы. Но, как только будет ниспровергнут тоталитарный режим (а я искренне верю в это), снова заработают научно-исследовательские институты и вся наука будет пересмотрена в свете новой глобальной теории.

А пока я просто приведу вам несколько примеров того, как мы теперь должны оценивать явления по макроскопической шкале.

Вы, конечно, знаете теперь, что все, относимое человеком к прошлому, на самом деле принадлежит будущему. Итак, будем теперь считать, что Земля с течением времени обратится в жидкую раскаленную массу, а затем разорвется на части, чтобы стать газом и межзвездной пылью, разносимой прочь во все стороны.

Все это происходит в постепенно сжимающейся Вселенной. Эффект Допплера только подтверждает наши утверждения о том, что отдаленные звезды и галактики сближаются с нами. И настанет момент, когда вся Вселенная спрессуется в единый предвечный атом. Таковым будет конец Вселенной. Вот вам и ответ на вопрос, который давно уже никому не дает покоя. Другое дело, Что мы теперь не знаем, как зародилась Земля, не говоря уже о жизни на ней.

Однако сколько крови попортили людям фундаментальные законы науки (точнее их выработка) - и все они ни к черту не годятся. Взять хотя бы, к примеру, столь превозносимый второй закон термодинамики: теперь-то мы ясно видим, что тепло распространяется от холодных тел к горячим, что все солнца - сборщики жара, а не его источники. Даже саму природу тепла нужно рассматривать иначе.

Но не спешите, рано еще ваять надгробие для науки. Некоторые ее законы все-таки останутся неизменными. Закон Бой ля, скажем, - об объеме газа. А почему бы и нет? Не знаю, правда, как быть с теорией относительности. Но на всей классической механике пора поставить жирный крест. Припомните только этот первый закон Ньютона - о том, что тело остается в покое, пока на него не воздействует внешняя сила. А теперь сравните это с истинным положением вещей! Футбольный мяч лежит на поле, вдруг он начинает катиться, ускоряется, ударяет по ноге футболиста!

Лекцию прервал неистовый вопль Хауэса, схватившегося за голову:

- Да он безумен!

- И правда, поначалу мне казалось, что я схожу с ума. Уинлок нисколько не усомнился в этом, стоило мне начать излагать свою теорию, поэтому мы и поссорились. Но теперь я верю, что мозг мой работает на удивление здраво. С другой стороны, вся история человечества - сплошное сумасшествие.

Хауэс в отчаянии хлопнул ладонью по лысому черепу:

- Так. Вы хотите, чтобы я поверил, будто луч лазера выстреливает из уже мертвого тела, входит в дуло моего пистолета, когда я спускаю курок? Нет уж, дудки. Ну скажите мне, безумец, как можно убить кого-нибудь в этой вот вашей Вселенной наизнанку?!

- Признаться, я тоже этого никак не пойму, - поддержал его Борроу.

- Согласен, это представить трудно, - отвечал Силверстон. - Но всегда нужно помнить, что природа повинуется и будет повиноваться все тем же законам. Изменилось и исказилось только наше восприятие. И всегда, всегда было так: луч выстреливал из тела в ваш пистолет, затем вы спускали курок, а затем у вас появлялось намерение сделать это.

- О Господи! Да почему никто не остановит его?! И вы, Буш, - вы так спокойно выслушиваете эту галиматью! Но ведь вы все видите своими глазами, что все происходит не так!

- Говорите за себя, Хауэс, - возразил Буш. - Я как раз начинаю видеть все так, как описывает профессор. Это кажется нам безумием только потому, что сознание наше искажает реальность. Поэтому Ньютон и вывел (точнее выведет) свой закон в перевернутом виде.

Хауэс в сердцах махнул рукой:

- Ладно же. Допустим, все происходит по-вашему. Но почему же, во имя неба, почему мы видим все наоборот?!

Силверстон устало вздохнул:

- Я уже говорил об этом. Мы воспринимаем мир через призму искажающего его сознания - точно так же глазной хрусталик изначально воспринимает все перевернутым вверх ногами. - Он обернулся к Борроу, который грыз нанизанные на прут кусочки жаркого. - Ну а вы, мой друг? Вы принимаете все это?

- Мне кажется, легче понять и вообразить эту ситуацию с мертвым телом, чем идею о сжимающейся Вселенной. Давайте представим сценку с пресловутым застреленным в виде комикса. На первой картинке - лежащее тело. На второй оно приподнято; на третьей - почти вертикально, и из него исходит луч. На четвертой луч возвращается в пистолет, на пятой - спускается курок, а на шестой в голову хозяина пистолета приходит мысль об этом. По нашему опыту Странствий мы знаем, что все эти шесть сценок сосуществуют во времени, как и все исторические события. А теперь представим наши картинки на странице. Можно прочесть их с первой по шестую, а можно - с шестой по первую, хотя верное прочтение только одно. Так получилось, что мы всегда просматривали их в обратном направлении. Теперь вы понимаете, капитан? Хауэса передернуло:

- Энн, будьте добры - еще чашечку кофе.

Повисло неловкое молчание. Силверстон и Буш беспомощно переглядывались. У Буша состояние эйфории сменилось теперь тяжелой подавленностью; он едва притронулся к еде и время от времени исподлобья взглядывал на непрошеных гостей-призраков.

- Энн, я просил еще чашку кофе! - раздраженно бросил Хауэс.

Энн сидела, обхватив колени руками и тупо уставившись в обломок скалы. Ее неподвижное лицо ровным счетом ничего не выражало. Встревожившись, Буш легонько тряхнул ее плечо.

- С тобой все в порядке, Энн? Она медленно обернулась:

- Что, будете под дулом пистолета проповедовать мне свою теорию? Мне кажется, вы все спите или галлюцинируете - это проклятое место околдовало вас. Как вам не понять, что все ваши разглагольствования - чистейшее надругательство над человеческой жизнью?.. Нет, ни слова больше - с меня достаточно. Я сейчас же отправляюсь - в юрский, к черту на рога, куда угодно, лишь бы не слышать ваших бредней!

- Нет, нет! - Силверстон вскочил и взял ее за руки, видя, что она на грани истерики. - Энн, я не могу позволить вам уйти! Нам всем как воздух необходим сейчас женский здравый смысл. На нас возложена почти апостольская миссия: мы должны вернуться в две тысячи девяносто третий год, когда уясним для себя все, и донести до людей…

- Ну, меня-то вы проповедовать не заставите, Норман! Да и какой из меня проповедник, я человек обыкновенный, в отличие от вас.

- Мы все обыкновенные, и всем обыкновенным людям предстоит посмотреть правде в глаза.

- Но зачем?! Я вполне счастливо прожила с ложью тридцать два года и так буду жить дальше.

- А вы уверены, что счастливо? Разве не ощущали вы подсознательно нависшее над нашим поколением откровение - великое и страшное?! Люди не должны остаться в неведении!

- Предоставьте ее мне, профессор, - вполголоса сказал Буш и обнял Энн за плечи. - Послушай меня. Ты нам очень сейчас нужна. Совсем скоро тебе станет легче - я знаю, ты сильная и стойкая и все вынесешь.

Энн заставила -себя улыбнуться.

- Так, говоришь, я сильная? Все вы, мужчины, одинаковы. Вам жизнь не жизнь без всего нового, шокирующего, без блеска и мишуры. Эта ваша сценка с зарядом, влетающим в дуло пистолета!..

- Роджер все замечательно объяснил.

- Угу, объяснил! - Энн язвительно рассмеялась. - Его голова сама не знает, что мелет язык. Ведь, по-вашему, выходит, что оживает труп - бездыханное окровавленное тело. Значит, так надо понимать: кровь всасывается обратно в вены, а затем этот симпатяга парень встает и разгуливает как ни в чем не бывало!

- Господи Иисусе! - вырвалось у Буша.

- Замечательно, возьмем того же Христа, - подхватила Энн. - Вот висит он на кресте, затем в бок его вонзается копье, потом он оживает, легионеры выколачивают гвозди из его ладоней, спускают на землю и отпускают обратно к ученикам. Еще одна картинка!

Силверстон горячо зааплодировал:

- Браво! Она поняла - и самую суть! Я как раз собирался разъяснить новое положение вещей в растительном и животном мире, но…

- Все к черту! - Она выпрямилась, вызывающе сжав кулаки. - К черту новое положение вещей! Вы так спокойно разглагольствуете об оживающих мертвецах, не вдумавшись в это как следует, - нет, зачем же думать и спорить, если есть теория! Горстка безумцев.

- Согласен: мы привели не самый подходящий пример. На самом деле все не так ужасно. Давайте перейдем теперь к жизни на Земле, и я обещаю, что, когда вы вникнете во все, это не будет вас так шокировать.

- Разгуливающие мертвецы! - Энн скрестила руки и смерила его взглядом, будто увидела впервые. - Ну,

Бог с вами, профессор Норман Силверстон, пугайте меня дальше!

- Итак, все готовы - я продолжаю. И Силверстон продолжил свой рассказ:

- Привыкайте к тому, что солнце встает на западе и садится на востоке. Ему подвластен весь органический мир. Вскоре с началом года увядшие листья желтеют,, возвращаются косяками на ветви и одевают в злато-багряный убор деревья. Затем золото сменяется зеленью, и на восьмой месяц деревья посредством почек вбирают в себя листья.

Все это время деревья отдают влагу и питательные вещества земле. Четыре месяца - март, февраль, январь и декабрь - они остаются нагими, - до тех пор, пока с новым годом и новой партией листвы они не станут меньше.

Подобное происходит и с животными, и с людьми. Кое-какие из главенствующих мировых религий могли бы уже давно открыть истину, ведь они были в шаге от нее. Действительно, утверждение о том, что мертвые восстанут из могил, нужно понимать буквально. Вот смотрите: черви наращивают плоть на кости, постепенно придавая бесформенной массе человеческий облик. Вскоре являются могильщики и родные, забирают гроб с телом домой; через некоторое время сердце нового жителя планеты впервые сокращается. Если же тело было кремировано, огонь создает плоть из пепла.

Люди приходят в мир бесчисленным количеством способов! Тела поднимаются из штормового моря, и волны забрасывают их на палубы кораблей. Перед уличными происшествиями машина «скорой помощи» задом наперед подвозит к месту аварии останки и поломанные конечности. Все это выбрасывается на асфальт, где срастается в живое и здоровое существо, которое вот-вот скользнет в дверцу машины. А почти слившиеся друг с другом помятые машины разъезжаются, причем выпрямляются их части.

Так - и еще много как - увеличивается население Земли. Но войны, разумеется, совершенно особые поставщики человеческих существ. Вы и сами теперь можете себе представить, как это происходит.

Вот вам, вкратце, о рождении. Что сказать о смерти? Нам известно из истории будущего, что человечество постепенно уподобляется миру животных, и развитие движется от сложного к простому, от большего к меньшему. Все живые существа постепенно, с ходом времени, становятся моложе и меньше размерами. Человек в свое время вступает в пору детства и посещает школу, дабы забыть все, известное ему, - ведь эти знания ему больше не понадобятся. Но дальше больше: вскоре ребенку предстоит разучиться говорить и утратить многие навыки взрослого. И жизнь его оканчивается во чреве матери - могиле рода человеческого.

А теперь я готов ответить на ваши вопросы. Все взгляды обратились к Энн.

- Ну… теперь это кажется не совсем невероятным, - отозвалась она. - Но… тогда как, по-вашему, мы едим?

- Вы можете реконструировать этот процесс сами - ведь он, естественно, будет обратным тому, как он нам до сих пор ошибочно виделся. И как бы мерзко вам это ни показалось… Одним словом, поживя с этой идеей год-другой, вы отлично свыкнетесь с ней и обнаружите множество преимуществ.

Энн, исчерпав все доводы, в отчаянии обернулась к Бушу. А тот был уже порядком взвинчен: призрачная публика, не сводившая с него мерцающих глаз, его порядком раздражала.

- Значит, тебя, Эдди, он уже убедил.

- Да, убедил. Вернее, меня очаровали все эти необычные явления: массы воды, взлетающие вверх к обрыву водопада, чашка холодного кофе, нагревающаяся до кипения сама собой… В этом есть что-то магическое, необъяснимое… Похоже на возвращение в детство. Но вот чего мне никак не понять: когда же мы наконец сбросим заслонку сознания и увидим ход вещей в нормальном направлении - вместо того чтобы верить вам на слово?

Силверстон покачал головой:

- Боюсь, этот момент не наступит. Во всяком случае, для нас - Поколения Великого Перевала. Я надеялся, что откровение придет ко мне, но этого не случилось.

Однако нужно верить в то, что ваши дети вырастут свободными от диктатуры сознания. Это возможно только в том случае, если мы скоро и ясно донесем эту весть до наших современников.

Все это время Хауэс держался в стороне от остальных, хмурясь, как бы и не слушая. Теперь же он обратился к лектору и аудитории:

- Вы неплохо все тут расписали, Силверстон. Но я еще не слышал ни одного стоящего доказательства тому, что вы называете истиной.

- Неправда ваша: я неоднократно приводил ей подтверждения из произведений искусства и научных постулатов. Скоро вам проходу не будет от доказательств! Да они и сейчас вас окружают, но это тоже - как посмотреть. Вы же не хотите верить, что эти вот обломки - свидетели скорого конца света?

Хауэс скептически хмыкнул:

- Не хочу я этому верить, и баста. Потому что бессмыслица у вас выходит. Ну, сами посудите: предположим, я убил Глисона, а он потом воскресает как ни в чем не бывало! Так где же ваши обещанные преимущества?

- Подумайте как следует, Хауэс! Мы надеемся, что вы уже настигли и убили Глисона. Теперь же, в две тысячи девяносто третьем, он - в зените власти. Но нам-то известно, что скоро его власти придет конец, исчезнут экономические неурядицы, и скоро все забудут, что когда-либо слышали о нем, - он станет обычным офицером оккупационных войск в далекой Монголии. А если вы отправитесь в двухтысячный год, от самого его имени ничего не останется.

- Но позвольте, если я убил Глисона, то почему же я этого не помню.

- Да сами посудите: до сего момента вы считали, что у вас замечательная память, но нет дара предвидения. Теперь, надо полагать, все наоборот. И тому есть логическое объяснение. По нашу с вами сторону Гималайского перевала жизнь будет стремиться к забвению. Плохая память (или отсутствие оной) будет считаться положительным качеством, а способность предвидеть будущее, думаю, вам всегда пригодится.

Хауэс обвел вызывающим взглядом остальных, как бы приглашая присоединиться:

- Глядите-ка, каким пророком воображает себя наш профессор!

- Вы в корне ошибаетесь, капитан, - спокойно отозвался Силверстон. - Мне лишь известно, что мы сейчас ставим точку в конце великой эры, когда люди жили в свете истины. Наши потомки - вплоть до каменного века - так и кончат свою жизнь в заблуждении. Нет, я не пророк, я просто последний на этой земле, кто еще помнит правду. И поэтому для меня ужасна сама мысль о том, что мне придется прожить годы в изгнании до тех пор, пока я сам не забуду то, что уже забыли остальные, что я уверую в ложную теорию Уинлока, а потом проведу молодые годы, восхищаясь жалким стариком Фрейдом!

В тот момент в его речи и облике и вправду скользнуло что-то трагическое и вместе с тем вызывающее глубокую симпатию. Как бы там ни было, Энн и Буш принялись подбадривать его. Хауэс же, потеряв надежду одолеть Силверстона, сделал отчаянную попытку переманить в свой лагерь Борроу.

- Уже темнеет. Пора бы нам покинуть это жуткое местечко. Если мне придется выслушать новую порцию головоломок, у меня, уж будьте уверены, поедет крыша. А вы-то что сами об этом думаете, Борроу? Кажется, вы с Бушем сначала подхватили знамя и фанфары, а теперь все больше молчите. Мне показалось, что вы колеблетесь.

- Не совсем так. Кажется, мне по душе все, что рассказывает Норман, хотя не знаю, как со всем этим жить… Но вот что не дает мне покоя: почему, зачем нужно было сознанию надевать на верное восприятие действительности темные очки?

- Ага! Силверстон не сумел этого объяснить. Что скажете в ответ, Силверстон?

Все обернулись к профессору. За его спиною вставала плотная стена дымчатых силуэтов, но среди них Буш вдруг уловил движение совсем не призрачное. Из-за скалы вылетела человеческая фигура, и Буш мгновенно узнал вторженца. На нем было все то же серое пальто и цилиндр - маскарадный костюм, вывезенный из Букингемского дворца и вопиюще неуместный здесь. Вы, вероятно, тоже догадались. Конечно, то был Гризли, убийца-профессионал.

Гризли уже приступил к выполнению своей рутинной работы: он изготовился и навел пистолет. Буш не медлил; выхватив похищенное у Хауэса оружие, он завопил остальным: «Ложись!» и спустил курок.

Но уже тогда он понял, что все-таки опоздал: воздух у его щеки с треском взорвался, когда из черного зрачка-дула Гризлиева пистолета вырвалась лазерная игла.

Буш промахнулся и выстрелил снова. Но убийца быстро растворялся в воздухе под действием КСД, спеша скрыться за пластами времени. Луч Буша задел его правое плечо, он пошатнулся и начал клониться к земле, но, не успев упасть, исчез. Возможно, его, как потерявший управление корабль, в бессознательном состоянии снесло вниз по энтропическому склону к самому его подножию - к моменту распада Земли.

Вмиг забыв о Гризли, Буш обернулся - и увидел Силверстона, умиравшего на руках у Энн. Хауэс рвал и метал, как раненый зверь:

- Ах, какой же я идиот! Какие мы все… Это все вы виноваты, Буш, - вы стянули у меня пистолет; и как же я, спрашивается, мог уберечь Силверстона с пустыми руками?! Подумать только, Гризли достал нас даже здесь! Хотя это можно было предвидеть.

- Вы сами не пристрелили Гризли во дворце, вот и кайтесь за себя, - в сердцах отрезал Буш. Он не сводил глаз с Силверстона - тот к этому моменту уже перестал дышать, вопреки беспомощным попыткам Энн. Буш подумал, какой замечательный и непознанный это был человек.

Борроу отрезвил его, потянув за рукав:

- Эдди, смотри-ка, к нам снова гости!

Буш сделал над собой усилие, переменил ход мыслей и обернулся.

Леди-Тень выступила, из однородной мглистой толпы - сейчас она стояла в шаге от Борроу. Она подняла руку в повелительном жесте - и в несколько мгновений материализовалась, став, как и они, существом из плоти и крови. И ее первый взгляд достался Бушу.

- Так вы можете полностью воплощаться в нашем времени? - изумился Буш. - Но почему тогда никто из вас не остановил Гризли?! Вас здесь сотни - так какого же черта вы…

Она прервала его, указав на неподвижное тело Силверстона и заговорив впервые:

- Мы собрались, чтобы присутствовать при рождении великого человека.

VIII. Распад

То оказалась удивительно обаятельная женщина. Буш мог дать ей не больше двадцати пяти. Светились ясные серые глаза, волосы цвета полуночи спускались волной к плечам. Но особенно их поразила исходившая от нее энергия и властность.

Она, улыбаясь, взяла Буша за руку:

- Мы очень давно знакомы, Эдди Буш! Меня зовут Вигелия Сэй. Только однажды, перед рождением Нормана Силверстона, нам дозволено Главенствующим Союзом говорить с тобой и твоими друзьями.

Говорила она по-английски, хотя понимать ее было сложновато из-за непривычной интонации во фразах. Буш все-таки не удержался и спросил еще раз:

- Почему же вы позволили Силверстону вот так погибнуть? Ведь вы должны были знать об убийце?

- Мы считаем иначе, мой друг. Кроме человеческого промысла существует и судьба.

- Но ведь его присутствие так необходимо…

- Теперь вы четверо - носители его идей. Сказать ли вам о том, что произошло в вашем «будущем» (от этого вы, боюсь, не совсем еще отвыкли)? Вы возвратились в две тысячи девяносто третий, опять же по-вашему - у нас другой календарь, - и провозгласили рождение Силверстона. Все в трауре. Вы помогли бежать Уинлоку, захватили радиотрансляционную станцию и заявили об истине на весь мир. Вспыхнула революция…

Вмешательство разъяренного Хауэса оборвало ее на полуслове:

- И вы можете рассуждать так, когда Гризли, можно сказать, с вашего согласия…

Он тоже не договорил. На лице его вдруг явилось выражение замешательства; Вигелия простерла к нему руку и ясно произнесла несколько слов.

- Что это было? - осведомился Буш.

- Всего лишь специальная фраза-заклинание, как назовут ее через несколько веков после вас. Под ее воздействием разгоряченный мозг Дэвида Хауэса несколько минут побудет в покое, хотя ему это покажется мгновением.

Она с дружеской улыбкой обернулась к Борроу и Энн, представившись им. А между тем декорации вокруг менялись: Странники из прошлого окружили их, готовясь, видимо, наблюдать рождение Силверстона.

Буш немного отошел в сторону от всей компании: он почувствовал, что ему необходимо подумать в одиночестве.

Вскоре Энн позвала его, и он снова присоединился к группе. Энн и Борроу смотрели уже куда веселее - видно, беседа с Вигелией подбодрила их. Даже успевший прийти в себя Хауэс уже не хмурился.

- Вигелия просто чудо! - заявила Энн Бушу вполголоса. - Представляешь, она специально несколько лет училась разговаривать задом наперед, чтобы мы ее поняли! Уж теперь-то я верю каждому слову профессора!

Буш еще раньше заметил, что толпа теней из прошлого успела раствориться в сумеречном воздухе. Теперь же материализовались четверо из них, уже неся похоронные носилки с телом Силверстона. Они застыли, ожидая приказаний Вигелии.

- Вы совершили еще одно Странствие после возвращения в две тысячи девяносто третий год, - сказала она Бушу. - Ох нет, простите, не так - мне еще сложно подстраиваться под ваше видение вещей. Итак, вам осталось совершить еще одно Странствие, прежде чем вы вернетесь в свой две тысячи девяносто третий год. Потому что рождение и смерть в нашем понимании значат для вас совершенно другое. Мы бы хотели, чтобы вы присоединились к нам и наблюдали за рождением тела профессора Силверстона. Это то, что у вас называется похоронами, - для нас же это торжественное и радостное событие. И попутно я постараюсь разрешить все ваши сомнения.

- Мы с радостью последуем за вами, - ответил за всех Буш.

- Вы поведете нас в свой мир - в прошлое? - спросил .Борроу.

Она покачала головой:

- Боюсь, это невозможно - по разным причинам. Но мы выбрали более подходящее место для рождения Силверстона.

Они достали было свои ампулы, но Вигелия знаком показала, что в этом нет необходимости. Видимо, в ее время Теория Уинлока была вытеснена другой, более эффективной.

Вигелия повела ладонью перед их глазами, снова произнеся загадочную фразу. И они привычно отправились в Странствие, ведомые ее волей, стремясь к точке, которую они недавно еще считали началом мира.

Более того, они могли теперь переговариваться - если не словами, то в мыслях. Точнее, они Странствовали в обличье мыслей, обретая форму того, о чем они в данный момент думали.

- Сознания всех людей сообщаются, - донеслась до них мысль Вигелии, словно розовый куст, раскрывающий бутоны им навстречу. - Было время, когда все представители рода человеческого общались между собою именно так, как мы с вами делаем это сейчас. Но к началу наших дней - то есть в мое время, которое всего лишь на несколько десятилетий отстоит от вашего, - человечество уже миновало свой истинный золотой век и теперь клонится к закату.

Мысли Энн ворвались бойким топотком каблуков по зеркальному полу танцевального зала:

- Вигелия, ты - часть истины, которую Силверстон успел обрисовать нам лишь в общих чертах! - Но за каблучками оставались следы: восхищение младшей подругой и, может быть, потаенная зависть: - И меня не задевают даже твои особые отношения с Эдди.

Ей ответила мысль Вигелии - хоровод задорных искрящихся снежинок:

- У тебя и не должно быть повода для ревности, ведь я, говоря по-вашему, правнучка от твоего союза с Эдди!

Необычность этого состояния - Странствия усиливалась еще и тем, что Борроу периодически выплескивал свои абстрактные измышления в многомерное пространство и таким образом превращался на время в целые произведения искусства. Хауэс же вел бессловесные переговоры с Вигелией, пытаясь дознаться, где же все-таки конец их пути. Ее ответ - словно росчерк пера в воздухе - гласил:

- Мы спешим к моменту Распада, где существуют только химические соединения, и ничего больше. Тогда вы увидите, что рождение Силверстона придется на закатную пору существования мира.

Никто не успел еще осознать, где они остановились, но тут же все бессознательно схватились руками за горло: ни единой струйки кислорода не просачивалось сквозь фильтры. Да и странно было бы искать здесь кислород.

- Нам ничего не угрожает, - успокоила их Вигелия, указав на четверых носильщиков. А те уже успели достать из ранцев полые трубки; теперь они держали их вертикально, как факелы, и факелы эти подобающим образом дымили и искрились.

- Мы изобрели способ подачи кислорода специально для экстренных случаев.

Не успела Вигелия произнести эти слова, как наши Странники уже вздохнули свободнее и смогли оглядеться.

Доживающая последние свои тысячелетия Земля превратилась в сгусток полурасплавленных металлов. Температура за энтропическим барьером исчислялась многими тысячами градусов. Странников окружали моря пепла, кое-где возникали всполохи пламени. Пепел был всего лишь тонкой коркой, а под ней что-то Вздыхало, клокотало и беспокойно шевелилось.

Они стояли, окружив кольцом тело Силверстона, на сгустке шлака - их «пол» почти совпадал с поверхностью грунта. И этому последнему напоминанию о тверди суждено было вскоре слиться с магмой, как айсберг растворился бы в кипящих водах.

Буш невидящим взглядом взирал на все это, почему-то не находя у себя в душе ни ужаса, ни священного трепета. Он даже не успел уяснить слова Вигелии о том, что вскоре он женится - вернее женился - на Энн. По странной прихоти его сознания он мог думать в тот момент лишь о юной Джоан Буш и ее безрадостном браке. Мелькнуло и воспоминание о том вечере, когда она, сидя у отца на коленях, ласково обвила руками его шею, - вероятно, оно было вызвано вновь открывшейся родственной связью.

Он заговорил с Вигелией без всяких предисловий, прервав ее беседу с Энн:

- Ты была моей тенью в последнее время - значит, тебе известна та история в шахтерском поселке. Я понимаю теперь, что тебе события во Всхолмье кажутся куда менее трагичными, чем мне.

- Что ты имеешь в виду?

- Ты наблюдала конец Герберта, его жены и Джоан - ведь постылое замужество заведомо принесло бы ей только беды. Но теперь давайте дадим событиям правильный ход. Итак, Джоан выходит из нежеланного брака без любви и остается в родительском доме. Там она находит своего отца, распростертого среди капустных грядок, которому вскоре предстоит родиться. Ее мать вступит в жизнь точно так же, ее беременность исчезнет со временем. Затем прибудет посыльный торговой фирмы и вернет ей магазинчик. Все они день ото дня будут становиться моложе, снова завертится колесо шахты, и всем хватит работы и хлеба. Постепенно семья будет уменьшаться, а вместе с этим одна за одной исчезнут проблемы и появятся новые надежды. Джоан вступит в счастливую и беспечную пору детства и в конце концов закончит жизнь во чреве матери, а та, в свою очередь, вновь обретет молодость и красоту. Вот вам настоящая жизнь - поступательное движение от худшего к лучшему.

Теперь я понимаю, что значили для меня дни, проведенные во Всхолмье. Я убедился в том, что большинство человеческих проступков проистекает из неопределенности. Именно она заставляла нас совершать самые постыдные промахи в жизни. Теперь же, сбросив смирительную рубашку сознания, вы не будете больше страдать от этого недуга, потому что вам известно будущее. История Джоан - пример-предостережение: такая судьба неизбежна, если над человеком довлеет сознание.

А теперь объясни же нам, кто и зачем вставил эту всепереворачивающую линзу между подсознанием и миром?

- Вы заслуживаете ответа, и я постараюсь дать вам его.

Прежде чем снова заговорить, Вигелия взглянула в умиротворенное лицо Нормана Силверстона, как бы собираясь с силами.

- До сих пор вы оставались в неведении относительно неизмеримо долгого прошлого человечества - того, что вас учили считать будущим. Прошлое это, повторюсь, было очень долгим - может, оцр сравнимо с длительностью криптозойской эры, помноженной на двенадцать. Сознание зародилось, окрепло и взяло верх всего лишь на протяжении жизни двух-трех последних поколений.

Отправной точкой для появления сознания явилась неизвестная дотоле душевная болезнь - до этого никто никогда не знал о подобном. Недуг этот был вызван внезапным осознанием того, что конец Земли, цивилизации, близок и - более того - приближается с каждым днем. Вам не представить, как величавы и могущественны были наши предки. Нет нужды углубляться в описание их жизни - многому вы просто не в состоянии поверить. Мы были почти совершенной цивилизацией (как вы сказали бы, «будем»).

А теперь представьте себе всю горечь осознания того, что вскоре этот замечательный мир должен погибнуть, не оставив от себя следа, - и с ним вместе огромная система, частью которой он был! Мы, в отличие от вас, не были отягощены бесчисленными горестями и печалями - они вообще не были нам известны. Никто не смог вынести такого удара, и повальная эпидемия - резкое отклонение подсознания от курса времени - охватила все человечество.

Однако теперь мы убедились в том, что ваше перевернутое видение мира - величайший дар милосердия свыше, потому что…

- Подожди! - изумленно перебил ее Буш. - Как можешь ты называть это милосердием, когда видишь сама: если бы жители Всхолмья воспринимали мир верно, насколько счастливее была бы их жизнь!

Она ответила не колеблясь:

- Я называю это милосердием потому, что ваши невзгоды несравнимы с величайшим страданием, которого вы не знаете - именно потому, что сознание ограждает вас от него.

- Как ты можешь говорить такое! Вспомни Герберта Буша, падающего с перерезанным горлом в траву! Какое же страдание горше этого?

- Осознание того, что мощь и величие человечества растворяются во времени, растрачиваются поколение за поколением. Того, что инженеры год от года конструируют все более примитивные машины, строители разрушают удобные дома, возводя на их месте менее совершенные; того, что мудрые химики вырождаются в безумцев, охотящихся за «философским камнем», а хирурги оставляют сложные инструменты, чтобы взять в руки ножи и пилы. Смог бы ты, например, вынести бремя этого знания? Ведь это произойдет через несколько поколений после того, как вы вернетесь во чрево своих матерей. Но больнее всего осознавать, что мысль, светящаяся в глазах человека, вскоре уступит место тупому и безразличному взгляду - тогда, когда разум покинет его.

Теперь вы понимаете, какую службу сослужило вам сознание? При всем вашем цинизме неверное видение мира внушило вам надежду на его будущее процветание, развитие, стремление постичь неизведанное.

Теперь вы видите все в нужном свете - и я сочувствую вашему горю. Потому что процесс всеобщего вырождения необратим, мы при всем желании не в силах изменить его направление. И неизбежен тот момент, когда человечество, богатейший растительный и животный мир обратятся в бурю огня, шлака и пепла, которую вы наблюдаете сейчас. Спасения нет, и надежды на спасение. - тоже. Но сознание пощадило человечество и сделало его конец почти безболезненным, оградив от ужаса осознания его упадка.

IX. Всегалактический Бог

Затем они предали земле тело Силверстона - или, как им следовало бы это видеть, приняли от Природы его тело.

Некий сгусток энергии по мановению руки Вигелии облек носилки с телом профессора; эта оболочка напоминала только что выдутый стеклодувом шар. Шар этот с его содержимым поплыл над кипящим океаном; вот он коснулся его - и столб пламени взметнулся в тяжкий воздух. Когда пламя ушло обратно в бурлящие глубины, шар бесследно исчез.

Растроганный Хауэс проговорил:

- Эх, как не хватает хотя бы армейского рожка! Нужно было сыграть похоронный марш, а то неестественно как-то…

Больше сказать было нечего. Все в молчании взирали на фантасмагорическую сцену вокруг. Скоро все здесь будет охвачено огнем, и их островок - последнее напоминание о земле обетованной - исчезнет. Налетевший ветер разорвал плотные слои облаков, но светлее не стало.

- Ну, теперь пора и домой, - нарушил молчание Хауэс. - Только вот… я все хотел спросить тебя, Вигелия: дома нам солоно придется, я уж знаю; так скажи, если можно, как я встречу свою… нет, рождение?

- Вы встретите его геройски, капитан, сослужив при этом службу другим. Вот все, что вам полагается знать. Но теперь-то вы убедились?..

- Ну да, а разве у меня был выбор? Но в чем я уж точно уверен, так это в своей стратегии. Вот что я сделаю по возвращении: сдамся Действующим властям, они доставят меня к Глисону, и тут уж я все ему выложу - ну, все это, про сознание.

- А вы и вправду надеетесь его переубедить?

- Ну, не знаю. Вообще-то звучит впечатляюще… В конце концов, пристрелю его при первом удобном случае.

- Ладно, нам тоже пора действовать, - вступила в разговор Энн. - Только я все никак не решу, с чего мне начать объяснять.

- А я как раз нашел доказательство, о котором все забыли, - заговорил Буш. - Оно - и из жизни Всхолмья, и из моей собственной. Помнишь, Энн, мы как-то говорили о кровосмешении? В этом пункте связь между сознанием и подсознанием как раз минимальная: ведь это область, где перемешиваются жизнь и смерть, рождение и смерть. Я имею в виду скорее табу, наложенное на кровосмешение человеком, ведь в среде животных не существует такого запрета. Он был изобретен для того, чтобы запретить нам оглядываться на наших родителей, потому что подсознанию известно - этот путь ведет к смерти, а не к жизни. Ведь у вас, в прошлом, кровосмешение не считается грехом, так, Вигелия?

- Так. Но и самого понятия «кровосмешение» у нас как бы нет, ведь все мы все равно рано или поздно возвращаемся к своим родителям.

Хауэс вздохнул:

- Нет, мне, похоже, все/таки легче будет объяснять с помощью пистолета.

- А я хоть сейчас готов начать свою миссию, - заявил Борроу. - У меня уже есть наметки группажей, в которых я изложу то, что не скажут слова. Вот только заберу Вер из «Амниотического Яйца» и…

- А ты - ты отправишься с нами в две тысячи девяносто третий? - спросил Буш у Вигелии.

Она отрицательно качнула головой:

- Я выполнила все предписания Главенствующего Союза. Моя миссия завершена, и мне не дозволено больше ничего предпринимать. Я еще увижу тебя и Энн - когда стану ребенком. Но мы - я и мой эскорт - все же проводим вас до порога две тысячи девяносто третьего.

Они снова окунулись в поток Времени, уносясь все дальше от той точки, что привыкли считать началом мира.

Буш и Энн одновременно сформировали вопрос к Вигелии. Буш (построившаяся в пространстве пирамида из концентрических колец):

- Если в прошлом человечество было столь развито, то почему оно осталось на гибнущей планете? Почему не искало спасения в других мирах?

Пирамиду достроили тонкие колечки - Энн:

- Дай нам хотя бы намек на это великое прошлое!

Вигелия предупредила, что ответит на оба вопроса сразу. По ее воле глазам их вдруг явился величественный белый замок. Он надвигался на них, открывая их взглядам свое прозрачное построение. Там было несчетное множество комнат. Блоки стен его скрещивались, проникая друг сквозь друга.

То был макет всей истории Вселенной - ее облекли в форму, наиболее удобную для понимания. Это было совершеннейшее произведение искусства. Буш и Борроу до конца дней своих не оставят попыток его воспроизвести, цепляясь за конец путеводной нити и все чаще теряя его. Но все же они сумели запечатлеть отблески великой истины для последователей - Пикассо, Тернера и других.

Проплывая лабиринтами нерукотворного здания, они пытались постичь суть, заложенную в нем.

В неизмеримо далеком прошлом человечество зародилось мириадами точек одновременно. Точки эти были рассеяны повсюду. Это был интеллект - вездесущий, всемогущий и вечный.

Это был Бог, сотворивший Вселенную.

Путем неизвестных ионных комбинаций он создал сам себя, а потом осел на множестве планет одновременно. Мало-помалу разрозненные точки начали сближаться, а централизация уже означала потерю многого. Вскоре жизнь на одних планетах стала невозможной, и люди целыми галактиками переселялись на другие. Но ведь и галактики постепенно сближались, стремясь к общему центру, и столкновение было неизбежно.

Процесс этот длился бесконечно долго. В конце концов все, что осталось от великого и могущественного человечества, сконцентрировалось на Земле. Это был финал великой Симфонии Творения.

- А ведь в наших религиях есть смутные догадки об истине! - подумал Буш.

- Не догадки, а воспоминания, - поправила его Вигелия.

Пора было возвращаться домой. Вигелия снова повела их бесконечными лабиринтами - но уже для того, чтобы, вынырнув на поверхность, они оказались в две тысячи девяносто третьем году.

Место, где они очутились, было, по-видимому, знакомо Хауэсу - он уже начал деловито прикидывать, куда броситься и что предпринять. Вигелия исчезла.

Буш и Энн с улыбкой переглянулись:

- Ну и что же ты намерен делать?

- Прежде всего - разыскать Уинлока и все передать ему.

- Вот это дело, - согласился Хауэс. - Я сейчас иду в подпольную ставку повстанческой организации. Пойдемте со мной, там вам сообщат, в какой из психиатрических больниц он содержится.

И они молча последовали за ним по руинам своей трансгималайской эпохи.

Джеймс Буш внезапно проснулся, вскинув голову, как от толчка. Взглянув на часы, он охнул: оказывается, он уже прождал в этом прокрустовом металлическом кресле сорок минут.

Сиделка подплыла к нему из глубины коридора.

- Главный врач все еще занят, мистер Буш. Его заместитель, мистер Франк ленд, согласен принять вас. Следуйте за мной.

Они поднялись по лестнице на пару этажей вверх, и сиделка распахнула перед ним дверь с надписью: «Альберт Франкленд».

Грузный взлохмаченный человек за столом, казалось, занимал добрую половину пространства кабинета. Маленькие очки его сползли на нос, и он поправил их, чтобы разглядеть посетителя.

- Я мистер Франкленд, заместитель главного врача Карфильдской психиатрической больницы, - представился он, предлагая Джеймсу стул. - Почту за честь знакомство с вами; и если потребуется наша помощь, вам стоит только попросить.

Эти слова пробили в измученной душе Джеймса плотину, долго сдерживавшую боль и отчаяние.

- Я хочу видеть своего сына! Это все, о чем я прошу! Ведь это так просто понять - и, однако, я прихожу сюда уже четвертый раз за две недели, только за тем, чтобы меня без объяснений выставили за порог! А добираться сюда к вам, знаете ли, удовольствие из последних. Вы же знаете, что с транспортом творится.

франкленд рассеянно кивал и барабанил по столу пальцем.

- Не годится так ругать общественный транспорт, мистер Буш, - этим вы косвенно задеваете Партию.

Буш отшатнулся от него, как от гигантской сороконожки. Но слова Франкленда немного отрезвили его, и он произнес уже спокойнее:

- Я прошу допустить меня к моему сыну Теду, только и всего.

Франкленд перегнулся через стол, конфиденциально выпучив глаза и понизив голос:

- А известно ли вам, что у вашего сына - опасное галлюцинативное помешательство?

- Мне ничего не известно. Да и не хочу я ничего подобного слышать. Почему я даже взглянуть на него не могу?

Франкленд принялся с несколько преувеличенным интересом разглядывать свои ногти.

- По правде-то говоря, сейчас ему дают сильные успокоительные препараты. Поэтому его и нельзя видеть.

В последний ваш приход сюда он вырвался из своей палаты и носился по коридорам, круша все вокруг, напал на сиделку и санитара. В своем бредовом состоянии он был убежден, что находится в Букингемском дворце. Как вам это нравится? Вот типичное последствие этих Странствий Духа. Ваш сын слишком этим увлекся. Он вдруг почему-то решил, что может Странствовать в населенные эпохи - но ведь всем известно…

- Послушайте-ка, мистер Франкленд, меня не интересует то, что известно всем. Я хочу только знать, что с Тедом. Говорите, во всем виноваты Странствия? Но ведь он был в полном порядке, когда вернулся после отсутствия в два с половиною года.

- Ну, мы ведь не всегда можем верно судить о психическом здоровье наших близких. А ваш сын уже тогда страдал от аномии в скрытой форме. Это куда более серьезное заболевание, чем вам кажется. Вновь открытой нами форме психического расстройства подвержены в той или иной мере все Странники. Аномические больные, как правило, бессознательно изолируют себя от остальных; они порывают с обществом и с его моральными устоями. Странствуя, они не могут участвовать в событиях настоящего или повлиять на ход вещей в прошлом - и сама жизнь для них теряет смысл. Такие люди - мы совсем недавно это подметили - обращаются к собственному прошлому, поворачивают вспять стрелки часов и постепенно деградируют до внутриутробного состояния…

- Только давайте без вашей науки, мистер Франкленд, хорошо? Говорю я вам, что с Тедом тогда был полный порядок!

- …И события внешнего мира тоже толкнули вашего сына на этот путь, - невозмутимо продолжал Франкленд (всем видом показывая, что снисходительно игнорирует эмоциональные вторжения Джеймса). - Толчком этим была, несомненно, смерть матери. Нам известна его склонность к кровосмешению; поэтому, когда предмет его подсознательных желаний ушел в небытие, у него появилась мания на почве возвращения назад, во чрево.

- Совсем на Теда не похоже.

Франкленд поднялся:

- Если вы упорно не хотите верить мне на слово, вот доказательство.

Он вставил кассету в портативный магнитофон и нажал на клавишу перемотки.

- Мы записали многое из того, что говорил ваш сын во время своих галлюцинаций. Я покажу вам фрагмент самой первой записи - она была сделана, когда его только доставили сюда. Вот как все случилось: он потерял сознание, ожидая в Институте приема у мистера Хауэлса, своего патрона. По непонятным для нас причинам, он вообразил, что наш великий Глава государства - генерал Перегрин Болт - насаждает пагубный для страны режим. Затем генерал Болт заменился в его сознании адмиралом Глисоном - человеком, по отношению к которому его неприязнь более понятна. Но в момент записи наш пациент находился в более или менее удовлетворительном состоянии. Правда, подавая отчет в Институт, он почему-то был уверен, что его патрон Хауэлс есть некто по имени Франклин. (Кстати, это попросту искажение моей фамилии - Франкленд; пациента первым делом доставили ко мне). Имя Хауэлса тоже часто мелькало в его бессвязных речах - снова в слегка измененной форме. Его якобы носил капитан - видимо, образ из его казарменных галлюцинаций. Да что там, слушайте сами.

Франкленд нажал кнопку; из колонки донесся неясный шум и голоса (Франкленд объяснил, что беседовали студенты-медики и врач - их руководитель).

- Он все равно не понимает ни слова из того, что ты говоришь.

- Он воображает, будто находится совсем в другом месте, - может, и в ином времени.

- Ну разве он не законченный тип кровосмесителя? И затем - слегка приглушенный голос (но в том, что

это говорил Буш, не было сомнений):

- Ну и где же, по-вашему, я нахожусь?

- Тсс!

- Тише, разбудите всю палату!

- У вас - аномия и галлюцинации, разумеется, это как у всех.

- Но ведь окно раскрыто, - отозвался Буш (как будто эта загадочная фраза все объяснила). - Где же мы, в конце концов?

- В Карфильдской психиатрической больнице.

- Мы давно наблюдаем за вами.

- Ведь у вас - типичный аномический случай.

- Ну вы даете! - послышался снова голос Буша, и тут Франкленд выключил магнитофон. - Печально, очень печально, мистер Буш. В тот момент ваш сын воображал, что находится в армейском бараке; дальше - хуже. Он с каждым днем отдаляется от реальности, а временами становится даже опасен: на днях он набросился на моего ассистента с металлическим костылем. Пришлось на время поместить его в изолятор…

Но тут Джеймса прорвало: он завопил во весь голос, прервав пасторскую тираду Франкленда:

- Тед - все, что я имею! Он не святой, конечно, но он всегда был порядочным человеком и уж точно не замышлял насилия! Он никогда…

- Сочувствую, сочувствую. Конечно, мы делаем для него все возможное…

- Бедняга Тед! Дайте мне хоть взглянуть на него одним глазком!

- Не думаю, что это пойдет ему на пользу, - ведь он уверен, что вы умерли.

- Как это - умер?!

- А так. Он вообразил, что заимел дело с военными и те взялись поставлять вам виски под странным названием «Черный Тушкан», и вы упились им до смерти. Таким образом, он убил вас (конечно, это он так считает), а вину свалил на других.

Джеймс схватился за голову.

- Аномия… и слово-то какое чудное. Я ничего, ничего не понимаю! Такой покладистый мальчик, замечательный художник…

- Да, такое часто случается с людьми этого сорта. - Франкленд, не скрывая своего жеста, посмотрел на часы. - По правде-то говоря, мы надеемся, что искусствотерапия должна ему помочь. Искусство постоянно подмешивается в его галлюцинации. Вы сказали, что ваш сын - не святой, но он как минимум религиозен. Эти постоянные поиски совершенства, избавления человечества от горестей… А уже находясь в изоляции, он пытался создать модель идеальной семьи, в которой он смог бы наконец обрести умиротворение и покой. У нас есть записи того периода. В этой гипотетической семье ваш сын играет роль отца - тем самым узурпировав ваше право. Отец этот, по-видимому, безработный шахтер. А санитарам и сиделкам он раздал остальные роли.

- Так что же произошло?

- Ему не удалось долго поддерживать иллюзию мира в своей искусственной семье. Его воспаленный мозг требовал крайностей: быть либо охотником, либо добычей, убийцей или его жертвой. Семейная гармония бы да разрушена первым же бешеным приступом ненависти к самому себе: он символически покончил с собой. А следствием мнимого самоубийства и была идея возвращения во чрево матери - обычная для всех потенциальных кровосмесителей. Теперь он никого не хочет видеть… Вы сами напросились на это, мистер Буш.

- О Господи. Никого не хочет видеть… Но это так не похоже на моего мальчика! Конечно, он был сам не свой до женщин…

Франкленд прыснул в трубочку-кулак:

- «Сам не свой до женщин»! Да ваш сын знает одну только женщину - свою мать, и все представительницы прекрасного пола у него ассоциируются с ней. Он так непостоянен только потому, что боится, как бы женщина не взяла над ним верх.

Джеймс Буш беспомощно скользил взглядом по уже ненавистной ему комнате. Холодные, колючие слова, которым он не вполне верил, да и не совсем понимал, дружными очередями заставили его уйти в себя, забиться в укромный уголок. Желание бежать, бежать отсюда без оглядки почти пересиливало стремление видеть Теда. Какое убежище избрал бы он - долгую спутанную молитву или бутыль доброго виски, - нам неизвестно. А Франк-ленд все гудел, как испорченная пластинка:

- Во время последнего Странствия по девону - болезнь тогда уже пустила в нем корни - он встретил женщину по имени Энн. Ей тоже нашлось место в его галлюцинациях. Он все твердит, что она бродит где-то поблизости и вскоре вместе с сообщниками предпримет попытку его отсюда вызволить. Весьма существенно: он сначала убивает ее, а потом, немного погодя, воскрешает. Шекспировская трагедия, по-другому не скажешь. У вашего сына исключительно работает воображение… Но не буду вас дольше задерживать. - Он поднялся, склонив, как дятел, набок голову.

- Вы весьма любезны, мистер Франкленд, - с горечью и отчаянием в голосе проговорил Джеймс. - Но позвольте мне хоть в замочную скважину на него взглянуть! Ведь больше у меня в жизни ничего не осталось!

- Да-да, конечно, - Франкленд вскинул брови в притворном удивлении - и тут же перегнулся через стол, к Джеймсу, конфиденциально подмигнув ему: - Как я понимаю, у вас было что-то с некой миссис Эннивэйл…

- Да, я… миссис Эннивэйл - моя соседка.

- Странно. Странные штуки проделывает сознание с именами. Энн, Эннивэйл, аномия… Вы случайно не знаете, что такое амнион?

- Нет. Ну хоть одним глазком - можно?

- Боюсь, ваше появление огорчит его. Я же говорил вам: он убежден, что вы умерли.

- Но он, может, и не увидит меня!

- Сейчас он работает над новым группажем - мы поставляем ему материалы и поощряем эти занятия: они его успокаивают. Работа поглощает все его время и внимание, но вдруг он обернется и увидит вас?

- Но вы говорили про сильные наркотики…

- Нет-нет, то было вчера. Я так и сказал. А сейчас - право же, мистер Буш, я…

Джеймс понял, что беседа окончена. Он сделал последнюю отчаянную попытку:

- Пожалуйста, разрешите мне забрать его домой! Я буду заботиться о нем и лечить. А вы - лечите ли вы его? Что пользы ему от вашей белокаменной тюрьмы?

Вмиг посуровев, Франкленд ткнул пальцем в пуговицу Джеймсова плаща:

- Вы, неспециалиста, всегда недооцениваете серьезность психических расстройств. Ваш сын убежден, что время движется вспять! Он больше не верит в вашу Вселенную; его необходимо изолировать от общества. По правде-то говоря, в таких случаях на излечение надеяться нечего. А сейчас я провожу вас до двери, если позволите.

Он подтолкнул Джеймса к выходу и распахнул дверь. В коридоре между тем шла потасовка: тщедушный человек в серой пижаме вырывался из рук двух сиделок. Он громко взывал в главному врачу.

- Доктор Уинлок, немедленно Вернитесь в постель! - беспомощно твердила тюремщица в белом халате.

- Прошу меня извинить! - бросил на ходу Франкленд, ринувшись к возбудителю беспорядков. Но не успел он добежать до него, как некто в белом выскочил из палаты с маской хлороформа, прижал ее к лицу взбунтовавшегося пациента и бесцеремонно уволок его в комнату.

Хлопнула дверь.

Пунцовый Франкленд обратился к Джеймсу:

- У меня много работы, мистер Буш. Не сомневаюсь, что выход вы найдете сами.

А что еще оставалось делать?

Карфильдская больница снаружи была обнесена глухой стеной. Автобусная остановка находилась у самых главных ворот. Всего лишь две пересадки - и Джеймс дома. Но автобусы почти не ходили. Вот уже второй день, не прекращаясь, сеял промозглый дождь.

Шляпу Джеймс забыл дома. Он обернул голову шарфом, поднял воротник и зашагал к воротам.

Франкленд, несомненно, разбил его наголову. В следующий раз нужно потребовать взглянуть на последний группаж Теда.

Все это так тоскливо, так тягостно!

Никого не хочет видеть! Нет, они с Тедом не потеряли и не потеряют друг с другом связь. Если кого и винить, то только Лавинию.

Нет, это несправедливо: все дело в этом треклятом времени, в которое им выпало жить.

Шел он долго. Ботинки промокли насквозь, отяжелевшие брючины липли к ногам. Придется принимать дома горчичную ванну, а не то предстоит слечь недели на две, не меньше… Какой смысл рождаться и жить в такой вот эпохе, если… Господи, в безграничном милосердии своем опусти взор на нас!

Охранники лязгнули замком ворот за его спиной. Джеймс, понурив голову, побрел по слепой улице вдоль стены к остановке. Он ничего не видел вокруг, а потому не заметил хрупкую девушку, прислонившуюся к дереву; капли дождя стекали с ее распущенных соломенно-желтых волос. Она могла бы коснуться его, когда он проходил мимо.

Господи, в безграничном милосердии своем.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

15.12.2008

Птицы Марса

Моим внукам из будущего

Лоренсу и Томасу

(Томас первым прочел этот трактат),

а также Джейсону, и Максу, и Бену,

ну и, конечно же, Арчи — с любовью от автора

«Тот, кто, прочтя великое произведение сэра Чарлза Лайелля “Принципы геологии”, которое будущий историк призна́ ет как совершившее революцию в естественных науках, все же не захочет допустить всю громадность истекших периодов времени, пусть тотчас же закроет этот том».

Чарлз Дарвин

«О происхождении видов путем естественного отбора или сохранении благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь»

Ваша гипотеза о влиянии гравитации на развитие человеческого эмбриона просто поразительна; она чрезвычайно меня заинтересовала…

В теории эмбрионального развития имеется обширный пласт данных о той важной роли, которую деформирующие физические воздействия играют в процессе роста плода, тем самым давая все основания считать вашу гипотезу «облегченной гравитации» вполне правдоподобной (не говоря уже о ее оригинальности). Более того, ничуть не менее интересным представляется влияние измененной силы тяжести на работу сердца и кровоток, тем более что плод не столь хорошо «оснащен» по сравнению с матерью.

Таким образом, вполне состоятелен вывод о том, что плодам с пороками развития грозит риск внутриутробной смерти или мертворождения.

Профессор Франк Маннинг,

отделение патологии беременности, Нью-йоркский медицинский колледж

Эта книга найдет чем порадовать тех, кто предпочитает гипотетичность взамен той вещи, что именуется реальностью — которая в их глазах до того прискорбна, что они порой требуют невозможного. А вот оптимисты, сетующие на недостатки текущего бытия, вполне могут надеяться на улучшение дел в будущем, в частности, среди безвоздушных марсианских пустынь, описанных ниже.

1

Мир без морей

К Марсу не подходит слово «пейзаж». Здесь скорее годится слово «панорама».

Итак, панорама была пронизана скромным драматизмом. Вулканы в этой части Фарсиды невелики и беспорядочно разбросаны. Место для поселения на Фарсидском щите выбрали за доступ к подземным источникам воды и относительно малые перепады высот. На восток тянулась короткая, хорошо утоптанная тропинка. По ней плечом к плечу шли мужчина и женщина, высоко подбрасывая колени из-за уменьшенной силы тяжести. На них были многослойные, толстые комбинезоны и дыхательные маски, коль скоро они находились вне атмосферной границы поселка.

Эта прогулка, сама по себе вполне примечательная, явилась следствием непростых событий и мероприятий, которые, в свою очередь, были вдохновлены открытиями марсохода «Кьюриосити», сделанными в 2012 от Р.Х. — когда ни одного из этих новых марсиан не было еще и в проекте.

Роой и Айми совершали свой ежедневный моцион. Здесь, в аскетическом лоне бесплодной планеты, они обнаружили то, чего никак не могли отыскать доселе. Отсутствие воздуха, стопроцентную видимость, ясность взора и ума, марсианскую оранжево-серую стерильность. Темнокожая, острая на язычок Айми любила называть Марс физическим проявлением системы жизнеобеспечения подсознательного.

Их окружал великий простор мира без морей. Та вода, что здесь имелась, текла невидимо, под землей. Как всегда, новые марсиане продолжали свой путь, пока из-за горизонта, будто проблеск разума, не показалась макушка горы Олимп.

Сейчас они находились между двумя потухшими вулканами — Павлином на севере и Арсией к югу, причем до морщинистого подножия Павлина было рукой подать. В одной из здешних трещин обнаружилась крошечная колония сине-зеленых водорослей, что скрасило прогулку. Молодые люди решили, что это свидетельство древнего подземного русла.

Продвижение было небыстрым: левую голень Рооя покрывал гипс, чтобы не тревожить место перелома.

Маленький шарик Фобоса, взошедший на западе, сейчас стоял над Щитом, но его не было видно из-за ветра, поднявшего мельчайший песок. Далекая звезда Солнце, висевшая низко над горизонтом, заливала окрестности тусклым золотом.

— Меня беспокоит наше радостное настроение, — пожаловалась Айми. — А вдруг нас тянет сюда какая-то странная сила? Или мы вообще не здесь, а сидим где-то и галлюцинируем? Сам знаешь, какая тут тоскливая реальность.

— Да не только тут, — фыркнув, отозвался Роой.

На Земле один из скримеров провел опрос насчет шести марсианских башен, и вот что получилось:

КИТАЙСКАЯ: САМАЯ ИСКУСНАЯ

ЗАПАДНАЯ: САМАЯ ЭРУДИРОВАННАЯ

РУССОВОСТОЧНАЯ: САМАЯ АРТИСТИЧНАЯ

СИНГАТАЙСКАЯ: САМАЯ ЭКСКЛЮЗИВНАЯ

СКАНДСКАЯ: САМАЯ СПАРТАНСКАЯ

ЗЮЙДАМЕРСКАЯ: САМАЯ ЭКЗОТИЧНАЯ

— Может, есть что-то в выдумках по ходу дела, — заметила Айми. — Откуда им вообще известно, как тут живется?

— Хорошо еще, мы до сих пор в новостях, пусть и высосанных из пальца.

— Лучше уж во вставных номерах.

— А я вот каждое утро глаза открываю и восторгаюсь, — сообщил Роой.

— А потом ложишься каждый вечер и храпишь.

— Знаешь, в двадцатом веке был такой писатель, он как-то сказал: «Смейся — и весь мир будет смеяться вместе с тобой; храпи — и будешь храпеть в одиночестве».

— Энтони Берджесс [3]. Ты уже рассказывал.

Повисло молчание. Было что-то в окружающей панораме, что требовало тишины. Кому-то это казалось подозрительным, кто-то этим восторгался — пусть и сам не понимал, чем именно.

Первым не выдержал Роой.

— Знаешь, чего мне больше всего не хватает? — спросил он. — Раджастана.

— Раджастан! — воскликнула Айми. Она сама родилась там, в семье индусов привилегированной касты. — А вот мне Фарсида его чем-то напоминает. Местами.

Она имела в виду лишь песчаные пустоши Раджастана, где на глаза попадется разве что заплутавший козел. И речи не могло быть о плодородных долинах, где олени устраивают гон в сени акаций.

Впереди высился могучий силуэт Западной башни. Впрочем, она не стояла одиноким перстом. Все шесть башен были возведены в пределах прямой видимости: не так уж скученно, чтобы создать иллюзию некой «общности», но, во всяком случае, достаточно близко друг к дружке, чтобы их можно было принять за своего рода «декларацию о намерениях» — вот, дескать, человечество наконец-то сюда пожаловало и теперь пытается стать нечто бо́льшим, нежели глас вопиющего в пустыне.

Кстати, о голосах. СУ — Соединенные Университеты — создали каждое поселение не на политической, а на лингвистической основе.

В подземелья Западной башни вели трубы, подававшие воду, которую с год тому назад разведала поисковая партия под кодовым названием операция «Горизонт». Пары метана, истекавшие сквозь трещины планетарной коры, теперь улавливались и шли на кухонные и обогревательные нужды. Что сами башни, что марсианский проект в целом со всем своим хозяйством финансировались из средств СУ. Быт колонистов, таким образом, в полной мере зависел от щедрости землян.

Щедрость. Еще одна переменная в нескончаемой борьбе за власть на старушке Терра: краник, который запросто перекрыть.

Поглядывая на серую башню, Роой проворчал:

— И снова здравствуй, жизнь подземная… — Он был механиком и подавляющую часть времени проводил ниже поверхности грунта.

Оказавшись внутри зоны воздушной локализации, Роой с Айми смогли наконец снять маски и дышать без них, пусть и неглубоко. Через год-два — ну может, три — скромная подкупольная атмосфера достигнет нормальных показателей. Все шесть башен стояли внутри этой зоны, накрытые колоссальной чашей, чьи сегменты соединялись фрикционной сваркой. Местный воздух состоял по большей части из азота, куда подмешали 21,15 % кислорода. Периферийные уплотнения почти полностью удерживали атмосферу внутри, но все равно лишь немногие колонисты отваживались подолгу находиться вне башен без дыхательных масок.

Вбивая код, Айми заметила:

— И опять нам нужно новое слово. «Подземный» на Марсе не годится.

Шлюз открыл смотритель по имени Фипп; нахмурившись, он знаками приказал молодым людям поторапливаться. Должность начальника досмотрового тамбура при воздушном шлюзе считалась очень ответственной. Прежде чем впустить кого-либо внутрь, автоматические экспресс-анализаторы проверяли кровь, пульс и зрение, что чем-то напоминало блок-пост в зоне боев.

На все про все уходило пятьдесят пять секунд, если, конечно, автоматика не решала, что требуется вмешательство человека и, может статься, даже лечение. Впрочем, широкие массы колонистов презирали эту разумную предосторожность. Презирали, хотя Марс накладывал свои собственные ограничения на ход времени. Взявшись за руки, Айми и Роой ждали открытия шлюза.

2

Свобода

— «Sub specie aeternitatis» [4]— это мы, — сказала Ноэль, занимавшая выборную должность коменданта Западной башни. — Хорошо еще, что этой «aeternitatis» кругом сколько угодно. Наша функция: заполнять — что? — пустоту. И обсуждать те абстрактно-жизненно-важные вопросы, которыми человечество задается… м-м… в общем, с того дня, когда с четвертичного дерева свалился первый крошка гуманоид. Итак, кто желает начать?

Женщина, которую земной компьютер наделил именем Шия, спросила:

— Так мы кто, Ноэль: элита или отребье?

Комендант надломила изящную бровь.

— Я предпочитаю называть нас элитой.

— Вот мы расположились на Фарсидском щите, набившись в шесть башен. Ах, как мы гордились, что попали в круг избранных… Но в самом ли деле это такая уж честь? Может, нас попросту вывезли сюда, чтобы мы не лезли в гнусности, которые затевают на Земле?

— Вопрос риторический, и задаваться им смысла не имеет, — последовал ответ. Ноэль говорила намеренно легким, небрежным тоном, зная, через что Шии придется пройти во время беременности.

* * *

Перспективы мудрого и спокойного земного будущего рассы́пались как карточный домик под ударами судьбы и исторических случайностей. Лишь изредка встречается страна, живущая в мире с собой и с соседями. Преследование счастья — занятие само по себе не такое уж и благородное — в общем и целом уступило место жажде разгула и смертоубийства. На свет явились оголтелые и мстительные нации, кишащие безграмотными рабами из ветхозаветных писаний.

Чем сварливее нация, тем примитивнее ее проповеди.

Порой наталкиваешься на страну, где царит вроде бы тишь да гладь, — в своем большинстве это полицейские государства, где несогласие безжалостно подавляется, и лишь у самой верхушки есть некое подобие свободы передвижения.

На планете Марс все иначе.

С другой стороны, Марс не перенаселен.

* * *

Людскую колонию на Марсе не обошли стороной людские напасти. Но здесь в кои-то веки победило благоразумие — может, оттого, что у местных башен невелика численность жителей, которых к тому же тщательно просеяли.

По ночам, лежа в постели, Ноэль всегда вспоминает великого Мангаляна.

Те избранные, что поселились на Щите, должны либо преуспеть, либо сгинуть. Они подписали договор и уже никогда не вернутся на планету, с которой — то ли во имя прогресса, то ли в поисках приключений — они самих себя отправили в ссылку.

Здесь, на Марсе, есть множество мелких ограничений. Скажем, все подлежит повторной утилизации, даже человеческие экскременты. Или, например, домашним любимцам в башнях не место. Психотропные субстанции недоступны, и даже если их как-то раздобудешь, то употребление категорически запрещено.

Вполне возможно, что марсианский проект своей стабильностью обязан нехватке кислорода и увеличенному расстоянию до непредсказуемого Солнца. Психология здешних ссыльных, как мы с вами увидим, вышла из-под гнета веры в диктат непостижимого Бога.

3

Замысел Мангаляна

Оказаться на Марсе…

Этот едва ли не эволюционный скачок обязан своим существованием небольшой группе просвещенных мужчин и женщин. Последовав совету выдающегося Герберта ибн Сауд Мангаляна, учебно-научные институты развитого мира объединились в конце прошлого столетия в рамках хартии, которая, по сути, возвестила о создании могучей корпорации мудрецов, а именно Соединенных Университетов. Первым делом СУ отправили к нашему планетарному соседу парочку гидрологов.

Распутная юность Мангаляна [5]прошла в Сан-Сальвадоре, островном государстве поблизости от Кубы, где он помог нескольким женщинам обзавестись детьми. Его вдохновлял божественный наказ «раститеся и множитеся». Лишь после официальной женитьбы на Бет Гал — оба с радостью предались этой устаревшей церемонии — он сам себя перевоспитал под влиянием ее очаровательного, но несговорчивого характера. На некоторое время они с Бет прервали всяческие контакты с окружающими. Занимались чтением и самообразованием, вели увлекательную жизнь затворников.

Сообща написали книгу, имевшую масштабнейшие последствия. Называлась она «Неустановившийся режим, или Начнем все заново» [6]. Согласно обычаям той эпохи, в произведение были встроены видеофильм и несколько скримерных снимков. Авторы утверждали, что живущее на Земле человечество обречено на гибель. Единственный выход — отправить лучших из лучших туда, где они смогут приложить все усилия ради создания цивилизации в истинном смысле этого слова. Скажем, на Марс и так далее. Мысль, рассчитанная в первую очередь на сенсационный эффект, но оттого не менее убедительная.

Заявление взбудоражило немало западных умов и привело в ярость еще большее число обитателей Ближнего Востока, как оно, собственно, и бывает, стоит только сказать правду в глаза. Широкая общественность обратила свой взор на Мангаляна.

Это был приятный молодой человек, рослый, подтянутый, с гривой иссиня-черных волос — и несомненным даром трепать языком.

* * *

Впрочем, по-настоящему люди взялись читать его книжку, а сам он прославился лишь после знаменитой сентенции: «Ни легких, ни пенисов не сосчитаешь. Да у нас скорее кислород кончится, чем семенная жидкость!» В ходе одного из интервью Мангалян пояснил: «Сперма всегда в моде».

«Симпатяга» — именно так многие выражали на своих разнообразнейших наречиях восхищение Мангаляном и черную к нему зависть. Взяв его книгу за источник вдохновения и руководство к действию, горстка интеллектуалов предприняла попытку объединить вузы, сочтя это первым шагом на пути к новой, удаленной цивилизации. Не приходилось сомневаться, что Мангалян был первейшим и важнейшим пропагандистом слияния в СУ.

Хотя многим эта идея пришлась по вкусу, отыскалось ничуть не меньше тех — в основном из числа старожилов трущоб, трейлерных поселков и районов для малоимущих, — кто пришел в бешенство от заложенной в эту концепцию идеи элитаризма.

Пришлось юному Мангаляну, не обремененному университетским дипломом, стать главой — правда, номинальной — вновь сформированных СУ. Он отлично понимал, что каким бы ярким светилом ни взошло всеобщее внимание, интерес толпы быстро закатывается за горизонт. Приехав по приглашению в Англию, он созвал представителей трех ведущих вузов и обрушил на них ворох проблем, связанных с объединением.

— Всякий знает, что ваша нация без ума от футбола, но QPR и QED [7]вовсе не обречены на антагонизм. Мяч в сетке — вещь замечательная, однако набрасывать сеть на новые факты ничем не хуже.

Он излагал поверхностно и тем не менее заработал себе выигрышное очко. Три первых вуза подняли порфирно-голубой флаг СУ.

Впрочем, кто-то из политиков-лефтистов не преминул заметить: «Слова подыскивает Оксфорд, зато деньги дает Китай…» И то правда, пусть об этом не любят говорить, что нынче проекты НАСА держатся на плаву благодаря пекинской валюте; маловероятно, чтобы в случае СУ хоть что-то изменилось.

Понукаемые юным импресарио по имени Мангалян, многие вузы согласились присоединиться к первой тройке, создав нечто вроде государства-общины новых эрудитов-олимпийцев. Мангалян заговорил о колонизации Марса. «МАРС, — заявил он, — означает Место Абсолютно Разумного Совершенства». Кто-то рассмеялся, кто-то показал язык, но колесики наконец закрутились.

Еще до того как университеты поставили свои подписи на бумажках объединяющего договора, на Марс был выслан дуэт исследователей-разведчиков. Поверхность планеты уже давно сняли на пленку, но вот ступить на нее пока что никому не довелось.

Разведгруппа операция «Горизонт» состояла из двух мужчин и робокара. При всей своей скромности эта экспедиция была тем фундаментом, на котором строилось будущее марсианского предприятия в целом. Если удастся обнаружить воду, да еще в достаточном количестве, то проекту дадут отмашку; в противном случае великая инициатива СУ пойдет ко дну с той же неизбежностью, что и «Титаник». Все зависело от двух знатоков-гидрологов и новомодного робокара-марсохода.

С этим механическим вьючным мулом можно было общаться голосом через скример на дальности до одного километра. Он нес на себе снаряжение. Кроме того, робокар укрывал людей от холода на период сна, а также позволял заправить баллоны кислородом.

Пока мудрецы-электронщики и юноши с инженерными дипломами и горящими глазами колдовали над марсоходом, вовсю шел отбор гидрологов. Удача улыбнулась пятидесятишестилетнему Роберту Прествику и шестидесятиоднолетнему Генри Симпсону, который прославился проектом лунного купола. Прествик обладал мясистой фигурой и выбритым до синевы подбородком. Симпсон отличался не столь мощным телосложением и был на голову ниже своего товарища. А про марсоход я уже намекал, что он был с иголочки.

Гидрологи были знакомы вот уже лет тридцать, порой сообща трудясь над разными проектами. Впервые они встретились в Чили, на Паранальской обсерватории, которая некоторое время страдала от наводнений. Сейчас они шутили: дескать, смотри-ка, теперь гидрологов решили бросить на безводную планету…

* * *

Поначалу все именно так и выглядело. Первым делом разведчики выполнили гидрологическую съемку самой выдающейся черты марсианского ландшафта, а именно так называемых долин Маринера — колоссальной раны глубиной в одну и протяженностью чуть ли не две тысячи миль. Завывающие ветра, мчавшиеся по колоссальной расщелине с востока на запад, несли с собой песчаные бури. Эта неприветливая местность заставила людей обратить взор к северу, на куда более перспективную область. Робокар доставил группу к Фарсидскому щиту, что лежал к югу от древнего исполина, потухшего вулкана Олимп, чей тезка некогда считался обителью богов. Если разведка увенчается успехом, путь на Марс будет заказан любому, кто верит в Бога.

* * *

— Дома такое увидишь разве что в декабре, где-нибудь полпятого вечера. Стало быть, у нас тут полночь, — неодобрительно буркнул Генри Симпсон на сгустившиеся сумерки.

— Не ворчи, — отозвался Прествик. — Бог по крайней мере дал нам эту планету, чтоб мы ее употребили на пользу… Стой! Кажется, унюхали воду!

Он ткнул рукой в дисплей, и его настроение полностью переменилось. Робокар шел медленно; на его мониторе змеилась зеленая мерцающая жилка. Группа остановилась для углубленной проверки.

— Девять и четыре десятых фута под землей.

Прествик на миг задумался, на что была бы похожа жизнь, если здесь поселиться. Ему уже приходилось бывать в крайне неуютных местах на родной планете. А тут как раз ничего и нет, кроме унылой пустыни, хоть с водой, хоть без…

Приблизился Симпсон, уставился на монитор поверх плеча своего коллеги.

— Ага, неплохо! Чем ближе к поверхности, тем лучше, но она не должна быть льдом.

При очередном проходе зеленые галочки слились в сплошную полоску. Полоска начала бледнеть, а потом и вовсе пропала. Симпсон почесал в затылке.

— Вышли за границу простирания, — произнес он на удивление спокойным тоном.

Затормозив, Прествик деловито предложил:

— Ну что, двинемся назад?

К обоим гидрологам вернулась привычная невозмутимость.

— Не спеши… Тут что-то…

Симпсон наморщил лоб. Ему показалось, что доносится еле слышный гул и какое-то капанье, словно из подтекающего крана. Шумы исчезли, затем вернулись, причем на сей раз капало громче.

— Определенно здесь что-то есть. Вероятно, вода. — Симпсон поежился: звуки к себе не очень-то располагали. — Не лошадь же мочится по соседству, в самом деле, — кисло добавил он.

Сейчас и у Прествика лоб собрался в складки. Переглянувшись с напарником, он скривился. Оба отлично понимали, что заброшены на недружелюбную планету, а это открытие автоматически продлевает срок их командировки. Обидно: еще бы с недельку бесплодных поисков, и они уже мчались бы домой. Как раз к Рождеству. Увы, теперь грозит переработка, пусть и очень хорошо оплачиваемая.

— Подай-ка вперед, — обратился Симпсон к марсоходу. — Только потихоньку, понял?

Хрустя щебнем, они поползли дальше, не сводя взгляд с монитора. На экран опять вдруг выскочила зеленая полоска, раздалась в ширине. От нее ответвилась тонкая жилка, уходившая за край изображения. Изменился и звук: сейчас к нему подмешивалось гудение, будто кто-то немузыкально мычал себе под нос.

Полоска расширилась еще больше, напоминая вену.

— Сколько до зеркала? — спросил Симпсон.

— До-верхней-границы-эхосигнала-девятнадцать-запятая-девять-футов, — бесстрастно откликнулся робот.

Гидролог вздохнул.

— А до дна?

— До-нижней-границы-эхосигнала-двадцать-восемь… поправка… двадцать-девять-футов.

Напарники переглянулись.

— Целое озерцо? Неплохо.

— Только не забудь пометить, а закартографировать подробнее еще успеем.

Они выбрались наружу и стояли с подветренной стороны вездехода, пока тот устанавливал цветной маркер с внутренней кодировкой, которую мог считывать любой другой робот, если, конечно, он тут хоть когда-нибудь появится.

Безрадостная мысль. И вообще вся эта экспедиция сплошная тоска. Должно быть, здесь так и останется пустыня на веки вечные. Симпсона передернуло.

Гидрологи приступили к трассировке. Когда карта была готова, на разведчиков смотрело пятно в форме паука, от озерца-живота которого тянулись многочисленные лапки. Разведчики не испытали ни радости, ни огорчения. Они просто решили устроить привал.

— Мы с тобой уже не первой молодости — даже ты, — вздохнул Прествик.

— Шутить изволите.

* * *

Втиснуться в узкие карманы лежаков было нелегко, тем более что спать приходилось, в чем были одеты: в утепленных комбинезонах, с дыхательными масками и сапогами. Симпсон вылез наружу и, привстав на цыпочки, заглянул поверх крыши вездехода. Марс походил на старинную черно-белую иллюстрацию, одну из тех, что печатали в давно отмерших бумажных газетах начала двадцатого века. Там и сям торчали немногочисленные загадочно-угрожающие силуэты непонятно чего — эмблемы некоего космического беспорядка. В нескольких шагах от Симпсона стояла его жена Кати.

Он было окликнул ее, однако звук замер, не долетев. Чем ближе Симпсон придвигался, тем бо́льшим свинцом наливались ноги. Над макушкой мельтешило что-то белое, но голова отказывалась смотреть вверх.

— Бог ты мой, до чего здесь гладко… — Ему хотелось сказать «гадко», но не получилось. — Фсе ижжа главитации, — пояснил он сам себе. — Убы одлябли.

Где-то впереди торчала гора Олимп. Как титька. Как у жены.

— Кати! — крикнул он. В нарушение законов перспективы она отдалялась с каждым его шагом. Голова будто перевернутая сосулька. Без лица. На плечах плащ с длинным шлейфом. Симпсон пустился бегом. — Постой! Постой!

А она и не думала двигаться. Просто стояла и таяла.

На месте Кати высился ледяной палец-«монах». Скалистый шпиль, закутанный в многослойную мантию из инея. Вещь негодная для любви, разве что для ненависти.

— О-о, не надо так… — взмолился Симпсон.

Мир был пуст. В зените висела крошечная далекая искорка.

— Ужас по имени Деймос… — Симпсон перешел на шепот. Он подписался на все это предприятие, лишь бы убежать от собственного одиночества, что нахлынуло после смерти жены. А в результате? Да здесь вся планета гудит эхом одиночества…

Его жена уже никогда не ступит на Марс. Об этом месте и сам Господь не слыхивал. Вот почему оно оставалось незанятым и нежеланным. «Продам в хорошие руки». Симпсон рухнул на колени.

Словами не выразить, насколько перевернулось все его существование со смертью Кати.

Он лежал, застигнутый своего рода параличом. Глупо утверждать, что он не горевал по ней. И точно так же будет глупо умолчать, до чего… интереснее… стало жить.

А что, если это и впрямь была Кати? Что, если это онсейчас умирает? На снежном смертном одре…

Над ним склонялся Прествик. Донеслось озабоченное:

— Дружище, что с тобой?

Симпсон пришел в себя — будто всплыл из пучин океана.

— Приснится же такое… Что за жуткое местечко — Марс! С какой стати кому-то вообще захочется тут жить? Как на кладбище, честное слово!

Прествик объяснил, что его коллега издавал во сне странные звуки, и посоветовал принимать на одну снотворную пилюлю больше, после чего вообще сменил тему.

— Помнишь, в свое время астрономы считали, будто за орбитой Плутона есть еще одна крупная планета? Потом они заявили: мол, нет там ничего, хотя позже обнаружилась Эрида. Вот к ней теперь и устремятся. Она лежит за поясом Койпера.

Симпсон ничего не понял; в голове по-прежнему бултыхалась жижа сновидения.

— Господи, с каким удовольствием я бы сейчас выпил… Этим сволочам что, жалко было дать нам в дорогу бутылочку рома?

— А-а, так ведь ром стоит денег. И нас сюда заслали не пьянствовать.

— Я бы этих трезвенников…

Наступила мрачная тишина, пока Прествик не нажал наконец кнопку на панели:

— Робот, пару чашек кофе.

— Одну-минуту.

Когда Прествик заговорил вновь, его голос звучал не столь уверенно:

— За эту работу нам платят хорошо, спору нет. Я, к примеру, до сих пор рассчитываюсь с колледжами за обучение сыновей. С другой стороны, у нынешнего задания есть очень неприятные особенности. Если этот СУ-проект выгорит, религию поставят вне закона по всей планете. Понаедут сплошные атеисты.

— Да плевать. Пусть хоть черту сбагрят этот Марс.

Престон присел на лежаке, обхватив руками колени.

— Не скажи. Я серьезно. Понимаешь, с годами начинаешь смотреть на вещи глубже. Потребности, сожаления, желания… То, как работает импрессионный участок мозга… Я по молодости только и был озабочен, как бы с кем-то переспать. Помнишь ту работу в Чили? Я тогда подцепил… а может, это она меня подцепила?.. В общем, была такая Кармен. Я-то думал, развлечемся ночку да разбежимся, а оно возьми и затянись… Странная это вещь. То были сами по себе, а то вдруг вместе, да еще как… Она так мило умела смеяться… — Престон задумчиво умолк. «А ведь еще никто и никогда не смеялся на Марсе». — Кармен! Помнится, до ее дома добирались на древнем автобусе. Она держала меня за руку, ладонь шершавая. А у меня гладкая-прегладкая — встреча двух миров, — даже неудобно стало. Все заморское брало за душу. Хлебом не корми, дай только отыметь кого-то из местных… Она жила в маленьком поселке под Сантьяго. В город подалась на время; услышала, мол, туристы-иностранцы при деньгах, вот и решила слегка подзаработать, ерзая на спине. Так оно и вышло. Но знаешь, ее дом… Господи, я и не думал, что на свете бывает такая нищета. Она жила в лачуге, а сбоку типа навеса… как бы сарай, что ли, с крышей из жестяной гофры, где держали осла с тележкой…

— Ты мне все уши прожужжал своими ненаписаными мемуарами! — насмешливо отозвался Симпсон. — Хорошо еще, не про хронический запор и боль в гонадах, как прошлый раз. Извращенец.

— …Передать не могу, как было здорово находиться рядом с ней. Вот он, подлинный мир — до того всамделишный, что у меня после нее даже краник подтекать начал. Спали на голом матрасе. У нее был какой-то мужик, но он свалил, едва родился ребенок. На время отлучек за дитем присматривала бабка. Она же и осла кормила. Уж эта старушка знала, каким сволочным бывает племя в штанах… А Кармен все нипочем. Характер от природы — во! — не прошибешь. Тяжеленькие такие, аккуратные титьки, немножко с растяжками. Заранее ждала от мужиков, что они будут бросать своих баб, пускай те как знают сводят концы с концами да детей растят. Вкалывала как про́клятая, развозила что-то на осле этом с тележкой… Ладно, извини. Увлекся. Просто знаешь… ну… уж очень богатый жизненный опыт.

