Малыхин Владимир Георгиевич

Наследник

Владимир МАЛЫХИН

Наследник

ПОВЕСТЬ-ТРИЛОГИЯ

Москва

"Книга"

1991

ББК84Р7-4 М20

Художник Олег Семёнов

Книга издана за счет средств автора

Текст печатается в авторской редакции

ISBN 5-212-00641-4

© Малыхин В.Г., 1991

БОЛЬШАЯ ОРДЫНКА

(часть первая)

На Большую Ордынку Дружинины переехали в тридцатом году, когда Витьке исполнилось шесть

лет. До этого они жили в Ананьевском переулке, вблизи Садового кольца, в старом красивом

доходном пятиэтажном доме с колоннами. Они занимали там пятикомнатную благоустроенную

квартиру, в которой до революции жила семья известного московского адвоката. В двадцатые годы

Георгий Дружинин занимал пост начальника одного из районов милиции Москвы, куда был

направлен с третьего курса военной академии РККА.

— Зачем нам такие хоромы? — говорил он своей молоденькой жене Ане, когда они, получив

ордер, приехали осматривать квартиру. — Нам бы вполне хватило и двух комнат. Вот эту, с книжными

шкафами и камином — под спальню, а ту, которая побольше, с мягкой мебелью и роялем — под

столовую. Остальное нам зачем? Что мы нэпманы? — Я с тобой абсолютно согласна, Жора, —

отвечала Аня, — Похлопочи, чтобы остальные отдали кому-нибудь из твоих сослуживцев-

милиционеров, ведь сейчас так много нуждающихся.

Однако высокое милицейское начальство не вняло просьбе Дружинина, и квартира целиком

осталась за ним. — Въезжай, живи и не тужи, — сказало высокое начальство, — барские квартиры

теперь для народа, а рабоче-крестьянская милиция — его боевой авангард. — И Дружинины

поселились в роскошной адвокатской квартире.

Аня и маленький Витька уже давно привыкли к ночным дежурствам Георгия. Но в ту ночь Аню

мучила какая-то смутная тревога, она никак не могла заснуть и, чтобы скоротать время, достала из

книжного адвокатского шкафа томик "Поэзы" Игоря Северянина и уселась в кресло-качалку. Глаза

заскользили по строкам.

... Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж.

Королева играла в байте замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Она захлопнула томик и устало прикрыла глаза, подумала: "Ажурная пена, королева, паж..." —

Вчера его милицейский кучер нечаянно проговорился, что сегодня ночью облава на притон

налетчиков. Она тревожно взглянула на дорогие напольные кабинетные часы "Павел Бурэ", и они,

словно отвечая ей, сердито пробили три раза.

Георгий появился в четыре. Его ввели в комнату два милиционера, бережно поддерживая под руки.

Он проговорил, силясь улыбнуться:

— Не волнуйся... Пустяки... Царапина. — Гимнастерка его была расстегнута, и Аня увидела

перевязанную грудь. Аня вскрикнула. Закружилась голова, розовый абажур настольной лампы как

жар-птица, порхнул в ее сторону, ослепил глаза. Она очнулась на диване. Георгий сидел рядом с ней,

гладил ее по голове:

— Ну, что ты, Анка? Успокойся! Это же царапина. — Разбуженный шумом, в комнату вбежал

перепуганный, заспанный Витька. Увидев раненного отца и лежащую на диване бледную,

заплаканную мать, он долго сдерживал слезы, но в.конце концов не выдержал и с плачем бросился к

ним.

"Царапина оказалась серьезным ранением, и Дружинину по этой причине пришлось уйти из

милиции. Он был направлен, в счет первой партгысячи, на учебу в МВТУ имени Баумана.

* * *

Скоро в квартире появились новые, не виданные еще Витькой вещи: чертежные доски, рейсшины,

треугольники и фигурные линейки, рулоны чертежной бумаги, готовальни, карандаши «Сакко и

Ванцетги»... По вечерам у них стали собираться новые друзья Георгия — студенты парттысячники.

Их бурные диспуты по диамату, сопромату, политэкономии, истории партии и другим мудреным

наукам часто продолжались до рассвета. Для Ани и Витьки стали привычными слова: КПД,

производительность труда, цена производства, режим экономии, НОТ, система Тейлора... Сонная Аня,

подавая им очередной кипящий чайник, хлеб и сахар, нередко предупреждала: — Господа студиозы!

Хлеб и сахар кончился, пора закругляться! — В ответ они высоко поднимали чайные стаканы и

весело провозглашали в ее честь изысканные тосты, заявляя, что она их добрая кормилица и что

после грядущей победы мировой революции ей непременно поставят золотой памятник за то, что она

бескорыстно и самоотверженно помогала республике Советов ковать кадры красных командиров

производства. Иногда хлеб и сахар они приносили с собой.

* * *

Переезд Дружининых в Замоскворечье был для всех неожиданным и непонятным. Их новая

квартира по размерам и удобствам была несравненно меньше и хуже адвокатской. Она состояла из

двух смежных комнат и маленькой кухни, а туалет и ванная были общественные в густо населенной

"коммуналке" , расположенной напротив, через лестничную площадку. На недоуменные вопросы

знакомых Анна Семеновна отвечала, что все это мелочь и пустяки, а переезд вызван тем, что

маленький Витька перенес скарлатину в тяжелой форме и, по совету врачей, ему нужны не пыль и чад

Садового кольца, а свежий воздух Замоскворечья.

В просторном дворе дома, в котором поселились Дружинины, и в самом деле шумели многолетние

дубы и клены, а обсаженная липами Большая Ордынка была тихой, булыжной улицей. Ее

патриархальную тишину время от времени нарушал перестук лошадиных копыт, дробный и веселый

у лихачей, глухой и тяжелый у ломовых тяжеловозов. Иногда, прорычит, бывало, неуклюжий

пятитонный «Бюссинг" со львом на радиаторе, громыхнет более проворное "AMО" или быстро

проскочит похожий на старинную карету французский таксомотор "Рено".Но большую часть дня на

булыжной мостовой, облюбовав теплые и душистые лошадиные "яблоки",, хозяйничали шустрые

воробьи и зобастые сизые голуби. Несмотря на Замоскворецкую идиллию и доводы Анны

Семеновны, для друзей и знакомых Дружининых их неожиданный переезд оставался загадкой.

* * *

Во дворе дома по выходным дням и праздникам отцы и дети играли в волейбол, футбол или лапту,

устраивали городошные баталии, а кто постарше забивали "козла" или, с опаской поглядывая на

открытые окна дома, баловались по мелочи в "очко". Много было голубятников и страстных

любителей танцплощадок. У последних на лацкане пиджака, рядом со значком "ГТО" или

"Ворошиловский стрелок", обычно красовалась искусно вырезанная из блестящей латуни томно

вальсирующая танцевальная влюбленная пара... Что касается Витьки Дружинина, то он со временем

стал признанным голкипером и не раз выручал свою дворовую футбольную команду, самоотверженно

бросаясь в ноги нападающим, забирая "мертвые мячи".

Жил во дворе веселый шофер, известный всей улице гитарист и исполнитель жестоких романсов,

по кличке Цыган. Он научил Витьку неплохо играть на гитаре и нередко под их ладный

аккомпанемент на двух гитарах ребята отплясывали чечетку или пели любимые песни. Одной из

любимых была популярная тогда песня, в которой особенно нравился припев:

В бой за Родину, в бой за Сталина,

Боевая честь нам дорога.