— Интересно, какая доля женщин живет примерно как Кармен? — отозвался Симпсон. — Сдается мне, отыщется немало местечек похуже, чем Сантьяго.

— Видел бы ты ее взгляд по утрам… Чистая львица, ей-богу… Тьфу ты, вот я завелся, спасу нет! Седьмой десяток не за горами, вроде уже не мальчик. Но есть женщины, которых хоть убей не забудешь.

— Вольному воля, — позевывая, сказал Симпсон. — Что до меня, то я в Сантьяго предпочитал снимать гостиничных девок классом повыше. То что надо для койки и полнейший ноль для души. Тепленькая внутри, холодная снаружи.

Появился кофе в двух запечатанных пластиковых чашечках.

— Я к тому клоню, — продолжал Прествик, отхлебывая безвкусную жидкость, — что Кармен ничего не знала. Ни крошечки из той груды умствований, которая нам так знакома. Всяческие городские премудрости. И при этом разбиралась в вещах, нам недоступных. Когда дадут электричество на один час, в каком месте можно зачерпнуть чистой воды из реки, как сегодня чувствует себя старый ослик, как починить колесную ось, как пользоваться уличным сортиром, никому не мешая, как поддерживать огонь в очаге, чтобы не спалить всю хибару, как печь лепешки… всего не перечислишь. Наука выживания. Или как поддерживать отношения с местным священником. Я его, кстати, встретил. О них любят посплетничать, но это был воистину святой. Не задумываясь, помог бы Кармен, если б, скажем, у ее осла появилась копытная гниль… А всякий раз, когда они с матерью начинали жаловаться на жизнь, он отвечал: «Ничего страшного. Христа — и того распяли…» Мне довелось с ним пересечься. Его звали Феста, или что-то в этом духе. И знаешь, я до сих пор не забыл тот разговор. Так вот он заявил, что мужики идиоты. Потому как не ценят женщин, а ведь те дарят жизнь. Сказал, что есть женщины с особыми качествами. И для примера назвал Кармен. Дескать, появляется чувство уюта — так и сказал: именно уюта, — стоит только о ней подумать. Он не имел в виду сексапильность, потому что им, священникам, не положено испытывать половое влечение. Но даже вдали от нее ощущался уют… Гм, уют… Мы сидели, пили местное вино. И вот он говорит, священник этот, мол, просыпаюсь порой по ночам, весь горю, уж так ее хочется… А я-то с ней спал. Отлично понимал, о чем бормочет этот бедолага… — Прествик на секунду умолк. — А с другой стороны, у массы баб… — Он не договорил, и слова растаяли в безбожной ночи. — Нутром чую, промашку мы дали. У нас, на Западе. По-другому бы надо…

Он вновь помолчал.

— Меня послушать, так можно решить, я в том поселке годами жил. А провел-то всего два дня. Крысы меня доставали. Мы такие изнеженные… Но Кармен — да почитай, все местные — уж не знаю как, но у меня мозги по-другому заработали.

Симпсон просто ответил:

— Завидую. Честно.

— Эх, Кармен…

Между ними упало молчание, только слышалось, как губы отхлебывают жидкость.

— Я понимаю, о чем ты, — наконец сказал Симпсон. — Серьезно. Прямо-таки декорация к фильму «Простая жизнь». А если твои дети заболеют? Или ты сам? Кстати, этот ее бывший мужик, скот двуногий. Что там с ее триппером? К врачу ходила?

— Да не мог я там оставаться. Ты бы тоже не смог. Меня-то подлечили, когда я вернулся.

Симпсона уже не тянуло на продолжение беседы.

— Слушай, давай отключим запись, а? — предложил он, но Прествик будто не услышал.

— Я не мог… мы не могли жить в Чили. Если честно, жуткая страна, жуткая политика. За все спасибо Хартии вольностей. Но ты задумайся, в каком мире мы вообще живем? Сами себе мозги промываем и за это же себя корим. Да и то, насколько известно, наши мозги лепились по ходу дела: сначала какие-то морские чудища, чтоб им пусто было, потом вышло нечто вроде обезьяны. И тут как ни тужься…

Симпсон застонал:

— Боб, хватит, я тебя прошу. Уже тошнит от вечных напоминаний: дескать, мы все спустились с деревьев. Во-первых, мы давно не обезьяны. Тут, знаешь, большая разница. И во-вторых, ты хоть раз видел обезьяну-гидролога? Президент банка — еще куда ни шло, но чтоб она была гидрологом?

— Да нет же, дружище, я не об этом. Просто хотел сказать, что спасибо Дарвину со товарищи, нас освободили от Ветхого Завета. Я в восторге. Некогда мы были простой деревенщиной, считали Землю центром мироздания. Эволюционные перспективы куда волнительнее, чем любая из всех прочих теорий. Но… такое впечатление, что нам до сих пор требуется вера. Вера, понимаешь? Любая. Сдается мне, наши с тобой мозги — пардон, мозги современного человека — под завязочку забиты ошибочной верой. Конторской макулатурой. Верой в информацию. Обо всем и ни о чем. Может статься, родилась эта вера в день бомбардировки Хиросимы, чему сто лет в обед. Так вот с тех самых пор мы алкаем знаний: про квантовую теорию, массу, энергию, пространство и время, ДНК, нейроны-протоны, космологию-геологию, кредитную карточку и элементарный скример. Про все биты информации, рассыпанные по нашим столам. Вот в чем наша вера. Бог-отец, Бог-сын и прочие отправлены в ссылку взамен чего? А вот чего: Ее Величества Экономики, безбожной и неблагодарной Экономики. И как всякий верующий — где угодно, в любую эпоху, — мы сами не догадываемся, во что это обошлось человеческому духу… Кармен — католичка. Она расплатилась триппером. А мы, носители ментальной гонореи, депортируемся на Марс…

«Тебя уже несет», — хотел сказать Симпсон, но не решился.

Генри не привык к подобным разговорам. Конечно, после смерти жены он уже не так часто играл в гольф, отдав предпочтение артистическому клубу, где обсуждались самые разные вещи, но даже сейчас ему не хотелось спорить с Прествиком. Вместо этого — сам понимая слабость аргумента — он заметил:

— В этом есть и немало преимуществ. У меня, например, диагностировали болезнь Альцгеймера — и вылечили. Да Бог с ним, с прошлым; смотри какие у нас нынешние выгоды.

— А-а, тебе не нравятся напоминания о прошлом? Как и о прародителях-обезьянах?

Симпсону уже становилось не по себе. Он ответил, начиная заводиться:

— Я читаю современные романы. Не думаю, что возьму в руки роман десятого века — если они вообще существуют.

Прествик достал старомодную книгу в бумажной обложке и поднял яркость своего фонарика.

— Генри, ничего, если я тебе кое-что прочитаю вслух? Это про одну женщину времен двенадцатого столетия, хотя биография написана позднее, после ее смерти. Вот взял с собой, и это при том, что пару раз ее уже читал. А все потому, что здесь описана разительно иная жизнь. Все по-другому и в то же время похоже… Ее звали Кристина Маркиэйтская.

— Не удивляйся, если я засну, — предупредил Симпсон.

— Ничего, если что, взбодрю пинками. Так вот эта юная особа, нареченная при рождении, между прочим, Феодорой, прожила свою жизнь девственницей. Не как нынче, не как моя Кармен. Не важно. В общем, ей так хотелось. И вот она стала невестой Христовой. Пусть даже сам Он не обращал на нее никакого внимания… Девушка она была умная, самостоятельная, но родителям — точь-в-точь как сейчас — втемяшилось в голову замужество. Обручили нашу глубоко религиозную скромницу с неким Беортредом, причем хитростью. Она и поклялась, что ни за что не даст себя испоганить. Сравни с нашими временами… Отец притаскивает ее к настоятелю, и тот спрашивает: «Как смеешь ты позорить родителей?»

Симпсон глядел в марсианскую тьму, где горели звезды, и молчал.

— Она возразила очень достойно: «Все чтят вас за знатока Святого Писания, вот и ответьте мне, будет ли злом брак, куда меня загоняют силой, если я сама против и к тому же нарушу при этом клятву, которую принесла Господу нашему Христу еще в детстве?»

Прикрывая зевок, Симпсон сказал:

— Язык у нее подвешен, спорить не буду, но жили-то они из ошибочных предпосылок. Для двенадцатого века сойдет, однако не для нас же.

— Я что хочу этим сказать… Да, они ошибались, но чем современные догматы лучше? Читаем дальше?

Прествик перелистнул страницу.

— По словам книги, «ее родители не умели видеть дальше богатств мира сего». Звучит вполне современно, не так ли? Несмотря на всю черствость родителей и тяготы, Кристина оставалась, как о том всегда и говорила, Христовой невестой. Сиречь девственницей.

— В наши дни ее бы сводили к психиатру, лечить фригидность, — ухмыляясь, заметил Симпсон. — Слушай, как тут все же тесно. Даже задницу не почесать.

— Вот именно, причем сейчас ее родителей судили бы за жестокое обращение с дочерью, которая так и так пострадала бы. В скримерах полно аналогичных историй.

— Короче, дальше что?

— Продажных епископов хватало во все времена. Заручившись поддержкой одного из них, Беортред объявляет о законном браке с Кристиной и в час триумфа открыто над ней потешается. Тогда она спрашивает: «Скажи мне, Беортред, и да пребудет с тобой милость Господня, что бы ты сделал, если б вдруг пришел кто-то, отнял меня у тебя и женился бы на мне?» На это он ответил с яростью: «И минуты не стал бы терпеть, не сойти мне с этого места. Коли надо, убил бы его голыми руками». А она ему — люблю это место — она ему говорит: «А ведь ты Христову невесту похитить задумал. Смотри, кабы в гневе своем Он тебя не прихлопнул».

Симпсон хмыкнул:

— Положим, она была не дура. Но Христова невеста… Кто нынче этому поверит?

Прествик грустно ответил:

— В том-то и дело, что никто. Сегодняшние девочки-подростки на Западе теряют невинность годам к пятнадцати, да еще гордятся этим.

— Так и что с этой твоей Кристиной? Поди, в монастырь подалась?

— А куда еще ей было идти, в те-то дни? Да и сейчас тоже…

Они вновь помолчали. Затем Симпсон произнес:

— Мы хотя бы с ними лучше теперь обращаемся.

И решил, что заработал очко.

* * *

Разведмиссия «Горизонт» представила совету директоров Соединенных Университетов отчет с положительными выводами. Выполнена успешная картография подземных рек, обнаружен также резервуар H 2O с неустановленными характеристиками. К отчету прилагалась карта Фарсиды, где синими жилками ветвилась сетка водоводов.

Оба гидролога пришли к заключению, что эта область вполне годится для заселения, во всяком случае, с точки зрения водоснабжения.

Отчет стал тем импульсом, которого недоставало для решительного старта беспрецедентного проекта: колонизации Марса.

Тут же был нанят маркшейдер по имени Моисей Баррин, которому поручили проработку участков под запланированные марсианские жилища, именуемые башнями. От него требовалось разграничить площади этих небольших поселений. Работал он по картам, составленным как миссией «Горизонт», так и по данным, которые собирал еще марсоход «Кьюриосити». Позднее Баррин попал в число первых колонистов.

* * *

Издаваемая Ватиканом газета «Послание» предупредила об опасности морального разложения на планете, где не ступала нога Христа.

В кое-каких скримерах появились мультфильмы, где бродит одинокий Иисус, бормоча себе под нос: «Эх, кого бы тут спасти…»

4

Последний вояж

Сообщение про подземные марсианские воды во многом подогрело интерес общественности к этому проекту и заставило университеты заняться им плотнее. Уже не так громко звучали заявления, что полеты на Красную планету были чистым помешательством. В Китае новые заводы занимались выпуском космопланов.

Соединенные Университеты, поначалу представленные тройкой вузов, расширили свой состав до тридцати одного члена, главным образом из США, Британии, Континентальной Европы и Китая. Они словно магнит притягивали к себе новых участников, которых в первую очередь заинтриговал гидрологический отчет про Фарсиду.

В скором времени появилась глобальная организация, чья мощь и разветвленность росла как на дрожжах. Она выступала в поддержку вещей, которые тогдашний британский премьер-министр назвал новым средневековьем технопроказ. С подачи Пекина объединяющую хартию пересмотрели, добавив свежие ограничения: помимо запрета летать на Марс любому, кого заметили во флирте с религией, перекрыли дорогу всем старше сорока пяти (за очень редким исключением). Подписанты хартии обязывались каждые полгода делать отчисления в некий центральный фонд. В обмен они получали право прямого и незамедлительного доступа к любым научным находкам на той планете.

* * *

Новость об открытии, совершенном гидрологами, неслась куда быстрее их корабля. СМИ уже успели позабыть имена Симпсона и Прествика, когда лунный аванпост наконец принял позывной автоматического транспондера их крошечной скорлупки. Луна дала добро на проход в околоземное пространство.

В ответ — тишина.

Выслали аварийную партию. Ее космоплан был изготовлен за девять дней в городе Ченгон, урбанистическом поселении с сорокапятимиллионным населением.

Тем временем «Аквабатик», несший в своем чреве двух гидрологов, продолжал разгоняться, держа курс прямиком на Солнце. Спасатели пристыковались к его корпусу и подали серию вызывных сигналов. Вновь никакого ответа.

Обратились за указаниями к аванпосту; там, в свою очередь, переадресовали вопрос в Чикаго-Кризис, и уже те рекомендовали немедленное проникновение внутрь со спецоборудованием.

В корпусе «Аквабатика» вырезали лаз, куда и запустили человека по имени Уилл Донован, одетого в подходящий скафандр. В тесном жилом отсеке он обнаружил тела гидрологов: Симпсон ничком лежал на полу, Прествик — в своей койке; оба мертвы уже несколько недель. Кожа синюшного оттенка, что на туловищах, что на лицах.

Между спасателями и ситуативным центром завязался спор: то ли оставить все как есть и пусть погибшие с миром завершат свой последний вояж внутрь Солнца — раз уж ни к чему волновать общественность этими неожиданными смертями, — то ли запечатать трупы в герметичные контейнеры и скрытно доставить на лунную медбазу для изучения.

Последняя точка зрения и победила. Тела перегрузили на спасательный корабль. Прижизненная запись их щекотливых бесед так и осталась на «Аквабатике», который уже без дальнейших помех продолжил свой путь на Солнце.

Загадочная болезнь, поразившая гидрологов, послужила напоминанием, что не только пустота грозит опасностями. Человечество само несло на себе множество метаболических организмов, которые до сих пор избежали допроса.

Как бы то ни было, сей прискорбный инцидент вынудил более тщательно подходить к подготовке крупных экспедиций, бросавших вызов космическим безднам. Всех членов экипажа отныне сажали в карантин, где их безжалостно проверяли медики.

* * *

Ракета «Зубрин» была вторым образчиком космической техники СУ, пересекшей пятьдесят миллионов миль до Марса. Все пуски, включая этот, проводились с учетом наиболее выгодного взаиморасположения планетарных орбит. Корабль (более совершенный в сравнении с капсулой гидрологов) не нес на борту живых организмов; присутствовал лишь андроидный робот. Он выдержал как перелет, так и посадку, по завершении которой приступил к разгрузке стройматериалов, кислородных баллонов и коробок с аварийным спецпитанием, готовясь встретить будущих поселенцев.

Засим — «А теперь прошу уважаемую публику оценить мой новый фокус», — сказал бы андроид, обладай он хоть зачатками юмора — «Зубрин» превратился в буровую вышку и принялся долбить реголит в надежде наткнуться на подземную воду.

Все эти шаги были нужны для подготовки плацдарма под высадку людей, несчастных биоконструктов-слабачков, которые нуждались в воде, не говоря уже про многое другое. Но об этом чуть позже… И вообще политика живет отсрочками.

Для начала СУ, до сих пор разраставшиеся и уже вобравшие в себя московский госуниверситет, инициировали программу НИОКР-Р-Р (где последние две буквы означали «расстояния и риски»). Проблема расстояния рассматривалась как курс суровых испытаний, рассчитанный на десять месяцев, а иногда и меньше. Его полагалось пройти между Землей и Марсом. Новые, более скоростные космопланы укорачивали срок перелета. Люди еще в эпоху палеолита приучили себя иметь дело с расстояниями, коль скоро охота и собирательство понуждали к беспрерывному перемещению групп и племен. На вызов, брошенный космическими дистанциями, они ответили плазменным двигателем, который в сравнении с химическим приводом делал путешествие безопаснее и короче.

Оставался еще вопрос о рисках лучевой болезни в ходе полета. Человечество знало три вида излучений в межпланетном пространстве: протоны солнечного ветра, тяжелые ионы космических лучей и недавно открытый нормон, исходивший от облака Оорта. (В тот момент нормон считался не просто полезным, а прямо-таки неоценимым явлением, сыграв роль вектора, который осеменил юную Землю спорами микроскопической жизни.)

Если на космоплан навешивали дополнительную радиационную броню, его скорость снижалась и тем самым росла продолжительность облучения. Как онкология, так и катаракты по-прежнему имели место. Уйдет не меньше столетия, прежде чем полеты на Марс перестанут считаться билетом в один конец. Одному лишь Баррину удалось проделать весь путь туда и обратно.

Все же выискивались те — причем не обязательно из числа безрассудных авантюристов, — кто ратовал за побег с Земли, которая к этому времени буквально кишела угрозами, как ветхий домишко — жуками-точильщиками, глашатаями чей-то близкой кончины, если верить деревенским предрассудкам. Взять, к примеру, безудержное размножение (ныне признанное очередным фактором глобального потепления), доселе невиданные микробы-сверхинфекты, ракетно-ядерные системы, а также агрессивно-параноидальные диктатуры. Ну положим, доведется колонистам умереть на Марсе, что с того? Они и так уже пребывали, как выразился принц датский, в безвестном краю, откуда нет возврата земным скитальцам. Трупы завернут в полиэтилен и вынесут за внешнюю стену — мумифицироваться.

Первая партия колонистов, проспонсированная из фондов СУ, обнаружила, что страдает от множества мелких недугов, врачеванию которых низкая сила тяжести Красной планеты мало чем способствовала. Отважным сердцам не было причины изо всех сил качать кровь при полете в невесомости. Несмотря на интенсивную программу физических упражнений, строго-настрого предписанную на борту, костно-мышечная атрофия процветала.

Нередкие переломы никого уже не удивляли — но! «О чудо! Я же стою на Марсе! Хотя бы и с костылем…» Космические малокровки, жертвы пониженного числа эритроцитов, соперничали за больничные койки временного лазарета с хромыми и косорукими инвалидами. И тем не менее они упрямо продолжали управлять машинами, которые строили постоянные базы — все под недремлющим оком Баррина.

И вот на Фарсидском нагорье встали шесть башен: Китайская, Западная, Руссовосточная, Сингатайская, Скандская и Зюйдамерская. Одни повыше да постройнее, другие покряжистее, в зависимости от уровня поддержки СУ. Между этими аванпостами человечества имелась сеть связей и, разумеется, определенная настороженность — последыш былой вражды. В наиболее тесных и дружеских отношениях состояли западники и китайцы.

Оставшиеся до́ма с таким же интересом разглядывали снимки застроенной Фарсиды, как и картинки Земли над лунным горизонтом в свое время — или вечно популярных котят с бантиками.

5

О форме СУ-ществования

Выбор места поселения и даже глобальная продажа его фотоснимков прошли не без участия Мангаляна. Под его руководством марсианское СУ-предприятие прогрессировало быстрыми темпами.

К этому он имел несомненный талант. Смычка НАСА-Пекин обладала устойчивой организационной базой для терпеливого профессионального планирования проектов, чей период плодоношения наступит лишь годы спустя. СУ вступили в альянс с НАСА и выиграли от этих проектировочных ресурсов. Тандем НАСА-СУ инициировал уйму интервью и экспертиз, посвященных непрерывному отбору тех представителей обоих полов, которые были готовы доказать свою пригодность на роль добропорядочных граждан далекой планеты. Заявки принимались только от интеллектуалов и любителей всяческих авантюр — «от очкастых нудил и отвязных чудил», как любили выражаться в новостных визгунах.

Прошедших отбор вузовский союз наделил невозвратными сертификатами. Многие уже оценили собственные перспективы на жизнь в фарсидских башнях и смирились с невозможностью вернуться на Землю. Поток кандидатов в отряд колонистов не иссякал.

Через четыре года одна из ответственных сотрудниц штаб-квартиры Мангаляна лично прибыла на Марс. Звали ее Розмари Кавендиш, однако она предпочла взять имя поскромнее да покороче — Ноэль. Дело в том, что один из свежеиспеченных отделов НАСА-СУ выступил с инициативой менять земные имена на новые, сгенерированные компьютером специально для использования на Марсе. Своего рода символ свежего старта, к тому же ожидалась некоторая экономия денежных средств. Первое время система была в ходу, однако потом ее свернули из-за неразберихи: слишком многие отказывались откликаться на новые прозвища.

Розмари/Ноэль играла важную роль в мангалянском марсотеатре. Сразу по прибытии ее назначили комендантом Западной башни.

Словом, колонизационный процесс уверенно шел к своему замечательному апофеозу.

Минуло сколько-то лет. На подмостки истории вышли Бернард Тиббет и его партнесса Лулань. В прошлом Лулань занимала пост президента Гарвардского университета, а Бернард соответственно был главой Гарвардской бизнес-школы. Теперь его выбрали официальным банкиром [8]и президентом СУМ, Соединенных Университетов Мира. Невысокого росточка, но с мертвой хваткой, он за свою настырность получил прозвище Терьер. Его партнессу — даму, не терпевшую слабостей, — за глаза называли Серой Волчицей. Человечеству — или Великому Некастрату, как его именовала сама Серая Волчица, — совсем не подобает скорбеть на похоронах. Напротив, это повод для праздника: минус еще один любитель размножаться и лишний рот.

Эта внушающая трепет парочка инвестировала в марсианские башни не только свои деньги или общественный статус. У Терьера имелась младшая сестра, некогда известная под именем Долорес, а ныне обретавшаяся на Марсе и перекрещенная в Шию. Терьеру сообщили, что она беременна, хотя Шия пробыла на Красной планете всего-то пару-другую месяцев, причем, как ни странно, имя оплодотворителя осталось за скобками. Будущую маму окружили доброй врачебной заботой, переселили в пренатальное отделение и посадили на спецдиету. Все надеялись на благополучные роды.

* * *

Новость о родовых схватках сестры-колонистки застала Тиббета в разгар публичного выступления. Он тут же обеспокоился состоянием ее здоровья, однако был вынужден остаться на мероприятии.

Шло плановое совещание. В тот день присутствовал также один почетный гость, а именно Баррин. Перед делегатами он появился в инвалидном кресле. Человек побывал на Марсе и успешно вернулся домой. Английский король пожаловал его медалью, чеканенной исключительно в честь этого события. Баррин поклялся, что вновь присоединится к своим коллегам на Марсе, но с этим не хотели соглашаться его ноги. Мало того, что-то неладное творилось с дыханием. Его легкие, к примеру, уже успели оснастить химическим насосом.

— Нас в СУМе, — говорил Тиббет, хмуро потирая подбородок, — ни на минуту не оставляет озабоченность теми расходами, в которые выливается марсианская операция. Нужны новые транспортные средства, дополнительный космофлот для доставки более крупных партий груза. Не исключено, что как раз эта стратегия позволит радикально снизить количество рейсов, тем самым сократив число дорогостоящих ракет, которые просто лежат на Марсе и ничего не делают. О, если хотя бы половину военного бюджета — коль скоро этически неоправданное, близорукое вторжение в Казахстан и бомбардировка Алматы, слава Богу, уже в прошлом — можно было вложить в строительство улучшенных планетолетов с двигателями повышенной эффективности… Ну как вы сами знаете, на Ченгонском заводе уже идут эксперименты. Готовится и соответствующий рекламный буклет. Мы просто обязаны протолкнуть его в СМИ, всучить визгунам и пискунам, не то новость будет задавлена. Напоминаю, что мы уже находимся на этапе планирования.

После коротенького кофе-брейка на трибуну поднялся ректор Южноафриканского университета, чтобы выразить несогласие с политикой запрета на возвращение с Марса.

— Я считаю, что это пунитивная статья договора. К нам пришло бы гораздо больше желающих слетать на Марс, если бы им разрешили вернуться домой по истечении… ну, скажем, шестимесячного срока пребывания.

Ответное слово взял представитель Оксфорда:

— Те, кто принимает решение переселиться на Марс, обязаны покидать Землю как изгои. Категорически невозможно профинансировать предлагаемые вами поездки туда-обратно; затраты торпедируют все наши цели. Кроме того, введенный запрет автоматически отсеивает слабонервных. А нам как раз нужны только смелые да умные. Совсем скоро, смею надеяться, на Фарсиде запищат младенцы. Вот кому быть гарантами серьезности наших намерений.

Зал одобрительно загудел. Ну как же, как же: младенцы! Куда же без них? Ни тебе будущего, ни долгосрочного планирования.

Увы, здесь-то и таились корни трагедии.

Другие вопросы тоже вызвали разногласия. Тиббет подвел черту под одним из разгоревшихся споров.

— Мы приветствуем решительные меры, предпринятые нашими южнокитайскими коллегами в отношении чрезмерного прироста населения. Я знаю, что когда госпожа Бань Му-гай сменит меня на этом посту в октябре, она поддержит и даже дополнительно акцентирует наш недавний доклад о ситуации в субсахарской Африке, которая до сих пор лидирует по темпам размножения и скоротечности жизни.

С кресла немедленно сорвалась представительница Гавайского университета и горячо запротестовала: дескать, надо попросту активнее заниматься ликбезом женщин Черного континента.

Тиббета заявление не тронуло.

— Как показывает опыт девятнадцатого века, колониальные вторжения в Африку лишь усугубили ситуацию. Этот регион должен сам решать свои проблемы. В прошлом туда вбухали миллионы на программы помощи, а толку почти никакого. Швырять деньгами в коррупционеров не просто бесполезно, а прямо-таки вредно. Любые интервенции и вмешательства, хоть криминального свойства, хоть филантропического, следует запретить под страхом уголовного наказания и неподъемного штрафа.

Тут с места раздался еще один голос. Руку вскинул не кто иной, как Баррин.

— Сэр, я прилетел с Марса, чтобы принять участие в этом совещании, а также других всемирных форумах. Мое имя Баррин. Если я правильно понял, вы призываете СУ покинуть Африку, и пусть она в одиночку разбирается со своими бедами. Боюсь, что столь безжалостный прецедент не даст и нам, марсианам, спокойно спать по ночам: а вдруг мы тоже лишимся финансовой поддержки?

— Мы вам рады, сэр, — промолвил Терьер, обращаясь к Баррину. — Хочу заверить, что ваши опасения беспочвенны. Марсианский проект, предложенный Мангаляном и поддержанный НАСА-Пекином, в повестке дня Соединенных Университетов всегда стоял пунктом номер один. И будет стоять. Ведь от его успеха зависит и будущее сей замученной планеты. Позвольте напомнить — не только вам, но и всем присутствующим, — что к объединению нас подвигнули как раз ускоряющиеся темпы прироста населения. Человечество растет числом еще с середины четырнадцатого века, но лишь в прошлом столетии — за что спасибо медицине и удлинению детородного периода — этот процесс принял угрожающие… Да куда там! Поистине невыносимые пропорции. Мы живем как сельди в бочке, ходим друг у дружки по головам. Существование превратилось в муку. Как однажды выразился наш коллега Ли Гуань-ши — и эта фраза стала крылатой: «Ребята, пора валить!»

Шелест удовольствия облетел аудиторию. В тот период, когда накал борьбы за создание марсианской базы достиг своего апогея, этот нестареющий лозунг помог выиграть битву.

Затем, обращаясь непосредственно к Баррину, Терьер сказал:

— Ваш предварительный отчет запланирован на послеобеденную сессию. Возможность выступить представится ровно в четыре пополудни. — После этого он вернулся к основной теме: — Проблемы множатся день ото дня. Североамериканский филиал нашего Статистического бюро сообщает об учащении случаев распространения микробов-сверхинфектов, о дальнейшем росте дефицита продовольствия и питьевой воды. Кроме того, как известно, почти полностью вымерла популяция пчел, а попытки воспроизвести их экологическую роль искусственным путем провалились. Между тем продолжительность жизни на Западе продолжает расти, и одновременно с этим падает уровень социальной толерантности к особям старше девяноста пяти лет. Мы категорически должны принять резолюцию по данному вопросу и… Прошу прощения!

Сработал его визгун. Поднося аппаратик к уху, Тиббет напомнил ему, что уже давал распоряжение не беспокоить.

Сообщение было доставлено в беззвучной форме. Тиббет застыл, уткнувшись взглядом в стол. Затем, словно беря себя в руки, встрепенулся и знаком пригласил к подиуму Баррина. Шепча тому на ухо, он прикрывал рот рукой.

— Думаю, объявление лучше сделать вам. Сестра-то моя, но епархия ваша. Итак, отличная весточка. Давайте мы ею скомпенсируем новости плохие.

Баррин запротестовал. Терьер настоял.

Развернувшись вместе с инвалидным креслом, Баррин обратился лицом к аудитории. Говорил он с дрожью в голосе:

— Эта семья знакома мне по Фарсиде. Партнессу зовут Шия. А его — Фипп. Шия только что разрешилась от бремени живым младенцем. Живым младенцем! Мы бесконечно рады этому известию.

Реакция зала была неоднозначной. Многие приятно улыбнулись. Немногие, но лучше информированные, скептически поджали губы.

Баррин тем временем продолжал:

— Кое-кто из вашего высокоученого сообщества давно уже в курсе, однако тысячи обычных людей до сих пор держали в неведении… Сейчас, однако, я должен открыто сообщить, что вплоть до этого момента все роды на Фарсиде заканчивались неудачами. Плоды появлялись на свет с переломанными костями, деформированные, бездыханные…

Он сглотнул слезы.

— Да-да, переломанные и бездыханные, кто-то безногий, кто-то с черепной коробкой толщиной с яичную скорлупу, кто-то без головного мозга… Ваш президент сказал, что именно мне следует обнародовать фактические цифры. В Западной башне состоялось лишь восемьдесят пять родов. Точнее, мертворождений.

В зале раздались ошеломленные возгласы.

— Вот именно. Мертворождения. Восемьдесят пять патологически деформированных мертвых младенцев. Я… я не могу вам передать, до чего это страшно.

С места выкрикнула какая-то женщина:

— Как? Почему? Как вообще такое допустили?!

Баррин успел потерять дар речи. Инициативу принял на себя Тиббет — он продолжил тему, силясь сдержать эмоции:

— Число подобных несчастий за последние годы значительно снизилось, но лишь потому, что фарсидки теперь отказываются беременеть из страха, зная, к чему это практически наверняка приведет. Мы все считаем, что Шия вытянула невероятно счастливый билет. Ее ребенок жив. Он появился на свет лишь пару часов назад. К сожалению, с некоторой патологией. В этой части мы сохраним конфиденциальность, не станем предавать огласке. И все-таки самое главное: у нас наконец-то появился живой марсианский ребенок!

Большинство присутствующих встретили эти слова бурей оваций и стоя. Затем посыпались вопросы. Восемьдесят пять мертворождений! Как так вышло?

6

Мангалян и божьи коровки

В небольшом дворике за одним из корпусов Сорбонны стоял дубовый стол. Знаменательная новость о появлении ребенка еще не достигла Парижа, и Мангалян в полном неведении сидел на лавочке, наслаждаясь минутой покоя. По приглашению университета он выступал здесь перед слушателями курса наук о Земле, читая лекции о колонизации и тех достоинствах, которые несла с собой жизнь на Марсе, или, как он выражался, «в новом старом мире». После обеда имел место диспут между Мангаляном и Адрианом Амбуазом, с одной стороны, и группой немецких и китайских ученых — с другой. Тема: необходимость марсианского проекта в целом.

Солнечные лучи омывали дворик мягким светом и теплом. Из стыков каменных плит, которыми он был замощен, пробивались мелкие былинки. У ноги Мангаляна тянулся к небу тоненький желтый цветок с крошечными игольчатыми лепестками и мохнатой сердцевинкой размером с младенческий ноготь.

Сам Мангалян был занят безмятежным разглядыванием божьей коровки. Жучок по листьям переполз на плиту и заторопился перебраться на очередной стебелек. Достигнув его, он взобрался повыше, расправил крылышки и улетел.

Мангалян задался вопросом: а что двигает этим насекомым? Способно ли оно испытывать довольство или досаду? Чем питается? Как умирает? Ему еще не доводилось изучать подобные вопросы, хотя он подозревал, что в общем и целом насекомые проходят путь от личинки до взрослой особи, которую он только что наблюдал. Кстати, что испытываешь, претерпевая такое превращение? И подвергнется ли человечество столь же радикальной трансформации на Марсе? Что может произойти с Розмари — той самой, что упорхнула отсюда под стать божьей коровке?

В это мгновение — пока к нему со стороны учебного корпуса направлялся какой-то человек — он вдруг сообразил, что у жучка не было крапинок на панцире. Странно. Раньше ему казалось, что у всех божьих коровок обязательно бывают крапинки. Должно быть, очередной эволюционный шаг: приспособление к жизни в Париже…

Подошедший мужчина с улыбкой стоял перед Мангаляном. Это и был Адриан Амбуаз, профессор медицины при Сорбонне. В возрасте около сорока пяти, поджарый, с небольшими усиками. В мантии. Его отец в свое время работал в мюнхенском Институте Макса Планка, где полюбил, а затем сделал своей женой элегантную немку, чьи исследования привели позднее к открытию нормона.

Мангалян восхищался отцом Адриана, равно как и его интеллектуально развитой матерью. И как правило, наслаждался беседами с самим Адрианом. Сейчас, однако, он хотел лишь, чтобы его на часок оставили в покое. Впрочем, он поднялся навстречу, и мужчины обменялись рукопожатием.

— Извините, что помешал вашим грезам.

— Ничего страшного. Я всего-то размышлял о божьих коровках.

Адриан недоуменно заморгал и после секундного замешательства сообщил:

— Мне тоже нравятся женщины.

— Чем могу быть полезен? Может быть, хотите подать мне заявление о приеме в марсианскую команду?

Мангалян говорил в шутливом тоне, уже расслабившись на солнышке и не испытывая тяги к беседе. Он вспоминал Розмари Кавендиш, сожалел о собственной неприступности. С другой стороны, и в ее поведении читалась своего рода заносчивость. Ну да чего теперь рядить, было да прошло, словно сон… Пять лет уж минуло, как Розмари оставила Землю ради своих фарсидских занятий.

— Увы, месье, я пришел к заключению, что идея о жизни на Марсе есть не что иное, как химера. — Адриан Амбуаз старательно демонстрировал сожаление, в том числе изящной, полной личного достоинства позой. В официальной профессорской мантии, с вежливой улыбкой на устах, он стоял и сверху вниз выжидательно глядел на Мангаляна, который и не думал подниматься со своего места. — Я поддержал вас в диспуте, но вот личное участие… Нет уж, увольте. Пусть здесь, на Земле, вечная сумятица, путаница и междоусобица, ну а на Марсе что? Вечная скука? И неразрешимая проблема мертворождений?

— И все-таки, Адриан, стоять на той молчаливой планете… Разве это не успех, не достижение прикладной науки? Ведь эту мечту лелеяли столетиями, и сейчас она уже не просто мечта — это скорее сон наяву, который вот-вот…

— Да-да, конечно. В свое время люди сочиняли истории с привидениями, однако уже лет двести пишут рассказы, которые вы, наверное, поспешите окрестить научной фантастикой — сплошные надуманные приключения, о чем зачастую свидетельствует их невдохновленный стиль.

— Ах вот как? Вы, стало быть, не только врач, но и литературный критик? — скривив губы, ответствовал Мангалян, глядя куда-то вдаль.

— Нет-нет, я просто хочу сказать, что в этих повестях не видно подлинной работы мысли, они всего лишь пытаются развлечь сенсационностью неких завоеваний или катастроф. Несерьезное, поверхностное сочинительство.

Мангалян не мог допустить столь огульного охаивания.

— А знаете, сэр, мне в детстве — я в ту пору еще жил на Сан-Сальвадоре — попала на глаза одна книжка, сочиненная неким Гербертом Уэллсом. Позднее я узнал, что он был знаменит и весьма уважаем, пусть даже писал о несуществующих вещах. Конкретно та книжка называлась «Война миров», хотя лично я назвал бы ее «Война против Уокинга», о котором я до той поры и слыхом не слыхивал. Так вот эта история еще как критикует человечество. Если угодно, считайте это наказанием, поркой. Вот вам пример настоящей художественной прозы, или аналогии. Без героя — потому как если он и сыщется, то окажется болезнетворной бациллой.

Амбуаз сверлил взглядом небо, словно надеялся, что раздражение уйдет столбом пара в тропосферу.

— Уэллс был исключением. Наказанием, как вы изволили выразиться. И чего бы там ни утверждала поговорка, это вовсе не подтверждает правило. Сразу по выходу книги Уэллса один из американских журналистов написал продолжение, в котором целая флотилия ракет под командованием не кого-нибудь, а самого Томаса Алвы Эдисона вылетела к Марсу и… как там говорится по-английски?.. и разодрала им всем задницу? Изволите видеть, никакого морализаторства, одно лишь насилие. Уэллсовская ирония потонула в агрессии.

Мангалян ничего не ответил, только вдохнул. Наступила тишина.

Амбуаз с тревогой решил, что гость мог обидеться.

— Пожалуйста, поймите, я ничего не имею против фантазии как таковой. Если на то пошло, я сам в детстве зачитывался «Шпагой Рианнона», чье действие развертывается как раз на Марсе. Романтика в чистом виде, из всех целей — просто создание изящной истории. Кстати, если мне не изменяет память, там не было ни одного сложноподчиненного предложения. Я не сноб. Мне нравилась эта книга.

У Мангаляна окаменело лицо.

— Еще какие темы желаете обсудить?

7

Забота о ребенке

— Прошу прощения, — ответил Амбуаз. Впрочем, руки он сунул при этом в карманы, намекая тем самым, что извиняется не вполне искренне. — Я просто хотел сказать, что насквозь фальшива любая идея о том, что человечеству — включая женщин, которых мы с вами так обожаем, — следует перебраться на Красную планету. Ведь при этом людскому роду грозит не только верное вымирание, но и более серьезная опасность.

— Другими словами?

— Постараюсь коротко. Вы в своих Соединенных Университетах внедрили селекционную процедуру, согласно которой в полет отправятся лишь интеллектуалы да смельчаки с уравновешенной психикой, и, стало быть, наш мир их потеряет. А ведь они страшно необходимы здесь. Именно в таких людях мы и нуждаемся, месье. У нас, знаете ли, дефицит отважных и добрых.

С ближайшей стены спрыгнул полосатый кот и уселся напротив, держа лапки вместе и внимательно разглядывая собеседников, будто собрался вершить над ними суд.

— Я понимаю, о чем вы, — ответил Мангалян, — а вот, скажем, университеты Бордо и Тулузы — нет, раз уже присоединились к СУ.

Амбуаз отмахнулся и от Бордо, и от Тулузы.

— Замечательные люди необходимы как раз тут, если мы хотим хоть на что-то уповать. Они являются залогом более здорового будущего. Дайте нам не ракетно-ядерные системы, а системы цивилизованного существования. Вот в чем состоит моя надежда.

— Надежда? Так ведь именно надежда и преодолевает все препоны и влечет на Марс. Колония уже продержалась… десять лет. Согласен, пока что, увы, ни одного живого младенца, но… Вы надеетесь чуть ли не на чудо, потому как видите, что этот наш мир — старый, изношенный мир — по-прежнему лишен здравомыслия или равновесия, несмотря на всех тех мудрецов и доброхотов, что в штанах, что в юбке, которые в нем отличились за минувшие столетия.

Амбуаз вздохнул:

— Да. И не будем забывать о миллионах, ведущих тихое скромное существование. Кто выполняет мелкую, но нужную работу ради невезучих. Скажем, кормит с ложечки инвалидов или читает вслух безграмотным в каких-нибудь скверах, на улицах или прямо у них в халупах. Но ведь они, может статься, и не утруждают себя надеждами, живут одним днем.

— А вот это, сэр, сущее расточительство ресурсов. Растительное прозябание. Куда лучше жить пессимистом, печься о судьбах мира, алкать чего-то другого, надеяться на новый шанс, быть вечно неудовлетворенным. — Мангалян умолк, на секунду захваченный воспоминаниями. Упустил Розмари, дал ей уйти; от нее осталось только имя… — Знаете, я вырос в большой семье, среди братьев и сестер. Мы были счастливыми сорванцами. Жаловались: мол, не хватает нам простора, приходится жить на крошечном Сан-Сальвадоре. Отличные пловцы, о да, но никудышные мыслители. Пожалуй, это и подстегнуло меня в зрелом возрасте восстать против оков нашей маленькой планеты.

— Марс-то еще меньше, — напомнил Амбуаз, притворно улыбаясь.

— Зато площадь его поверхности почти совпадает с площадью суши у нас.

Не вынимая рук из карманов, Амбуаз задумчиво прошелся туда-сюда, порой наступая на собственную изломанную тень. Кот опасливо подался в сторонку.

— Мы топчемся чуть ли не на месте, мистер Мангалян. Альберт Эйнштейн как-то заметил: «Извлекай уроки из прошлого, живи ради сегодняшнего, надейся на завтрашнее». Моя надежда тоже относится к будущему: пусть СУ останутся на месте, они действительно полезны, но перестаньте отправлять в ссылку людей, которые составляют нашу надежду на завтрашнее.

Мангалян раздраженно бросил:

— Какая же это надежда? Сплошной алогизм. Вы вообще, сдается мне, ни на что не надеетесь. Вы попросту боитесь. Если я и согласен с этим вашим Альбертом, то как раз в той части, что я действительно надеюсь, стремлюсь, тружусь ради нового и лучшего существования на нашем соседе.

Амбуаз натянуто рассмеялся:

— А вот я, будучи любителем верховой езды, ни за какие коврижки не перееду на Марс. Говорят, там жуткая нехватка луговой травы.

Мангалян дернул плечом:

— Возможно, наши потомки со временем найдут себе место далеко-далеко от скромненького марсианского мира. Человек всегда будет стремиться к лучшему пониманию. Да, мы знаем, что поначалу условия будут не ахти какими, но нас ждет безусловный триумф.

— «Не ахти какими»? Да они попросту невыносимые!

— Вот видите? Нет у вас никакой надежды. Так или иначе, я не в силах остановить то, что вышло за рамки моего контроля. Свои страхи вам следует озвучить где-то в другом месте. Загляните на очередное заседание в СУ. Мне надо идти. Договоренности, знаете ли.

Он сухо кивнул профессору медицины, поднялся и покинул дворик. Кот сопроводил его до самых ворот.

Снаружи Мангаляна поджидал вооруженный охранник по имени Ят. Он заботился о своем подопечном, как родитель о ребенке.

А Мангалян в пору своего босоногого детства, задолго до того, как в голову пришла мысль начать охотиться за юбками, безусловно, любил своего отца.

На маленьком острове Сан-Сальвадор выращивают сахарный тростник. Отец Мангаляна подвизался издольщиком, которому по достижении шестидесяти лет дали пинка без пенсии и даже без выходного пособия — как, собственно, и было принято в ту пору. Он ходил, опираясь на выкрашенный в белое посох выше собственного роста. Передвигался медленно, чтобы за ним мог поспевать сын.

Отцу нравилось прогуливаться у моря. Вдвоем они вышагивали по набережной, вдоль вереницы лавочек с тростниковой крышей, и наконец достигали самого последнего домика, где располагалось небольшое кафе.

Там они усаживались под внушительным тентом. Отец заказывал колу. Иногда они беседовали. Отец любил сыпать старыми поговорками, например: «Дурак не всегда глупее других». Или: «Если человек готов на все, вовсе не значит, что он ни к чему не годен».

Вцепившись обеими руками в посох, он мог часами сидеть и слушать крики чаек или смотреть на прибой.

Во время одной из таких прогулок Мангалян прошлепал босыми ногами внутрь заведения, чтобы купить вторую бутылочку колы. На полке за барной стойкой жестяным голосом бубнило радио. Передавали последние новости:

«Астрономы-капиталисты из Тампы, штат Флорида, только что объявили, что мы не одиноки. По их словам, мы живем в бинарной системе и сестринская карликовая звезда находится за облаком Оорта. Между тем полиция сообщает о задержании Толстомордика, который был схвачен прошлой ночью при попытке удрать на катере на Кубу. В ответ на предъявленное обвинение в убийстве стриптизерши Франчески Паньеза арестованный заявил…»

Держа бутылочку перед собой, Мангалян подошел к отцу.

— Пап, что такое бинарная система?

— Сынок, это когда чего-то по два. К слову, чем больше знаешь, тем больше появляется непонятного.

Над головой словно в издевку орали чайки.

Мальчик уставился на песок между голыми пальцами. Позднее, уже в зрелом возрасте, Мангалян любил повторять, что якобы именно в этот момент твердо решил покинуть остров, перестать ходить босиком и приступить к изучению астрономии и прочих вещей, которыми, судя по всему, капиталистический мир был набит под завязку.

Да, он любил об этом рассказывать. Утверждал, что до сих пор чувствует на языке вкус той колы. Впрочем, память — штука ненадежная, хотя сама эта побасенка приходилась очень кстати на светских приемах и прочих грандиозных мероприятиях.

«ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ ВЗРЫВ НА КРАСНОЙ ПЛАНЕТЕ»

«ВОДЫ НАБРАТЬ НЕГДЕ — НО КУПЕЛЬ ГОТОВА»

«“ЧУДО!” — ЛЕПЕЧЕТ ОШЕЛОМЛЕННАЯ РОЖЕНИЦА»

«УРА, ЭТО МАЛЬЧИК! МАЛО ТОГО — ЖИВОЙ»

Вот с какими заголовками вышли визгуны и пискуны по всему миру, задвинув другую захватывающую новость: в итальянских водах вблизи Катанцаро расстреляны девятьсот беженцев из Африки, нелегально пробиравшихся в Европу.

Потихоньку начали появляться иные известия, хотя Марс по-прежнему фигурировал на первых полосах.

«КУВЕЙТ В ОГНЕ — ПОВИННЫ СЕГРЕГАЦИОННЫЕ МЯТЕЖИ»

«ПАРТНЕССА ИТАЛЬЯНСКОГО ПРЕЗИДЕНТА ОТРАВЛЕНА!»

«ДВАДЦАТЬ МИРОТВОРЦЕВ ООН УБИТЫ В СТАНИЦЕ КАЛМЫЦКАЯ»

«ФАРСИДА ПРАЗДНУЕТ ДЕТОРОЖДЕНИЕ»

По правде сказать, фарсидская колония не так уж бурно и радовалась, о чем Терьер узнал в ходе беседы по визгуну. А дело в том, что в Западную башню прибыла с поздравлениями китайская делегация. Еле подавляя клокотавшую ярость, Фипп встретил китайцев у шлюза. Из местных ему передавали приветы и добрые пожелания лишь те, кто был не в курсе или просто хотел поиздеваться: Шия-то давно с ним рассталась и завела себе другого любовника. Чудо-ребенка сделал ей некто пожелавший остаться неизвестным.

Шия отказывалась сообщать имя отца, к тому же находилась в ослабленном состоянии, требовавшем врачебного ухода. Младенец лежал рядом. Желтого цвета и с родовой патологией. Через маску из оргстекла его подпитывали кислородом.

— Да, но как там сама Долорес? — спросил Терьер.

Слова летели до Марса двадцать минут, после чего еще двадцать уходило на ожидание ответа.

«Несколько подавлена, но держится молодцом. Ребенок до сих пор жив. Хотя по-прежнему без сознания», — вот что сообщила сиделка, которая затем нажала кнопку отбоя.

Тиббет понял, что должен немедленно выпить чего-то покрепче.

* * *

Дэйз и Пигги, младшие из трех детей, которых Шия родила еще на Земле, сидели у ее больничной койки, встревоженно перешептываясь. Сквиррел, старший из всех, пока что не объявлялся.

Когда Фипп ввел делегацию внутрь, один из китайцев адресовал ему любопытствующий взгляд. Вспыльчивый смотритель шлюза тут же ощерился:

— В чем дело?

— Да так, ничего, — пожал тот плечами. — Вас надо поздравить, ведь ребенок живой. Отчего же вы не радуетесь?

Вместо ответа Фипп схватил его за горло и затряс как грушу.

Всеобщая суматоха. В палату ворвались охранники. Китаец ударил своего обидчика, а затем, сколько Фипп ни отбивался, его выволокли в коридор.

— Ты что себе позволяешь, кретин? Китайцы наши друзья!.. Были.

— Слушайте, какой-то скот увел мою партнессу. Вот я и подумал: а вдруг это он? Вы бы видели, как он на меня пялился! Можно сказать, ржал прямо в лицо!

— У тебя паранойя. Чего ради она пустит китайцев к себе в постель? А потом, ты для Шии не хозяин и не рабовладелец. У нас такие вещи не проходят. Считай наш разговор сеансом психоанализа… Ах да, чуть не забыл: ты уволен.

Новость об инциденте тут же облетела поселение. Никто так не радовался аресту Фиппа, как его сын Сквиррел. Тем не менее паренек никак не мог найти в себе силы навестить мать в больнице. Подумать только: всего лишь полчасика запретного удовольствия — и он опозорен на веки веков. Да-да, опозорен, пусть даже именно ему Марс обязан первым живым младенцем.

Поди теперь расскажи кому…

8

Смерть героя

В карете «скорой помощи» Бернард и Лулань сопроводили Баррина до больницы Святого Томаса в самом центре Лондона. Их гость вдруг потерял сознание, едва совещание закончилось. Здания больничного комплекса были обнесены сплошной бетонной стеной высотой под три метра. С крыш выглядывали вооруженные люди. Террористы-смертники принялись атаковать больницу чуть ли не с момента доставки Баррина, не обращая никакого внимания на случайные жертвы.

Эти правоверные действовали в полном соответствии со словами Корана, а именно: «…вы не ослабите ничего на земле и небе; и нет вам помимо Аллаха заступников и помощников! А те, которые не веруют в знамения Аллаха и встречу с Ним, — они отчаялись в Моей милости. Они — те, для которых мучительное наказание» [9].

И было ответом его народа на появление марсианина только то, что они сказали: «Убейте его или сожгите!»

Баррина поместили в отдельную палату; медики немедленно взялись за сердце и легкие больного. Пока шел анализ, пациент лежал, подключенный к аппарату искусственного дыхания, а ниже поясницы действовал местный наркоз. Как выяснилось, сердце слишком ослабло и не могло качать кровь в условиях повышенного земного притяжения.

— Боюсь, не получится… — прошептал он женщине-врачу, которая им занималась. Баррин не ослеп, но не мог сфокусировать зрение. Рядом с ним сидела расплывчатая тень. — …выжить, — наконец выдавил он.

— Вас надо немножко подремонтировать, — ободряюще промолвила врач. — Вы смелый человек. Смотрите-ка, даже с медалью. Межпланетные путешествия ударяют и по организму, и по интеллекту.

— О нет, мадам, только не по интеллекту. — Наступали его личные сумерки. — Космос для того и создан, чтобы по нему летать. — На последнем слове голос Баррина замер: не хватало дыхания. — В ко-о-нце концов… мы все… продукт космоса. — Сказал ли он то, что действительно хотел? Речь превратилась в сплошное мучение. — Продукт компаса, — пробормотал он, решившись на новую попытку. В горле свистело и клокотало.

— Про… — еле выдавил он. И затем: —…клятие, — голосом человека, катящегося по смертному склону.

Взяв больного за руку, врач подарила ему внимательный взгляд.

— Хотите сказать, что мы в какой-то степени мечта космоса? Пусть это противоречит моей профессии — я имею в виду лечение людей, — порой я ловлю себя на мысли, что мы, в сущности, иллюзорны.

Баррин лишь хлопал глазами, словно намекая, что сам является первейшим примером чего-то иллюзорного.

— В конце концов, те религии, которые не требуют поклоняться истуканам, предписывают молиться на иллюзорных богов, неких чудищ, которых не видно и не слышно, которые очень напоминают выдумку, хотя по идее должны управлять всем миром. Взять хотя бы христианского Бога. Может статься, в каком-то смысле и мы для него иллюзорны. Создали его по своему образу и подобию, а вовсе не наоборот, как утверждает Библия.

Баррин смежил веки. Он не настолько здоров, чтобы выслушивать подобные избитости. В ушах гулко бухала кровь.

— Но ведь… — начал было он и задохнулся. Даже не знал, чем закончить предложение, — …ведь…

Влажной салфеткой врач обтерла ему лоб.

— Меня всегда удивлял один пассаж из платоновского «Государства». Насчет теней в пещере? Вы-то наверняка помните.

Окончательно раздражаясь, он прошептал, что и слыхом не слыхивал о Платоне, в надежде, что она заткнется.

Врач явно держала его за очень важную персону, тем более отмеченную королевской медалью. Слетал на Марс и обратно — это ли не причина для уважения? Хотя ей и казалось, что за этим иррациональным (как она считала) поведением стоит иллюзия.

Пока она пересказывала платоновскую аналогию, Баррин погружался в дрему.

Аналогия и впрямь поразительная, причем настолько, что прожила двадцать пять столетий. Итак, группу людей держали в пещере с малых лет. Мало того, они не могли вертеть головой и были вынуждены все время смотреть вперед. («Прямо как мы», — добавила она.) За спиной у них горели яркие огни, а между этими огнями и узниками располагался приподнятый мостик. По нему ходили свободные люди, отбрасывая тени на стену, куда и были вынуждены все время пялиться несчастные. В рассуждениях о жизни они ссылались на эти тени как на реальные — единственно реальные — предметы. Какими только смыслами они их не наделяли…

— Как видите, дорогой мой Баррин, истина может оказаться на поверку всего лишь тенью.

Он ничего не ответил. Врач пощупала его запястье. Пульса не было.

— Вот и я разговариваю с тобой, а от тебя осталась только тень, — с печалью добавила она.

* * *

По возвращении с работы врач сидела со своим партнером у фонтана в саду, грустно ковыряясь в легком ужине. В зарослях буддлеи затаились бабочки, а на кусте рододендрона — поползень.

Она промолвила:

— Баррин был первым — и единственным — человеком, сумевшим вернуться с Марса. Как ты думаешь, не следует ли начать сбор пожертвований ему на статую? Это лучше чем медаль, которую почти никто не видел… Ты не считаешь его достижение выдающимся?

— Дорогая, гаспачо едят холодным.

* * *

Кончина Баррина заняла массу эфирного времени и пространства. Другим претендентом на всеобщее внимание была внезапная оккупация Гренландии руссомузильскими силами. Впрочем, претендентом несущественным: как ни крути, а особо популярным туристическим курортом Гренландию не назовешь. Лидером вторжения, а ныне президентом страны, был некий полковник Кетель Майбаржи. Он заявил буквально следующее: «Мы взяли Гренландию под контроль во имя духовных ценностей, что, как мы искренне считаем, пойдет местным жителям только на пользу».

Другие государства, по горло увязшие в собственных проблемах, охотно согласились поверить этим словам, — понятия не имея, что оставшихся гренландцев уже можно пересчитать по пальцам.

9

Жизнь в иных пределах?

Визгуны без устали выдавали неприятные известия.

На Ближнем Востоке президент Идуита Ганэ признался — скорее даже похвастался, — что именно по его приказу фанатики осквернили Вестминстерское аббатство: оно якобы превратилось в прибежище для геев. Пришла и более серьезная новость: небольшой университет в тибетской Лхасе по собственному почину вышел из состава СУ, ссылаясь на дефицит средств. Поскольку вуз находился под прямым китайским влиянием, все сочли этот поступок первой птичкой отмщения за нападение на делегата в Западной башне.

Пришло сообщение и о контрмерах. Группа флоридских университетов, входившая в СУ как целостное объединение под названием «Тампа», провозгласила начало юбилейных торжеств по случаю открытия Немезиды, сестринской звезды нашего Солнца. В качестве жеста доброй воли они посулили Лхасе материальную помощь. «Предложение рассматривается».

Крошечными буквами в самом низу новостной «молнии» говорилось о том, что пропали кое-какие личные вещи «отважного» Баррина.

* * *

И действительно, Терьер на пару с Серой Волчицей поспешили прибрать к рукам старенький визгун Баррина, оставив без внимания его золотую медаль. Аппаратик хранил в себе нечто вроде напутствия, которое Терьер дал Баррину, пока тот готовился к возвращению на Марс. Фактически это была тайком сделанная запись неофициальной беседы, в которой приняли участие очень немногие, особо доверенные коллеги. Темой обсуждения был сам Баррин, а состоялось оно непосредственно перед совещанием, оказавшимся для Баррина последним.

Сейчас эта запись вновь звучала на закрытом заседании Совета СУ.

Речь Тиббета открывалась вопросом, который он предпочел не выносить в широкие массы.

— Доселе правительства считали нашу с вами организацию достойной осмеяния. Нечто вроде эксцентричной выдумки, обреченной на короткий век. С другой стороны, начали появляться и признаки одобрения, коль скоро марсианская экспедиция создала рабочие места и дала второе дыхание слабеющей экономике. Должен предупредить вас, что мнение Вашингтона поменялось после избрания нового президента. Их аналитики, военные и прочие советники уже обсуждают, как бы взять СУ под госконтроль. Нет, каковы субчики, а? И я уж не говорю про Пентагон… Мы принимаем все меры, чтобы лишить их иллюзий, и готовы пойти на самые радикальные шаги, разве что не резать глотку президенту… Сохраняйте бдительность и не забывайте, что СУ отнюдь не единое целое, а скорее сообщество мудрых, иногда амбициозных, а порой и откровенно осатаневших руководителей учебно-научных учреждений. У нас тут с вами не церковь, неделимая и дружная, хотя мы, конечно же, высоко ценим наш союз. Ректоры кое-каких вузов подали заявления о выходе из него под предлогом обнищания. Они заявляют, что за свои деньги не получили никаких новых знаний. Выискались и такие, кто угрожает срезать ассигнования или перечислять средства гораздо реже.

Наш высокоученый, пусть и близорукий, коллега из Стокгольма предложил обратиться за поддержкой к правительствам. Хотя мы и ценим руку помощи, мы уже достаточно пожили на свете и знаем, что кое-какие руки правильнее бы назвать тисками. Вы, дорогой мой Баррин, несомненно поймете, что нам меньше всего хотелось попасть под указку правительства, которое практически наверняка превратит наш мирный конгломерат жилых башен в некий военный аванпост.

В ряде случаев преобладают политические мотивы, не имеющие с нами ничего общего. Порой… взять, к примеру, индонезийские университеты… так вот, порой вузы входят в наш союз по каким-то запутанным причинам, но всегда в личных интересах, изрядно пострадав от всяческих геологических катаклизмов вроде землетрясений вдоль линий тектонических разломов и последующих цунами. Кстати, по возвращении на Марс вы, возможно, сочтете полезным лишний раз подчеркнуть, что Красная планета не страдает от тектонических разломов. Да и цунами, мягко говоря, маловероятны.

Тиббет улыбнулся, хотя аудитория не нашла его шутку очень уж изящной.

— Задействуйте все рычаги, какие только сможете. К примеру, сообщение о том, что мы живем в двойной звездной системе, заставило широкую общественность по-новому взглянуть на наш космический статус. Если на то пошло, изменило наш умвельт [10].

Вместе с тем вы должны по-прежнему подчеркивать бытовые и прочие трудности Фарсиды, в особенности тот факт, что колония и впредь будет целиком и полностью зависеть от научной, финансовой и иной поддержки, которой обеспечивают СУ. Далее, при всякой возможности напирайте на свое желание стать полностью автономными — пропагандируйте… ну, не знаю… скажем, стратегии переработки содержимого ночных горшков для удобрения картофельных грядок и прочее. Это нужно для того, чтобы консорциум СУ не вбил себе в голову, будто помощь придется оказывать бесконечно.

Не забывайте, что и башни порой высылают экспедиции на разведку марсианских пустынь в надежде отыскать следы былой жизни.

Пока Баррин брал себя в руки, все выжидательно молчали.

— А как вы предлагаете поступить с религией, буде возникнет такой вопрос? — донеслось наконец с его инвалидного кресла. Баррин по всем статьям выглядел больным, совершенно неспособным перенести хотя бы полет на Луну, не говоря уже про Марс.

Терьер взял паузу, чтобы высморкаться, а может, и потянуть с ответом.

Задержкой не преминул воспользоваться кто-то из местных шутников:

— Не удвоят ли налоги, раз у нас теперь двойная звездная система?

Не обращая внимания на смешки, в обсуждение вступила и Серая Волчица.

— Коль скоро никто не счел нужным высказаться по поводу поиска следов ранней жизни на Марсе, я рассматриваю это как свидетельство всеобщего недоверия к самой теме. С другой стороны, еще в начале двадцатого века профессор Лоуэлл пропагандировал свою гипотезу, которую с характерной для себя эксцентричностью назвал «Марс как вместилище жизни». Какой-то период эта идея была довольно популярна и даже модна. «Марсиане» стали предметом серьезных дискуссий. Затем к делу подключились комиксы, и сама концепция зеленых человечков превратилась в мишень для острот на протяжении нескольких десятилетий.

— А уж сейчас тем более, — буркнул Баррин.

— О да, — кивнула Серая Волчица. — Хотя жизнь как таковая — вещь нешуточная.

Эстафету принял Терьер:

— Возвращаясь к вашему вопросу, уважаемый Баррин… Вера в то, что жизнь существует где-то еще, сродни религии. Ведь в подавляющем числе случаев религия прямо-таки постулирует эту самую «жизнь в иных пределах». Очевидно, религиозные верования вновь проявятся и на Марсе, в компании с прочими метафизическими ребусами. Разумеется, мы в СУ знаем, что все колонисты являются атеистами или по меньшей мере агностиками. Не будем забывать, что про обязательность атеизма черным по белому сказано в нашей хартии.

Вот вам одна из причин, отчего мы — увы! — не могли дать мусульманам доступ к Марсу. Впрочем, не могу сказать, что нашлось много мусульманских университетов, пожелавших бы оказать нам содействие. Не спорю, есть кое-какие исламские сообщества, скажем, Малайзия, которых мы были бы рады видеть в своих рядах. Или, к примеру, мусульманские диссиденты и сепаратисты в китайском… как там бишь его?.. Урумчи.

— В таком случае, господин президент, как вы предлагаете отбиваться, если нас обвинят в дискриминации значительной доли земного населения? — поинтересовался Баррин.

— Они сами себя дискриминировали…

И здесь, на незавершенной сентенции Терьера, запись обрывалась.

* * *

Сидя за чашкой кофе после совещания, Серая Волчица вновь услышала вопрос про религию. На сей раз он был задан непосредственно ей. Улыбнувшись, она принялась загибать пальцы:

— Во-первых, человечество в своем подавляющем большинстве напрочь отказывается сунуть туда нос. Люди боятся как перелета, так и собственно Марса. Вдруг обнаружится, что планета уже кем-то заселена? — Второй палец. — Вдруг окажется, что, напротив, там вообще жить невозможно и надо возвращаться? — Третий палец. — Как бы то ни было, хартия СУ категорически запрещает иметь религию на Марсе. Я еще в секретаршах ходила, когда писали нашу хартию, и, помнится, совет сильно беспокоился, как бы не возникла новая вера, которая того и гляди приживется, укоренится да и станет причиной раздоров похлеще былых религиозных войн.

Разволновавшись, она позабыла о своих пальцах.

Заговорил кто-то из сотрудников архива:

— Боюсь, вы так и не ответили на вопрос о том, что из колонизации была исключена существенная доля человечества. В конце концов, сторонников прогресса можно встретить где угодно. Многие были бы счастливы к нам присоединиться.

— Вот вам и придется объяснить им, до чего ограничены кое-какие ресурсы нашей марсианской базы.

Одна из представительниц поискового отдела не сдержала улыбки:

— Вы про санитарные удобства? Помилуйте, тысячи мусульман вполне себе живут без туалетов. Так же как и африканцы. И…

— Прекратите. Да, у нас были на первых порах кое-какие неурядицы из-за нехватки воды. Но эту проблему решили в традиционном китайском духе, путем утилизации содержимого ночных горшков и тому подобное. И впредь я просила бы вас не замыкаться на второстепенном. Главное, не забывайте о чудовищных последствиях глобальных войн и тех гражданских волнений, которые наблюдаются повсеместно. Подавление инакомыслия, массовый дефицит, расизм, межплеменная вражда, дискриминация по половому признаку, хищнические разграбления, ну и, конечно же, калейдоскоп религий — все это превратило существование большинства землян в подлинный ад.

— Старая, давно известная проблема легких и пенисов, — заметил кто-то из мужчин.

Серая Волчица не дала сбить себя со следа.

— Подобные вопросы интересуют лишь помытых, причесанных, припудренных и прожженных политиканов. Если желаете оказать помощь, пойдите и уговорите их делать взносы. Только не вздумайте вымаливать или, наоборот, бахвалиться. Да, и поинтересуйтесь, как у них идут дела с разработкой ускоренной доставки грузов на Фарсиду.

Вместо прощального рукопожатия Серая Волчица прижалась впалой щекой к колючим бакенбардам Терьера.

* * *

Обитатели башен занимались физкультурой. Особой популярностью пользовался теннис. Впрочем, спорт не так уж много давал пищи для головного мозга. С другой стороны, у многих на уме была некая тайна. Можно сказать, даже одержимость. Присвоить ей конкретное название довольно сложно, но то, что она имела место, — факт несомненный.

Как выразился кто-то, «Жизнь все равно что невидимый слон в твоей комнате».

Эта загадка прочно угнездилась в головах людей.

Вот, допустим, человек. Спустилась ночь, и он сидит у костерка где-то в лесу. Уже осень, с каждым днем становится прохладнее. Рядом лежит его самка; не то чтобы спит, но, во всяком случае, ничего не говорит, даже не шевелится. У этого человека есть полуволк, полусобака; тварь сидит на веревке, беспокойно поводя ушами.

Три живых существа на почти что незаселенном континенте. Кругом полным-полно лесов. Деревья высятся прямые, стройные как на подбор, будто молчаливо объявили соревнование. Человек обламывает их сучья для костра: надо же греться. Сидит у огня, выставив руки перед собой.

Он размышляет. Пытается обдумать тайну.

Даже имя дать ей не может, но твердо знает: она рядом.

* * *

Колоссальные отрезки времени, целые эпохи, неподвластные человеческому воображению, лежат между сегодняшним днем и тем мигом, когда Вселенная взорвалась из ничего. Ничего, кстати, человек тоже не в состоянии вообразить. Иллюминация того далекого начала утонула чуть ли не в кромешной ночи. Дрова прогорели.

И все же пыль и хлам первого мгновения продолжают разлетаться во все стороны. Вселенная — давайте уж пользоваться выражением, которое почти что понятно, — итак, Вселенная продолжает расширяться. Кое-какие кучки пылающего материала назвали галактиками. В них вовсю горят звезды, хотя и не проливают никого света на смысл их существования.

Допустим, нет у галактик никакого смысла и мы лишь попусту теряем время. Нет смысла в галактиках — или во Вселенной в целом? А кто сказал, что смысл должен быть? Странно, что на свете есть люди, ломающие голову над этим вопросом. Может статься, наш ум попросту приписывает смыслы чему ни попадя. Не в этом ли его задача? Мы рождаемся и умираем; ни то ни другое не назовешь процессом по личному выбору. И тем не менее мы считаем важным, осмысленным то, что происходит между двумя этими событиями.

Хитрая белка, тварь явно смышленая, предпочитает сидеть на дереве. А вот мы со своего дерева слезли, чтобы в одиночку и лицом к лицу встретить — или изобрести — пресловутую тайну.

Вообразим на секунду, что есть смысл в человеческом существовании. Означает ли это, что и вирусы обладают смыслом, коль скоро они тоже существуют? У животных определенно есть разум. Но никакой концепции Разума.

Нынче мы можем разложить эту тайну по научным, религиозным и философским ящичкам — даже если верим в то, что эти ящичка в совокупности образуют собой невидимого слона в нашем мышлении.

Даже двух слонов. Телескоп в Тампа сумел-таки углядеть Немезиду [11], так называемого массивного солнечного компаньона, а на деле тусклого карлика. Это открытие доказывает, что на протяжении всех исторических и доисторических эпох наша Земля была компонентом двойной звездной системы — а мы об этом и не подозревали.

Ну а когда нет понимания, о каком смысле человеческого существования можно вести речь? А положим, у Вселенной есть смысл — какой-то свой собственный — так от этого в жизни человека тоже появляется смысл? И как быть, если у слова «смысл» вообще нет смысла?

Вот вопросы, которыми — не всегда, правда, да и в менее наивной форме — задаются в марсианской колонии тихими, умиротворенными вечерами, за исключением Сингатайской башни, чьи обитатели самозабвенно увлечены танцами.

Мы надеемся, что эти вопросы точнее прозондируют нашу тайну, нежели ум человека, который ночной порой сидит на корточках у костра на том диком континенте. Но ближе ли они к сущности тайны?

Некий математик по имени Даарк сидит за компьютером Ноэль. За время жизни у него изрядно изменился характер. Некогда была у Даарка партнесса, даже двое детей, но карьера пошла под откос. Угрызения совести сделали его отщепенцем и на Фарсиде. Именно он развил логические посылки мадам Амбуаз и обнаружил нормон. Составил уравнение, чей корень дал понять, что Вселенная сама по себе является формой жизни.

Доказательство встретили в штыки. Другие умные люди взялись его опровергнуть.

Один человек, некто Норс, совершил самоубийство, желая наглядно продемонстрировать, что если выкладки Даарка верны и Вселенная жива, то самоубийство оказалось бы нереализуемым.

10

Неизбежному есть место

Когда сработал визгун, Серая Волчица с Терьером находились в своем харпстедском доме.

«Здравствуйте. С великим прискорбием вынуждены сообщить печальное известие. К сожалению, Шиин младенец скончался в возрасте семи дней. Ребенок страдал множественными повреждениями внутренних органов. Мать в добром здравии, но, разумеется, крайне расстроена, как и все мы. Просим организовать консультацию с гинекологами земных клиник».

— О Долорес! Моя дражайшая Долорес! — всхлипнул Терьер, назвав сестру ее детским именем.

— Я так и думала, — заметила Волчица, сворачиваясь калачиком вокруг своего партнера и не мешая ему выплакать горючие слезы. — Бедные, бедные марсианские детишки. Никому из них не выжить.

* * *

Ноэль сидела в палате, утешая Шию, когда бригада из трех врачей — полный медицинский контингент — забрала мертвого младенца на исследование. Ребенок напоминал небольшую, ощипанную, однако пока что не зажаренную индейку. При родах ассистировала доктор Жиор.

— Он был жив, когда появился, пусть даже с плохо сформированной грудной клеткой. Пульс прощупывался, не было только самостоятельного дыхания.

Под голос акушерки глаза Ноэль наполнялись слезами.

— Как вам, возможно, неизвестно, — взял слово доктор Куд, сцепив пальцы на столе перед собой, — сердце способно функционировать даже при неработающем мозге. Во всяком случае, какое-то время. Я подключил ребенка к аппарату искусственного дыхания, а вот сердечная мышца продолжала сокращаться самостоятельно. Увы, в этот момент сестра-повитуха, потеряв голову от радости и возбуждения, решила обнародовать новость: младенец-де жив. Признаюсь, мы допустили ошибку, не исправив необдуманный поступок младшего медперсонала. Ребенок продолжал существовать еще неделю, да и то на искусственном дыхании, в то время как мозг был мертв. Вот так и получилось… кхм… что мир пришел в заблуждение.

Доктор Нивеч согласно кивнул:

— Проблема лежала в основании головного мозга, в том месте, где он стыкуется со спинным. Эта нейросвязь разрушилась либо при родах, либо непосредственно перед ними. В результате последовала незамедлительная смерть головного мозга, хотя легкие еще пару-тройку минут продолжали работать… Что будем делать в сложившейся ситуации?

Куд уныло вздохнул:

— Помните, как некий идиот в Сорбонне… как его звали-то?.. Адриан Амбуаз?.. не важно, в общем, он предложил возвращать всех беременных на Землю, класть их в тамошние роддома. Но даже если бы удалось сократить время перелета, его тяготы почти наверняка убили бы мать и плод!

— Чушь, — согласилась Жиор.

— Курам на смех, — подхватил Нивеч.

— Чего еще ждать от этих теллурян? — подвел черту Куд.

Ноэль издала горький смешок и напомнила, что компьютат все записывает. Пожурила врачей за болтовню и общие места, в то время как требовались голые медицинские факты.

Вновь заговорила Жиор, напомнив, что непатологическая беременность у гомо сапиенс протекает сорок недель. На Земле плод, рожденный ранее тридцать седьмой недели, считается недоношенным. А вот на Фарсиде роды за малым исключением происходят на тридцать шестой неделе.

Далее она сообщила, что работает над теорией, согласно которой дело не ограничивается одной лишь пониженной гравитацией, пусть даже это очень серьезный фактор. У женщин обнаружено понижение температуры матки, по-видимому, из-за перенесенных трудностей во время перелета на Красную планету. Если добавить сюда и неполноценную атмосферу, вредный эффект может оказаться куда более длительным и глубоким. Мало того, есть основания подозревать, что руку приложили и перипневмониеподобные микроорганизмы. В свое время для отсрочки родов пытались применять антибиотики, однако нынче эта практика под запретом. Ну и, как всегда, сказывается нехватка медоборудования.

Считалось, что стероидные препараты хоть немножко укрепят легкие и кости плода. Шии прописали такой курс, но…

С этими словами Жиор выразительно развела руками.

Обтирая лысину, доктор Куд заметил:

— Мы по-прежнему бьемся над этой проблемой как мухи о стекло. Кто бы мог подумать, что подобный кризис вообще возникнет? А выясняется, нет ничего важнее.

Нивеч закивал, бормоча себе под нос:

— Если задачу не удастся решить, само существование нашей марсианской колонии окажется под вопросом. Не удивлюсь, если в результате мы потеряем поддержку со стороны СУ.

— И что тогда? — прищурилась Ноэль.

Ответить решился только Нивеч:

— Надо подумать…

11

Отсроченное уведомление

В половине седьмого утра проходил очередной осветлитель, сиречь, летучка с участием экспертов, где они в неофициальной обстановке обменивались информацией. Размышлениями. И даже шуточками.

— Отчего марсианки такие веселые?

— Оттого что сбросили килограммов в два с лишком раза.

— А почему их мужчины такие мрачные?

— Горюют, что кое-какой орган уже не столь весомый.

Над столом висел гул голосов. Айми первой решила призвать коллег к тишине.

— Вообще-то это не моя специальность, но у меня из головы не выходят грузовые ракеты, которые просто валяются куда ни плюнь. Как мусор! А мы тут последний цент растягиваем до невозможности… Отчего бы не отослать эти ракеты, скажем, на лунную орбиту? Пусть их там переоборудуют и заново пустят в дело.

— Айми, да у нас и стартовых столов нет, — басом сказал Трод, главный инженер.

— Так давайте построим! А другие башни нам помогут.

— Гм… Возможно, в этом что-то есть, — кивнул Даарк. Айми перевела на него взгляд, и ее ресницы затрепетали, выражая благодарность за поддержку. — После начальных затрат… — умелыми пальцами он вбивал цифры в часопьютер, — возведение стартового комплекса и тому подобное… о да, СУ вполне могут сэкономить за счет повторной утилизации бывших грузовых ракет. Порядка семи с половиной миллионов на каждом запуске. И тогда, может статься, нас будут кормить получше, — добавил он, уже не нуждаясь в дополнительных подсчетах.

Айми расцвела в восторге от собственной сообразительности.

Кулинарное замечание Даарка пустило вокруг стола смешки и улыбки, пока не вскинула руку темноволосая, изящная и, как всегда, безупречно ухоженная Ноэль, которую за глаза именовали всезнайкой. Ноэль была двоюродной сестрой Баррина, ныне гостившего на Земле. Кстати говоря, она не считала нужным сообщить, что, судя по медицинским отчетам, Баррин был при смерти.

Она сказала, что просит товарищей сосредоточиться на фарсидском кризисе деторождений.

Тут же спустилась тишина. Все понимали, до чего важной является эта тема — во всяком случае, куда более насущной и тревожной, нежели ракетный металлолом.

— Здесь у каждого есть как минимум одна знакомая, чей младенец погиб при родах или незадолго до них. Мы люди занятые, у нас на уме огромное число разнообразных вещей, и, боюсь, еще не все прочувствовали, что в нашей башне не появилось ни одного живого младенца. Живого в полном смысле этого слова, без подключения к системам жизнеобеспечения, способного продержаться самостоятельно… Ни одного живого младенца, — повторила она, постукивая по столешнице указательным пальцем. — И это самая трагическая проблема. Все плоды оказались либо мертворожденными, либо погибали по прошествии четырех, максимум пятнадцати, минут после появления на свет. Жизнь ребенка Шии продлили искусственным путем. Он родился ничуть не более здоровым, чем другие. Погибло восемьдесят шесть наших потомков.

— А вам не кажется, что просто нужно время для адаптации? Смотрите, мы уже приспособились в других аспектах, скажем, мне стало намного легче дышать, нежели по прибытии. — Даарк хмурился, произнося эти слова, будто не решался поверить собственному оптимизму.

— Намекаете, пусть все идет, как идет? Дескать, все сложится само собой? А если женщины к тому моменту успеют выйти из детородного возраста?

Раздался единый мучительный стон.

— Ноэль, вы уверены, что ваши данные не врут?

— Как же так?! Куда смотрят повитухи?

— Врачебная ошибка?

— Неквалифицированные акушеры?

— Папаша подкачал?

— Или мамаша?

— Как пить дать неумеха!

— Ересь какая-то. Быть не может, — буркнул кто-то из астрономов, всем своим тоном и видом показывая, что не хочет верить услышанному. Его соседка тут же вскинулась:

— Ах вот как? А я вам вот что скажу: мой собственный мальчик умер за неделю до намеченных родов! Вы даже вообразить не можете, через что я прошла…

Теперь говорили уже все, не слушая и перебивая друг друга. Информация о столь большом числе неудачных родов была закрытой даже для своих. Образ Марса как девственно-чистого места, великой пустыни, традиционно близкой святости, рассыпался на глазах, которые уже видели высушенные трупы, разбросанные там и сям, будто раковины передохших садовых улиток.

* * *

По дороге в дортуар Лок и Ума доказывали друг другу, что необходимо заручиться поддержкой других башен, когда им на глаза попалась Тирн, рыдавшая в углу как маленькая.

— Что с тобой? — спросила Ума. — Ты, часом, не беременна?

— Я… я никому из здешних мужчин не нужна. Слишком за… застенчивая, чтобы вот так просто… А им бы только… — Она заревела в голос. — Хочу обратно, на Зе-е-емлю!

— Вот глупости-то, уши вянут, — фыркнула Лок, которая родилась в Эстонии. — Ты здесь в безопасности, а на Земле непрерывная война. То в одном месте громыхнет, то в другом.

— А и правда… я не подумала… — шмыгнула носом Тирн. — Что же мне делать?

— Да ты вообще хоть когда-то о чем-то думала?

И добрые подруги пошли дальше.

12

Раздумья о насущном

Минули месяцы, все вернулось на круги своя. Разве что запасы провианта и медикаментов таяли на глазах. Впрочем, обсерватория заверяла, что судно-колосс «Конфу» уже готовится стартовать с окололунной орбиты, чтобы отправиться в очередное путешествие на Красную планету.

Если в этом и заключалась надежда, ее обратной стороной была причина для тревоги.

Иррациональное вдруг полезло из всех щелей, да не где-нибудь, а на ежеутренних осветлителях. Колонистка, откликавшаяся на имя Вуки, внесла предложение: коль скоро на Фарсиде столь выражен численный перевес женщин, давайте заведем язык, который предназначен исключительно для них. А если понадобится литература, то она лично готова взяться за перевод великой повести Сэмюэла Джонсона «Расселас, принц Абиссинский».

Последовала шумная неразбериха из одобрений и порицаний. Точку поставила дама, которая решительно встала из-за стола и напористо заявила: дескать, подобный язык существовал с давних пор, назывался нюй-шу и цвел пышным цветом в китайской провинции Хунань. Он был в ходу столетиями, однако вымер. А появился нюй-шу — в первую очередь в ответ на дискриминацию женщин.

Тут подала голос некая Иггог:

— Нюй-шу? Он-то здесь при чем? Это вообще фрагмент из другого умвельта! Мы тут изо всех сил пытаемся выжить в совершенно иной среде, совладать с репродуктивной катастрофой — а если ничего не выйдет, то весь наш проект окажется мертворожденным!

Ума одобрительно кивнула.

— Отсюда вопрос: кого сглазили? Плод или мать? На это у нас есть ответ? Что, если перелет на Марс и впрямь необратимо влияет на наше кровообращение и работу сердца? Эх, ничего мы не знаем…

Зал накрыла гнетущая тишина.

* * *

Иггог, дама невысокого росточка и неопределенного возраста, обладала резковатыми манерами и имела склонность пускать недобрые сплетни, зато на удивление мягко относилась к тем женщинам, кто прибегал к ней поделиться тревогами по поводу вечно обсуждаемой темы патологических родов.

— Ох, мои милые, еще неизвестно, есть ли от этого лекарство вообще. Не забывайте, вы очень сложные создания. Где-то на каменистой дороге эволюции люди подхватили бактерии, которые вошли с нами в симбиоз. Поселились — уж извините за такие подробности — у нас в кишках. Даже те, кто миниатюрней меня, — здесь Иггог поиграла бровями, — напичканы ими под завязку. И кто знает? Вдруг эти бактерии не умеют быстро подстраиваться, тем самым вредно действуя на нашу репродуктивную систему?

— А сколько же им надо времени? — спросил кто-то.

— Говорят… сама я, понятное дело, не подсчитывала… так вот, говорят, что даже в самом изящном дамском животике обитают триллионы бифидобактерий. Они помогают нам жить и развиваться, но вот куда эти малютки развиваются сами, этого мы сказать не можем. Как и они. Лично я считаю, что их расстроил длительный перелет.

* * *

Если в подсчет включить и бактерии, то в кишках — хоть мужских, хоть женских — хранится больше генетической информации, нежели в геноме человека. Важность дезоксирибонуклеиновой кислоты, или ДНК, — еще один вопрос, горячо обсуждавшийся встревоженными дамами. Вполне может статься, что длинная молекулярная цепочка была второпях нацарапана на клетке человека каким-то полубогом или вроде того (хоть упоминания об этом вы не найдете ни в одной священной книжке). Главное, что эта надпись вполне себе работала, копировалась и передавалась из поколения в поколение.

Тут мы вновь натыкаемся на завораживающие и обескураживающие вопросы. А что вышло бы, если ДНК была чуточку другой? И почему она такая, какая есть?

Считается, что ДНК необходима для продолжения жизни. И все же средь того хлама, который кружится в космосе, обнаруживаются следы аминокислоты под названием глицин, которая легким дождичком сыпется на планеты Солнечной системы.

Глицин является фундаментальным строительным материалом для белков, без которых наша форма жизни попросту невозможна.

Допустим, глициновый дождик идет повсюду. Тогда не исключено, что далекие галактики кишат жизнью. Может, лесные костры куда ярче горят в туманности Андромеды, там и ум свежее и острее… Евгеника под новым ракурсом, верность которого нам никогда не проверить.

* * *

— Ночью прислали сводку. Гренландские руссы оккупировали Ньюфаундленд.

— Ах-ах, что вы говорите…

— Были б вы оттуда родом, запели бы иначе.

* * *

У человеческого мозга есть свои пределы. Возможно, великая евгеническая тайна так и останется неразгаданной. Вопросы ждут ответов. Сыр уже в мышеловке. Есть надежда, что кое-какие подходы к кое-каким ответам можно найти на безводных берегах планеты Марс.

Между тем человечеству надо бы задуматься над открытием сестринской звезды, чья орбита отстоит от нашего старого солнца на полтора световых года. Давно известно, что многие звездные системы двойные, но отчего да почему — неясно. Человек жил-поживал, добра наживал — или, вернее, горя — столетиями, а сам того не ведал, что обитает в двойной системе. Интересно, сколько еще открытий подобного масштаба нас ожидает?

* * *

Как раз оттого, что мозг способен далеко не на все, нет единоначалия в Западной башне. Здесь бал правит нерешительность, хотя Ноэль — будем пользоваться ее комп-именем — с давних пор числится комендантом и главным советником. У компутата найдутся ушки в каждой каюте, не говоря уже про визгунов и пискунов. А с жильем до того туго, что Ноэль пришлось перетащить свою койку прямо на центральный компутатный пост. Вот почему она первой узнает новости, что, понятное дело, играет ей на руку.

Вообще-то Ноэль малообщительна. Она выросла в приюте для девочек и всегда считала себя одинокой в перенаселенном мире. Еще подростком связалась с едва знакомым мужчиной. Не то чтобы по любви, но из готовности стать внимательной партнессой. Затем обнаружила, что он драчлив, а в сексе брутален — из тех, у кого кулаки чешутся. Стала работать на Мангаляна, который был мягок и любил ублажать слабый пол. Обратила на себя его внимание, после чего под его же влиянием подключилась к СУ-проекту. Напряженно работала и в конечном итоге выдержала все испытания для марсианской ссылки, тем самым удрав от своего малоприятного сожителя.

На Марсе завела себе другую компанию, многие из которой — как она сама — пережили в юности отчужденность и затворничество, а посему приспособились к прохладе одиночества. Ноэль была заворожена Марсом — вернее сказать, не самой планетой, а тем фактом, что она на ней живет. Ее скрытная натура откликнулась на зов еще более обособленного Фарсидского щита.

В настоящий момент перед ней стояла задача подавить волну депрессии, которая уже захлестывала Западную башню в связи с невозможностью завести детей. Младенцы, едва покинув чрево матери, погибали. Один за другим. Каждый был поражен родовой патологией, каждый нес с собой скорбь и горе.

Никто не ожидал такой гинекологической трагедии.

13

Маски, маски…

Компутат прошептал о множестве людей, которые дошли до такого состояния, что уже ничего не могут делать, а просто сидят и горюют о стольких младенческих смертях.

— Особенно внимательно я слежу за молодым человеком по имени Сквиррел. Он постоянно уединяется. Судя по моим датчикам, Сквиррел испытывает предельную скорбь и, вероятно, даже вину. Не исключено, что он замышляет самоубийство. Рекомендую, чтобы кто-то вступил с ним в контакт. В настоящий момент он находится на вашем ярусе близ каюты номер шесть.

— Спасибо, комп.

Ноэль решила сама поговорить со Сквиррелом, но не успела она подойти к двери, как снаружи позвонили. Она открыла.

На пороге стоял переполненный чувствами юноша, который от возбуждения едва не приплясывал. Судя по всему, это и был Сквиррел, хотя он никак не отвечал скорбному образу, нарисованному компутатом. Ноэль издала возглас недоумения.

— Я хотел бы поговорить с компутатом, можно? У меня отличная идея! Вот только что пришла в голову!

— Сквиррел, ты же знаешь, что домашние любимцы запрещены. Это противозаконно. Нам самим еды не хватает.

— Да не в этом дело. Тут кое-что похитрее.

Разумеется, Ноэль предоставила ему доступ к вычислителю. Подросток с ходу заявил, что надо соорудить нечто вроде центрифуги или карусели. Пусть беременных на ней катают… ну, скажем, часа по два в сутки. В условиях искусственной гравитации плод получит более крепкие кости и сердце.

— Два часа кряду на карусели?! Да кто такое выдержит?

— Тогда пусть будет часик утром и часик вечером.

— Гм… Пойдем-ка посоветуемся с нашим главным инженером. Интересно, что он на это скажет.

* * *

Главный инженер Трод выслушал Сквиррела, задумчиво поджав губы и не произнося ни слова. Поразмыслив, он объявил, что центрифуга вполне может быть ответом на проблему.

— Предлагаю смоделировать ее на компутате, и тогда все станет ясно. Впрочем, юноша, обольщаться не стоит.

Через пару часов он вызвал Сквиррела к себе.

— Так и быть, соорудим сначала прототип. Беда в том, что он будет жрать уйму энергии… Да, кстати, мой тебе совет: не вздумай хвастать на каждом углу. И вообще, придержи язычок на время. Если нам станет не хватать электричества, всю твою идею выброшу на свалку, понял?

* * *

Распорядок дня начинался с осветлителя. Все, кто не был занят на ответственных дежурствах, собирались по утрам посудачить о жизни и делах. А название «осветлитель» пошло оттого, что подобные встречи по идее призваны разгонять мрак одиночества или отчаяния. В пику угрюмым новостям о бесконечных младенческих смертях полагалось вести себя жизнерадостно и в позитивном ключе, обсуждать варианты на будущее. Приветствовались также разговоры о том, как все-таки трудно было жить на Земле.

Тем, кто страдал от неких текущих проблем, предписывалось забыть о них на время и демонстрировать наиболее яркую сторону собственной индивидуальности. Как выяснилось, маски — если не сказать целые комбинезоны — надевались запросто. Кое-кто из женщин их вообще перестал снимать. Но при всем при этом депрессия вползала в разговоры, как змея, тихая и незаметная, пока не приходило время ужалить.

Сегодня шла речь об очередной команде Геринта. Этот человек руководил ежемесячной отправкой поисково-разведывательных партий в глубь марсианских пустынь. Вот и сейчас он был занят организацией новой экспедиции. Сыскались, впрочем, и такие, кто до сих пор страшился безвоздушной запустелости внешнего мира. Народ сидел на своих местах, предпочитая их бесплодным пустошам Фарсидского щита и прочих местностей Красной планеты.

Слово взяла женщина средних лет по имени Тирн, которая держала ларек на первом этаже, где желающие могли обменять СУ-жетоны:

— В пору моей юности была у меня лавочка на пляже. Чем я только ни торговала: и ведерками, и совочками, и леденцами на палочке. Все расхватывали. Младший братишка мне помогал. А уж веселья сколько! Приезжие еле-еле своих детишек от прилавка оттаскивали… Я была тогда очень застенчивой штучкой. — Она хихикнула. — Как и сейчас. Однажды завела себе ухажера. Звали его Терри Виллингтон. Раз я его наконец до себя допустила. В чулане… Все как-то очень быстро кончилось. Думаю, не любил он меня.

* * *

СУ-вещания проходили на Земле еженедельно и в каком-то смысле были аналогом марсианских осветлителей. В тот конкретно день один из пунктов повестки начался с медицинского доклада. Говоря точнее, на обсуждение вынесли почти что — на первый взгляд — неуместную, десятилетней давности историю, а именно гибель Симпсона и Прествика от дерматомиозита. Полного объяснения этот инцидент так и не получил. Напасть поразила сердце, захватила легкие и вызвала летальный исход во время возвращения экипажа с Марса. Ранее выдвигалось предположение, что вирус они таскали на себе с самого первого дня. Практически наверняка речь шла о кумулятивном стрессе за время перелета.

Хотя жизни Симпсона и Прествика, безусловно, закончились, их тени застыли на страницах истории, а кенотафом служил нержавеющий марсоход, который остался стоять на песках Фарсидского щита.

14

Спятившая лошадь и дерзкая поэма

Адриан Амбуаз всегда держался подальше от любых умозрительных рассуждений на тему упомянутого инцидента. Он принял на себя роль директора по вопросам селекционного отбора, а его должностные обязанности в том и заключались, чтобы в марсианскую колонию попадали лишь образованные и психически уравновешенные личности. Гибель двух вышепоименованных мужчин его не интересовала. Их время пришло и ушло задолго до его собственного. Совсем иные вопросы привлекали к себе внимание Амбуаза.

Он был заядлым и умелым любителем верховой езды. Держал даже собственную лошадь по кличке Черный Рейтар. Отдыхая на время от тягот службы, Амбуаз со своим приятелем, католическим епископом Клодом Метайлье, объезжал нагорья Центрального массива. Там дули теплые ветра и никто не мешал. Порой друзья едва ли обменивались парой слов; беседы начинались только за ужином и вином, которые они получали в том или ином постоялом дворе. Как правило, темой разговоров было присутствие Бога, в которого епископ верил, а вот Амбуаз — нет.

В то утро он вошел в совещательный зал с твердым намерением высказаться как раз по данному вопросу.

Вслед за медицинскими дебатами объявили коротенький перерыв, после которого слово предоставили директору по отбору.

Он не стал ходить вокруг да около.

— Пару дней назад мы с другом остановились на ночлег в деревушке под названием Леду. Там отыскался скромный, но достаточно уютный постоялый двор с конюшней. Туда мы добрались верхом и, прежде чем самим принять душ и сесть за ужин, проследили, чтобы к нашим лошадям была проявлена вся полагающаяся забота. Глухой ночью меня разбудил загадочный шум. Потом я сообразил, что это лошадь бьет копытом в деревянную перегородку стойла, тем более что конюшня располагалась как раз под нашим номером. Стук то стихал, то возобновлялся с новой силой. Я взял фонарик и спустился проверить, что там не нравится моему Черному Рейтару…

— Прошу прощения, сэр, но какое отношение это имеет к отбору кандидатов? — нахмурилась одна из женщин, членов совета.

— Самое непосредственное, как вы вскоре убедитесь.

Амбуаз продолжил повествование, и все узнали, что он свернул от лестницы влево, откуда к двери в конюшню вел недлинный мощеный коридор. Положив руку на засов, Амбуаз вдруг испытал странное ощущение, в котором слились восторженное ожидание и испуг. Эти чувства лязгнули друг о друга, как медные тарелки, когда он толкнул дверь и увидел, что его скакун поднялся на дыбы, машет перед грудью передними копытами, сверкает маслинами глаз и дышит пеной из распахнутой пасти. Кое-что из этой пены угодило Амбуазу на щеку и шею, и он от неожиданности выпустил из рук фонарик. Электрический лучик слабо осветил влажные камни и нетерпеливо переступающие копыта.

Сил у Амбуаза хватило лишь на то, чтобы прошептать кличку скакуна.

В ответ тот заржал:

— Я есть к тебе пришедший.

По счастью, рядом обнаружилась слега; Амбуаз вцепился в нее что есть мочи и проблеял:

— Кто ты?

— Скверна пребывает во многих. Умствования суть союзник скверны. Скверна произрастает зеленым пшеничным колосом! — Дикий, ржущий голос, которым изъяснялся конь, заставил Амбуаза вжаться лопатками в стену. — Скверна множится. Разносится умствованиями. И невинному не уберечься. Разве нет книги, где сказано человеку, что он поставлен над всеми другими тварями? Разве не страдаем мы от такого зла, не кровоточим и не умираем ли?

Силясь перекричать жуткий рев, Амбуаз возразил:

— А разве я не любил тебя, не кормил, не заботился?

— О трижды нет. Ты лишь употреблял и злоупотреблял мною во имя своих прихотей.

Фонарик попал под копыта, мигнул раз, другой — и потух. Только изящный лучик лунного света проникал сейчас в стойло, вырывая из тьмы то могучую ляжку, то растрепанную гриву. Порой подкова высекала искру, но в общем царил мрак.

То и дело мотая мордой, Черный Рейтар перешел на сбивчивый шепот, объясняя, что человек выдумал — и тем самым вызвал из небытия — преисподнюю.

— Но несть ада иль рая. Даже в этом стойле, где осужден я томиться в неволе. Такие вещи обретаются лишь в уме человека.

Трясущемуся представителю вершины творения показалось, что эти слова — «ум человека» — пошли догонять друг друга нескончаемым эхом, пока бледнел и таял лунный свет.

Гривастая морда ткнула его в грудь, после чего заявила, что недавно человечество открыло для себя новый ад, за освоение которого бодро взялось. Что оно лезет из кожи вон, дабы сослать туда людей, коим предстоит лишь прозябать — и создавать, множить, распространять новую скверну.

* * *

По сигналу председателя к подиуму подскочил охранник и крепко взял Амбуаза под локоть.

— Сэр, вам нездоровится, мы поможем доехать до больницы. Прошу не сопротивляться, и все будет хорошо.

Однако Амбуаз не послушался. Извиваясь, как пойманная рыба, он все кричал и визжал: я-де обязан досказать, что громадный зверь говорил голосом Бога, что в пахучей тьме, среди вони прелой соломы, потников и лошадиной мочи разнесся глас Господень.

Там Всемогущий заявил, что отнюдь не всемогущ. Что, подобно распятому сыну, он тоже обладает лишь силой, пребывающей в людских руках и головах. А сейчас он столкнулся с новой научной ересью, которая возбраняла святым и верующим во спасение покидать Землю. В сей черный список угодили также те, кто сражался со злом во имя добра, кто стремился помогать людям, кто не лупил кнутом ни лошадей, ни братьев по разуму, кто облачался в покаянные ризы и свидетельствовал о собственной скверне — короче, им всем предписывалось безвылазно сидеть на некогда зеленом шарике, который нынче превратился в пылающий сумасшедший дом.

И все это подчинялось Амбуазу. Сам Господь, кстати, погибал в сем пламени.

— Скверна! Моя скверна! Я слышал это из уст моего собственного коня! Хочу в отставку! И подаю в отставку! Не желаю более жить и знать, что преимущество, ради которого я…

Уже вчетвером — трое мужчин вызвались помочь охраннику — его оттащили прочь, и председатель набрал номер психлечебницы, чтобы предупредить о скором прибытии нового пациента.

После чего все расселись по местам и принялись молча разглядывать резную столешницу.

— Бедолага совсем свихнулся, — наконец промолвил кто-то из советников.

Никто из присутствующих не рискнул высказать собственное мнение.

Лишь после долгого молчания председатель заявил, будто ставил точку:

— Мне сообщили, что небезызвестного коня пристрелят завтра на рассвете.

Заседание на этом прервалось, и члены комитета побрели в холл, чтобы там посудачить о диковатой выходке Амбуаза.

Олбрик Ли из Сычуаньского университета сказал:

— Думаю, селекционный директор пережил приступ галлюцинации. Если бы Бог и существовал, он не стал бы изъясняться через лошадь.

Впрочем, представитель Тамильского реституционного университета держался другой точки зрения:

— Мы, индусы, уважаем Ганешу, покровителя знаний. А ведь Ганеша — слон, сын Шивы и Парвати, пусть и с отломанным бивнем. Кроме того, у нас в большом почете Хануман, бог-обезьяна, так отчего бы Господу не быть лошадью?

Олбрик Ли презрительно вздернул нос:

— Это все бабкины сказки. Разве можно к ним относиться серьезно? — И добавил: — Я вот в церковь не хожу. Зато очень люблю природу.

— Не сказала бы, что о природе хоть кто-то заботится, — заметила Джуди Белленджер, инспектор колледжей. — В противном случае мы бы ее не испоганили. Что касается религиозного чувства, мы и его угробили. Сейчас религия стакнулась с патриотизмом — или прибежищем негодяев, как выразился, если не ошибаюсь, Сэмюэль Джонсон. Бог — христианский Бог — превратился в некое подобие политического беженца. Вернется ли он?

Белленджер и сама заскучала от собственного вопроса, так как знала, что на него не будет ответа. Подперев рукой подбородок, она уставилась в окно. По улице двигалась манифестация с транспарантами, не давая ходу автомобилям. На плакатах читалось: «Долой сенсации!» Вдоль тротуара тянулась шеренга полисменов — неподвижных, с автоматами на изготовку. Ей пришло в голову: «Какая разница, вернется ли Бог или он покинул нас навсегда? Главное, в людях как был, так и останется порок…»

Тут она призадумалась о боли в собственном левом боку.

— Да плюньте вы на эту дурацкую теологию, — сказала Белленджер. — Ответьте-ка лучше, что будем делать с нашим коллегой Амбуазом и его говорящей лошадью?

— Или со всеми нами, — подхватил мужчина из Инсбрукской лаборатории, опуская кофейную чашку.

— Или с Богом, — добавила Джуди Белленджер. — На Марсе он ни к чему. У них и так хлопот полон рот.

* * *

Определенный разлад наблюдался и в ходе марсианского осветлителя.

Слово держала Ума. Ее темные распущенные волосы каскадом струились по лицу и плечам, будто она была наядой-утопленницей.

Низким сипловатым голосом она говорила:

— Мы, изгнанники, вынужденно оказались в совершенно нереальной ситуации. А час осветления лишь дополнительно укореняет в нашем сознании фальшивость происходящего. Тирн, ты рассказывала нам про свою лавчонку у моря, будто это был рай, да и только. Уж извини, но я на такое не ведусь. Что, твои покупатели никогда не оттаскивали орущих детей за уши? Да и ты сама… Так ли уж ты была довольна, сидя там, торгуя всяческим хламом до позднего вечера? Мелковато что-то для рая.

Ноэль решила уточнить, к чему Ума клонит.

— Да не нападаю я на нее! Просто мне кажется, что положеньице у нас хуже некуда. С какой стати вообще столько разглагольствовать о счастье и прогрессе? Ну почему? А потому, что эти вещи нам недоступны. Зато печалей и утрат хоть лопатой греби. Вот и давайте примем их как нашу участь. Тогда есть надежда, что жизнь станет нечто бо́льшим, чем притворство. Хотя стоицизм и скептицизм — великие качества.

Тирн прищурилась:

— А кто тебе сказал, что ты все знаешь о жизни? Мели что вздумается, но я любила свою лавочку. И братишку. И моего кавалера.

— Ах, ну конечно! Как же тебе без кавалера! Что, после него других мужиков не было?

— Эх, зря я с вами поделилась сокровенным… — Тирн готова была разрыдаться.

Не обращая на нее внимания, Ума напирала дальше:

— Во мне течет шведская кровь. По крайней мере прадедушка точно был шведом. Или по меньшей мере полукровкой. Поговаривали, что он изрядный бабник, но к тому же и поэт полубелого стиха. Многие из его сочинений посвящены жизни, людским порокам, и вот почему пользовались большим успехом — за высказанную правду, если не за слог. В те деньки порок уважали. А вот ты, Тирн, страдала-страдала, да и померла совсем молодой. Свен Лангкрист — так звали моего прадеда — удостоился премии от сообщества, которое высоко почиталось в ту эпоху. Они звали себя «Солдатами декаданса» и презирали стихи о цветочках и пейзажиках. Прадед немало странствовал и в конечном итоге женился на английской шлюхе — доброй женщине, как всегда говорили о ней в нашей семье. Куда бы Свен ни пришел, повсюду находил одно и то же: не очень-то счастливых людей, которые жили как могли.

С вашего разрешения, я воспроизведу его призовую поэму. Нынче-то она слегка устарела, однако все равно отражает то разложение былых устоев, на которое, как мне кажется, мы пытаемся закрыть глаза, ко всеобщей беде. Эту поэму я записала на мой визгун еще до отлета с Земли. Действие, по-видимому, происходит на столь дорогом сердцу Свена Востоке. Не исключено, что в Куала-Лумпуре.

И Ума нажала кнопку.

Ночами звездными клоаки дышат паром,

Вонищей и гнильем столетних наслоений.

Не спит сердечко: завтрашним кошмаром

Твоя молитва бредит, алча наслаждений.

Будь начеку! Гляди: улыбчивый сосед

Крадется в дом, под мышкой ломик пряча.

Прикрой набухший пах, надень скорей кастет.

Облита лунным светом, издыхает кляча.

А те, кто, сбросив шелк цветастого саронга,

Листая «Камасутры» пряные страницы,

Готовы в сотый раз поклясться у шезлонга:

«А? Покаянье?! Вздор! Желаю ласк блудницы!»

Сегодня шлюхи нарядились хоть куда;

А впрочем, мы всегда берем свое нахрапом.

Где йони — там лингам, и тут уж никуда

Не деться от природы. Даже косолапым.

Меч удовольствий, он же поршень. Долото.

В нем функция на вес серебряной монеты.

Оргазма слякоть, омерзенье… Нет, не то

Хотелось получить от тысяч баб планеты.

Так чувства — скат ледовый в пропасть ада?

А может, это разум прото́рил в пекло путь?

Чем секс-то виноват? Простейшая отрада:

Сошлись две обезьяны. Вот вся вопроса суть.

Любви восторг, апофеоз короче эсэмэски.

Зато гадливости найдется на трактат.

И все же у Шекспира в каждой пьеске

Плоть правит бал. О чем же плел Сократ?

Вслед за игрой не дремлет нетерпенье:

«Плати, скотина! И вали на все четыре».

А где романтика? Где радость упоенья?

Как будто факс послал через дыру в сортире.

Мой современник, сей сосуд из фобий,

Взгляни на похоть глазом закаленным!

Мир, что бордель, немыслим без пособий.

Презерватив — подарок всем влюбленным.

«Семь дней работай и сотвориши», —

Чистилище оставишь за спиной.

Кому надежда служит вместо крыши,

Сумеет оправдать любой поступок свой.

Вот нищенка на камне спит — и в луже.

Вот пешеход идет. Ему плевать

И на нее, ее собаку, весь тот ужас,

Что словом «жизнь» мы любим называть.

Наш город словно уд синюшный любострастья,

Под мягким шанкром грязи — радуга огней.

Эй, офисный планктон! Ты тоже хочешь счастья?

Мечтаешь отхватить кусочек пожирней?

У тех из нас, кто спит в прихожей у природы,

Давно зашит карман для чаяния толп.

«Версаче» на плечах, на ляжке два айпода,

Надменность из всех пор и самолюбья столп.

В бамбуковой листве приют для привиденья.

Восток зажег зарю, и город вновь вверх дном.

Здесь ночью полигон абсурдности творенья,

А днем — уж до того отъявленный дурдом…

Универсам любви. Секс-шопы. Порнозалы.

Бутик любой причуды для вкуса и кармана.

На каждый банк — салон, где ягодицы алы,

Где вернисаж химер и грез эротомана.

На трон садится утро в запахе бензина.

Зачатый ночью, день отнял себе права.

Плывет над площадями голос муэдзина:

«Так, хватит брызгать спермой. Берись-ка за дела!»

— Здесь жизнь вовсе не такая, — возмущенно вскинув подбородок, заявила Иггог.

— То-то и оно, — подхватил Геринт. — При кислородном голодании реальность тоже не факт.

— Да ну, типичная скандинавская заумь, — отмахнулась Иггог.

В ответ оскорбленная Ума сказала следующее:

— Зато чистая правда. Возьмите хоть Вордсворта, хоть иного британского автора — никто не писал с такой силой о бесцельно растрачиваемой жизни.

Впоследствии, поджидая лифт, Иггог все же не удержалась:

— Этот парень, что сочинил поэму… Да он просто пользовался женщинами, как я не знаю…

— Нет-нет, — покачал головой Даарк, — он держал их при деле. Кабы не он, помирать бы им с голоду. Слушай, не сердись, но мне кажется, ты просто взъелась на пустом месте. Подумай хорошенько, и сама увидишь, что поэт утопал в боли, сам себя казнил наслаждением.

Из-под густых бровей Иггог задумчиво воззрилась на Даарка:

— Думаю, это надо будет при случае обсудить в деталях.

Математик сдержанно поклонился. В свое время ему довелось открыть нормон; он и не такое выдержит.

В общем и целом можно отметить, что большинство осталось недовольно навязанными стишками.

И вообще, поэзия так и не добралась до Марса. Эта река успела пересохнуть.

15

Дружба на часок

Геринт, средневозрастной молчальник, предпочитавший проводить время за возней с картами окрестностей поселения, не так давно взялся отращивать бороду. Ему вообще хотелось побольше походить на русского. В Руссовосточной башне у него жил друг, которого Геринт частенько навещал.

Русские организовали свое марсианское самоизгнание независимо от остальных. С самого начала они отказались от смены личных имен на новые прозвища. Что касается компьютеров, то их использовали для климат-контроля внутри башни. Здесь имелась даже библиотечка, во всяком случае, не меньше двух полок, где стояли книги — по большей части труды Льва Толстого, — причем в старомодном, бумажном виде. Кроме того, в башне размещалась арт-студия, где создавали гравюры, офорты и рисунки пастелью. Кое-какие из этих работ удавалось даже обменивать в других башнях на СУ-жетоны.

Как раз в связи с таким обменом Геринт и познакомился с тамошним библиотекарем. Вспыхнул взаимный интерес, коль скоро между ними было немало общего.

Друг Геринта увлекался исследованиями русской истории. Звали его Владимир Гопман. Он показал Геринту поразительную книгу о петербургском Эрмитаже, где хранилось свыше трех миллионов предметов искусства. Мужчины плечом к плечу перелистывали страницы этого альбома сокровищ.

— Отлично представлен Матисс, — заметил Владимир.

— Да. Но я не вижу Гогена, хотя точно помню, что в Эрмитаже был грандиозный зал, полный Гогена… А вот Пикассо просто чудесен. Его «Женщина с веером» умопомрачительна, согласитесь?

Собеседник согласился.

— Да и Караваджо великолепен…

— Положа руку на сердце, — вздохнул Владимир, — по этой красоте я тоскую, как по родному дому. Повторится ли такой триумф искусства, вот вопрос. К тому же Россия успела распасться на четыре части…

— Многие из художников, изображавших подобную роскошь и утонченность, сами были не богаче церковных мышей. У нас тут на Фарсиде бедность чуть ли не предписана, но ведь искусство никогда не проявится без реального прототипа. Вот о чем я горько сожалею.

— И вот почему мы стали друзьями, — напомнил Владимир. — Это общность чего-то и в чем-то. Хотя пришлось отправиться на Марс, чтобы это «что-то» отыскать.

В его словах Геринту почудился намек на грустную недосказанность.

— Владимир, я вот что хотел вас спросить… Время течет быстро. Скажите, вам знакома чу́дная симфоническая картина Бородина «В Средней Азии»? Невероятно, можно подумать, она была написана про Марс!

Владимир покачал кудлатой головой:

— Признаться, никогда не слышал. Средняя Азия, говорите? Может, Бородин кого-то оскорбил и его туда сослали? Как бы то ни было, большинству из наших плевать на искусство.

Геринт кивнул:

— У нас то же самое. Все заняты чем-то «ответственным». Вопросами о персоналиях и реалиях. В чем, буде позволено так выразиться, заключена истинная природа… Но спросите их про искусство — и вам подарят до того тупой взгляд… Давеча одна дама рискнула было прочесть нам поэму. Встретили, мягко говоря, с прохладцей. Конечно, она, может, вовсе не такая уж хорошая была, эта поэма, но мне понравилась… А через пару дней я отправляюсь в новую экспедицию в глубь Фарсиды, хоть и сильно сомневаюсь, что удастся сыскать там новый Эрмитаж.

— А вот нам запрещают экспедиции — боятся, что мы удерем!

Оба фыркнули.

— Оказаться сосланным, уже будучи изгнанником, — это нечто новенькое.

В каюту сунул голову смотритель.

— Извините, ребята, время вышло.

На свидания давали только полчаса.

Пока Геринт брел обратно в Западную башню, он бормотал себе под нос, словно Владимир по-прежнему был рядом:

— Я перебежчик. Пусть я закоренелый распутник и дикарь, все равно тоскую по христианству. Не по проповедям, а по дивному искусству и музыке, что родились из христианской веры за минувшие столетия. Здесь же днем с огнем подобного не сыщешь.

* * *

Вот уже несколько месяцев общение с Китайской башней носило ограниченный и напряженный характер. Шли бурные дебаты в связи с тем ударом, который Фипп нанес по отношениям Китая и Запада. В конечном итоге было решено направить в Китайскую башню небольшое посольство с заданием покаяться и, если извинения примут, приступить к переговорам на предмет сближения и налаживания более тесных контактов.

Фиппа восстановили на работе, но лишь оттого, что все остальные были по горло заняты и не желали дежурить у воздушного шлюза. Хотя это решение и означало выход из каталажки, Фипп — который и раньше-то не пользовался популярностью — окончательно превратился в изгоя.

Как-то раз, когда питьевая вода в его каютке неожиданно потеряла свою хрустальную чистоту, Фипп отважился напомнить о себе и с глубокомысленным видом сказал Роою:

— Водо, еси хлеб жизни…

— Уж как бедняга тужился, лишь бы выдать чего поумнее, — смеялся потом Роой. — Ай да «еси хлеб».

Со смешками эту претенциозную сентенцию на давно вымершем языке передавали с яруса на ярус, пока она не достигла астрономов, среди которых веселье не очень-то поощрялось.

* * *

Факт оставался фактом: когда привычка одержала верх над экзистенциальным восторгом, в который некогда впадал человек, ступив на другую планету, былое ликование уступило место рутине. А уж рутина на па́ру с вечным вопросом насчет мертворождений и позволила скуке расцвести пышным цветом.

16

Дискурс Шапы

В один из дней осветлитель в Западной башне целиком прошел под руководством Шапы, женщины-астронома, которая выступила с лекцией о нормоне.

Она пятерней пригладила волосы и начала:

— Текущий кризис, разумеется, состоит в том, что здесь, на Фарсиде, гибнут дети, они попросту не в состоянии выжить. Наш корпоративный разум страдает от этого так, словно сам является родителем, потерявшим ребенка. Но я должна говорить не об этом, а об астронауке, которой занимаюсь профессионально. — Шапа умолкла, вновь погладила себя по макушке, глубоко вздохнула и продолжила: — Итак, нормон. Любая новая концепция требует проверки временем. Порой само название феномена и то может измениться. Прежде чем «Нейчур» возьмется публиковать ту или иную статью, ученые не раз и не два повторяют контрольные эксперименты. Пока что мы заручились поддержкой только со стороны Шундерхофского института в Нью-Дели, где Набло Мукержи пришел к тому же выводу, что и мы. И речь вовсе не о бозоне Хиггса. В течение поразительно долгого времени человечество полагало, что ничто не может двигаться быстрее скорости света. Сейчас, однако, мы считаем иначе. Внутри — или, если угодно, параллельно — лучу света вытягивается дорожка, которая хоть и связана с этим светом, но скорость на ней куда выше. Это и есть наш нормон. Его правильней называть струной, нежели частицей, как мы думали поначалу… Собранные на текущий момент данные свидетельствуют, что нормон представлен самыми разными видами. Похоже, что мы выявили один из них, который тянется к Марсу, а потом изгибается и уходит в глубь Галактики.

Один из слушателей вскинул руку.

— И если сесть на такой нормон, мы сможем вернуться в прошлое?

— Пока что непонятно, — призналась Шапа. — Ясно одно: как однажды кто-то выразился, Вселенная — странная штука, мы и вообразить себе не можем, до чего она странная. Жаль, что у нас до сих пор в ходу словечко «пустота» — ужас до чего старомодное, — которым мы обозначаем окружающий нас космический океан.

После этого она перешла к техническим подробностям, заговорила медленнее, явно наслаждаясь тонкостями своих исследований. Фипп покинул совещательный зал. Через минуту его примеру последовал кто-то другой, затем еще и еще… Наконец лекция закончилась и оставшиеся слушатели выбрались в коридор.

Ноэль внимала выступлению в компании Иггог и главного инженера Трода.

— Ей недостает навыков опытного оратора, — улыбаясь, заметил Трод.

Иггог кивнула:

— Всех прямо усыпила… А ведь чего проще: пойди да возьми пару уроков лекторского мастерства. И вообще, надо быть человечнее к людям. Могла бы и рассказать, откуда такое название и кем он был, этот ее Норман.

На пороге своей двери Ноэль задержалась.

— Надеюсь, вы оба понимаете, что Шапа пытается привить новую, чрезвычайно неудобную концепцию… Да-да, я лично нахожу ее очень неудобной, даже пугающей! Шапа-то отлично видит, что если ее гипотеза верна, то мы живем отнюдь не в той Вселенной, как считали раньше. А совсем-совсем в другой. И, сдается мне, Шапа хочет как-то завуалировать эту мысль, дабы не деморализовать солдатню…

17

Интерлюдия: прощание с родными

Одним из пресловутой «солдатни» был некто Тад, свежеиспеченный колонист, который прибыл с марсианским конвоем незадолго до трагической смерти последнего младенца. Начало его истории было типичным для любого поселенца…

* * *

Тад Тадл стоял со своей партнессой по имени Ида Прешэз в уютной комнатушке, где гладкоцветные нейлоновые занавески спускались до полированного паркета. На угловом столике располагался визгун, имелся также цифровой телевизор. С улицы доносился гул большого города. Возле высокого окна висела клетка с канарейкой; крылья птички трепетали, словно она хотела улететь прочь от наблюдаемой сцены.

А происходило вот что: Тад и Ида, собравшиеся купить дом, не сошлись во мнениях. Тад настаивал, что спит и видит Марс. «Я из нового поколения! Они уже пробыли там чуть ли не десяток лет! Колонисты отлично прижились!»

Поначалу Ида соглашалась, памятуя о том, что в какой-то книжке было написано, мол, благодаря эволюции зрения взошла заря разума, а разум возьми да потребуй, чтобы человек расселил своего соседа по космосу. В тех же биовидах, которые оказались слепы — к примеру, у растений или грибов, не говоря уже про многих прочих, — разум вовсе не развился.

— Все так и есть, — горячился Тад. — Только среди позвоночных и можно найти мышление. Впрочем, кто знает… Может, среди каких-то микробов, которых мы наверняка привезем с собой на Марс, тоже разовьется разум? Вот уж дела пойдут по-другому.

— Как интересно! Как увлекательно! — сказала она. Да, было такое.

Тад положил ладонь ей на грудь и жадно захрюкал.

* * *

Человеческая рука, медвежья лапа, птичье крыло — все они связаны эволюцией, все служат мотивированному поведению. Однако на Луне найти можно лишь руку человека.

Западная рецессия тянулась к тому времени уже третий год, до сих пор углублялась и сказывалась даже на банковских управляющих. Как следствие лунные запуски сократили с привычных полугодовых до одной ракеты в десять месяцев. Тад давным-давно забронировал места для обоих, приглядев один из новеньких, изящных космопланов, которые сходили с китайских верфей. А теперь, получается, ему выпало лететь на Луну в одиночку, без Иды. Впрочем, о ней он старался не думать.

За несколько дней до старта партнесса будто дара речи лишилась. Уж чего только Тад не предпринимал, чтобы ее растормошить. Увы, Ида лишь закрывала глаза и молча качала головой из стороны в сторону. Из объятий вырывалась.

Наконец ее прорвало.

— Нет. Не хочу. Не желаю я лететь на твой дурацкий Марс! Да кому он вообще нужен? Ну ответь, там есть уличные кафешки, а? Кинотеатры? Может, отыщутся парки, улицы, гостиницы? Музыка? Хоть что-то живое или живописное? Ни черта там нету! Уж прости, Тад, но лети один, коли так приспичило!

А у нее, видите ли, работа. И карьера. В каком-то вшивом банке.

Сейчас он сидел в переполненной ракете. Мужчины, женщины, по большей части от двадцати до сорока лет. Разговаривали мало, кое-кто держался за руки — и все до единого понимали, что впереди их ждут трудности. Вернее, трудности уже начались.

В то время как массивные, сложноструктурированные комки, составленные из белков и жиров — другими словами, их головные мозги, — содержали в себе знания о том эпохальном приключении, в котором предстоит принять участие, тела путешественников были охвачены страхом и сомнением. Лунный космоплан трясло от переживаний.

Пассажиры уже обменяли свои деньги на СУ-жетоны. Прощания с родными состоялись, последние объятия позади. Эти люди уже начали навсегда расставаться с Землей.

Луна оказалась суетливым местечком. Ее выходящая на Землю сторона была исполосована скоростными магистралями, испещрена заводами и туристическими гостиницами. По прикидкам, сейчас на Луне обитало порядка четырех миллионов человек, хотя находиться там разрешалось не более девяноста дней: за этот срок сверхмалая гравитация не успевала сказаться на здоровье.

Тад Тадл и его спутники были размещены в спартанском «Адиос-отеле», что находился в узловом поселении Армстронг. Питание становилось скуднее день ото дня.

Проститься с сыном и посмотреть на эпохальный запуск приехали и ближайшие родственники Тада. Обоим младшим братьям не сиделось на месте от возбуждения и зависти. Мать сглатывала слезы, но все же нашла в себе силы поздравить его со смелым решением. Отца заранее предупредили, чтобы он не вздумал выражать неодобрение. Горбоносый, крепко сбитый мужчина был вынужден пойти на поводу у жены. «Жаль, что семья тебя теряет», — вот и все, чем он смог выразить свои подлинные чувства. Тад снисходительно похлопал отца по спине:

— Тебе не угодишь, это я еще в детстве понял. Ничего, вот улечу, вам всем сразу полегчает.

— Ох, сынок, мы теперь по ночам и глаз не сомкнем, — сказала мать.

Отец отмолчался. Просто стоял и быстро-быстро моргал. Когда ракета ушла в космос, родители дали волю слезам.

А чувство утраты так и осталось в них жить.

* * *

В ожидании выхода марсианского космоплана на окололунную орбиту будущие эмигранты занимались физическими упражнениями и слушали лекции.

Старшим преподавателем был жизнерадостный толстяк по имени Морган Рис. Он ходил в футболке с надписью «ТА ЖЕ ФИГНЯ? НЕТ! НОВАЯ ФИГНЯ!»

— Да, я Морган Рис, и я счастливчик. А знаете почему? Потому что оставлю за собой обе половинки моего имени, — заявил он. — В то время как вы все утратите фамилию, а кое-кому вообще дадут новое, придуманное компьютером прозвище. Так, видите ли, проще вести вам учет в новом мире. Кроме того, у вас будет меньше причин думать о собственных семьях. Ностальгия ни к чему хорошему не ведет. Не пройдет и недели, как вы отправитесь на Марс, оставив прежние имена позади. Эдакие призраки воспоминаний о былом существовании… Да-да, мисс Томпкинс, это и к вам относится.

Сегодня я хотел бы воспользоваться предоставленной мне возможностью, чтобы напомнить о вещах, которые вам скорее всего известны. Так что прошу запастись терпением.

Я начну с высказывания Бертрана Рассела, одного из философов двадцатого столетия, который, к слову, после себя оставил оба своих имени. Итак, старина Бертран заявил вот что: «Человек — это продукт причин, которые понятия не имели о своей цели». Очень верное определение. В противном случае мы бы уже давно летали к другим планетам на стрекозиных крылышках. А пока что порхаем вслепую, если говорить с точки зрения эволюции. Только не надо думать, что дальнейшее развитие заглохло напрочь. Вовсе нет. Система-то функционирует совсем по-другому.

Одна из причин, отчего вы навострили лыжи на Марс, в том и заключается, что вы уже не верите в вещи, которые перестали работать. В отличие от большинства местных кретинов.

Кто-то, понимаешь, помер за наши грехи пару тысчонок лет назад. Ну и что, сработало?

То-то же. Пораскиньте мозгами, да пошире. Вы ведь и так уже начинаете мыслить по-иному, раз отважились на опасный перелет в грозную неизвестность. Я лишь надеюсь добавить кое-какие штрихи к общей картине, рассказав непосредственно о Вселенной.

Мысль и разум оказались на острие атаки. Китай вынужден отбиваться от ядерной агрессии со стороны Северной Кореи. Ингушетия лежит в руинах. Ливийцы умудрились самих себя подорвать… Ну с кем не бывает, особливо если ты достаточно туп. Дивный остров Бали превратился в поле сражений. Половина Вестминстерского аббатства взлетела на воздух, о чем вы и без меня отлично знаете. С другой стороны, в новостях почти ничего не говорят о том, что Венгрия, Словакия и Болгария ввязались в войну. Одна половина ирландцев бьет и режет другую. Продолжить перечень? Племенные междоусобицы как были, так и остались в Сомали, Конго и так далее. Вот вам очередное Средневековье в долгом ряду тех, что уже были. Похоже, с человеческой глупостью ничто не может совладать.

И все же мы знаем, до чего драгоценен разум, на какие жертвы шли люди, чтобы его факел продолжал гореть в веках. Бегство с Земли — поступок смелый и разумный. Почему наш проект так сложен в осуществлении? Да потому, что после двух столетий поисков мы по-прежнему спрашиваем: а вот эта планетка, наша Земля — она в самом деле является единственным пристанищем разума? Пока что дела выглядят именно так, несмотря на игры в догадки, в которых мы столь поднаторели. — Здесь Морган Рис умолк на секунду, соображая, как бы яснее донести следующую мысль. — И коли так, получается, что все звезды во Вселенной — а их порядка десяти миллиардов триллионов — существуют исключительно ради нашего разума и нашего довольно ограниченного образа жизни. Это ж кем надо быть, чтобы в такое поверить?

В своей следующей лекции я углублюсь в технические детали, а сегодня у нас лишь прелюдия к этой пытке. Уже сейчас мы можем сказать, что размер галактики связан с продолжительностью срока ее существования. Этого времени более чем достаточно, чтобы в ней образовалась целая куча углерода, который является основой всех форм жизни. Отсюда вопрос: так кто-то задумал или все получилось само собой? В обороте элементов кислорода намного меньше, чем углерода. Тоже неплохо, скажу я, не то, глядишь, от звездного огня вся наша схема мира полыхнет синим пламенем.

С нашей колокольни это невезение, что сейчас на Марсе нет кислорода, и не важно, как обстояло дело раньше. Есть еще немало вещей, которых мы не понимаем. Живя непосредственно там, вы сделаете множество открытий. Много чего поймете. Ни кислорода, ни воды. А вот на Земле воды хватало вдоволь, но только до текущего столетия, когда планета оказалась перенаселена до невозможности. И если задуматься, вода ведет себя чуть ли не в пику природе. В общем и целом твердая фаза всегда тяжелее жидкой и уж тем более газообразной, какой материал ни возьми. А у воды не так. Лед легче воды. Ну не странно ли? Что, скажете, чистая случайность, везение? Было бы иначе, лед стал бы тонуть. Чем вода холоднее, тем она опускается ниже — вот и начал бы нарастать лед. Все океаны были бы насквозь проморожены. И через несколько лет у нас на руках остался бы мир-льдышка, на котором не то что разум — сама жизнь невозможна!

Не означает ли это, что определенные химические реакции были специально, так сказать, «подкручены», чтобы мы могли существовать? Вот уж всем вопросам вопрос. Почему у нас принято, чтобы молодежь покидала отчий дом и куда-то шла? А потому, что ей предстоит открыть большой мир.

Та же фигня? Нет, говорю я: новая фигня…

Тад задумался, выполняли ли банки какую-то полезную функцию для перехода на более высокий уровень знаний. Еще его одолевала тоска по Иде. Вскоре она и ее трижды проклятое кредитное учреждение останутся в миллионах километров за спиной.

Каждый кого-то терял: кто любимого человека, кто целую семью.

* * *

Наконец группу мужчин и женщин переместили из поселка Армстронг на борт космоплана «Конфу», который находился на окололунной орбите. «Конфу» весил девяносто тысяч тонн, что чуть ли не вдвое превышает тоннаж «Титаника», затонувшего несколько столетий назад.

Значимость всего этого предприятия до сих пор была отражением той бури восторгов и проклятий, что разразилась при отбытии самой первой ракеты с колонистами на Красную планету, чему уже с десяток лет. В первый вояж отправилась отважная и предприимчивая элита, подписавшая отказ от возвращения на родную Землю. Да, они понимали, что будет трудно, но столкнуться с перспективой полного упадка и гибели…

Многие наблюдатели так и не пришли к единому мнению, чем было это долгое прощание с точки зрения Истории. Потерей или приобретением? Да и будущее предлагало дилемму почти того же свойства: пессимисты ждали его с унынием, а оптимисты надеялись, что вот-вот материализуются некие замечательные вещи. Что же касается земных дел, там можно было найти основания и для того и для другого.

* * *

Словно бросая вызов судьбе — тем более что речь шла о чужой судьбе, — на главной площади Армстронга стоял духовой оркестр и вовсю выдувал бравурно-милитаристские ноты. Впрочем, не было вопящей толпы, чье ликование сопровождало бы начало эпохального вояжа. А все потому, что такая прорва легких ополовинила бы и без того ограниченные запасы кислорода. Лишь глазки́ записывающей аппаратуры внимали историческому событию.

Орбитальный челнок перенес новых изгнанников из Армстронга на «Конфу», который поджидал на орбите. Согласно новой конструкторской задумке, под машинным отделением размещался еще один челнок. Как только «Конфу» ляжет на околомарсианскую орбиту, этот челнок и доставит поселенцев в их новый дом, а заодно и необходимый груз медикаментов, топлива и провизии. И все это придумано для того, чтобы «Конфу» смог вернуться к Луне, где его подремонтируют и заправят для очередного перелета на Марс.

Итак, «Конфу». Жилая палуба была поистине прибежищем аскета и располагалась в самом сердце корабля, под многослойной защитой от разрушительного действия радиации. Внешний ярус, по сути, являлся средоточием коммунальных служб и находился под обшивкой, напоминая, как кто-то выразился, яйцо изнутри. А уже под этими помещениями лежали дортуары, где каждую койку окружала масса блестящей, полированной аппаратуры.

Кое-кто из добровольных изгнанников счел скафандры-хуахeны чрезмерно тяжелыми, однако надо отметить и положительные качества этих защитных одеяний. Во-первых, они были практически вечными и, во-вторых, действительно задерживали космическое излучение. В какой-то степени.

Эмигрантов разместили в спальных ложементах под прямыми углами к вектору движения корабля. Под скафандрами, которые почти никогда не снимали, находилась сетка трубочек с жидким теплоносителем, который отводил генерируемое телом тепло и утилизировал его… ну, скажем, для подогрева кофе, который все с удовольствием пили во время редких периодов бодрствования.

— Ого, ловко придумано! — одобрительно воскликнула одна из женщин.

— Да ну, кустарщина, — отмахнулась ее соседка.

— Кустарщина? Поглядим, что ты на Марсе запоешь, — фыркнула девушка, недавно переименованная в Иггог.

* * *

Соседнее помещение было отведено под спортзал, щедро оснащенный всевозможным оборудованием. Еще дальше от спального отсека располагался коридор, через который можно было попасть в душевые и туалетные кабинки. Все это хозяйство, как вскоре стало ясно, проектировали чуть ли не для лилипутов, до того тесно был устроен быт. Зато умно.

Впрочем, они уже на борту. И даже на пути к цели.

Приглушенный голос, заранее записанный где-то в компьютере, зачитал им типовой распорядок полета. Легкий перекус, затем индуцированный сон, после чего не менее принудительное пробуждение и обязательная физзарядка. Желающие могут освежиться в душе, хотя вода будет раз за разом повторно утилизироваться. Вновь легкий перекус, принудительный сон, побудка, спортзал…

И так далее, цикл за циклом, причем время и интенсивность физических упражнений будут постепенно нарастать. На экранах кают-компании предполагается постоянно демонстрировать картинки с Марса, каждая длительностью по четыре минуты.

Некоторые изгнанники начинали чувствовать себя подопытными кроликами. А вот Тад, который на срок этого затянувшегося путешествия сохранил за собой первоначальное имя, страдал от одного и того же сна. В видениях ему представлялась давным-давно прошедшая эпоха. Он с товарищами плыл по винноцветным водам, где кишели морские гады и прочие чудища. Команда как раз дождалась свежего попутного ветра, и над головами носились чайки, визгливые, как штормовой порыв в снастях.

Мужчины подняли мачтовое бревно, надежно закрепили его оттяжками. Взметнулся пузатый коричневый парус, крепко прихваченный тросами. Все это время Тад стоял над ними как командир — длинные пряди волос плещутся на ветру, хищногорбатый отцовский нос, тяжелый взгляд следит за волнами, что шипят под кормой.

По куцей зыби, по водной толчее — но вперед. Только вперед.

И ни разу даже признака суши, Итаки.

18

Интерлюдия, часть II: долгий вояж и коротенькая прогулка

До них это продолжительное путешествие уже не раз повторили предшественники. Башни понемногу заполнялись обитателями. Марс был уже не тот.

Репортажи о запусках транслировались практически всеми визгунами и пискунами. Постепенно ажиотаж утих, человечество вернулось к своим привычным занятиям: поучать других уму-разуму, глазеть на футбол, достигать святости, чистить кому-то морду, коллекционировать антикварные издания, читать новомодных писателей, стихоплетствовать, заливать за воротник, ширяться, писать картины и высекать статуи, уважать, презирать или любить ближнего своего, размышлять, фантазировать, находить партнера для совокуплений или показывать ему фигу, болеть, врачевать, умствовать, вести себя последней сволочью, смеяться, рыдать и умирать. Короче, на что было способно, то и вытворяло.

Лишь на «Конфу» оно проделывало невозможное.

Пассажиров будили сменами по шесть человек в каждой. После разминки в спортзале им давали двадцатиминутный перерыв, в течение которого они могли сидеть и пить кофе, нагретый теплом их собственной крови. Разрешалось также разговаривать. Или молчать.

— Я мечтал попасть на Марс. Не могу сказать, что преуспел в жизни, — говорил мужчина по имени Фихт; довольно унылая личность, сутулый и потертый человечек. Речь его была весьма лапидарна. — Я астроном. По слухам, на Марсе отличные условия. Для наблюдений. Очень хочется чего-то достичь. Хоть в кои-то веки. Или научиться новому. — Он бросил взгляд на соседа. — Вы, должно быть, презираете меня за эти слова? А вот вы… Чем вы занимаетесь?

— Я Доран. И мне до лампочки, у кого что болит. Пусть плачутся в жилетку, ежели невтерпеж. Лично я последнее время безвылазно торчал в Антарктиде, вернее, на том огрызке, который остался от шельфового ледника Росса. А еще раньше рисовал комиксы. И любил блондинок.

— Слушайте, чего вы все воду в ступе толчете? — вмешался третий мужчина, которого звали Хэддод. — Или у вас уже СВН проявляется, м-м?

Не обращая на него внимания, Доран вальяжно продолжал:

— Сегодня я проснулся и восхищенно подумал: с какой все-таки скоростью мы обучаемся! Взять хотя бы комиксы; в свое время я сделал целую серию под названием «Судебные штучки». Сидишь себе, рисуешь всякие загогулины внутри квадратиков. Хочешь, следующий квадратик заглянет в судьбы героев через микросекунду, а хочешь — хоть через миллион лет. Чудно́, правда? Плевое дело: перевести взгляд на новый квадратик, — а прыжок вперед может быть сколь угодно далеким. И мы, что интересно, тут же к этому привыкаем. Вот я говорю: чертовски быстро учимся.

— Стерпится — слюбится, — мрачно изрек Хэддод.

— Так а я о чем?

Фихт гнул свое:

— Понимаете, пространство как бы пропорционально времени. Все равно что этот наш полет на Марс. В любой момент может прозвучать гонг. И мы заснем. А когда проснемся, куда-то исчезнет тысяча… или две? три тысячи? миль пространства…

Не успел он договорить, как действительно раздался мягкий гул. Спутники улыбнулись друг другу и кивнули. Комиксы-квадратики. Полеты на Марс…

Все забрались в свои спальные ложементы. Краткий период бодрствования подошел к концу.

* * *

Родиться на свет — это самый удобный и общепринятый способ влиться в чью-то семью. Есть, конечно, и другие методики; скажем, можно стать кому-то родственником уже в зрелые годы. Точно так же тебе могут дать пинка. Так или иначе, институт семьи доказал свою устойчивость на протяжении веков. В царстве животных дела обстоят по-разному в зависимости от конкретного вида. Слоны соблюдают родственные связи. Тигровый молодняк, когда приходит срок, навсегда покидает лоно семьи. Необходимость в охоте и пропитании играет крайне серьезную роль. Даже семья бедняка, усевшись перед экраном визгуна, пустит по кругу жареную рыбу с картошкой или пиццу. Причем совсем не обязательно, чтобы человек был счастлив, даже имея семью. Зачастую хватает приспособляться или всего-то не выделяться.

Так оно и было с новой банковской менеджерессой. Сейчас, когда ее любовник уже летел к Марсу, Ида Прешэз вернулась к своим. Другими словами, к родителям, обоим братьям (едва-едва сводившим концы с концами, подвизаясь музыкантами) и младшей сестре Айви, личности угрюмой и надутой, которая трудилась в отделе рекламаций крупного мебельного магазина-сетевика. Если у вас лопнет шов на диване или вовсе отвалится его ножка, вы как пить дать уткнетесь в эту Айви.

Жилище семейства Прешэз было просторным, во всяком случае, просторным до такой степени, что одну из задних комнат сдавали жильцу. Звали его Майк Мэйплторп, был он человеком хоть религиозным, но жизнерадостным. Так вот Ида все чаще и чаще общалась с Майком по вечерам, когда возвращалась домой, наслушавшись хруста банкнот и плача отдаваемых под суд должников. Если на то пошло, именно Майк убедил Иду, что чувство вины, которое она испытывала, бросив Тада Тадла, можно укротить хождением на воскресную службу в местный храм.

Когда паства не была занята распеванием псалмов, Ида — вся такая элегантная и скромная — сидела на деревянной скамье, набожно склонив голову и порой держа Майка за руку. Она послушно внимала викарию, который рассказывал диковатые и положительно невозможные вещи, вроде истории о том, как Бог сотворил мир за семь суток, или про Иисуса, который своей смертью на Кресте якобы спасал от Греха поколение за поколением на протяжении последних двух тысяч лет. Ида удивлялась про себя, как так вышло, что подобные россказни до сих пор в ходу и их еще не причислили к подрывной пропаганде.

Майк проследил, чтобы после службы викарий окликнул Иду, когда она уже стояла в дверях. Приходской священник был мужчина среднего роста, сухопарый, слегка за сорок, с немалой толикой седины. Лицом костляв, глазами добродушен. Он приблизился к ней в облаке развевающихся черных и белых юбок.

— Осмелюсь надеяться, я не слишком вторгаюсь в ваши сокровенные думы, дитя мое, но ваш облик отмечен печатью грусти. Не могу ли я чем-то помочь…

Ида метнула на него взгляд, который, впрочем, вряд ли можно назвать откровенно недружелюбным.

— Все в порядке, благодарю вас.

— В трудную минуту утешение дарит Спаситель, который всегда рядом.

Ида машинально оглянулась. Никого.

— Конечно же, я изъяснялся метафорически, милая барышня. Наши жизни воистину суть лишь метафоры, пока мы не окажемся пред очами Его. Это и есть реальность обетованная. Вот когда мы узреем Его лицом к лицу.

Иду так и подмывало спросить, сколько же затем предполагается стоять и на Него таращиться, однако она просто ответила:

— Боюсь, ничему из этого я не верю. Смерть — жизни венец, тут и сказочке конец.

— А, вот теперь я понимаю, отчего ваш лик столь безотраден.

Они шли по дорожке в сени растений. Розы по правую руку были особенно великолепны. За цветами просматривались могильные камни, часть из которых стояла здесь уже лет триста. На них были высечены слова нежности: «всегда в наших сердцах», «горячо любимый», «супруга вышепоименованного», «никогда не забуду». Те, кто повелел нанести эти надписи, сами успели покинуть сей мир, ушли из памяти последующих поколений.

Томно поглядывая на священника, Ида сообщила:

— Я печальна по довольно приземленной причине. Близкий друг улетел на Марс без меня. Да и я в последний момент отказалась за ним следовать.

— В таком случае вас надлежит похвалить и поздравить, дитя мое, — ответил викарий. На дорожку перед ними выбрался голубь. Едва не угодив под епископальную туфлю, птица тяжело поднялась в воздух. И глазом не моргнув, священник продолжал: — Про́кляты те, кто возжелал покинуть мир сей, Господом благословенный. Ибо сказано в Писании: «При наступлении вечера Исаак вышел в поле поразмыслить; и возвел очи свои, и увидел: вот, идут верблюды…» Вот и мы тоже можем возвести очи и увидеть Марс… Но возжелать прогуляться там — это грех. Сей мир даровал нам Всевышний, дабы мы ходили по нему. Ни словом не обмолвился Он о прогулках по неосвященным планетам. О да, у вас вполне есть причина скорбеть по греховному поступку, который допустил ваш друг!

Она простонала как от зубной боли.

— Извините, господин священник, но вы все перевернули с ног на голову. О чем я сожалею, так это о собственном поведении. Вместо того чтобы присоединиться к моему молодому человеку, я уступила меркантильному позыву: как бы не упустить продвижение по службе. Да еще в заштатном банке.

Возле калитки церковной ограды викарий мягко промолвил:

— Приходите еще, дитя мое, помолитесь вместе с нами, и путь ваш станет ясным.

— Увы, мне и так уже ясно: я попросту карьеристка. Но все равно спасибо.

Ида пошла своей дорогой, бормоча про себя:

— О Господи… Хотя дядька вроде ничего.

19

Проклятый вопрос об умвельтах

Среди самых интеллектуально развитых изгнанников на Марсе имелась женщина, которую все звали Вуки. В свое время она была профессором философии в ближайшем к Северному полюсу университете. На Фарсиде ей поручили беспокоиться за ход вещей и записывать свои переживания посредством визгограмм — на случай, если они кому-то когда-то вдруг понадобятся.

Вот она и волновалась за проблему мертворождений, хотя над ней уже работали специально выделенные сотрудники. Не важно, Вуки переживала, даже скорбела, тем более сама оказалась в числе первых, у кого умер младенец. С тех самых пор она внимательно слушала, что на эту тему говорили ее подруги по несчастью.

Более всего ее тревожила покорность судьбе — «так было предначертано», напоминавшая зарождение новой религии.

В тот день Вуки мрачно размышляла над утверждением, прозвучавшем в «Расселасе» Сэмюэла Джонсона. Там принц обращается к некоему мужчине, который скорбит по умершей дочери. Он говорит ему: «Учти, что вещи поверхностные по самой своей природе изменчивы, а вот истина и здравомыслие всегда те же».

Не в силах принять, что здесь Джонсон дал маху, Вуки решила остудить голову прогулкой за пределами поселения. Она предложила своей секретарше пройтись вместе, и теперь та плелась молчком, опасаясь нарушить раздумья начальницы.

Вуки миновала стылый панцирь экструзивных пород, оставив их немножко к северу. Она скучала по своей колли, которую при всей ее сообразительности и любвеобильности пришлось бросить дома. Сейчас было уже общепризнанно, что у собак, кошек и свиней имелся по меньшей мере свой собственный, самобытный разум и интуиция. Теперь наука допускала, что старинные небылицы с говорящими волками и медведями в чем-то были правы и не являлись порождением воспаленного ума. Подобные воззрения частично формировали нынешний интеллектуальный умвельт, сиречь среду знания и понимания. Существенная часть человеческой истории была занята концепциями — другими словами, умвельтами, — которые диктовали поведение людей и при этом сохраняли незыблемость. К примеру, термин «Вселенная» долгое время считался отражением идеи неподвижной Земли, поставленной в центре всего и вся, где звезды были просто светящимися точками в некоем потолке.

Нынче же просвещенная часть мира сделала скачок в новую среду. Не исключено также, что свой умвельт они несли на собственных плечах. И вновь Вуки вступила в противоборство с собственным умом, чтобы убежать от чего-то, от какой-то вещи, которую не получалось даже вычленить.

Йога… неужели лишь в медитации можно отыскать лазейку из текущей ограниченности?

Озеро всех этих раздумий пошло кругами новой жизни, когда Вуки с секретаршей вдруг наткнулись на старый, почти полностью занесенный песком и обломками марсоход, припаркованный под отвесной лавовой стенкой.

— Господи! — воскликнула Вуки. — Ну-ка, подсоби…

И они вдвоем принялись отбрасывать куски реголита в сторону. Вуки забралась в кабину. Кое-какие приборы работали до сих пор. Она знала, что этот робот-вездеход обладал исторической ценностью: ведь для молодой колонии даже десятилетие — немалый срок. Все-таки речь шла о машине, которой пользовались прославленные гидрологи Прествик и Симпсон, когда вели разведку, от результатов которой зависело все марсианское предприятие. Хотя нынче об этом предпочитали умалчивать, именно их открытия сделали возможной реализацию планов СУ.

Секретарша напомнила, что мужчины скончались на обратном пути с Марса.

Наугад пощелкав тумблерами, Вуки включила запись разговора про давно умершую женщину. Эта странная особа, которую поначалу звали Феодорой, завела дружбу с неким аббатом. Сей факт в сочетании с вящей святостью героини стал фундаментом для своего рода биографической повести. Непонятная история, настоящая головоломка.

И вот эта Феодора возьми да поменяй имя на Кристину. Принесла обет вечной девственности и недоступности для мужчин-смертных, не будучи при этом лесбиянкой. Себя она считала некоей «Христовой невестой». Дело было в двенадцатом веке.

Кристина перенесла множество лишений и тягот, о чем, собственно, и шла речь в повествовании, озаглавленном «Жизнеописание Кристины Маркиэйтской». Двенадцатый век! Интересно, как они там жили?

«Стоит задуматься, тут же мурашки по коже, — подумала она про себя. — Тьфу, грязища…»

Вот целый умвельт былых воззрений, по большей части — в глазах Вуки — неверных, и тем не менее, смотрите-ка, все у них работало. Каждый верил в свои догмы и шел вперед. Раз за разом, эпоха за эпохой.

Без всяких гарантий, что истина и здравомыслие — одно и то же.

Что ж, получается, она поймала Джонсона на философской ошибке. Вуки испытывала одновременно и гордость, и стыд — стыд за то, что самодовольно похлопала себя по плечу за такое открытие.

— Ой-ой-ой! — воскликнула она, обнаружив, что в буквальном смысле оконфузилась от восторга. Ну да ничего, капелька всего-то вытекла; скоро просохнет. Мелкие постыдные досады, обусловленные местными условиями, еще больше стали докучать после трагической беременности, не принесший ничего, кроме потерь.

Она отметила про себя, что в самом начале космического века, когда горсточка землян ступила на поверхность Луны, нашлись такие — да немалым числом! — кто с пеной у рта доказывал: мол, это все враки, никто туда не летал. Этим людям просто не хотелось переезжать в новый умвельт. Вот и сейчас имелись фомы неверующие, которые заявляли, что Марс по-прежнему необитаем, предпочитая врать самим, нежели приучаться жить в новом умвельте.

И так по всей Земле… Уж не в этом ли корень проблемы? По планете рассыпаны разные умвельты; каждый из них свято верит в собственную форму истины, каждый царапает соседа своей непохожестью.

Нынче признано существование мультиверсума, то бишь параллельных вселенных. Но истина ли это? А взять Солнечную систему, которая, оказывается, двойная… В истории поиска истины это, прямо скажем, совсем недавняя находка. А поди ж ты, до сих пор половина земных кретинов напрочь отказываются в нее поверить.

Изгнанники, которые сами себя сослали из умвельтов Земли, совершали бегство от Бога и религии.

Истина и здравомыслие по необходимости идентичны. Вуки отключила воспроизведение странной повести и вместе с секретаршей повернула назад, домой, чтобы доложить о находке брошенного вездехода.

Похоже, поднималась очередная песчаная буря.

— Надеюсь, получится перетащить марсоход и привести его в порядок, — сказала секретарша, поглядывая на Вуки сквозь стекло кислородной маски. — Он ведь нам очень пригодится, правда? — И, помолчав, добавила: — Опять же, повод для вечеринки…

Вуки ничего не ответила.

Она только что нашла себе новую заботу.

20

Встревоженный бывра

Айми и Роой вновь вышли на привычную прогулку в бесконечных сумерках. Здесь, за пределами поселения, царила приятная тишина. Порой на ум приходила какая-то своеобычная мысль; так, Айми со смешком заметила: «Ты только вспомни, сколько понадобилось сил и техники, чтобы нас сюда забросить. А мы чуть ли не вернулись в буколический век!»

Он дернул ее за руку, требуя остановиться.

Глаза привыкли к полутьме, и оба ясно видели распластанную на песке фигуру. Оба пришли в изумление. Бросились вперед.

Человек был в кислородной маске. Айми потянулась пощупать его пульс, и лежащий перевернулся на спину и едва слышно пролепетал: «Умираю… мой Создатель… по стопам Спасителя нашего…» Здесь он закашлялся; воздух явно подходил к концу.

Роой сорвал с лица маску и поделился ею с бедолагой. Мужчина застонал. Из последних сил прошептал пару слов: «…слишком… поздно…»

— Его надо срочно домой. Помоги-ка.

Говоря это, Роой уже поднимал злосчастного колониста на ноги. Айми подставила плечо под вялую руку, ее спутник сделал то же самое, и вдвоем они смогли удержать мужчину в более или менее прямостоящем положении.

Нельзя сказать, чтобы он шел; скорее, его тащили на подгибающихся ватных ногах. Мужчина вдруг зашмыгал носом, будто собрался разрыдаться. И точно, через секунду молодые люди уже слышали всхлипы, с которыми он глотал сопли, слезы и слова.

— Я просто… следовал… за Иисусом. Он впереди, а я… я за ним…

Айми с Рооем доставили его к Западной башне, подали сигнал вызова. Роой стоял и тяжко отдувался.

Шлюз открыл Фипп и вытаращился на троицу. Окинул среднюю фигуру настороженным взглядом.

— А-а, — протянул он. — Один из этих… как это… бывра?

— Ты давай нас пропускай скорей, — потребовала Айми. — Не видишь, врач нужен? Человек едва не задохнулся.

Втроем они забрались в кабину лифта и в конечном итоге попали в медсанчасть, что располагалась на втором ярусе. Пока найденного раздевали и укладывали на койку, тот стонал без передышки. Кислородную маску с него не сняли. Роою тоже сунули в руку кислородный шланг, велели сесть в уголке на стульчик и посасывать живительный газ.

Когда Айми лично убедилась, что мужчины под надежным присмотром, она кивнула партнеру и заторопилась к себе в каюту, которая находилась на том же ярусе.

— Эй, ты куда? Я еще не помер. — Роой с усилием встал и взял ее за руку. Девушка обернула к молодому человеку обрадованное лицо, где читалось облегчение. Они нежно поцеловались.

Позднее Роой спустился на нижние ярусы, где находилось его рабочее место: сектор мехатроники, который отвечал за техническое содержание и функционирование башни.

Сегодня трудовая вахта началась с того, что ему поручили отправить в мусоросжигательную печь тельце мертворожденного уродца — и поменьше об этом распространяться.

* * *

На двери каюты Айми висела небольшая табличка:

«ПОДЕЛИСЬ СВОЕЙ ТРЕВОГОЙ. КЛИНИКА АЙМИ»

Айми копалась в архивных файлах про только что найденный вездеход, когда кто-то постучался в дверь.

На пороге с ног на ногу переминался крупный мужчина в комбинезоне. Коротко подстриженные волосы чуть ли не щетиной торчали у него на голове. В левой мочке болталась серьга с искусственной жемчужиной.

Айми пригласила гостя зайти в тихий крошечный закуток — ее каюту — и предложила чашку кофе. Мужчина немножко успокоился.

— Мисс, мне сказали, что вы психотерапевт. Это правда? Ах да, простите… Вы меня тогда спасли, снаружи, помните?

— О-о! Я и вправду вас не узнала! Вы сильно изменились, теперь гораздо лучше выглядите… Надо же как быстро вас поставили на ноги.

— Рука Божественного Провидения, мисс. Это она направила вас и вашего друга, дабы спасти меня. Сый Предвечный не допустил моей смерти, ибо не весь мой труд исполнен в полноте своей.

Айми недоуменно нахмурилась:

— «Предвечный сый»? Вы имеете в виду санитара в медсанчасти?

— Я про Господа Бога, мисс. Про Вседержителя.

Девушка досадливо поморщилась:

— Ну вот что, давайте-ка по порядку, и прежде всего: как вас зовут?

— Так ведь я Херб, мисс.

Ей показалось, что прозвучало это не без гордости. Внеся его имя в личный визгун, она сказала:

— Можете звать меня Айми.

Оставив ее предложение без внимания, Херб продолжил:

— Я бывра, мисс. Господь направил меня на Марс быть на подхвате.

Айми вполне себе представляла, кто такой бывра, или «бывший рабочий». В стремлении хоть как-то снизить процент безработных на Земле или по крайней мере сделать вид, что меры принимаются, ряд экономически бесполезных людей направили сюда, на Фарсидский щит, где им могло найтись занятие. Колонисты встретили это решение в штыки: ведь сами они были исключительно добровольцами, принадлежали к «элите», а посему держали бывр за тупиц. Впрочем, даже этих низкоинтеллектуальных «марсиан» отбирали ничуть не менее тщательно.

«Чем-то напоминает Британию, которая в свое время ссылала своих преступников в Австралию», — как-то раз заметил Мангалян.

К тому времени перелеты на Марс вошли в обыкновение, однако на одном из космопланов, перевозившем полтысячи бывр, произошло ЧП. Во время полета погибли все, кроме троих, да и то двое из них скончались при посадке. Лунную космоверфь быстренько национализировали, а инцидент скрыли от общественности, чтобы не отпугнуть других потенциальных путешественников.

Пока Айми размышляла над событиями прошлого, Херб не спускал с нее глаз, держа кружку возле рта.

— Получается, вы единственный, кто уцелел из всех присланных бывр. Должно быть, пережитое не очень-то пришлось вам по вкусу, — заметила девушка, старательно пряча сарказм.

— Господь счел, что я ему нужен.

— А все прочие оказались ему без надобности?

Он слегка повел плечом.

— Пути Господни неисповедимы.

Его самодовольная безапелляционность начинала раздражать.

— Моя дверная табличка пригласила вас поделиться своими тревогами, так что, выходит, даже вашему Богу изредка требуется помощь.

— Он зовет меня на Землю.

Айми ответила, что это невозможно. Хотя контракты с быврами действительно отличались от условий, на которые согласились добровольцы, даже для них возвращение домой откладывалось до окончания назначенного срока — и пока что пассажирских ракет в наличии не имелось.

Это его не остановило.

— Прямо сейчас на Земле находится некто Баррин, — заявил Херб. — Как же он там очутился? А потом, я слышал, он опять сюда летит. Во всяком случае, собирался. Вот я и спрашиваю: почему только он? Как насчет других?

— Баррин — случай особый. Он знаменитость и герой. Кроме того, перелет на Землю подорвал ему здоровье. Баррин скончался, так и не успев к нам вернуться.

Херб вновь оставил ее слова без внимания и принялся рассказывать о том, как жил с родителями в плавучем доме на реке Нин. Его семья, видите ли, из поколения в поколение занималась изготовлением прогулочных катеров. «Ивняк, тина да речная вода — вот и весь наш мир». Увы, случился пожар, унесший не только имущество, но и жизнь отца, который пытался сбить пламя. Когда семья пришла за страховкой, им отказали: мол, это все равно что самоубийство.

— Вот так-то, мисс. В этой жизни все против человека.

— То же самое можно сказать и про нас на Фарсиде. Доказательств пруд пруди, то, что мы именуем обстоятельствами, вроде бы работает против нас. Однако мы с таким отношением к жизни боремся. Разговоры о Боге тут не помогут. Сам не плошай, а остальное приложится.

— Вы извините, мисс, но на что вообще можно надеяться, когда здесь даже священника нет?

Айми на минутку призадумалась.

— Найдется множество людей, которые упрямо цепляются за совершенно бесполезные и даже деструктивные взгляды, не позволяющие найти в самом себе силы противостоять невзгодам и как следствие зажить более полной и счастливой жизнью. Наверное, любому доводилось испытывать чувство, будто весь мир сговорился против нас. Но продолжать считать себя вечной жертвой вселенской недоброжелательности — значит самому себе рыть яму, из которой еще неизвестно, удастся ли выбраться. Другими словами, нас топит отнюдь не «весь мир», а исключительно наша собственная перверзивность.

Херб нахохлился и развел руками.

— Хотя говорите вы чересчур заумно, меня этим не запугаешь. Я, может, прост, да не туп. Господь — Пастырь мой.

— Я всего лишь надеялась помочь. Здешняя жизнь нелегка, но в ней есть и свои преимущества. И вы не овца, которую надо пасти.

— Иисусе Христе! — вдруг воскликнул он, шлепая себя по лбу. — Да как же вы не поймете? Ведь на Марсе нет рек! Ну как можно вынести место, где ни одной речушки?! Еще немного, и я рехнусь. Печенками чую. Господь требует меня на Землю. Может статься, вновь займусь своим прежним ремеслом. У реки, понимаете?

— Херб, на этот случай есть специальные законы. Бывра получает право вернуться на Землю только по истечении восьми лет. Земных лет. Боюсь, вам придется как-то приспособиться и потерпеть. Не исключаю даже, что вам здесь понравится. Правда — уж не сердитесь, — размышления о божественном придется забыть.

— Это нечестно! Я что, слепой? Не вижу, сколько ракет понапрасну валяется в пустыне? Разве трудно одну из них выделить для меня?

— А как мы ее запустим? У нас даже машин таких нет. В общем, советую начать привыкать, да поскорее. Загляните ко мне через месяц, узнаем, как вам живется на новом месте.

Впервые Херб выказал раздражение:

— Господь наделил меня силой, которой нет у других. Пророческим даром, если хотите. Так вот, придет день, когда здесь появятся странные люди со странными голосами — и с такими возможностями, какие вам и не снились. Я обязан улететь раньше.

Сухо поклонившись, он ушел, не забыв хлопнуть дверью.

* * *

Все эти короткие людские жизни были всего лишь частью грандиозной драмы того столетия, когда отдельные группки представителей человечества начали появляться в новом мире, на другой, давно желанной планете — на Марсе. Даже открытие, что люди живут в двойной звездной системе, не очень-то повлияло на ход вещей.

* * *

Здоровяку с сережкой из поддельного жемчуга повезло. Он всего лишь хотел вернуться домой. Айми поделилась с Рооем состоявшейся беседой. Юноша рассмеялся:

— Ай да прощелыга! Пошел плести про Бога, думал на испуг тебя взять.

— Да, но что там такое про инопланетян?

— Брось, этот кретин хотел сбить тебя с толку.

И он заключил девушку в объятия.

* * *

Когда Херб покинул «кабинет» Айми, она невидящими глазами уставилась перед собой, погрузившись в непрошеные воспоминания. Как-то раз во время каникул родители свозили ее, воспитанницу западной цивилизации, в Раджастан. Семейство остановилось в гостинице на берегу одного из притоков реки Карай. Там Айми на па́ру с сестренкой в полной мере узнала, что такое «ивняк, тина да речная вода», о которых толковал Херб.

Ах да, и еще цветы, цветы на берегу, цветы сочного, красновато-золотистого тона, можно сказать, целые чащи цветов. И бабочки.

Ох уж эти бабочки…

Но что проку в ностальгии? Есть же чем заняться, хотя бы только что найденным вездеходом, который еще надо как-то подтянуть к башням…

21

Образы прошлого

Осветлители рисковали потерять свое предназначение: быть источником жизнерадостности. Тему деторождений старательно избегали, но в разговорах все чаще и чаще всплывали жалобы на постепенный отказ других физиологических функций.

— Всем приходится терпеть разные напасти и хвори, — раздраженно бросила Ноэль. — Да, нам отлично известно, что вы, мужчины, после перелета еще долго страдали от болей в семенниках и запоров.

Сиплая Ума поспешила добавить:

— Ноэль, я все же хочу напомнить, что и среди женщин найдется немало тех, кто мучается как бы «куриной слепотой», а все потому, что свет здесь очень уж приглушенный. Сетчатка будто переключается в режим сна.

— Замечание принято, спасибо, — вполне миролюбиво отозвалась Ноэль. — Вообще-то… очень не хочется, но придется… я должна сообщить, что у нас, похоже, начали развиваться новые болезни, характерные только для Марса. К примеру, экстремальная форма катаракты. Патологическая рассеянность. И я уж не говорю про СВН, синдром вытесняемой ностальгии. Многие колонисты подвержены этому… как бы получше выразиться… ментальному конфликту, когда одна часть нашего «я» хочет вспомнить умиротворяющую сценку из детства на Земле или, к примеру, нашу первую любовь и тому подобное. А вот вторая половина «я» не желает этого вспоминать — и получается какой-то тянитолкай, чувство полувосхищения и полуомерзения, аберрантная форма тоски по родному дому. И не важно, чем считать СВН: плюсом или минусом. Главное, что он ни чуточки не помогает нам здесь, на Фарсиде, где мы намерены реализовать свое предначертание.