Кони сытые бьют копытами,

Встретим мы по-Сталински врага.

В эти минуты Витька прищуривался и ему виделось, как он в боевом строю, обнажив острую

саблю, несется в атаку на врага, а сам товарищ Сталин и его боевой соратник нарком Ворошилов

стоят на командной высоте и наблюдают в бинокли эту геройскую кавалерийскую атаку.

К ним во двор по вечерам часто приходили ребята и девчата со всейулицы. Дружный и веселый

двор славился на всю округу, и Виктор гордился его заслуженной славой.

* * *

Одним из лучших друзей Витьки был его сосед по подъезду и по парте в школе Гурген Погосьян.

Отец Гургена, Арменак Макарович, шестидесятилетний седой красавец, работал инженером в

научной лаборатории легкой промышленности и считался большим знатоком своего дела, а мать,

Татьяна Михайловна, добрая, невысокая женщина с печальными библейскими глазами, в свое время

исполняла вокальные партии в Большом театре с самим Шаляпиным. Татьяна Михайловна любила об

этом вспоминать и с застенчивой улыбкой показывала пожелтевшие театральные афишки, где рядом с

большим овальным портретом Федора Ивановича и его шикарной фамилией, набранной огромными

плакатными буквами, значилось набранное мелким шрифтом и ее театральное имя — Татьяна

Дарьяни. Во дворе был слух, что уйти со сцены ее заставил молодой и ревнивый Арменак, кавказская

кровь которого не могла стерпеть оперных объятий и поцелуев, даже, когда они были шаляпинские...

Гурген однажды громко высказал мысль о том, что мать зря послушалась отца и ушла со сцены.

— Ты, мам, была бы сейчас наверняка заслуженной, а то и народной и не давала бы музыкальные

уроки всяким пустым девчонкам...

— Но ведь тогда не было бы тебя, мой Гургенчик, — смущенно улыбнулась Татьяна Михайловна.

— Почему?! — искренне удивился Гурген. — Я тоже был бы, только не Погосьяновский, а

Шаляпинский. Даже лучше.

Когда об этом разговоре узнал Арменак Макарович, он блеснул бычьим глазом в сторону сына, дал

ему подзатыльник и буркнул:

— Паршивый щенок!

...В один из выходных дней старший Дружинин по какой-то причине не пошел на завод, хотя

обычно он работал и в выходные. К тому времени он уже окончил Бауманский институт в числе

первых парттысячников и работал на крупном военном заводе начальником цеха. В то утро он читал в

садике под окном "Правду", потягивая из своей большой кружки крепкий чай. Проходя мимо их

садика, Арменак Макарович решил зайти и побеседовать с соседом о житье-бытье. Дружинин угостил

Арменака Макаровича чайком и они мирно беседовали о том, о сем. — А почему, уважаемый сосед, у

нас все-таки не хватает элементарной колбасы и... к примеру, селедок? — допытывался старый

инженер. — Ведь они-то, извините, всегда в России бывали в достатке... — Такое Георгий

Николаевич не мог простить даже доброму соседу. Он опустил свой тяжелый кулак на стол и спросил,

понизив голос до шепота:

— Вам захотелось колбаски, Арменак Макарович? А парижского шампанского "Мадам Клико" Вы

не желаете? А что Вам дороже, уважаемый гурман, банка селедок или Днепрогэс. Бутерброд с

колбаской или новые станки "ДИПы" и тракторы "ЧТЗ " ?! Эх, Вы!.. А еще сочувствующий советской

власти инженер!

Арменак Макарович с нескрываемым интересом некоторое время смотрел на собеседника широко

раскрытыми, немного выпуклыми и скорбными армянскими глазами. Потом задумчиво произнес:

— А знаете, уважаемый сосед, я Вам искренне завидую. Клянусь собой, завидую. Когда так

веришь, легче жить. — Дружинин тоже с интересом взглянул на Арменака Макаровича и, поняв, что

погорячился, улыбнулся: — Я ведь тоже, честно говоря, люблю селедочку. . Но ведь не хлебом

единым живем, а?

Арменак Макарович поправил свой галстук-бабочку (он всегда очень следил за своей внешностью)

и немного церемонно сказал:

— У нас сегодня маленькое семейное торжество. Я приглашаю Вас и уважаемую Анну Семеновну

на чашку чая, — он, улыбаясь, развел руками, — и уж извините меня, ради бога, за мое восточное

гурманство, — на рюмочку армянского коньяка.

Они, улыбаясь, пожали друг другу руки и рассмеялись.

* * *

Нерушимая дружба Витьки и Гургена однажды подверглась жестокому испытанию и была на

грани полного разрыва. Когда они учились в шестом классе, на уроках обществознания им

рассказывали о том, как буржуи всего мира пытаются задушить республику Советов. Среди этих

"душителей" был и тогдашний Папа Римский Пий XI. Они узнали, что этот "папа" — один из

организаторов "Крестового похода" против СССР — в своих энцикликах предает анафеме советскую,

власть и является другом-приятелем Муссолини. Особенно их возмутило то, что этот Пий

благославлял итальянских солдат, которых Муссолини посылал генералу Франко, возглавившему

мятеж против республиканской Испании. Они решили разоблачить и заклеймить этого "папу" в своей

самодеятельной программе, посвященной Первомаю.

Был написан сценарий. Он назывался "На свалкуистории". Из фанерных листов соорудили

декорации, на которых масляной краской намалевали, на глазок, контуры собора Святого Петра. Один

из фанерных листов был окрашен черной краской, наискосок его мелом было написано: "Свалка

истории".

Стали распределять роли. Итальянских рабочих, которые должны были по сценарию выбросить

"папу" и Муссолини на свалку истории, желали играть все. А Пия XI и Муссолини никто.

Староста класса Маша Туманова уговаривала Гургена:

— Ты обязан сыграть "папу". Это твой гражданский долг. Понял? — Нет, не понял. Почему это

именно я "обязан"? Что я хуже других? — горячился Гурген., — Нет! Ты лучше других. Но у тебя

внешние данные... "папы . Глаза, брови, нос и вообще... — У меня его внешние данные?! Ты хочешь

сказать, что я похож на этого... этого... подлеца Пия?! Да?! — Не на Пия, а на итальянца. — Ну,

знаешь!! В такое случае, ты сама похожа на... на... — он задыхался от гнева.

— На кого же я по-твоему похожа? — спросила Маша, гордо подняв свою каштановую головку со

вздернутым носиком. — Так на кого же я все-таки похожа, Гургенчик? Почему же ты вдруг замолчал?

Гурген молчал. В ту минуту у него не нашлось нужных слов.

— Ну вот, видишь! — улыбнулась Маша. — Твой несносный язык всегда обгоняет твой разум. Ну

будь же умницей, Гургенчик! Между прочим, ты в тысячу раз больше похож на Гарибальди, чем на

этого дурацкого Пия.

— Да? — спросил Гурген. — А ты не врешь?

— Клянусь собой, — поклялась Маша любимой клятвой Гургена.

Это решило дело. Гурген еще раз взглянул на красивую головку Маши и согласился быть Римским

Папой.