Ума попыталась было вновь что-то вставить насчет поэмы родного деда, но ее прервала Айми:

— В прошлом точно что-то есть. Пусть даже не лекарство, хотя бы успокаивающая мазь. Смотрите, не далее как час назад я вспоминала речушку в Раджастане, берега, усыпанные тысячами цветов. И это ничуть мне не повредило.

— А если бы тебя охватила жгучая тоска? — спросила Ноэль.

— Сердечко щемило, спорить не буду. Однако пятиминутное томление по былому вряд ли чем-то грозит, — фыркнула Айми.

Затем выступил Даарк, чьи слова дали некоторую надежду, а именно: кризис деторождения вполне может сам себя изжить, когда организм окончательно привыкнет к пониженной марсианской гравитации.

— Если угодно, своего рода очередной эволюционный шаг. А эволюционные шаги порой делаются на удивление быстро.

В качестве примера Даарк привел африканских слонов, чьи бивни стали укорачиваться в ответ на массовое истребление охотниками за слоновой костью.

Здесь, явно застеснявшись, он поторопился сменить тему:

— Еще одну поднятую проблему мы вполне можем поставить себе на службу. Я не понимаю, зачем мириться с возможной атрофией наших воспоминаний о Земле? Предлагаю организовать цикл вечеров, на которых каждый из нас будет рассказать о былом, а мы это запишем. К примеру, я оставил дома жену и ребенка, и это не дает мне покоя. Если угодно, такие вечера можно считать чем-то вроде психотерапевтических занятий. Дадим каждому… ну, не знаю, по пятнадцать минут? Не всю же биографию пересказывать, верно?

По общему мнению, в предложении Даарка имелось рациональное зерно.

— Те дивные цветы на речном берегу, о которых ты упомянула… — промолвила Тирн, наконец преодолев стеснительность. — Грустно подумать, что от них, наверное, и следа не осталось…

Тад, который работал коммунальным ассенизатором, подхватил нить:

— Да, воспоминания о цветах тебе не повредили. Пока что. Не забывай, что после недавнего индораджастанского конфликта, когда походя уничтожили столько людей и столько жилищ, цветы могли навсегда исчезнуть. Вместе с берегом. По-моему, все предпосылки для СВН налицо.

— Что бы там ни случилось, мои детские воспоминания счастливые, — упрямо возразила Айми. Про себя, однако, девушка отметила, что знай она заранее, насколько пострадала та местность в войне, не стала бы вести себя столь безапелляционно.

Кто-то обратился к Ноэль:

— А как насчет будущего? Туда тоже опасно заглядывать?

— Боюсь, оно даже хуже, чем прошлое, — ответила комендант, вызвав горькие смешки.

* * *

Старый вездеход перетащили на пустырь перед башнями. Звукозапись про Христову невесту вызвала в колонии волну определенного интереса. Устроили даже нечто вроде мемориального вечера в память гидрологов, куда пригласили всех без исключения.

Это мероприятие было лишь предлогом для восстановления нормальных отношений с соседями, ведь после стычки Фиппа с китайцами обитатели прочих башен тоже повели себя отчужденно. Минул чуть ли не год, а к западникам почти никто не обращался по собственной инициативе. Зато теперь созвали совещание, под которое выделили зал для межбашенных видеоконференций. Почти мгновенно разговор переключился с гидрологов на злобу дня.

Руссовосточники не стали ходить вокруг да около:

— Будем с вами откровенны. У нас два месяца кряду были запрещены совокупления. После демонстраций протеста пришлось их разрешить, но с оговоркой про строжайший режим контрацепции. Это, впрочем, не помогло. Будем рады обмену опытом.

Сингатайская башня повела себя не столь напористо:

— С горечью вынуждены признать, что можем сообщить лишь о мертворождениях. Мы старались не афишировать масштабы бедствия, полагая, что всему виной некое вирусное заболевание. Наши гинекологи до сих пор заняты исследованиями. Если у кого-то есть что сказать по этому поводу, просим поделиться информацией. И мы рады, что наконец началось обсуждение столь болезненной темы.

Из Скандской башни доложили о пятидесяти девяти младенцах, переживших непосредственно роды. Все оказались с чудовищной патологией, все погибли в пределах первых пяти минут. Акушеры твердо считали, что во всем виновата пониженная гравитация, к которой матери не привыкли. Прогнозы неутешительные, хотя имеется определенная надежда, что если удастся выжить хотя бы одной разнополой паре детей, они со временем могут дать превосходное, здоровое потомство. Опять же нельзя исключать вероятность, что детородные органы со временем все-таки акклиматизируются.

Зюйдамерская башня заявила: дескать, сам вопрос носит столь шокирующий характер, что его невозможно обсуждать. Со своей стороны они пообещали горячо и искренне молиться, видя единственную надежду в религии. Их представительница по имени Сью Суто говорила о чудесной силе молебна, нервно расхаживая туда-сюда по какому-то заросшему помещению, наверное теплице.

— Да снизойдет благодать Господня на каждого в этой юдоли слез, — сказала она в заключение.

Когда зюйдамерцы отключили канал, малышка Дэйз, сидевшая у Шии на коленях, вдруг пропищала:

— Мамочка, мамочка, я слышала птичку! У них есть птичка!

— Ну что ты, глупенькая, — ответила мать. — Откуда же ей там взяться? Это просто помехи в телекамере.

Дэйз затрясла крохотными кулачками:

— Неправда! Неправда! Я сама ее слышала! Я ведь родилась на Земле, там много птичек!

Первой сторону ребенка приняла Ума, а затем и другие, которые подтвердили, что тоже слышали птичий щебет.

— Если это правда, — заявила Ноэль, — то налицо грубейшее нарушение СУ-контракта. Мы все подписывались под правилом «На Марсе домашним любимцам не место».

Кто-то из мужчин заметил, что вообще-то в палате для беременных было бы неплохо завести хоть пташку, хоть кошку. Мол, бабы — они и есть бабы, какие правила не вводи.

Одна юная и ярко накрашенная особа из архива возмутилась:

— Вы, мужчины, даже близко не представляете, через что нам приходится проходить!

Ей напомнили, что гендерно-дискриминирующие высказывания не приветствуются. Во всяком случае, в стенах поселения.

Ноэль приказала компутату вызвать весь медперсонал на текущее совещание, а для уже присутствующих добавила:

— Есть еще одна норма, предписанная нашим уставом: не вмешиваться без спросу в дела других башен. Мы обязаны взглянуть фактам в лицо. Это мы умеем. Мы вообще, можно сказать, прилетели на Марс смотреть фактам в лицо. Вот вам факт, от которого никуда не деться: или мы вплотную беремся за эту проблему, или нам ее вовек не решить. Причем мы такие не одни. Похоже, новорожденные в принципе не могут выжить на Фарсиде. Такова реальность. По меньшей мере на текущий момент. Погибшие младенцы находятся либо в морге, либо вообще вне стен башни. Мы по возможности ускорим подготовку подробнейшего медицинского заключения по данному вопросу. Ну и разумеется, вынуждена напомнить, что никому из вас не разрешен доступ в морг.

Молодая женщина по имени Туот подала голос:

— Я беременна. Думаю, у меня есть силы взглянуть фактам в лицо, но перед этим хотелось бы уточнить, каковы они.

Не успела она договорить, не успел сидящий по соседству мужчина взять ее за руку, как одновременно отреагировали три врача.

В целом они обращались ко всем присутствующим, открыто признавая, что и близко не подобрались к решению детородного кризиса.

— Милая Туот, — сказал затем один из них, — мы сделаем для вас все, что в наших силах. Предлагаю сразу после совещания провести медосмотр и консультацию.

— И для меня, пожалуйста, тоже, — сказала тут еще одна юная дама, заливаясь румянцем.

— И для меня, — подхватила третья.

Эти молоденькие создания принадлежали к так называемым «активисткам», вернее даже, «активисткам третьего яруса». Дело в том, что Западная башня никогда не запрещала секс. С другой стороны, колонисты договорились как-то упорядочить половую деятельность, и на эти цели были отведены специальные уютные закутки. Как раз на третьем ярусе. Ну а поскольку такими местечками пользовались часто, термин для простоты сократили на два слова. После первоначального сообщения о мертворождениях активность на третьем ярусе поутихла; перспектива родить мертвого уродца стала заслоном на пути к совокуплениям как в глазах женщин, так и мужчин. Хотя не у всех. Ох, не у всех…

22

Фиппа тянет на откровенность

Люди молча покинули конференц-зал, только один мужчина средних лет, краснощекий и утробистый из-за пивного живота, задержался и взял Ноэль под локоть.

— Можно на пару слов?..

Мужчина изо всех сил демонстрировал обаятельную улыбку. С нулевым успехом. Комендант выдернула руку.

В коридоре было людно. Пропустив Ноэль вперед, мужчина пошел следом на небольшом расстоянии, чтобы никто не решил, что они вместе. Она жестом пригласила его в свой кабинет и сама закрыла дверь.

— Я вас узнала. Вы ведь на шлюзе дежурите, так? Филипп, если не ошибаюсь?

— Фипп, мадам. Фипп. Все верно, я действительно охраняю досмотровый тамбур и горжусь своей работой. — Большим пальцем он ткнул себя в грудь. — А еще я терпеть не могу, когда морочат голову.

— Оно и видно, что китайские церемонии не для вас.

Ноэль до сих пор испытывала раздражение, что он так бесцеремонно к ней прикоснулся. Наглец какой.

Фипп напустил на себя пристыженный вид.

— Виноват, не спорю. Но у меня к вам серьезнейшее дело, вы даже не поверите, до чего я…

На мгновение она все-таки потеряла самоконтроль. И не удивительно, после всех этих чудовищных новостей из соседских башен.

— Ах, да что вы говорите? Бедненький вы наш. То есть морг, забитый младенческими трупиками, для вас как бы и не проблема?

Он вытаращился на нее, затем недоуменно пожал плечами:

— Так… э-э… ну да. Мертвая планета, мертвые дети. Чего тут странного?

— Пошел вон! — крикнула Ноэль. Вспомнив через секунду о своей функции советника, взяла себя в руки и предложила заглянуть через пару часов.

* * *

Фипп уже доказал, что на совесть несет службу по охране шлюза. Важнейшим аспектом его деятельности был контроль за автоматическим экспресс-анализатором. Впрочем, эта работа по идее занимала лишь дневные часы, потому что по ночам колонистам полагалось сидеть в башне. Вот здесь-то и проявлялась оборотная сторона Фипповой должности, которая была ему по вкусу. Мужчины и женщины, то в одиночку, то парами, решали вдруг выбраться наружу с наступлением темноты. Их путь лежал к ближайшей башне, буквально пять сотен метров по прямой. Здесь жили китайцы, которые — при всей показной холодности, демонстрируемой на дипломатическом уровне, — оказывали неофициальным гостям теплый прием.

Ночная жизнь в Китайской башне давала фору всем прочим поселениям. Музыка здесь была завлекательнее, веселее и громче. Ходили слухи, что в подвале у них растет всамделишный лес. Иногда женские самодеятельные коллективы устраивали представления. Кроме того, там вкусно кормили — правда, только за СУ-жетоны, — а еще имелось на удивление неплохое вино.

Администрация на подобные визиты смотрела косо. Как-то раз юноша из бригады коммунальных ассенизаторов тайком выбрался в Китайскую башню, где, как поговаривали, он обзавелся подружкой. Два марсианских рассвета спустя его обнаженный и промерзший труп был найден в одном из скальных казематов. В общем, хотя дипломатический обмен между двумя башнями сохранялся, личные визиты — за исключением формальных оказий — категорически запрещались.

И все же народ рвался наружу, путь даже нарушителей чаще всего выявляли по возвращении, когда досмотр показывал, что их кислородные баллоны опустошены далеко не в той степени, как следовало бы, если судить по времени отсутствия. Уличенных чаще всего встречал кулак Фиппа. Он не только был злой и драчливый, но и изрядно поднаторел в этом деле.

Короче говоря, человек нашел себя в жизни, испытывал радость труда. И все бы хорошо, но — как он уже пытался донести до комендантши — его преследовала одна забористая проблема. Дело в том, что Шия, его партнесса, родила ему трех детей — еще на Земле, до того как их обоих отобрали в отряд марсианских кандидатов, а после перелета на Фарсиду имела место серьезная семейная сцена.

— Это ты в Новой Шотландии мной командовал, — заявила Шия. — Здесь все будет по-другому. Совсем уж отношения рвать не стану, но ты мне больше не начальник и, уж конечно, не хозяин. И еще, насчет общей постели можешь забыть. Все понял?

Да, Фипп все понял. Место охранника у шлюза его устраивало. Да и появились причины завести новых баб.

Год назад Шия родила от кого-то еще. Сучка прыгнула в койку к другому. И поделом ей, что последыш сдох.

Фипп поклялся, что прикончит сволочь, который опоганил его жену — пусть и бывшую. В этом он поклялся снова, к тому же вслух, когда вторично пришел в кабинет Ноэль для беседы.

Сейчас она невозмутимо разглядывала его из-под длинных ресниц.

— Я не знаю, в курсе ли вы, в каких масштабах идет на Земле бойня. Западный мир с головой погряз в терроризме, а мы живем здесь в полнейшей безопасности. Даже простое упоминание слова «убийство» противоречит нашей марсианской идеологии. Неужели это так трудно понять?

Стиснув кулаки, Фипп подался вперед.

— Послушайте-ка, — ощетинился он. — Я, можно сказать, вытащил ее из помойки. Ей хватало денег только на учебу, и все. Хоть с голодухи помирай. А я ее взял под крыло, приглядывал, подкармливал. У меня же свояк на продуктовом складе работал, так мы с ним…

— Что-что? Вытащили из помойки? Наши данные говорят об ином. Ее земная семья очень хорошо устроена в жизни; к примеру, родной брат — президент Гарвардской бизнес-школы. Они богаты. — Ноэль сдержала позыв в глаза назвать Фиппа лжецом. — Так как, вы говорите, вы с ней познакомились?

— У меня девок было — во! Так и вешались на шею. Понятное дело, сильный мужик всем по нутру. А вот Шия… Она была другая. Если честно, я и сам не пойму, чего ей хотелось.

— Намекаете, что она вас как-то использовала?

Он откинулся на спинку стула.

— Слушайте, я ей все позволял! Понимаете? Я вижу, что не верите, но это чистая правда. А ее братец всегда был против меня. Хотя мы жили нормально, трех детей завели еще до полета на Марс…

Ноэль непроизвольно вздохнула:

— Да ясно, ясно. Кстати, что сейчас с детьми?

Ее должность требовала дать людям выговориться. Ничего приятного в таких разговорах она не видела, но все же старалась не судить с кондачка.

— Как — что… С собой привезли, что же еще. Сквиррел — он старший. Потом Дэйзи… мы зовем ее Дэйз… И малыш Пигги… не знаю… лет шесть ему?

— И за всеми тремя смотрит одна Шия?

— Так у меня же работа! На минутку отлучиться нельзя. Я человек ответственный.

— Повторяю свой вопрос. За детьми смотрит только Шия?

— А чего ей не смотреть-то? Она ж и так беременная была, все равно делать нечего… Эх, мне бы только этого гаденыша вычислить, я б ему…

— Вот что, Фипп, мой вам совет: держите себя в руках. Как все мы. Нам по уставу предписано сохранять жизнерадостный, безмятежный вид — и не важно, что творится на сердце.

23

Четыре птахи

Ноэль была чистюлей. Ходила ухоженной, тщательно причесанной, всегда сохраняла выдержку и хорошие манеры. Следовала собственной рекомендации: держи себя в руках. За ее решением перебраться на Марс скрывалась печальная повесть о неласковой матери и муже-тиране. Даже на Фарсиде, где у нее была важная, ответственная должность, Ноэль никогда не забывала о тяготах былой жизни. Как раз это и делало ее столь терпеливой и снисходительной к чужим недостаткам.

Однако она не сдержала крик негодования, когда в нее врезался Пигги. Ребенок во весь дух мчал по коридору на велосипеде и не смог вовремя затормозить.

— Пигги, ты уже большой мальчик! Пора бы думать и о других!

— Да я раньше вокруг бассейна и катался. Такая скука, не могу. А почему у нас нет птичек? В Зюйдамерской башне есть, а у нас нет? А у них много-много птичек!

— Пигги, дорогой мой, мы только одну птичку и слышали.

— Как же, я сам их видел. Там, на ветках, когда зюйдамерская тетенька разговаривала. Только они какие-то странные.

Ноэль уставилась ребенку в лицо. Бледненькая кожа, честный взгляд.

— Ты уверен?

— Кабы не был уверен, и говорить бы не стал.

— А что же молчал раньше?

Мальчишка презрительно фыркнул:

— Ну да! Вам чего не скажи, вечно все поперек. Только и делаете, что спорите. Взрослые, называется…

* * *

Вернувшись в кабинет, Ноэль попросила Йерату, свою секретаршу, вновь проиграть видеозапись сообщения зюйдамерцев. Увиденное заставило ее вызвать доктора Нивеча. Комендант знала, что в молодости, еще до окончательного выбора медицинской профессии, Нивеч служил смотрителем птичьего вольера при калифорнийском зоопарке. В ту пору он носил буйную рыжую шевелюру. Увы, годы прошлись по ней побелкой, а на плечи взвалили тяжкий груз.

Ноэль проиграла для него запись.

— Конечно, наше внимание было приковано к даме, державшей речь про религию. Нас не только потрясли ее слова, но и ошеломила очаровательная внешность.

И он подарил ей долгий взгляд искоса. Ноэль отмолчалась. Затем:

— Что это там, на заднем фоне?

Мужчина пригляделся.

— А, ну да. Раз, два… три… четыре. Я вижу четырех птиц. Сидят неподвижно… причем по меньшей мере три больные. Вон, видите, да? Глаза гноятся, аж коростой покрылись. У той, что слева, это проявляется ярче всего. — Нивеч показал пальцем. — Совсем, должно быть, ослепла.

— СУ-контракт запрещает держать птиц и прочих домашних животных по совершенно очевидным причинам. Во-первых, самим еды не хватает. Опять же, антисанитария.

— Согласен. Хотя птиц, конечно, запросто могли протащить контрабандой. Тех, что мы здесь видим, ждет скорая смерть. Причина… м-м… думаю, это микоплазматический конъюнктивит, а может, и птичья оспа. Без обследования трудно сказать… Ну и что предлагаете делать?

Ноэль твердо заявила, что де-юре они связаны по рукам и ногам.

Когда Нивеч с явной неохотой покинул ее кабинет, она отправила в СУ шифрограмму, адресованную Мангаляну: «В Зюйдамерской выявлены птицы. По-видимому, зараженные. Не исключаю наличие других животных. Кроме того, зюйдамерцы ударились в религию. Следует ли мне вмешаться? Или вы обратитесь к ним напрямую? Ноэль».

Это опосредованное общение казалось до боли искусственным. Ноэль жутко тосковала по Мангаляну и порой даже нескромно фантазировала о нем. О единственном мужчине, которого она любила и который находился в миллионах километрах от нее.

* * *

Далеко не первый день велись обсуждения, как именно следует поставить точку в фиппско-китайском инциденте. Во-первых, страдали дипломатические отношения. Во-вторых, всегда имелась ненулевая вероятность, что если запоздает доставка продовольствия с Земли, в Западной башне может начаться голод, что автоматически означало обход соседей с протянутой рукой.

В итоге решили направить трех человек на поклон китайцам, просить прощения.

Послом мира назначили Тада, коль скоро он владел парой десятков китайских слов. Мужчина был страшно рад своей новой роли, ведь пока что ему не удалось набрать социальных очков в Западной башне. Он симпатизировал китайцам, а посему с нетерпением желал внести посильный вклад в развитие сообщества, частью которого нынче являлся.

Он старательно умылся, причесался и в компании двух сопровождающих направил стопы в Китайскую башню, дабы загладить чужую вину за дерзкое нападение и принести запоздалые извинения.

Чуть в стороне от китайского шлюза высилась какая-то глыба, которая походила на исполинскую могильную плиту, поставленную на попа. Мрачноватое впечатление рассеивал живописный дракон, изображенный в самом верху камня, а ниже шли какие-то витиеватые закорючки, по-видимому, надписи.

Посланников впустили без проволочек. Сняв кислородные маски, они обнаружили, что здесь пахнет совсем иначе. Под потолком были развешаны алые полотнища, чуть ли не подметавшие пол. На высоте второго этажа вдоль всех стен шел круговой балкон, на котором настороженно замерли люди, явно стражники, отчего эффект гостеприимства был несколько смазан.

Однако настоящий сюрприз поджидал в роще, куда их провел местный служка. Троица услыхала птичьи трели. Деревья, их стволы, кора, листья — все это поначалу казалось настоящим. Впрочем, при всей внешней схожести антураж на поверку оказался целиком пластиковым, да и пение птиц было не менее искусственным.

Служка сопроводил гостей в небольшую комнату, где на столе выставили нехитрый ужин. В бокалах — какая-то рубиновая жидкость. Царила полутьма, разгоняемая лишь настольной лампой. «Должно быть, свет экономят…» — негромко поделился мыслями один из дипломатов.

Делегация неловко переминалась с ноги на ногу, пока служка не догадался знаками пригласить гостей к столу. Они уселись, но к еде не притронулись. Пока Тад жадно впитывал в себя новую атмосферу, его коллеги тихо страдали от культурного шока.

В воздухе плыли умиротворяющие ноты, исполняемые, по-видимому, на двух лютнях, именуемых «пипа́». Музыка неподвижности, немногословности…

Появился еще один служка, более пышно одетый, нежели его предшественник, и молча поманил их за собой. Музыка переполнила Тада чувствами и унесла его в прошлое, когда он — совсем еще молодым человеком, задолго до встречи с Идой — работал в пекинском посольстве.

Гостей провели в очередную комнатку, на сей раз с редкостным, богатым убранством, но столь же скудно освещенную. Здесь пришлось остаться на ногах. Прозвучал гонг, и через дверь за их спиной вошла женщина. В струящихся шелках; черная коса перевязана алым бантиком и переброшена на грудь через левое плечо. Ресницы длинные, губы алые. Овал лица изящен, ненапомажен.

Сцепив перед собой опущенные руки, она молча разглядывала посетителей. Служка-секретарь сказал:

— Вас приветствует Чан Му-гунча.

Тад с коллегами поклонился, не зная, что делать дальше.

Чан Му-гунча заговорила по-английски с легким акцентом. Ее приветствие вышло подчеркнуто учтивым; она также добавила, что была бы рада видеть более тесные и, «конечно же, исключительно мирные» связи с Западной башней.

При вопросе о численности местного населения Гунча ответила «нас мало, меньше сотни», после чего присовокупила: «Кроме того, мы старались отбирать сюда в основном миниатюрных женщин. Небольшой вес наших пассажирок позволяет сократить время перелета и тем самым влечет меньший вред для здоровья».

Затем Гунча предложила гостям перекусить или по желанию осмотреть галерею искусств. У нее как раз был свободный час перед важным совещанием.

На экскурсию вызвался Тад; его спутников, предпочетших отведать предложенный ранее ужин, отвели в соседнюю комнату.

Тад был в восторге, что остался в компании Гунча с глазу на глаз. Он поинтересовался, что написано на глыбе возле входного шлюза.

Ответом была цитата из аналектов Конфуция:

«Цзы-ся сказал: “Хоть это и меньшие пути, они все же стоят внимания. Однако благородный муж этими путями не ходит из страха, что, испачкавшись их глиной, измажет потом ею свои будущие дороги”».

Галерея искусств оказалась полна странных артефактов: одни вырезаны из застывшей эпоксидки, другие сделаны из ткани, третьи и вовсе нарисованы на стенах.

Тад признался, что чрезвычайно впечатлен.

— А вот у нас нет искусства, — сказал он. — В нашей башне такого не увидишь.

В ответ последовала небрежная ремарка: дескать, искусство — это способ занять свободное время.

— Гм… Полагаю, здесь таится нечто большее. На Земле искусство ценилось высоко.

Гунча искоса бросила на него насмешливый взгляд, затем сменила тему:

— Вот вы минут десять назад сделали комплимент по поводу моего английского. Должна сказать, мне выпал удачный шанс многому научиться. В университете Ченду я заведовала… м-м… если переводить дословно, я заведовала кафедрой великих-которые-уже-не-с-нами.

— Кафедрой знаменитых мертвецов?

— Если угодно. Хотя мы намного реже пользуемся последним из ваших слов. Мне повезло в том смысле, что именно на мою долю выпала честь представлять наш университет на переговорах по формированию СУ. Там, в Чикаго, я увидела по-настоящему живой город. Не спорю, он едва стоял на ногах из-за гражданских беспорядков, однако для большинства его обитателей жизнь оставалась во многом прежней.

Тад не преминул напомнить, что Чикаго уже уничтожен.

— Опять-таки к счастью, я к этому времени успела его покинуть, — ответила Гунча с мелодичным смешком, — потому что загорелась СУ-идеями и марсианским проектом.

— Прямо как я! Вы знаете, я даже порвал со своей партнессой. Уж очень ей хотелось сделать банковскую карьеру.

Они переглянулись, вначале серьезно и глубокомысленно, после чего прыснули со смеху.

Гунча сказала:

— Наверное, банковская служба ей интереснее здешней действительности. — Затем, опустив взгляд долу, добавила негромко: — Все и вправду так много надежд возлагали на наш проект: мол, нас ждет великое приключение, человечество выходит на большой путь. А получилось, что вышло оно… — Китаянка не договорила.

У Тада сильней забилось сердце.

— …в затхлую и душную тьму?

Алые губы приоткрылись, демонстрируя жемчуг зубов.

— Что, если нам и впрямь как воздух нужно великое и сумасбродное приключение…

Будь у меда язык, его речь не звучала бы слаще услышанных Тадом слов.

— А давайте… давайте организуем кружок любителей искусства? Я бы очень хотел научиться кое-чему новому…

— Я тоже уверена, что мы отлично сработаемся, — промолвила она и коснулась его руки.

Ее ладонь он накрыл своей.

* * *

Тада, бредущего по желто-коричневым пескам Фарсиды, чуть ли не трясло от вихря чувств, где воедино слились молитвенный восторг и телесное желание. Плотско-грубое и возвышенное. Кислородная маска дышала ароматом ее благовоний, ему грезилось ее нагое тело… Блеклая местность перед глазами превратилась в бурю роскошных, чувственных красок и форм…

О Чан Му-гунча… как сладостно твое имя… словно песня пипа́, нежный плач жуаньсяня, столь покорно звучащий при каждом щипке…

24

Как утешают мудростью и сексом

На следующем совещании у западников, едва начал работу осветлитель, Тад поднял вопрос об организации клуба изящных искусств, чем вызвал изрядное ворчание. Йерата, которая была любовницей Баррина, заявила: «У нас и так ресурсов в обрез, а ты хочешь пустить их на какие-то кустарные поделки?»

— Китайцы ведь сумели найти выход? — возразил Тад. — В умелых руках, к примеру, обрезок доски превратится в какого-нибудь божка.

— Может, китайцам и нужно искусство, — вмешалась беременная женщина по имени Блер. — А нам, как я считаю, оно ни к чему. Вернее сказать, мы и так уже вовсю заняты искусством выживания в этом муравейнике. Зачем нам какое-то новое искусство?

— Нет-нет, — затряс головой Тад, — ты говоришь про естественный образ поведения. Мы вежливы, воспитанны и стараемся, чтобы наш великий эксперимент удался. Зато подлинное искусство… это нечто иное. Своеобразное притворство — как сказка, если свести все к самой примитивной форме, — что не дает забыть о глубинном смысле, который мы в противном случае могли бы и не заметить.

Слово взял Сквиррел:

— Не обижайтесь, но я думаю, Тад в чем-то прав. Скажем, отчего бы не разыграть любительский спектакль? Я лично «за». Если на то пошло, могу даже сценарий написать. И роль тоже мне дайте…

Несколько голосов поддержали юношу: дескать, пускай молодежь себя проявит, нечего ей мешать. Сквиррел зарделся от удовольствия.

Женщина по имени Дэйм, работавшая вместе с Ноэль, нетерпеливо напомнила, что в повестке дня есть вопросы и поважнее.

— А чем искусство хуже? — оскорбился Тад.

Пропустив ремарку мимо ушей, Дэйм сообщила, что на Земле по-прежнему продолжается так называемая Пентагональная битва. Пока что фарсидцы не обращали на нее почти никакого внимания: как ни крути, а вооруженные конфликты происходили повсеместно. Вот из-за них-то, в частности, колонисты и оказались на Марсе: ради безопасности и возможного распространения мудрости.

Из подавляющего числа уголков Земли поступали новости одна другой мрачнее. Например, где-то с год тому назад руссомузильские войска оккупировали Гренландию. Мир, под завязку напичканный проблемами, этого почти и не заметил. Американский президент, правда, выступил с гневным осуждением, но армия США была занята на Ближнем Востоке и в отдельных районах Индонезии.

Гренландия оставалась руссомузильской лишь один год. Затем наступила очередь Ньюфаундленда, который удалось захватить относительно легко. Уже шли переговоры, когда удар обрушился на Мэйн. Этот штат тоже в итоге пал.

Американский президент подал в отставку. К власти пришла военная хунта и вызвала авиационную поддержку с Явы. Новое руссомузильское наступление, в ходе которого активно применялись тактические ядерные боеприпасы, оставило в руках врага почти весь Нью-Хэмпшир. На волне этого успеха к интервентам присоединилась Западная Россия, известная также под названием Беломинск, которое она получила, когда российские просторы развалились на четыре отдельных государства.

После массированного наступления пало почти все атлантическое побережье, но тут американские силы при поддержке войск Голландии и Британии сформировали оборонительную линию, которая остановила продвижение неприятеля в южном направлении. При этом ядерная бомбардировка Портленда стерла город с лица земли.

Под удар попал и Портлендский университет, член СУ. Как следствие Западная башня потеряла один из источников финансирования.

Это удручающее известие поставило точку в любых дискуссиях по поводу искусства.

«МОЩНЫЙ УРАГАН ОБРУШИЛСЯ НА ФИЛИППИНЫ»

«МАНИЛА ЗАТОПЛЕНА ПО ПОЯС»

«СОТНИ ЖЕРТВ»

Даарк возвращался со смены и по дороге заглянул в коммунальную столовую, выпить чашечку напитка, который здесь выдавали за кофе. Вошла Иггог. Мужчина приветственно кивнул, молча приглашая посидеть за компанию.

— Как поживает Вселенная? — шутливо поинтересовалась Иггог.

— В недавно обнаруженном нормоне выявлена аминокислота. В остальном никаких следов биоматериала, хотя наблюдаются единичные примеры групповых сцеплений, структурно напоминающих цепочки ДНК. Судя по всему, нормоны локализуются главным образом на полидистантных марсианских орбитах, что, в свою очередь, наводит на мысль о…

— Стоп, стоп, стоп! — вскинула руку Иггог. — С ума сошел? Ты за кого меня принимаешь?

Она принялась подкрашивать губки.

— Ты спросила, я ответил… Старайся учиться. Вот смотри: частота ареоконтальных нормонов дает основания полагать, что на Марсе уже формировалось нечто вроде ДНК, когда планету постигла какая-то катастрофа, в результате чего резко упала вероятность биогенезиса. Не исключено, впрочем, что нормоны еще будут коалесцировать. И тогда Вселенную — по крайней мере наш локальный участок — можно будет считать «живой».

Даарк откинулся на спинку стула и воззрился на Иггог в ожидании реакции.

— Тебе виднее, — ответила та, почесывая переносицу.

* * *

Они расселись по местам, чтобы обсудить последние известия. Итак, Фипп — тот самый Фипп, который успел прослыть возмутителем спокойствия, — вздумал приставать к женщине, вернувшейся из Китайской башни без кавалера. По словам Трода, в ту минуту оказавшегося рядом со шлюзом, оскорбленная дама «вмазала ему в бубен».

— Но самое смешное, — Иггог всегда почему-то знала больше других, — что бубенщицей была Ума. Ума! Все в курсе, что она сменила пол? Что раньше это был парень?

Даарк признался, что и не догадывался.

— Вот, а я о чем! Его звали Томпкинс — в смысле, до операции.

Даарк счел себя обязанным задать очевидный вопрос:

— Да откуда тебе все известно?

— Это еще цветочки. Он, короче, был из отребья, а я в ту пору служила в полиции, — сказала Иггог. — Работа не очень нравилась, зато давала возможность увидеть, как живут другие. Не забыли еще, как перед посадкой на «Конфу» нам читал лекции некий Морган Как-там-бишь-его? А футболку его помните? С новой фигней? Он-то знал про операцию. Однажды так и сказал: мол, «мисс Томпкинс», ха-ха…

Даарку не то чтобы нравился весь этот разговор, да и не хотелось признаваться в полнейшем социальном невежестве этой любительнице посплетничать, но верх одержало любопытство.

— В нем… ней? Уравновешенности как пить дать не на синь пороха. — Иггог скорчила гримаску. — Интересно, с чего вдруг этой Уме выдали пропуск на корабль? Нас же сюда отбирали, чтобы мы были самыми из самых! — Она позволила себе лукаво-презрительно улыбнуться. — Хотите знать почему? Тогда слушайте… Короче, вашего любимого Мангаляна надули по первое число. Что, удивлены? Без денежек-то ничего не обходится. А тут их раздавали тоннами. Например, для подкупа экспертов, которые изобретали критерии отбора. Они возьми да заяви: «А давайте пропустим нескольких подонков». В том смысле, чтобы сплавить их с планеты подальше. А иначе не получалось. Ведь самые-то умные, сообразительные, интеллектуально развитые отлично понимали, что нет смысла лезть в эту экспедицию, превращаться в изгнанников, пусть даже на Земле тоже несладко. Вот им и пришлось заполнять квоту недоучками вроде меня!

Даарк было хохотнул, да осекся.

— Что, ты и не догадывался?

— Не может быть… Не верю…

Иггог грудью навалилась на столешницу:

— А возьми самую лучшую из них, эту твою Ноэль… или Розмари Кавендиш, как ее раньше звали. Говорят, Мангалян был женат на внучке не кого-нибудь, а самой Президентши Земли Бань Му-гай. А заодно пользовался услугами Розмари, которая работала у него в штате. Так вот когда он почуял, что скелет вот-вот вылезет из шкафа — а так всегда бывает, раз уж людишки страсть как любят сшибать деньгу на чужих скандалах, — Мангалян упал на грудь Бань Му-гай и во всем, понимаешь, признался. И тогда великая Бань ткнула пальцем в Розмари и сказала: «Чтоб ноги ее больше не было на моей планете…»

— Шутишь? Ни за что не поверю!

В Даарке вскипал гнев. Он возмущенно осушил картонную чашечку с остатками кофе.

Иггог показала ему язык.

— Это называется коррупция, мой хороший. Она куда угодно пролезет. Как плесень. Хочешь верь, хочешь нет, мне все равно. Но я тебе вот что скажу. Когда Бань поняла, что Мангаляну тоже нет веры, к тому же всплыло, что внучатый зять в молодости был, мягко выражаясь, первостатейным бабником, она не могла оставить преступление без наказания. Выслала пару крепких ребят, и те пустили Мангаляну кишки. Труп так и не отыскали… я уж не говорю, что кое-кто этого очень не хотел.

«Быть не может. Случись подобное, мы и на Марсе бы узнали…» — подумал про себя Даарк, но вслух говорить этого не стал, а только промычал: дескать, от таких новостей язык немеет.

— Вали все на паршивый кофе, — предложила Иггог, хихикнув, как школьница.

* * *

Когда отношения вновь стали теплыми, группа историков-любителей, набранных по всем шести башням, инициировала цикл ежемесячных встреч. Свой кружок они назвали Фисторическим клубом, дабы подчеркнуть определенное дистанцирование от земных событий, которые не имели непосредственного отношения к пост-«Кьюриоситской» планете, то бишь Марсу, а еще конкретнее — к Фарсиде. В повестке текущего заседания стояло обсуждение СУ и той роли, которую «знание» играло во всем марсианском проекте. Предпринятый Соединенными Университетами шаг в неизведанное — или как минимум в малообследованное — был совершен во имя знания и прогресса человечества. Разумеется, не утихали споры, как именно следует трактовать понятие «знание» и что в точности представляет собой пресловутый «прогресс».

Слушали и постановили:

а) что знание и прогресс — или «Большой ЗИП», как принято выражаться в народе, — является неотделимой частью интеллекта, который играет существенную роль в человеческом самосознании;

б) что имеются такие типы Большого ЗИПа, которые обслуживают лишь малые аспекты рассудочной деятельности, например, знание того, в какой стране есть столица Тирана, или кто сейчас владеет титулом «Долгожитель(-ница) планеты», или, скажем, как зовут самого титулованного игрока в гольф. Все подобные биты и байты информации можно классифицировать по категории «эрудированность для спортивной раздевалки» или «багаж завсегдатая телевикторин»;

в) что «знание того, как» и «знание того, когда» являются существенными компонентами Большого ЗИПа — в частности, знание того, как именно и когда именно стали возможны полеты на Марс — с тем чтобы подобное знание можно было утилизировать и (что вероятно) расширять;

г) что термин Чистый ЗИП рекомендуется изъять из обращения, коль скоро дальнейшие исследования вполне могут привести к открытию доселе неизвестных форм чувственных восприятий и областей мыслительной деятельности. К этой же категории относится так называемый Абстрактный ЗИП, раз уже существует как минимум один аспект, в котором Большой ЗИП сам по себе реализуется абстрактно;

д) что Большой ЗИП требует наличия определенной организационной структуры — к примеру, по типу университетской, — в рамках которой элементы прошлого могут быть транспонированы в будущее, зачастую для создания новых футуропутей (в таких областях, как госуправление, философия и конструктивное наслаждение). Вместе с тем признается, что исключительные гении также способны развивать знание в одиночку, причем зачастую революционным образом [12];

е) что «незнаемое», выступающее объектом исследования, по необходимости является существенной компонентой Большого ЗИПа;

ж) что на этом заканчивается дефиниция Большого ЗИПа и вузы могут перейти теперь к более насущным вопросам.

* * *

По мнению остряков, врожденные компромиссы, приводящие к искаженным и неверным заключениям о природе знания, были позднее проиллюстрированы уродцами, которых рожали на Красной планете.

Как отмечали фисторики в своих протоколах, на редкость короткий срок минул с момента работы гидрологической разведпартии до отгрузки людей в промышленных масштабах сквозь миллионы миль буйной стихии, доселе именуемой «космической пустотой». Практически тут же были возведены и частично заселены башни-обиталища с соответствующей материальной базой и складами бионаучнотестированной провизии.

Многие выражали изумление, что сей грандиозный вызов был вообще принят, не говоря уже про столь поспешную реакцию…

* * *

То там, то сям — даже в этот отчаянный период, когда планета Земля изнемогала под бременем перенаселенности и тихо тлеющих войн — выискивались все же отдельные интеллектуалы, в памяти которых всплывали слова давно почившего шотландского поэта [13]: «Лучшие планы мышей и людей часто идут сикось-накось».

Как раз вынужденное сквалыжничество и лимиты на все и вся, ставшие немедленным следствием «сикось-накосьности» текущего бытия, и вынудили Шию спать в женском крыле дортуара вместо крошечной, но уютной каютки, — хотя справедливости ради надо отметить, что доступ любовника к ее приветливому ложу не возбранялся.

* * *

Каждой колонистке в женском дортуаре отводили личную кровать, которая отделялась от других занавесками. Сооружение отдельных кают еще только стояло в планах, тем более что материал для них требовалось импортировать. Временные дортуары каждой башни располагались на верхних ярусах, кроме самого последнего, куда попасть можно было только на сквозном безостановочном лифте из погребов.

На самом верху размещалась Астрономическая служба с разнообразнейшими телескопами, камерами, компьютерами и прочими научными причиндалами. Астрономы Западной башни, к примеру, были в первую очередь заняты исследованием планеты Зена.

По ночам здесь царила деловитая суета: распахивались ставни, поднимались жалюзи. Этажом ниже Шия и ее товарки лежали, объятые безмятежным покоем. Иногда, впрочем, предприимчивый кавалер договаривался с вахтершей у двери и пробирался в гостеприимную кровать с вполне бодрствующей хозяйкой. Как оно, собственно, и случилось в случае Шии — скоротечное происшествие с пугливыми участниками, хотя о его последствиях узна́ет весь обследованный космос.

И не то чтобы вздохи ее наслаждения выступали в солирующей партии. О нет. Другие инструменты, в других уголках того же дортуара, параллельно играли по своим собственным нотам. Карманы вахтерши распирало от жетонов.

Отнюдь не все земные страстишки удается оставить за собой как сброшенную кожу.

25

Знакомство с астрономом

Дэйз и Пигги не скучали. Спать их укладывали в гамаках, которые превращались то в космопланы, то в субмарины, то в раскидистые кроны деревьев, которые детям еще смутно помнились. У них имелись надувные разноцветные шары, а также электронный жук, который шнырял по стене, ловко увертываясь от любых попыток себя прихлопнуть.

Иногда дети для потехи издевались над Тирн, потому что та была застенчива и вечно забита.

— Тетя Тирн, — обступали они ее, — а вы знаете, мы-то на самом деле на Сатурне!

— Оставьте меня в покое, — ныла та. — Мне сейчас не до этого. У меня брат воюет в Пешаваре.

— Ха-ха! Да разве такая планета бывает?!

Пятнадцатилетний Сквиррел лишь недавно перестал участвовать в этих забавах. Нынче он слонялся по коридорам, изнывая от последствий половой зрелости и тестостерона.

Забредя в коммунальную столовую, которая попутно служила банком, он сидел теперь, нахохлившись над кружкой кофе, не отпив ни глотка, с ничего не выражающим лицом. В дверь мельком заглянула его сестренка Дэйзи, состроила брату смешную рожицу и убежала.

— Что с тобой? — спросила Йерата, буфетчица.

— А что со мной? — буркнул Сквиррел.

В ответ она показала ему рожицу под стать Дэйзи.

— Да уж найдется причина, я думаю, — насмешливо сказала она, отходя к другому столику.

За содержательным обменом информацией наблюдала управляющая банкостоловой по имени Строй — сердечная, отзывчивая женщина, пухленькая и приятная глазу, с вечной улыбкой на устах.

В свою очередь, она приблизилась к Сквиррелу.

— Тебе скучно, паренек? Скука невозможна, в нашей библиотеке есть все книги мира, начиная от Платона!

— Платон! — презрительным эхом отозвался подросток.

— Это я ради примера. Но даже у него можно найти сногсшибательные вещи.

Сквиррел отмолчался. Строй удалилась, выбросив его из головы. Ей вот-вот предстояло совершить свой собственный маневр. Для астрослужбы уже подготовили поднос с едой. Обычно его забирала официантка. Строй давно хотела полюбопытствовать на тамошнюю обстановку и поэтому решила лично отнести туда обед.

На верхний ярус ее доставил безостановочный лифт. Из-за опущенных жалюзи зал был полон глубокой тени. В углу на койках-этажерках покоились три спящие фигуры. Строй и забыла, что астрономы ведут активный образ жизни по ночам.

Когда она заглянула в обсерваторию, к ней приблизился гомо сапиенс мужского пола — годами долог, власьями тож, — забрал поднос и, улыбаясь, мягко промолвил:

— А ведь мы раньше не встречались.

Пока он источал приветливость, Строй подметила в его ярко-голубых глазах бледную и нездоровую отрешенность. Ей показалось, что на нее смотрит крайне необычная личность.

— А я здесь раньше и не была. Не осмеливалась вам мешать. Меня зовут Строй.

— Понимаю-понимаю. Елена Строянская.

— Извините, что порции такие маленькие. Знаете, почти все подъели… Придется, видно, переходить на ужатый рацион, пока не прибудет очередной беспилотник.

— Не суть важно. — Он кашлянул и потряс длинными седыми локонами — слегка, чисто для эффекта. — Философия гласит, что плоть менее существенна, нежели нам мнится. Ваш покорный слуга, безусловно, нуждается в переходе к сей перцепционной парадигме… пусть и не вполне убежден в ее валидности.

— Гм… А можно спросить, над чем вы тут работаете? Изучаете Немезиду, сестринскую звезду нашего Солнца?

— Это уже не в моде.

— А как насчет поиска новых объектов вроде Немезиды?

Хмыкнув, ученый ответил:

— Новых… Да у них возраст — будь здоров. В Коране, правда, не упоминаются. Или в Библии. Вот уж действительно, «…да будут светила на тверди небесной…». — Он неодобрительно покачал головой. — Что поделаешь, всем нужно во что-то верить. Так что чем древнее, тем лучше.

— В старину об этом и понятия не имели, — заметила Строй тоном, который намекал на полнейшее совпадение их взглядов.

Прищурившись, ученый внимательно взглянул ей в лицо.

— Даже не могу сказать, кого я больше презираю: тех, кто понятия не имеет, или тех, кто отказывается такое понятие приобрести.

Она спохватилась:

— Да-да, я про этих, про последних.

— В таком случае благодарю за помощь в решении сей дилеммы, — ответил он с легкой иронией. — Ну а что до Немезиды, то у нас здесь просто нет достаточно мощного телескопа.

— Жаль, что в совете директоров на Земле маловато астрономов.

— Есть вероятность, что они могли бы оказаться нашими конкурентами, — возразил ученый, косясь на поднос с обедом. — Наверное, всему виной боги… или зарплаты. Пусть наш главный телескоп и достался в подарок от НАСА, его разрешения не хватает, чтобы разглядеть Немезиду с Фарсиды. Так что я по необходимости увлечен Эридой… Этот поднос — одно из моих утешений. — Он наставительно покачал пальцем. — Но мы отнюдь не погрязли в праздности. Соединенные Университеты погоняют нас железной рукой… Однако я совсем забыл правила хорошего тона. Итак, сударыня, моя фамилия Фихт. Здравствуйте. Wie geht? [14]На родине, в Германии, я был профессором; на Фарсиде мы отказались от титулов — и правильно сделали. Я родился в герцогстве Вюрцбургском, младшим из двух сыновей. Отношения с братом всегда оставляли желать лучшего. Отец был очень состоятельным адвокатом и нами не занимался. Мама скончалась от венерического заболевания, когда я был совсем крохой, и это сформировало мой характер. Или, вернее, деформировало… — Он вновь откашлялся, прочищая глотку. — А как у вас прошло детство? Была ли эта пора забавной или в чем-то трагической?

Голубые глаза так и впились в нее. «Съест, чего доброго», — подумала Строй. Испытывая изрядную неловкость, она ответила:

— Я выросла в славном провинциальном городке Хампден-Феррерс, что в Уилтшире, сэр. Точнее сказать, он был славным, пока у нас не открыли хлебобулочный комбинат. Туда нанимали сплошь гастарбайтеров, и вот когда начались проблемы… Ну, дальше понятно.

С раздражением, если не сказать презрением, Фихт заметил:

— Полагаю, у вас имелись родители?

— Мои родители, а также отчим были довольно зажиточными. Они иммигрировали из Баварии. Отправили меня учиться в Кибл-колледж. Это в Оксфорде, сэр.

— Отчего же они иммигрировали? Уж не по сексуальным ли причинам?

Словно не услышав вопроса, Строй продолжала:

— Пока я училась, на родителей однажды ночью напали, а дом сожгли дотла. Отец погиб, и мама сразу же вышла замуж.

Тут она сама удивилась, отчего столь многое рассказывает этому человеку.

Фихт без видимого интереса отнесся к семейной истории и поменял тему:

— Ах, значит, вам привили любовь к культуре? Оксфорд понравился?

— Да, кажется. В особенности меня увлекли картины Холмана Ханта. Впоследствии я написала о нем книгу.

— Нет-нет, я именно про культуру. Вы уж извините, но этот Хант выеденного яйца не стоит. Дух — если можно так выразиться — дух человека, факел… где он у него? Единство всех наук, разъединение человечества. Чем выделяется наше аномальное бытие на фоне неорганического мира?

— По-моему, это уж слишком претенциозно… В общем, я хотела сказать, что в жизни Холмана Ханта можно найти борьбу… ну… чтобы быть самим собой и творить. Творить изо всех сил…

Фихт отвернулся. Из-под туники выпирали костлявые лопатки.

Вновь откашлялся. Обернулся.

— Меня влечет ваша юность и задор, и вот почему так хочется произвести впечатление. Мои искренние извинения, барышня. Вы интересовались давеча, чем мы тут занимаемся. Пойдемте, я покажу.

Он направился к одному из телескопов. Строй последовала за ним.

Смотреть, как выяснилось, надо было не в окуляр, а на экран, куда выводилось изображение.

Светилось нечто бурое, испещренное какими-то оспинами, порой идеально круглыми, а по большей части неправильной формы. В целом, словно глобус с работающей внутри лампочкой. Его голая поверхность была чем-то заляпана.

— Это, дорогая моя, и есть объект две тысячи три УБ триста тринадцать. Жемчужина небес.

О своей жизни Фихт говорил бесстрастным тоном, зато сейчас его голос дрожал от наплыва чувств. Доселе невозмутимое выражение лица сменилось на невольную улыбку удовольствия.

— Видите? Чудесное незнаемое. Непознаваемое.

Он кашлянул.

Следуя безотчетному порыву, Строй обняла его рукой поддержки и сочувствия, ощутила как он слегка вздрогнул, хотя во всем прочем и виду не подал.

— УБ триста тринадцать… Эрида, некогда известная как Зена. Вы слышали о ней?

— Если не ошибаюсь, ее орбита лежит в поясе Койпера?

Он выпрямился и, описав рукой круг, промолвил:

— Вам, безусловно, известно, что вся наша незначительная Солнечная система погружена в так называемое облако Оорта, где содержатся миллиарды небесных тел, комет и прочего рассеянного материала. Большинству людей и невдомек, что такое облако вообще существует. Прямо скажем, им на него наплевать. Потому их жизненная психология извращена, а картина мира неполна.

Последняя сентенция показалась Строй слишком туманной, хотя насмехаться над ней она не стала, понимая, что на свете есть множество вещей, смысл которых ей недоступен.

— Возможно, наши жизни слишком незначительны и суетны, чтобы… — Фихт выставил ладонь, словно ожидал рукопожатия. — Я ощущаю ваш ум, Строй. И конечно же, скромность. О, как бы желал я, чтобы мы стали ближе и я смог по-отечески учить вас. — И добавил: — Но всегда приходится отказывать себе… — он помолчал, глядя в сторону, — в любых человеческих контактах…

Строй ощутила неискренность в словах Фихта и приписала это повышенной, хотя и тщательно скрываемой половой возбудимости. Отшагнула в сторону от него и — возможно — от собственной неопределенности. Внутренний голос сказал ей, что она не в восторге от Фихта.

— Я бы посоветовала вам побольше уделить внимания физкультуре. Если хотите, можем прогуляться вокруг башни.

— За весь прошлый год я ни разу не покинул это помещение. Должно быть, здесь меня все устраивает.

Вероятно, он уловил снисходительность в ее голосе.

— И все-таки снаружи вам может понравиться.

Не успела она закончить высказывание, как ей на ум пришло новое, сложносоставное слово: «зельбстхильфлосцванг». «Вот-вот, — подумала Строй, — беспомощное самопринуждение». Она и сама была ему частенько подвержена. Если на то пошло, этим абсурдным словечком она заставила себя записаться на Марс — главным образом для того, чтобы сбежать от баварских родителей-увальней, прежде всего отчима. Не исключено, что это слово особенно хорошо подходит для Фарсиды.

Она выбросила «зельбстхильфлосцванг» из головы и сопроводила Фихта к лифтовой кабинке.

* * *

Когда они добрались до шлюза, то увидели, что смотритель Фипп бранится с каким-то малорослым быврой: обзывает его на чем свет стоит, не дает слова вставить.

Поблизости находился и Сквиррел, старший сын Фиппа.

— Стопудово, от тебя! — визжал он. — От бывр чего хочешь можно ждать!

Краснорожий распаленный Фипп проорал:

— Что, съел? Даже малые дети и те знают! Вали отсюда! Еще раз увижу, наваляю по рогам!

Коротышка поплелся прочь, преследуемый — на почтительном расстоянии — Сквиррелом. Фипп обернулся, увидел подошедших, и человека словно подменили.

— Прошу прощения, сэр. Извините за задержку. Вот сюда, пожалуйста, в эту дверку…

— Ты как-то взволнован, — заметила Строй, не в силах устоять перед соблазном.

— Да уж есть из-за чего, — отмахнулся Фипп. — Представляешь, я торчу тут на дежурстве, моя партнесса сидит наверху, а этот гад к ней повадился… Нет, ты вдумайся: он ее оприходовал, она рожает — а мне-то каково?

— Это нас не касается, — сказал Фихт своей спутнице, когда они вышли наружу. Под закатное солнце. На воздух. Со сверхмалым содержанием кислорода. Земли не видно.

Не успели они пройти и дюжину шагов, как Фихт вдруг вцепился в руку Строй и замер. Забормотал — то ли себе, то ли на публику:

— Разнузданный человек! Злой человек! Да, злой и разнузданный… Как вообще он может быть уверен, что тот мужчина осеменил его жену? В смысле, партнессу.

— Так ведь и его сын так считает. — Строй отметила про себя, что инцидент отчего-то взволновал астронома. — Может, им просто нравится такое воображать?

Бледный закат профильтровывался длинными горизонтальными полосками меж двух ближайших башен, Зюйдамерской и Китайской. Строй нашла эту панораму красивой, чем-то напоминающей мизансцену из спектакля, который в юности ей довелось посмотреть на Земле. В памяти всплыли строчки из древней поэмы:

…цветок фиалки на заре весны…

чего-то там такое… сладкий, невезучий?

ах да! он неживучий — только и всего [15].

Не важно. Дело давнее, к тому же теперь ей вряд ли когда удастся вновь увидеть фиалку.

Фихт и бровью не повел. Он стоял истуканом, сверля глазами истоптанный реголит. Что-то пробурчал насчет агорафобии. Затем: «Под звездным светом обольщенья присоска — враг передвиженья…»

— Полноте, Фихт! Какая у вас может быть агорафобия, когда вы всю жизнь заглядывали в пространство на миллиарды световых лет? Разве с ними может сравниться наш клочок земли?

Строй сомкнула пальцы вокруг прутика его руки и решительно потянула за собой.

— Нет-нет, я должен вернуться. Вы не понимаете. Я ничто… я ни в чем не участник. И вообще, по… по какому праву вы мной командуете?

Ей пришло в голову, что сейчас он ведет себя как сущий ребенок.

— Отведите меня, пожалуйста, обратно. Я хочу вам кое-что показать.

— О-ох, час от часу… Зельбстхильфлосцванг.

Стараясь не расплескать выдержку, она провела Фихта через шлюз. На выходе играла Дэйз. Девочка подбежала и уставилась на взрослых, особенно на Фихта.

— Ему что, не нравится на Марсе? — спросила она.

* * *

Бросив взгляд на часы, Строй отметила, что пора возвращаться в столовую. Только сначала надо бы отвести Фихта в медсанчасть. Ловким маневром она загнала его в подъемник спецъяруса.

Он не сводил с нее глаз.

— Строй, я бы хотел с вами совокупиться. Сейчас, в преклонном возрасте, должен сказать, что за всю прошедшую жизнь мне так и не довелось совокупиться. Ни разу. Силюсь вообразить, как это происходит. Могу ли я узнать, нравится ли вам такое занятие?

Строй растерялась:

— Как прикажете понимать? Вы делаете мне предложение? А не хотите узнать сначала, что об этом думают у нас в больнице? Может, вам организуют какую-нибудь особо заботливую санитарку?

— Нет-нет, вы не понимаете. Это мой лебенсангст [16].

«Эх, скорей бы уже…» — подумала Строй, зная, что лифт, предназначенный для доставки пострадавших, был специально рассчитан на медленный подъем.

— Понимаете, я за всю жизнь так и не сумел добиться эрекции. — Он говорил задумчиво, не сводя взгляда с ее лица. Кашлянул. — Забавно, правда? Все, что у меня есть, — это длинный мягкий шланг для избавления от мочи. И я жалею, что никогда не смогу совокупиться с таким восхитительным созданием… Позвольте, я вам его покажу?

— Извините, Фихт, не здесь.

Лифт остановился, скользнула открывающаяся дверь.

Строй сдала Фихта на руки дежурному. Астроном наверняка уже понял: это сцена прощания навсегда. Не сказал ни слова. Пока Фихта уводили, слезы катились из его глаз, как ртутные капли.

Строй зашла за ширму, присела на табурет и расплакалась.

* * *

Херрит, заведующая медсанчастью, была из новичков. Ее доставили сюда на последнем транспорте с людским карго. Даже при пониженной марсианской гравитации ей поначалу требовалась помощь, коль скоро перелет вызвал сердечную недостаточность, отчего Херрит все время хватала воздух как рыба и норовила упасть в обморок. Лишь тщательно составленный план регулярных физических нагрузок, да еще под надзором кардиолога, помог ей вернуть здоровье. Именно эта женщина занялась Фихтом. Наконец-то ей представилась возможность позаботиться о тех, кто страдает больше ее.

Она заметила плачущую Строй. Решила не вмешиваться. В больничных палатах и без того хватает рыданий.

* * *

Уборщик, как всегда, обрабатывал помещения. Он въехал в медсанчасть на своем самокатном пылесосе и улыбкой поприветствовал заведующую:

— Как ваше сердечко, Херрит? Надеюсь, получше?

— При виде вас, Разир, все хвори как рукой снимает.

Кожа Разира блестела, словно отполированное эбеновое дерево. Стройный, как мальчик. Налысо бритый череп. Вечно хмурое выражение лица, кроме тех минут, когда он улыбался — как сейчас, потому что Херрит ему нравилась.

Она кокетливо поинтересовалась:

— Вы, значит, так и спите в обсерватории? Не хотите ли куда-то перебраться?

— Да ведь оттуда до лестницы рукой подать. К тому же я не храплю. Вот они меня и не выставляют за дверь.

Сверкнула улыбка.

Херрит постаралась отогнать мысль, на что это похоже — оказаться с таким в одной постели.

— Что новенького показывают телескопы? Стрекоз еще не нашли?

Разир покачал головой:

— Похоже, мы ошиблись местом. Не водятся они здесь.

Разговор о стрекозах был не более чем мрачноватой шуткой из категории «между нами девочками».

До отлета, в Африке, эту историю Разир рассказал Херрит, когда она еле живой высадилась на Фарсиде — он жил со своей семьей в деревушке на берегу реки Касаи, в трех днях пути от Киншасы. Жизненных неурядиц хватало с избытком, и кое-какие члены семейного клана пошли своим путем. Назвались «Борцами за свободу», получили автомат, и порой на их долю перепадало что-то из общего котла.

«Какая у тебя может быть свобода, пока ты воюешь? Свобода доступна только в мирное время», — любил говорить Разиру старый и мудрый отец, чей брат вступил в ряды местной армии головорезов. А говорил он это каждое утро, когда после ночного отдыха отправлялся на реку отлить. Понятное дело, в ту пору Разира звали совсем по-другому, у него не было никаких устремлений, хотя отца он держал за святого.

Как-то раз мать велела ему сходить в Киншасу и принести лекарство: у отца заболело горло.

По дороге Разир углубился в некое подобие леса, где его повстречали «Борцы за свободу». И, к восторгу юноши, среди них он увидел родного дядю, который к тому моменту взял себе новое, боевое прозвище Бинжа-ля — дальше непечатно. Разир устремился к нему, широко распахнув руки для сердечных объятий и ласково зовя дядюшку его прежним, семейным именем.

Бинжа тоже поспешил навстречу племяннику.

Когда Разир приблизился, родственник врезал ему в лицо прикладом.

Разир рухнул на землю без чувств. Распластался в пыли. Когда пришел в себя, поблизости не увидел ни души — если не считать стрекозы, которая сидела на его перемазанной грязью и кровью руке. Туловище прозрачное, как синеватая дымка, цвет до того нежный, что ни одна модница и мечтать не смей. Крылышки пронизаны тончайшей золотой сканью, чье кружево беспрестанно дрожит. Вытаращенные глазки сияют точеными изумрудиками.

Множество аналогичных насекомых видел Разир доселе, но никогда в такой близи, допускающей столь подробное исследование. Стоило юноше шевельнуться, как стрекоза взмыла в воздух, описала над головой круг почета и удалилась в направлении реки. Разир следил за ней, пока она не скрылась из виду.

Специально для Херрит он объяснил, что сие удивительное создание было духовным посланником, который раскрыл юноше глаза на тот факт, что есть место, где не бывает нищеты и невежества и где родственник родственнику не враг.

Он встал на ноги и пошел в Киншасу. Чтобы работать. И учиться. Пусть даже нос еще кровоточил.

* * *

Порции еды становились все меньше, но хотя бы за воду не надо было беспокоиться. Вернее, беспокоиться никто не считал нужным: промеры показали, что пещера с подземным резервуаром была колоссальных размеров.

Жалоб на воду не поступало, пока в ней не появилась какая-то муть. Народ занервничал: уж не выпили ли мы всю подземную реку? После известного обсуждения пришли к выводу, что в пещеру надо запустить добровольца, и пусть он доложит, как там и что.

На разведку вызвалась Тирн, та самая, что некогда держала лавчонку у моря. В юности ей много приходилось плавать по ночам.

— Нет, — негромко возразил ей Сквиррел, — пойти должен я. Чтобы доказать. А то все считают меня ни на что не годным.

Она холодно взглянула на мальчишку:

— А чему тут удивляться? Ты же с родной матерью переспал… И не надо таких глаз! Она сама мне рассказала. Ничего, не волнуйся: я никому не выдам. Но исключительно ради нее, а не из-за тебя.

— Ей этого хотелось не меньше, чем мне.

Ничуть не впечатлившись, Тирн ответила:

— Ну, знаешь, мне тоже много чего хочется, так что заткнись да помалкивай, понял?

26

Жизнь на Марсе?! Все на охоту!

Бледные лучи дня застали группу людей, бредущих со стороны Западной башни.

Неподалеку от поселения, на диком и неровном пустыре, виднелся зияющий, недавно выкопанный лаз в пещеру. Рядышком переминалась с ноги на ногу парочка охранников. К ним подошла Тирн и остановилась, поеживаясь.

— Да не трясись ты так, подружка, — ободряюще сказал ей один из мужчин. — Никто там тебя не тронет. Нет там ничего.

— Это еще бабушка надвое сказала, — ответила она. — Ох и дура же я, что вызвалась…

Собралась толпа, желавшая посмотреть, как Тирн будут спускать в таинственные недра. Настроение праздничным не назвать, но в мертвом мире любое происшествие — событие. Кто-то даже взялся аплодировать, когда Тирн опускали в яму. Затем упала тишина — и едва ли не тотчас же бесстрашная дама издала звук, походивший на многократно отраженную и усиленную стенками пещеры отрыжку. Вслед за этим последовал уже семантически оформленный вопль с требованием немедленно тащить вверх. Едва голова показалась над поверхностью, Тирн прокричала — нет, не слова трусости, а настоятельную просьбу наделить ее сачком.

— Штуковины! — вопила она. — Сачок мне! Живей! Там какие-то… ну… здоровенные!

Безотлагательность в ее голосе была столь отчаянной, что многие кинулись в башню специфическим марсианским аллюром, высоко задирая колени. И как бы по волшебству — особо обратим внимание на это «как бы», потому что волшебство на Марсе поставлено вне закона, — словом, возник сачок.

Тирн хищно в него вцепилась и потребовала вновь спустить ее в подземелье. Голова в очередной раз скрылась в яме.

Все принялись ждать. Чего, спрашивается? Толпу накрыла тревожная тишина.

Визг и плеск, усиленные резонирующей пещерной полостью, напоминали надсадное отхаркивание великана. Затем последовал звонкий и членораздельный смех триумфатора:

— Попался, гаденыш!

— Эй, ты как там? — крикнули те, кто держал веревку.

— Тащи давай! Навались! — последовало снизу.

И они навалились. То, что появилось над поверхностью, походило на толстенькую ящерицу-переростка, которая отчаянно билась в сачке. Или… секундочку… или это две ящерицы?

Точно! Две штуки — а вслед за ними вылезла и Тирн, жадно глотая воздух и ежась, как мокрая псина. На нее набросили полотенце. Кто-то из охранников протянул ей дыхательную маску. Тирн закутала свои героические плечи в махровую ткань, беспрестанно ворча что-то про озноб.

Толпа переключила внимание на парочку барахтающихся существ. Не из особого научного интереса, коли что-то можно съесть. Пойманных тварей унесли в башню — прямиком на кухню. Продравшись сквозь возбужденную толпу, появилась Ноэль, невозмутимая, как парниковый огурец.

— Я запрещаю убивать эти создания. Первое слово науке. Пошли все прочь!

— Но это же пища! — запротестовала Строй.

Ноэль подарила ей взгляд, которым можно разбить кирпич.

— Пища!.. Да вы спятили? Совсем ничего не соображаете? Мы обнаружили жизнь на Марсе! Жизнь на Марсе! Не просто микроорганизмы. А целые существа! В этом наше спасение, неужто не понятно?

Народ приуныл и стал разбредаться.

— Это я их нашла, не забудьте, — сказала Тирн, до сих пор завернутая в полотенце.

— Вы совершенно правы, мадам, — заявил Нивеч, адресуя свои слова коменданту. — Благодарю вас. Открытие жизни на Марсе докажет правоту Соединенных Университетов в глазах всего мира. Нам надо лишь правильно классифицировать обнаруженных зверей. С виду ничего приятного в них нет.

— Вот именно: в них! Целых две штуки! Строй, заприте эти создания в контейнер и немедленно доставьте в научный отсек.

Так сказала Ноэль, и ее приказу повиновались. Комендант с чувством ухватила Нивеча за руку.

— Замечательно! — воскликнула она. — Великолепно!.. И вы, Тирн, вы тоже.

— Скорее уж, все мы… — пробормотал Нивеч. — Когда до Земли дойдет это известие, такое начнется…

* * *

Тирн, сейчас переодетая в свой вечный комбинезон, сидела в углу лаборатории. На груди у нее висел самодельный плакатик с надписью: «Это я открыла жизнь на Марсе!» Благодаря новому статусу ей и позволили заглянуть в научный отсек.

Зверьков, которых она отловила, поместили в прозрачные, заполненные водой аквариумы и выставили на стол. Пленники по большей части вели себя неподвижно, но порой вдруг вскидывались и бешено скребли пластиковые стенки в отчаянной попытке сбежать. Головы у них были продолговатые и костистые, глаза — крупные и белесые. «Яйцо в мешочек, да и только», — пробормотал Куд. Четыре лапы, плоские и широкие, как плавники, прижимались к чешуйчатому тельцу. В длину порядка полуметра.

Тельце заканчивалось тупоконечным хвостом. Наибольшая ширина спины не превышала десяти сантиметров, а рост в холке составлял сантиметров пятнадцать. Чешуя — или что-то очень на нее похожее — черная и блестящая, с зеленоватым отливом. Если перевернуть на спину, то взгляду открывалось гладкое, твердое и фаянсово-белое брюшко.

Зверьки умели рычать и показывать острые загнутые клыки. Еще у них имелись коренные зубы — по две штуки с каждой стороны серогубой пасти.

— Смотрите-ка, ведут себя более или менее спокойно и дышат нашим воздухом, — заметил Куд. — Подозреваю, впрочем, что от рыб-прародителей их отделяет лишь горсточка поколений. А вы как считаете?

Нивеч поинтересовался у Тирн, чем занимались зверьки в момент поимки.

— Да на них уже свои охотились или атаковали, но тут я появилась, — сообщила Тирн. — Эти двое сидели на камне, который торчал из воды.

— Ну а в воде точно такие же были создания или какой-то другой породы?

— Наверняка сказать не могу. Темно было, да и уплыли они тут же. Там был такой туннель, они в него — раз! Этих двоих я поймала без особых проблем; они были какие-то уставшие. И дышали воздухом. Кажись, там под землей есть кислород.

— Благодарю вас. Доклад ясный, четкий и понятный по всем статьям, — поклонился Нивеч.

— Ну так! Я же не дура.

Грандиозное открытие, как тряпкой, смахнуло былую застенчивость Тирн.

Куд сказал:

— Кое-что прослеживается из истории. Хотя, стоп… из доистории, хотел я сказать. Радиометрия датирует конец пермского периода отметкой двести пятьдесят миллионов лет назад. Земных лет, разумеется. Пермь пережила серьезную катастрофу. Что-то — в единственном, а может, и во множественном числе — по нам врезало… в смысле, по Земле, и на восстановление биомассы ушло еще несколько миллионов лет. Но из той братской могилы полезли…

— Секунду, — придержал Нивеч доктора Куда за локоть. — Послушайте, такие вещи надо рассказывать на общебашенном собрании, да по телемосту с другими поселениями. Все фарсидцы без исключения должны знать, чего мы тут добились. Мое личное мнение, что это самая колоссальная новость по части дарвинизма, верно?

— Согласен.

— Я тоже хочу! — закричала Тирн, вскакивая со стульчика.

* * *

В коммунальном зале негде было яблоку упасть. Собранием руководила Ноэль.

Все огорчения как рукой сняло. Каждый испытал прилив сил благодаря открытию жизни на Марсе, которая доселе считалась попросту одной из полоумных выдумок научной фантастики.

В президиум посадили двух местных врачей, Нивеча и Куда. Рядом с ними можно было видеть и Тирн — то в профиль, то в анфас.

Первое слово взял Нивеч:

— Благодаря отваге нашей Тирн — вот она — сейчас мы можем с уверенностью заявить: да, на этой планете есть нативная жизнь, сколь бы она ни отличалась от той, что была предвосхищена профессором Персивалем Лоуэллом столетия тому назад. А сейчас я с коллегами хотел бы представить вашему вниманию научную подоплеку нашего открытия… насколько мы видим ее на текущем этапе.

Затем он рассказал о ПТК, Пермско-триасовом катаклизме, когда четверть миллиарда лет назад погибла большая доля морских и сухопутных биовидов. Скорее всего причиной сей гекатомбы явилась массовая космическая бомбардировка. И маловероятно, что болиды, пронзавшие Солнечную систему, угодили в одну лишь Землю.

Нивеч подчеркнул, что излагает лишь гипотезу, однако и на Марсе мог иметь место аналогичный катаклизм.

Масштаб земной катастрофы можно видеть хотя бы из того факта, что на восстановление биоразнообразия потребовалось не менее тридцати миллионов лет. А вот Марс так и не оправился от удара.

Из расстрельного рва эволюции полезли терапсиды, а позднее цинодонты, эдакие ящеры, предки млекопитающих. Цинодонты и положили начало длинной цепочки, которая привела к появлению человека.

Далее Нивеч сообщил, что наблюдается возможное сходство между некоторыми терапсидами и существами, только что обнаруженными под Фарсидским щитом.

— Это я! Это я их обнаружила! — закричала Тирн, вскакивая со стула и размахивая руками над головой. Кто-то в зале рассмеялся, кто-то зааплодировал.

Нивеч не смог сдержать улыбки.

— Да-да, этого мы вам не забудем. — И он продолжил выступление, напирая на главный тезис: — Терапсиды развивались, а эволюция как была, так и остается непрерывной. О да, наши предки спустились с деревьев, зато их предки, в свою очередь, повылезали из могилы пермской катастрофы, чтобы забраться на деревья. Заодно не забывайте, что прежде всего должна была появиться растительность. Однако на Марсе, коль скоро он меньше по массе и расположен на самой окраине зоны климатического комфорта нашего Солнца, эволюция, как мы подозреваем, шла более мучительным путем. Существа, которых мы только что обнаружили — да-да, Тирн, мы помним, успокойтесь наконец — так вот, эти существа суть марсианские эквиваленты терапсид, живое свидетельство того системного бедствия, которое Земля давно перешагнула. Всегда имейте в виду, что научные копании в прошлом вполне могут просветить нас на предмет текущих событий. А паче всего не забывайте, что потенциальная съедобность сегодняшней находки не должна нас ослеплять, ведь мы вот-вот обязаны доложить о ней всему миру!

«КАК МЫ ВСЕГДА И УТВЕРЖДАЛИ, ЕСТЬ ЖИЗНЬ НА МАРСЕ!»

«МОЛОДАЯ ГЕРОИНЯ НАХОДИТ ТАЙНИК ЖИЗНИ (см. стр. 6)»

«ПИЩА ДЛЯ УМА НА ОГНЕННО-КРАСНОЙ ПЛАНЕТЕ»

«НФ БЕРЕТ РЕВАНШ»

Кое-кого на лекции недоставало. Тад переехал в Китайскую башню, к Гунча, а та, не желая отвлекаться, перепоручила все дела своей заместительнице.

Для Тада и Гунча было важно, чтобы он целовал ее чарующие ямочки над ягодицами. Впрочем, он и так целовал практически все, что мог, порой задумчиво, а порой без единой мысли в голове.

Гунча пылко на это откликалась, иногда даже акробатически.

— Я расположена быть так положена, — хихикала она. — Ты не против, если я поиграю словами?

— О, ты можешь играть чем и как хочешь — даже способами, какие мы еще не пробовали.

Она перевернулась на спину, чтобы поудобнее ухватиться за его инструмент.

— Бедненький, совсем про тебя забыли… Я должна немедленно дать ему пристанище!

Озорно улыбаясь, она воплотила свои слова на деле, только медленно-премедленно.

Тад притянул ее поплотнее.

— О! О! О! Гунча, дражайшая моя, ты и есть доказательство жизни на Марсе. Настоящей жизни…

* * *

Впрочем, отнюдь не только секс занимал мысли Чан Му-гунча. Из Западной башни прислали приглашение посмотреть на зверьков, пойманных в подземной реке, что протекала между Западом и Китаем в неизвестном направлении.

Гунча приняла приглашение и в назначенный час появилась в компании Чинь Хуа, своего зама по науке, и ряда других сановников. Возле входного шлюза их уже поджидала Ноэль вместе с западным ученым. Оказывая китайской комендантше всевозможные знаки почета, Ноэль провела Гунча и Чинь Хуа по местным лабораториям, где обоих отловленных рыбозверьков уже переместили в общий объемистый резервуар. Позаботились и приглушить свет, дабы воссоздать предполагаемо-предпочтительную обстановку для квазитерапсид.

Появился Нивеч — учтиво-прохладный. Он вкратце обрисовал суть открытия и историю поимки сих образчиков ареофауны, старательно избегая любого упоминания имени Тирн. Специально для Чан Му-гунча тезисно изложил теорию, согласно которой эти животные — частью рептилии, а частью млекопитающие — были эквивалентами земных терапсид, а позднее и цинодонтов, которые существовали где-то 260 миллионов лет назад. Что именно могло получиться из пойманных экземпляров, он оставил за скобками.

Зашел разговор об организации экспедиции по отлову дополнительных биообразцов.

На этом Нивеч раскланялся, оставив Гунча и Чинь Хуа наедине с их думами.

Дощечку, выделенную из запасов стройуправления, зверьки приспособили себе под насест. Наполовину высунувшись из воды, они улеглись на деревяшку головогрудью — и замерли; пока Гунча медленно обходила аквариум, за ней непрерывно следили их глазки-пуговицы. В остальном пленники сохраняли полнейшую неподвижность, удрученно склонив костистые головы на импровизированную плаху. Широкие плавникоподобные конечности судорожно вцепились коготками в дерево.

Чинь Хуа вносил заметки в свой часопьютер и бормотал:

— Классификация данных животных как древних пермийцев преждевременна… Исследования не проводились… У нас нет никаких доказательств, что терапсиды были чешуйчатыми… Эти создания должны обитать в воде, чтобы получать требуемую долю кислорода…

Чан Му-гунча едва обращала на него внимание. Она стояла и молча разглядывала плененных рыбообразных. Те таращились в ответ. Не передавая ни крохи эмпатии — как и она им. Никакого, впрочем, омерзения с обеих сторон.

Положив ладонь на стенку аквариума, Гунча размышляла.

Им трудно. Они силятся выжить. Размножиться. Продолжить начатое. Ну и разумеется, когда-нибудь придется умереть. Что бы ни творилось у них в голове, это была реакция на окружающую среду.

Что же в этом представляется ей таким страшным, таким живучим, таким неизъяснимым? Разве не правда, что эти качества, сколь бы темными, древними и чужими они ни были — все эти качества, вдруг возникшие перед ее внутренним взором без приглашения, — были частью ее самой? Что их разделяло все человечество, загнанное в ловушку времени?

Наконец она обернулась к Чинь Хуа.

— Пометьте у себя, что мы видели их живьем.

27

На путь-дорожку

Подготовка к ежемесячной экспедиции, которой был занят Геринт, шла полным ходом. Не тот он человек, чтобы позволить растреклятым терапсидам выбить себя из наезженной колеи.

Первая разведмиссия проверила подземный источник воды, на который в свое время наткнулся робот-вездеход. В скважину опустили отвес. Вода оказалась на значительной глубине, однако размеры подземной полости установить не удалось. Вопрос об отправке ныряльщика, что тем самым предполагало бурение куда более широкой скважины, откладывался раз за разом, а потом и вовсе был позабыт.

Геринт ничего не сказал — даже своей партнессе, доктору Жиор, — но про себя пылал бешенством, что упустил шанс погрузиться в местную водяную пучину. Ведь мог бы пожать лавры первооткрывателя марсианской жизни. Вместо этой тупой самки Тирн. Дура неотесанная.

Тем временем под его руководством в путь вышла группа из пары дюжин мужчин и женщин, надлежащим образом экипированных и снабженных кислородными масками. Одна из поставленных задач предполагала поддержание контакта с самой планетой. Ну и была еще надежда наткнуться на некий ответ или новый вопрос, которым можно было заинтриговать научное сообщество на Земле… и тем самым не дать иссякнуть притоку СУ-инвестиций.

* * *

Экспедиция вышла в путь во сколько-то часов марсианского пополудни. Сначала члены поисковых партий держали друг дружку на коротком поводке: легком, но прочном тросике. Оказалось, что это неудобно. Сейчас сотрудники экспедиции были вольны рассыпаться по сторонам, но при этом полагалось находиться в пределах видимости. И не из страха — как они шутили — перед зелеными человечками, а исключительно ради борьбы с чувством предельной уединенности. Закатные тени сгущались, усугубляя ощущение заброшенности. Экспедиция уходила в доселе неизведанные края.

Человек — животное социальное. Здесь, на пустынных взгорьях, на него наваливается тоскливое одиночество. Даже когда сосед под рукой.

…Они шли, загребая ногами пыль, в направлении вулкана Керавнский купол. На пути попадались небольшие круглые ямки, созданные прилетевшими из космоса камнями. Каждое такое блюдце подвергалось осмотру.

В то время как Земля носится вокруг Солнца, описывая чуть ли не идеальный круг, орбита Марса намного более вытянута. Расстояние между этими планетами все время меняется. Так, например, когда они находятся в верхнем соединении — то бишь, с противоположных от Солнца сторон, — дистанция составляет порядка пятидесяти пяти миллионов миль. А когда Земля проскакивает между Марсом и нашим центральным светилом, то есть в так называемой оппозиции, это расстояние может сократиться аж до четырех миллионов. Другими словами, моменты, когда Земля то светлеет, то бледнеет на марсианском небосклоне, определяются законами орбитального движения обеих планет.

Ничего простого тут нет. В смысле тут, на Марсе. Пыльные бури уже не раз срывали планы по отправке очередной поисковой экспедиции. В данном случае разведпартия вышла в путь ближе к концу весны, когда кругом тихо, а в небе чисто. Сияло солнышко — крошечный диск, украдкой кативший за горизонт. Малая луна Деймос висела высоко и была едва заметна на фоне звездной россыпи. Вскоре должен был взойти и Фобос.

Ни бурь. Ни ветров. Ни звука. Тишина подобно вечности. Едва нарушаемая хрустом щебня под подошвами пары дюжин сапог, топчущих реголит.

Мужчины и женщины экспедиции передвигались в меланхолическом ритме, потихоньку углубляясь куда-то к северу. Большинство из них сходилось во мнении, что окружающая панорама не без красоты и вызывает некое, еще не имеющее названия чувство, спаянное из сожаления и восторга. Сила этого впечатления оказалась такой, что среди участников похода расплылось молчание. Хотя сюда их заманило безразличие к религии, сакральность обстановки переполняла душу.

Позднее, вернувшись в башню и скинув тяжелые облачения, им предстояло обсудить эту неопределенную и неопределяемую эмоцию, а главное — по возможности — окрестить ее. Пока что было выдвинуто только одно словечко-кандидат, да и то составленное из греческих корней «сожаление» и «величественность». Метанипоко.

Выйдя к Керавнскому куполу, они полезли по его западному склону. В авангарде шел сам Геринт. На пути встретилась широкая расселина, послужившая им своего рода путепроводной галереей. На Земле подобное восхождение стало бы пыткой. Здесь… так, детский сад на прогулке. В общем, они лезли, лезли — и вылезли на подветре… нет, лучше сказать, на подзакатную сторону.

Вблизи зазубренной кромки жерла отыскались изрядные запасы лавовых наплывов. Еще чуть-чуть — и вот уже глазам открылись параллельные полосы разноцветных пород, внешне напоминавшие нанизанные бусины.

— Ой! Что это? — воскликнула вдруг Вуки. — Никак, рыбка?!

Все сгрудились вокруг находки, силясь нагнуться пониже — насколько позволяли жестковатые гармошки скафандров-хуахэнов. И не зря: в одном из полосчатых слоев обнаженной породы действительно виднелся рыбообразный отпечаток. Без детальной проработки, ни головы, ни плавников, но ошибиться невозможно… Уж не детеныш ли терапсиды?

Посветили фонариком. Вуки закричала:

— Да! Да! Нашли! Былая жизнь! Ур-ра! Ах, какое везение! Почти столь же важная находка, как та парочка зверьков.

Какая-то женщина взялась ковырять камень перочинным ножом.

— Лично я, моя голуба, не торопилась бы с такими заявлениями. Вот вам еще один отпечаток, в форме листа. И не рыба это вовсе…

— А я говорю, рыба! — кипятилась Вуки. — Да что ж ты такая непонятливая! Чего одинокому листу делать на вулкане, а?

К беседе присоединился мужчина, поинтересовавшийся, чего ради одинокой рыбе лезть в жерло. Возник спор. Учтивый, в меру прохладный, но быстро закипавший.

И тут Вуки вдруг поменяла точку зрения.

— А и впрямь, — удивилась она, — как эта рыбешка умудрилась заскочить внутрь вулканического жерла?

Надежда на научное открытие вскружила Вуки голову. Вот она и ошиблась. Тысяча извинений.

— Тут насмотришься на этих… как они… терапсиды… думаешь, того и гляди еще что-то новенькое обнаружится… Ведь кто знает… В общем, извините.

— Пустяки, — отмахнулся Геринт.

Все стояли молча, запеленатые неподвижностью, разглядывая мыски собственных сапог или отвернувшись куда-то в пространство.

Над головами — роскошный бархат бесконечной тьмы, бледный зодиакальный свет. Где-то там летела комета, все глубже забираясь в местную звездную систему, ближе к Солнцу…

В назначенный срок они вернулись в Западную башню. Надежда — какая все же презренная слабость. Вылезает, когда ее меньше всего ждешь.

Не пойми откуда — но к Солнцу. Как та комета…

* * *

После возвращения экспедиции оба пола приняли совместный душ. Затем состоялось плановое корпоративное совещание. Кое-какое время убили за спорами о рыбовидной находке, обсудив архетипические формы окаменелостей. Затем переключились на вопрос, как следует именовать новую эмоцию, которую многие из них пережили в только что состоявшемся походе. В итоге договорились остановиться на метанипоко. На сочетании сожаления и восторга повышенной интенсивности.

Строй ратовала за свой зельбстхильфлосцванг. Словечко обсудили, но отвергли. Тогда заведующей столовой пришло в голову, что людям попросту не нравится признавать, что они порой сами себя принуждают.

После совещания к ней подошло несколько человек со словами поддержки: мол, нам-то ваше предложение понравилось и жаль, что его не приняли. Кое-кто признался даже, что это непроизносимое слово напрямую относится к ним.

* * *

Нейробиолог и по совместительству научный советник по имени Лок заявила:

— Мы уже знаем, через какой механизм квантовая когерентность реализует свою роль в биологических системах. Нейроны плюс межнейронные синапсы функционируют подобно транзисторам. Последовательное изменение окружающей среды может в конечном итоге сработать как тумблер, переключив наш разум в режим расширенного сознания — под которым я подразумеваю усвоение новых данных и гиперстимулированную умственную деятельность. Против метанипоконе возражаю, оговорив заранее, что для надлежащего восприятия нового образа жизни нам потребуется целый ворох неологизмов.

Дзынь!

Керн напрягла связки и, перекричав других, напомнила, что после отлета с Земли человеческая нейроанатомия уже в какой-то степени иная; для описания незнакомых аспектов надобна новая фразеология.

Ноэль грохнула кулаком по столу.

— Мы должны смотреть вперед. На нас, здесь живущих, распространяется новый порядок, к которому мы обязаны адаптироваться. Это нелегко. Мы склонны путать булыжник с рыбкой или древесным листочком, хотя нам «известно» — в кавычках, — что ни того ни другого на Марсе отродясь не было.

Лок согласно кивнула.

— Наши новейшие открытия нельзя с полным правом именовать терапсидами. Терапсиды обитали только на Земле, к тому же страшно давно. У них нет ничего общего с местными тварями. Вспомните, как человек в минувшие эпохи тщился подогнать мир небесных тел под свой собственный порядок. К примеру, мы до сих пор толкуем про галактики. Но разве слово «галактика» в своем исходном смысле не означало молоко, брызнувшее из груди какой-то ветреной греческой богини?

Бум!

Умная беседа проходила под звон и стук с нижних ярусов.

Слово взяла Шия:

— Итак, Марс подчиняет нас своему собственному порядку. Так может, нам тут вообще не место? Мы рассуждаем… а если нет, то давно пора начать… рассуждаем о беспощадности природы. Так называемые терапсиды способны размножаться, это совершенно очевидно, но ведь они местные, тут их родной дом. А вот намприрода не позволяет иметь живых детей. Она как бы говорит: «Ишь чего удумали, голубчики! А ну брысь отсюда!»

Бах!

— Шия, мы все глубоко тебе сочувствуем. Мы знаем, до чего болезненна такая потеря, — заговорил один из техников-смотрителей. — Однако прислушайтесь на секундочку! Вы знаете, что это такое? Что там стучит да бренчит? Это наши ребята клепают центрифугу для беременных! Или карусель, если кто хочет словечко повеселее. Короче, всех беременных баб туда посадим — и пускай себе катаются на здоровье, центробежной силой детишек вынашивают. А потом как пойдут рожать крепеньких да здоровеньких, только держись!

* * *

Летели дни, а с ними вахты.

28

Головоломка для Мангаляна

Ноэль беседовала с Даарком у себя в комнате, сидя друг напротив друга за рабочим столом.

— Я про квазитерапсид. Эпохальное открытие, вы не находите?

— Пермь во плоти, — кивнул Даарк. — Открывает новые пути в науках.

— Теперь нас ждет свежая головная боль, — подхватила Ноэль, — так что предупреждаю заранее. Ученые мужи всех мастей вот-вот заявят, чтобы мы отослали наших питомцев на Землю. Там-де им самое место: изучение, классификация…

— Не говоря уже про зверинцы, — вставил Даарк.

— Словом, открытие хоть куда. И еще неизвестно, какие другие сюрпризы могут нас ждать в подземном водопроводе. Что, если научная элита решит прислать спецгруппу для изучения этих тварей in situ? Наш долг — выжать из находки все, что только можно. Может, есть смысл выторговать себе в обмен побольше еды?.. Я не отрицаю, что у нас ресурсы ограничены, и с научной точки зрения этих тварей лучше отправить в какой-нибудь земной, отлично оснащенный наукоград.

Даарк задумчиво грыз собственный ноготь.

— Не уверен, что вопрос вообще можно так ставить. В конце концов, мы подчиняемся… вернее, с потрохами принадлежим Соединенным Университетам. Разве они не вправе попросту приказать нам безо всяких компенсаций?

— Значит, надо тянуть время, клянчить и выцыганивать лучшие условия.

Они помолчали.

Мысли Даарка вдруг пошли новым путем. Там, на Земле, за окном его рабочего кабинета росли лютики. Листочки как сердечки, только темно-зеленые. Влажные, в капельках росы, за миг до нежного прикосновения осени-волшебницы…

Нынче, имея на вооружении — спасибо Иггог! — новые знания, он думал (или это делали за него?) о Ноэль, о Розмари Кавендиш, о ее теле, характере, улыбке, жестах. О том, на что это похоже — состоять с ней в интимной близости. Вот они сидят сейчас рядышком, разговаривают о находках, о вещах древних-предревних. Интересно, а у нее есть предмет тоски? Объект желаний, обрести который она надеется еще до того, как осень коснется ее собственных листочков?

На краю столешницы покоится ее рука… вернее, ладонь. Сколь многое дозволялось этой ладони проделывать с ее телом… Зачем они вообще сюда прилетели, в мертвое, простерилизованное место? От чего бежали? Почему? На что возлагали самые сокровенные, самые глубинные надежды? Не прозябать же им суждено, подобно лютику; наоборот, должно быть нечто побудительное, затаенное, нечто неизъяснимое и вместе с тем оглушающе громкое — вот как эта тишина, что пролегла между ними, между их устремленными друг на друга взглядами…

Он накрыл ее ладонь своею.

Заулыбавшись и трепеща ресницами, она отдернула руку. Не теряя улыбки, пробормотала: «Невеста Христова…»

И тогда Даарк промолвил:

— Есть еще один вопрос, который я желал бы с вами обсудить. — Он и сам понимал, до чего глухо и тускло звучал сейчас его голос. — Недавно я побывал участником весьма тревожной беседы. С нашей «всезнайкой». Нет-нет, я не про вас. Про другую… Так вот из ее слов — которые, впрочем, не всегда отражают истину, — выходило, что отбор кандидатов на Марс был подтасован. Что мы отнюдь не элита, а отребье. Под тем или иным углом зрения. Что вы на это скажете?

— Так. Секундочку. Еще какие домыслы?

Даарк хмуро разглядывал столешницу.

— Ну-у… Еще она заявила — я и на минуту в это не поверил! — что… кхм… прошу прощения, многоуважаемая Ноэль: за что купил, за то и… в общем, у вас с Мангаляном были-де отношения…

Ноэль поставила локоть на стол и подперла лоб раскрытой ладонью. После длительного молчания горько усмехнулась:

— Жаль, что она ошиблась… Да, я любила этого человека. Но он был женат. И мне приходилось прятать мои чувства. Наверное, зря…

Они вновь помолчали.

— Эта ваша сплетница, — продолжила Ноэль, — кстати, я, кажется, знаю, о ком вы, — так вот в чем-то ее можно понять. У нас с Мангаляном действительно было кое-что особенное, а именно, некий проект, который шел параллельно курсу декларируемых целей СУ. Мы о нем помалкивали, ибо речь шла о… скажем так, об инстинкте и интуиции. Есть все основания изучать эти качества даже в наших условиях, и я до сих пор отчитываюсь за такую работу. Вот почему мы, возможно, производили впечатление близкой пары.

— Как-как? — недоуменно переспросил Даарк. — Интуиция, говорите?

— Если угодно, речь идет о нашей инстинктивной реакции на других, как на незнакомцев, так и на тех, кого мы любим. Допустим, идете вы по улице. Кто-то приближается. Незнакомец. И в одно мгновение вы принимаете решение, как себя вести. Если поздороваться, то как именно: «Привет!», или «Здравствуйте!», или «Добрый день». А может, просто «Здрс-с-с-с»? Или вообще продефилировать мимо в гордом молчании. Но почему и как, что за механизм тут срабатывает? Не восходит ли он к тем временам, когда каждый встречный и поперечный мог прятать за спиной суковатую дубину?

— Гм… И нечто похожее мы наблюдаем в разговорах, вы к этому клоните?

Ноэль повела плечом.

— У нас в университете был один профессор — немец — так вот он изучал амигдалу, миндалевидное тело. По его мнению, в каждой из ситуаций, о которых я говорила, миндалина как бы перебрасывает нас в прошлое, только умозрительно. Он утверждал, что пока не появился неокортекс, именно миндалина выполняла функции головного мозга. И знаете, мы ведь и вправду способны мысленно переноситься в прошлое…

«Вот тебе и лютик», — подумал Даарк.

Ноэль тем временем продолжала:

— …что заодно позволяет объяснить нашу любовь к историческим романам.

Тут сработал ее визгун.

— Ноэль? Звонили астрономы, говорят, ЧП на горизонте.

* * *

Вернувшись к работе, Фихт изучал все тот же загадочный шар в недрах облака Оорта. Стоял третий час ночи. Его товарищи уже отошли ко сну. А он только что обнаружил, что вокруг Эриды вроде бы обращается еще один крошечный спутник, второй по счету. Страшным усилием воли астроном сдержал позыв разбудить коллег и объявить об открытии. Стиснув виски ладонями, Фихт описывал круги по обсерватории — и тут краешком глаза заметил искорку. Он кашлянул.

Уставился на неожиданное сияющее пятнышко к северу. Нет, это не комета. Тогда что? Близко. И километра не будет. Фихт не мог, не осмеливался высказать догадку.

Он поднял Разира, и тот сразу насторожился. Они вместе принялись разглядывать источник света.

Судя по азимуту, ответ может быть только один. Это Зюйдамерская башня, и она полыхает. Языки пламени крыльями выбивались из верхних ярусов, чтобы тут же погаснуть как обрезанные. Огонь жил на башенном кислороде, но погибал без воздуха, которого не имелось снаружи.

Пока Фихт трясся как от озноба, Разир метнулся к рубильнику сирены гражданской тревоги, после чего заскочил в скоростной лифт и понесся вниз.

Вой сирены разбудил ярусы, и сейчас в коридорах толпился встревоженный народ. Херб крикнул:

— Что, если нас засыплет искрами и мы тоже полыхнем?!

— А-а, да брось ты, — отмахнулась Ума. — Как это вообще возможно? Забыл разве: тут пламя не передается.

Лок ее поддержала.

— Внимание всем! Эй! Сюда слушайте! Ситуация чрезвычайная — понятное дело, для зюйдамерцев, но и для нас тоже. Что будем делать? И если у кого нет идей, пусть держит рот на замке.

— Да разве им поможешь? — ныла Керн. — У нас и так воды не хватает. Я уж не говорю про шланги. Нет, пожарники из нас никакие.

— Спешу обратить ваше внимание, — вставил циничный Доран, — что огонь успеет уничтожить весь тамошний кислород раньше, чем туда доскачет призовой рысак.

— Значит, они все обречены! — воскликнула Строй.

— Благодарю вас, — поклонился Доран. — Вы лучше меня знаете, что я хотел сказать.

— Некоторые могут выбраться, надев дыхательные маски, — заметила только что подошедшая Ноэль.

Толпа застыла с разинутыми ртами. Творилось нечто новое и внушающее смутную тревогу.

* * *

Сан-Диего был одновременно городом и портом на юго-западном побережье Северной Америки. От вездесущей рецессии он пострадал меньше других, коль скоро судоходство осталось на плаву. А все оттого, что тем, кто верил в авиаперевозки, грозила вечная опасность от рук террористов, которые наизобретали всяческих ракет, чтобы поджигать ими топливные баки самолетов. Даже с превеликого расстояния, например, со льдов северо-западной Канады.

Перемещения на скоростных автокарах тоже не были подарком: мины, от которых раньше страдал весь прочий мир, нынче добрались и до Штатов. И это несмотря на постоянное патрулирование полицией (которая после недавнего инцидента сама успела попасть под подозрение).

Никогда еще Штаты не оказывались в столь плачевном положении. И все же Мангалян — чья преждевременная кончина оказалась глупой выдумкой — держал перед конференц-залом Дома собраний Сан-Диего речь, полную оптимизма и выражений на чистейшем испанском языке.

— Эта великая страна превозможет любые невзгоды, как уже не раз доказывала своими победами над врагами и обстоятельствами. Да, сейчас война пришла к вам в дом… я имею в виду восточные штаты… но вы все равно оде́ржите верх и лишь окрепнете в борьбе, в чем я ничуть не сомневаюсь. Ваш долг состоит не только в том, чтобы помогать войскам, но и сохранять все те либеральные ценности, за которые вас так уважает мир. Позвольте один пример. Он более чем кстати. Речь идет о вашей — нашей — колонизации Марса. В глазах многих финансирование сего беспрецедентного проекта лишь обескровливает лучшие вузы. А я утверждаю, что наша заявка на Марс в роли обиталища человека представляет собой естественный шаг, который надо делать, пока есть силы. Впрочем, выход на научную тропу отнюдь не означает отказ от моральной ответственности. Нам уже открылась новая страница марсианской истории, которая много чего поведала о ранимости всей Солнечной системы. С обретением дополнительных сведений мы станем лучше понимать ордовикский период и его фауну.

Однако прежде необходимо обратиться к более насущному вопросу.

Одна из башен нарушила правила внутреннего распорядка, которые мы с вами установили после всестороннего обсуждения — и в результате сама же и пострадала. Случился пожар, уничтоживший Зюйдамерскую колонию, чьи жители проштрафились. Мы тем не менее не видим себя в роли судей. Напротив, считаем своим долгом приходить на помощь там, где только возможно. В связи с этим я приказал Западной башне принять и разместить всех уцелевших, и я знаю, что наши отважные колонисты выполнят мое распоряжение.

А теперь к следующему пункту повестки дня…

Мангалян сделал секундную паузу, с удовольствием отмечая одобрительный гул, которым было встречено его заявление, — и не обращая внимания на всех тех, кто хмуро воздержался от аплодисментов.

* * *

Когда встреча завершилась, Мангалян со своей охраной выскользнул через боковую дверь грандиозного конференц-зала. Он не собирался отвечать на вопросы, тем более давать интервью прессе, и не мешкая устремился по плохо освещенному коридору.

Его телохранитель, Рэй Саскач по прозвищу «Носорог», был новичком в своем деле, однако проявил настоящий профессионализм.

— Сюда! — скомандовал Носорог, придерживая босса за рукав. — Лучше свернуть в этот проход, так безопаснее. Машина уже ждет.

Следуя указаниям, Мангалян забирался все глубже и глубже в закоулки Дома собраний. Освещение и здесь оставляло желать лучшего. В дальнем конце маячил некий силуэт, что-то вроде человека в униформе.

И тут Мангаляна вдруг пробило чувство опасности. Он замер. Не исключено, что это миндалина зашептала ему на ушко.

— Ах, я оставил свой блокнот…

Не успел он развернуться, чтобы бегом кинуться обратно, как Носорог обвил его шею могучей рукой, вздернул повыше и всадил колено в почку. Человек в униформе помчался на подмогу предателю.

Вдвоем они оттащили барахтавшегося Мангаляна к ближайшей двери, что выходила на задний двор Дома собраний, где стоял рычащий грузовик.

— Будешь знать, как доить вузы… — пыхтел Носорог. — Тоже мне, раскомандовался…

Мангаляна швырнули в кузов и захлопнули дверцу.

Больше его живым не видели.

29

Вопросы эволюции

Оглушающее известие о гибели Мангаляна — на сей раз, увы, всамделишной — еще не успело достичь Фарсиды, когда перед колонистами встал крохотный, но срочный вопрос. А все потому, что Шия заявилась в медсанчасть с приличным «фонарем». Мало того, врачи опасались, что поврежден зрачок. Вот уже больше года минуло с потери младенца, а Шия так и не вышла из депрессии; сочувствие, проявленное санитарками, заставило ее разрыдаться.

Слухи тем временем множились.

— Тут и гадать нечего: Фиппова работенка, — заявила Лок, которая еще во время перелета проявила себя закоренелой мужененавистницей. — В кутузку его, подлеца.

— Его тоже можно понять. Старая рана, — возразила Херрит. — Шия так и не призналась, кто был папашей. Вот Фипп и не выдержал. Заехал ей от души.

— Эх, страдает человек… Ревность!

— Ага, типичный самец, — съехидничал Разир. — Ежели что не по нам, сразу в глаз. От нас, мужиков, вечные неприятности. А вот китайцы — молодцы. У них в башне девяносто процентов женщин.

— Зато их начальница, Гунча, втюрилась в одного из наших, — заметила Строй. — У самцов одна и та же проблема: переизбыток тестостерона. Навыращивали себе гонад, вот и неймется им.

— А ты, кажется, чуть было не вошла в плотный контакт с самым длинным хоботком на Марсе?

Строй расхохоталась:

— Чуть-чуть не считается! Эх, промашка вышла: он предлагал посмотреть, да я отказалась. У него, как я понимаю, с одной стороны нехватка мужского гормона, а с другой — слоновая болезнь.

— Причем в остальных отношениях Фихт вполне нормальный мужчина, к тому же с высоким показателем интеллекта. Зачем же он носится со своим шлангом и всем предлагает на него взглянуть? Тут отчаяние или тщеславие?

— Обычно мужики это делают из гордости или похоти.

— А чем вы недовольны? Дело-то естественное, — откликнулся Разир.

— Меня всегда мучил вопрос: бывают ли мужики разочарованы, когда видят наш заветный секрет, — поделилась Строй.

Думы Ноэль были на совсем ином уровне.

— Женщины редко когда дерутся между собой, хотя такое и встречается. Мужчины сильнее, что, вероятно, указывает на их предназначение: быть охотниками. Мужчины бьются. У них есть потребность кое-чего достичь, а именно возмужалости. Воинская служба традиционно считается исключительно мужским занятием. Для смельчаков. Своего рода инициация, пропуск в мужское сообщество, по всей видимости, рудимент древнейших ритуалов африканских племен, где юноша должен убить льва голыми руками или отыметь самку гориллы…

— Вот-вот, с члена все и начинается.

Строй вскинула руку.

— Я всегда считала, что в мужской и женской психике скорее больше общего, чем несхожего. Вот отчего разные характеры могут сливаться в счастливом единении — например, в любовной интрижке. По крайней мере на время.

Ноэль сухо кивнула и отправилась к себе. В комнату подселили еще одну женщину, и комендант башни не очень-то приветствовала утрату личного пространства.

Разир выказал интерес к разговору на тему разных психологий.

— Проследим, к примеру, за поведением Тада и Гунча, — начал он.

Раздались смешки — кое-где даже завистливые.

— Что значит «проследим»? Ты что, любитель подглядывать?

— А жаль, что не бывает третьего пола, — вздохнула Строй. — Чем больше участников, тем интереснее.

— И чем бы этот третий пол занимался?

— Вел счет? Как на матче…

* * *

— Ой, меня тошнило, как… я не знаю… кого на свете больше всего рвет?.. короче, развезло как свинью. В жизни больше туда не залезу, — говорила Туот, жалуясь Даарку на катание в новехонькой центрифуге для беременных. Она во всех красках и звуках изобразила, как именно тошнило ее, после чего взялась повторять это от имени своих товарок. — А вообще, это очень странно. Смотри, Марс ведь тоже крутится? Отчего же мы не блюем?

— Надо спуститься в погреб и поговорить с инженерами. Может, дело в регулировке скорости?

Туот картинно дернула плечиком:

— Все равно не полезу туда, ни за какие коврижки в мире. Хотя бы и с китайским чаем… Ой, а ты слыхал новость про этого шельмеца… как его… Сквиррел?

* * *

Через сутки после пожара и начала марсианского лета кое-какие зюйдамерские погорельцы еще сидели под дверями соседских башен, сгрудившись вокруг воздушных баллонов, которые они либо притащили с собой, либо получили по гуманитарной помощи. Непонятно отчего, но все эти бедолаги казались лишь облачком на горизонте — в сравнении с самим фактом катастрофы, которая легла на Западную башню грозовой тучей. Айми порывалась обсудить ситуацию, понимая, до чего насущным является скорейшее принятие решения.

— Мы все расстроены бедой с Зюйдамерской башней. Погибли многие, а ведь они такие же люди, как и мы. Хотя мы обязаны что-то предпринять, мы просто сидим сложа руки и ждем каких-то распоряжений. С чего это вдруг? Неужели сострадание появляется по указке? — Она фыркнула. — Сидим и делаем вид, что слишком заняты ремонтом фильтра на водозаборнике, куда написали местные рыбозверьки…

— И не будем забывать, что в той воде искупалась Тирн! — крикнул кто-то с места.

— А как насчет куда более серьезной головной боли, а именно нашей неспособности размножаться на сей отсталой планете? Смерть в огне прямо сейчас или же смерть по прошествии некоего времени… Да весь этот проект яйца выеденного не стоит, если у нас не будет детей! Парадигма освоения Солнечной системы целиком зиждется на плечах будущего поколения — родившегося вне Земли. Незадолго до нашего вылета с Луны, — продолжала Айми, — я сходила в оперу под названием «Але, Сатурн! Сталь на проводе». Музыка просто фантастическая, но сюжет, как сплошь и рядом бывает с операми, ни в какие ворота не лезет. Наш герой влюбляется в таинственную незнакомку, которая прибыла на Землю с одной из сатурнянских лун. Между тем сын героя, Кандо, пропадает где-то в космосе, и о нем ни слуху, ни духу… Разыгрывается кошмарная буря — дзынь! соло на тарелках, — наш герой спасает загадочную красавицу от утопления. Романтическое соитие, и лишь по его окончании гостья Земли раскрывает тайну: она, оказывается, создание металлическое. У них рождается полностью железный мальчик, и вся троица летит на Титан, ту самую сатурнянскую луну, где обитают ее соплеменники. И там наш герой встречает блудного сына. Всеобщая радость и умиление! Занавес.

Многие не сдержали презрительного фырканья.

Айми не унималась:

— Я это к чему? А к тому, что хотя пение было замечательное, музыка супер и декорации не подкачали, более нелепого сюжета и вообразить трудно. Скажем, Лев Толстой в своем эссе «Что такое искусство?» высмеял оперу с похожим — по духу — содержанием. Необходимо стать ряженым, чтобы зрителя можно было протащить через все три акта. Но задумайтесь еще разок про «Але, Сатурн!». Нет ли тут потаенного смысла? Что, если для заселения далеких планет нам действительно надо изменить себя? Мутировать? Как знать, может, мы уже переживаем пресловутую бурю, гибель наших драгоценных младенцев, и лишь после нее, приобретя нужную форму для дальнейшей — надеемся мы — экспансии, хотя бы и на Юпитер с его лунами. Эволюция — процесс непрерывный. Примеров тому не сосчитаешь. Ну-ка, кто может привести хотя бы один?

Быстрее всех оказался Доран.

— Вышло так, что на свет меня произвели в стране, которая тоже претерпевала своего рода эволюцию. Некогда ее называли Югославией. Куда ни кинь, сплошной хаос, и родители решили перебраться со мной на некий хорватский островок. Там жили ящерицы, у которых захват челюстей — другими словами, укус — намного превосходил способности ящериц на соседских островах. Из-за более пышной и прочной растительности. Этому я сам свидетель: одна из них меня цапнула. — Как всегда, Доран изъяснялся без особых церемоний. Пока слушатели хмыкали, он добавил: — Вот вам пример моей личной боли, за которую следует винить эволюцию, хотя есть случаи похлеще. Например, африканские слоны с их укороченными бивнями, о чем как-то раз упоминал Даарк.

Кто-то принялся выкрикивать с места, что и бактерии с дикой скоростью мутируют, приобретая резистентность к антибиотикам.

Айми вскинула над головой обе руки:

— Ну хватит, хватит. Подведем итоги. Подождите всего-то лет пять. Наши матки приспособятся к местным условиям. Ну чем матка хуже слоновьего бивня! Наши плоды тоже сообразят, что к чему. Да мы будем ходить по пояс в младенцах! На спор?

К ее изумлению, аудитория взорвалась восторгом.

Будто других дел нет.

* * *

К полнейшему изумлению Айми, никто из ее товарищей — даже самых образованных — не удосужился прочесть дарвиновский труд «О происхождении видов», пусть даже они поняли и приняли умозаключение Дорана как само собой разумеющееся. У Айми на диске нашлось старинное издание книги Алана Мурхеда, и она проигрывала запись любым желающим, многие из которых особенно интересовались описанием тех открытий, которые Дарвин сделал на Галапагосах.

«Вьюрки оказались невзрачными и пели отчаянно немузыкальными голосами. Все как один с куцыми хвостиками. Они строили гнезда с навесами и откладывали по четыре яйца в пунцовых крапинках. Оперение относительно разнообразное: от черного как смоль до зеленого, согласно территории обитания… Но в первую очередь Дарвина изумило многообразие форм их клювов. Было очевидно, что на разных островах птицам были доступны несхожие виды пищи. К тому моменту он, должно быть, уже понял, что оказался у истоков ошеломительного и тревожного открытия…»

— Смотрите, — говорила Айми, — мы все равно что те вьюрки, «согласно территории обитания» пребывающие на пороге эволюционного скачка. Какие там терапсиды! Тьфу, древность допотопная. Зато мы — новый этап. Гордитесь!

* * *

Среди неучастников собрания имелось три лица, представляющих известный интерес, как-то: Ноэль, которая упорно ждала СУ-ответа на предмет погорельцев-зюйдамерцев; Фихт, который сменился с вахты и уже спал в койке-этажерке, уложив свой пенис вдоль ноги как дрессированную гадюку; и Тад, который обнимался со своей сливочно-кремовой любовью по имени Чан Му-гунча лицом к лицу, всасывая ее дыхание и прелесть.

Вряд ли эта парочка любовников, столь прикипевших друг к другу, с энтузиазмом принялась бы читать дарвиновское «Происхождение человека» — а зря: они узнали бы, что «…духовная сторона [рас] представляет тоже много различий, главным образом, как кажется, в эмоциональном отношении, но также и по умственным способностям».

Что до их физических и сексуальных несхожестей, то взаимная притягательность была обязана в первую очередь экзотике: ксенофобия стояла на ушах.

* * *

Лок была женщиной тихой, но тут и она не выдержала, на последнюю ремарку Айми заявив вот что:

— Когда человек вышел из Африки, одни племена отправились в Европу, другие — в Азию. Те, кто взял курс на закат, нашли себе лесистую местность. А те, кто двигался встречь солнцу, наткнулись на заросли бамбука, бесценного растения, годящегося на что угодно. Обе группы были крайне разобщены — да они едва имели друг о друге представление — на протяжении тьмы веков. Но наконец они встретились: голландцы и британцы с одной стороны, китайцы — с другой. Если бы встреча задержалась еще на горсточку тысячелетий, география позаботилась бы о возникновении двух различных подвидов. Что это значит? А вот что: сожительство и совокупления были бы возможны, а дети — может, да, а может, и нет. Прямо как в нашем случае. Всякий раз, когда между Востоком и Западом имеет место соитие, оно демонстрирует и празднует союз двух контрастирующих сред обитания…

В зале раздался женский голос, просивший уточнить, чем дело обернулось для ушедших на север вместо запада или востока.

Лок вдруг припомнила рискованный анекдот, услышанный еще в детстве, когда она ходила в эстонскую школу. Взяв на вооружение прибалтийский акцент, Лок буркнула:

— Эх, повезло Андрусу. Он в самой середке…

30

Драгоценные находки

Очередная экспедиция готовилась к выходу, причем через задний шлюз, чтобы не попасть на глаза сидевшим под башней погорельцам. Причина: стыд за многодневное ничегонеделание. Ноэль, уже проинформированная о гибели Мангаляна, вдруг получила от него личное сообщение на персональный визгун. Должно быть, какая-то мелкая сошка или вовсе временно нанятая трудовая единица позабыла отправить эту запись вовремя. Помучившись сомнениями открывать ли, Ноэль наконец проиграла файл, и ее сердечко застучало быстрее. Несмотря на назидательный тон, в послании почудился ответ на ее любовь к Мангаляну, единственному мужчине, в чей адрес она испытывала внутреннюю сексуальную теплоту.

В сообщении говорилось следующее:

«Ты не хуже остальных понимаешь необходимость изменить, улучшить человеческую расу, особенно по части моральных качеств. Разумеется, мы отдаем себе отчет в том, что контакт с зюйдамерскими птицелюбами грозит риском заражения. И все же такова суть нашей надежды, нашей тоски — которую, знаю я, ты тоже разделяешь, дражайшая Ноэль — по моральному прогрессу, и вот почему Запад должен, прямо-таки категорически обязан, предоставить выжившим приют, причем незамедлительно, к каким бы плачевным последствиям это ни привело в результате. Мои чаяния и мое сердце с тобой. Мангалян».

Его голос затих.

Ноэль хватила коробочкой о стену. Подскочила и еще врезала пяткой.

— Лицемер проклятый! — завизжала она. — Да с какой стати мы, чистенькие и здоровенькие, должны обниматься чуть ли не с прокаженными?! Нам что, своих опасностей не хватает? Нет уж, дудки! Тащи свой героизм к себе в могилу!

Позже она объявила всем и каждому, что от СУ поступили строжайшие указания не допускать в башню ни единого зюйдамерца:

— Они сами себя подставили под удар, сознательно нарушив правила содержания животных. Вот пусть теперь и расплачиваются. А у нас жизнь и без того не сахар.

Заявление было встречено, в общем-то, вздохом облегчения, хотя выискались и те, кто счел сей эдикт вопиющим попранием всех тех ценностей, за которые ратовала подлинная цивилизованность.

* * *

Дальше — хуже. Прибыла немногословная информсводка о двойном самоподрыве террористов-смертников в корпусах Гарвардского университета. Этот старейший вуз Америки, основанный еще в семнадцатом столетии одним из английских поселенцев, был вынужден захлопнуть свои двери в связи с масштабным ремонтом. Все внешнее финансирование временно заморозили, включая регулярные взносы в СУ, которые полагалось делать раз в два года.

Через несколько минут доставили еще одну сводку. В ней сухо сообщалось, что результаты вскрытия Герберта ибн Сауд Мангаляна показали, что его пытали перед смертью.

Прочтя это, Ноэль исполнилась чувства, будто ее саму разорвали пополам. Подобрав с пола покореженный визгун, она поцеловала его и бережно убрала в ящик стола.

Многие жители башни оплакали смерть Мангаляна — кто-то украдкой, другие напоказ.

* * *

Как марсианская колония, так и собственно СУ пребывали сейчас в глубоком кризисе, несмотря на ошеломительное известие о подтверждении жизни на Марсе.

Зябко обняв себя за плечи, Хэддод маялся в обсерватории.

— Мы пропали, да? Теперь-то им точно до нас нет дела…

— А позорней всего, — отвечал Фихт, — что за этим проектом, из-за которого мы тут очутились, все-таки стояла надежда — и даже обоснованное ожидание! — в конечном итоге добраться до юпитерянских лун. Еще бы парочку поколений научно-технического прогресса, и, думаю, у нас бы получилось.

— Ха! А сейчас-то как быть? — Хэддод спрашивал скорее риторически, но у Фихта сыскался ответ: «Насколько я понимаю, есть только две альтернативы. Либо нас всех — или почти всех — вывозят обратно на Землю… так сказать, спасают… либо просто оставляют за бортом. Как на необитаемом острове. Причем второй путь представляется куда более вероятным».

На всех ярусах обитатели приходили к тому же выводу. Робинзон Крузо отделался малой кровью.

* * *

Жизнь, как выяснилось, не бесконечна, а сейчас вообще, похоже, завершится позорнейшим фиаско. Многие остро ощущали собственное одиночество, даже в толпе, и, наверное, бормотали себе под нос нечто вроде:

Будущее как заброшенный пляж —

Вечно все те же тоскливые сумерки.

Что ж я так лоханулся? Надо было ее чпокнуть.

О мои «Судебные штучки»… кто вас теперь

вспомнит?

Зря я ему отказала тем пьяным вечером,

Душа зудит, а как почесать — непонятно,

Ой, мамочка-мамочка, кто ж за тобой присмотрит?

А ведь мы целовались. Я ее пощупал. Мокренькая

такая.

Мои пределы тают в пустоте.

Зато мы все герои. Эти… как их? Первопроходцы.

Метанипоко, да, сожаление, восторг, хотя бы

это узнали.

«Марс как чертоги Смерти».

Лаванда, пляж, белые ракушки, пена прибоя.

Что такое умереть? Куда проще, чем жить.

Эх, жаль, что жизнь коротка!

А вот Геринт был человеком одержимым, упрямо гнул свое. Подготовка к следующей экспедиции почти завершилась. Оставалось только непосредственно перед выходом заправить кислородные баллоны. Подозревая, что другой такой возможности не представится, Геринт решил сам пойти с группой.

— Веселей, девчата! Нас ждет нечто незабываемое! — бросил он себе за плечо, затаскивая доктора Жиор, личную партнессу, в собственный кабинет. Запер дверь. Жиор уже выпутывалась из комбинезона.

— Родная! — промолвил он, и они бросились друг другу в объятия.

— Сначала ты мне, — сказала она.

Геринт послушно опустился на колени.

* * *

Надев дыхательные маски, облачившись в прочные скафандры-хуахэны, экспедиционная партия — семь женщин, четверо мужчин — вышла в путь. Покинув поселение через задний шлюз, они наткнулись на человека, который сидел, подпирая башню спиной.

— Он болен, — заметил Роой.

— Он мертв, — уточнила доктор Жиор, не испытывавшая никакого сочувствия из-за гормонов секса, которые роились у нее в голове.

Пнув тело мыском сапога, Роой увидел, что одежда зюйдамерца по большей части сгорела. В условиях почти полного вакуума разложение пойдет ох как медленно.

Оставив Олимп за спиной, группа двинулась на юго-восток, пересекая аллювиальную равнину, восходящую к Гесперийскому периоду. Хотя в этом направлении никто еще не делал вылазок, полгруппы считало, что ничего нового они тут не найдут.

Многие древние русла сохранились на протяжении доброй мили, а то и больше. Кое-где они даже сливались, образуя широкие плоские ленты, значительно облегчавшие передвижение. Порой русла перемежались площадками, где рассыпающиеся стенки метеоритных кратеров напоминали руины земных средневековых замков. Здесь дорога становилась опасной: мало того что тени мешали ориентироваться, так можно было еще провалиться в полуприсыпанную канаву. Даже Геринт, поглощенный своими мыслями, умудрился ухнуть в одну из таких ловушек. Над местом падения поднялся султан пыли.

Как только другие члены экспедиции удостоверились, что начальник не пострадал, они поспешили отойти назад, подальше от пылевого облака. Геринт выполз самостоятельно, опустившись на четвереньки. Ладонь угодила на россыпь каких-то зеленоватых голышей. Взяв один, он вскинул его к глазам, подставляя под неверный свет дня.

Геринт уже собирался отшвырнуть камешек прочь, когда Строй вдруг подала голос, прося не торопиться. Она спрыгнула к нему в канаву.

— Может, они ценные, — сказала Строй.

— Только не на Марсе!

— Да нет же… Это… как их… вот проклятие, забыла!

Она принялась рыть обеими руками. Через мгновение вытащила еще один зеленый камень, похожий на первый, только покрупнее.

Очередной нырок в пыль, и на свет появился голубоватый самоцвет, за ним другой. Строй посмотрела оба кристалла на просвет. Богатый лиловый оттенок.

— Тебе известное, что это такое? — спросила она. — Танзанит! Да-да! Если только я не ошибаюсь, вот эта лиловая стекляшечка называется танзанит. Я такие видела в Джайпуре, когда там работала. Дорогая штучка. Давайте все здесь соберем и принесем в башню. За них можно неплохо выручить.

Выбираясь из канавы, Геринт заметил:

— Здесь они ничего не стоят.

— А про экспортный бизнес слышать не доводилось?

Разведпартия не стала идти дальше. Все повернули домой.

Зюйдамерский труп так и продолжал сидеть на своем месте возле заднего шлюза, весьма элегантный в смерти.

* * *

Строй вывалила кристаллы на столешницу. Жиор взяла один, потерла о рукав и поднесла к глазам.

Прожужжал вакипурр, выводя научные данные о камнях.

«Цаворит, или зеленый гроссуляр, — редкая разновидность граната, чья цена недавно достигла отметки в девять тысяч долларов за карат (что в тысячу раз дороже алмаза).

Танзанит — геммологическое название разновидности циозита; встречается синих, лиловых или желтых тонов в зависимости от угла освещения. На Земле цена кристаллов танзанита достигает четырех тысяч долларов за карат, несмотря на экономический спад и дефляцию.

Ряд геологов полагает, что возраст этих редких минералов превышает пятьсот восемьдесят миллионов лет».

— Пятьсот восемьдесят миллионов лет тому назад! — выдохнула Строй. — Ах, как я обожаю непостижимые отрезки времени!

— Не исключено, что здесь наше спасение, — рассудила Ноэль, старательно пряча волнение. — Только кристаллов надо гораздо больше. Геринт, вы можете немедленно выслать партию по сбору самоцветов? Я надеюсь, все понимают, что благодаря этим… этим драгоценным дарам… мы могли бы купить себе собственный университет?

Все расплылись в счастливой улыбке и ласково посмотрели друг на друга. Позднее всплакнула одна лишь Ноэль, да и то при мысли о Мангаляне. Комендант твердо решила: если камни действительно принесут ожидаемую цену, она толику денег пустит на установку рядом со шлюзом статуи в его честь.

* * *

В конечном итоге Земли достигла одна-единственная партия драгоценностей. Когда транспортная ракета вернулась, неся в себе припасов на несколько десятилетий плюс делегацию биологов, связь с материнской планетой внезапно оборвалась — хотя Херб уже забрался «зайцем» в один из грузовых отсеков. Вот так, в миг триумфального торжества, воплотились в жизнь худшие страхи поселенцев.

* * *

Судьба Земли так и осталась загадкой. После многомесячной паники и перекладывания вины с одних плеч на другие колонисты посвятили все свои мысли только выживанию.

* * *

Минули долгие, неторопливые марсианские годы. В который раз Айми и Роой совершали свой традиционный моцион, ежедневный ритуал физических упражнений.

Уменьшенная сила притяжения, ставшая таким барьером на пути первоначальной колонизации, теперь оказалась воистину благодеянием. Вечно давившая тяжесть, доселе сводившая землян в раннюю могилу, на Марсе не столь велика. По земным меркам, Айми с Рооем было по несколько сотен лет, однако выглядели они куда моложе своего возраста. Эдак встретишь таких на тропинке и невольно воскликнешь про себя: «Ах, что за бодрячки!» Мало того, процесс старения не сказался на фертильности: зачатия происходили с прежней легкостью. Плоды любви потихоньку крепчали и дольше времени проводили в чреве матери. Проблему патологических родов преодолеть пока не удалось, однако все прямо-таки нутром чувствовали, что дело вот-вот стронется с мертвой точки. Сами-то они приспособились к Марсу, так что эстафетная палочка теперь в руках младенцев. Время еще есть.

Перемены коснулись и окружающей обстановки. За неспешные, морозные годы удалось изрядно поднять выработку кислорода. Башни развивались и надстраивались, хотя новых никто не закладывал.

Нынче вдоль прогулочной тропинки росли кое-какие насаждения. Того сорта, который некогда кормил и обогревал древнекитайские династии: бамбук.

Почтенная пара миновала Гунча и Тада, которые беспечно тряслись на легком тракторе. Навстречу.

Судьба распорядилась так, что именно этим более моложавым влюбленным и довелось совершить «Исторический наезд на будущее», как потом назвали эпохальный инцидент.

31

Гости

Свет был вполне бледным, звездочки искрились в жирной тьме над макушкой — раз уж на Марсе нет неба в привычном понимании.

Гунча и Тад ехали на тракторетке, позаимствованной в техотделе Китайской башни. Их ждал Олимп, вечный ориентир на Марсе, который заметен аж с Земли: вулкан с колоссальным ореолом.

— Мне он напоминает мою же титьку, — улыбаясь, сообщила Гунча. — Что, в свою очередь, напоминает об удивительно странном сне, который я видела прошлой ночью. Вообрази себе уличную толчею; тротуар буквально кишит народом. Сквозь толпу медленно продирается старомодная коляска типа ландо. А в нем — принцесса красоты несказанной… Тад! Ты вообще слушаешь или нет?

— Ой, прости, пожалуйста. Да-да, и?

— Ты был рядом. И в моем сне я тебе рассказывала свой же сон, как бы надиктовывала, а ты постоянно меня прерывал: дескать, хватит долдонить одно и то же. Но коляска продолжала ехать, и я тебе об этом говорила, а толпа вся такая — «А-ааа!» — только негромко, на выдохе. И еще было странно, что теперь коляска почему-то катила в противоположную сторону. Хотя народ этого не замечал… А я тебе все говорила и говорила… А ты опять за свое: мол, это уже слышал… — Вздохнув, Гунча помолчала. — Глупость, конечно. Только я отчего-то была уверена, что это важно.

— М-м. Угу.

— Хоть бы для приличия вид сделал, что слушаешь, — сказала она без особой обиды.

Тад вдруг выключил мотор.

— Постой… какой-то звук… Ну ладно. Так и что твой сон? Дело было на Марсе?

Его вдруг пробила нервная дрожь.

— А, да! Только не на нашем Марсе.

— Стой! Вот, опять! Слышишь?

Из-за разреженной атмосферы звук здесь не распространялся. На сей раз, однако, вышло исключение. Донеслись две ноты.

И тут… Ба-а! Что такое?

Над головой завис летучий корабль в форме доски для серфинга, только снизу он был весь в пупырышках, как осьминожье щупальце — в присосках. Корабль выскочил из-за вечно лезущего в глаза Олимпа. Пара колонистов словно впала в детство, цепляясь друг за дружку.

— Он садится, садится! Тад! Что нам делать?!

Ее голос был полон восторженного любопытства, приправленного тревогой.

Тад велел ей слезть на грунт. Затем последовал примеру подруги, и они встали возле тракторетки. Гунча не отпускала его руку.

— А что тут вообще можно сделать? — добавил Тад. Впрочем, говоря это, он беспрестанно обшаривал взглядом свою машинку: нет ли чего-нибудь, что сойдет за оружие. Напрасные надежды. — Если это враги… ну, назад в башню все равно не успеем. Просто стой и делай вид, что тебе все нипочем.

Хрустальный смех Гунча оцарапал нервы.

— Но это же не земной ракетоплан?

— Ты шутишь?

Не успел Тад расстаться со словами, как в голове промелькнуло: «Батюшки-светы, а ведь он и вправду может быть откуда угодно…»

Загадочная машина повисла в нескольких шагах от нашей пары и через несколько секунд с гулом опустилась на землю, подняв вихрь песка и пыли. Окрестности залил резкий свет.

— Тс-с, замри! — шепнул Тад, судорожно вцепившись в запястье Гунча.

— Ты всерьез думаешь, что нас примут за мертвых и не тронут?

Нечто вроде исполинского языка вылезло из открывшейся двери. Показались три фигуры. Неспешно спустились по пандусу. Поначалу различить можно было только их силуэты, но чем дальше они отходили от своего летательного аппарата, тем больше деталей становилось доступно взгляду. Троица развернулась в унисон. На них было нечто вроде куцых жакеток и бесформенных штанишек до колен. Пузо голое. На ушах по серебристому приборчику в форме древесного листа. Кожа призрачно-бледная, зато волосы темные. Стрижка ежиком. Как один скуластенькие. Главное внимание, впрочем, обращали на себя отнюдь не их диковинные мордочки, а две палки, походившие на тяжелые копья и направленные на Тада с Гунча.

Невооруженный член сего триумвирата вскинул лапку — возможно, в приветствии — и промолвил нечто неповторимое.

— Пардон, — ответил Тад, чувствуя как кости превращаются в студень. — Мы… мы понимаем… ой! Мы не понимаем, чего вы мяукаете. — Еще не успев договорить, его передернуло от возбуждения — страха? волнения? — когда пришло осознание, что он обращается — подумать только! — к существу из иного мира.

Тогда речь повела Гунча:

— Мы очарованы вашим появлением. Только знаете, у нас есть свой собственный язык, и зря вы думаете, что мы поймем ваше наречие. Общаться будет нелегко, да и вряд ли вообще возможно. Поэтому… — она стеснительно прикусила нижнюю губку, — не могли бы вы улететь обратно? Пожалуйста, а?

И она помахала руками как птица, словно говоря: видите? Несложное же дело!

Троица вновь прибывших вроде бы расхохоталась, ничем не выдав своего веселья.

Тад отметил про себя необычность формы их черепной коробки: лоб выпирал козырьком над глазами размером со зрелую сливу. Он еще млел над сей невиданной красотой, когда визитеры принялись с ним общаться без слов.

Его словно накрыло звездами, планетами, ветрами, океанами, течениями, городами-муравейниками, подушками облаков и полетом едва оперившихся птах, роскошью и нищетой от колыбели до могилы, детством и наследством — и много чем еще, для Тада непостижимым, хотя он и признавал неизбежность собственной ограниченности.

О, что за манеры вести беседу!

Сей снег на голову, обрушившийся из крутых лбов, вполне сносно донес мысль, что гости являются Наследниками. Мучительные потуги человечества разродиться на чужой планете наконец принесли плоды. Это произойдет через каких-то два года. Амниотическая коррекция — правда, спустя многие поколения — и привела к появлению странных визитеров. Да-да, вот этих самых, что стоят сейчас на мощенных лавою просторах Фарсиды.

И та, кого любил Тад, дитя другой страны — она тоже получила свою порцию волшебно-загадочной инфопосылки. Обуреваемые восторгом, Гунча и Тад прильнули друг к другу.

— Они меня зателепатировали на пекинском диалекте! — задыхаясь от упоения, сообщила Гунча.

Ничего, кроме исступленного счастья и потрясения. Ибо при всем величии армий, художников, олигархов и королей — инфопослание сделало сей вывод очевидным до невозможности — так вот, несмотря на все это, человечество было лишь одной из форм жизни среди многих прочих.

Тад взял себя в руки и вновь обратился к гостям:

— Мы ошеломлены. Если вы и вправду те, за кого себя выдаете, то наша встреча… архетипична. Вот. Поразительно, до чего мы похожи. Много-много поколений назад наши пра-прадеды произошли от обезьян. Не исключено, что с вами та же история… Извините. Опять занесло… Думаю, вы ошиблись, решив, что мы говорим на языке «А», хотя в действительности мы всю дорогу изъяснялись на языке «Б». Но коль скоро именно мы являемся резидентами этой планеты, считаю, что будет только справедливым, если и вы перейдете на язык «Б» в беседах с нами.

Гунча обеспокоенно всплеснула руками:

— Тебе плохо? Скажи мне правду!

В ответ он смежил веки, до сих пор не в силах поверить происходящему.

— Ничего не понимаю… Как в том сне. — Гунча беспомощно озиралась по сторонам. — Что же нам делать? После всех… э-э… картинок, которые вы нам передали?

Обменявшись парой мыслей, двое визитеров вернулись в свою машину. По прошествии нескольких минут — явно посвященных решению озвученной задачи на экстраполяцию, — они вернулись, неся с собой нечто вроде стеклянной рекламной брошюры. Штучка заговорила на превосходном китайском и английском.

— Спасибо за теплую встречу. Мы видим, что вы безоружны. Отлично. Быстренько ведите нас к себе, в жилые помещения.

— Вернее, в то, что от них осталось… — буркнул Тад, поворачиваясь лицом к башням. Гости, не проронив ни слова, зашагали следом. А уже за ними двинулся и их корабль. Тихо. По-инопланетному. На волосок от грунта.

Тад взял Гунча за руку.

— Нет, ты подумай! Может, у нас расстройство психики?

Она не сводила с визитеров глаз.

— Что, если это судьба? Мне хочется их потрогать. Что, если в этом-то и состояла та неодолимая тяга — не ведомая и не видимая никому из нас, — из-за которой мы появились на Марсе?

— Не понимаю.

Тут, внезапно оживившись, она заявила:

— А представь только, что они сейчас ка-ак набросятся, нас поубивают — а ты до самого последнего вздоха будешь знать, что я тебя любила!

— И я, я тоже! О, милая!.. Да, но они ведь лингвисты. Лингвисты не убивают. Или как?

— Откуда мне знать? — пожала она плечами. — Но как минимум тот телепатический обмен научил нас: есть многое на свете, чего нам не понять — даже о самой жизни…

А тракторетка так и осталась стоять, где ее бросили.

32

Наследники текущего момента

Их уже ждали. Из шлюзов пяти оставшихся башен посыпались многочисленные колонисты, влекомые любопытством, опаской или их сочетанием. Над ними, над башнями, над Фарсидой левитировала титаническая серая машина, чей бок сверкал в лучах солнца. Она напоминала срезанную макушку дыни, только очень-очень большой. Это был корабль-матка, летучий улей, а рабочей пчелкой являлся тот челнок, на который Тад с Гунча наткнулись.

Если сей корабль внеземного происхождения, что было очевидно хотя бы по его внешнему виду, то откуда же он взялся? Поди, недруги? Из него вылезло несколько гуманоидов, которые спустились на грунт в могучем лифте, желая осмотреться.

Из Западной и Китайской башен продолжали выбираться люди, к которым присоединились их товарищи из дальних поселений. Все были немножко испуганы и кучковались малыми группами, что-то негромко обсуждая. Похоже, каждого успело обдать телепатической волной.

Тишина. Наконец скользнула дверь лифта и вышел человечек в шафрановой тоге. Его голову венчала корона, откуда взмывали языки виртуального пламени. На груди висела картонка с огненной надписью:

НУ ЧЕГО ПЕРЕПУГАЛИСЬ? МЫ ЖЕ ВАШИ ПОТОМКИ

Толпа загудела.

— Ага, — скривился Доран. — Еще неизвестно, как эти сынки относятся к своим папашам и мамашам.

— Но что, если это правда? — Голосок Туот звенел от душевного подъема. — Получается, кризис деторождения преодолен!

Эта конструктивная мысль подверглась обсуждению позднее, потому что прямо сейчас всеобщее внимание было приковано к величественной процессии, показавшейся из гостевого корабля.

Включилось нечто вроде солнечной тени, которую один из визитеров держал над самой высокой фигурой.

Эта внушительная личность, как ни странно, обратилась к народу на его родном языке. И первой откликнулась Ума, которая провизжала:

— Вы слышали? Нет, вы слышали?! Он сказал метанипоко! Наше слово! Это мы его придумали!

Великан поперхнулся, затем расплылся в улыбке и повторил:

— Метанипоко.

Мало того, он выбежал вперед и обнял Уму за плечи. Не сгибая, впрочем, руки в локтях.

Под эту минуту и подгадали Тад с Гунча, появившись со своим эскортом.

Ноэль приблизилась к Таду и узнала, что с пришельцами удалось вступить в контакт; однако комендант не могла взять в толк, откуда гостям известно про метанипоко, которое изобрели на Фарсиде.

— Да брось ты ковыряться в мелочах, — посоветовал ей кто-то из-за спины. — Подумаешь, задачка! Смотри лучше, как все мы ошарашены, в каком восторге!

При помощи толмаческой коробки предводитель визитеров опять обратился к толпе, которая пока что не желала расходиться. Одним показалось, что он говорит по-английски, зато в ушах Гунча и других онемевших от удивления представителей Китайской башни его речь звучала на чистом пекинском диалекте.

— Нам приятно вас найти… Я буду рассказывать про вещи великого значения. Возможно, вы и не догадываетесь, что концепция «Вселенной» является рудиментом докоперниковского мышления. Земля в ту эпоху считалась центром коловращения так называемых небесных светил. Даже после того, как научный прогресс доказал серьезные просчеты сей точки зрения, вы, древние, продолжали пользоваться упомянутым термином из лени. Действительность много шире и куда более расплывчата, нежели вы себе представляете. Даже Эйнштейн давным-давно возвестил в своей специальной теории относительности, что растяжение времени возможно. С точки зрения неподвижного наблюдателя время в быстро летящих ракетах течет по-другому. На наших кораблях мы замедляем его чуть ли не до полной остановки. Фундамент для нового понимания реальности был заложен еще вашим современником по имени Нома.

Пару столетий спустя — только, боюсь, не ваших, а наших столетий — великий Галлован рассудил, что есть способы, посредством которых высокоскоростной объект способен оседлать ударную темпоральную волну и на ее гребне унестись далеко вперед — или, если на то пошло, назад. Эта катахреза, которую мы именуем Матрицей уравнений Голована, в просторечии «муга», есть логическое распространение теоретических посылок Нома. На разъяснение уравнений уйдет белый день и темная ночь, к тому же я вообще сомневаюсь, что у вас хватит мозгов в них разобраться. Тут, знаете, требуется подготовочка.

— Нахал какой! — воскликнула Дэйз. Процесс, замедливший старение поселенцев чуть ли не до точки бессмертия, уронил и скорость достижения половой зрелости. Впрочем, Дэйз уже не первый век числилась взрослым, полноправным и трудящимся членом марсианской колонии.

— Хотя, пожалуй, он прав, — шмыгнул носом Пигги.

Дэйз вскинула руку, желая задать вопрос.

— А кто он, этот Нома? Или мы даже этого понять не в силах?

Благородный гость улыбнулся и с подчеркнутой вежливостью ответствовал:

— Возможно, вы и в самом деле чересчур примитивны для множества вещей, однако уверен, что даже вам доводилось слышать про японского астрофизика, который первым из людей отворил калитку в Реальностное пространство. Его-то и звали Нома Никасаки. — Он вновь продемонстрировал зубы и продолжил свой дискурс: — Преобразования муги и ее прикладные аспекты привели к созданию небольшой машинки-прототипа, которая была запущена в прошлое. Оттуда она прислала сигнал, подтвердивший, что наши расчеты верны. Что дорожка, по которой можно мчаться быстрее скорости света, и впрямь существует. Именно она скрепляет швы реальности… Но это было еще до того, как машинка пропала.

Гунча внимала рассказу и попутно разглядывала Тада. Ее партнер слушал с отвисшей челюстью. Заметив внимание спутницы, он зашептал:

— Какая мощь! Какая сила! Как думаешь, они заберут нас в будущее, если напроситься?

Она дернула плечиком, думая про себя: «А интересно, что его заводит? Власть или вкус к приключениям? Похоже, рано или поздно мы с ним разбежимся. Увы-увы. Ну да ладно… Все равно он начинает действовать мне на нервы».

И Гунча вновь настроилась на речь благородного пришельца.

— …стройка корабля приличных габаритов, который прямо сейчас доступен вашему вниманию. Вот он. Завис. Если его хорошенько разогнать, он запросто выскочит за так называемый световой порог. Правда, не без помощи гравитационной колеи, которая петляет между всеми твердыми и тяжелыми телами. В общем, путешествовать можно где угодно, лишь бы рядом была какая-нибудь звездная система. В том числе в прошлое. Как вы сами изволите видеть…

* * *

У Жиор тряслись коленки и стучали зубы. Это же апофеоз эволюции! Славной докторше очень хотелось, чтобы сей экстраординарный момент сопровождался самыми доблестными, серебряными нотами — и вот, пожалуйста, ее желание исполнилось.

— Слушай, может, им подарок какой сделать? — шепнула она Геринту. — Не ровен час обидятся да нас прихлопнут…

— Что же у нас есть, чтобы не показаться нищими до смехоты? — резонно возразил Геринт.

* * *

Благородный посол тем временем пошел по второму кругу, на случай, если кто не понял с первого раза:

— Благодаря преобразованиям Галлована и его последователей сейчас мы в состоянии переноситься в далекое-предалекое прошлое. Без каких-либо отрицательных последствий для самих себя. Вы, друзья мои, пусть и первобытные донельзя, но все же наши предки. Хоть это вам понятно, нет? Повторяю: вы наше предшествующее звено в достославной цепи существований. Мы развились еще дальше, как физически, так и психически. Кстати, раз уж зашла речь об умственном аспекте, то знайте, что когда мы беседуем, то шлем друг другу телепатокартинки или, если угодно, идеограммы по типу китайского письма. Их мы можем окрашивать в тона неясности или фактичности согласно требованиям момента. Ваши далекие отпрыски виртуозно владеют всеми оттенками языковых вариаций, коих насчитывается… — тут он многозначительно поиграл бровями, — аж полсотни штук. А может, и все пятьдесят пять. Что касается телесного развития, то здесь очень кстати будет публичная демонстрация. Я вам сейчас покажу…

С этими словами он расстегнул ширинку своих диковинных штанишек.

Узрев нагую плоть пришельца, толпа зашлась изумленным вздохом. Морщинистую — как слоновий хобот — кожу рассекала вертикальная щель, чьи края смыкались сочными губами, явно способными приоткрываться, буде возникнет такая надобность.

Хмыканье, фырканье, хихиканье…

— Я щас сблюю! — пробормотал Фипп.

Вновь прикрыв свою непростую анатомию штанишками, благородный потомок заявил:

— Воспользовавшись законами дедуктивной логики, вы можете прийти к заключению, что между вашей и нашей эпохой прошло много-много лет. Я уж не буду говорить об измененной среде обитания. — Его слова звучали бесстрастно, чуть ли не безразлично. — Эволюция есть процесс непрерывный и направленный на повышение процента выживших.

Толпа заворочалась и загудела.

— Он забыл упомянуть, что потерялся стыд! — прыснул кто-то.

— Ти-хо! — рявкнула Херрит. — Мы тоже не питекантропы. Дайте человеку договорить. Эй, але там! Я вижу, вам неинтересно?

— Да ну, наплел с три короба…

— А чего ему вообще надо?

— Эх, одним глазком бы глянуть, как он оттенками телепатоязыка виртуозит…

— Тьфу, пакость!

— Ой, мамочки, это во что же мы превратились…

— Сам такой!

А также иные высказывания неоднородной семасиологии.

33

Торжественный прием в Китайской башне

Благородный посол дождался, пока шум утихнет, после чего продолжил:

— Мы научились прозорливости. Беспрестанное размножение нашего вида отнюдь не является биологическим императивом. Спрос не должен превышать предложения… Так, секундочку, я ничего не перепутал?.. Короче, когда слишком много, тоже нехорошо. Человек уже не поделен на два отдельных пола — в отличие от вас и ваших предков в темной глуби веков. Нет, мы пошли другим путем: теперь мы оба пола носим с собой. На полгода вперед вырывается мужская сущность, затем в игру вступает женская. Извечный конфликт полов, некогда причинявший изрядные неудобства, сошел на нет. Сейчас мы испытываем эмоции и ощущения, присущие обеим сторонам. Так, в моей гинекоипостаси я способна рожать, чем и занимаюсь. Такова текущая реальность.

Его не задели возгласы изумления; он продолжал стоять — высокий и недвижный, как истукан.

— Полагаю, что даже в эту эпоху — ваше «сегодня», которое тащит вас с собой, как вода мусор — сплошь и рядом можно встретить что-то женское в мужчине, и наоборот. Причем человека держат за вполне нормального. Удивляться тут нечему. С течением времени эта ментальная особенность реализовалась и на физиологическом уровне. Произошло это задолго до появления на свет отцематки вашего покорного слуги. Полагаю, вы меня поняли? В общем, все течет. Меняется как ветер. — Помолчав, посол добавил: — Поначалу мы даже удивились, застав эту планету необитаемой. Если б вы знали, как легко угодить в коллизионную жилу реальности…

На этом его речь завершилась, однако он не унимался и с улыбкой сообщил:

— Как вам, так и нам выпала доля влачить коротенькое и скромненькое существование на протяжении четырех сотен лет, после чего лавочка закрывается раз и навсегда. Как вам, так и нам хорошо ведом смысл метанипоко…

* * *

Благородный предводитель и оба его сотоварища были с почестями препровождены в Китайскую башню, коль скоро она считалась самой нарядной из всех. Здесь герой дня объявил, что его именуют Ангул-сотор-арет-била Билан. От предложенной пищи посол отказался, пояснив, что у них едят, как он выразился, «в зените хрупкой недели». Толмаческую шкатулку поставили на стол, и все уселись.

— Поучительно видеть планету Марс в состоянии почти не тронутой девственности. Вас следует поздравить.

Ноэль выразила признательность за проявленные чувства.

* * *

Геринт обратился к Ангул-сотор-арет-била Билану с вопросом, сколь много планет посетил высокоуважаемый гость.

— Вплоть до сегодняшнего дня мне не доводилось ступать на какую-либо планету, — последовал ответ. — Я был рожден на борту нашего корабля. Хотя ваш паркет вздулся и горбат, пребывание здесь я считаю ценным жизненным опытом.

Гунча выразила удивление:

— И вы были счастливы, всю жизнь проведя в заточении на корабле?

— Да, был. У нас понятие счастья входит обязательной константой в узус. Оно означает «умеренность». Я видел многие солнца, планеты и иные проявления космоса; мне также была предоставлена возможность приобретать знания. В частности, кое-какие сведения про реальность. — Здесь он поторопился себя поправить: — Вернее, зыбучие пески реальности…

— И вам никогда не становилось грустно?

Он издал короткий смешок.

— Я впал в меланхолию, когда мы нашли планету, чьи жители питались местными зверями и рыбами, драгоценными автохтонами их же среды обитания. Эти люди тратили свою жизнь на охоту и убийства, в том числе массовые; последствия ощущались на всех уровнях сообществ. Мы не стали там задерживаться. Не то, чего доброго, они и нас бы съели. Культ ножа у них был очень развит.

Тад прошептал Гунча, что успел утомиться от «всей этой бредятины». Ему хотелось поразмышлять над грандиозным телепатосообщением, обретенным давеча возле тракторетки. Гунча, однако, была настроена иначе: ее жгла потребность ответить на заявления маститого гостя. Из главного калибра.

— А вот я считаю, что мы правильно делаем, что плотоядствуем при всякой возможности. Во всяком случае, в нашем поколении. Травоядные слишком много времени тратят на пастьбу или дремотное пищеварение, а посему не в состоянии обрести разум. Кроме того, все травоядные тяготеют к гастрономической специализации и, следовательно, держатся подальше от территорий, где не произрастает излюбленная пища. А зря. Ведь это делает их более уязвимыми в случае неурожая или наводнений. Скажем, у нас в Китае имелись так называемые панды, представители семейства Ursidae. Их рацион почти на сто процентов состоял из побегов бамбука, хотя некоторые особи, попав в неволю, соглашались также на рыбу и яйца. Из-за столь жесткой ограниченности своего стола они и вымерли.

— Да нет же, их просто поубивали, чтобы съесть, — резко заявила доктор Жиор.

— Понятное дело, при повальном голоде панда была легкой добычей, но ведь затем мы из кожи вылезли, чтобы их сохранить. Отметьте, однако, что их крайне стесненная зона обитания никогда не могла составить нам конкуренцию. Мы, а вовсе не панды, стали марсианами. Марсианцами. Обитателями Марса, короче.

— Человека правильнее всего считать всеядным, — сказала Жиор. — Этим частично и объясняется успешность нашего распространения. С другой стороны, возникает отчетливое впечатление, что чем крепче держишься за фруктово-овощную диету, тем ниже риск онкологии, сердечно-сосудистых заболеваний и гипертонии. Помните, как британцы в свое время на все лады воспевали «ростбиф по-староанглийски»? Это мясо они сплошь и рядом употребляли под пиво. Результат? Преждевременная смерть.

— Хотя вынужден заметить, — как всегда прямолинейно поделился воспоминаниями Доран, — как-то раз мне вздумалось отобедать в вегетарианской столовой одного из университетов в Штатах, так они на уши встали, чтобы раздобыть для меня ростбиф, но сервировали его со стаканом воды. Знаете, в горло не полезло. Нет, скажу я вам: мне, пожалуйста, вино к мясу. Или даже без оного. Только человек умеет стряпать — или подавать вино к мясному отрубу.

Ангул-сотор-арет-била Билан от этой беседы выглядел несколько ошалевшим.

— Ты же не станешь спорить, — влез Тад, — что длина кишок у плотоядных…

Ноэль не позволила ему закончить мысль. Ее раздражало, что приходится чествовать гостей, с такой очевидностью побивающих хозяев по всем статьям. Обратившись к Ангул-сотор-арет-била Билану напрямую, она промолвила:

— Мы, конечно же, рады вас тут видеть, сэр, но не могли бы вы пояснить суть своего визита?

— Да тут и думать нечего, — хмуро заявил Сквиррел. — Мы для Ихней Светлости не иначе как пещерные люди. Они к нам с археологической экскурсией пожаловали.

Ни капельки не потревоженный сарказмом, Ангул-сотор-арет-била Билан сообщил:

— Мне доводилось слышать, что чужеземцев порой подозревают в недобрых намерениях. В нашем случае все обстоит иначе. У нас есть все причины протянуть вам руку дружбы и помощи.

С этими словами он в буквальном смысле дал отмашку одному из своих коллег, который повел свою речь:

— Мы отметили, что вам удалось выработать как раз достаточно кислорода для покрытия собственных нужд. Несмотря — вы уж извините за прямоту — несмотря на всю примитивность вашей технологии. В связи с чем презентуем вам новейший кислородокопатель. Желающие могут обозреть его на улице. Он автоматически отыскивает и бурит обогащенные кислородом недра, что поспособствует рождению здоровой малышни, а заодно позволит вынести детородный бум, который вас накроет примерно через три года. Кроме того, хотелось бы подарить набор семян и черенков различных форм растительной жизни, которая отлично приживется на Марсе и, кстати говоря, воспоспешествует вашей дальнейшей адаптации к этой планете. Благодарю за внимание.

И вместе со своими товарищами — товарками? — Ангул-сотор-арет-била Билан отвесил церемонный поклон в ответ на восторженное рукоплескание.

* * *

Айми, принимавшая участие лишь в роли ротозейки, стояла подле Рооя. Ей вспомнилось давнишнее пророчество того чудаковатого парня, что звался Хербом. А кстати, что с ним приключилось? Он предсказывал, что появятся-де странные существа. И они впрямь появились. Неужели он действительно обладал даром предвидения? Отсюда следует, что его Бог, которого на Марсе никто не признавал… уж не существует ли он? Все без исключения живые организмы, сами того не ведая, на протяжении миллионов лет жили себе, поживали в двойной звездной системе. И только за последние два столетия стало известно, что их Солнце-то не одно. Пока сами не увидели, верить отказывались. Так можно ли утверждать, что это единственная вещь, в которой они, ничтоже сумняшеся, думали, что разбираются досконально?

Что, если Бог, столь чтимый Хербом, в самом деле существует? Просто его не дано видеть глазами смертных…

«Пожалуй, есть смысл поинтересоваться у Ангул-сотор-арет-била Билана», — решила она.

34

Самый главный ресурс

Кислородокопатель установили, и он тут же начал работать. Семена с черенками поделили между башнями. Гости степенно попрощались, милостиво допустили до себя толпу и даже позволили задавать вопросы. Улыбались с печалью во взоре. Было много вопросов, порой даже звучали ответы, но — увы! — без дальнейших откровений.

Марсианцы-изгнанники проводили глазами полет серфингового шаттла до зависшей над башнями космоматки.

Одну секунду корабль был на месте, в другую его не стало: унесся по Реальной колее.

— Я рада, что никто не додумался ляпнуть про танзанит, — сказала Вуки. — В далеком будущем он наверняка еще больше ценится.

— Нет. Настоящий ресурс — это мы, — мотнула головой Ноэль. Она выглядела на редкость серьезной.

Лишь уже юркнув под одеяло той ночью, комендант сообразила, до чего оказалась права. Ангул-сотор-арет-била Билан со своей командой пересек все эти миллионы световых лет и веков, чтобы помочь крошечной фарсидской колонии лишь оттого — и Ноэль сразу распознала здесь одну из головоломных истин неразрывной нити существования, — что в случае неудачи, в случае гибели поселения — не будет ни Ангул-сотор-арет-била Билана, ни надежды, ни будущего.

Расчувствовавшись от собственной прозорливости, она вылезла из одинокой постели. Уставилась в узкую бойницу окна. Там, на улице, расстилалась панорама — молча, будто выжидая чего-то.

— Мы самый главный ресурс, — напомнила Ноэль самой себе.

Приложение

Герберт ибн Сауд Мангалян

«Неустановившийся режим, или Начнем все заново»

Экспозе

Человек развился, насколько вышло, а дальше ни шагу.

Не так давно считалось, что мир состоит из двух блоков: Восток и Запад. Пока Запад не разбогател настолько, что государства в его составе перестали враждовать между собой, он устраивал войны как территориальные, так религиозные или династические — а порой по всем трем направлениям сразу. В любой момент что-то было достойно восхваления, а что-то — осуждения.

Кое-кто на Западе видел в Китае, гордом представителе Востока, мирное начало; другие же считали его чистым злом. Обе фракции, мало чего зная о той культуре, оказались жертвой иллюзий. В противоположность Западу Китай, безусловно, не отличался обращенной вовне пытливостью; здесь приветствовали мудрость, но тем не менее выискали объект для подавления, скажем, посредством таких обычаев как пеленание женских ступней, не говоря уже про иные средства более тюремного свойства. А презрение к женскому счастью — презрение, которое встречается и в других обществах, — всегда стоит на пути более благородной культуры. При всем при этом Китай успешно крепнул экономически.

В галионах-скорлупках давно минувшей эпохи Запад пустился с берегов Темзы и Тибра на сбор знаний и покорение нового мира. Достаточно сказать, что европейцы открыли для себя картофель, бесценную продовольственную культуру, но при этом наткнулись и на табак.

Есть основания предположить, что ресторан, этот замечательный подарок цивилизации, был изобретен в начале династии Мин. Сидя за столиками, посетители могли не только насыщаться, но и беседовать, обмениваться сплетнями и соображениями. Позднее Запад жадно ухватился за этот вид коммунально-бытового удобства, который, за редким исключением, стал чуть ли не синонимом обжорства, а обжорство породнилось с ожирением. Больницы западного мира захлестнул поток несовершеннолетних алкоголиков. На исламском Ближнем Востоке не пьянствовали, но не было и больниц, достойных этого названия, да и санитария оставляла желать лучшего.

Как часто попытка сделать добро оборачивается злом! Сердечности, благим делам, заботе, дружбе найдется место везде, что на Востоке, что на Западе; и тем не менее до газетных заголовков добирается одно лишь зло. Неужто для нас зло все равно что коту валерьянка?

Как между народами пролегают пропасти, так есть и водораздел между богатыми и бедными внутри одного народа. Параллельно росту населения углубляется — по экспоненте — разрыв между экономическим процветанием и пауперизмом. В свое время разница в доходах между богатыми и бедными была не столь высока, но сейчас она расширяется из года в год: даже восточные страны, в частности, Индия и Китай могут теперь похвастаться миллиардерами.

Бытует мнение, что Британская империя носила чисто авторитарный характер. Сегодня можно видеть, что страны, скинувшие ярмо британского владычества — взять хотя бы Бирму, — оказались во власти куда более жестокой тирании. Даже в условиях советской и российской систем подавления злосчастное население могло как-то себя прокормить в случае неурожая, а что творится сейчас? В таких странах, как Туркменистан, продукты питания поступают из источников, финансируемых из средств ЮНИСЕФ и ЮНЕСКО. При всех своих благих намерениях эти организации лишь усугубляют пассивность местного населения.

Большинство усилий поднять сельское хозяйство заканчиваются неудачей. Те, кто создал каналы, забирающие воду из Арала, не только уничтожили само море, но и отравили соседние земли.

Попытки поднять уровень жизни в Африке потерпели по большей части поражение. Солдат-ребенок до сих пор является символом этого континента, несмотря на все усилия и средства двадцать первого столетия. Тирания, кровопролитие, изнасилования, повальный голод, болезни встречаются практически повсеместно. Там, где женщина считается чуть ли не рабыней, вряд ли стоит ожидать прогресса. А там, где женщина обрела больше свобод (как на Западе, да и то это случилось лишь недавно) какое-то движение вперед есть, только черепашьими темпами.

Перенаселенность, нехватка питьевой воды, рост численности непроизводительных слоев населения касаются обоих полов.

Несмотря на отдельные поразительные успехи, скажем, в медицине, общего прогресса человечества не наблюдается. Мы развились из существ, чьими целями были выживание любой ценой и дальнейшее воспроизводство биологического вида; несмотря на грандиозные постройки, возвышенные речи и даже потрясающие проекты, наши главные цели, по сути, остались теми же. И вот мы лезем из кожи вон. Изнываем от язв телесных и социальных вроде коррупции. Мир и довольство нам только снятся.

Какой же вывод можно сделать из представленного набора данных? Что эта двуногая тварь, без зазрения совести уделавшая всю планету, вполне заслуженно навлекла на себя такую участь?

Не получается у нас улучшаться. Дела идут — и будут идти — только хуже, пока не наступит некая окончательная катастрофа. Мы должны отделить по-настоящему просвещенных от подавляющего большинства. Это можно сделать лишь путем трансплантации лучших из нас и энергичнейшей работы — на Марсе и далее — для создания подлинной цивилизации. Трудности и лишения могут привести нас к более удовлетворенному и улучшенному человечеству.

От автора

Спасибо Брендану Флемингу за поддержку и ободрение.

Брайан Олдиcс

Доктор гуманитарных наук,

Кавалер Ордена Британской империи

Переводчик

Мысли - это сила, которая еще не изучена до конца. Они неразрывно связаны с высшими существами, как сила тяготения с планетами, и кружат вокруг меня, пока мой разум превращает внешний мир в символы. Все, что я познаю, каким-то образом изучается моими мыслями.

Низость, которую моя собственная раса нулов совершает на Земле... действительность ли это или просто ошибочная интерпретация моего разума?

Однако сейчас и здесь, без денег и далеко от дома, я должен сосредоточиться на более практических проблемах. Я должен по-прежнему искать шанс. Кого-то нужно обобрать, чтобы я смог вернуться домой. Мышление похоже на игру: порой в голову приходят интересные мысли, порой - скучные. Может, потому я и стал игроком: надеюсь, что мне удастся обнаружить нечто большее, чем очередной шанс.

Сейчас я наверняка думаю об интересных вещах, лежа на широкой стене у старого порта и гладя вверх, на Вселенную. Сейчас ночь, и я вижу звезды империи, находящиеся в руках расы, к которой я принадлежу.

Меня зовут Ваттол Форли, и я - нул. Без гроша в кармане, но не беспомощный, я лежу на низкой стене на темной стороне планеты, которую ее кривоногие ублюдки называют Стомин. Разве это не интересная мысль?

Пожалуй, не очень. Гораздо важнее мои чувства, мои ценные чувства. Подумайте сами: у меня нет причин для оптимизма, но я полон им. Я бог знает в скольких световых годах от Партассы, но не тоскую по дому. Может показаться, что я одурманен алкоголем, но мозг мой так же точен и действен, как вино, которое я выпил у Фаррибидуче.

Однако есть еще один уровень моих мыслей, регистрирующий опасность. Один мой глаз обращен в сторону Галактики, второй - на мое внутреннее я, но одновременно с этим я вижу головореза, который крадется ко мне из боковой улочки. Он выскальзывает из-за разрушенного деревянного кабестана и минует кучу отбросов и раковин в том месте, где днем стоит киоск с морскими лакомствами. Он идет как разбойник.

Я вижу, что это нул, и значит, он так же нагл, как я. У него есть нож, которым этот глупец явно попробует меня запугать. Откуда ему знать, что здесь лежит Ваттол Форли?

Может ли он представить себе мысли, вспыхивающие в моей голове, как звезды там, на небе? Мысли, которые разбегутся, когда он наконец отважится произнести свое "руки вверх" или другой мелодраматический вздор.

Ваттол Форли позволил мыслям проплывать через свою голову, наслаждаясь собственным спокойствием перед лицом опасности. Для нула у него действительно была довольно сложная натура, но даже ему, лежащему пьяным на стене порта на Стомине, и не снились события, от которых зависела судьба целой планеты, а может, даже всей Галактики.

Впрочем, даже знай он об этом, все равно был в таком настроении, что, наверное, лишь махнул бы пренебрежительно рукой.