Пришел Первомай. Вечер самодеятельности проходил в большом физкультурном зале школы. Зал

был переполнен. На сцене в большом кресле, взятом напрокат в учительской, сидел, облаченный в

белый медицинский халат, Гургенчик. На его груди висел большой картонный крест и черная

табличка, на которой мелом было написано: "Папа Пий XI". В руках он держал другой крест, тоже

вырезанный из картона.

Из-за кулис вышел Муссолини в сопровождении своих приближенных, его изображал Витька

Дружинин.

Муссолини был в коричневом френче, на голове его красовалась черная бумажная пилотка с

нарисованной сбоку фашистской свастикой. Приближенные итальянского дуче были одеты в сюртуки

и фраки, на головах у них блестели черные цилиндры. Они несли плакат: "Крестовый поход на

СССР". Вся фашистская компания подошла к Пию и упала перед ним на колени, прося

благословления на поход. Пий благословил их крестным знамением. Фашисты встали, выбросили

вверх правые руки в своем фашистском приветствии и, хором выкрикивая "Вперед, на СССР!" —

стали давать круги возле трона "папы". На третьем витке произошло неожиданное. "Папа" вдруг

вскочил с кресла, подбежал к Муссолини и ... дал ему в челюсть. От неожиданности Муссолини упал.

Его приближенные оцепенели. А зал загрохотал аплодисментами и криками "Ура!". "Папа" и

Муссолини вцепились друг в друга и катались по полу, пока подручные "дуче" не уволокли их за

кулисы.

Там, на "свалке истории" они стояли на коленях друг перед другом и постепенно приходили в себя.

— Ты что, балда, сделал? — закричал Муссолини, потирая челюсть, — я же тебе ребра

переломаю, гад.

— А ты почему орал: "Вперед, на СССР!" ?

— Так ведь так же по сценарию, дубина!

— Мог бы орать эти идиотские слова и не так... громко...

— Ну ладно, черт сумасшедший, я тебе этого никогда не прощу.

А зал ревел от восторга.

— Слышишь? — спросил довольный "Пий", — все ребята поддерживают. — Муссолини вскочил,

плюнул, ткнул ногой "папу" и убежал из школы.

Скоро в стенной газете была нарисована карикатура. На ринге дрались Папа Пий XI и Муссолини.

Подпись гласила: "Так закончился крестовый поход против СССР".

Витька и Гурген долго не разговаривали друг с другом и даже переселились на разные парты.

Помирила их Маша Туманова. Во время "переменки" она нашла Гургена, подвела к Витьке и сказала:

— Вы оба ведете себя как жалкие маменькины сынки. Подумаешь, надулись! Неужели вы не

понимаете, что искусство требует жертв? Тем более революционное! Подайте сейчас же друг другу

руки и чтобы опять — дружба на всю жизнь! — Витька и Гурген одновременно взглянули на

презрительно сощуренные голубые щелочки ее глаз и, помедлив, нехотя подчинились приказу. Маша

на радостях чмокнула одного и другого в щеку и убежала.

— Если б не она, — проворчал Витька, — никогда бы... — Ладно, кончай психовать, — смущенно

сказал Гурген, — я ведь тогда не нарочно, а так... по... инерции.

Постепенно их дружба снова стала нерушимой. В седьмом классе у них родилась идея тайно через

Одессу добраться до Испании и стать добровольцами в какой-нибудь интернациональной бригаде.

Витька говорил Гургену:

— Товарищ Сталин не зря сказал, что это дело не только испанцев, а всего передового и

прогрессивного человечества.

— Точно, — соглашался Гурген и добавлял: — надо только денег немного накопить на дорогу до

Одессы, а там — на пароход и все в порядке. Не выбросят же нас советские моряки за борт!

— Доберемся как-нибудь, ведь Кольке Грибу с Пятницкой удалось, — говорил Витька, — а чем

мы хуже?

Они стали откладывать на дорогу деньги, которые получали дома на кино и школьные завтраки.

Но они не успели. Мадрид был взят мятежниками. — Сволочь этот генерал Миаха, — возмущались

они, — как его раньше не раскусили республиканцы! Но он еще ответит за свое предательство.

Витька и Гурген договорились, что лозунг республиканцев "Но пассаран!" ("Они не пройдут")

будет у них тайным знаком, если они захотят в минуту опасности поклясться в твердости и дружбе.

Когда об этом узнал их класс, то все тут же выразили горячее желание присоединиться к их тайному

договору. И с той поры, если классу по какой-либо причине нужно было занять "круговую оборону ,

староста Маша Туманова поднимала согнутую в локте руку с крепко сжатым кулаком и негромко

командовала: — Но пассаран! В ответ руки поднимал весь класс и такую "оборону" не могли

сокрушить даже самые опытные педагогические стратеги.

Любимым учителем у них был физик Борис Федорович Лукин. У него было нервное сухое лицо с

проницательными серыми глазами. Он часто поражал их своей интуицией. Стоит, бывало, спиной к

классу и пишет на доске какие-нибудь формулы. Вдруг, не оборачиваясь, говорит: — Слушай,

Дружинин, перестань морочить голову Тумановой. Или: — Друг мой, Погосьян, положи руки на

парту, а рогатку убери, пожалуйста, в свой ранец. Она тебе еще пригодится дома...

Класс замирал от удивления, а Борис Федорович, как ни в чем не бывало, продолжал, не

оборачиваясь, спокойно писать на доске формулы и рисовать графики. Он говорил: — В короне Её

Величества Средней школы, физика — самый драгоценный рубин. Это — наука наук, библия

цивилизованного человека. Учебник физики должен лежать у вас под подушкой... А у вас там —

"Королева Марго".

На уроках физики часто ставились интересные опыты. Вернее, интересными их умел делать

изобретательный Борис Федорович. Отметки он ставил строго, но справедливо. На своем последнем

уроке в девятом классе он взволнованно сказал: — Всегда помните и любите свою школу! Школьные

звонки — это неповторимые бубенцы детства. — Класс устроил ему овацию.

Интересно проходили у них уроки географии. Ее преподавал невысокий розовощекий толстяк.

Звали его Иваном Ивановичем. Он много поездил по свету и одевался по тем временам, как

иностранец. Носил серый в розовую клетку костюм "тройку" и шляпу. Иван Иванович был

добродушным и веселым человеком. За клетчатый костюм, шляпу, невысокий рост и довольно

заметное брюшко его прозвали мистером Пиквиком. Он об этом знал и, протирая замшевым

лоскутком выпуклые стекла заграничных роговых очков, добродушно улыбался, справедливо считая

это прозвище не самым плохим. Перед уроком он вместе с дежурным всегда развешивал по стенам

географические карты. Однажды он сказал: — Каждая из этих карт — окно в мир. Вот эта — окно в

Азию, эта — в Европу, а эта — в Америку. Завтра я вам принесу окно в Африку. Вы сейчас любите

петь глупую песенку о туземце в бамбуковой хижине с бородавкой на левой ноздре, который

влюбился в... страусиху. . Знаю, знаю. Не отпирайтесь. Но учтите, Африка — пороховой погреб для

капиталистов. Когда этот погреб взорвется, весь наш земной шарик задрожит.

Увлекшись рассказом, он однажды влез на стул и, проводя указкой вдоль Северного Ледовитого

океана, прочитал классу интереснейшую лекцию о важности Северного морского пути, об огромных

богатствах Крайнего Севера — угле, нефти, газе, редких металлах. Но вдруг произошло неожиданное.

Увлекшись, Иван Иванович поставил ногу мимо стула и с грохотом упал на пол. Не последовало ни

смеха, ни улыбок. Класс сочувственно охнул и многие бросились поднимать Ивана Ивановича. Когда

все снова уселись за парты, он смущенно поблагодарил за помощь и, улыбаясь, развел руками: —

Наука, друзья, тоже требует жертв...

Но самой любимой была историчка — Лидия Дмитриевна Рыбакова, их классный руководитель.

Была она молодая, добрая, с пышными золотистыми волосами, увлекающаяся и экспансивная.

Однажды она сказала: — Владимир Владимирович Маяковский окрестил историю "бабой

капризной". Ну что ж, это может быть ц так, но она еще и память человечества. Без нее все мы —

слепые котята. Поэтому будем прозревать.

Рассказывая на уроке о Великой Французской революции, она сказала: — Ромен Роллан предлагает

дать всем великим революционерам вторую Родину для сохранения их жизни, которую они

посвящают борьбе за благо народов. И, раскрыв книгу Ромена Роллана, прочитала: "... подобно тому,

как Шиллер, Веллингтон, Пристли, Костюшко были объявлены декретом Дантона французскими

гражданами, сделаем героев всего мира также и нашими героями. И, прежде всего, пусть найдут у вас

вторую Родину все те, кто были народными героями других времен и других стран". Она предложила

написать письмо Михаилу Ивановичу Калинину и выразить согласие с этим предложением. Тут же

такое письмо было написано и отправлено по адресу: Москва, Кремль, товарищу М.И.Калинину". В

нем предлагалось издать специальное постановление ВЦИКа о международных революционных

героях. Случилось так, что вскоре после этого письма из фашистской Германии в Москву приехал

Георгий Димитров с товарищами по Лейпцигскому процессу. Им было дано советское гражданство.

Класс ликовал, считая это и своей заслугой.

* * *

В восьмом классе на вечере художественной самодеятельности Виктор в паре с Машей Тумановой

спели под его гитару модную утесовскую песенку "Все хорошо, прекрасная маркиза". Успех был

громадный, ему способствовала Витькина шляпа с пером и густо подведенные Машины глаза и

ресницы. На другой день вся школа произвела его в Маркизы. Машу маркизой величать не стали, она

по-прежнему осталась для всех "Мэри". Эта кличка, по общему мнению, была ей больше к лицу.

Маша была стройной и привлекательной девушкой с густыми каштановыми локонами и

загадочными глазами. Она любила танцы и веселые компании, но временами становилась задумчивой

и жадно набрасывалась на книги. Виктор тоже много читал, и подружились они поначалу на этой

почве, хотя острые язычки некоторых Машиных подружек толковали это по-своему. У Дружининых

была довольно большая домашняя библиотека, и Маша любила рыться там в книгах. Однажды с

высоты стремянки она сказала, фыркая от пыли, матери Виктора:

— Самая прекрасная девушка на свете — Наташа Ростова, а самая противная... — Анна Каренина.

— Бог с тобой, Машенька, — замахала рукой Анна Семеновна. — Анна Каренина — это же

извечная трагедия любви, это же пример самопожертвования...

— Ерунда, — ответила Маша, — сама во всем виновата, истеричная дворянка, избалованная

бездельем, богатством и лопоухим Карениным...Толстой не зря описал его ослиные уши.

Анна Семеновна рассказала об этом разговоре Виктору и добавила:

— Машенька Туманова — сама непосредственность, в ней море обаяния! Она в тысячу раз умнее

и привлекательнее; многих ваших школьных жеманниц.

Виктор смолчал. Он был целиком и полностью согласен с матерью. "Если б ты еще знала, как

Машка здорово целуется! — усмехнулся он про себя, — так, наверное, Вронскому и во сне не

снилось".

* * *

Шли годы. Георгий Николаевич Дружинин работал уже главным инженером завода, на котором

начинал начальником цеха. В небольшой, но по-прежнему гостеприимной квартире Дружининых

часто собирались их старые и новые друзья. Виктор слышал разговоры этихлюдей за столом, за

шахматами, за папиросами. Они говорили о чем угодно, но, как и сами Дружинины, никогда не

сетовали на свои материальные или бытовые затруднения, им был совершенно чужд дух какого-либо

приобретательства и тихого благополучия. Но среди них была супружеская пара, о которой даже они

говорили, что те не от мира сего. Это были старые большевики — муж и жена по фамилии Нодель.

Оба были небольшого роста, носили старомодные пенсне на шнурке и много курили. До революции

они долго жили в эмиграции и скитальческая жизнь на чужбине во многом определила их облик и

быт.

Своего позднего сына они назвали Робеспьером, и, наверное, поэтому Георгий Николаевич

называл Ноделя, в шутку, Маратом.

Однажды Виктор попал с Анной Семеновной к ним в дом. Они занимали две небольшие комнаты в

шумной коммунальной квартире. В комнатах было неуютно и пустовато, но царил культ книги. Они

лежали не только в переполненном книжном шкафу, но и на тумбочках, столах, подоконниках и даже

стопками на полу, возле кровати хозяев. Роза Нодель угостила гостей чаем и завела разговор с Анной

Семеновной о волнующем тогда всех Лейпцигском процессе над Георгием Димитровым и его

товарищами. Она горячо говорила о мировом мещанстве, которое, по ее словам, породило фашизм и

может погубить грядущую мировую революцию. Виктор слушал, проникаясь еще большим

уважением к строгой и всезнающей тете Розе. Но вскоре произошло событие, которое надолго

переполошило их коммунальную квартиру и дало повод Дружининым и другим друзьям Ноделей

беззлобно острить по поводу "устойчивых природных инстинктов красной Розы".

Дело было в том, что Роза Нодель вдруг приревновала своего супруга к одной из соседок по

квартире. Между супругами произошел крупный разговор. Он был похож на спор двух партийных

противников где-нибудь в кафе на берегу Женевского озера. Роза Нодель гневно бросала в лицо мужу

цитаты из классиков марксизма по проблемам семьи и брака. Она обвиняла его не столько в измене,

сколько в том, что он растоптал большевистские устои и превратился в мещанина. Исаак Нодель

закрывал маленькими волосатыми руками лицо и уши, крутил головой. Он не желал слушать эти

ужасные и несправедливые обвинения. Он их начисто отметал. Но Роза Нодель была непреклонна и

принципиальна, как и всегда в любом партийном споре, будь то в Женеве, Цюрихе или в Москве.

Потрясенный неслыханным обвинением Нодель-муж стукнул кулачком по столу и выбежал из дома.

Но когда он появился во дворе перед окнами своей квартиры, то увидел разгневанную супругу,

которая грозила ему пальцем и выкрикивала: — Ничего, товарищ Нодель, ничего! Вам не удастся

уйти от партийного ответа. Завтра же мы встретимся в парткоме вашего Наркомата. Вы жалкий трус и

перерожденец, товарищ Нодель!

Никто не знал, встречались ли они в парткоме. Судя по всему — нет, потому что скоро опять стали

вместе выходить на вечерние прогулки.