И не то, чтобы он был фаталистом, просто верил в важность действия и в то, что в Галактике с четырьмя миллионами цивилизованных планет действия эти в конце концов аннулируются.

Пока он с удовольствием восстанавливал в памяти особенности своего характера, в нескольких метрах от него холодно сказали:

- Подними руки и сядь. Только тихо.

Ваттол не терпел такого обращения, особенно на своей планете. Он знал, что кривоногие жители Стомина с удовольствием растопили бы его или любого другого нула, чтобы получить тран. Все еще не шевелясь, он повернул глазной стебель, чтобы взглянуть на противника.

В полумраке виднелась трехногая фигура, похожая на него самого.

- То, что ты нул, еще не повод вести себя так, - лениво произнес он.

- Садись, приятель. Вопросы буду задавать я.

Ваттол сплюнул.

- Ты не обычный грабитель, потому что слишком глуп, чтобы прикончить меня без лишних, театральных жестов. Подойди и скажи, чего хочешь, как цивилизованное существо.

Тот приблизился, не на шутку разозлившись.

- Я сказал, чтобы ты сел...

Ваттол наконец сделал это, одновременно прыгнул на второго нула и ударил его под самую диафрагму. Они рухнули на землю, длинный кривой нож сверкнул в свете далекой лампы.

- Подожди! - крикнул грабитель. - Ты игрок, правда? Разве не ты был недавно у Фаррибидуче, за главным столом?

- Сейчас не время для бесед, идиот!

- Ты игрок, правда? Приношу свои глубочайшие извинения! Я принял тебя за обычного бездельника.

Они поднялись с земли, грабитель был полон раскаяния и рассыпался комплиментами. Звали его, как он сказал, Джикса, и, чтобы извиниться перед Ваттолом за свой возмутительный поступок, он робко предложил тому пойти выпить, уверяя, что лишь темнота причина ошибки.

- Мне это нравится не больше, чем твое недавнее поведение, - сказал Ваттол. - Честно говоря, я вообще не желаю с тобой общаться. Убирайся и дай мне спокойно подумать.

- У меня есть для тебя предложение. Хорошее предложение. Послушай, мы, нулы, должны держаться вместе - разве не так? Стомин ужасное место, здесь пересекаются столько дорог, что вокруг так и кишит разный сброд.

- Вроде тебя!

- Нет, мне просто временно не везет, впрочем, как и тебе. Но вместе мы снова можем разбогатеть. Так уж получилось, что я тоже игрок.

- Так бы сразу и говорил и не тратил сил понапрасну, сказал Ваттол, отряхивая пыль и рыбью чешую с одежды. - Пошли выпьем. Можешь мне поставить и заодно изложить свое предложение.

Они нашли местечко под названием Паркит, где слегка воняло, но было достаточно удобно, а все прочие формы жизни были не слишком омерзительны. Усевшись в углу, двое нулов углубились в дискуссию на тему азартных игр.

- У Фаррибидуче я проигрался до нитки.

- Тогда откуда твое восхищение моей игрой? - спросил Ваттол.

Джикса улыбнулся.

- Разумеется, они мухлевали, я видел это, но ничего не сказал, чтобы мне не перерезали горло. Просто удивительно, что ты продержался так долго. Глядя на твою игру, я решил, что мы были бы хорошими партнерами.

- Я не скрываю, что мне нужны деньги. До моего дома не менее половины Галактики.

- А куда ты направляешься?

- На саму Партассу. Я ее гражданин, если это еще можно считать честью. Со мной обошлись так подло, словно я представитель какой-нибудь молодой расы.

- Я тоже не люблю властей, - признался Джикса. - А что с тобой произошло?

- Еще несколько месяцев назад я был Третьим Секретарем Комиссии на планете, полной двуногих. Милая и спокойная раса, но мне не нравилось, как Губернатор по имени Пар-Хаворлем обходится с ними. Подлая скотина! Я заявил протест, а он вышвырнул меня вон. Даже не дал денег на билет до дома кстати, Заграничный отдел всегда делает так.

У меня были кое-какие сбережения, чтобы купить место на корабле, идущем на Хоппаз II, а оттуда добраться до Кастакоры, главной планеты сектора. Будь уверен, эта Кастакора просто вонючая дыра! Как и большинство главных планет, не может свободно даже пальцем шевельнуть. Я торчал там около года, чтобы заработать на билет сюда. Брался даже за физическую работу.

Джикса сочувственно буркнул что-то.

- Но, по крайней мере, я сделал на Кастакоре две полезные вещи. Во-первых, пришел к выводу, что после того, как со мной обошлись, мир обязан меня содержать, и с тех пор полагаюсь на собственное везенье и ловкость и думаю, что доберусь до Партассы.

- Такими темпами тебе потребуется двадцать лет. Оставайся со мной, будем вместе обирать туристов.

Ваттол решил для себя, что Джикса ему не нравится, и все же он мог пригодиться в долгой игре прыжков, которыми Ваттол перебирался от планеты к планете.

Джикса осушил стакан и заказал новую порцию.

- А вторая полезная вещь, которую ты сделал на Кастакоре? - спросил он.

Ваттол кисло улыбнулся.

- Ты когда-нибудь слышал о Синворете? Это большая шишка в Высшем Совете Партассы. В Заграничном департаменте у него репутация одного из немногих неподкупных нулов, которые еще остались! Я собрал все доказательства против Губернатора Пар-Хаворлема и отправил их с Кастакоры Синворету.

- И что тебе с этого? - спросил Джикса.

- Не каждое удовольствие можно купить, приятель. Ничто не обрадует меня больше, чем известие, что эта вошь - Пар-Хаворлем - смещен, а долг планете, на которой он бесчинствует, уплачен. Синворет самый подходящий нул для этого дела.

Джикса шмыгнул носом. Не впервые встречался он с безумными претензиями чиновника, лишенного должности.

- А как называется та планета, на которой ты работал у Пар... как там его? - равнодушно спросил он.

- Это захолустье называется Землей. Сомневаюсь, чтобы ты когда-нибудь слышал о ней.

Потягивая свой напиток, Джикса признался, что никогда о такой не слышал.

Стул резко контрастировал с брошенным на него пальто. Как и комната, в которой он стоял, стул был огромен, излишне разукрашен и чрезмерно нов.

Пальто было простого покроя, но поношенным и немодным. Пошитое хорошим партассианским портным, оно имело обычные три рукава с отверстиями подмышками и высоким воротником, доходящим почти до глазных стеблей - такие носили сейчас только представители старой школы дипломатов. Край воротника обтрепался, так же как края трех широких манжет.

Пальто принадлежало Подписывающему Архиграфу Армаджо Синворету. Спустя десять секунд после того, как он бросил его на свой резной стул, шкаф высунул крючок и втянул поношенное пальто в свои объятия. Опрятность - добродетель низших существ и машин.

Не обратив на это внимания, Синворет продолжал расхаживать по своей новой комнате. Он вел суровый образ жизни, посвятив ее введению партассианской справедливости в других мирах. Эта комната, одновременно фривольная и претенциозная, казалось, символизировала все принципы, с которыми он так часто боролся. В душе он бунтовал против переезда сюда из старого кабинета, несмотря на все вытекающие из этого почетные привилегии.

Синворет взял в руки первый пакет со стола. Внутри конверта из фольги находился еще один. Более десятка разноцветных марок говорили о многозначительном путешествии через Галактику до места назначения. На самой первой марке со штемпелем КАСТАКОРА, СЕКТОР ВЕРМИЛИОН, красовалась дата двухлетней давности. С растущим интересом Синворет вскрыл конверт.

Внутри находилось несколько документов и объяснительная записка, с которой Синворет и начал чтение:

"Подписывающему Высшего Совета Графу Армаджо Синворету, Г.Л.Л., ИЛ., Л.Ц.У.С.С., П.Ф., Р.О.Р (Оми), Фр.Г.Р.Т. (П), Совет Колонизированных Планет, Партасса.

Уважаемый господин Подписывающий! Поскольку моя фамилия не могла дойти до вас раньше через всевозможные стебли иерархии и световые года, которые нас разделяют, позволю себе представиться. Я Ваттол Форли, некогда Третий Секретарь Его Светлости Графа Хаверлема Пар-Хаворлема, Губернатора Галактики на планете Земля. Чтобы избавить Вашу Светлость от изучения бумаг, позволю себе добавить, что Земля - это планета класса 5Ц в Системе 5417 Административного Сектора Вермилион.

Дело в том, уважаемый господин, что меня вышвырнули. Управление этой несчастной планетой нашими представителями не нравилось мне ни под каким видом, но, когда я осмелился представить Губернатору Пар-Хаворлему рапорт по этому вопросу, он вызвал меня и вышвырнул с работы.

Вы, как особа, отлично знающая министерскую жизнь, вероятно, в курсе условий обычного галактическо-колониального контракта для служащих Четвертого Уровня Колониальной Службы, вроде меня: "нарушив" правила, я должен возвращаться домой за свой счет. Принимая во внимание, что я нахожусь в десяти тысячах световых лет от Партассы, сомневаюсь, что мне удастся увидеть родные места еще до достижения преклонного возраста. Ничего не скажешь, действенный способ выведения из строя противника, ха!

Однако же, уважаемый господин, главная моя забота не моя судьба, а судьба подвластной расы Земли, называемой землянами. При близком знакомстве земляне оказываются вполне порядочными существами со многими положительными чертами, близкими нам. То, что они двуноги, говорит не в их пользу, как в случае большинства двуногих рас остального мира.

Дело обстоит так, что, по-моему, эти двуногие систематически используются и унижаются нашим Земным Губернатором. Пар-Хаворлем превышает свои полномочия. Надеюсь, что присланные мной документы убедят вас в этом. Если его правление будет продолжаться, вся земная культура будет уничтожена еще до того, как сменится поколение.

Необходимо остановить Пар-Хаворлема. Занять его место должен справедливый нул, если такие еще существуют. Наша могучая Империя прогнила насквозь! Однако, боюсь, что, если даже эти бумаги дойдут до Вас, господин, Вы все равно и пальцем не шевельнете.

Почему именно Вам я пишу, уважаемый господин? Я должен был направить свое письмо кому-нибудь из Подписывающих Совета Колоний, тех, кто может что-то сделать. Я выбрал Вас, поскольку слышал, что во времена молодости Вы среди прочего занимали должность Вице-Губернатора Старьи, планеты в секторе Вермилион, а Ваше правление было примером светлой справедливости. Насколько я знаю, Вы по-прежнему имеете репутацию особы честной и искренней.

Если все так, прошу Вас, сделайте что-нибудь для землян и направьте Пар-Хаворлема туда, где он не сможет причинить большого вреда. А может, у вас слишком много работы, чтобы заниматься этим делом? Ведь сейчас Эра Перегруженного Нула?

Ваш экс-слуга в отчаянии, вот кто я, высокоуважаемый Подписывающий, я Ваттол "Большая Голова" Форли".

Гребень на сморщенной от старости голове Подписывающего Синворета дрожал от гнева, направленного не только против Ваттола Форли. По его мнению, череда сменяющих друг друга бездарных министров привела к тому, что Министерство Колониальных Дел становилось все менее компетентным в своих делах. По мере того, как уходили года, Синворет все более убеждался, что нигде ситуация не была такой, как во времена его молодости, и письмо Форли лишь подтвердило это.

Он подошел к узорчатому стулу, сел на него и разложил бумаги Форли на столе. Документы оказались именно такими, как он и предполагал.

Копии подписанных Пар-Хаворлемом внутренних распоряжений, вводящих расовые ограничения.

Копии приказа армии, разрешающего стрелять в любого землянина, замеченного в полукилометре от главной дороги.

Копии инструкций земным властям о передаче произведений искусства властям Партассы "под вечную защиту" взамен за ничего не стоящие гарантии.

Рапорты из отделений Подкомиссии на Земле, содержащие подробности, касающиеся принудительных рабочих лагерей.

Копии нескольких договоров с гражданскими контрагентами, горнодобывающими предприятиями, руководителями межпланетных линий и военными советниками - "один из последних, это Генерал Звезды на Кастакоре" - все до единого содержащие пункты и расходы, значительно превосходящие лимиты, установленные для Комиссии 5Ц.

На первый взгляд это напоминало финансовые преступления. Документы, большинство из которых было фотоснимками, раскрывали систематическое принуждение и ограбление местного населения. Когда-то Подписывающий уже имел дело с такими документами. В обширной империи Партассы имелось много возможностей для злоупотреблений. Моральный распад ширился, несмотря на усиленную борьбу.

Одновременно и, пожалуй, не менее часто, недовольные служащие пытались уничтожить начальников, которых обвиняли в своих неудачах.

Синворет сохранил твердость мышления, разум его был холоден, как рыбья кровь. Он встал, подошел к окну и открыл его, глядя на лес башенок, образующих район крупнейшего города Галактики. Потом, повернув глазные стебли, посмотрел в небо, где раскинулась собственность Партассы - четыре миллиона миров. Мысль, что ни один нул, ни одна комиссия, ни один компьютер не может знать даже миллиардной части того, что там происходит, отрезвила его.

Не поворачиваясь, он нажал звонок. Немедленно явился молодой секретарь, улыбающийся и распластавший свой гребень. Может, форли был просто таким же карьеристом?

- Что у нас на сегодня первым пунктом? - спросил Синворет.

Секретарь сообщил ему.

- Отмените это. Я хочу, чтобы вы проверили Центральную Картотеку и доставили мне все доступные данные, касающиеся планеты Земля из Системы 5417 ГАС Вермилион и Графа Хаворлема, Губернатора планеты. И запишите меня на завтра к Верховному Советнику.

Зал Аудиенции Верховного советника находился в самом центре огромного нового здания, в котором располагалась и контора Синворета. Явившись туда, Синворет облегченно вздохнул, увидев Советника, пожилого нула по фамилии Грейликс. Кроме него в зале был только робот-магнитофон.

- Входи, Армаджо Синворет, - приветствовал его советник, поднимаясь на ноги. - Давно мы не встречались частным образом.

- Предупреждаю, что пришел с официальной просьбой, Верховный, - сказал Синворет, на мгновенье соприкоснувшись глазным стеблем со своим начальником. - Мой секретарь, договариваясь о встрече, переслал также копии некоторых документов.

Грейлик указал на пачку голубых листочков на столе.

- Ты имеешь в виду документы Форли? Они здесь. Садись и поговорим об этом, если хочешь. Это дело скорее для департамента Правонарушений и Психического Порядка, чем для нас.

- Нет, Верховный, я считаю иначе и пришел просить разрешения мне отправиться на Землю.

- Ты хочешь ехать на Землю? Зачем? Чтобы изучить ситуацию, описанную этим уволенным Третьим Секретарем? Тебе не хуже меня известно, что эти доказательства, вероятно, фальшивые. Сколько раз слышали мы о таких высосанных из пальца обвинениях со стороны подчиненных, уволенных за серьезные недостатки!

Синворет невозмутимо кинул.

- Это верно. Форли прислал нам доказательства в виде документов, а при современных методах фальсификации мы уже не можем верить таким доказательствам. Более того, это фотостатические копии. И все же чувствую необходимость действовать и прошу разрешить мне отправиться на Землю с целью изучения ситуации.

- Разумеется, это можно сделать. Дело несложное. Мы официально отправим тебя с инспекцией.

- Значит, ты мне поможешь?

Верховный уклончиво шевельнул гребнем.

- Полагаю, официально я не могу тебе отказать. Рапорты относительно злоупотреблений следует либо подтверждать, либо опровергать. Однако частным образом я хотел бы напомнить тебе кое о чем. Ты один из наиболее ценных Подписывающих и в молодости активно работал в неприятных пограничных секторах вроде Вермилиона. У тебя опыт нескольких Комиссий, ты старый, твердый нул, Армаджо Синворет.

Подписывающий Синворет прервал его, смущенно улыбаясь, однако начальник продолжал:

- Однако ты стар, как и я, и должен помнить об этом. Сейчас ты хочешь отправиться на какую-то дрянную планетку в двух годах пути отсюда. Ты потеряешь четыре года - по крайней мере четыре года - чтобы удовлетворить минутную прихоть. Если тебе нужен отдых, езжай в отпуск.

- Я хочу поехать на Землю, - сказал Подписывающий Синворет, шевеля гребнем.

Теребя складки рукавов, он обошел длинную комнату.

- Может, мы и стареем, Верховный, но по крайней мере мы честные нулы и в наших руках честь империи. Ты знаешь, что рапорты о злоупотреблениях приходят довольно часто, и самое время, чтобы кто-то ответственный занялся ими лично, вместо отправки Контролеров Доброй Надежды, которые тут же продадутся и после возвращения заявят, что все в порядке. Меня подкупить нельзя, я слишком упрям и слишком богат. Позволь мне поехать! Если, как ты говоришь, это минутная прихоть, отнесись к ней снисходительно.

Он замолчал, заметив, что говорит более резко, чем собирался. Замечание о возрасте задело его. Верховный мягко улыбнулся, и это еще более задело Синворета: он не терпел, когда его успокаивали.

- О чем ты думаешь? - спросил он.

Верховный не стал отвечать на вопрос прямо.

- Получив бумаги Форли, я, разумеется, запросил в Центре его дело. Он очень молод: всего пятьдесят шесть. Выехал с Партассы на Земю, оставив четыре тысячи бьяксисов карточных долгов.

- Я тоже запрашивал Центр. Карточные долги не делают нула лжецом, Верховный.

Советник кивнул.

- Однако дело Пар-Хаворлема чисто.

- Он так далеко, что грязь перестала быть заметной, - сухо заметил Синворет.

- Да, я вижу, ты твердо решил ехать, Армаджо. Что ж, я восхищен, хотя и. не завидую. Эта кислородная планета - Земля - не очень-то привлекательна. Пришли завтра на Заседание секретаря, и я дам тебе предварительный список кандидатов в сопровождающие.

- Я сокращу их число до минимума, - пообещал Синворет, вставая. Перед отъездом его ждало множество дел.

- И помни, Армаджо Синворет, что губернатор Пар-Хаворлем должен быть официально уведомлен о намеченной тобой инспекции.

- Я бы предпочел явиться туда неожиданно!

- Это понятно, но протокол требует предварительного сообщения.

- Тем хуже для протокола, Верховный.

Синворет был уже в дверях, когда Грейликс остановил его.

- Скажи, что в действительности склонило тебя на это путешествие на другой конец Галактики? В конце концов, что значит для тебя будущее одной из миллиона малых планет?

Синворет поднял руки в нуловской кривой улыбке.

- Как ты сам заметил, Верховный, я старею. Может, справедливость стала моим новым хобби?

Он вышел, а оказавшись в своем кабинете, немедленно продиктовал письмо:

"Губернатору Колонии Его Светлости Графу Хаверлему Пар-Хаворлему, И.Л.У.С., Л.Г.В.С., М.Г.С.С., Р.О.Р. (Сми), Земля, Система 5417, ГАС Вермилион.

Сообщаю об официальной территориальной инспекции планеты Земля, находящейся под вашим управлением. Не жду специальной подготовки к моему визиту. Не принимаю участия в пресс-конференциях или приемах, за исключением необходимого минимума, и не требую никаких особых выступлений. Прошу лишь возможности совершить самостоятельные поездки и предоставления переводчика, говорящего на земном языке. Точная дата приезда будет сообщена позже. Синворет".

Партассианские правительства в этой могучей Империи были суровыми, но беспринципными. Нулы на подчиненных планетах руководствовались скорее математическими законами, нежели эмоциями. Земля для них - по крайней мере для тех, кто жил на Партассе - была просто планетой 5Ц. По этой экономической классификации "5" означало природные ресурсы, а "Ц" - кислородно-азотную атмосферу.

Природных ресурсов было много, но Земля экспортировала главным образом древесину из лесов, которые выращивали и вырубали земляне.

В двухтысячном году партассианского владения Землю покрывали леса, в большинстве своем организованные так же старательно, как и фабрики. В некоторых районах методы широкомасштабного залесения себя не оправдывали, и их отвели для разведения скота породы африззиан. Кое-где находились старые независимые земные города и поселки, частью еще населенные, частью - превратившиеся в руины на лесных полянах.

Отличные партассианские дороги из вакуумного велкана тянулись во всех направлениях под защитой силового поля. Партассианцы занимались прежде всего транспортом, и дороги являлись их символом. Они первыми проложили регулярные трассы в пространстве и основали крупнейшую межзвездную империю.

Одна из таких дорог проходила через Район Еврора, Плодородную долину Канала и Регион Велкобрит, где попадала под защиту столицы доминиона.

Здесь, в своих личных апартаментах дворца. Губернатор, Его Светлость Граф Пар-Хаворлем читал телеграмму, которую ему только что вручили. Он прочел ее дважды, прежде чем протянуть своему приятелю. Маршалу Терекоми.

- Похоже, этот Синворет изрядный прохвост, - заметил он.

- Ничего, видали мы и прохвостов, - сказал Терекоми.

- Да, и справимся с Синворетом и его бандой. Крупная шишка всегда становится мелкой рыбешкой, попадая на границу. Во всяком случае это здорово, что устав Колониальной Службы требует предварительного сообщения о визите. Это дает время на подготовку...

Он взглянул на дату телеграммы.

- Скоростные корабли доставят сюда Синворета чуть меньше, чем за два года объективного времени. За это время нужно позаботиться, чтобы он увидел лишь то, что мы захотим.

- Отлично. Мы покажем ему Землю как лучшую планету сектора, - саркастически заметил Терекоми. - Однако меня беспокоит, зачем он вообще сюда едет.

- Может, услышал какие-то сплетни.

- Например?

- Скажем, что вооруженные силы, которыми ты командуешь, превышают разрешенную численность в три раза.

- Или что вы кладете в карман по два бьяксиса с каждого ствола, который мы экспортируем.

- Ладно, Терекоми, все это мы знаем. Дело в том, что Партасса уже не следует за своими интересами, и нужно действовать осторожно, чтобы исключить ее вмешательство. Синворет должен увидеть лишь то, что мы хотим ему показать, и ничего больше. Закажи инспекционный корабль, нужно немедленно приниматься за работу. Для начала проведем осмотр территории. Кажется, прошло уже три местных года с тех пор, как я покидал Город Губернии.

Корабль прибыл еще до того, как они поднялись на крышу здания, и перенес обоих партассианцев через силовое поле города в ядовитую для нулов атмосферу Земли.

Губерния Партассы занимала десять квадратных миль, и во все стороны от нее расходились широкие дороги, накрытые силовыми полями. Поскольку средний нул весит около тонны, наземный транспорт пользовался большим распространением, чем воздушный.

Около двух тысяч лет назад, коща первый разведывательный корабль могучей и непрерывно расширяющейся галактической империи Партассы добрался до Земли, жители планеты были в восторге от включения в состав Империи. Был подписан Договор о Патронате.

Выгоды от огромного материального и технологического превосходства Партассы дали о себе знать практически сразу. Фантастические программы помощи появлялись, как грибы после дождя, на всей планете. Поступали колоссальные кредиты, ежедневно начинались реализации новых планов развития. Тысячи дальнозорких трехногих существ прибывали на Землю через поспешно строящиеся порты, привозя идеи, деньги и семьи.

Земля бурлила жизнью.

- Новое возрождение! - кричали оптимисты, повторяя партассианскую пропаганду.

Вскоре были построены великолепные новые дороги, пересекающие земные шоссе. Окруженные силовыми полями, водонепроницаемые и безопасные, они вызывали зависть всей Земли, даже когда стало известно, что предназначены исключительно для партассианцев.

По мере того, как согласно плану удивительные новые проекты стали давать результаты, земляне все яснее понимали, что партассианско-земное благосостояние было лишь пародией, а все выгоды односторонними. Людям не разрешали даже покидать свою систему, за исключением выезда на несколько определенных планет для полурабской работы.

Когда они поняли это окончательно, было уже слишком поздно для сколько-нибудь успешного противодействия. А может, было поздно с самого начала? Партасса имела за собой два миллиона лет истории и правила четырьмя миллионами планет. В состав ее дипломатического корпуса входили особы хитрые и непреклонные, не обращавшие внимания на все более громкие протесты землян. Они вели себя с невозмутимой терпеливостью, которая встречается у опекунов умственно отсталых детей. Их нечестность оправдывалась законом. Губернатор за губернатором обходился с непокорными двуногими довольно мягко, стараясь хранить доброжелательность, хотя оснований для этого было немного.

Пар-Хаворлем изменил все. Заняв должность Губернатора Земли двадцать три года назад, он ввел систему взяток, превратившую его в одного из сильнейших и наиболее ненавидимых нулов в ГАС Вермилион, регионе, насчитывающем шесть тысяч звезд.

Летя сейчас со своим Маршалом высоко над равнинами Земли, он смотрел на сожженные поля и вырубленные леса, пятнающие упорядоченный пейзаж. Это были следствия партизанской войны, начавшейся как протест против его живодерства. По всей планете земляне взялись за оружие, уничтожая все, что иначе могло попасть в руки чужаков.

- Партизаны действуют не слишком эффективно, - заметил ПарХаворлем, посматривая вниз. - Перед приездом Подписывающего придется уничтожить наши плантации и сжечь поля вокруг города. Он должен поверить, что банды двуногих разбушевались не на шутку. Мы должны предстать перед ним притесненными и осажденными.

Маршал Терекоми с энтузиазмом согласился.

- Это объяснит численность нашей армии, - сказал он. Его огромное трехкамерное сердце было полно уважения к необычайному воображению Губернатора. Это даже пробудило его собственное воображение.

- Знаете, мы можем, пожалуй, устроить небольшое сражение для нашего гостя, - предложил он. - Я подумаю над этим.

Под ними проплывал центральный лесной округ; колонна тяжелых транспортников двигалась к ближайшему космопорту. Методы эксплуатации Пар-Хаворлема были удивительно просты. Под предлогом "того, что толпа людей может взбунтоваться, он издал двадцать лет назад указ, ограничивающий количество людей, которые могли работать у земных администраторов. Благодаря этому нулы получили дешевую рабочую силу, а сэкономленные таким образом деньги шли в карман Губернатора.

- Возвращаемся, - буркнул Пар-Хаворлем. Настроение его порой резко менялось, и обычно хорошие манеры сменялись яростью. Сейчас он был недоволен тем, что размеренная жизнь внезапно нарушилась. Самолет повернул к Городу, и Терекоми некоторое время тактично молчал.

- За последние несколько лет мы расширили наш район, Хаворлем, - сказал он. - И жили с удовольствием, несмотря на то, что это плохая планета. Даже Город в два раза больше, чем предусматривает статус планеты 5Ц. Этого нам никогда не объяснить.

- Да, ты прав. На Партассе хотят, чтобы мы жили как нищие. Наш город должен быть полностью покинут и укрыт от внимательного взгляда Подписывающего, а мы построим и заселим временный Город положенных размеров на новом месте. Когда же наш любимый инспектор уедет, все пойдет по-прежнему.

Терекоми продолжал задумчиво смотреть на ненавистный пейзаж, мелькающий внизу. В глубине души он вновь восхищался Губернатором Пар-Хаворлемом и благодарил Троицу, что судьба привела его сюда, где он мог служить этому прирожденному лидеру, а не заставила сидеть в клонящемся к упадку сердце Империи.

- Когда мы вернемся, - равнодушно сказал он, - пошлем за одним из наших земных представителей - ваш переводчик Тоулер подойдет, - чтобы предложить подходящий район для нового Города.

Главный Переводчик Гэри Тоулер любил делать покупки, хотя это было не самое приятное занятие.

Туземный район Города был, как и весь Город, накрыт большим силовым куполом, а улицы его заполняла та же ядовитая смесь сероводорода и других газов, что и прочие части партассианского поселения. В квартирах и магазинах туземного района поддерживалась кислородно-водородная атмосфера, а входили туда через воздушные шлюзы, поэтому поход за покупками подразумевал надевание скафандра.

- Я хотел бы три четверти кило вон той лопатки, - сказал Тоулер, показывая на кусок мяса африззиана, лежавший на прилавке у мясника. Африззианы были быстро размножающимися млекопитающими, привезенными с другой планеты сектора, и большие их стада распространились по всей Земле.

Мясник откашлялся, молча обслуживая Тоулера. Землян, находящихся в постоянном контакте с партассианами, презирали даже те, кто, живя в том же Городе, зарабатывал на жизнь другим способом. Этих в свою очередь презирали полудобровольные рабочие группы, каждую ночь вывозимые из Города, а их - оставшееся большинство землян, предпочитающих умирать от голода, нежели иметь дело с чужаками.

Забрав завернутое мясо, Тоулер закрыл лицо щитком скафандра и вышел из магазина. Почти пустые улицы туземного района не были ни красивы, ни особо уродливы; спроектировал их архитектор-нул с Кастакоры, сектор HQ, видевший двуногих существ только на экране, и видение его материализовалось в ряде собачьих будок. Однако Тоулер шел радостно, ведь дома его должна ждать Элизабет.

Тоулер жил в небольшом четырехэтажном здании, в которое входили через воздушный шлюз. Оставив за спиной двойную дверь, он открыл лицо и торопливо пошел по коридору, жалея, что не может причесать волос, остающихся под шлемом. Открыв дверь своей трехкомнатной квартиры, он облегченно вздохнул она была там.

С середины потолка свисал контрольный шар, и Элизабет стояла точно под ним. Это было единственное место, где нельзя было разглядеть выражение ее лица. Глаза Тоулера заблестели при виде ее, хотя он знал, что, когда открывал дверь, где-то далеко прозвучал сигнал и сейчас нул - а может, даже человек - склонялся над экраном, наблюдая, как он входит, видел, что он принес, слышал, что говорит.

- Рад видеть тебя, Элизабет, - сказал он, стараясь забыть о том, что за ним наблюдают.

- Я не должна была приходить, - заметила женщина, и такое начало не сулило особых надежд. Ей было двадцать четыре года, была она худой, даже слишком худой, с вытянутым светлым лицом и живыми голубыми глазами. Не красавица, но что-то в лице делало ее ослепительнее красавиц.

- Поговорим, - мягко сказал Тоулер. Он жил один, отдельно от других людей, и почти забыл, что такое мягкость. Взяв женщину за руку, он подвел ее к столу.

Каждое ее движение выдавало неуверенность. Всего десять дней назад она была свободна, жила вдали от Города и редко видела нулов. Заводик ее отца выпускал консервы из африззиан, и внезапно обнаружилось, что в течение пяти лет он платил налоги меньше, чем - в правление Пар-Хаворлема - следовало. Заводик отняли, а единственную дочь Элизабет забрали на работу в учреждениях города. Здесь, испуганная и тоскующая по дому, она стала подчиненной Тоулера. Жалость, а может, и нечто большее, заставило его предложить ей помощь.

- Они будут слышать, о нем мы говорим? - спросила она.

- Каждое сказанное слово попадет в Центр Контроля Комиссариата Полиции, - ответил Тоулер, - где записывается. Но, разумеется, они не думают, что мы их любим. Поскольку они хозяева нашей жизни и смерти, несколько слов на ленте мало что меняют. Это просто средство предосторожности.

Она вздрогнула, слыша покорность в его голосе. Он тоже принадлежал к чуждому ей миру. Они могли коснуться друг друга, но до сих пор между ними не было истинного понимания.

- В таком случае, - сказала Элизабет, - сколько они будут держать меня здесь?

Теперь вздрогнул он. Тоулер работал здесь десять лет, с тех пор как двадцатилетним его привезли сюда за провинность еще меньшую, чем та, что привела сюда Элизабет Фоллодон. И все это время он ни разу не покидал Города. Нулы выдавали своим двуногим помощникам билет только в одну сторону.

- Ты увидишь, что здесь не так плохо, - сказал он вместо прямого ответа. - Множество милых женщин и мужчин работают для партассианцев, а большинство чужаков, когда привыкнешь к их пугающему виду, оказываются совсем не страшными. Тебе повезло, что ты попала в Контору Переводчиков, мы образуем как бы отдельное сообщество.

- Я люблю Питера Ларденинга, - сказала она.

- Это многообещающий молодой человек.

Сказав это, он понял, что говорит покровительственно, и почувствовал, что кровь приливает к его щекам. Ларденинг действительно был лучшим из молодых переводчиков, примерно того же возраста, что и Элизабет. Слишком рано для ревности, подумал Тоулер. Они с Элизабет не были хорошо знакомы, и по многим причинам такое положение должно сохраниться.

- Мне кажется, он весьма мил, - сказала женщина.

- Да, действительно.

- И полон сочувствия.

- Да, он понимает других.

Тоулер вдруг потерял нить разговора. Ему хотелось сказать, что это он Главный Переводчик, именно он может больше всего сделать для нее.

Почти с облегчением принял он писк коммуникатора, хотя в другое время это могло бы его напугать. Печально улыбнувшись, он отвернулся от женщины и, подойдя к коммуникатору, произнес:

- Алло?

Когда его личный диск оказался в пределах луча, экран осветился, и Тоулер узнал одного из мелких служащих дворца, человека с вытянутым лицом, знакомым ему, хотя все их разговоры сводились к обмену ничего не значащими приветствиями.

- Гэри Тоулер, прошу быстро явиться во дворец. Срочный вызов.

- У меня один свободный день в месяц, - сказал Тоулер. Как раз сегодня. Не может этот срочный вызов подождать до завтра?

- Сам Губернатор хочет видеть вас, так что поторопитесь.

- Хорошо, иду. Не беспокойтесь!

Шестнадцать с половиной минут спустя Главный Переводчик Гэри Тоулер кланялся Губернатору, Его Светлости Графу Пар-Хаворлему. После стольких лет работы в Городе Тоулер по-прежнему дрожал от страха при виде партассианина. Пар-Хаворлем был трех метров высоты, необычайно крепкого сложения, и его огромное тело выглядело бы как цилиндр, не будь у него рук и ног. Он напоминал пузырь в двумя тройными разветвлениями: одним снизу, образующим ноги, другим на середине - руки.

Как и у других представителей этого вида, у Пар-Хаворлема с трудом можно было различить черты лица. Каждая длинная рука кончалась двумя гибкими, противостоящими друг другу пальцами с выдвижными когтями, которые обычно оставались спрятанными. Наверху цилиндрического тела имелись три симметрично расставленных глазных стебля, а на макушке "головы" - мясистый гребень. Прочие части лица: рот, дыхательные отверстия и уши, а также половые органы, скрывались под широкими плечами. Нулы были таинственными существами, внешний вид которых мало о чем говорил. Лишь гребень часто выражал то, что творилось у них внутри, придавая им жестокий вид.

- Переводчик Тоулер, - сказал Пар-Хаворлем безо всякого вступления, - с сегодняшнего дня наш образ жизни меняется. Близятся неприятности, мой маленький двуногий друг. Вот в чем будет заключаться твоя задача...

В нескольких километрах от них Маршал Терекоми смотрел на далекую башню, казавшуюся ему такой же мрачной и отталкивающей, как Губернатор Тоулеру.

- Так говоришь, предводитель земных мятежников в этой башне? - спросил Терекоми.

- Там его патрули, господин, а он, наверное, сидит внизу. Потому я отправил сообщение, прося вас прибыть поскорее.

Собеседником Терекоми был Главный Артиллерист Ибовиттер, недавно прибывший на Землю нул, командовавший отрядом, обслуживающим новейшее экспериментальное оружие - стереосонус.

Терекоми был удивительно спокоен.

- Я вижу, ты действуешь очень четко, артиллерист, - сказал он.

- Стараюсь, как могу. Меня прислали сюда со Старьи, еще одной планеты двуногих, а там я славился эффективными действиями.

- Я читал твое дело, - по-прежнему спокойно заметил Терекоми.

Слегка смущенный, что начальник не выказывает энтузиазма, Ибовиттер продолжал.

- Так вот, я передал сообщение, решив, что вы захотите присутствовать при экзекуции. Этот земной вожак Риварс уже долгое время доставляет нам неприятности... Я думал, что вы...

Он замолчал, видя цвет гребня Терекоми.

- Если я что-то не так сказал, господин...

- Судя по твоему делу, - дружеским тоном сказал Терекоми, - тебя прислали сюда со Старьи потому, что во время экспериментов с новым оружием ты перебил почти две тысячи двуногих. На Старье, как я слышал, к двуногим относятся гораздо мягче, чем здесь. Там у правительства свободные взгляды, но здесь, хвала Троице, все иначе! Однако, если ты насчет уничтожения землян своим дьявольским оружием, клянусь, мы не ограничимся простой депортацией. Я сам разорву тебя на куски!

- Но, господин, этот Риварс...

- Риварс сопротивляется слабо, а без него у нас не будет оснований для введения ограничений, однако он дорого обходится нам и следует слегка ограничить его деятельность. Имей он оружие, какое имеешь ты, ситуация резко изменилась бы, но все обстоит иначе. Уничтожение его сил - это пустяк, особенно сейчас.

Терекоми оглядел волнистую местность, башню из серого камня, построенную задолго до открытия Империей Земли, и уходящие вдаль бескрайние зеленые заросли, обильно растущие в этом кислородном климате. Порой он испытывал холодную симпатию к этой планете: именно здесь он смог пригодиться Пар-Хаворлему. Маршал не сердился на Ибовиттера, он был рад, что предотвратил нежелательное происшествие.

- Жалко, что мы не можем полностью ликвидировать двуногих, - сказал Ибовиттер.

- Держи при себе свои мысли. Они стоят слишком дорого. Миллионы бьяксисов вкладываются в малые планеты вроде этой. Как могут работать без двуногих перегонные заводы, фабрики, мельницы и все остальное? Применение роботов обошлось бы раз в пять дороже.

- Да, мне объясняли ситуацию.

- Вот и не забывай об этом.

Пора возвращаться в Город, к Пар-Хаворлему, подумал Терекоми. Здесь он не чувствовал себя свободным. Из укрытия Ибовиттера можно было видеть немногое, кроме этой башни и тихой зелени, непрерывно выдыхающей в атмосферу ядовитый кислород. В этой зелени скрывались двуногие. Земляне. Теоретически можно было без труда перебить их, но всегда имелась какая-то причина - политическая или экономическая, личная или тактическая - чтобы этого не делать. Может, они протянут достаточно долго, чтобы выйти когданибудь из зеленой чащи и снова овладеть планетой, которую покинут нулы? Не исключено, что двуногие не признают компромисса, тогда как Империя построена на нем.

Такие мысли испортили Терекоми настроение.

- Я не хотел сбивать тебя с толку, Ибовиттер, - сказал он. - Ты делал лишь то, что считал своим долгом. Но приказ был просто задержать Риварса. Правда такова, что мы не можем позволить себе уничтожить всех сражающихся против нас двуногих. Через два года они нам потребуются, чтобы показать одному посетителю, насколько они опасны.

- Господин?

- Неважно, я говорил сам с собой.

- Минуточку, маршал. Значит ли это, что придет время, когда нужно будет разыгрывать сражение или что-то подобное, с большим числом двуногих?

Терекоми, уже шедший к своей машине, замедлил шаги, лишь этим показав свой интерес.

- А если да, то что? - спросил он.

Видя, что произвел на собеседника впечатление, Ибовиттер заговорил доверительным тоном.

- Я прошу дать мне разрешение воспользоваться кораблем. Мы всегда можем импортировать несколько тысяч двуногих.

- Ты не знаешь, что переселение колониальных рас с одной планеты на другую противоречит закону, - равнодушно заметил Терекоми.

- Многие вещи противоречат закону, - ответил Ибовиттер. Но противоречие это можно доказать лишь тогда, когда преступление обнаружено. Видишь ли, господин, у меня есть контакт со Старьей...

Он умолк, хитро глядя на Терекоми.

- За свои достоинства ты заслуживаешь продвижения по службе, - сказал Терекоми. - Если умение молчать - одно из них, через несколько недель тебя ждет интересная работа. Я подумаю над твоим предложением, но ты забудь о нем. Кстати, двуногие Старьи похожи внешне на землян?

- Очень, господин. Во всем, за исключением некоторых деталей.

- Гмм. Хорошо. Проследи, чтобы Риварс спал сегодня спокойно. Это все.

Машина, урча взлетела в воздух. Терекоми улыбнулся под плечами: кажется, он нашел способ помочь Пар-Хаворлему. Однако авторство плана должно принадлежать только ему.

Дорога, по которой он мчался, была лишь ниткой на глобусе, над которым склонялись Пар-Хаворлем, несколько его чиновников и Тоулер. Они выбирали место для временного Города, размером согласующегося с правилами. Кто-то из чиновников предложил новый район, указывая различные части планеты.

- Нет, - сказал после долгого раздумья Пар-Хаворлем. - Не вижу смыслов обрекать себя на лишние неудобства, связанные с переездом, даже ради любопытного Подписывающего. Кроме того, мы не должны терять контакт с армией Риварса.

Он вытянул руку в направлении откоса над Долиной Канала.

- Может, туда? Когда-то к югу от этого места находилось узкое море, но один из моих предшественников, наделенный фантазией, осушил его. Город с таким видом может быть приятным местом. Кроме того, здесь пересекаются две дороги, а недалеко находятся руины города, который туземцы называли Истбон. Ты знаешь что-нибудь об Истбоне, переводчик?

- Он существовал задолго перед приходом Империи, - сказал Тоулер.

- Хорошо. Запиши, переведи на земной язык, передай в Трансляцию и проследи, чтобы дошло до всех. Например, так: "Наемных работников извещают о том, что скоро будет работа для четырех тысяч особей в районе Истбона у пересечения дорог 2А и 43Б. Предполагается занять на период до одного года. Стандартный контракт для всех степеней. Отдел Трудоустройства Туземцев".

Он повернулся к своим чиновникам, а Тоулер поклонился и направился в Зал Трансляции. Итак, Губернатор не только покинул дворец, но и совершил воздушное путешествие. Кажется, это первый подобный случай! Хотя некоторые детали оставались еще неясны, очевидно было, что готовится нечто важное.

Идя во дворец, Тоулер встретил молодого переводчика Питера Ларденинга, который вытянул руку, словно желая остановить его.

- Переводчик Тоулер, простите, но я хотел бы поговорить об Элизабет Фоллодон. Как вы думаете...

- Прошу прощения, но я спешу, - ответил Тоулер.

Даже Элизабет и ее дела приходилось откладывать в сторону. Тоулер быстро направился в комнату переводчиков за баллоном кислорода, Ларденинг шел следом. В комнате, куря и беседуя, сидели несколько других переводчиков: Реонаши, Меллер, Джонс и Ведман, они сердечно приветствовали Главного переводчика.

- А ну-ка, постучите, парни, - сказал он, приветственно кивнув.

Переглянувшись, они принялись стучать по стенам кулаками или открытыми ладонями. Принимая во внимание систему слежки, ведущейся в городе, можно было не сомневаться, что и эту комнату прослушивают, поэтому, если требовалось обговорить что-то важное, они стучали по стенам, вызывая вибрацию, обезвреживающую скрытые микрофоны. Это был один из способов обмануть захватчиков.

- Мы не будем переезжать из Города, по крайней мере, на какое-то время, - зазвучал сквозь шум голос Тоулера. - Видимо, кто-то сообщил на Партассу, что здесь творится, и должна прибыть инспекция. Хав явно обеспокоен. Будьте внимательны и передайте всю информацию.

Радостный крик перекрыл стук, а затем они засыпали Тоулера вопросами.

Тоулер вернулся в свою квартиру сразу после окончания работы. Не теряя времени на снятие скафандра, он несколько минут что-то делал на кухне, не обращая внимания на вечно настороженный глаз шара, потом отнес купленное утром мясо обратно мяснику. Мясник, собиравшийся уже закрывать магазин, подозрительно уставился на него.

- Не люблю жаловаться, но тот кусок не свежий, - сказал Тоулер. - Я хотел бы его вернуть.

Мясник немного поторговался, потом забрал мясо, бросил его под прилавок и дал Тоулеру другой кусок. Закрыв магазин, он вернулся к прилавку и вынул возвращенное мясо, пальцы его быстро нашли пластиковую капсулу, которую спрятал Тоулер. Утром следующего дня капсула попадет к мусорщику, работа которого требовала ежедневно выезда из Города, и вскоре послание попадает к патриотам, прямо в руки Риварса.

Не прошло и двадцати четырех часов с момента предварительного сообщения о визите Подписывающего Синворета, а все уже пришло в движение.

Следующие два года объективного времени были весьма насыщенны. В то время как Подписывающий этап за этапом приближался к Земле, различные части планеты готовились к его прибытию каждая по-своему.

Для Синворета и его сопровождения субъективное время путешествия составляло всего четыре месяца. По крайней мере половину этого времени они проводили в креслах космических портов, рассеянных по Вселенной, ожидая кораблей. Даже с первоочередным билетом путешествие имело пять этапов.

В конце четвертого прыжка Синворет приземлился на планете под названием Аппелобетнис III. Ему повезло: план предусматривал два дня ожидания корабля Государственных Линий, который должен был доставить его на землю через Кастакору, но неожиданно стало известно о грузовике, летящем до Партассы через Сатурн.

Синворет вызвал капитана грузового и быстро договорился с ним.

- Разумеется, я смогу высадить вас на Земле и забрать на обратном пути с Сатурна, - сказал капитан. Это было волосатое существо, ростом с нула, но формой напоминающее креветку.

- Поскольку во время прыжка между системами мы будем в обычном пространстве, ваше пребывание на Земле продлится восемь или десять дней. А потом я заберу вас обратно на Партассу.

- Отлично, - воскликнул Синворет.

- Вы сядете на Гебораа сегодня вечером, а покинем мы Аппелобетнис III завтра в десять.

Прежде чем сообщить своей свите об изменении планов, Синворет отправился на прогулку по порту.

Его беспокоило чувство облегчения, охватившее его после обеспечения себе возвращения домой еще до прибытия к цели путешествия. Хоть он и объяснял себе, что девяти дней хватит, чтобы доказать или опровергнуть обвинения против Пар-Хаворлема, но все же не мог забыть, что совсем недавно обещал себе остаться там как можно дольше.

- Старею, - буркнул он. - Тоскую по дому.

Успокоившись, Синворет отправился в отель, просто изменив направление, как локомотив, а не повернувшись, как человек. Когда он подошел к ограждению порта, его окликнул какой-то нул снаружи. Синворет изогнул глазной стебель и увидел, что оборванная фигура отделяется от толпы прохожих и подходит к ограждению, явно заинтригованная мундиром Синворета. Подписывающий остановился.

- Вы похожи на цивилизованного нула, - сказал оборванец из-за забора. - Ставлю десять против одного, что через несколько часов вас уже не будет на этой проклятой планете. Дипломатическая служба, верно? Я тоже когда-то служил, но колесо фортуны повернулось, и я гнию на этой болотистой планете.

- Безработный? - Синворет задал вопрос осторожно, не желая выслушивать историю неудавшейся жизни.

- Не по своей воле, господин. И не моя вина, что я вынужден обманывать, чтобы достать бьяксис и выбраться с этой дыры. Умоляю, дайте мне десять десяток.

Синворет умел быть щедрым, если подарок гарантировал исчезновение нахала.

- Пожалуйста, - сказал он, подавая несколько монет. - Но почему ты просишь десять десяток, а не целую сотню.

Оборванец поднял руки в некой улыбке.

- Я игрок, господин, играю, чтобы раздобыть деньги на билет домой. Десять десяток - это цена одного билета местной лотереи - и именно эту сумму я прошу! Выигрыш составляет почти столько, сколько нужно на дорогу до Патрассы, а шанс на выигрыш - один из девяносто шести миллионов.

- Я бы не поставил десять десяток на такой маленький шанс, - заметил Синворет.

- Девяносто шесть миллионов - мое счастливое число, - ответил оборванец, шевельнув гребнем, и исчез в толпе.

Качая головой над глупостью нула, Синворет вернулся в отель сообщить свите о новом времени отъезда. Двадцать часов спустя они были уже на пути к Земле.

А на Земле заинтересованные стороны как раз закончили подготовку к их приему.

Вооруженная оппозиция Риварса действовала так хитро и решительно, что начало работ на новом Городе в Истбоне задержалось на несколько недель, пока пехота маршала Терекоми (удерживаемая приказом по мере возможности избегать кровопролития) наводила порядок. Начал возникать новый Город скромных размеров, рассчитанный так, что даже самый подозрительный инспектор ничего не смог бы сказать против него.

Потом начались неприятности с группами туземцев, работающих на строительстве. Политика "задержек" продолжалась три дня, пока не выбрали двадцать двуногих и публично не ликвидировали их стереосонусом. Работа продолжалась, и наконец строительство закончилось. Первый шаг к обману Синворета был сделан.

Оставив сильный резерв в старом Городе, скрытом за негавизийными экранами, Пар-Хаворлем смог довести численность населения до границ официально установленного минимума.

Терекоми энергично реализовал свой не менее трудный план, который ему удавалось по-прежнему держать в секрете от своего начальника. Главный артиллерист Ибовиттер прибыл, чтобы сообщить о выполнении своей части плана. С важным лицом вошел он в Комиссариат Полиции, постукивая картой побоку.

Он показал Терекоми карту с двумя заштрихованными районами.

- Мы полагаем, что именно здесь сконцентрированы главные силы мятежников Риварса, господин, - сказал он. - Я лично проследил, чтобы здесь разместили пять тысяч старьян мужского и женскою рода, - как известно, у двуногих только два пола. Они находятся на территории с хорошими условиями для защиты и нападения. Терекоми внезапно помрачнел. До него дошло, что желание понравиться Пар-Хаворлему поставило его в неловкое положение: сообщив начальнику о совершенном, он мог навлечь на себя его гнв вместо благодарности.

- Как ты забрал их со Старьи? Уверен, что никто ничего не заметил?

- Абсолютно, Господин. Я взял три корабля, мы приняли, той же нлчью и забрали взрослых жителей города на холме. Их списали, и все прошло безо всяких помех. Я считаю это своей самой удачной операцией.

Терскоми презрительно покачал гребнем.

- Нужно было привезти сюда одного из этих двуногих, чтобы я мог его осмотреть. Насколько они похожи на земных ДВУНОГИХ?

- Разница почти не заметна. У них рудиментарные хвосты, перепонки на ногах - океаническое происхождение, господин, и мелкие модификации половых органов - не о чем беспокоиться. У вас есть еще вопросы?

С ханжеской смесью презрения и угодливости Терекоми позволил внутренней части своего гребня позеленеть.

- Ты знаешь, зачем мы держим здесь эти дьявольские создания, Ибовиттер. Чтобы приготовить хорошее представление для приезжего инспектора и убедить его, что землян нужно держать сильной рукой. Почему ты решил, что они и земляне будут сражаться?

Артиллерист поднял руку в жесте тонкой иронии. Он был образованным нулом и много читал об истории обоих видов, которые так успешно уничтожал.

- Ответ, господин, как и большинство ответов, можно найти в прошлом. Группа двуногих будет сражаться с любой другой группой двуногих, руководствуясь законом, который называется Выживанием Сильнейшего.

- Это все, Ибовиттер. Твои заслуги будут вознаграждены. Я умею ценить преданность.

Слегка обиженный Ибовиттер вышел из комнаты, прошел по коридору, спустился на лифте и повернулся к двери Комиссариата. Прежде чем он до них дошел, трое крепких нулов схватили его и, несмотря на протесты, заперли в подземной камере. На следующий день было сообщено о его трагической гибели в дорожном происшествии.

Сразу после разговора с Ибовиттсром Терекоми пошел к Пар-Хаворлему, чтобы представить ему план относительно старьян.

Пар-Хаворлем принял его слова с умеренным энтузиазмом. Он был весьма доволен собой и не мог дождаться приезда Синворета, наслаждаясь артистизмом, с которым подготовился к обману этого нула. В действительности Пар-Хаворлем был хитрым админисгратором, пошедшим по кривой дорожке. Желание и возможность управлять легко сменяются стремлением к манипуляциям. Дергание за веревочки доставляло Пар-Хаворлему удовольствие, а использование своих жертв являлось побочным продуктом этого удовольствия.

- Ты рисковал, забирая старьян с их родной планеты, серьезно сказал он. - История последнего миллиона лет говорит об опасности предоставления двум расам хотя бы малейшей возможности к объединению. Есть жестокие правила, которые должны предотвратить такую возможность. Если твой гениальный ход когда-нибудь станет известен кому-то неподходящему например, Синворету - сомневаюсь, что даже твои купленные дружки с Кастакоры сумеют нам помочь.

Терекоми не понравилось слушать собственные аргументы.

- Никто не узнает, мы явились туда и исчезли тайно. А что касается объединения землян и старьян... Эти несчастные находятся на чужой планете и не знают местного языка, поэтому не будут настроены на переговоры. Да и Риварс тоже. Для него они захватчики, которых нужно ликвидировать, поэтому, хотя их конечное поражение неизбежно, прежде чем это произойдет, наш гость и его свита смогут увидеть первоклассную гражданскую войну.

- Ты хорошо придумал, - сказал Пар-Хаворлем, и гребень Терекоми покраснел от радости.

На так называемом внутреннем фронте произошли значительные изменения. Гэри Тоулеру повысили оклад и увеличили количество сверхурочных работ. Он заметил, что Пар-Хаворлем явно старается быть с ним вежливым, и среди персонала Города пошли сплетни о фаворите.

Тоулер сносил это мужественно. Растущую неприязнь остальных переводчиков он старался компенсировать неожиданными привилегиями, вытекающими из жизни в новом Городе.

Однако ничто не могло возместить ему все большей холодности Элизабет. За последние два года она смирилась со своей судьбой и даже повеселела. Она располнела и похорошела, став светлым пятном в одинокой жизни Тоулера, и сейчас он содрогался при мысли, что женщина начнет его избегать.

Накануне приезда Синворета Тоулер вернулся домой раньше обычного. Он уже перестал ходить за покупками, поскольку не любил сталкиваться с неприязненным отношением людей. Теперь продукты доставляли ему домой.

С аппетитом уселся он за одинокий ужин и, разрезав мясной рулет, нашел в нем пластиковую капсулу. Побледнев, он вытер ее салфеткой и открыл.

Сообщение было коротким: он должен явиться в мясной магазин вечером в 19.55, перед самым закрытием. Был разработан план вывоза его из Города на конференцию к крепости патриотов, а перед рассветом его должны были доставить обратно, чтобы он смог вернуться к работе. Сообщение подписал Риварс, почти легендарный вожак патриотов.

Тоулер уже не мог есть мясо, желудок его судорожно сжимался от волнения. Он уничтожил капсулу и, бегая по комнате, попытался взять себя в руки. Ему даже в голову не приходило, что можно не выполнить распоряжения, он знал, что, возможно, будущее Земли лежит на его плечах.

Когда зазвенел звонок, Тоулер на дрожащих ногах подошел к двери. Они никого не ждал.

Это была Элизабет. Как она была красива: узкое лицо с тонким длинным носом и не жесткими, но хищными чувственными губами. Губы, нос и светлые глаза создавали неповторимое целое, и Тоулер гордился, что немногие замечали ее особую прелесть. Два года, проведенные в Губернии, не сломили ее, а помогли повзрослеть.

- Какая приятная неожиданность! - воскликнул он. - Входи, Элизабет. Ты давно не была у меня.

- Пять дней, - с улыбкой сказала она, и он сразу заметил, что она осторожна.

- Пять дней - это слишком много, Элизабет. Когда я слышу, как на работе ты говоришь холодным партассианским языком, ты кажешься мне совершенно другим существом, как и я становлюсь другим рядом с тобой. Ты должна знать, что...

В ее глазах вспыхнул огонек - они меняли оттенок вместе с настроением.

- Прошу тебя, Гэри, не говори больше ничего, - умоляюще произнесла она, прервав его, - Мне будет труднее сказать тебе то, что должна.

Она умолкла и посмотрела вверх.

- Говори, что хочешь, - резко сказал он. - В этом новом городе нет шпионящих шаров и подслушивания. Говори, что ты хотела сказать.

- Мы не должны больше встречаться наедине. Спасибо за помощь в партассианском.

- Почему так внезапно?

- Ну... просто мне кажется, что у нас разные интересы. Это все.

Тоулер не относился к людям, которые настаивают или убеждают, но мог лишь принять ее слова к сведению. Внезапно ему захотелось оказаться далеко отсюда, избавить ее от произнесения слов, наверняка причиняющих ей боль. Он взглянул на женщину, и настроение его изменилось.

- Например, интерес к Питеру Ларденингу? - спросил он. Такое утверждение не в твоем стиле.

Женщина обиделась.

- Откуда тебе знать, что в моем стиле, а что нет?

- Послушай, Элизабет, даже когда мы рядом, между нами словно стена, правда? Это не моя вина... это барьер можно убрать. Понимаешь, я живу в постоянном напряжении... Лучше, чтобы ты это знала - я человек Риварса и передаю ему информацию из дворца. Мое положение достаточно трудно.

Он не собирался ей этого говорить, а сказав, сразу почувствовал угрызение совести. Ее ответ донесся до него словно издалека.

- Это все меняет. Мне было тяжело, Гэри.

Он вдруг схватил ее и привлек к себе: женщина умолкла, потом вырвалась, и глаза ее гневно засверкали.

- Злость делает тебя еще красивее! - пришел в восторг Тоулер. - Элизабет, почему я всегда должен бояться откровенного разговора с тобой? Ты очень близка мне, потому что часто ведешь себя так же, как и я.

- В самом деле? Это значит - как?

- Как? Ты хочешь со мной порвать, наслушавшись того, что говорят другие переводчики, вместо того, чтобы полагаться на собственную интуицию. Ты думала, что я фаворит Хава, правда? У меня нет к тебе претензий, Элизабет, но ты мыслила стереотипно, как часто я сам. Мы оба традиционалисты, оказавшиеся в необычной ситуации, и должны найти в ней свое место.

- Гэри, ты такой... такой робкий. - Лицо ее по-прежнему оставалось воинственным. - Да, я люблю тебя, ты очень мне помог, но тебе следует быть менее доверчивым.

- Попытайся понять, что каждому из нас нужно распутать в своей жизни множество вопросов. Твое достоинство в том, что внутри тебя спит тигр, как и у меня, и это нас объединяет. Потому мы и нужны друг другу.

Спеша к мяснику, Тоулер удивленно думал о том, что сказал Элизабет. Такая откровенность, особенно перед женщиной, потребовала от него больших усилий. Только Элизабет открыл он тайное чувство, давно мучившее его, и сейчас чувствовал, что близится минута, когда он сможет скинуть свою личину.

В магазине Тоулера бесцеремонно столкнули под прилавок, и он сидел там до закрытия. Затем мясник помог ему встать.

- Подумать только, через несколько часов вы будете говорить с Риварсом! - воскликнул он. - Тот город был слишком нашпигован шпионящими устройствами, чтобы кто-либо мог выбраться из него или пробраться внутрь. Здесь пока все по-другому, и это отличная возможность для вас. Я вам завидую.

Взволнованный предстоящим, Тоулер только буркнул что-то в ответ. Мясник, не поняв его, решил, что тот относится к нему с превосходством.

- Мне очень неприятно, что мы всегда смотрели на вас, как на подонка, - сказал он извиняющимся тоном. - У меня сердце разрывается, что я должен быть с вами таким суровым, ведь я так вас уважаю. Но приказ есть приказ, и никогда не знаешь, следят ли за тобой, даже в этом городе, правда? Вы настоящий герой, и я горжусь знакомством с вами. А сейчас, если бы вы залезли в этот мусорный бак...

Закрыв шлем скафандра, Тоулер скорчился в баке в неудобной позе, чувствуя, как его накрывают мешком и засыпают мусором. После недолгого ожидания к задним дверям подъехала машина, и бак с человеком внутри бесцеремонно закинули в нее. Еще полчаса они крутились по улицам, собирая мусор.

Наконец добрались до "ворот". Партассианские охранники обошли машину вокруг, бегло ее осмотрели и пропустили. Включился нейтрализатор, силовое поле в одном месте угасло, и они въехали в туннель воздушного шлюза, а через две минуты были уже на свежем земном воздухе, в темноте.

Перед мусорной кучей, полукилометром дальше, контейнер с Тоуяером сняли с машины, и мусорщик помог ему выбраться. Тоулер с удовольствием распрямился, рядом с огромным устройством для уборки мусора он выглядел карликом.

- А теперь идите вперед, - сказал мужчина. - Когда я разгружаюсь, силовые поля отключены. За этой кучей увидите одинокое дерево, от него начинается тропа, которая приведет вас в Долину Канала. Идите быстро, как только можете, а там вас встретят. Пароль "сухой хлеб", отзыв "горячий лед". Запомнили? Тогда в дорогу и - удачи!

В почти полной темноте трудно было держаться слабой тропинки. Тоулер напрягал все свои силы, голова его кружилась от страха и возбуждения, воздух, густой, как сметана, казалось, омывал его тело. Впервые за десять лет он оказался на открытом месте, впервые за десять лет видел над головой сверкающие звезды. Может, когда-нибудь...

В темноте кто-то крикнул:

- Сухой хлеб!

Тоулер испуганно произнес отзыв.

Какой-то худой человек как тень появился на более светлой тропе и без единого слова сделал Тоулеру знак идти за ним. Они спустились по склону в полосу высоких зарослей, двигаясь так быстро, что Тоулер едва не запросил передышки. Он с трудом переводил дыхание, на нем по-прежнему был скафандр, и пот покрывал все его тело. Проводник привел его на каменистую поляну, где ждали три лошади, одна с наездником.

Они ехали на восток более часа. Тоулер никогда не ездил ни на каком животном, и каждая минута была для него минутой страдания.

Главным образом, они спускались вниз, через удивительно перекореженную местность, потом миновали лесной питомник. Когда добрались до оврага и остановились перед рядом шалашей, укрытых под скальным навесом, одеревеневший. Тоулер сполз с лошади и осмотрелся.

Временный лагерь Риварса состоял из нескольких палаток и шалашей, по крайней мере, только их и было видеть. Они использовали естественное укрытие в овраге, хотя опасность обнаружения нуловской разведкой была невелика. Неприязнь к воздушным путешествиям объясняла то, что нулы редко летали самолетами, а уверенность, что их дороги неприступны, вызывала пренебрежение к промежуткам между ними.

Привязав лошадей, проводники провели Тоулера в один из шалашей, где его ждали еда и питье.

Он еще не кончил есть, когда вошел Риварс.

В эти критические для Земли дни Риварс был, пожалуй, единственным человеком, имя которого знала вся планета. Существовали и другие, вожди патриотов, рассеянных по всем континентам, но никто не находился так близко от центра нулов. Одно то, что Риварс противопоставил Городу свою хитрость и силу, способствовало его известности,

Это был крепко сложенный мужчина среднего роста, лет пятидесяти с небольшим, в его густых черных волосах бросалась в глаза седая прядь. Он носил кожаный комбинезон, длинноепальто, высокие ботинки и круглую фетровую шляпу. Внимательный взгляд его пронизывал насквозь, а тяжелые веки делали глаза похожими на глаза орла. Хотя он вошелв шалаш безо всяких церемоний, его окружила атмосфера власти, и Тоулер, положив вилку, встал.

Риварс сделал ему знак сесть, а сам взял стул и уселся напротив.

- Я рад, что ты приехал, Тоулер, - сказал он. - Понимаю, что ты рискуешь, находясь здесь, но мне нужно поговорить с тобой лично, и, к счастью, отсутствие достаточного количества полицейских в новом Городе делает это возможным.

Без дальнейших отговорок он перешел к приезду Подписывающего Синворета, который должен был появиться через несколько часов.

- Благодаря твоим письмам, мы знаем, что происходит во дворце, но я хочу убедиться, что правильно понял значение этого визита. Итак, во-первых, Партассианский Совет Колоний хочет посмотреть, как используются подчиненные планеты вроде Земли. Но ведь это использование строго определено Договором, верно?

- Да, - согласился Тоулер. Разумеется, они называют это развитием, а не использованием.

- И Пар-Хаворлем переступает границу эксплуатации и нарушает пункты Договора?

Он грустно улыбнулся, когда Тоулер снова ответил:

- Да.

- Хорошо. Прибыль с этой эксплуатации идет в карман Пар-Хаворлема, его друзей и тех, молчание кого они считают необходимым купить. Верно?

- Совершенно верно.

- И эта коррупция, несомненно, должна доходить до его начальников в Штабе ГАС Вермилиона на Кастакоре?

- У нас нет доказательств, но все должно быть именно так. Как вы знаете, инспектора с Кастакоры время от времени посещают Землю, но ничего не меняется. Видимо, они купили там кого-то крупного, иначе Пар-Хаворлема уже давно вышвырнули бы.

Риварс долго молчал, обдумывая факты.

- Поскольку я не более, чем капитан повстанцев, - сказал он наконец, - то задаю этот вопрос из чисто академического любопытства. Как по-вашему, почему внутри могучей Империи процветает взяточничество?

Это был непростой вопрос.

- Трудно получить какую-либо информацию о том, что происходит в других частях Галактики, - сказал Тоулер. - Но думаю, что творящееся на Земле должно быть типично для всех так называемых Колонизированных Планет. Одним словом, система партассианского управления начала выходить из строя. Пока слишком рано делать выводы, но думаю, старая Империя вступает в период распада.

- Понимаю. Но если так, то пара порядочных восстаний на нескольких планетах типа Земли может ускорить ее падение?

- Да.

Рнварс улыбнулся холодной улыбкой кондора и не сказал ничего. Мысленно он видел миры, взрывающиеся, как снаряды.

Внезапно вытянув руки, он погасил свет, подошел к окну, буркнув Тоулеру, чтобы тот сделал то же. Включив фонарь, он пустил в темноту луч света.

Свет вырвал из темноты противоположную скалу, неожиданно сделал видимыми детали камня, покрытого узорами и свисающей травой. На самом верху в воздух почти вертикально вонзался тонкий шпиль.

- Это символ для тебя, Тоулер - мачта древнего корабля. Ему по крайней мере тысяча двести лет. Этот район был морем всего несколько веков назад. Корабль затонул в результате одного ряда случайностей, а другой ряд вывел его на поверхность. То же самое произойдет и с Землей, и наша задача правильно руководить событиями.

Демонстрация, по мнению Тоулера, была наивной. Он мысленно одернул себя за нелояльность, но, честно говоря, не знал, почему должен вести себя лояльно. Вспыхнул свет, и он прищурился, они с Риварсом вернулись на старое место. После минутной слабости голос Риварса звучал решительно и деловито.

- Перейдем к цели нашей беседы. Визит Подписывающего наверняка имеет огромное значение для всех нас. Возможно, это единственный раз за пять веков, когда имеющий абсолютную власть член самого Совета Объединенных Миров лично приезжает, на Землю. Скажи мне, сможет ли Пар-Хаворлем купить Синворета?

Тоулер заколебался, Риварс налил ему вина, и переводчик машинально выпил.

- Вы, конечно, понимаете, - сказал он после долгой паузы, - если Синворет обнаружит, что в действительности происходит на Земле, Пар-Хаворлему конец. Несомненно, справедливость бы восторжествовала, и жизнь наших людей пришла бы в норму. Я верю, что Синворет, который бескорыстен и занимает высокую должность, неподкупен. И, думаю, Пар-Хаворлем знает, что его нельзя подкупить. Отсюда эта двухлетняя подготовка.

Вождь встал, перевернув стул. Со сверкающими глазами кружил он по шалашу, ударяя кулаком в ладонь.

- Значит, мы все-таки пробьемся, Тоулер! Все наши жертвы не напрасны. Если мы не сможем познакомить этого честного нула с настоящим положением, значит, мы не заслуживаем даже тени свободы.

До этой минуты они оба были едины - двое мужчин с одинаковыми желаниями. Напряжение, ночь, шепот охранников на улице, ужин, остывший на столе, все забылось, пока Тоулер разговаривал с вождем, в которого все безгранично верили. Наконец-то он почувствовал, что оказался в центре всего, рядом с правдой.

И вдруг, после триумфальных слов Риварса, вера Тоулера раскололась сверху донизу. Он оказался на .краю пропасти, сомнений и уверен был лишь в одном: Риварс слишком наивен.

Понять это было нетрудно: Риварс был солдатом, вождем. Он знал методы солдат и тактику генералов, ему был хорошо известен вкус борьбы, но он совершенно не понимал интриги дипломатов.

Тоулер же был вынужден жить среди дипломатов.

Он знал, что взятка - лишь один из видов оружия в арсенале Пар-Хаворлема, и догадывался, что губернатору известно не менее дюжины способов обеспечить молчание Синворета.

Он встал, чтобы запротестовать, выразить свои мысли, но вождь хлопнул его по плечу и предложил выпить за будущее.

- Я позабочусь, чтобы доказательства коррупции дошли до Подписывающего Синворета! Это будет просто! - воскликнул он.

В эту страшную минуту Тоулер понял, что, возможно, будущее Земли лежит не на широких плечах Риварса, а на его собственных. Риварс просто не знал, с чем имеет дело.

Отвернувшись, Тоулер потягивал вино.

- Ситуация может оказаться более сложной, чем вам кажется. Во всяком случае, доказательства, которые мы предоставим Синворету, должны быть совершенно однозначны. Документов тут слишком мало. Они могут убедить Синворета, но, когда он увезет их за полгалактики, они не убедят Совет.

- Понимаю. Мы сейчас же займемся этим, - коротко ответил Риварс.

Воцарилась тишина, где-то далеко за шалашом кто-то рассмеялся.

- Дружище, ты играешь важную роль в нашем деле, - сказал Риварс, глядя на часы. - Близится время твоего возвращения в Город, поэтому буду краток. Признаться, как ты, наверное, подозревал, у меня есть другие источники информации в окружении Пар-Хаворлема, хотя никто не подошел к нему так близко и не ценится выше тебя. Частично это потому, что я хочу быть уверенным, что не лишусь информации, если с тобой вдруг что-то произойдет.

Тоулер действительно догадывался об этом, но подтверждение этих догадок задело его. Значит, его ценили не так высоко, как утверждал Риварс.

- Это лишь одна из выгод, - прямо сказал он, - вытекающих из глупости и невежества врагов, не желающих изучать язык своих жертв. Это делает их зависимыми от этих жертв. - Риварс рассмеялся, словно лишь сейчас заметил этот аспект дела.

- Мои информаторы сообщают, - продолжал он, - что продвижение и лучшее обращение к тебе продиктовано тем, что Пар-Хаворлем хочет использовать тебя как личного переводчика, чтобы ты передал Подписывающему его версию. Именно тебе придется убеждать Синворета, что на Земле все в порядке.

Сердце Тоулера на мгновение замерло.

- Так я и думал, - глухо сказал он.

Риварс взглянул ему прямо в глаза.

- Предложение Пар-Хаворлема стоит обдумать.

Переводчик стоял с каменным лицом. Гнев его все усиливался при мысли, что этот человек, не понимающий многих вещей и не выдерживающий испытания, теперь испытывает его. Пауза все тянулась, и Тоулеру показалось, что она заполняет всю его память.

- Я землянин, вождь, - сказал он наконец, - и знаю, с кем мое место.

- У нас тоже есть для тебя предложение, - поспешно сказал Риварс. - Если мы хорошо проявим себя на будущей неделе, нас ждет свобода. Твои заслуги не будут забыты, Тоулер: ты получишь десять акров земли и дом у моря. Тебе не придется больше работать.

Тоулер снова почувствовал горечь, зная, что обещание это означает лишь отсутствие полного доверия и уверенности в нем Риварса.

Он встал.

- Дайте мне инструкции - они будут выполнены.

- Сядь и выпьем еще, - сказал Риварс, а когда они сели, продолжал: - Мы должны представить Синворету доказательства. Как ты сам заметил, копии документов немногое будут значить на Партассе. Подписывающий должен увезти с собой какое-то простое, убедительное доказательство того, что Пар-Хаворлем злоупотребляет своей властью. Если нам удастся это сделать, Земля освободится от его тирании.

Тоулер скептически принял его слова.

- Какое доказательство вы имеете ввиду?

Казалось, тень неуверенности промелькнула по лицу человека напротив.

- Я что-нибудь найду, - пообещал Риварс. - И постараюсь, чтобы это попало к тебе в течение трех дней. Твоя задача передать это Синворету в подходящий момент. Пока такой момент не наступит, чтобы не возбуждать подозрений, ты должен играть роль, которую назначит тебе Пар-Хаворлем. А потом, разумеется, ты искренне ответишь на все вопросы, которые задаст тебе Подписывающий. Это ясно, Гэри Тоулер?

Переводчик смотрел на свои пальцы, чувствуя сильную усталость.

- Я сделаю все, как вы сказали. Можете на меня рассчитывать.

Риварс встал и тряхнул его руку.

- Земля надеется на тебя, - торжественно сказал он. - Не подведи нас.

Тоулер взял со стола шлем, и они вместе вышли в холодную ночь. Уже взошел месяц. Стоя с руками в карманах, Тоулер смотрел по сторонам. В овраге торопливо передвигались люди в обшитых мехом куртках. Он заметил блеск ядерного оружия, этого патетического, старомодного земного оружия, бессильного против партаесианских силовых полей. Тоулер слушал приказы, произносимые тихо, но звучавшие в его ушах, как колокол. Все эти люди двигались в едином порыве, однако для него это был момент ледяного одиночества. Он знал, что не является человеком действия, и при мысли о напряжении, которое ждет его в ближайшие несколько дней, ноги его подгибались.

- Визит сюда и разговор с вами - большая честь для меня, - церемонно сказал он.

- Я рад, что временная слабость Пар-Хаворлема сделала это возможным, - ответил Риварс. - Несомненно, он будет рад вернуться в безопасный старый город. Кстати, он сейчас закрыт?

- Минимум обслуживающего персонала находится там постоянно. Ежедневно на рассвете охрана отвозит им приказы и продукты. Просто ужасно, что нам придется туда вернуться уже в конце месяца.

- Это ненадолго, - громко сказал Ряварс.

Два проводника Тоулера подвели лошадей, и он неохотно уселся в седло. К Риварсу подбежал какой-то человек.

- Караул с Бикерс Хилл сообщил, что старьянская армия численностью около двухсот солдат свернула лагерь и движется на северо-восток в сторону Верн Хейтс.

- Иду, - откликнулся Риварс и быстро исчез в темноте, забыв о Тоулере.

- Поехали, - сказал один из проводников.

В свете месяца они быстро ехали по своим следам. Путешествие прошло безо всяких неожиданностей. Несмотря на неудобства и усталость, Тоулер испытывал удовольствие, разглядывая таинственный район вокруг себя, темные деревья, под которыми проезжал, и огромный купол неба, вздымающийся над ними безо всякой опоры.

Около груды мусора его ждала пустая машина, и Тоулеру пришлось спрятаться в ящик с инструментами под сиденьем водителя. Всю обратную дорогу до города он просидел там в чудовищно неудобной позе. Сердце его учащенно забилось, когда они останочились у ворот; но все обошлось, и он вновь оказался в рабстве.

Было еще темно, когда Тоулер вошел в свою комнату, изнемогая от страха, что его отсутствие обнаружено. Однако все оказалось в порядке: пустые квадраты стен, темное потертое кресло, безотказный регулятор температуры и свет над головой. Здесь, в неподвижном одиночестве, он почувствовал себя в безопасности.

Лежа лицом вниз, он спал и когда взошло солнце, и когда транспортный корабль Гебораа с Синворетом на борту сел на Землю.

Подготовка шла к концу. Ее испытали на себе все люди и нулы Города, и сейчас общество ждало, пока Пар-Хаворлем пустит в ход свой колоссальный блеф и сыграет роль справедливого правителя.

За пределами Города тоже ощущали результат визита. На вырубках, в подгубсрниях, на фермах африззиан и других местах, которые Подписывающий должен был посетить или проконсультировать, неестественная скорлупа приготовлений застыла, словно лед.

Почти одновременно с посадкой корабля Синворета повстанцы Риварса впервые атаковали старьян, нарушавших их границы, и отбросили противника, нанеся ему большие потери.

Подписывающий Армаджо Синворет прибыл на Землю с твердым намерением. Он пересек полгалактики и большую часть двух последних объективных лет провел в джарме - трансе, практиковавшемся кастой высших чиновников Партассы. Благодаря этому разум его собрался с силами, а стремление к справедливости возросло десятикратно.

Едва корабль коснулся земли порта, силовое поле сомкнулось над ними, и через десять минут воздух стал пригоден для дыхания нулов. Главная часть корабля открылась, и Синворет спустился но лестнице.

Его .свита состояла всего из четырех нулов: камердинера, молодого секретаря, немого телохранителя Раггоола и старшего члена Департамента Психо-Контродя Гэзера Ройфуллери. Их общее совместное путешествие и дополнительные расходы обошлись правительству Партассы почти в мегамиллиард бьяксисов. Одну из главных причин коррупции на окраине Империи составляли деньги: стоимость отправки беспристрастных инспекторов на какую-либо из дальних планет была колоссальна.

Синворет прибыл, намереваясь вскрыть все проявления коррупции. Он понимал, что главным мотивом Верховного Советника Грейликса, пославшего его сюда, было желание доставить ему удовольствие, и это накладывало на Подписывающего обязательство, освободиться от которого он мог, лишь доказав вину Пар-Хаворлема.

Однако с момента приезда усыпление его подозрений шло довольно гладко. Небольшой приветственный комитет, встретивший его в порту, состоял из Пар-Хаворлема собственной персоной. Маршала Терекоми и трех низших чиновников, а также небольшой группы гражданских лиц, один из которых произнес краткую речь. Речь была искусной смесью обычных фраз, касающихся стремлений, достижений и предназначения нулов. После этой церемонии гражданские подошли, чтобы сплестись руками с Синворетом и сказать несколько банальностей об интересном путешествии. Все шло, как запланировал Пар-Хаворлем, рассчитывающий на усталость Синворета.

Сам Губернатор, отведя своего именитого гостя с сторону, старался вести себя не слишком угодливо. Он играл роль озабоченного добросердечного руководителя бунтующей планеты, слишком перегруженного делами, чтобы иметь время для любезностей. Соответственно этому эскорт сел в потрепанный автомобиль, а Пар-Хаворлем проводил Подписывающего и Гэзера Ройфуллери к дорожнику - такого типа, в каком обычно перевозят грузы.

- Простите за неудобную машину. Подписывающий, - извинялся Пар-Хаворлем. - В исключительных ситуациях все подчиняется первоочередным нуждам. Здесь, на Земле, нам незнакома роскошь. Надеюсь, нам удастся сделать ваше пребывание здесь в меру комфортабельным. Я уверен, что на Партассе...

- Я могу обойтись без роскоши, - сказал Синворет.

Они мчались по одной из прекрасных дорог под туманной силовой аркой, размытый пейзаж мелькал по сторонам. За время поездки нулы оценивали друг друга. Возможно, испытывая то же зловещее обаяние, восхищавшее Терекоми, Синворет гадал, какого пола Пар-Хаворлем. Пол у нулов - мужской, женский или нейтральный - не был виден внешне, они раскрывали его только потенциальным партнерам по любовному трио. Нулы, особенно первичная группа с Партассы, были сдержаны во всем, особенно в этих вопросах. Порт находился недалеко от Города, и вскоре они уже въезжали в него. Город был целым миром, причем партассианским миром. Копии Города существовали по всей Галактике, все идентичные, независимо от того, на какой планете размещались, Партассианцы не адаптировались к внешней среде, предпочитая приносить с собой собственную.

Синворет поглядывал по сторонам с интересом и некоторым опасением. Дни, когда он был Губернатором Старьи и других колоний, давно миновали, и он забыл, какие спартанские условия царили в городах на планетах низшего класса, где нельзя было дышать. Большинство зданий служили общественным целям и были, кроме того, стандартными и сборными. Пар-Хаворлем решил провезти своих гостей по Городу и - сделал это, время от времени разъясняя что-либо.

Всеобщую мрачность еще более подчеркивало отсутствие краски, и Гэзер Ройфуллери из Департамента Психо-Контрояя вежливо спросил об этом.

- К сожалению, мятежники сбили один их наших транспортников в момент, когда он входил в порт, - объяснил Пар-Хаворлем, радуясь, что может лгать как по-писаному. - Они почти беззащитны, когда снижаются над портом, прежде чем силовое поле закроет их. К счастью, в этом случае в самолете находилось лишь двадцать две тысячи литров краски.