* * *

Наступил 1935 год, но трагический тридцать четвертый, год убийства СМ.Кирова, у всех еще

кровоточил свежей раной. В газетах выступали бывшие партийные лидеры-оппозиционеры, они

критиковали друг друга и присягали в верности Сталину. Тяжелые думы одолевали Дружинина. Он

сам был в партии с марта 1916 года, вступил в ее ряды семнадцатилетним парнем. Работая

лампоносом на шахте Щербиновского рудника в Донбассе, избирался делегатом партийных

конференций, несколько раз присутствовал по гостевым билетам на партийных съездах. Он всей

душой был за единство партийных рядов, считал, что Троцкий, Зиновьев и их сторонники своими

бесконечными дискуссиями и "платформами" ослабляют партию. Он отлично знал о революционном

прошлом этих людей, об их заслугах перед Революцией, о близости с Лениным. Но его поражало их

поведение — "Грешат и каются, каются и грешат, — с досадой думал он, — где же их большевистская

принципиальность, где их твердость в отстаивании своих взглядов? "

Он понимал, что бурные дискуссии на последних партийных конференциях и съездах вызваны не

только теоретическими и тактическими разногласиями, что это и борьба за лидерство в партии. Зная о

политическом завещании Ленина, он, тем не менее, считал, что лидерами должны быть не те, кто

будучи в меньшинстве, легко и просто признают ошибки и слезно каются в своих грехах, а твердый и

целеустремленный большевик, не сворачивающий с избранного пути. Именно таким, по мнению

Дружинина, был в этой борьбе Сталин. Но при всем этом, он не мог себе представить, что эти люди

стали врагами партии и советской власти.

В стране шли массовые аресты. Среди арестованных в последние два года было немало его

товарищей по службе в армии, по работе в милиции, были и бывшие студенты-парттысячники.

Дружинин очень тяжело это переживал, его терзали противоречивые мысли, одолевали сомнения.

Последней каплей, которая переполнила чашу его сомнений, стал семнадцатый съезд партии. Из

верных источников Дружинин узнал, что во время тайного голосования в новый состав ЦК против

Сталина проголосовало более двухсот делегатов, а Киров прошел почти единогласно. Такая

антисталинская атака привела в смущение и озадачила председателя счетной комиссии старого

большевика ВЛ.Затонского, и он решил посоветоваться с Лазарем Кагановичем, который руководил

организационной работой съезда. Каганович поставил об этом в известность Сталина. Последовало

указание: "Сделать, как у Кирова". Председателя счетной комиссии и ее членов, очевидно, сумели

убедить в том, что этого требуют высшие интересы партии и государства...

В декабре того же года был убит СМ.Киров. А следом за этим начались массовые аресты бывших

делегатов съезда — членов нового ЦК и других высших руководящих органов партии, избранных на

съезде. Нет, Дружинин не ставил тогда в какую-то зависимость эти трагические события, о таком он

не смел даже подумать. Но мучительный вопрос: "Что происходит?" — стал угнетать его все больше

и больше.

* * *

В начале тридцать шестого года был арестован директор завода, где работал Дружинин. После его

ареста было официально объявлено, что он являлся участником "террористического троцкистско-

зиновьевского объединенного центра". За годы работы на заводе Дружинин хорошо узнал этого

человека, члена партии с дореволюционным стажем, бывшего пугиловца, глубоко его уважал и верил

ему. Через несколько дней после ареста директора, Дружинина вызвали в наркомат и нарком

предложил ему пост директора. Дружинин заявил, что не верит в принадлежность бывшего директора

к "Объединенному центру" и считает его честным человеком и преданным партии большевиком:

— Это чья-то роковая ошибка или клевета, уверен — он скоро будет на свободе, — сказал он

наркому.

Нарком помолчал, потом хмуро произнес:

— Я тоже ему верил, но... ты ведь знаешь, как они... научились маскироваться... Выбрось свои

сомнения, в таких делах нельзя давать волю чувствам. Органы знают, что делают. Принимай завод!

Стране нужны снаряды, а не разговоры в пользу бедных... — он поднялся с кресла и протянул

Дружинину руку: — Завтра получишь приказ по наркомату. Желаю успеха! — Нарком не знал, что

через полгода его постигнет та же участь...

* * *

В августе тридцать шестого Дружининых потрясла еще одна трагическая весть — были

арестованы супруги Нодели.

...Это произошло поздно ночью. Услышав звонок в прихожей, Роза Марковна Нодель проснулась,

взглянула на будильник, удивленно пожала плечами, накинула на себя халат и пошла открывать дверь.

В прихожую вошли трое военных, за ними неуверенно топтались испуганные управдом и две соседки

по квартире. Роза Марковна изумленно подняла брови: — Вам кого?! В чем дело, товарищи?! —

Военный с двумя шпалами в петлицах гимнастерки, не отвечая, вошел в комнату, за ним вошли два

лейтенанта. Управдом и соседки не решаясь войти, остались в прихожей.

— Понятые, войдите! — приказал майор. — Вы гражданка Нодель? — обратился он к Розе

Марковне.

— Я! — громко ответила она, — но в чем, собственно, дело?

— А где Ваш супруг? — опять не отвечая на ее вопрос спросил майор.

— Я здесь! — громко, как в строю, крикнул Нодель. — Я здесь! — повторил он также громко. Но

мне непонятно, почему Вы здесь?

Майор молча предъявил ему и Розе Марковне ордера на обыск и арест. Нодели по очереди

прочитали ордера, растерянно поглядели друг на друга. Исаак Миронович сел на стул и, обхватив

голову руками, стал что-то шептать сам себе. Роза Марковна взорвалась:

— Это безобразие и беззаконие! Вы не имеет никаких оснований это делать! Я буду жаловаться

самому Ягоде! Вы слышите? Самому Вашему наркому! Вы меня слышите?!

— Это Ваше дело, — равнодушно произнес майор и приказал приступить к обыску.

Роза Марковна, прижав руку к сердцу, опустилась на стул рядом с мужем. В дверях смежной

комнаты стоял полуодетый, бледный, с горящими глазами Робеспьер. Обыск производили оба

лейтенанта. Они вытаскивали из комода и шкафа вещи и, осмотрев их, бросали на пол. Потом

перешли к книгам. Когда один из них бросил на пол очередную книгу, на обложке которой Роза

Марковна увидела слова "Н.Ильин", она гневно воскликнула; — Как Вы смеете так варварски

обращаться с книгой Ленина! Немедленно поднимите! — Лейтенант бросил взгляд на книгу, потом на

Розу Марковну и молча продолжил свое дело. — Вы ведете себя, как царские жандармы! —

задыхаясь, крикнула она. Исаак Миронович сжал рукой ее кисть, прошептал:

— Не надо, Роза... это бесполезно... — Она отдернула руку, закрыла ладонями лицо и зарыдала.

Обыск продолжался несколько часов. Когда Ноделей уводили, майор спросил:

— Вашего сына отвезти в детский приемник или есть опекуны?

— Какой еще приемник! — крикнули они почти в один голос. — Мы завтра же будем дома! —

твердо сказала Роза Марковна, нервно застегивая пальто на все пуговицы.

— У нас, в конце концов, советская власть, а не... царский режим. Никаких приемников! Наш сын

останется дома и будет ждать своих родителей. Ему недолго придется ждать!

Из прихожей, где все еще стояли растерянные понятые, вышла пожилая соседка и, задыхаясь от

волнения, проговорила:

— Пожалуйста, товарищ начальник, не надо... Робика увозить. Он останется ... пока ... у меня.

Он ... хороший и воспитанный мальчик.

Майор строго взглянул на нее и вынул блокнот:

— Ваша фамилия?

— А зачем... моя фамилия? — испуганно спросила женщина. — Я — Прохорова, меня здесь все

знают.

— Для протокола, — не глядя на нее, сказал майор и записал фамилию.

К соседке бросилась Роза Марковна, схватила ее за руки:

— Спасибо, родная Варя! Извините меня за все прошлое. Я была неправа... Поберегите Робика!

Мы скоро вернемся. Мы очень скоро вернемся. Уверяю Вас! У меня здесь есть какие-то деньги,

возьмите, — протянула она женщине маленькое портмоне, — третье все. Вы — истинный и добрый

друг!

Майор перехватил портмоне, внимательно осмотрел его, пересчитал деньги и только тогда передал

женщине. В эту минуту к родителям подбежал Робеспьер. Он стал по очереди обнимать их и со

слезами на глазах, глотая от волнения слова, говорил:

— Я знаю... Вы скоро вернетесь... обязательно... я... буду ждать... Я напишу самому товарище

Сталину. Не плачь, мама...

Нодели, мешая друг другу, судорожно гладили Робика по голове, плечам, прижимали к груди.

Майор и один из лейтенантов с трудом оторвали их от сына и вытолкнули в коридор. Квартиру

заперли и опечатали двумя большими сургучными печатями.

* * *

Виктор не хотел верить в арест дяди Марата и тети Розы. "Ведь они же настоящие большевики,

бывшие подпольщики, — лихорадочно думал он, — это же честнейшие люди! Как же так? Надо

пожаловаться дяде Яну, он в НКВД занимает большой пост и обязательно поможет!". Соседка

Ноделей со слезами на глазах рассказала Виктору, как было тогда ночью, сказала, что Робик жил у нее

всего несколько дней, а когда кто-то в школьной раздевалке нарисовал на спине его пальто

фашистский знак, он подрался, прибежал домой и заявил, что больше в школу не пойдет. — А вчера

куда-то вечером ушел и больше не возвращался. Что делать, Витенька? — плача говорила соседка. —

Куда заявить? — Виктор слушал соседку, дрожа от волнения. Его самого охватил страх за мать, отца,

за себя. Когда дома он рассказал все родителям, Анна Семеновна заплакала, а Георгий Николаевич,

нахмурившись, долго молчал, потом глухо сказал: — Черт знает что! — Пап, а если позвонить дяде

Яну? — сказал Виктор, — он ведь, наверное, может помочь? — Звонил, когда арестовали директора

завода, — неохотно отретил Георгий Николаевич, — он сказал, что это не телефонный разговор и

обещал к нам заехать. Год прошел, а он все едет. . — Георгий, — вступилась за брата Анна

Семеновна, — зачем ты так? Ты ведь знаешь, какая у него адская работа, он же домой приезжает под

утро... — Знаю, знаю, — пробормотал Дружинин, — но выкроить часок мог бы, поговорить ведь есть

о чем.., — и он, хлопнув дверью, ушел курить на кухню.

* * *

Старший брат Анны Семеновны был старый член партии, он прошел царские тюрьмы и ссылку,

несколько лет работал в Секретариате Совнаркома и оттуда был направлен в орсаны ВЧК. В середине

тридцатых годов он занимал крупный пост в Наркомате внутренних дел. Жил он на улице

Мархлевского в трехэтажном сером особняке, огороженном высоким каменным забором, выходящим

задним двором на Малую Лубянку. В этом особняке жили несколько семей высшего руководящего

состава НКВД, в том числе, нарком Ягода. В стене забора была железная дверца с " глазком ", а рядом

— кнопка звонка. На звонок из дома выходил дежурный вахтер, глядел в "глазок", открывал тяжёлую

дверцу и только потом впускал посетителя в небольшой дворик, засаженный молодыми елочками и

березками. От забора к парадной вращающейся застекленной двери вела узкая бетонная дорожка.

Виктор любил бывать в гостях у дяди Яна. Его мальчишеское воображение завораживал и этот

таинственный особняк, в который пропускали с такой строгостью, и вся обстановка трехкомнатной

дядиной квартиры, отличительной чертой которой было обилие книг. Вдоль стен столовой и гостиной

высились до потолка книжные полки. Корешки книг — светлые, синие, коричневые, рисованные и

тисненные серебром и золотом — представлялись Виктору шеренгами королевских мушкетеров и

гвардейцев кардинала, когортами римских легионеров и гладиаторов Спартака, буденновскими

конниками и смелыми "красными дьяволятами". Он часами копался в этих книгах.

В отдельном книжном шкафу стояли шеренги строгих красно-черных корешков собрания

сочинений В.И.Ленина. Виктор смотрел на них и ему виделись стройные колонны суровых

красноармейцев с винтовками наперевес, проходящие сквозь снежную пургу четким строем мимо

Ленинского мавзолея. На полках этого книжного шкафа было выставлено почетное оружие с

золотыми монограммами — награды дяди Яна от Коллегии ВЧК — ОПТУ и ВЦИКа СССР. Но

Виктор, не желая себе в этом признаться, мечтал лишний раз побывать у дяди Яна в гостях и по

другой причине. Его очень привлекали еще и вкуснейшие "кремлевские" сосиски с белоснежным

хлебом, которыми он лакомился с огромным удовольствием и которых и в помине не было дома и в

магазинах.

Однажды дядя подарил ему книжку поэта Иосифа Уткина "Рыжий Мотеле". Вручая книжку,

улыбнулся: — Мой друг, Владимир Владимирович Маяковский по поводу этой поэмы однажды

сказал такой экспромт:

Живет себе Мотеле в "Гранд-Отеле"

В номере с видом на закат.

И если обо что-нибудь думает Мотеле,

То это за русского языка...

А знаешь, почему он так сказал?

— Нет, — ответил Виктор.

— Почему?

Дядя Ян потрепал его по голове:

— Этим он хотел сказать, что надо хорошо знать русский язык. У тебя по русскому какая отметка?

— Хор", — сказал Витька.

— Ну, значит, ты знаешь русский язык лучше, чем рыжий Мотеле, — засмеялся он.

У дяди Яна был узкопленочный киноаппарат, заряженный лентами специальной хроники, его

иногда прокручивали для гостей. Виктор с интересом смотрел кадры строительства Днепрогэса,

Турксиба, московского метро, праздничных парадов на Красной площади. С особым интересом

Виктор смотрел иностранную хронику. Там он впервые увидел кричавших с трибуны и яростно

жестикулирующих Гитлера и Муссолини.

Иногда Виктор проводил летние каникулы на даче у дяди Яна. Дача находилась, примерно, в

сорока километрах от Москвы по Можайскому шоссе, а вся прилегающая местность считалась

запретной зоной. Рядом, через небольшой лесок, высилось обнесенное кирпичной стеной, похожее на

маленький замок, старинное имение "Зубалово I". Виктор знал, что там живут Микоян, Гамарник,

семья Дзержинского и кто-то еще. Здесь же неподалеку была дача самого Сталина "Зубалово 2".