- Вам следовало сделать повторный заказ, - мягко сказал Синворет. - Простите мое старческое замечание, но светлые цвета хорошо действовали бы на психику жителей. Партассианцы любят цвета.

- У нас есть более важные проблемы, - сурово ответил Пар-Хаворлем.

Он очень внимательно относился к чувствам представителей своей расы. Многочисленными успехами на Земле Губернатор был обязан умелому использованию характеров окружающих его особ и сейчас оценивал и изучал характер этого нула, который был его потенциальным врагом, и поступал соответственно своей оценке. Мнение у него уже почти сформировалось. Ему казалось, что Синворет может оказаться бесцеремонным и честным нулом, скорее капризным, чем утонченным, который будет принимать суровость за искренность задетого проверкой ветерана.

Проезжая по улицам, они видели мало пешеходов, вероятно, работающих неполный рабочий день партассианцев или земных рабочих. Некоторые из первых махали проезжающим машинам.

- Сколько в Городе жителей, Губернатор? - спросил Синворет. Он помнил на память максимальные цифры, установленные Статусом для колонии 5Ц, типа Земли: 150 Высших Чиновников, 1800 Низших Чиновников, 200 Военнослужащих, 2000 Туземцев Всех Уровней, 4500 Служащих Всех Уровней. Всего - 8500.

- Сейчас около десяти тысяч, Подписывающий. Как правило, нас меньше, но сейчас пришлось принять вооруженный отряд, присланный с Вермилиона для подавления гражданской войны туземцев, и разместить беженцев из подгубернии.

Синворет вспомнил, как трудно удержать открытыми подгубернии в беспокойные времена. Фактически подгубернией называли каждый город или поселок на колониальной планете, если там.находился хотя бы один нул. Они редко бывали укрепленными, а присутствие управляющих привлекало со всех сторон местных авантюристов.

- Я хотел бы познакомиться с точной картиной происходящего, - сказал Синворет. - Информация, имеющаяся на центральной планете, может быть во многом устаревшей.

- После скромного обеда, приготовленного для вас, состоится информационное заседание, - ответил Пар-Хаворлем.

- Спасибо. Это поможет мне в оценке ситуации, когда я буду говорить с местными наблюдателями.

Почувствовав холодность в голосе собеседника. Губернатор ответил в той же тональности.

- Вы сможете начать завтра, когда я подберу вам земного переводчика, а до тех пор нет никакой официальной программы. Мы считаем, что после такого долгого путешествия вы захотите отдохнуть.

- Я не любитель официальных программ, - коротко откликнулся Синворет.

Обед во дворце действительно оказался скромным: подали самые обычные блюда и, дешевое партассианское вино. Пар-Хаворлем с радостью отметил, что афронт, нанесенный его дворцу, полностью компенсирован разочарованием гостя при виде убогого стола.

- Надеюсь, на кораблях, которые вас сюда доставили, кормили хорошо? - спросил Губернатор, запихивая подмышку очередную порцию пищи.

- Я почти все время провел в джарме.

- О, это требует поста.

После обеда, как и обещал Пар-Хаворлем, состоялась конференция.

Группа гражданских экспертов с серыми гребнями подкрепила свои сообщения трехмерными снимками и стереокартами. Они говорили более двух часов, представляя соответственно подготовленный образ происходящего на Земле, и убеждая попутно, что планета, племена которой ведут гражданскую войну, вовсе не порабощена. Будь это так, разве жители не объединились бы против захватчиков?

Пар-Хаворлем не стал дожидаться окончания,а вышел, взволнованный и нетерпеливый. Сейчас, когда обман начался, он хотел, чтобы все побыстрее закончилось. С помощью личного контрольного шара Губернатор позвал Терекоми.

- Ты спросил спутников Синворета, когда они уезжают?

- Транспортник Гебораа возвращается с Сатурна через восемь или девять дней, в зависимости от состояния пространственного туннеля через пояса астероидов. Отсюда он вылетает через десять часов, пополнив запасы топлива.

- Это лучше, чем мы думали. Я боялся, что это затянется на несколько месяцев.

Терекоми утешительно шевельнул глазным стеблем.

- Не бойтесь, Хаворлем, скоро он будет в наших руках. У меня есть кое-какие мысли.

- Только будь осторожен, - предупредил Пар-Хаворлем. - Не перегни палку. Слышал, как он говорил за обедом, что был на Старье? Ничего не предпринимай без разговора со мной.

И он прервал разговор.

Это действительно был поединок между ним и его знаменитым гостем. Найдя какие-либо нарушения в управлении колонией, Синворет мог - если бы захотел - поднять такой шум, что Пар-Хаворлем лишился бы должности. Следовало использовать чары и хитрость. Только какие чары могли подействовать на этого ветерана дипломатии?

Губернатор расхаживал по своей комнате, а его тренированный разум существовал как будто отдельно от него. Что действует на Синворета?.. И вообще, как действует все вокруг? Галактика кишела правящими и подвластными существами самых различных форм, но никто не мог сказать - почему и зачем. Проблема эта волновала Пар-Хаворлема с детства, подобно тому, как некоторых чарует вопрос секса.

На столе стояла ваза с земными цветами, накрытая колпаком из трансплекса, задерживающим их умирание в партассианском воздухе. Пар-Хаворлем схватил пурпурный цветок, выдернул и растер в пальцах. Цветок жил, но зачем и почему? По какой причине? Лепестки в его ладони не могли этого объяснить.

Губернатор позвонил.

В земных цветах все было напоказ - как у людей. Иначе обстояло дело с партассианскими цветами и нулами. Их цветы напоминали камни, старательно скрывая внутри все свои сложные и интересные части. Партассианец прятал все, кроме глаз, под складками плеч, и познать его мог только любовник.

В ответ на звонок появилась одна из служащих, молодая землянка, одетая в оливковый скафандр в знак принадлежности к прислуге.

- Иди сюда, Клотильда, - приказал Пар-Хаворлем. - Прочти мне одну из ваших земных поэм, а я буду тебя разглядывать.

- Снова?! Пожалуйста, господин, не нужно! - умоляла женщина.

- Да, снова. Я приказываю тебе.

Он грозно навис над нею, превосходя ее в два раза, и женщина испуганно начала читать на языке, которого он никогда не поймет. Без труда подняв ее вверх, он смотрел, приблизив два глазных яблока к стеклам ее шлема.

Женщина тараторила что-то, но он ее не слушал, вглядываясь сквозь стекло и наслаждаясь движением ее челюсти, глаз, губ, языка. Все это должно быть спрятано всегда, за исключением интимной близости, однако вот форма жизни, хрупкая, ненавистная, двуногая форма жизни, выставляющая это напоказ. Это было неприлично, отвратительно, но Пар-Хаворлем не мог оторвать от нее глаз.

Только когда женщина расплакалась и начала вырываться, а он насладился видом ее слез, Губернатор Земли отпустил ее. Не всегда этим существам удавалось ускользнуть так легко, но сегодня он был занят другим. Прежде всего требовалось поговорить с Тоулером.

- Конференция наконец закончилась, прозвучали последние вопросы, были получены последние ответы. Докладчики с серыми гребнями отложили указки и свернули карты. Подписывающий Синворет и Гэзер Ройфуллери вместе вернулись в свои апартаменты.

- Великолепная, исчерпывающая информация, - прокомментировал Гэзер, записавший всю конференцию на пленку.

- Исчерпывающий почти до скуки, - согласился Синворет.

- Я много узнал о жизни двуногих, - сказал Ройфуллери, тактично осуждая ничего не значащий ответ.

- А я нет, - сухо заметил Синворет. - Мне просто показали, как трехногие существа видят жизнь двуногих. Мало сказать, что партассианцы никогда не делились на народы и не вели между собой войн, а у землян это было в порядке вещей, нужно помнить и то, что мы развивались на разных планетах. На Партассе не было и экстремальных температур, и непреодолимых горных хребтов, медлительные реки были скорее дорогами, нежели препятствиями, а прежде всего не было морей. Так что причины, по которым у нас никогда не было наций, скорее физической, чем психической природы. Может, по этой причине двуногие существа более сложны, чем мы.

Ройфуллери шевельнул гребнем, слыша такую ересь, но ничего не сказал, удовлетворившись мыслью, что те, кого считают более простыми, вероятно, правы.

- Наша простота, - продолжал Синворет, - помогла нам занять главенствующее положение среди других видов Галактики, но это не значит, что мы не должны уважать двуногих, а именно таков был смысл услышанного нами на конференции...

И на это Ройфуллери ничего не ответил. Он чувствовал, что его начальник прибыл на Землю с твердым намерением найти виноватого. Он был настроен необъективно, и этим следовало осторожно заняться. Ройфуллери тихонько вздохнул.

Подписывающий отправился к себе на квартиру, но отдыхать не стал. Минут пять он провел в позеджармы, потом переоделся в менее броский мундир и пошел искать выход из дворца. Рагтбол, его личный телохранитель, следовал за ним на некотором расстоянии.

Через боковую дверь Синворет вышел во двор, постоял немного, глядя на зеленое свечение поля над головой, потом прошел через двор к воротам. Охранник узнал его, отсалютовал и пропустил.

Когда дворец скрылся из виду, Синворет остановился на углу улицы, телохранитель поспешно замер в двух шагах от него.

Он прибыл на Землю с твердым намерением получить информацию из первых рук. Больше всего ему хотелось поговорить с какимнибудь туземцем, хотя, судя по многолетнему опыту, все сказанное жителем Губернии будет противоречить мнению жителя извне. И все же это было очень важно, хотя бы для сравнения. На улице находилось мало прохожих, и все были партассианцами, шагающими торопливо, словно на работу или с нее. Синворет не обращал на них внимания.

Маршал Терекоми наблюдал всю эту сцену из комнаты Комиссариата Полиции. Нажимая кнопки, он мог получить на экране изображение различных стратегических точек на улице Города. Это было одно из устройств, от которых не рискнули отказаться ни Пар-Хаворлем, ни Терекоми, когда строили этот новый город. Изощренная система сюдслушивания и наблюдения в каждом помещении отпадала, поскольку такое беззаконие выдало бы наличие режима любому пытливому врагу, но несколько камер в общественных местах были необходимы для поддержания порядка.

Цветное изображение Синворета и его телохранителя отчетливо виднелось на экране. Терекоми поднял руку вверх.

- Предприимчивый тип, - сказал он своему помощнику. Охотится за туземцами, насколько я знаю дипломатов. Что ж, один ему попадется.

Он перешел в соседнюю комнату к радиостанции. Схема на стене изображала план города, а перемещающиеся огоньки указывали местонахождение партассианцев и землян, тайных агентов Терекоми.

Найдя одно из пятен с нужным номером, Терекоми набрал радиофонный номер и заговорил.

- Вызываю Е 336. Объект и один сопровождающий стоят на углу Эссреп им Фандандал. Ты к ним ближе всех. Подойди и действуй по инструкции. Старайся, я буду слушать. Вперед!

Терекоми вернулся к экрану в большой комнате.

Через несколько секунд из-за угла вышел землянин, едва не налетев на Синворета.

- Боюсь, что мы, партассианцы, занимаем много места, немедленно воспользовался случаем Подписывающий. - Удивительный закон Вселенной заключается в том, что трехногие всегда по крайней мере в два раза больше двуногих. Полагаю, ты знаешь партассианский?

- Разумеется, - ответил землянин с ноткой раздражения в голосе. - Знание вашего языка - одна из черт культурного человека. Ваш язык гораздо изящнее нашего.

- Значит, вас восхищает партассианская культура?

- Вы, кажется, приезжий?

- Вы правы, это мой первый визит на Землю, - сказал Подписывающий.

- Это очень интересно. Значит, вам неизвестно о соревновании двуногих за право служить в вашем великолепном Городе и благодаря этому общаться с настоящей цивилизацией.

- Но неужели приятно проводить в скафандре большую часть дня?

- Даже у неба есть свои темные стороны, господин.

Сказав это, землянин поклонился и пошел дальше. Подписывающий не пытался анализировать этот разговор, его ошеломил вид лица двуногого. Впервые за многие годы он увидел подобное существо вблизи, а не на фотостате, и понял, что пережил шок, моральный шок. Лицо - землянина с открытыми отверстиями было отвратительным, Короче говоря, реакция его была примитивной и эгоцентричной.

- Старею, - печально сказал он сам себе. - Может, и не следовало сюда приезжать. Но до чего же отвратительны их лица!

Не обращая внимания на Раггбола, он тяжелыми шагами вернулся во дворец и закрылся в своем апартаменте, не желая видеть даже Ройфуллери.

Впервые осознал он тяжесть ответственности, лежащей на нем. Он прибыл сюда, чтобы открыть правду, но правда всегда бывала эфемерной, и на всех четырех миллионах планет, которые колонизировала Партасса, встречались лишь ее местные варианты. В сложной вселенной правда, как и время, может быть и объективной и субъективной, и примирить их невозможно, Синворет вдруг ощутил одиночество и тоску по дому. Ему казалось, что даже воздух здесь, в сердце Губернии, отвратительно воняет кислородом.

Весь вечер он избегал компании и не покидал своего апартамента. Нельзя было сказать, что Пар-Хаворлем был этим недоволен; он не решился позвонить в комнату Подписывающего, но надеялся, что высокий гость испытывает тоску по дому. Впрочем, ностальгия Синворета прошла, как только заработал его аналитический ум.

Его вместительная, натренированная джармой память прокрутила ему весь разговор с землянином. Он не мог проверить этого экспериментально, но чувствовал в нем что-то искусственное. Некоторые обороты речи двуногого звучали фальшиво, даже принимая во внимание факт, что он говорил на чужом языке. "Даже у неба есть свои темные стороны". Что за банальность? И это сочетание - "мы, двуногие"! Разве представитель своеобразной культуры 5Ц мог назвать себя таким образом? Нет, нет, от этого несет обманом.

А взять его появление. Единственный землянин в округе появляется внезапно и так торопливо, словно по заказу. А его уход? Словно сыграл роль и с облегчением ушел. А может, ему это только кажется?

Приподнявшись, Синворет вызвал Гэзера Ройфуллерр на совещание.

Примерно в это же время Пар-Хаворлем тоже созывал совещание. Гэри Тоулер скромно сидел перед ним в кресле, которое по сравнению с мебелью Губернатора выглядело просто кукольным.

- Мы знакомы со времени моего пребывания на Земле, - сказал Пар-Хаворлем Главному Переводчику. - Думаю, мы знаем друг друга настолько хорошо, насколько это возможно между разными расами. Несомненно, ты понимаешь, что я всегда старался делать все возможное для твоих строптивых соплеменников. Теперь мои старания подвергаются сомнениям. Скажу тебе честно, Гэри Тоулер, Подписывающий прибыл сюда с целью провести инспекцию, решив доказать, что вокруг меня ширится коррупция. Подписывающий Синворет всего лишь пешка в политической игре на Партассе. Он хочет заменить меня одним из своих ставленников, диктатором, который, несомненно, задушит Землю и ее народ.

Так вот какую позицию занял Хав! Тоулер задумался. Короче говоря, спасите меня или получите кого-нибудь еще хуже. Угроза была неприкрытой, но подход довольно тонким. Он согласно кивнул и ждал продолжения.

- Как видишь, Гэри Тоулер, опасности подвергается и ваше, и мое будущее. С твоей помощью мы можем справиться с опасностью.

- Я всего лишь представитель подчиненной расы, господин.

- Я сказал, что с твоей помощью мы можем с этим справиться, Ты мой Главный Переводчик и будешь приписан к Синворету на время его пребывания здесь.

- Это большая честь, - сказал Тоулер, думая, что эта ложь может оказаться услугой Земле.

- Да, честь, но и серьезная ответственность, которая будет хорошо вознаграждена. Ты говоришь по-партассиански не хуже нас, а Подписывающий, разумеется, не знает ни одного земного диалекта. В контактах с туземцами он будет целиком зависеть от тебя. Ты должен позаботиться о том, чтобы он не слышал никаких фальшивых или злостных высказываний, свидетельствующих об отсутствии понимания трудностей, с которыми нам приходится бороться. Никакие предубеждения против нашего правления не должны дойти до ушей Синворста. Одним словом, ты будешь переводчиком и цензором. Ясно?

- Ясно, господии. Если туземец говорит: "Все запасы наших металлов экспортируются", я переведу Подписывающему: "Наши металлы не экспортируются".

Гребень на голове Пар-Хаворлсма шевельнулся, и Губернатор встал.

- Я вижу, что ты умен, Гэри Тоулер, - сказал он, наклоняясь над землянином. - Это не угроза, но хочу предупредить, что за тобой будут следить.

- Понимаю.

- Отлично. Один из служащих Маршала Терекоми детально проинструктирует тебя, и утром ты явишься к Подписывающему. Понял?

Тоулер встал и кивнул.

- Это все?

- Нет. - Широкие плечи шевельнулись властным жестом. Еще одно, и это уже мое личное замечание. Ни один землянин никогда не был на Королевской планете Партассы. Если этот дерзкий визит закончится благополучно, клянусь, ты туда поедешь и сможешь забрать с собой кого захочешь. В специально построенных городах там живет множество существ, дышащих кислородом, и тебе было бы там удобно. Кроме того, ты стал бы известен, и, что наверняка понравится твоей альтруистической натуре, был бы послом своей планеты, и мог бы свободно выступать от ее имени. А если тебе не понравится на Партассе, ты и сопровождающая тебя особа можете перебраться на одну из планет типа Земли, которую сами выберете. Иди и подумай над этим предложением.

Тоулер закусил губу. Вот оно, предложение, которое предвидел Риварс. Над ним действительно стоило подумать. По сравнению с предложением вождя повстанцев, говорившем о десяти акрах земли и доме, это было достаточно, чтобы вскружить голову такому темпераментному человеку, как Тоулер.

Даже на мгновение не возникло у него мысли о соглашении с Пар-Хаворлемом, но простое выслушивание предложения доставило Тоулеру удовольствие. Оказывается, новые двери могут, как по мановению волшебной палочки, открываться даже перед человеком его возраста. И если бы Элизабет вошла с ним в эти двери...

Весь дрожа, он вышел из кабинета, удовлетворение ослабело. Предстоящие действия уже не виделись ему так отчетливо, как прежде, а моральный сумбур в голове причинял боль. Однако вместо попыток прояснить ситуацию он добавил еще один вопрос: нельзя ли действовать с выгодой и для Риварса, и для себя? Иными словами, нет ли способа передать Синворету доказательства Риварса - какими бы они ни были и откуда бы ни пришли - так, чтобы Пар-Хаворлем ничего не узнал об этом?

Следовало обязательно подумать об этом. Прежде чем идти к Терекоми за инструкциями, Тоулер заглянул в комнату переводчиков. Проходя через воздушный шлюз, он снял шлем.

Когда он вошел, четверо людей повернулись, внезапно оборвав разговор. Тоулер смущенно, остановился, потом подошел к ним. В комнате находились Элизабет, Ларденинг, Хеттл и Ведман. Двух последних обычно прикрепляли к Дворцовой Полиции. Только Элизабет улыбнулась Тоулеру.

- Как дела? - просто спросила она.

- Хав назначил меня переводчиком Синворета на время его в визита.

Хеттл кашлянул. Их реакция была враждебной, но без удивления.

- Значит, ты сможешь сказать Синворету, насколько здесь плохо, - заметил Ведман.

- Трудно будет остаться с ним наедине. За нами будут наблюдать, - сказал Тоулер.

После этих слов Хеттл подбежал к нему. Был он низеньким, темным мужчиной с волосатыми руками.

- Слушай, Гэри, эта неделя для нас единственный шанс, и мы его не упустим. Если тебе не хватает смелости, чтобы рассказать обо всем Синворету, приведи его сюда и мы скажем ему сами. Это крупная рыба, и он вышвырнет Хава, если узнает, какой тот опасный фанатик.

Тоулер отступил, лицо его было мрачно.

- Пойми одно, Ци-Хав далеко не фанатик. Фанатизм выгорает сам по себе, а Хав никогда не угомонится. Жестокость, эксплуатация, тирания для него не образ жизни, а просто хобби. Именно потому он более опасен, чем тебе кажется...

- Если ты так считаешь, то почему ждешь? - спросил Ларденинг, скорее с любопытством, чем со злостью.

- Потому что он опасен, потому что за нами наблюдают, потому что ситуация более деликатна, чем тебе кажется.

Этого говорить не следовало, деликатность ситуации касалась главным образом его самого. И тем не менее все умолкли, кроме Элизабет.

- Не вижу проблемы, Гэри, - сказала она. - Наша позиция достаточно ясна: Синворет должен узнать о фактах, которые Хав желает скрыть. С каждым днем Хав становится все хуже, сегодня днем он едва не убил Клотильду. А вчера исчезла одна из девушек, работающих на компьютерах, и похоже, это его рук дело.

Питер Ларденинг положил руки ему на плечи.

- Я поговорю с Синворетом, - сказал он. - Я не боюсь нулов.

- Я тоже не боюсь, - сдавленным голосом сказал Тоулер, делая шаг вперед.

- Почему же ты этого не докажешь? - почти шепотом спросил Ларденинг.

Они не собирались уступать. Элизабет смотрела на Тоулера, и он поднял сжатый кулак, но Ларденинг презрительно оттолкнул его открытой ладонью.

- Иди к черту, Тоулер, - сказал он, - но сначала займись Синворетом.

Он направился к двери, Хеттл и Ведман, взяв шлемы, пошли следом.

- Вы ничего не понимаете, глупцы! - крикнул Тоулер. - Нам ничего не нужно делать, Синворет сам увидит, что происходит.

Ларденинг повернулся и кивнул Элизабет.

- Пошли, - нетерпеливо сказал он.

- Я останусь здесь.

Дверь хлопнула, и они остались вдвоем с Тоулером. Тоулер схватил ее за руки со слезами на глазах. Ему столько нужно было сказать ей, что его настоящее "я" не участвовало в этой унизительной сцене, что он храбрее, чем они думают, что мечтает о ней и надеется.

- О, Элизабет, я так люблю тебя! - воскликнул он.

K его удивлению, эта высокая, прекрасная женщина прижалась к нему, а он страстно целовал ее шею, а потом откинул голову назад, чтобы заглянуть ей в глаза,

В них сияло то же чувство, что у него. Ее кошачье треугольное личико изменилось, и Тоулер рассмеялся, гладя рукой ее удивительные волосы.

- Почему? - спросил он. - Почему, Элизабет, почему?

- Когда ты стоял перед ними, я вдруг поняла всю твою жизнь, твое одиночество и правоту. О, Гари!

Они смеялись, пока он не поцеловал ее в мягкие, хищные губы. Несколько месяцев он провел вдалеке от нее. Элизабет уезжала по службе в восточную поагубернию. Тоулер знал, что в последнее время она чаще встречалась в Ларденингом, чем с ним, и все же взаимное понимание привело к тому, что время, проведенное отдельно, не имело значения.

Его любовь и благодарность окружила ее, как тень. Только Элизабет знала, что он вынужден вести двойную игру.

На город снова опустился вечер, и ослабевший свет смягчал напряжение, нараставшее в течение дня. За пределами Города до вечера оставалось еще несколько часов. На Холмах Берн, где люди и существа, похожие на них, сражались и погибали, светило солнце, накладывая тонкий и бесполезный компресс на кровоточащие раны. Город жил по своему собственному времени, был замкнутым миром со своими проблемами. Для большинства его жителей он вполне мог быть космическим кораблем, дрейфующим в межгалактической ночи, настолько слабым был их контакт с Землей.

Однако изменения происходят даже в самой неизменной среде. Сам Город не был тем старым Городом, а лишь его меньшей и более новой версией. Для живущих в нем землян различия были почти незаметны, однако вызывали какую-то неопределенную перемену в их жизни.

Была и более очевидная перемена. На одном краю туземного района находилась полоса голой земли, и здесь Пар-Хаворлем, играя роль великодушного деспота, приказал построить на время визита Синворета что-то вроде Луна-парка.

Это был довольно скромный Луна-парк. Нулы имели собственную концепцию развлечений и не предавались им публично, как большинство двуногих. Кроме того, многие аттракционы не были приспособлены к физическим и умственным возможностям подчиненной расы. Например, там было кино, где показывали фильмы для трехглазых существ типа нулов.

И все-таки Луна-парк пользовался успехом у жаждущих впечатлений землян из Города. По крайней мере, кафе его снабжалось хорошо.

Гэри Тоулер сидел за одним из столиков, потягивая легкий тонизирующий напиток. Он ждал Элизабет, и настроение у него было лучше, чем обычно.

Впервые видел он жителей Города в праздничном настроении. Снаружи, в разрушающихся земных городах, еще сохранились некоторые древние культуры, но здесь, среди чужаков, они давно умерли. Однако, сидя под зонтиком в ожидании привлекательной женщины, можно было поверить, что радость жизни может вернуться. Несколько пар пытались танцевать в такт партассианской музыке.

Пора бы уже появиться Элизабет. Тоулер вышел из кафе и пошел среди павильонов. Внезапно он увидел Элизабет на другой стороне улицы, она быстро шла между Хеттлом и Ведманом. При виде переводчиков Тоулер почувствовал укол ревности и торопливо двинулся за ними. Ревность сменилась предчувствием неприятностей.

Три фигуры мелькали среди других пешеходов, а когда он почти нагнал их, исчезли в округлом здании. Только последний знак "ДЖАРМБОРИ" над входом в серо-коричневое строение указывал на его связь с развлечениями.

Тоулер нерешительно остановился, он не хотел никому мешать. В другое время он просто ушел бы, но сегодня его мучили дурные предчувствия. Он вынул монету в три бьяксиса и бросил ее в отверстие. Дверь раскрылась, и он вошел.

Внутри в круглом зале царил полумрак, мрачный вальс тяжело давил на уши. Около ста кресел - больших, для нулов стояли вокруг какого-то устройства, и на каждом имелось некое подобие наушников. Это мог быть тайный зал суда или даже лекционный зал. Внутри никого не было, кроме Элизабет и двух полицейских переводчиков.

- Гэри! - облегченно воскликнула Элизабет.

Она направилась было к нему, но Хеттл придержал ее за талию.

- Останься здесь, - приказал он. - Чего ты хочешь, Тоулер?

- Я хочу забрать мисс Фоллодон.

- Мы разговариваем с ней. Убирайся.

- Минуточку! - вмешался Ведман.

Как ни в чем не бывало он подошел к Тоулеру.

- Лучше останься здесь. То, что мы хотим сказать, прямо касается и тебя.

- Я только хочу... - начал Тоулер, но закончить ему не дали.

Внезапно Ведман сильно ударил его в солнечное сплетение, Тоулер согнулся пополам и со стоном упал на пол.

Элизабет вскрикнула, Хеттл растерялся. До сих пор ему казалось, что Ведман просто выполняет приказы.

- Зачем ты это сделал? - спросил он. - Это было лишнее.

- По-моему, все и так ясно. Лучше, чтобы Тоулер был здесь, где мы можем держать его под контролем. Мы не знаем, на чьей он стороне - ты же видел, что он следил за нами. Вероятно, продался Хаву. Чем меньше риска, тем лучше. Помоги мне, быстрее! Элизабет, стой на месте, с Тоулером ничего не случится.

Хеттл и Ведман затащили Тоулера на ближайшее кресло. Удар оглушил его, и он не сопротивлялся.

- Пристегни его сюда, - сказал Ведман.

Они сунули руки и ноги мужчины в зажимы на кресле, затем Ведман с насмешливой улыбкой надел Тоулеру наушники.

- Тебе будет здесь удобно, - прошептал он, потом огляделся. Около самого выхода находился пульт управления. Ведман энергично подошел к нему и принялся манипулировать переключателями. Когда он нажал кнопку, свет погас. Он снова включил его и продолжал нажимать кнопки. Дверь плотно закрылась.

- Хорошо, теперь нам не будут мешать, - угрюмо заметил он, возвращаясь к Хеттлу и девушке.

- Я улажу все с Элизабет, - тихо сказал Хеттл. Неожиданный поворот дела заставил его почувствовать себя неуверенно.

- Начинай. Ты же знаешь, что она не в моем вкусе.

Хеттл взглянул на Элизабет. Она была холодна и спокойна, и лишь глаза выдавали ее злость. Начало было не из лучших.

- Элизабет, мне очень жаль, - сказал он неожиданно мягким голосом? - Мы не палачи, но ситуация такая напряженная... С Гэри Тоулером ничего не случится. Мы делаем это не для себя, а ради всех.

- Цель, как обычно, оправдывает средства, - спокойно сказала она. - Хорошо, Ци, чего вы хотите, что пришлось закрыть меня здесь?

- Мы хотим, чтобы сегодня вечером ты убила Пар-Хаворлема, - резко вступил в разговор Ведман.

Сознание устремилось вовнутрь, регистрируя лишь импульсы боли, которые, выходя их желудка Тоулера, рассеивались по всему его организму, как испуганные рыбы. Задолго до того, как они утихли, появился новый сигнал, приковывающий внимание, доминирующий.

Этот сигнал говорил Тоулеру, что он нул, и постепенно сквозь человеческую боль он все более понимал, что перестал быть человеком. Его цилиндрическое тело имело три с половиной метра высоты и медленно двигалось в просторной комнате, где стояли два других нула, сплетенные руками. Схватив, они наклонили его назад, и это было гротескно, но приятно. Их глазные стебли соприкоснулись, и он снес нечто, похожее на яйцо - скользкое, студнеобразный шарик с черными полосами. Двое остальных подняли шарик, вложили ему под одну руку, потом под другую. Шарик передвигался с удивительной скоростью, словно был живым существом.

Тоулера охватил ужас, и он вяло открыл один глаз. Он по-прежнему был нулом, но теперь сквозь фигуры своих партнеров заметил трех разговаривающих двуногих существ, одно из которых было женского пола. С огромным трудом он узнал в ней ту, которую любил. Он даже вспомнил ее имя. Элизабет.

В этот момент галлюцинация несколько изменилась. Теперь ему казалось, что он одновременно и нул, и человек. Желая лучше видеть, он тряхнул головой. Ведман плохо надел наушники, и сейчас они сползли.

Тоулер сознавал и то, что его окружало. Какая-то часть его продолжала оставаться нулом, совершающим странный, эротический танец, но в то же время он понимал, что находится в "Джармбори". В этом округлом здании предлагали коммерческую версию танца джарм, а "наушники" стимулировали мысли, которые должны были доставлять удовольствие. Вероятно, будь Тоулер нулом, он чувствовал бы себя очень хорошо.

Остатками сил Тоулер отталкивал клубящиеся образы, но пока он был прикреплен к креслу, представление продолжалось. Теперь его руки сплетались с руками остальных нулов. Они держали в них яйцо, теплое между их цилиндрическими телами и одновременно с этим он слышал фрагменты разговора трех людей.

- Кроме того, мы обеспечим, мы обеспечим тебе бегство с планеты, - сказал один из них. - Транспортный корабль Гебораа, который привез Синворета, сегодня вечером покинет Город. Мы с Ведманом говорили с одним из экипажа, и он гарантирует, что незаметно проведет тебя на корабль и спрячет в пустом баке из-под воды.

- Я не могу это сделать, Ци, - ответила девушка по имени Элизабет. - Уже были покушения на жизнь Хава и все - неудачные. Трудно убить нула, к тому же я не настолько сильна. Их кожа почти пуленепробиваема, а тело такое твердое.

- У нас есть план, - настаивали двое мужчин. - Сегодня вечером ты будешь переводчиком Хава в ночную смену. Добейся, чтобы он тебя схватил и поднял.

Теперь они танцевали вместе, держа яйцо посредине, их ноги перемещались по земле, поднимая пыль, Окутывавшую их забвением.

- Ты знаешь его странную склонность к женщинам. Мы дадим тебе нож, он у нас с собой. Когда он будет тебя поднимать, ты ударишь, целя в подмышку - там у них слабое место.

- Я не могу этого сделать.

- Мы будем рядом, если что-то случится.

- Я не могу этого сделать.

Они нисколько не устали и были оживлены. Теперь яйцо находилось в центре крутящейся вселенной. А вселенная была тройственной: все было тройственно, весь мир, все его стихии. Три бога, три тела, три полюса компаса.

- Вы не можете требовать, чтобы я это сделала. Это просто безумие!

- Это необходимо. Мы много требуем, но другого выхода нет.

- Вы сошли с ума, Ци. Мы уже столько раз говорили об этом. Даже если Хав будет просто ранен, Терекоми перебьет всех в Городе.

- Возможно. Но пока здесь Синворет, у них связаны руки.

- Ерунда! Он убьет Синворета и свалит вину на нас.

- Хватит болтать, Элизабет. Мы должны попробовать. Шанс невелик, но мы должны его исполнить. Видишь своего друга? Или ты согласишься сделать это сегодня вечером, или я перережу ему горло...

- Я не могу! Ты спятил! Ци, останови его!

- Невелика потеря.

- Ну, пожалуйста, не надо!

- Тогда соглашайся!

- Смотри...

В безумном танце Тоулер смотрел, как они идут. Они кружили, не видя вселенной в вихре самих себя, острыми краями ног вонзаясь в землю, из которой вышли. Руки они подняли высоко над головой, губы их соприкасались и не оставалось никаких тайн, никаких тайн...

Даже острый стилет, прижатый к горлу, ничто не значил по сравнению со страшным единением танца. Даже полный боли крик Элизабет до конца не разрушил транс.

Ничто не могло спасти его. Ведман уже наклонился, и вдруг открылась дверь: двое нулов Терекоми стояли в ее проеме с ужасным партассианским оружием в руках. Они двинулись вперед своим лишенным грации шагом, как тюлени.

Ведман страшно перепугался, выронил нож и в панике нырнул под ближайшее кресло. И в этот момент они выстрелили.

Квадратный фрагмент зала развалился, цепь джармы прервалась, и разум Тоулера освободился от этого эротического круговорота, зажимы на руках и ногах раскрылись. А Ведман разлетелся кусками плоти и костей.

Полицейские тяжело шагали вперед, и Ци Хеттл стоял, дрожа, пока они не дошли до него. Он не сопротивлялся, когда его вели к ждущей снаружи трехколесной машине.

Машина уехала, и стало тихо.

С трудом хватая ртом воздух, Тоулер встал, чувствуя кроме боли эмоциональную пустоту. Еле передвигая ноги, он подошел к Элизабет и обнял девушку. Девушка не шевелилась с момента, когда вошла полиция, но его прикосновение словно разрушило чары.

- Видишь, они постоянно за нами следят, - прошептал он. Откуда они узнали, что здесь происходит? Почему арестовали заговорщиков, а нас оставили?

Тоулер расхохотался рваным смехом. Отвага вернулась к нему, едва он коснулся девушки.

- А рабочие, помогавшие строить это здание, говорили, что здесь нет никаких цепей, кроме необходимых для этого устройства. Боже, Элизабет, я понял! Великолепный пример партассианской хитрости! Электрод в наушниках вызывает в мозгу образы, но может принимать их и из него. Другими словами, он регистрирует все происходящие в твоем мозгу.

- Это лишь предположение, - недоверчиво сказала девушка.

- Это больше, чем предположение. Я слышал, что говорили тебе Хеттл и Ведман, а это устройство передало их слова прямо в Комиссариат Полиции. Неплохо, а? Поняв, что готовится покушение на Хава, они сразу приехали и забрали заговорщиков. И вовремя.

Напряжение спало. Элизабет взяла Тоулера за руку, погладила ее. Потом улыбнулась.

- А ты, настоящий заговорщик, вышел из этого целым.

- К счастью, я был слишком ошеломлен, чтобы думать о Риварсе. Поэтому они предоставили нас самим себе.

После воспоминания о Риварсе настроение его испортилось.

Таинственное доказательство еще не дошло до вождя. Взяв себя в руки, Тоулер улыбнулся и тут заметил стилет, которым размахивал Ведман. Он лежал в проходе, матово поблескивая. Виновато оглянувшись, Тоулер поднял его и спрятал в карман. Потом взял Элизабет за руку.

- Еще рано. Пойдем что-нибудь выпьем в ресторане - это пойдет тебе на пользу!

Она сунула руку в его ладонь, и они вместе пошли через почти пустой Парк. Появление полиции явно испортило всем развлечение.

Честно говоря, думал Тоулер, чему им вообще радоваться? Завтра встреча с Синворетом, а потом неизвестность.

Когда он вошли в ближайший ресторан,, он решил на какое-то время забыть о заботах.

Они сидели вместе около часа, пока не пришло время Элизабет идти на ночное дежурство. Перед возвращением домой Тоулер проводил ее до конторы. Это место показалось ему серым и пустым, как внутренности коробки.

В комнате переводчиков они застали Питера Ларденинга, чье дежурство закончилось. Взглянув на них, он поднял брови.

- Говорят, у вас была сегодня масса приключений, - сказал он, махнув рукой в сторону еще влажного объявления на информационной доске.

Тоулер и Элизабет подошли, чтобы его прочесть. В сообщении говорилось, что, по Закону в Колониях, переводчик Ведман казнен, а переводчик Хеттл будет казнен завтра за участие в заговоре против жизни высокопоставленных нулов.

- И что? - спросил Тоулер, повернувшись в Ларденингу. Ему не понравилось выражение лица младшего коллеги.

- Ходят слухи, что полиция приехала спасти тебя от Хеттла и Ведмана, что это ты их вызвал.

- Это ложные слухи, Ларденинг. По-твоему, Хава заботит, кто из нас живет, а кто умирает?

- В случае с тобой - да. Люди в Парке видели происшедшее. Что бы ты ни затевал, Тоулер, смотри, чтобы кто-нибудь не решил убрать тебя с дороги.

Сказав это, он взглянул на Элизабет и добавил, словно про себя:

- И кто тогда займется этим прелестным существом?..

Наступило утро, но новостей от Риварса все так и не было. Со времени визита в убежище патриотов Тоулер сознательно избегал всех своих тайных связей, на случай, если за ним или кем-то другим ведется наблюдение. Когда возникает необходимость, с ним свяжутся. Он молился, чтобы получить доказательство побыстрее, это заставило бы его начать действовать. Но пока он мог лишь продолжать играть роль, которую ему определил ему Риварс, и гадать, можно ли верить Пар-Хаворлёму, что он выполнит обещание. Тоулер не знал, что, прежде чем кончится день, ему сделают третье предложение.

Что бы ни делал Риварс, он не бездействовал. Его отряды после столкновения с силами старьян отбросили их на пересеченную местность Холмов Верп. Все это время силы Терекоми следили, чтобы район сражения не слишком приближался к Городу, однако Риварс перехитрил их. Он лично возглавил небольшую группу партизан, проскользнул сквозь линию партассианцев и уничтожил небольшой город Ашкар, откуда в Город поставляли топливо.

Ашкар, не защищенный силовыми полями, понес потери в нулах и людях. Удар по нуловской самоуверенности был силен. Прежде чем противник сориентируется в ситуации, Риварс был уже далеко.

Когда Тоулер, проинструктированный Терекоми и выглядевший спокойнее, нежели он себя чувствовал, предстал перед Синворетом и его свитой. Подписывающий заинтересовался подробностями нападения на Ашкар.

- Ты принадлежишь к воинственному виду, - были его первые слова, обращенные к Тоулеру.

- Но мы не захватчики, господин, и хотим мира.

- Тогда почему не принимаете мир, предложенный вам Партассой?

Тоулер молчал. До сих пор, пока необходимо, он будет играть роль довольного жителя колонии. Пар-Хаворлем узнает обо всем - его чиновники крутились по маленькой комнате - и если он сфальшивит, его уберут, и тогда он не поможет никому, даже себе. Его задача - не потерять расположение Подписывающего до тех пор, пока он не перестанет играть, представит неопровержимое доказательство и отдаст себя на милость Синворета.

Кожа Синворета, по крайней мере те ее места, которые не закрывал мундир, была матово-серой и сморщенной. Он склонился над Тоулером.

- Уничтожая нефтяные скважины, вы уничтожаете свое богатство. Что ты об этом думаешь?

- Разве я отвечаю за это?

- Это не ответ, переводчик, и надеюсь, ты достаточно развит, чтобы понимать это. Позволь задать тебе еще один вопрос. Предположим, мы с тобой отличаемся внутренне так же, как и внешне. Почему бы нам, когда я вернусь на Партассу, не писать друг другу письма?

Вопрос смутил Тоулера, он не знал; какого ответа от него ждут.

- Потому что мы не переписываемся, - сказал он наугад.

Старый нул слегка поднял руку и шевельнул гребнем.

- Я вижу, ты не только отлично знаешь наш язык, переводчик Тоулер, но между нами есть и некоторое сходство, поскольку вы, земляне, умеете шутить. А может, ты научился этому у нас?

Тоулер молчал, злясь на этот покровительственный тон и одновременно радуясь, что ему удалось сдать экзамен. Синворет неуклюже похлопал его по спине, и Тоулер стукнулся головой о стекло шлема. Как будто повинуясь невидимому знаку, к ним подошел Ройфуллери.

- Прошу быть готовым к выезду из Города, переводчик, сказал он. - Губернатор запланировал на сегодня детальный осмотр Города, но мы отложили его из-за нападения на Ашкар. Подписывающий и я решили отправиться туда и посмотреть, что произошло. Ты поедешь с нами. Губернатор тоже.

Эта идея не понравилась губернатору, он не желал рисковать жизнью или отвечать за смерть высокого гостя. В далекой Партассе любой несчастный случай выглядел бы подозрительно. Поскольку он не мог открыто отказать Синворету, Пар-Хаворлем изо всех сил оттягивал выезд, и лишь около полудня небольшая группа отправилась в путь.

В первой бронированной машине ехали Синворет, Пар-Хаворлем и Тоулер, во-второй - Терекоми, Раггбол и Ройфуллери. Эскорт состоял их двух вооруженных машин - единственное, чем можно было заменить силовые экраны, которые невозможно установить без тяжелого оборудования. Они быстро доехали до контрольного пункта и остановились там, ожидая отключения экранов. Когда это произошло, машины выехали на незащищенную, более плохую дорогу, ведущую через земную местность,

Чужаки сидели в неудобных скафандрах, а Тоулер радовался, что может дышать холодным воздухом. В каждом вдохе, казалось, заключается смысл жизни. Элизабет тоже должна дышать этой живительной субстанцией.

- Сколько времени прошло с тех пор, как ты последний раз был за Городом? - спросил Синворет, обращаясь к нему.

- Десять лет, господин.

- Почему тебе нельзя его покидать?

- Мне никто не запрещает, но я не хочу. Я никого не знаю вне Города. - Удачный ответ, подумал Тоулер. Одна ложь для Хава, другая для Синворета. - Мои родители из поселка Лондон умерли много лет назад.

- У тебя есть друзья в Городе?

- Конечно есть, господин.

- Ты не чувствуешь себя одиноким, переводчик?

- Все люди одиноки, господин.

- Скажи, не является ли причиной твоего одиночества привычка отвечать общими фразами?

Тоулер не ответил.

Пар-Хаворлем оттянул выезд настолько, что Терекоми хватило времени разработать план событий на вторую половину дня.

Никто не собирается позволить экспедиции доехать до настоящего Ашкара, всех заботило, главным образом, чтобы как можно больше действительных фактов осталось тайной. Некая богатая семья нулов купила концессию на добычу нефти в Ашкаре и поселилась там. Во время ночного налета Риварса семья была уничтожена и осталось лишь двое старейшин рода, которые резко возражали против дерзких предприятий Пар-Хаворлема. Правда была такова, что наравне с двуногими они явились косвенными жертвами его тирании, несмотря на некоторые материальные выгоды.

Эти нулы пожаловались бы прямо Синворету на его собственном языке, и Пар-Хаворлем не смог бы их остановить. Поэтому Синворета нужно было просто убедить, что он видит Ашкар. Согласно этому замыслу фальшивый Ашкар возник в безопасном районе, из которого изгнали отряды Риварса. Раненых туземцев из Ашкара перевезли туда же, чтобы придать сцене большую достоверность. Были устроены пожары, а из Города привезли дополнительных людей, чтобы усилить суматоху. Партассианские солдаты в боевом облачении бегали взад-вперед, время от времени стреляя в воображаемого врага.

Бронированные машины остановились, укрытые поросшим папоротником откосом.

- Думаю, нам лучше не ехать дальше, - сказал Пар-Хаворлем. - Мы всего в нескольких десятках метров от линии огня.

Все вылезли и молча стояли на дороге. В двух километрах, за заграждениями, виднелись поросшие лесом холмы, вокруг стояла зловещая тишина. Промчалась машина скорой помощи, направляясь в больницу, массивный офицер-нул подошел к ним, отсалютовал и тихо сказал что-то Терекоми.

Синворет и Ройфуллери стояли, нюхая воздух, как два старых боевых коня. Вблизи поля битвы кровь в их жилах закружилась быстрее, он почувствовали себя молодыми и беспокойными.

Чувствуя дуновения свободы, Тоулер тоже беспокоился. Риварс должен быть где-то недалеко, но связаться с ним невозможно. Вождь патриотов не знает, что он здесь, вне Города.

Чтобы дополнить картину, толпа беженцев-землян, специально привезенных для представления из Губернии, с мешками и рюкзаками прошла перед двумя машинами. У Тоулера, который, как и Синворет, не знал, что происходит, дрогнуло сердце при виде этих людей.

- Они атаковали из-за тех лесов, - заметил Терекоми, - то есть с самой слабой стороны Ашкара. Как вы слышали вчера на конференции, гражданская война не доходила сюда - до вчерашней ночи. Разумеется, обе стороны интересует нефть. Мы экспортируем ее большую часть, а они хотели использовать ее для военных целей.

- Почему твои силы в такой стратегической точке не были больше? - спросил Синворет.

Маршал шевельнул гребнем.

- Колониальные правила разрешают держать на этой планете всего пятьсот нулов. Этого слишком мало, но мы вынуждены подчиняться.

Тоулеру стало дурно.

Мимо как раз проходила группа усталых беженцев. Гэзер Ройфуллери указал тросточкой на старушку с покрытым потом и пылью лицом, тащившую какой-то чемодан.

- Спроси, куда она идет, - сказал он Тоулеру.

Вежливо остановив старушку, Тоулер перевел вопрос. Она выслушала его, глядя в землю, потом подняла голову, и в глазах ее, кроме безнадежности, он заметил злость на него, союзника чужаков. Это потрясло его, как если бы он куснул мягкий плод и сломал зуб на твердой косточке.

- Меня привезли из Губернии, и теперь я должна вернуться туда пешком, - сказала она. - Я не получу за это ни одного бьяксиса.

Не поняв ответа, Тоулер все же несколько изменил его, прежде чем повторить нулу из Отдела KII.

- Она говорит, что хочет укрыться в Губернии.

- Спроси, что стало с ее домом, - приказал Ройфуллери.

Старушка стояла, размышляя над вопросом и не обращая внимания на проходивших мимо беженцев.

- Скажи этому мерзкому ублюдку, что я не знаю, о чем он говорит. Ему лучше меня известно, что это за идея. А я ничего не знаю.

- Она ошеломлена. Кажется, она вас не понимает.

- Спроси, уничтожен ли ее дом. Это она должна понять.

- Я не знаю, что происходит, - сказал Тоулер. - Вы должны мне помочь. Во время ночного полета ваш дом был уничтожен?

- У меня одна комната в Городе. С ней все в порядке. Меня привезли сюда сегодня утром, и сейчас я возвращаюсь. А если говорить о том, что происходит, я уже сказала, что ничего не знаю. Будут еще какие-нибудь вопросы?

Тоулер взглянул на гребень Пар-Хаворлема и заметил, что тот замер. Губернатор жалел, что не подготовил переводчика к подобной ситуации. Поколебавшись, Тоулер решил соблюдать осторожность.

- Она говорит, что люди Риварса уничтожили ее дом, - сказал он Ройфуллери.

- Спроси ее, где остальные члены ее семьи.

- Где остальные члены твоей семьи?

- Иди ты к черту! - разозлилась старушка и двинулась дальше.

- Она говорит, что все погибли, -доложил Тоулер.

Его колебание подчеркнуло значение этого небольшого происшествия. Синворет слушал с большим интересом, а потом подошел к Пар-Хаворлему и, понизив голос, сказал:

- Можно ли верить этому переводчику, Губернатор? Мне кажется, он что-то скрывает. Я бы хотел, чтобы вы лично допросили одного из беженцев. Спросите, достаточно ли суровые средства применяем мы против мятежников.

Небольшое затруднение выросло в нечто гораздо большее.

Пар-Хаворлем выпрямился.

- Я полностью доверяю своему переводчику, - сказал он. Некоторые туземцы говорят на жутком жаргоне, и это, безусловно, затрудняет перевод...

- И все-таки я хочу, чтобы вы поговорили с одним из этих созданий, - настаивал Синворет. - Например, с той толстушкой с ребенком на спине.

Выхода не оставалось.

- Я не знаю их варварского языка, - с достоинством сказал Пар-Хаворлем. - На этой планете много диалектов, и все они бессмысленны.

Синворет отвернулся и некоторое время смотрел на заросли. Наконец тихо заговорил:

- Губернатор, вам не кажется, что для понимания местных обычаев, законов, традиций, религий, обрядов, философии, литературы, истории нужно изучать их язык?

- Вы считаете, что понимание этих вопросов помогает управлять, однако на этой ужасной планете все по-другому.

Гребень Синворета покраснел от злости.

- Ничего подобного. Справедливость одна, независимо от того, к кому бна приложена. Этот принцип положен ц основу наших юридических и административных систем.

Внезапный взрыв прервал разговор. Камни и комья земли взлетели в небо и дождем посыпались на группу. Партассианцы бросились на землю, неуклюжие в своих скафандрах. Когда все стихло, они подняли головы, но следующий взрыв снова заставил их уткнуться в землю.

- Враг контратакует, - сказал Пар-Хаворлем. - Это легко понять. Мой долг, господин, увезти вас в безопасное место. Если позволите, вернемся в Город.

Именно в эту минуту Тоулер понял, что все происходящее просто обман. Он узнал звук стереосонического оружия. У патриотов не было такого оружия, а Синворет никогда не слышал этой новинки в деле. Оба взрыва были запланированы Пар-Хаворлемом и произвели нужное впечатление. Тоулер вспомнил, что Терекоми несколько минут назад незаметно отошел в сторону. Маршал с помощью импровизированного взрыва спас положение.

Тоулер со злостью думал о словах старушки, теперь он понял, что она имела в виду. Где бы они ни находились, это не был район Ашкара. Синворет не узнает правды, Тоулер и сам не знал, что происходит.

Внезапно ему стало страшно. Планы Пар-Хаворлема, реализация которых началась два года назад, набирали размах. Если он не помешает. Губернатор добьется своего.

Когда они торопливо расселись по машинам, вернулся Терекоми, спокойный - истинный солдат.

- Опасности нет, господа, - сказал он. - Просто мы находимся в пределах досягаемости огня мятежников. Если быстро переберемся на другую сторону, может, успеем увидеть наш контрудар.

Они двинулись вперед, дорога поднималась в гору. Когда Терекоми сказал, что они вышли из угрожаемого района, машины остановились и все посмотрели назад.

- О! Контрудар! - воскликнул Пар-Хаворлем, вытянув вперед руку.

Перед ними, над линией поросших лесом холмов, вспыхнул странный свет. Долина, ручьи, тихие леса, все на секунду осветилось, а затем исчезло. Парящая красная земля опадала и шипела, как лопнувшие губы.

- Пусть попробуют, что это такое! - воскликнул Гэзер Ройфуллери. Гребень его побледнел.

Тоулер тоже был бледен.

Пятьсот бандитов для Терекоми было слишком много. Даже пятьдесят смогли бы за неделю превратить Землю в пустыню, если бы им позволили. Эта демонстрация силы потрясла его.

Такой же была реакция Синворета и Ройфуллери. В Город они возвращались молча.

Они вновь оказались в непроницаемом для опасности Городе, но именно здесь Тоулер чувствовал себя в наибольшей опасности. Отныне у него не было друзей: после казни Хеттла никто не хотел с ним знаться. Элизабет была единственным человеком, который мог нарушить запрет на контакт с ним и поговорить с Тоулером.

Ему хотелось пойти с ней, но мешало дежурство. Усталый, он сидел в небольшом конференц-зале, пока Синворет изливал свои впечатления от последней поездки. Тоулер не старался вслушиваться в его слова. Подписывающему представили фальшивые факты, так какое значение могли иметь его выводы?

Однако вскоре возбужденный голос Синворета привлек внимание Тоулера. Подписывающий устраивал разнос Губернатору.

- ...не могу отделаться от впечатления, что допущение до гражданской войны было с вашей стороны безрассудством.

- Согласно Договору мы даем двуногим максимально возможную свободу, - ответил Пар-Хаворлем. - По своей природе они примитивны и воинственны, и, если хотят воевать друг с другом, глупо было бы запрещать им это, ибо тогда злость может обратиться против нас. Вероятно, вам известно, насколько трудно подавить восстание на планете, хотя бы потому, что пройдет много времени, прежде чем подкрепления с других планет сектора Вермиллион дойдут до нас. Поэтому мы предпочитали не удерживать земных авантюристов, контролируя конфликт ограничением передвижения и доступа к оружию. Приходится действовать деликатно.

Гладкий ответ. Никто из собравшихся нулов не мог догадаться, что на самом деле Земля объединилась в ненависти к Партассе и Пар-Хаворлему.

- Хоть я и считаю, что вы должны давить на Кастакору, требуя подкреплений, - взял слово Гэзер Ройфуллери, - однако думаю, вы поступаете разумно, но сегодня это не так. Я согласен, что восстание, охватившее всю планету, везде, кроме пограничных районов, очень трудно подавить.

- Как так? - резко спросил Терекоми, у которого никогда не возникало проблем с подавлением сопротивления. - Почему существует такое различие между планетами колониальными и пограничными?

- В Департаменте Психо-Контроля мы детально изучили этот вопрос, - ответил Ройфуллери. - Представьте себе, что расширяющееся влияние Партассы - это огромный шар, увеличивающийся благодаря пространственным трассам, а не надуванию. Поверхность шара - это периметр наших территорий. Пограничные планеты, как вам хорошо известно, именно на них мы должны контролировать свои силы, Маршал. Когда планета окажется внутри периметра - другими словами, после ее усмирения, возникает Государство, а главные силы должны двигаться дальше.

- Это вполне очевидно, но...

- Такое сравнение с шаром позволит вам понять факт, продолжал Ройфуллери, проигнорировав замечание Терекоми, что чем больше Империя расширяется, тем слабее становится. По мере течения времени нам труднее собирать нулов и оружие с периметра для решения проблем внутри шара. Слишком сильный натиск на границы - и шар лопнет. Поэтому в последнее время некоторым восставшим планетам позволено обрести независимость. Относительно слабого удара хватит, чтобы вновь их покорить, но эти слабые удары обычно не окупаются. В будущем нам придется стараться сохранить то, что мы имеем. Советую запомнить эту лекцию.

Вечером Тоулер наконец освободился и сразу же нашел Элизабет. Обняв, он поднял ее и крепко прижал к себе.

- Жаль, дорогая, ты не слышала, что болтал сегодня Ройфуллери! Видимо, он забыл о моем присутствии или решил после сегодняшнего, что я не пойму. Мы хотим выгнать отсюда Пар-Хаворлема и получить вместо него честного Губернатора, но из слов Ройфуллери следует, что, если нам удастся вышвырнуть нулов, Империя не станет пытаться вернуться обратно. Земля не настолько важна.

- В это трудно поверить. Они слишком алчны, чтобы отказаться от чего-либо.

- И все же он это сказал. Цензура Пар-Хаворлема мешает узнать, как в действительности обстоят дела в империи, а она слабее, чем мы думали. О, Элизабет, если бы мы... - Он оборвал фразу и спросил: - Почему ты улыбаешься?

- Тебе идет подобное настроение, - сказала она. - Никогда я не видела тебя таким оживленным. Дорогой, будь внимателен, не подвергай себя опасности!

- Я не забочусь о себе, Элизабет, все мои мысли о тебе. Земля ничего не значит для меня, но ты - это все. Я готов на все, чтобы увидеть тебя свободной и счастливой. На все!

Они поцеловались так страстно, словно их жизнь зависела от этого.

- Гэри, дорогой, за последние дни я увидела тебя заново, - сказала она наконец, гладя его волосы. - Глоток свежего земного воздуха пошел тебе на пользу... Знаешь, когда меня привезли сюда два года назад, я смотрела на вас всех, как на узников, пожалуй, даже презирала. Но теперь я вижу, что, по крайней мере, ты стоишь многого.

- Я же говорил, что во мне живет тигр, даже если я мяукаю, как кот, - полушутя сказал он, увлекая ее в кресло.

- Тогда надеюсь, ты не ошибся, говоря, что во мне тоже живет тигр. Понимаешь, я... никогда не просыпалась на самом деле. О, Гэри...

Когда он коснулся ее груди, она поцеловала его. У Тоулера закружилась голова.

- Элизабет, дорогая, - заговорил он после паузы, - я хотел бы поговорить с тобой на партассианском.

- Зачем?

- Из любопытства. Ты знаешь, что я о них думаю, но мне доставляет удовольствие говорить на их языке.

Он сразу переключился на этот другой язык, и сразу же ему показалось, что он понимает все иначе, словно способ восприятия подобно словам перенесся в иную плоскость.

- Это очень старый язык, Элизабет. Через некоторое время начинает казаться, что чувствуешь, насколько он стар. Не забывай, он уже существовал в такой форме еще до появления людей на Земле. Трудно в это поверить, правда? Для меня он стал почти физической силой, он формировал меня наравне с окружением.

- Я не хочу говорить с тобой на нем, - сказала Элизабет все-таки на партассианском. - В нем нет тепла, которое я хотела бы тебе передать. Когда я говорю на этом языке, то понимаю, почему у нулов нет поэтов.

- Да, он подходит к их природе, неизменной и без прикрас. И все же он несомненно влиял на их успехи в завоеваниях. Это язык солдат и правителей.

Он рассмеялся, потом добавил уже по-английски.

- Но не любовников, - тут ты совершенно права. Впрочем, сейчас я не хочу ничего говорить. Я безумец, Элизабет, просто безумец. Сейчас я мог бы пойти прямо к Синворету и рассказать ему все!

- Будь осторожен, Гэри. Что бы ни случилось, все должно оставаться, как прежде, пока не придет сообщение от Риварса. Это наш вождь.

Тоулер скривился.

- Он ошибается как и любой из нас.

- Неправда. Будь это так, он не стал бы вождем. Мы должны ждать, пока он пришлет доказательство для Синворета.

Но доказательство не пришло, и пропал еще один день визита Синворета.

На следующее утро Тоулер пришел во дворец пораньше. Когда он вошел в крыло персонала, ежедневный транспорт из четырех грузовиков отправлялся в настоящий Город. Это напомнило Тоулеру, что через две недели Пар-Хаворлем несомненно вернет туда всех, и они потеряют возможность освободиться, которая имелась сейчас.

Никто не разговаривал с ним. Когда он проходил мимо Питера Ларденинга, ему показалось, что тот едва заметно кивнул, но все остальные переводчики упрямо игнорировали Тоулера.

Хорошо же, подумал он, еще увидите... Честно говоря, он и сам не знал, что такое они увидят. Если бы он мог узнать, в какой степени Синворет поверил в блеф Пар-Хаворлема, ему наверняка было бы легче.

По крайней мере, этот вопрос вскоре прояснился. Половину утра он бесцельно ходил следом за Синворетам, его секретарем, телохранителем и Ройфуллери. Они проводили инспекцию финансов, и Ройфуллери с помощью секретаря тщательно "проверял книги. Синворет задал через Тоулера несколько вопросов ассистентам-землянам, но даже не попытался скрыть своей скуки. Когда наконец они закончили, Синворет быстро вернулся в свои апартаменты.

- Я хочу чтобы ты пошел со мной, переводчик, - сказал он. Тоулер послушно побрел за четырьмя могучими партассианцами. Мысли его текли по привычному, проложенному за десять лет руслу: если бы какой-нибудь партассианец атаковал меня, я был бы беспомощен, даже имея нож. Нож был единственным оружием, которое он имел. Он все еще прятал под мундиром стилет, которым Ведман хотел убить его в "Джармбори".

В апартаментах Подписывающего чужаки сняли скафандры. Тоулер стоял посреди комнаты, а нулы отдыхали. После десятилетнего общения с ними трудно было бы сказать, что он видел в них что-то странное. Однако, когда они уселись в кресла, его удивила слабость ног и рук в сравнении с огромными цилиндрическими телами. Вежливо, но решительно Синворет удалил из комнаты своего секретаря и телохранителя, а потом обратился к Тоулеру.

- А сейчас, переводчик Тоулер, - весело начал он, - познакомимся поближе. Мой визит на Землю короток - осталось всего пять дней - но по многим причинам мы с тобой должны подружиться. Подойди сюда и сядь.

- Спасибо, господин, но эти кресла для меня не подходят или, пожалуй, я не подхожу для них. Я лучше постою.

- Как хочешь. Видишь ли, переводчик, очень многое зависит от нашего взаимопонимания. Можно даже сказать, что от этого зависит будущее Земли.

Тоулер ничего не ответил, и Синворет нетерпеливо шевельнул гребнем.

- Я хочу, чтобы ты сел и почувствовал себя свободнее, переводчик. Понимаешь, то, что я хочу сказать, неофициально и не должно выйти за пределы этой комнаты. Тебе знакома фамилия Форли? Это был нул, занимавший три года назад должность Третьего Секретаря.

- Нет, - сказал Тоулер. - Я редко общаюсь с кем-нибудь, кроме Первого Секретаря.

- Ну, неважно. Я приехал сюда, чтобы изучить положение на Земле. Я планировал несколько самостоятельных поездок, но губернатор считает, что это неразумно из-за довольно опасной обстановки. Таким образом, мои возможности ограничиваются. Программа следующих дней достаточно напряжена, и мне трудно найти возможность и время для независимых наблюдений, которые мне нужны. Понимаешь, что я имею в виду?

- Да.

Синворет еще не заглотил крючка Пар-Хаворлема, он по-прежнему мыслил самостоятельно.

- Возможно, тебе только кажется, что ты понимаешь, - бесцеремонно вмешался Гэзер. - Подписывающий хочет сказать, что Губернатор желал бы показать свое хозяйство с лучшей стороны, и это вполне естественно. А нам нужен объективный взгляд - и это не менее естественно.

Оба нула обменялись гневными взглядами.

- Я здесь для того, чтобы искать проблемы, - сказал Синворет. - Да садись же, переводчик!

- Спасибо, господин, но я предпочитаю стоять.

- Пойми меня правильно. Я просто хочу убедиться, что на Земле все обстоит так, как выглядит на первый взгляд.

После этих слов гребень Ройфуллери расслабился, но Синворет продолжал:

- Однако некоторые детали нарушают целостность образа. Ты, например, очень хорошо знаешь наш язык, но почему-то заколебался, переводя слова старой беженки из Ашкара. Ты точно перевел ее ответы?

- Да. Я немного боялся, ведь мы были в опасном районе.

О, Боже, сколько еще ему придется лгать? Ни друг Риварс, ни враг Пар-Хаворлем не понимали, как много от него требуют. Синворет положил свой гребень.

- Я не глуп, переводчик, - сказал он, - Я сам служил в колониях и понимаю, что кто-то может оказать на тебя давление. Буду краток. Я - полномочный представительно Совета Объединенных Миров, приславшего меня сюда проверить обвинение в коррупции и эксплуатации.

- Может, лучше бы, господин... - начал, вставая, Ройфуллери, но Синворет не обратил на него внимания.

- Разумеется, эксплуатация практически неизбежна в контакте начальника и подчиненного. Такими мелкими случаями я не интересуюсь. Однако мне интересно, насколько правдива информация, что Губернатор является диктатором, угнетающим вас, землян. Поскольку ты единственный землянин, с которым я общаюсь, я и обращаюсь с этим вопросом к тебе. Не бойся ответить мне так, как считаешь правильным.

Тоулер молчал.

Глазные стебли Синворета и Ройфуллери повернулись друг к другу, и второй сказал что-то, чего Трулер не понял. Синворет кивнул.

- Подожди немного, переводчик, - сказал он.

Они с Ройфуллери перешли в другую комнату, оставив Тоулера, неуклюже стоявшего в своем скафандре. Частью разума он отметил факт, что два нула не были в полном согласии. Его вдруг посетила невероятная мысль, что они пытками заставят его говорить, что пошли для этого за Рагтболом.

Он не мог доверять никому, не был уверен даже в самом себе.

Нулы вернулись через две минуты, они явно договорились, и Ройфуллери начал:

- Разумеется, я твоих собственных интересах и в интересах твоего вида полная откровенность с нами. Если ваш Губернатор справедлив и порядочен, ты должен сказать это, чтобы сохранить его. Если же нет, ты должен сказать, чтобы его можно было снять.

И вновь эта ужасная, ядовитая тишина, в которой Тоулер повторял себе, что эти создания, кажущиеся вполне откровенными, всего лишь партассианцы и им нельзя верить так же как Пар-Хаворлему. Хоть это и было маловероятно, но, может, Пар-Хаворлем уже сумел убедить их, и сейчас они проверяют его лояльность. Откровенность нужно отложить до тех пор, пока не придет неопровержимое доказательство от Риварса. Пот заливал его лоб, стекал по щекам.

- Мы понимаем, - сказал после паузы Синворет, - что кто-то мог обеспечить твое молчание обещаниями или угрозами, поэтому заверяю тебя, что, прежде чем ты решишься на что-либо, можешь, если хочешь, покинуть Землю вместе с нами и избежать мести.

Тоулер вдруг сел на одно из ближайших огромных кресел. Он догадывался, что последует дальше.

- Чтобы доказать, насколько мы ценим то, что ты можешь нам сообщить, позволь рассказать тебе кое-что, - продолжал Синворет.

- В молодости я был Губернатором с этом секторе Вермиллион, управлял планетой Старья. Согласно Императорскому Договору, я по-прежнему являюсь владельцем одного из островов планеты. Острова, занимающего одну двадцатую часть суши и протянувшегося от умеренной зоны до экватора. Старья - планета с кислородно-азотной атмосферой, как и твоя, с близкой силой тяжести и миролюбивым населением двуногих, как и вы. Взамен на твое сотрудничество я готов забрать тебя и других землян, которых ты выберешь, числом до двенадцати, и доставить на этот остров. Он будет передан тебе и твоим наследникам навсегда. Ты будешь более чем свободным человеком, ты будешь самодержавным владыкой. Это в моей власти. Признаться, я разочарован твоей некоммуникабельностью, но понимаю, что у тебя есть на то причины. А сейчас иди и подумай. Губернатор хочет, чтобы завтра я принял участие в охоте, поэтому ты не понадобишься. Мы встретимся здесь и поговорим завтра вечером. Надеюсь, к тому времени ты решишься сотрудничать с нами. А теперь оставь нас.

Ошеломленный Тоулер вышел. Предложение Ривароса, предложение Пар-Хаворлема, а теперь предложение Синворета, одно другого лучше - от всего этого у него кружилась голова. Они подействовали на него так, как внезапное зрелище воды на умирающего от жажды человека. В этих условиях необходимость принятия решения была почти физической тяжестью, и он едва не рухнул в коридоре, перед дверью Подписывающего.

Он не мог верить никаким обещаниям - и меньше всего, пожалуй, Риварса. Если Пар-Хаворлем и его соплеменники будут изгнаны с земли, в неразберихе, которая, несомненно, начнется потом, Риварса может сменить кто-то из его соперников. А чего стоит слово Синворета? В конце концов, он всего лишь нул...

Тоулер потащился к выходу из дворца и затем по улицам до квартиры Элизабет. Нужно поговорить с ней обо всем, упорядочить мысли - ее мозг так же точен, как ее пальцы.

У Элизабет тоже были разговоры без утешительных результатов. Сменившись со смены, она нашла Питера Ларденинга и договорилась встретиться с ним через десять минут в одном из кафе туземного района.

Мужчина встал, когда она вошла в зарезервированный им бокс.

Чувствовал он себя неловко.

- Очень приятно поговорить с тобой, Элизабет. В последнее время ты, кажется, избегаешь меня.

- Странно. Это, скорее, меня все избегают.

- Это для твоего же добра, Элизабет. Я должен сказать тебе...

- Пожалуйста, Питер! Вспомни, что это я хотела с тобой поговорить.

- Хорошо. Начинай. Я заказал какао, буду тихонько пить и слушать. - Он обиженно смотрел на нее. Постепенно Питер успокоился. - Знаешь, ты удивительно нетрадиционная девушка, Элизабет.

Женщина опустила голову, вспомнив, как Тоулер говорил о ее традиционности. Вот насколько различался ее образ в глазах обоих мужчин. За последние несколько дней она стала застенчивой, начала обращать внимание на то, как ведет себя, что говорит, на то, как двигаются при ходьбе ее стройные бедра.

- Я хочу поговорить с тобой о Гэри Тоулере, - сказала она. - Вы несправедливы к нему. Ваш бойкот, - это так по-детски, Питер. Я хочу, чтобы ты использовал свое влияние на других переводчиков и покончил с этой глупостью.

- Только если он перестанет быть пешкой Хава.

Принесли какао, и Ларденинг взял себя в руки. Когда официант отошел, он начал с другой стороны.

- Пойми, Элизабет, для тебя должно быть очевидно, что я тебя люблю. Позволь тебя предупредить: Тоулер тебе не пара. Он никому не делает ничего хорошего. Когда-то я восхищался им, но теперь не понимаю, что-с ним происходит. Замечено, что он тебя навещает - в этой проклятой дыре ничего не скроешь. Поверь мне и не связывайся с ним. Если не знаешь почему - неважно, просто постарайся избегать его.

- Питер, Гэри нужна помощь, а не подозрения.

Она едва не сказала ему о связях Тоулера с Риварсом, нр в последний момент сдержалась.

- Это опасный город, Элизабет, здесь царствуют подозрения. Все мы на подозрении. Слуги Терекоми гнались за каким-то бедняком, когда я шел сюда. Что-то висит в воздухе, неужели ты этого не чувствуешь?

Он закурил, нервно затянулся и огляделся по сторонам.

- Напряжение растет, это чувствуем и мы, и нулы. Пять дней до отъезда Синворета... И эти пять дней могут стать адом. Я просто не хочу, чтобы ты была в это замешана. А Тоудер впутается в это, если не будет осторожен, и потому я прошу тебя держаться от него подальше.

Элизабет барабанила пальцами по столу.

- Ты не отвратишь меня от человека, которого я люблю, тихо сказал она.

Долгую, болезненную минуту он смотрел ей в глаза, потом встал.

- Если ты так считаешь...

Выходя, он бросил официанту монету. Элизабет не окликнула его, не попросила остаться.

Задумавшись, она поднесла свою чашку к губам. Положение Земли она понимала, как никто другой. Игра шла не только между Пар-Хаворлемом и Подписывающим, это была игра четырех сторон: двух людей и двух пулов. Хав и Синворет, Риварс и Гэри. И ни одна из них не доверяла остальным троим. Гэри, бывшего слабее всех, постепенно выталкивали на первый план. Должен быть какой-то способ помочь ему!

И внезапно она нашла ответ. Поставив чашку, Элизабет вышла из кафе.

Перед тем, как идти к Элизабет, Тоулер решил немного пройтись, чтобы прийти в себя. Даже сейчас он с сожалением видел, что люди Губернии отворачиваются от него, видел, как жена владельца магазина поспешно забирает своего малолетнего сына.

Перед тайным визитом к Риварсу он был настроен сделать все возможное для угнетенных жителей планеты. Но сейчас он был уже не один. Тоулер думал об Элизабет - если бы ему дали шанс, он завоевал бы ее, и потому готов был рискнуть всем.

Он вдруг сообразил, что две эти цели чудесным образом перестали противоречить друг другу. Если бы только Риварс прислал это чертово доказательство до завтрашнего вечера! Достаточно, чтобы Тоулер вручил его Синворету. Синворет наградит его, отдав ему остров на Старье, а Пар-Хаворлем потеряет место...

С внезапным беспокойством он вспомнил о сомнениях в возможностях Риварса. Тоулер отогнал эти мысли и побежал, ему хотелось поскорее оказаться с Элизабет.

Дома ее не было.

- Элизабет! - крикнул он.

Никакого ответа. Никакого сообщения. Никакогознака.

Все сомнения вернулись в новой форме. Он никому не верил. Все были против него, а значит, и против Элизабет. Это она была его будущим.

Туземцам запрещалось иметь любые устройства для связи, поэтому он не мог позвонить или передать сообщение по радио, хотя из дворца с ним могли связаться.

Тоулер выбежал из здания и направился ко дворцу. Там ее быть не должно, ее короткое дежурство закончилось часа два назад, но-он должен заглянуть туда. Заметив, что нул-полицейский разглядывает его с другой стороны улицы, Тоулер замедлил шаги.

Элизабет во дворце не было, в комнате переводчиков сидели только Меллер и Джонс. Сначала они не хотели с ним разговаривать, но его волнение передалось им, и они испугались. Они не видели ее с тех пор, как она сменилась с дежурства.

Тоулеру пришло в голову, что, может, она пошла к нему домой. Это было маловероятно, поскольку после бойкота они решили встречаться у нее, но может...

В приливе надежды он схватил новый кислородный баллон, надел и немедленно отправился домой, беззвучно повторяя ее имя.

А может, ее арестовали? В городе постоянно случались неожиданные аресты. Что, если сплетни о Пар-Хаворлеме правдивы и он забрал ее? А может, Риварс взял ее заложницей, чтобы гарантировать повиновение Тоулера? Мог ли он верить хотя бы остальным переводчикам? Большинство их ненавидело его со времени дела Ведмана и Хеттла. Тоулер испытывал все большее волнение, все более безумные идеи приходили ему в голову.

- Тоулер!

Он испуганно поднял голову. Его окликнул мясник.

- Мой поставщик сегодня задержался, - сказал он. - Если вы идете домой, может, захватите мясо, которое заказали? Оно у меня здесь.

- В таком случае дайте его мне, - нетерпеливо ответил Тоулер. Он забыл, что заказывал мясо.

Мясник вручил ему пакет, и Тоулер заторопился дальше. Быстро пройдя шлюз, он снял шлем, пробежал по коридору и влетел в комнату.

Никто его не ждал, не было никакой записки, вообще ничего. Сбитый с толку и беспомощный, он стоял, как соляной столб. Теперь уже не оставалось сомнений, что близятся страшные для него минуты. Дрожащей рукой, проверил он, на месте ли стилет - если бы только знать, кого им ударить!

Ненависть переполняла его, как зверя, загнанного в ловушку.

Взгляд его остановился на свертке от мясника, лежащем на столе, и Тоулер понял, почему мясник нарушил запрет разговаривать с ним, - он же не заказывал никакого мяса.

Это доказательство от Риварса!

Что за ирония судьбы - когда оно, наконец, пришло, вождь и его проблемы были ему уже безразличны. И все-таки он должен что-то сделать, хотя бы чтобы избавиться от мучительного чувства собственного бессилия.

С большим трудом Тоулер заставил себя поднять сверток и отнести на кухню.

- Путь это будет что-нибудь приличное, - сказал он вслух. Если он убедит Синворета, возможно, тот согласится помочь найти Элизабет.

Тоулер развернул бумагу, а затем полотно, оказавшееся под ней, и лицо его вытянулось от страха. Потом страх сменился удивлением, злостью, ужасом. Хоть он и не нашел никакой объясняющей записки, пакет мог прийти только от Риварса. Но что это могло значить? Что, Риварс потерял к нему доверие? Или это какая-то жестокая шутка? И прежде всего - чья?

Судорожно держась за стол, Тоулер с ужасом и отчаянием смотрел вниз. В свертке находилась окровавленная человеческая ступня, отрубленная чуть повыше лодыжки.

Гэри Тоулер не прикоснулся к ступне, он был слишком ошеломлен и разочарован. Мрачные видения захлестнули его мозг, он закрыл глаза и стоял, держась за стол. На мгновение ему показалось, что он вне стен Города и едет к свободе на черной кобыле, продираясь сквозь мешающие кусты, потом он снова стал собой, но в том странном воплощении, которое переживал, говоря холодным, прозаическим языком Партассы. Кровь его пульсировала, как в нуловском эротическом танце, пережитом в "Джармбори".

Постепенно этот круговорот чувств прекратился, и Тоулер задумался, что с ним происходит. В конце концов это просто сообщение от Риварса, а с чего бы это Риварсу иметь для него такое значение?

Шок удивления подействовал на его разум.

Тоулер закрыл ступни полотном и медленно пошел в комнату, где, не снимая скафандра, опустился в свое единственное кресло. Следовало проанализировать ситуацию. Но прежде чем начать, он мрачно задумался о жизни, этой ежедневной капле сознания на холодной плите памяти, и эти мысли смыли избыток жутких дел... Почему он должен заниматься этой мертвой ступней, и всем, что с ней связано?

А потому, что все указывает на измену Риварса. Или что его самого предали!

Предположим первое. Риварс уже не хотел давать Тоулеру настоящее доказательство против Пар-Хаворлема и вместо него прислал этот ужасный знак того, что их взаимоотношения разорваны.

А если второе? Риварса предал... да, более всего подходит мясник. Если нулы перекупили его, то он очень просто мог получить такую окровавленную ступню. А Тоулер, приняв от него этот сверток, выдал себя. Если все так, нулы Маршала Терекоми вскоре явятся за ним.

Возможно, они просто прострелят шлюз, и он умрет, выхаркав легкие в их ядовитом воздухе, но скорее они заберут его в одно из зданий, куда невинные люди никогда не входят, и ще умирают дольше.

Он встал.

Нужно действовать, пока есть возможность.

Надев шлем, Тоулер быстро пошел по улице. Сначала нужно связаться с мясником и узнать: враг он или союзник. Мясник уже собирался закрывать магазин и испуганно поднял голову, когда Тоулер прошел через шлюз.

- Вы не должны сюда приходить, - сказал он, моя тесак. Никогда не знаешь, следят ли за тобой. Вы должны это помнить.

- Это посылка от Риварса - вы знаете, что в ней было?

Мясник с интересом разглядывал бледное лицо Тоулера. Отложив тесак, он вышел из-за прилавка.

- А зачем мне туда заглядывать? Это ваше дело. Кроме того, она лежала здесь всего несколько минут. Человек, доставивший ее в Город, опоздал.

Лицо у него было испуганное, и он вовсе не походил на виновного.

- Да в чем дело? - спросил он, потому что Тоулер молчал. - Зачем вы сюда пришли?

- Что-то идет не так, как нужно.

- Я ничего об этом не знаю.

- Пойдемте ко мне на квартиру.

- Я не могу! Боже, да понимаете ли вы, как подозрительно это будет выглядеть? Меня не должны видеть с вами. Я не хочу подставляться больше, чем необходимо! На этом этапе мы не можем...

- Вы должны со мной пойти. Пожалуйста, это очень важно.

Оба с удивлением отметили нотки мольбы в голосе Тоулера. Мясник пожал плечами, потом вытер руки о фартук.

- Дайте мне две минуты, - сказал он.

Он захлопнул ставень и закрыл магазин. Затем вышел в заднюю комнату, надел скафандр и выпустил Тоулера через черный ход. Тоулер облегченно вздохнул, в своей квартире он мог оказать сопротивление этому человеку. В критический момент у него будет с собой нож, а у мясника - нет. Однако то, как этот человек выполнил его просьбу, разоружило Тоулера.

- В чем дело? - повторил свой вопрос мясник, когда они вошли в дом, где жил Тоулер. - Вы не верите, что пакет пришел от Риварса?

- Посмотрите сами, - ответил Тоулер, проводя его в кухню. Сверток лежал на столе, мясник медленно подошел и развернул его. С большого пальца ступни торчали черные волосы.

Мясник молча, с каменным лицом смотрел на нее. Тоулер подошел ближе. Пальцы казались слишком длинными, а между ними была сероватая перепонка. Мясник взял ступню в руки, поднял и раздвинул пальцы. Они соединялись прочными кожистыми перепонками, напоминая веер, а когда он их отпустил, вновь сошлись, а перепонки свернулись так, что их почти не стало видно.