Когда Виктор рассказал об этом ребятам в школе, они поначалу не поверили, но, зная, что Виктор

трепаться не любит, посоветовались и дали наказ передать при случае товарищу Сталину, от них

горячий привет. Виктор пообещал и даже сочинил приветственную речь. Для того, чтобы

выполнить свое обещание, но несколько раз подолгу бродил в лесу вокруг Сталинской дачи, надеясь

на встречу. Эти прогулки закончились для него неожиданно. Однажды из-за деревьев появились двое

военных. Они схватили Виктора за руки, обыскали. — Ты чего здесь постоянно бродишь?! — спросил

один из них. — Грибы собираю, — ответил Виктор, — а что?, — а где корзинка? — А я так... в

карманы. — Пойдем с нами! — приказал военный. Его отвели в комендатуру дачи и стали строго

допрашивать, кто он и откуда. Потом они позвонили на дачу дяди и проверили его ответы. Выпуская

его за ворота, майор предупредил: — Ты, парень, больше не маячь возле дачи. Собирай грибы в

другом лесу. А то всякое может случиться... У нас здесь ребята меткие...

Вечером тетя Валя, жена дяди, спросила Виктора:

— Зачем ты все время бродишь вокруг дачи "Зубалово 2", разве тебе мало грибов в нашем лесу?

Виктор по-честному рассказал ей о своем обещании, которое дал школьным друзьям. Она пожала

плечами:

— Надо давать разумные обещания, а это твое обещание не разумно, да и не выполнимо.

— Почему? — спросил Витька, — почему не выполнимо?

— Потому что Иосиф Виссарионович давным-давно живет на другой даче, а здесь живут только

его дети — Василий и Светлана. Но если бы даже он там жил... твой замысел — это нелепая

мальчишеская выходка. Ты ведь уже не маленький, тебе одиннадцать лет, неужели ты не понимаешь,

что можно делать и чего делать нельзя?! — Витька, опустив голову, молча слушал теткин "разнос" и

вдруг поднял голову и спросил:

— А где это?

— Что? — не поняла она. — Ну,... эта... другая дача? — Она испуганно подняла брови:

— Уж не собираешься ли ты отправиться туда за грибами?! — Витька промолчал. — Имей в виду,

— тетя погрозила ему пальцем, — если о твоих похождениях узнает дядя, он будет очень недоволен и

тебе здорово влетит. Выбрось эту глупость из головы! Ты мне обещаешь? — Ладно, — вздохнул

Витька, — только Вы, тетя, неправы, все знают ведь, что товарищ Сталин — друг детей. — Ну вот и

хорошо, — облегченно вздохнула она, — надеюсь, ты не нарушишь своего слова. А если нарушишь, у

тебя могут быть большие неприятности. Ты меня понял?

— Понял, — неохотно сказал Витька, — только не очень.

— И тем не менее, ты сдержишь свое слово, не так ли?

— Ладно, — пробормотал Витька, — сдержу.

* * *

В выходные дни на дачу часто приезжали известные писатели и поэты. Виктор видел там Леонида

Леонова, Владимира Лидина, Александра Жарова. Однажды его познакомили с толстым, очень

серьезным мальчиком в коротких штанах и матроске. Его за руку держала мама, невысокая полная

женщина в ярком, очень открытом, шелковом платье и в белой шляпке с красным цветком. Мальчик

держал под мышкой скрипку в футляре. Знакомясь с Виктором, он протянул ему руку и

отрекомендовался:

— Буся! — и тут же спросил: — А ты?

После обеда все присутствующие, затаив дыхание, слушали его игру. Играл он виртуозно. —

Маленький Паганини, только очень толстый, — шепнула Виктору двоюродная сестра, дочка дяди.

Потом все поздравляли Бусину маму с сыном-вундеркиндом... Она с большим достоинством

принимала поздравления, заявив, что ее сын, Буся Гольдштейн, бог даст, станет когда-нибудь не хуже

их великого земляка маэстро Столярского. — Аза этих добрых людей,

— поклонилась она в сторону хозяев дома, — которые помогли нам переехать аж в саму Москву, я

буду молиться всю свою жизнь. Чтоб я так жила. Да, Буся? Ты слышал, что я сказала? — спросила

она сына.

— Да, мама, — ответил Буся, — я слышал, что ты сказала.

Хозяйка дома подошла к Бусе и вручила ему большой сверток: — Это тебе, Буся, от нас подарок,

— сказала она, — белый брючный костюм, в котором ты будешь выступать на концертах. Желаю тебе

блестящих успехов, — и она поцеловала его в лоб. Буся взял сверток и шаркнул ножкой: — Примите

мое спасибо. У нас в Одессе все очень любят белые брюки. Да, мама? — Да, Бусенька; — кивнула она

головой, — и тебе они будут очень даже к месту. Мадам сделали тебе очень благородный подарок. —

Присутствующие смущенно заулыбались, а сама "мадам", чтобы смягчить возникшую неловкость,

сказала, что она очень ценит одесский юмор и поспешила пригласить всех к чаю.

... Во время ночной грозы молния угодила в высокую сосну возле гаража и расщепила ее пополам.

У Виктора родилась идея смастерить на гараже громоотвод. Рано утром в выходной день, когда все

еще спали, он залез на крышу гаража и стал осуществлять свою идею. Вдруг он услышал знакомый

ему уже голос только что приехавшего в гости к дяде Михаила Кольцова.

— Алло, милейший! Что это ты там на верхотуре колдуешь?

— Громоотвод ставлю, — крикнул Виктор. Кольцов закинул голову, понаблюдал за Виктором и

громко засмеялся:

— Да ты второй Вениамин Франклин, милейший!

— Почему? — не понял Виктор.

— Как это почему?! — удивился Кольцов, — ты до сих пор не знаешь, что именно он изобрел

громоотвод?! Это невозможно! Не наговаривай, пожалуйста, на себя.

— Но я, в самом деле, не знал, — признался Виктор.

— Как?! — не унимался Кольцов, — и ты не знаешь, что сказал по этому поводу великий Тюрго?!

Виктор слышал от взрослых, что этот "очкарик" — великий эрудит и ему в этом нет равных,

поэтому молча продолжал возиться с громоотводом, ожидая, что он скажет дальше.

— Так знай, — продолжал Кольцов, что великий Тюрго сказал о Франклине так: "Он вырвал

молнию у неба и скипетр у тиранов!". Ты стоишь на верном пути, мой друг!

— А кто такой этот Тюрго? — спросил Виктор.

Кольцов блеснул очками, засмеялся: — О великом Жаке Тюрго — в следующий раз, и стал

загонять в гараж свой пыльный "Форд".