- Что это? - спросил Тоулер, с трудом выговаривая слова. Голова его была пуста.

- Это ступня старьянина, - ответил мясник.

- Не человека! - Тоулер внезапно все понял.

Ступня принадлежала представителю ластоногой расы, несколько тысяч которых Маршал Терекоми привез на Землю для борьбы с Риварсом. Несомненно, кровавое доказательство было получено во время утренней битвы и как можно быстрее прислано Тоулеру. Риварс сдержал свое обещание. Это было неопровержимое доказательство того, что правительство Земли превышает свои полномочия. Переданное в нужные руки, оно приведет к снятию Пар-Хаворлема за нарушение партассианско.го галактического закона, по которому пребывание одной покоренной расы на планете другой строго запрещалось.

К счастью, Синворет служил на планете Старья и, когда увидит эту ступню, поймет, откуда она. Справедливость восторжествует.

Тоулер подумал, что Риварс хорошо все спланировал - теперь ответственность ложилась на переводчика.

- Забавно, что вы впали в такую панику, увидев эту ступню, - заметил мясник. - Ваше поведение угрожает всей операции. Никак не пойму, почему вы сразу прибежали ко мне.

Мясник был низким, плотным мужчиной с жирными седыми волосами и близорукими, нб быстрыми глазами. Сейчас в его поведении было больше любопытства, нежели порицания. Он смотрел на Тоулера, и тот беспомощно шевельнулся.

- Я считал, что Риварс обманул меня, - сказал Тоулер почти шепотом.

- Вас или нас? Послушайте, я полез в это дело не ради славы, а ради того, что можно получить. Я не так глуп, как выгляжу. Больше всего меня интересуют старые книги, которые мне доставляют из городов, - можно сказать, что это мое хобби. Понимаете, в старых земных городах все еще есть древние книги, и я читаю о людях и о том, что творится в их головах. Знаете, о чем я думаю?

Слегка смущенный Тоулер ответил, что нет.

- Я думаю, что по какой-то причине, о которой, возможно, и сами вы знаете, вы хотели, чтобы Риварс ошибся.

- Ерунда, полная ерунда! - запротестовал Тоулер.

Мясник только улыбнулся.

- Вы же не осмотрели эту ступню внимательно, верно? Что-то в вашем подсознании хотело, чтоб я был свидетелем ошибки Риварса.

- Я нуждался в вашей помощи.

- А теперь вы ищете оправдания.

Тоулер вдруг разозлился, он чувствовал себя оскорбленным любопытством этого хлыща, которого презирал. Он закричал и схватил его за плечо, но мясник вырвался.

- Успокойтесь-ка, - посоветовал он. - Я вам не враг, Тоулер. Подумайте над тем, что я сказал, и сделайте, что требуется с этой штукой. И советую вам поторопиться, пока Пар-Хаворлем не добрался до вас. А я ухожу.

И снова один, почти вопреки своей воле. Тоулер погрузился в раздумье. Хоть и неохотно, он вынужден был признать, что вел себя неправильно и даже иррационально. Но если даже так, то что? Кто мог выдержать это постоянное напряжение?

Он устало поднялся - только бы все поскорее закончилось. Завтра весь день не будет возможности поговорить с Синворетом. Быстрые действия сейчас могут избавить его от больших неприятностей в будущем.

Тоулер быстро упаковал ступню и спрятал в самый низ холодильника. Он решил поговорить с Синворетом еще сегодня, пока не слишком поздно. Если он скажет, что дело очень важное, едва ли Синворет со своими ассистентами откажется прийти взглянуть на экспонат. А потом он займется поисками Элизабет.

Закрыв клапан шлема, Тоулер поспешил обратно ко дворцу, показал пропуск и вошел. Пролетев суперлифтом сквозь здание, он оказался у апартаментов Подписывающего.

Дверь открылась, едва он к ней приблизился, и появился Губернатор Пар-Хаворлем с торчащим гребнем.

- Если ищете Подписывающего, - сказал он, - должен сказать, что здесь его уже нет. Пойдем со мной, Тоулер. Произошло нечто такое, о чем я должен с тобой поговорить.

Подписывающий Синворет вызвал Гэзера Ройфуллери и секретаря. Они появились, приглаживая в знак уважения гребни.

- Похоже, завтра у нас не будет возможности свободно поговорить, - сказал Синворет. - Поэтому давайте уже сейчас суммируем наши впечатления от того, что мы видели. Прошла половина нашего визита на Землю, так что обсудим доказательства, которые удалось собрать. Секретарь, ведите протокол.

Ройфуллери и секретарь сели.

- Что бы вы хотели обсудить вначале? - спросил, Ройфуллери.

- Начнем с нашего переводчика. Думаю, ты согласишься, что здесь что-то нечисто.

- Хотел бы, но, к сожалению, не могу. То, что ему нечего сказать, значит мало, а может, и вообще ничего.

- Вот как? А я считаю, что переводчик куплен. Или запуган.

- Честно говоря, думаю, что переводчик просто глуп, сказал Ройфуллери. - Он не может даже отвечать на вопросы. Даже удивительно великодушное предложение территории на Старье не произвело на него никакого впечатления.

- Это могла быть реакция, продиктованная осмотрительностью. Ты, Ройфуллери, не знаешь двуногих так, как я. По-моему, он подкуплен Пар-Хаворлемом.

- У меня есть два возражения, - ответил нул из ДПК. - Вопервых, если бы этот Тоулер был действительно пешкой Пар-Хаворелма, то Губернатор достаточно умен, чтобы выбрать актера получше. Во-вторых, - и этот аргумент не так уж обоснован, как кажется - вы явились сюда, чтобы найти нарушения, и поэтому находите доказательства, которых нет.

- Меня интересует только правда... Впрочем, может, ты и прав, Ройфуллери. Когда нул говорит, что хочет только правды, это обычно правда-подтверждение.

- Я уверен, что прав. Впрочем, я готов принять за чистую монету заявление Тоулера, что он не мог нормально переводить в Ашкаре, потому что боялся. Признаться, я тоже был обеспокоен.

Синворет поднял руку и вздохнул.

- Теперь ты ищешь доказательства там, где их нет. Ты чрезвычайно впечатлителен, Ройфуллери.

- Нет, это вы чрезвычайно впечатлительны. На Земле я пока не заметил ничего, кроме необходимости более решительного обращения с местным населением.

Никто их них не чувствовал себя обиженным этими замечаниями. Правила официального ведения разговора, которых"они никогда не нарушали по своей воле, позволяли откровенно высказывать свое мнение и вместе с тем не таить обиды.

Синворет встал, зажег конусообразный сульфет и принялся расхаживать по комнате, рассуждая вслух.

- Мы уходим в сторону. Рассмотрим этот вопрос с исторической точки рения. Расы, покоренные военной силой или с помощью договоров, обычно не дарят симпатией чужеземных владык. Свою собственную тиранию они приняли бы, даже не замечая, но когда ее навязывают чужаки - они считают себя угнетенными.

Теоретически это ощущение несправедливости должно расти, когда чужеземцы отличаются от них формой, размерами и строением. На практике же оно уменьшается. Философы с Партассы объясняют это, утверждая, что в этих условиях не происходит явления подсознательной сексуальной ревности между победителями и побежденными. Как бы то ни было, на этом интересном факте построена Империя.

Это позволяет, с одной стороны, установить мир, ас другой - обогатиться. Миролюбиво настроенные расы принимают наше правление, а воинственным требуется какое-то время, чтобы полностью покориться. Это означает, что одним из способов решения нашей проблемы, касающейся действительной ситуации на Земле, является установление, каковы на самом деле земляне. Итак, получаем уравнение, в котором вторым неизвестным, искомым "X", является эксплуатация, Являются ли земляне слишком непокорными, или Пар-Хаворлем слишком сильно их притесняет?

- На первый взгляд, - сказал Гэзер. Ройфуллери, - они кажутся воинственными. Они не только атакуют наши базы, например, Ашкар, но и ведут гражданские войны. Признаться, в данных условиях это похоже на исключительную способность наживать себе неприятности.

Синворет кивнул.

- Может, это психология стада, однако ты должен согласиться, что отдельные личности настроены миролюбиво. Ни во дворце, ни в Городе неприятностей нет. Тоулер, как мы знаем, даже слишком спокоен.

- Вы относитесь к ним, как к жертвам, а я думаю о них, как о существах потенциально злобных. Тоулер, например, лишь кажется спокойным.

- Возможно, как и оса.

- Тот, с кем вы разговаривали на улице сразу по приезде, выглядел настроенным миролюбиво.

- Я думал об этом разговоре, несколько раз повторял его себе. Он какой-то ненастоящий. Странно уже то, что это существо появилось так неожиданно. Если - а я считаю, что это большое "если" - Пар-Хаворлем настоящий диктатор, это существо могло быть агентом его тайной полиции.

- Маловероятно. Нет никаких доказательств существования тайной полиции. Как вам известно, наш секретарь проверил и не нашел обычных для этого случая фактов.

- Возможно. И все-таки вероятность этого существует. Нам нужно больше данных, Ройфуллери. Я хочу, чтобы ты пошел со мной и присутствовал при разговоре с другими двуногими. Я хочу, чтобы ты сам понаблюдал и проверил. Посмотрим, не покачнется ли твоя вера в Губернатора.

- Сейчас, господин? Уже поздно.

- Надеюсь, ты не устал, Гэзер?

Нул из ДПК встал, и они с Синворетом надели скафандры. Они забрали по пути Роггбола, охрану и вышли все вместе через боковые ворота, как и в прошлый раз. Партассианцы возвращались в свои дома с работы или из магазинов или посещали кафе. Земляне тоже расходились по домам, причем бросалось в глаза отсутствие веселья. Впрочем, нулы и не знали, что такое веселье.

В это время дня улицы Города были, пожалуй, переполнены.

Идя за несколькими землянами, живущими в Городе, трое нулов оказались в туземном районе. Здесь не было ни одного представителя их вида. В этих узких улочках с маленькими магазинами и словно скорчившимися жилыми зданиями со шрамами воздушных шлюзов, все трое почувствовали себя туристами. Вот она - местная экзотика! Здесь живут существа, которые дышат разреженным кислородом - странным газом со слишком большой химической активностью, словно он реагировал так же эмоционально, как и создания, от него зависящие. Трудно было воспринимать двуногах иначе, чем зрелище, существующее для развлечения сынов Партассы! Впрочем, разве могла быть иная цель у всей Вселенной? Разве Троица не сотворила нулов по своему образу и подобию?

Подписывающий тоскливо вздохнул, вспомнив молодые годы на Старье.

Большинство землян далеко обходили чужаков, и лишь один прошел мимо и при этом поклонился.

- Послушай, ты знаешь партассианский? - спросил Синворет.

- Разумеется, - ответил человек. - Я Второй Смазчик на Складах Внешней Торговли. Эта должность требует знания вашего языка.

- В таком случае мы можем с тобой поговорить?

- Я к вашим услугам.

Подписывающий и иул из ДПК переглянулись - вот еще один землянин, любящий мир.

- Мы путешественники с Партассы и можем провести на вашей планете всего несколько дней, - объяснил Синворет. - Нам нужна информация из первых рук о жизни здесь. Можем мы где-нибудь поговорить?

Землянин заколебался.

- Я живу недалеко, - сказал он. - У меня всего одна небольшая комната, но в ней поместятся двое или трое из вас. Раз уж на вас скафандры, можно пойти туда.

Они согласились и двинулись за ним следом. У шлюза здания они плотно закрыли шлемы скафандров; Рагтбол оставался снаружи, а его начальники вошли.

Внутри жилище производило удручающее впечатление. Не было никаких украшений, а необходимость удерживать воздух приводила к сокращению площадей окон до минимума. Похожий на барак нижний холл являлся чем-то вроде зала для отдыха, а остальную часть здания занимали коридоры, лестницы и комнаты. Партасснанцы с трудом справлялись с лестницами, а все двуногие исчезли, завидев их. Наконец все добрались до комнаты 3888, землянин вынул ключ и открыл дверь.

Внутри двум партассианцам пришлось сесть на пол, при том гребни их почти касались потолка. Второй Смазчик уселся между ними, он был очень бледен, пот выступал на его лбу и тек по щекам.

- Ты очень гостеприимен, - сказал Ройфуллерн, раздраженный этой демонстрацией переживаний. - Полагаю, ты дружески относишься к нашей расе.

- Да, действительно, я уважаю вас, - ответил человек, вытирая лицо. - Когда я заболел раком горла, ваши врачи спасли мне жизнь. Да, да, я уважаю вас.

- И все же, кажется, ты боишься нас, - заметил Синворет. - А может, это болезнь заставляет тебя потеть так сильно?

Второй Смазчик проглотил слюну. Чтобы выиграть время, он вынул из кармана афрохал и дрожащими пальцами закурил.

- Вы огромны, - сказал он.

- Ты считаешь, мы можем причинить тебе вред?

- Я... я еще не совсем здоров.

- В таком случае почему ты куришь? - спросил Синворет, указывая на афрохал.

Второй смазчик беспомощно оглядывался.

- Привычка, - сказал он. - Дурная привычка. Я всего лишь Работник Третьего Уровня...

Ройфуллери ухватился за эту тему.

- У всех нас есть какие-то дурные привычки. Партассианцы, как ты знаешь, курят сульфеты. Все разумные формы жизни похожи друг на друга, несмотря на различный внешний вид. Но, вероятно, вас утомило наше правление на Земле?

- Нет, Господин, нисколько. Мы, двуногие, восхищаемся вами за установление мира во всей Галактике.

- Ха! - воскликнул Синворет.

Это существо говорило так же, как туземец, с которым он говорил на улице. Синворет не мог понять, почему представитель своеобразной культуры 5Ц, к тому же Работник Третьего Уровня, мог думать о себе таким образом? Что он мог знать и как мог его касаться мир Галактики? Сама фраза "мы, двуногие" противоречила врожденному эгоцентризму такой культуры. Он вновь заподозрил, что это существо подставлено, и заколебался лишь на мгновение.

- Снимай одежду! - приказал он.

Землянин бросился к двери, но Синворет перегородил ее ногой.

- Снимай одежду! - Его вдруг охватило возбуждение.

- Мы этого не делаем, господин, - пробормотал несчастный землянин. - Только когда ложимся спать. Прошу вас, господин...

Синворет вытянул руку, сунул палец за воротник рубашки человека и рванул. Землянин пошатнулся, его куртка, жилет, рубашка с треском разорвались. Человек отпрянул назад, и тут его схватил Ройфуллери.

Когда землянин закричал, умоляя пощадить его, Ройфуллери обвил его руками, заставив умолкнуть и перестать дергаться. Гребень Гэзера изогнулся крючком.

Синворет раздвинул одежду на груди Второго Смазчика, изогнул глазной стебель, превратив его в сильный микроскоп, и внимательно изучил шрам, тянувшийся от шишки у левого уха двуногого до второй шишки сразу под грудью. Оттуда - еще шрам, обычно незаметный, - тянулся к третьей, самой крупной шишке над сердцем.

Как кот высовывает когти, так Синворет выдвинул из своей руки длинный, похожий на ланцет коготь - воспоминание о временах, когда партассианцы были просто хищниками на планете без названия. Этим когтем он рассек кожу на груди двуногого.

Показался тонкий двойной провод, шедший от сердца к горлу.

- Отпусти его, - сказал Синворет. - Это все, что мы хотели узнать. Я доказал, что был прав, Ройфуллери. Это типичное подслушивающее устройство.

Когда Ройфуллери отпустил его, двуногий, обливаясь кровью и хрипя, отодвинулся. Казалось, он вот-вот потеряет сознание, и при этом человек безуспешно пытался закрыться разорванной одеждой. Слезы текли по его лицу. Партассианцы смотрели на него, завороженные этим зрелищем.

- Не понимаю, что за устройство у него под кожей? - спросил Ройфуллери.

- Неужели в Департаменте Психо-Контроля не знают о сердечных насосах? Этому существу вмонтировали небольшой передатчик, действующий благодаря работе сердца. Провода идут к горлу и уху, так что он может общаться с кем-то независимо от расстояния, даже не сознавая этого.

- Я слышал о таком, но никогда не видел, - признался Ройфуллери, неохотно добавив: - Думаю, это типичный метод тайной полиции.

- Разумеется. Вернемся во дворец.

Не обращая внимания на двуногого, все еще стонавшего от страха и боли, они вышли из комнаты. Синворет испытывал что-то вроде стыда - необычного для нула, поведением которого управлял холодный селектор реакций, называемый сознанием. Подписывающий понимал, что они с Ройфуллери испытывали удовольствие от своего превосходства над двуногим. Отогнав эти мысли, он вышел из здания.

В Комиссариате Полиции Маршал Терекоми сорвал наушники, добежал до звуконепроницаемой кабины и через полминуты уже разговаривал с Пар-Хаворлемом.

- Синворет провел очередную охоту на туземцев, - сообщил он. - Сейчас возвращается.

- Знаю. Я был на его квартире и никого не застал. Мы же решили, что можем ему это позволить.

- Да, конечно. Но он слишком хитер! Я подставил ему С309, тот привел Синворета и нула из ДПК к себе домой и только начал читать текст, как Синворет распорол его и нашел Сердечный насос! Я слышал каждое слово через передатчик С309. Понятия не имею, как он догадался, что у двуногого вживлены провода, тот повторял все точно, как ему было велено.

- Что они делают теперь? - спросил Пар-Хаворлем. Как обычно он был вежлив и спокоен.

- Возвращаются во дворец, убежденные, что держат нас в руках. Да так оно и есть! Теперь у них появились основания для подозрений, и нам не овладеть...

- Не теряй гребня, Терекоми. Я скажу тебе, что нужно делать.

Две минуты спустя первая группа машин скорой помощи с ревом помчалась по улицам Города.

Перед внезапным звонком Терекоми Губернатор разговаривал с Тоулером.

- Я привел тебя сюда, чтобы задать несколько вопросов. Помни, ты должен отвечать откровенно.

- Постараюсь, - сказал Тоулер.

Он был встревожен. Дружелюбие, которое Пар-Хаворлем старался демонстрировать в последние дни, исчезло без следа. Теперь перед ним находился страшный зверь в мундире, высотой в три метра, сильный и коварный. Но это еще не все. Этот зверь имел почти неограниченную власть над всеми прочими существами на этой планете, за исключением одного. И этим единственным был Синворет, а не Тоулер.

- Встань на тот стул, чтобы я видел твое лицо, когда ты будешь говорить, - приказал Пар-Хаворлем.

Не имея выбора, Тоулер выполнил приказ и вскарабкался на большой стул нула, оказавшись лицом к лицу с противником.

- Так лучше. Переводчик, твой отдел доставляет мне много хлопот. Сначала Хеттлц и Ведман, а теперь исчезла эта женщина, Фоллодон. Ты конечно, знаешь об этом?

- Конечно.

- Мы еще не напали на ее след.

Один из глазных стеблей Губернатора выдвинулся, как телескоп, изучая Тоулера вблизи. Его конец остановился в полуметре от шлема Тоулера, и холодный серый глаз уставился на него.

- К сожалению, в этом новом Городе я узнаю о том, что происходит, меньше, чем должен, - продолжал Пар-Хаворлем. Но по видеозаписи старого Города мне известно, что в последние два года ты был в очень близких отношениях с Фоллодон. Это правда?

- Да.

- Значит, ты хорошо знаешь ее. Где она?

Тоулер облизал губы. Он знал, что начинается буря.

- Не знаю, господин. Я сам хотел бы это знать.

- Ты должен знать. Я сделал тебя Главным Переводчиком, и ты ответишь за нее.

- Я был с Подписывающим, когда она исчезла.

- Куда она пошла? Может быть, умерла?

- Я надеюсь, она жива.

- Надеешься? Почему?

- Я люблю ее.

Губернатор яростно зарычал, одна из его мощных рук схватила Тоулера и перегнула назад через спинку стула. Шлем Тоулера запотел, и переводчик оказался в изолированном, туманном мире, хотя злой, прозаичный язык продолжал звучать снаружи.

- Ты рассказываешь мне о любви, этом идиотском чувстве, которого не выносит ни один трехногий! Что за омерзительная планета! Как можно управлять ею при таких непонятных явлениях, как любовь? Я покажу тебе, что думает о такой слабости Партасса. Вставай. Быстро.

Нож Тоулер носил под туникой. Он не мог убить этот ненавистный цилиндр из студня, но мог отрезать один из глазных стеблей, прежде чем Губернатор ударит его о землю. И тут до него дошло, что он не может вынуть нож, не впуская в скафандр ядовитого воздуха. Тяжело дыша, Тоулер встал и снова взглянул в лицо врага, едва видимое через забрало шлема, с которого постепенно испарялась влага. Гребень Пар-Хаворлема свернулся от ярости.

- Узнай что-нибудь о Фоллодон. До завтрашнего вечера ты должен выяснить, где она.

- Ваши шпионы могут сделать это лучше меня.

- Ты так думаешь? А если они не так заинтересованы в этом, как ты? Узнаешь сам. А теперь убирайся.

Задыхаясь от бешенства, Тоулер направился к двери. Когда он уже открывал ее, Пар-Хаворлем окликнул его:

- Ты знаешь, почему меня интересует Фоллодон, правда, Тоулер? Я подозреваю, что у этого глупца Риварса есть свой человек во дворце, - может, это именно она. Я должен ее допросить.

- Мисс Фоллодон не покидала Города с момента, когда два года назад была силой привезена сюда. Это безумие - полагать, что она знает что-то о Риварсе.

- Посмотрим. Скажу тебе еще кое-что, Тоулер: все должно быть хорошо, пока Синворет здесь, если что-то пойдет не так, ты умрешь первым, и, клянусь, я сожгу или сделаю рабом каждого двуногого на планете. Убирайся и приходи завтра с информацией.

Когда Тоулер вышел из кабинета, зазвонил специальный телефон Пар-Хаворлема - Терекоми. Тоулер, не замечая ничего, даже сочувственных взглядов других переводчиков, пошел домой спать. Всю ночь сны пролетали по его голове, как обрывки газет по пустой улице. Утром он встал с острым чувством своего тоскливого предназначения.

Зато Синворет вышел из вызванной джармом дремы с чувством удовлетворения. Он считал, что наконец-то постиг ситуацию на Земле, и чувствовал, что работа близится к концу. С легким сердцем отправился он на охоту, организованную хозяином.

Когда они мчались по одной из главных дорог, мир еще был погружен в темноту из-за разной продолжительности дня в Городе и за его пределами. Синворет думал о событиях прошлого вечера, после обнаружения сердечного насоса у Работника Третьего Уровня.

Когда они вернулись во дворец, повсюду царило плохо скрываемое напряжение. Поначалу они не обратили на это внимания, и Синворет пошел прямо к Пар-Хаворлему, чтобы серьезно поговорить с ним.

- Губернатор, я должен поговорить с вами наедине.

- Разумеется, Подписывающий, но позвольте сначала закончить одно срочное дело, - сказал губернатор, распластав гребень. - Мне очень неприятно, но в туземном районе появился опасный сумасшедший. Мои люди стараются его выследить, а я должен ехать в больницу. Может, составите мне компанию? Вы, конечно, слышали машины скорой помощи на улице.

- Разумеется, слышал, - осторожно сказал Синворет, обменявшись взглядами с Ройфуллери.

- Они ехали за бедным землянином, безобидным Вторым Смазочником Третьего Уровня, на которого напали неизвестные преступник или преступники. Сейчас он в больнице, и я считаю своим долгом навестить его. Это страшное происшествие, и говорит оно только о недисциплинированности двуногих.

И Синворет с растущим интересом и неуверенностью поехал с Губернатором в больницу, где увидел человека, у которого не так давно нашел сердечный насос. Человек этот без сознания лежал на кровати, и Синворет снова почувствовал стыд. Внутренний голос шептал ему, что, кромсая это беспомощное существо, он испытывал удовольствие, что наблюдение за его страданиями доставило ему какуюто сладострастную радость. Усилиями воли Синворет заставил этот голос умолкнуть: в конце концов, он выполнял свой долг.

Однако за этот краткий миг задержки он потерял инициативу, заколебался и дал противнику шанс довести свой блеф до конца. Теперь он уже не мог признаться, что сам виновен в этом нападении.

- Эти двуногие - несчастные, хрупкие создания, - сочувственно сказал Пар-Хаворлем.

- Что с вами произошло? - спросил Синворет.

Пар-Хаворлем объяснил, что больница является одной из самых современных в секторе Вермилион и, благодаря использованию отвратительного устройства, взятого у тайной полиции, врачи могут поддерживать постоянный контакт со страдающими пациентами. Благоговейно рассказывал он о сложных болезнях этого пациента, у которого болезнь горла была связана с серьезными отклонениями в психике, и о том, как он реагировал на лечение, во время которого автоматически регистрировался его пульс и деятельность нервной системы, а пациент, независимо от местонахождения, оставался под непрерывным врачебным контролем.

Это был убедительный рассказ.

Потом Подписывающего провели в другой зал, где врачи нулы и люди - склонились над аппаратами, считывая данные о пациентах вне больницы.

И это тоже было убедительно.

Пар-Хаворлем и Терекоми работали быстро и точно. Синворет, если не полностью переубежденный, был во всяком случае обманут и винил самого себя в слишком поспешных выводах.

- Что будет с этим двуногим? - спросил он, когда демонстрация закончилась и они вышли, оставив позади мерцающие экраны и белые халаты.

- Мы надеемся, что он выздоровеет. К сожалению, двуногий перенес серьезный нервный шок, был без сознания, когда его нашли, и до сих пор не пришел в себя. Хуже того. Наши инспектора нашли доказательства, указывающие на то, что на него напали партассианцы, скорее, даже вдвоем. Мне так неприятно, что это случилось во время вашего визита. Заверяю вас, когда мы поймаем этих опасных преступников, они будут наказаны со всей строгостью. Я не потерплю насилия в отношениях между расами.

- Гм... Да, понимаю, - сказал Синворет.

Чувствовал он себя неважно. Было уже слишком поздно, и дело слишком осложнилось, чтобы пытаться что-то объяснить.

Впрочем, он не был наивен, и ему пришло в голову, что Пар-Хаворлем блефует, хотя его история, подкрепленная доказательствами, выглядела вполне убедительно. Но если он молча примет ложь, то тем самым отдаст себя в руки Губернатора, а если сделает что-то, Губернатор может позаботиться, чтобы двуногий умер, а имена были названы. В далекой Партассе все выглядело бы очень неприглядно, и Синворет умер бы с запятнанной репутацией.

Впрочем, эти мысли недолго занимали его. Демонстрация, устроенная в больнице Пар-Хаворлемом и Терекоми, была идеальна.

- Я был несправедливым относительно Пар-Хаворлема, - сказал себе Подписывающий, пока они ехали через город. В глубине его подсознания росло чувство вины за свое отношение к землянам, и подавить его можно было, лишь признав их не заслуживающими жалости. Именно так действовала психика поработителей.

С этой минуты его ориентация изменилась, и он все более становился жертвой Пар-Хаворлема.

Они добрались доохотничьих территорий в Северном Районе Кумбенд. Территории эти принадлежали влиятельному семейству ПарДжант, дальним родственникам Пар-Хаворлема. Гостей приняли щедро, относительно к Подписывающему заботливо и вежливо. За день они застрелили более трехсот диких африззиан.

Поздним вечером, возвращаясь в Город, Синворет был очень доволен и пошел спать рано, забыв о Тоулере.

Однако Пар-Хаворлем не забыл о назначенной встрече. Ознакомившись с событиями дня, он позвонил Главному Переводчику.

Тоулер пришел бледный, но не побежденный.

- У меня нет никаких сведений о мисс Фоллодон. Она исчезла бесследно. Лучше бы вам спросить о ней своего Маршала Терекоми - может, он держит ее в одной из своих камер.

Гребень Терекоми свернулся в виток.

- Думай, прежде чем говорить, двуногий, - сказал Маршал.

- Знанит, ты не можешь или не хочешь нам помочь, - констатировал Пар-Хаворлем.

Он повернулся к охраннику.

- Приведите пленника.

Задняя дверь открылась, нул внес какого-то человека, привязанного к столбу, и поставил его так, что тот, хочешь - не хочешь, держался на ногах. Сквозь стекло шлема Тоулер разглядел испуганное лицо мясника, и сердце его забилось, как безумное.

- Ты знаешь, кто это, - сказал Терекоми Тоулеру. - Видели, как вчера он шел с тобой к твоей квартире.

- Это мой коллега, - сказал Тоулер.

- И, несомненно, хороший коллега. Поговори с ним на своем языке, спроси о Фоллодон.

Тоулер повернулся к мяснику, его душила злость.

- Я втянул тебя в это по своей глупости. Что мне говорить теперь? Что делать? Уж лучше бы мне быть на твоем месте.

- Не повезло... Это не ваша вина, - с трудом ответил мясник. - Эти чудовища убили меня, наверное, отбили желудок. Вы же не знаете их способов допроса!

- Ты сказал им все?

- Чего ради? Вы чисты... - Он помолчал, вздохнул и начал снова с видимым усилием: - Я повторил им сплетни, будто Элизабет Фоллодон ускользнула из Города. Глупец! Водители и все прочие наверняка уже мертвы из-за моего длинного языка.

- Из Города!? Ты хочешь сказать, она собиралась связаться с...

- Да, с вашим приятелем. По крайней мере, она в безопасности.

- Хватит! - вмешался Терекоми, втиснувшись между мясником и Тоулером. - Нечего болтать. Что он сказал о Фоллодон, Тоулер?

Тоулер заколебался.

- Что она сбежала от вас. Слава Богу, она жива и свободна.

Пар-Хаворлем ударил рукой по столу.

- А ты ничего об этом не знал? Ты продолжаешь утверждать, что не имеешь с этим ничего общего?

- Нет, нет, клянусь!

- Довольно. - Губернатор внезапно успокоился, а потом повернулся к нулу в мундире, который держал столб с мясником.

- Охранник, разбить ему шлем, - приказал он.

- Нет! - крикнул Тоулер.

Он прыгнул вперед, но Терекоми схватил его.

- Говори правду, если хочешь спасти жизнь коллеги, - сказал он. - Ты знал о Фоллодон. Она должна была передать Риварсу сообщение от тебя, разве нет7

- Нет! Нет! - кричал Тоулер так громко, что не слышал, как лопнул шлем мясника. Только кашель человека заставил его умолкнуть, прерывистый кашель, который начинался, смолкал и начинался снова, пока не стих навсегда в густом воздухе Партассы.

Пар-Хаворлем, с интересом следивший за движениями умирающего мужчины, заговорил первым:

- Тоулер, теперь я верю, что ты не виноват, как мне казалось. Это меня радует, потому что мало землян так хорошо знают наш прекрасный и сложный язык. Однако ты некоторым образом связан с виновниками, и если ты не воин, то просто глупец. Поэтому с завтрашнего дня ты лишаешься должности Главного Переводчика и присоединяешься к обычным переводчикам. Ты больше не будешь разговаривать с Синворетом, твое место займет Питер Ларденинг. А сейчас иди и пришли ко мне его.

Тоулер вышел на подгибающихся ногах. Ужас и шок заставили его дрожать всем телом, стоны мясника все еще звучали в его ушах. Единственным утешением было то, что Элизабет удалось бежать, а ее уход подтверждал ее любовь к нему. Она ушла, прежде чем прислали ступню старьянина - очевидно, сама хотела принести доказательство от Риварса.

Тоулер обещал себе одно: как только этот кризис кончится и до того, как Хав загонит их всех в несокрушимые границы настоящего Города, он выберется отсюда и найдет ее. Она так нужна ему!

А пока ступня старьянина по-прежнему оставалась у него, но теперь еще труднее будет найти возможность показать ее Подписывающему Синворету.

Следующий день был пятым днем визита Синворета.

Для Тоулера он прошел бесплодно. Занятый переводом многочисленных и маловажных бюллетеней Вермиллиона, он даже не видел ни одного нула.

Некоторое облегчение доставило ему возвращение в круг старых друзей. Он как мог передал Ларденингу инструкции относительно его новой работы. Видно было, что парень тоже в напряжении, но Тоулер вспомнил о его чувстве к Элизабет и лишь выразил ему свое сочувствие.

Во время осмотра нескольких подгуберний только Терекоми сопровождал Синворета и показывал ему то, что тот должен был увидеть. Потом Подписывающий с большой охраной посетил старый земной город Лондон, где жило несколько тысяч двуногих и двое нулов-археологов.

Вечером Ларденинг рассказал об этой экскурсии.

- Этот старый дурак привык к стилю жизни Империи, - сказал он. - Ему не разглядеть блефа Хава. Глупо было надеяться, что он чем-то поможет нам.

- Как ему объяснили мою отставку? - спросил Тоулер. - Это его не удивило?

- Нисколько. У Хава, конечно, была готовая история. Он сказал Синворету, что ты неверно переводил слова беженцев из Ашкара. Якобы они говорили, как ненавидят Риварса и его террористов. И Синворет в это поверил!

- У нас осталось всего два с половиной дня! - в отчаянии крикнул Тоулер.

- А что мы сможем сделать? Синворет уже не поверит нам, даже если услышит правду.

- Что-то нужно придумать. Теперь только ты, Ларденинг, имеешь к нему доступ. Придумай что-нибудь.

Тоулер оглядел лица переводчиков. Реонаши, Спаддер, Джонс, Юджин, Кли и Миллер собрались посмотреть, что будет происходить в эти критические минуты. Это они недавно осудили его поведение, и сейчас их беспомощность беспокоила Тоулера. Если они надеялись, это была лишь апатичная надежда, что кто-то что-то сделает. Они были конечным продуктом тысячелетнего партассианского правления, расой рабов.

Внезапно Тоулер увидел себя в ином свете. Он много выдержал, живя в постоянно страхе, но все же выдержал. У него имелось то, чем не обладали эти люди: отвага и решительность.

Похлопав Ларденинга по плечу, он вышел.

На шестой день визита Синворета Тоулер проснулся с твердым намерением.

Сначала он подумал о Риварсе. По последним донесениям, вождь вел отчаянную борьбу со старьянскими силами на мрачных склонах Холмов Берн. Несмотря на это, он явно беспокоился: доставили его посылку Синворету или нет. А она уже почти три дня лежала в холодильнике Тоулера.

До наступления ночи она должна попасть в руки Синворета... Но каким образом?

Тоулеру повезло. Едва он закончил завтрак, как его вызвали.

- Говорят из дворца, Гэри. Приходи поскорее, хорошо? Питер Ларденинг заболел, и Синворет приказал вызвать тебя, а через двадцать минут он едет взглянуть на сражение.

- Сейчас буду.

Он медленно положил трубку. Странно все это. Накануне Ларденинг выглядел вполне здоровым. Что ж, похоже, все-таки ему удастся встретиться с Синворетом. В душе Тоулер жалел, что любимая Элизабет не увидит его в новой роли героя.

И Синворет, и Ройфуллери были вежливы, но молчаливы. Их не радовала перспектива короткого воздушного путешествия, однако они со стоическим спокойствием, как и пристало нулам, поднялись в инспекционный корабль следом за Терекоми и Пар-Хаворлемом. Губернатор при виде Тоулера предупреждающе шевельнул гребнем, словно говоря: "Пока я здесь, никаких фокусов..."

Корабль стартовал и через верхние ворота вышел в земную атмосферу, а потом свернул на юго-восток, в сторону холмов Берн, где шло сражение.

Когда они оказались над целью, корабль завис в клубящемся облаке в полутора тысячах метров над землей. Благодаря инфравидению партассианцы могли наблюдать, что происходит на земле, где крупная группа старьян пробивается к более малочисленной, отрезанной силами патриотов на вершине холма. Приближенные телескопом маленькие фигуры кишели, как насекомые на смятом куске ткани. На некоторое время их действия привлекали внимание, но значения не имели.

Для Синворета это были просто земляне, сражающиеся с землянами, и он смотрел на них с позиции бога.

- Это варварское зрелище доказывает, насколько важна в Галактике миссия партассианцев, - сказал он.

- Скажите, Подписывающий, не кажется ли вам, что я слишком мягок с двуногими? - спросил Пар-Хаворлем. - Разумеется, я отвечаю за поддержание мира, но мне кажется, разумнее позволить этим существам самим решать свои непонятные конфликты. Это лучший способ избежать враждебности между нашими расами.

Синворет на мгновение задумался.

- Я думаю, вы правите справедливо, - сказал он. - Чем больше я вижу, тем более убеждаюсь в этом.

Тоулер, единственный землянин среди этих огромных существ, тяжело вздохнул. С каждым часом Синворет все более утверждался в убеждении, что Пар-Хаворлем прав. Он уже поверил, что правление Губернатора справедливо, а вскоре начнет аплодировать злу, причиняемому двуногим.

Тоулер вновь задумался.

Он единственный человек, который видит, как складывается ситуация. И должен по мере сил держаться плана Риварса, но лучший ли это план?

Вновь вернулись сомнения в возможностях Риварса, и все труднее становилось контролировать положение.

Глядя на башнеобразную голову Подписывающего, Тоулер вдруг захотел, чтобы корабль упал вниз и разбился вместе со всеми, вместе с ним самим. По крайней мере, это избавило бы его от всех проблем.

Синворету быстро наскучило смотреть на сражение за какой-то холм.

- Может, хватит разглядывать этих двуногих? - спросил он. - Нельзя ли вернуться домой?

- Люди там, внизу, сражаются за жизнь и идею! - едва не крикнул Тоулер, разозленный презрением в голосе нула, однако сдержался, понимая, что, несмотря на поиск правды, инспектор все-таки нул. А нулу не понять двуногих. Если же добавить к этому хитрость и выдумки Пар-Хаворлема...

Тоулер отвернулся, он уже решил, что должен убить Синворета. Ничто другое не могло снять тяжесть с его сердца.

Около полудня они вернулись в Город, и Тоулер пообедал в столовой для земного персонала, но без аппетита. Ларденинг не появлялся, хотя Меллер сказал, что он чувствует себя лучше. У переводчиков часто бывает двенадцатичасовая лихорадка, так называемая "нуловская болезнь", вызванная главным образом условиями работы.

Остаток дня прошел в скучных, рутинных действиях: Тоулер ходил с группой нулов по городской ратуше.

Синворет и Гэзер Ройфуллери в обществе различных служащих провели много времени, разглядывая правительственную технику, состоявшую главным образом из Регистрирующего Аппарата, в котором собраны все данные о расходах и доходах Города. Как подозревал Тоулер, цифры были заранее сфальсифицированы, инспектора не нашли ничего особенного. Только Пар-Хаворлем знал истинный баланс доходов и потерь Земли. Вообще инспекция велась уже кое-как, и когда один из чиновников предложил напитки и сульфеты, Синворет с радостью согласился.

Все перешли в отдельную комнату, оставив Тоулера под дверью. Ожидая их, Тоулер думал о своем следующем шаге.

В его решении было что-то от отчаяния. Что бы ни делать, лишь бы быстро.

Риварс говорил о других землянах, работающих на него во дворце. Вероятно, он уже знал, что Тоулер не выполнил поручения, и беспокоился, наверняка решив, что переводчик продался за более высокую цену Синворету или Пар-Хаворлему. Если он пришел к такому выводу, легко угадать его следующий ход: он поручит другому агенту ликвидировать Тоулера.

При этой мысли по спине Тоулера побежали мурашки. Вновь у него возникло странное чувство, что Риварс был скорее врагом, чем, союзником. Что ж, нужно действовать и не забывать, что он спасает не только себя.

Главная причина была очень простой. С момента встречи с Риварсом Тоулер сомневался в верности решения вождя патриотов, а теперь эти сомнения превратились в полное отсутствие доверия. Риварс был солдатом, не знающим тонкостей дипломатии, особенно в ее партассианском варианте. Он видел в Подписывающем своего рода избавителя, мудрого и справедливого, который доберется до правды и огласит ее. Синворет совершенно не оправдал этих ожиданий.

Допустим, он показал бы перепончатую ступню Синворету. Сумеет ли этот почтенный нул спуститься с высоты софистики и поверить ему? Не отбросит ли он это доказательство, сочтя его ступней земного мутанта, не решит ли, что ее привезли с другой планеты для обоснования обвинений?

Нет, гениальное доказательство Риварса уже не было таким убедительным сейчас, когда Пар-Хаворлем держал Синворета в кулаке.

В этой ситуации Синворет мог отвергнуть любой аргумент.. Так как же передать правду о Земле Совету Объединенных Миров на Королевской Планете?

Имелся лишь один способ: убить Синворета.

Синворет являлся важной фигурой в совете, и его смерть на почти неизвестной планете вызовет бурю. Вскоре следующая группа контролеров - на сей раз наверняка военных - явится, чтобы изучить дела Земли и вышестоящей планеты Кастакоры, столицы Вермилиона. Они наверняка будут искать нарушения и найдут их. И конечно, сделают Пар-Хаворлема козлом отпущения, независимо от того - виноват он или нет.

Живой Синворет не мог помочь Земле, поэтому Тоулер должен был убить его.

Два дня назад нечто подобное было просто непредставимо, а сейчас эта мысль даже доставила ему удовольствие. Однако лишение жизни такого огромного трехметрового нула было сложным заданием. У Тоулера имелся только стилет и решимость. Требовались еще благоприятные условия.

Еще до того, как делегация партассианцев закончила прием, Тоулер обдумал план действий.

Он подошел к Подписывающему.

- В подземельях дворца есть произведения искусств, созданные землянами до того, как они стали покоренной расой. Могу я их вам показать, если вы уже закончили все дела здесь?

Синворет повернул в его сторону свой глазной стебель.

- Ты думаешь, переводчик, ваше искусство что-то скажет мне? - спросил он.

- У нашего искусства множество форм. Вы убедились в нашей воинственности, а теперь должны увидеть плоды мира.

- Возможно, - без особого энтузиазма согласился Подписывающий. - Раз уж я здесь, посмотрю и это.

Они спустились в выставочной зал в сопровождении Рагтбола, но и этого было слишком много для Тоулера. Чтобы реализовать свой план, он должен был остаться с Синворетом наедине.

В подземелье хранились экспонаты многих периодов и мест, большинство их было получено нелегально и ждало нелегальной же продажи. Пока разграбленные и уничтоженные города Земли будут поставлять такие сокровища, этот зал никогда не опустеет. Все наследие Земли постепенно распылялось по окружающим планетам, а прибыль наполняла личную сокровищницу Пар-Хаворлема.

Синворет ходил среди этой трагической роскоши молча, не задерживаясь и не спеша, непрерывно крутя глазными стеблями. Наконец вернулся к Тоулеру.

- Какое значение может иметь для других существ искусство двуногих? - спросил он. - Все это слишком поверхностно, слишком демонстративно. Я не вижу здесь ничего, что надолго привлекло бы мое внимание, хотя это не уменьшает ценности этих вещей для тебя.

- Вас совсем ничего не заинтересовало?

Партассианец заколебался, склонился над Тоулером.

- Одна вещь интересна, - сказал он.

Синворет провел переводчика между витринами и экспонатами и показал жесткий кусок какого-то материала с простым повторяющимся рисунком в виде трехлопастного вентилятора. На объясняющей табличке значилось: ЛИНОЛЕУМ. XX ВЕК. ФРАНЦИЯ. (ПАРИЖ?)

- Вам это нравится? - спросил Тоулер.

- Неплохо. По-моему, это ближе к сущности Вселенной, чем все другие вещи, которые я здесь увидел.

Тоулер облизал губы.

- Так получилось, что очень похожий образец есть в моей квартире. Собирание таких сокровищ - мое хобби. Может, вы сходите со мной? Я бы хотел дать вам это в подарок, в знак того, что работа вашим переводчиком была для меня приятной. И лучше всего сделать это у себя дома. Я еще никогда не принимал в гостях партассианца.

Синворет на мгновение задумался.

- Да, это может быть приятно.

Он уже видел себя на Партассе, представлял, как расскажет друзьям: туземцы были по-своему гостеприимны, они приглашали меня в свои жалкие дома, делали подарки...

- Да, идем, - громко сказал он.

- Правда, мой дом очень мал, и я боюсь, что Рагтбол в нем не поместится.

Зайдя за партассианским скафандром, они пошли в туземный район навстречу смерти. Тоулеру казалось, что эта прогулка имеет в себе что-то нереальное. Словно актер на сцене, он знал, что идет среди недолговечных декораций. Весь этот Город был возведен поспешно, только для Синворета, а когда то есть если - он уедет, Город будет покинут, поскольку Пар-Хаворлем заставит всех вернуться в старый, более крупный. Мрачные, некрашенные здания будут стоять здесь совсем недолго, как сцена драмы обмана, от которой зависело будущее Земли.

Сосредоточившись на своей роли, Тоулер не видел ничего вокруг. Он пригласил Синворета к себе, поскольку там смертельной могла стать дыра в скафандре. В разорванном скафандре Синворету придется заботиться не об атаке или обороне, а о том, чтобы выжить, и хорошо направленный подмышку удар может его убить.

Они оставили Рагтбола на улице и вошли в воздушный шлюз, где крупный партассианец едва поместился.

- Со мной ты должен чувствовать себя карликом, - буркнул он, но Тоулер был слишком взволнован, чтобы ответить на это.

В комнате Синворет выжидательно принялся вращать глазными стеблями. В таком небольшом помещении он производил подавляющее впечатление.

Тоулер снял лицевую пластину и облизал губы.

- Подождите немного, - сказал он. - Это у меня на кухне.

Почти ничего не видя, он выбежал из комнаты, тяжело дыша, открыл шкафчик и вынул из глубины свой нож с ручкой из твердого дерева и лезвием длинной в двадцать сантиметров. Когда-то он принадлежал Ведману. Полезное оружие, оно выполнит свою задачу.

Тоулер сунул нож в карман и на секунду заколебался. Когда он вернулся в комнату, ступня старьяиина была с ним. Хоть и не веря Риварсу, он все-таки решил выполнить его поручение. Он даст Подписывающему последнюю возможность, посмотрит на его реакцию. Тоулер положил замерзший сверток на стол.

- Что это? - спросил Синворет.

- Взгляните, господин. Вы как-то сказали, что хотите узнать истинное положение дел на Земле. Так вот она - правда. Я привел вас сюда, чтобы показать это. Взгляните! - Стилет он держал в кармане наготове.

Синворет развернул упаковку и вынул замерзшую ступню.

- Сейчас же убери этот мерзкий предмет, переводчик!

- Вы видите, что это ступня не человека, правда?

- Я не имею понятия, как выглядит человеческая ступня, глупец. Чего ты добиваешься? Рагтбол! Рагтбол!

Зовя своего телохранителя, Подписывающий бросил ступню на пол.

У Тоулера и в мыслях не было, что, проведя столько лет на Старье, Подписывающий не знал, как выглядит ступня старьянина. Но, знал он это или нет, он не имел понятия о ступне человека. Глупая и непредвиденная ошибка. Этот неожиданный факт заставил Тоулера действовать.

Наклонившись, словно за ступней, он вынул нож. Перепуганный партассианец звал Рагтбола, и у Тоулера было всего несколько минут.

Он ударил изо всех сил, пропоров скафандр, увидел, как тот расходится, почувствовал запах сероводорода. И тут удар Синворета швырнул его в воздух. Тоулер перевернулся, выронил нож и рухнул на кровать.

Он лежал неподвижно и беспомощно смотрел в другой конец комнаты. Синворет прижался к стене, чтобы хоть немного закрыть дыру в скафандре, нож лежал возле его огромной ноги. Тоулер пополз в ту сторону, но Синворет изготовился для нового удара. Ситуация была патовая: пока не появится Рагтбол, никто из них не сможет ничего сделать другому.

С ненавистью разглядывали они друг друга, а потом дверь с грохотом распахнулась, и телохранитель ворвался в комнату.

- Останься здесь и следи за ним, - приказал Синворет, голос его дрожал. - Останься и следи на ним, - повторил он. Я пришлю помощь.

Он торопливо вышел, а Рагтбол склонился над Тоулером.

Спустя восемь недель субъективного времени Синворет и его свита приземлилась на Партассе, в Королевском Городе. Для Синворета, двигавшегося в паравселенной, где свет был неподвижным телом, быстро миновали два года и несколько недель, прошедшие в нормальном мире. Время сжалось, чтобы доставить его на Партассу с ненарушенными воспоминаниями о Земле.

Зал Совета Объединенных Миров заполняли Подписывающие. После того, как воздали хвалу Троице и приветствовали Синворета и двух путешественников, отдаленные концы Империи, все шло как обычно. Это было рядовое общее заседание. Обсуждаемые вопросы мало менялись год от года: нарушения основных монополий, недоразумения между секторами, мелкие проступки, нарушения галактических законов.

Эти привычные вопросы, представляемые один за другим и решаемые лучше всего подготовленными для этого Подписывающими, были для Синворета утешением. Именно здесь, думал он, его место, он уже слишком стар для рискованных экспедиций. Он уселся поудобнее и слушал, как Трипос объявляет очередной пункт повестки дня.

- Уважаемое Собрание, на Партассу только что вернулся Ваттол Форли, уволенный с должности Третьего Секретаря на планете класса 5Ц в ГАС Вермилион. Эта планета - Земля - из системы 5417 подчинена Губернатору Его светлости Графу Хаверлему Пар-Хаворлему, против которого Ваттол Форли выдвигает следующие обвинения.

Во-первых, государственная измена, поскольку обвиняемый подвергает опасности доброе имя Партассы. Во-вторых, просто измена, поскольку обвиняемый позорит правительства, которое возглавляет...

Синворет напрягся. Он слушал внимательно, а его личный секретарь записывал. После возвращения он еще не представил официального рапорта Верховному Советнику, устраивавшему аудиенции лишь раз в месяц. Какое совпадение, что на обычной сессии совета подняли этот вопрос! Ваттол Форли, должно быть, добрался до дома почти одновременно с Синворетом.

- ...В-третьих, коррупция, поскольку обвиняемый использует свое положение для получения личных выгод. В-четвертых, эксплуатация, поскольку обвиняемый манипулирует подвластной расой для получения личных выгод...

Список обвинений содержал десять пунктов. Наконец Трипос взглянул на собравшихся.

- Пусть обвинитель покажется собранию и подтвердит свои слова, для блага Троицы и Империй, - произнес он обычную формулу.

Вдалеке от Синворета кто-то встал.

- Я здесь, - уверенно заявил он. - Это я выдвинул обвинение. И надо сказать, я попал бы сюда лишь через несколько лет, если бы какой-то благородный путешественник в паршивой дыре под названием Аппелобетнис III не дал мне десяти десяток на билет лотереи. Благодаря везению я получил деньги на билет до дома.

- Довольно, - воскликнул Трипос. - Обвинения говорят сами за себя. А ты помолчи.

По залу прокатился смешок, который быстро стих, когда председатель заговорил снова.

- Кто рассмотрит этот вопрос частично или полностью? Всех Подписывающих, которым есть что сказать по существу предъявленных обвинений, приглашаю встать и выступить.

Поднялся один Синворет.

- Ошеломляет число обвинений - целых десять. Этот уволенный Третий Секретарь пользовался услугами хорошего адвоката.

Его первые слова развеселили зал, видимо, им было приятно снова видеть его знакомое и дорогое лицо. Хотя он не готовился к выступлению, но внезапно почувствовал желание поговорить. Он выполнил свой долг перед родиной, и оставалось сделать еще одно. Слова сами просились ему на язык.

- Подписывающие, - начал он, - дело это тесно связано с инспекцией, из которой я только что вернулся. Детальное сообщение о ней будет передано Верховному в конце месяца, а пока я коротко изложу свой взгляд на выдвинутые обвинения. Большинство из вас не слышали о Земле, но я там был и только что вернулся оттуда. Из того же источника, что и сейчас, до меня дошли обвинения против Губернатора Пар-Хаворлема, и я отправился на Землю, чтобы изучить ситуацию.

Здесь его знали и любили, и никто из собравшихся не сомневался в его искренности. Синворет принадлежал к старой гвардии, стояшей выше корысти и коррупции. Достаточно было взглянуть на богатство его плаща, чтобы убедиться в этом.

- Позволю себе рассмотреть обвинительное заключение пункт за пунктом, - продолжал он. - Первое обвинение касается государственной измены. Полагаю, его нельзя принимать во внимание, пока уволенный Ваттол Форли не предоставит обвинений из более достоверного источника. Действие может быть признано государственной изменой только высшей инстанцией. В случае Пар-Хаворлема это была бы Кастакора, Штаб Сектора Вермилиона, но оттуда нет никаких лаитпис на эту тему.

Второе обвинение - это обычная измена. Насколько я знаю, Пар-Хаворлем не подвергает опасности доброго имени своей должности. Во время своего визита я разговаривал с уважаемыми партассианскими хозяевами - вам, конечно, знакома фамилия Пар-Джант - и они выражались о Пар-Хаворлеме словами наивысшего уважения. Его любят даже двуногие. Двуногие на Земле ведут братоубийственные войны; я посещал поля сражений и лично разговаривал с ними. Помню город Ашкар, где сражение продолжалось неделями, мы были там вод обстрелом. Вереница двуногих беженцев...

Его прервали вопросы:

- Нужно ли понимать это так, что Губернатор Пар-Хаворлем позволил Подписывающему оказаться в месте, где тому грозила опасность? Было ли это простой халатностью с его стороны?

- Он помогал мне собирать информацию. Губернатор понимал, что мой долг увидеть все. Я могу продолжать? В этом страшном месте поток беженцев следовал мимо нас, и я помню разговор с одной несчастной старушкой, потерявшей все. Ее семья погибла, дом был уничтожен. Она направлялась в Губернию, как в последнюю пристань, где могла бы провести остаток жизни. Я запомнил ее слова: "Губерния для меня единственное безопасное место, господин".

Его прервал один из диотподитов, вида, постепенно превращавшегося из спутника в почти равного партассианам.

- Вы знаете земной язык, Подписывающий?

- Нет, но...

- А не помните, знает ли его Пар-Хаворлем?

- Гм, нет, конечно. Понимаете, земного языка нет, а есть просто несколько диалектов, которыми ни один серьезный нул не будет забивать себе голову. Двуногие необычайно примитивны и всего тысячу лет находятся под нашим контролем. Я могу продолжать? Перехожу к третьему обвинению - коррупции. Никаких ее следов не нашли ни я, ни служащий департамента Психо-Контроля Гэзер Ройфуллери, сопровождавший меня. Все документы и книги были в полном порядке. Думаю, незачем говорить, что мы проверяли их лично. Менее значительным примером аккуратности Пар-Хаворлема является виденный мной зал с произведениями земного искусства, которые Губернатор хранит, несомненно, с мыслью о дне, когда земляне станут достаточно ответственными, чтобы о них заботиться. Если он продажен, в чем его довольно глупо обвиняют, то почему не продал этих вещей?

- Четвертое обвинение - эксплуатация...

Синворет сделал паузу. Этому Совету, который чуть позже будет детально знакомиться с результатами инспекции, переданными ему Верховным, он должен представить ситуацию как можно яснее. Как описать им планету, которую никто из них никогда не увидит и не захочет видеть?

Он вспомнил дни, проведенные на Земле, всевозможные мелкие происшествия. Одно особенно засело в его памяти.

- Я летел на Землю, - начал он, - как обычно, испытывая симпатию к покоренной расе, полный решимости сделать все, чтобы справедливость восторжествовала. Однако там я убедился, что это эмоционально неуравновешенные существа, характерной чертой которых является насилие. Хаворлем для них слишком мягок, он слишком слабо давит их. Чувствуя твердую руку, они меньше занимались бы сражениями. Этим двуногим не хватает здравого рассудка!

Синворет судорожно ухватился за стол, гребень на его голове поднялся дыбом. Он говорил с такой страстью, что собравшиеся вслушивались в каждое его слово.

- С одним двуногим я даже подружился - по крайней мере, так мне казалось. Он был моим переводчиком, и я даже согласился пойти к нему домой. Он якобы хотел дать мне какой-то сувенир на память, но, когда мы остались одни, безо всякой причины попытался меня убить! Он атаковал меня как трус, как дикарь... Мне чудом удалось спастись.

По всему залу прокатились возгласы ужаса и сочувствия. Снова послышался настойчивый голос диотподита:

- А почему Пар-Хаворлем допустил пребывание убийцы в Городе?

Впрочем, его тут же заглушили другие Подписывающие, выражая свое восхищение нулу, который во имя справедливости рисковал собственной жизнью.

Великолепная фигура, спокойно стоящая в старомодном плаще, олицетворяла все самое лучшее в партассианской культуре. Вот черты, сделавшие Империю великой: беспристрастность, отвага, бескорыстие. Собравшиеся криками приветствовали его.

Синворет поклонился, совершенно удовлетворенный после ада, через который, прошел.

Вот так на некоторое время Земля стала известна всем владыкам Партассы. Потом, разумеется, интерес постепенно угас, ведь нужно было заниматься четырьмя миллионами планет. Конечно, результатом всего этого стало то, что голубая нота с надписью "совершенно секретно" и подписанная Верховным Советником Грейликсом, была проштемпелевана чиновником из Бюро Подчиненных Систем и кратчайшим путем отправлена на Землю.

На следующий день после ее прибытия в Город трое мужчин и одна женщина ехали верхом через лес.

Женщина грациозно, как на картине Модильяни, сидела на лошади. На ней была голубая блузка, отлично гармонировавшая с ее сапфировыми глазами. Это была Элизабет Фоллодон.

Мужчина рядом с ней тоже ехал легко и свободно, потому что выбрал спокойную черную кобылу. Езда верхом, которой некогда он терпеть не мог, теперь доставляла ему удовольствие. Со времени отъезда Синворета два года назад жизнь его сильно изменилась, и это было заметно с первого взгляда. Исчезла вечная покорность, теперь он ходил выпрямившись, с поднятой головой. Лицо его, за исключением минут, когда он обращался к Элизабет, выражало упрямство, а бледность, характерная для жителей Города, исчезла, и теперь он загорел, как старый матрос. Этим человеком был Гэри Тоулер.

Тоулер и Элизабет вместе с двумя мужчинами, ехавшими с ними в качестве охрайы, выбрались из леса на луг, поросший травой, с островками, среди которых текли реки.

- Еще миля, и будем в Истбоне, - сказал Тоулер. - Это кружная дорога, зато самая безопасная. Видишь те холмы перед ними? Там находится Истбон. Думаю, мы опоздали, и Питер Ларденинг будет там первым.

Он с улыбкой взглянул на нее.

- Прошли два года с тех пор, как мы видели его последний раз. Когда-то ты любила его, Элизабет, помнишь?

- А я и сейчас его люблю, ведь он спас тебе жизнь.

Тоулер кивнул. Они с женой так сильно любили друг друга, что в их жизни оставалось еще много места для симпатий к другим людям, Пока они ехали по тропинке среди высокой травы, по земле, которая когда-то была дном моря, Тоулер вспомнил события двухлетней давности, в которых Ларденинг сыграл важную роль. Он помнил парализующий страх, охвативший его, когда он лежал на полу, а Рагтбол склонился над ним...

Усилием воли Тоулер заставил себя вскочить, а когда партассианец, неуклюжий в своем скафандре, махнул рукой, отпрыгнул и нырнул за ножом. Рагтбол, не колеблясь, швырнул в него стол, прижав человека к стене, а затем наклонился и схватил его за руку.

Именно тогда из кухни вышел человек, сжимавший в руке древний земной револьвер, и дважды выстрелил.

Первая пуля разбила шлем Рагтбола.

Вынужденный защищаться, нул повернулся, и следующая пуля перебила один из глазных стеблей. Как огромный баран, партассианец всей своей массой ударил в дверь и вывалился в коридор.

Сунув револьвер в карман, Питер Ларденинг подбежал к Тоулеру.

- С тобой все в порядке? Все объяснения потом. Нужно отсюда УХОДИТЬ, пока Хав не приказал нас окружить.

- Иду, - дрожащим голосом сказал ToynepL

Он поднял нож, и они вместе выбежали из комнаты. Рагтбол умирал в коридоре, задыхаясь в кислородной атмосфере. Он уже не мог им помешать.

Ларденинг первым вышел на улицу. Они пробежали два квартала и ворвались в овощной магазин, где работал знакомый Ларденинга. Не говоря ни слова, тот кивнул и провел их в заднюю комнату, где зашил в два мешка из-под картофеля и спрятал среди других мешков.

Снаружи уже стрекотали коптеры.

Нулы Маршала Терекоми появлялись в туземных районах, и с каждой минутой их становилось все больше. Весь район бы окружен и обыскан. Однако Маршал переусердствовал: полицейских было столько, что они мешали друг другу. В магазин заходили дважды, но переводчиков так и не нашли.

Явился Пар-Хаворлем собственной персоной. Мстя за нападение на почетного гостя, он приказал уничтожить весь туземный район. Создали отряды уничтожения, которые принялись рушить здания, а перепуганные жители собирали, что могли, и в панике бежали.

В Городе царил хаос. Не имея возможности покинуть его, сотни бездомных людей бродили по улицам среди свертков и узлов. Ларденинг и Тоулер связались с мусорщиком, который уже вывозил Тоулера, и в полночь покинули Город в его машине.

- Все-таки удалось, - вздохнул с облегчением Ларденинг, когда они шли к лагерю Риварса.

- Мы сунули палку в муравейник, но кончится ли это добром? Если бы я убил Синворета...

- Не переживай, Гэри, ты вел себя правильно. Помни, что я все слышал из кухни.

- А я тебя не заметил.

Ларденинг рассмеялся.

- Когда ты вошел, я втиснулся за дверь. Кроме того, ты был слишком занят.

- А что ты там делал? Я думал, ты болен.

- Я притворился, чтобы дать тебе еще одну возможность поговорить с Синворетом, чтобы обыскать твою квартиру и забрать ступню старьянина. Как ты, конечно, догадался, я тоже работаю на Риварса. Он сказал тебе обо мне, не называя имени. По мере того, как проходили дни, а ты не давал Синворету доказательства, мы теряли к тебе доверие... - он вдруг смущенно замолчал.

- Порой я и сам себе не верил, - резко сказал Тоулер. Продолжай.

- Риварс приказал тебя убить:

Снова вернулось странное чувство, возникавшее каждый раз, когда Тоулер думал о Риварсе. Он все больше убеждался, что вождь - его противник. Теперь он, наконец, получил доказательство, что даже лишенный воображения Риварс почувствовал, что их интересы противоположны.

- Прикинувшись больным и дав тебе еще один шанс, я нарушил приказ Риварса, - сказал Ларденинг. - Он не понимает трудностей, с которыми мы сталкиваемся в Городе. К счастью, я оказался у тебя, когда ты привел Синворета.

Хотя в Городе было еще только начало второго, снаружи уже светало. Тоулер взглянул на товарища.

- Ты пришел мне на помощь вовремя, и я очень тебе благодарен. Жаль что, ты не раскрылся раньше, мы могли бы сделать больше.

- Знаю. Но Риварс не сказал мне, что ты тоже работаешь на него. Не будь он таким таинственным, мы могли бы сотрудничать. Впрочем, добились мы чего-то или нет, мы сделали все, что могли.

- Да, - сказал Тоулер. - Хорошо это или плохо, но наша работа в Городе закончилась. Мы больше не нужны Риварсу.

Дальше они шли молча. Дважды над ними гудели партассианские корабли, и люди на всякий случай прятались в кусты.

Через полчаса их насторожили какие-то звуки впереди, и они снова спрятались. Вскоре стало ясно, что в их направлении движется большая группа людей. Через минуту над кустами показались головы.

- Привет, друзья, - громко сказал Тоулер, вставая.

Его удивило зрелище колонны мужчин, хорошо вооруженных, но измотанных. От командира группы Тоулер и Ларденинг узнали, что встретили остатки крупного отряда Риварса, отрезанного старьянами. Они уходили от патруля нулов.

- Что происходит в Городе? - спросил командир. - Начались какие-то беспорядки? До сих пор нулы просто контролировали радиус нашего действия, а сейчас хватают всех, кого найдут.

- Кто-то пытался прикончить гостя Хава, - сказал Тоулер. - Поэтому они разозлились и перевернули все вверх ногами. А вы потеряли ориентацию и идете прямо им в лапы. Еще полчаса, и вы будете в Городе.

- За нами нулы, мы должны идти, - ответил командир, но продолжал стоять в нерешительности.

Тоулер взглянул на его отряд. Одна из женщин вышла из строя и подошла в нему - это была Элизабет.

Мгновение спустя они уже стояли обнявшись.

- Я так хотела тебе помочь, Гэри, любимый, - сказала она и смеясь, и плача одновременно. - Я не дошла до Риварса. Я думала, что, если мне удастся выбраться из Города и увидеться с ним, я смогу объяснить ему, в каком трудном мы положении,

- Доказательство Риварса пришло сразу после твоего ухода, - сказал Тоулер, держа ее за руку. - Но почему ты не оставила записки? Если бы ты знала, что я пережил, когда ты исчезла!

- Но я оставила тебе записку!

- Я ее не нашел!

Подошел Ларденинг, виновато глядя на них.

- Прости, Элизабет, - сказал он. - Это я нашел твою записку и уничтожил ее. Помнишь о встрече в кафе, когда я разозлился и ушел? Почти сразу же я пожалел, что вел себя так, пошел к тебе домой, чтобы извиниться, и нашел записку. Ее мог увидеть любой, и нас арестовали бы, поэтому я уничтожил ее.

Элизабет с улыбкой смотрела на него.

- Но я написала так, что только Гэри мог ее понять.

Ларденинг быстро взглянул на нее и закусил губу, бормоча, что считал необходимым уничтожить записку. Гэри хотел было продолжить разговор на эту тему, но Элизабет положила руку ему на плечо. Она поняла, что Ларденингом руководила не осторожность, а ревность.

- Это все равно уже не имеет значения, - сказала она. Хоть я и сумела выбраться из города, но не смогла встретиться в Риварсом. В той стороне, на Холмах Верн, кишели старьяне, я встретила этот отряд и осталась с ними. Похоже, мы даже не знаем, куда идем.

Тоулер и Ларденинг объяснили, как обстоят дела. Люди расположились на траве, чтобы поесть или покурить, они слишком устали, чтобы интересоваться разговором, шедшим над их головами.

- Значит, мы недалеко от свалки, где могли бы выбраться на главную дорогу, - задумчиво произнесла Элизабет. - Сколько сейчас времени в Городе, Питер?

Ларденинг прикинул в уме.

- Около двух ночи, - ответил он.

- Три часа до их рассвета. Времени достаточно... Слушайте, у меня есть план. Он совершенно безумен, и, может, вы скажете, что нам не справиться, но... хотите послушать?

Они сели и с удовольствием выслушали план Элизабет. Он был не сложен, скорее, хитер, рискован и, хотя вполне очевиден, все-таки вызывал удивление.

- Клянусь, мы сделаем так, даже если всех нас ждет гибель! - воскликнул Тоулер, вскакивая на ноги. - Элизабет, дорогая, ты гений! Если нам повезет, мы будем... будем непобедимы!

Через час они добрались до свалки и заняли позицию. Свалка была, конечно, полностью автоматизирована, поэтому никто не мешал им установить контейнеры с мусором поперек дороги. Свои силы они сосредоточили в двух местах: одна группа укрылась за очистной станцией, откуда могла следить за дорогой, вторая разместилась на дороге, а контейнеры закрывали их на случай, если бы кто-то появился со стороны Города.

Они рисковали, что их заметят с машины, возвращающейся в Город, но в это время не было никакого движения.

Скорчившись на своих местах, люди ждали. Время шло, и наконец, согласно двадцатишестичасовому дню, в Городе наступил рассвет.

- Они появятся в любую минуту, - тихо сказал Тоулер.

Он лежал за низкой стеной очистной станции, сжимая в руках оружие. Рядом с ним затаились Элизабет, Ларденинг и все остальные, быстро двигавшиеся в полуметре над землей. Это был ежедневный утренний транспорт с приказом и грузом для секретного Города Пар-Хаворлема.

Машины остановились перед баррикадой, мягко опустившись на дорогу, из каждой выскочили по три нула и побежали смотреть, что происходит.

Люди из засады открыли огонь.

Даже почти неуязвимый партассианец умрет, если его тело разлетится на куски. Когда стих заградительный огонь, двенадцать массивных тел лежали на дороге. С криком радости люди выскочили из укрытия.

Трупы оттащили в сторону, баррикады разобрали. Все работали с оживлением. Вывалив груз из машин, вооруженные люди расселись по ним сами.

- Гэри, кому-то из нас придется остаться. Я лично готов, - сказал Ларденинг, дернув Тоулера за рукав.

- Нет, Питер, ты должен ехать. Мы не можем оставить тебя здесь на верную смерть. Залезай в машину.

- Ничего со мной не случится, я знаю, что делаю. Я доберусь до Риварса и расскажу ему, что происходит и что делаешь ты. Мы скоро соединимся с тобой.

- Ты должен ехать с нами, Питер, - вставила Элизабет. - А потом мы сообщим Риварсу.

Он взглянул ей прямо в глаза.

- Езжай с Гэри, Элизабет. Думаю, мне лучше какое-то время побыть одному.

Располагая лучшим оружием пулов, новые хозяева машин поехали дальше под командованием Трулера. Командир колонны должен был с остальными идти за ними пешком. Люди разразились радостными криками, когда машины, чуть приподнявшись над дорогой, стали набирать скорость.

Вот так большой Город попал в руки людей.

Ничего не подозревая, нулы-охранники впустили колонну, как обычно, через главные ворота, после чего пали под смертельным огнем. В течение нескольких часов весь немногочисленный гарнизон Города был ликвидирован. Стычек было на удивление мало. Тоулер просто завладел Атмосферным Комбинатом и закачал повсюду кислород.

Город был неприступен, и наказать его обитателей было невозможно.

Пеший отряд, добрался до ворот в тот же день. Известие о крупной победе Земли быстро разошлось по планете, и земляне поодиночке или группами потянулись в город, бывший некогда тюрьмой, а теперь ставший их крепостью.

Уверенный в своих силах Тоулер сразу же отправил к старьянам парламентеров с предложением мира. В течение трех дней перемирие было подписано, и старьяне тоже начали прибывать в Город. Вскоре гарнизон его значительно вырос.

Весь этот маневр застал Пар-Хаворлема и Терекоми врасплох. Однако не шок удержал их от немедленного ответа, они не могли ничего сделать, пока не уехал Синворет. Большой Город существовал нелегально, как гигантское материальное доказательство их проступков. Что бы ни случилось - а произошло худшее, - они не могли рисковать тем, что Синворет начнет их подозревать.

Двадцать минут спустя после отправки на Партассу корабля с Синворетом и сопровождающими на борту, силы Пар-Хаворлема нанесли удар и были отбиты. Большой Город был непобедим, чего и добивался Губернатор.

- Ты чудотворец, - восторженно сказала Элизабет Тоулеру.

- Ты тоже, дорогая. Я же говорил, что в нас обоих сидят тигры.

Все это Тоулер вспоминал, пока ехал рядом с женой в сторону Истбона.

Теперь он был вождем, потому что Риварс погиб. Он не хотел приехать в Город, он боялся Городов и знал только жизнь партизана. Когда большинство людей покинуло его, чтобы присоединиться к Тоулеру, он с небольшой группой разбойничал в Долине канала, пока их всех не прикончил патруль нулов. Питер Ларденинг, находившийся с ним, бежал, но оставался с разведчиками в Городе Пар-Хаворлема. Это именно Ларденинг собрал сведения, которые Тоулер приехал забрать лично.

Они въехали в центр Города. Мужчины и женщины выбежали им навстречу, размахивая руками и крича. Людям теперь было удобнее жить в своих старых городах. Хотя карательные экспедиций Пар-Хаворлема участились, теперь земляне располагали стереосоническим оружием из арсеналов большого Города. Их сила равнялась силе Пар-Хаворлема, и людей с каждым днем становилось все больше.

Тоулер и Элизабет подъехали к укрепленной части города. К ним подошел офицер, отсалютовал и попросил спешиться, лошадей тут же увели, чтобы напоить.

- Прошу следовать за мной, - сказал офицер.

Следом за ним они вошли в частично разрушенную сводчатую галерею, где звук шагов эхом отражался от стен. Из дальнего конца навстречу им торопливо шел Питер Ларденинг.

- Что за встреча, Гэри? Рад тебя видеть, Элизабет, ты как всегда прекрасно выглядишь. Два года прошли с нашей последней встречи, и у меня для вас хорошие новости.

Смеясь, они обменялись рукопожатиями. Теперь смеяться было легче, чем последнюю тысячу лет. Надежда вновь ожила, и люди подняли голову.

После приветствия Ларденинг провел их в один из разрушенных магазинов, превращений в его контору, и они выпили за встречу.

- Питер, - сказала Элизабет, - что у тебя за хорошие новости для нас? Какое решение приняла Партасса после рапорта Синворета? Надеюсь, твои люди доставили тебе полноценную информацию?

Ларденинг улыбался, довольный их нетерпением. Прислонившись к стене, он развязно сунул руки в карманы.

- Верховный Совет Объединенных Миров снял с должности Пар-Хаворлема и его команду...

Его прервали крики радости, а когда он все-таки закончил фразу, гости громко расхохотались.

- Это невозможно! - воскликнул Тоулер. - Кто, кроме тебя, знает это?

- Никто, разумеется. Я сохранил новость специально для тебя.

- Вот это номер! Но мы должны рассказать об этом всем. Идем, Элизабет! Скажем всем. Это лучшая шутка за тридцать поколений.

Следом за ним они выбежали на залитую солнцем улицу.

Глаза Тоулера сверкали. Он запрыгнул на какую-то машину и, когда люди увидели его, они собрались вокруг, предчувствуя сенсацию.

Он смотрел на этих изможденных людей, которым предстояло жить в совершенно новой эпохе, повел взглядом по распадающимся зданиям, по этой мертвой скорлупе старого мира, из.которого должен был родиться новый. Взглянул в небо, ще владыки Галактики были слишком далеко и уже не имели достаточно сил, чтобы вмешиваться в дела Земли. Потом снова посмотрел на устремленные на него лица.

- Друзья, у меня отличные новости, которые стоит выслушать! Пар-Хаворлем, наш ненавистный враг и угнетатель, уходит. Начальство вышвырнуло его, прежде чем это успели сделать мы! Он и вся его свита получили приказ в течение недели покинуть Землю и вернуться на Партассу.

Раздались радостные крики. Тоулер улыбнулся Элизабет и Ларденингу.

- Слушайте дальше. Это самое лучшее из всего! - крикнул он, когда шум поутих. - Новый Губернатор уже в пути сюда, это не нул, в диотподит, из вида, который наверняка поймет нашу борьбу и с которым мы сможем договориться.

Толпа внрвь разразилась криками, но Тоулер попросил тишину.

- Мы будем избегать кровопролития, его и так было слишком много на Земле. К счастью, Город в наших руках, и мы выступаем с позиции силы. Уверен, что мы добьемся независимости и изгнания с Земли всех партассианцев. А потом постараемся, чтобы Земля стала миром, указывающим путь другим порабощенным планетам!

И вновь толпа хотела его прервать, но он успокоил ее, подняв руку. Ему легко давалась власть над другими.

- Вас, конечно, интересует, как получилось, что Пар-Хаворлема сняли, ведь все наши попытки сообщить правду Синворету ничего не дали. Так вот, Синворет информировал своих начальников о моем покушении на его жизнь, и это произвело на них тягостное впечатление. Наши люди из города прислали нам полный текст ноты, отзывающей Пар-Хаворлема с должности, поэтому мы знаем, за что его выгнали. Он уходит потому, что судьи Партассы решили, что он правит нами слишком снисходительно.

- Пар-Хаворлем снисходителен... слишком снисходителен...

Люди повторяли эти слова с нарастающим весельем.

Тоулер смотрел вокруг, потом расхохотался и над иронией судьбы, и от искреннего веселья. Ни в его родном языке, ни в партассианском не было слов для выражения того, что он чувствовал.

Его радость передалась толпе. Смех распространялся широкой волной, и смеялись даже люди на улицах, не знавшие причин веселья. Даже солдаты на баррикадах внезапно почувствовали, что губы их сами растягиваются в улыбке. Словно огромная очищающая радость обрушилась на старый город и непрерывно росла, чтобы добраться когда-нибудь до самых дальних уголков планеты.

1

См. «Новая энциклопедия научной фантастики» под ред. Джеймса Ганна, Викинг, 1988 г.

2

stalk — стебель (англ.)

3

Неточная цитата, должно быть: «…храпи — и будешь спать в одиночестве». В свою очередь, Берджесс обыграл высказывание американской поэтессы Эллы Уилкокс (1850–1919): «Смейся — и весь мир будет смеяться вместе с тобой; плачь — и будешь плакать в одиночестве». — Здесь и далее примеч. пер., если не оговорено иного.

4

Игра слов. При точном переводе с латыни это выражение означает «с точки зрения вечности». С другой стороны, для англоговорящего читателя оно звучит почти как «вечный подвид».

5

Между прочим, на санскрите «мангаляна» дословно означает «марсианская колесница».

6

Краткий обзор этого труда приведен в конце данного текста. — Примеч. авт.

7

Футбольный клуб «Куинз парк рейнджерс» и quad erat demonstrandum, «что и требовалось доказать», традиционная латинская формула, завершающая доказательство. — Примеч. авт.

8

В том смысле, что он был хранителем всевозможных завещаний и приказов. — Примеч. авт.

9

Пер. И.Ю. Крачковского.

10

Умвельт ( нем.Umwelt: «окружающая среда») — понятие науки этологии, окружающий мир в восприятии конкретным организмом.

11

В 1984 году журнал «Нейчур» опубликовал серию статей на тему подозрительной периодичности массовых вымираний на нашей планете, которые вроде бы происходят каждые 26 миллионов лет. В попытке объяснить этот феномен постулируется существование карликовой звезды с крайне эллиптической орбитой. Приближаясь к Солнцу, она увлекает за собой кометы из облака Оорта, что ведет к учащению их столкновений с Землей. Гипотетическая звезда получила название «Немезида» в честь древнегреческой богини возмездия.

12

Здесь мы ссылаемся на пример Эхнатона, Чарлза Дарвина, Константина Циолковского, Альберта Эйнштейна и др. — Примеч. авт.

13

Роберт Бернс.

14

Как дела? ( нем.)

15

Шекспир, «Гамлет».

16

Страх жизни ( нем.).

Content

Брайан Олдисс
Теплица

Без остановки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КАБИНЫ

I

II

III

IV

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДЖУНГЛИ

I

II

III

IV

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. НОС

I

II

III

IV

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ВЕЛИКОЕ ОТКРЫТИЕ

I

II

III

IV

V

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Доклад о вероятности А

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Г., который ждет

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ С. — наблюдатель

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Дом и наблюдатели

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Теплица

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Сад времени

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

Птицы Марса

1 Мир без морей

2 Свобода

3 Замысел Мангаляна

4 Последний вояж

5 О форме СУ-ществования

6 Мангалян и божьи коровки

7 Забота о ребенке

8 Смерть героя

9 Жизнь в иных пределах?

10 Неизбежному есть место

11 Отсроченное уведомление

12 Раздумья о насущном

13 Маски, маски…

14 Спятившая лошадь и дерзкая поэма

15 Дружба на часок

16 Дискурс Шапы

17 Интерлюдия: прощание с родными

18 Интерлюдия, часть II: долгий вояж и коротенькая прогулка

19 Проклятый вопрос об умвельтах

20 Встревоженный бывра

21 Образы прошлого

22 Фиппа тянет на откровенность

23 Четыре птахи

24 Как утешают мудростью и сексом

25 Знакомство с астрономом

26 Жизнь на Марсе?! Все на охоту!

27 На путь-дорожку

28 Головоломка для Мангаляна

29 Вопросы эволюции

30 Драгоценные находки

31 Гости

32 Наследники текущего момента

33 Торжественный прием в Китайской башне

34 Самый главный ресурс

Приложение Герберт ибн Сауд Мангалян

От автора

Переводчик

1