В тот день он много рассказывал о своих поездках и встречах в Англии, Венгрии и Германии, о

том, как ему удалось посетить в тюрьме знаменитого немецкого революционера Макса Тельца,

осужденного по ложному обвинению в убийстве какого-то помещика, рассказывал о книге

воспоминаний этого легендарного вождя немецких партизан, которая была издана в Москве. Потом

Виктор услышал о том, как борются английские горняки за свои права и как их передают какие-то

реформаторы и социал-предатели. Говорил он очень живо и остроумно, иногда даже в лицах... В

конце своего вдохновенного монолога он воскликнул:

— Старик Руссо очень мудро заметил, что гражданское мужество встречается в нашей жизни куда

реже, чем мужество воинское. За идею, братцы, надо драться не только на поле боя, но и в нашей

буче, боевой и кипучей... — Он помолчал и грустно покачал головой: — Мы тоже в этом грешны. Ох,

как грешны. — Вдруг он вздрогнул, посмотрел на часы и вскочил с кресла:

— Ого-го! Извините, друзья хорошие, но я здорово зарапортовался. А ведь мне сегодня ночью

дежурить в редакции. "Правда" — превыше всего!

Кольцов стал торопливо прощаться, пожимая всем руки:

— Оревуар! Ауф-ви-дерзейн! Адьос!

Виктор решил проводить его до машины. Они вместе добежали до гаража, Кольцов сел за руль,

опустил ветровое стекло и протянул руку:

— До свидания,

достопочтенный Витька Франклинович. Сооружай свои громоотводы и вырывай скипетрыу

тиранов! В следующий раз я обязательно расскажу тебе о своем друге старике Тюрго. Будь здоров и

не кашляй...

* * *

Вскоре Михаил Кольцов .уехал в Испанию и Виктору больше никогда не довелось увидеть

полюбившегося ему дядю Мишу. .

* * *

Георгий Николаевич Дружинин уже полтора года был директором завода. Он был поглощен

работой. Целые дни, а нередко и выходные, проводил на заводе. Это отвлекало его от тягостных

мыслей. Аресты не только продолжались, но приобретали еще более массовый характер. "Когда же

окончится эта страшная вакханалия? — мучительно думал Дружинин, — ведь если Сталин поставил

перед собой цель — любой ценой уничтожить своих потенциальных соперников, то он уже достиг ее.

Троцкого изгнал, Зиновьева и Каменева уничтожил, Бухарина и Рыкова вывел из Политбюро и ЦК.

Чего же он теперь добивается?

Размышляя о том, что происходит, Дружинин пришел к выводу о том, что массовый Ленинский

призыв в партию двадцать четвертого года на деле оказался той питательной почвой, на которой,

вопреки Ленинскому завещанию, состоялся теперешний Сталин и его режим. Дружинин был живым

свидетелем того, как Сталин хитро, умело и расчетливо разгромил по очереди "левых" и "правых",

причем, ихже собственными руками. А затем, не менее расчетливо, заменил их сторонников в центре

и на местах своими выдвиженцами из числа молодых коммунистов Ленинского призыва, мало

искушенных в политике.

Он вспомнил свой давнишний разговор с одним рабочим, членом партии Ленинского призыва: —

Все эти оппозиционеры — одного поля ягодки, — сказал рабочий со злостью, — или сынки дворян,

или бывшие студенты. — Но ведь и Владимир Ильич был из дворян, — сказал тогда ему Дружинин,

— да и не он один, а многие видные революционеры вышли из дворянского сословия. — Ты Ильича

не трожь, — нахмурился рабочий, а другие — гнилая интеллигенция. Вот товарищ Сталин — другое

дело, он наш, сам из народа, его отец сапожником был. Потому он и стоит так за рабочий класс и

трудовое крестьянство.

* * *

Дружинин потерял надежду на встречу с Яном: "Не хочет встречаться, — думал он, — понимает,

что закидаю вопросами, которые мучают не только меня...". Но однажды, летней ночью тридцать

седьмого Ян приехал.

Они были знакомы много лет, с декабря двадцать второго года. Ян пришел тогда со своей

семнадцатилетней сестрой Аней на новогодний вечер в Военную Академию Красной Армии, где

двадцатитрехлетний Георгий Дружинин учился на втором курсе. Красивая черноволосая девушка с

длинной пышной косой и застенчивой улыбкой сразу покорила сердце бравого слушателя. А после

того, как они легко и весело пропорхнули вальсом, он твердо решил немедленно просить у ее брата

руки юной красавицы, что и сделал с присущей командиру Красной Армии решимостью тут же, на

новогоднем балу. Брат ее рассмеялся, сказал, что готов поверить в любовь с первого взгляда, но для

начала пригласил его заходить к ним в гостиницу "Метрополь". Георгий Дружинин стал частым

гостем у них в "Метрополе", который назывался тогда "Вторым Домом Советов" и служил временным

пристанищем для многих семей сотрудников Совнаркома.

* * *

... Открыв дверь и увидев Яна, Георгий радостно воскликнул:

— Ян?! Неужели приехал?! Я-то грешный подумал, что ты позабыл наш адрес.

Снимая фуражку и габардиновый плащ, Ян негромко сказал:

— Извини за поздний визит. . И не надо никого будить, пусть спят, я ненадолго...

— Тогда давай обоснуемся на кухне, — вполголоса предложил Георгий.

Ян утвердительно кивнул. На кухне они уселись за стол и некоторое время молча разглядывали

друг друга.

— А ты стал почти седой, — проговорил Георгий.

— Да и ты не очень помолодел, — сказал Ян и положил руку на его плечо.

— Выпьем по рюмке за встречу? — спросил Георгий.

Ян отрицательно покачал головой.

— Ты же знаешь...

— Тогда чаю.

— Чаю давай и покрепче.

Чай пили вприкуску. Ян сказал:

— Крепкий. Кто заваривал, Аня?

— Ян, не томи душу, — не выдержал Георгий, — объясни, ради всего святого, что происходит?

Новый Термидор?

Ян помолчал, отпил несколько глотков:

— Отвечу тебе на это словами Сталина. Помнишь его беседу с немцем Эмилем Людвигом? —

Георгий кивнул головой. — На вопрос, можно ли провести параллель между его деятельностью и

реформами Петра, он ответил, что всякие исторические параллели сомнительны, а данная —

бессмысленна.

— Тогда, в чем же дело? Неужели вся старая ленинская гвардия... Скажи честно как коммунист

коммунисту!

Ян медленно сказал:

— Что касается звания коммуниста, то я всегда считал и говорил, что в нашей чекистской работе

надо быть прежде всего коммунистом, а уж потом чекистом. К сожалению, — он развел руками, —

многие мои коллеги из Коллегии, извини за каламбур, думали и думают по-другому. .

Георгий молча слушал, опасаясь прервать его откровенность. Он отлично знал, что на служебные

темы Ян никогда не распространялся. Но сейчас, Георгий это почувствовал, он был настроен на

откровенный разговор. Поэтому Георгий, затаив дыхание, ловил каждое его слово.

— И в этом, — продолжал Ян, как бы рассуждая с самим собой, — наша беда.

— Беда органов? — осторожно спросил Георгий.

— Теперь уже не только органов, — нахмурился Ян.

Они надолго замолчали, отпивая небольшими глотками остывший чай.

— Ты знаешь, что меня понизили в должности и назначили начальником областного управления?

— спросил Ян.

Георгий посмотрел на него широко раскрытыми изумленными глазами:

— Как? Когда? Почему?!

— Недавно, — ответил Ян, — и это коснулось не только меня... Вчера приехал в Москву по

вызову Ежова.

— Но какие мотивы?! — не унимался Георгий.

— Лестницу, как известно, начинают мести сверху, — проговорил Ян.

— Но какие мотивы?!

— Мотивы знает только Он...

— Кто, Ежов? — тихо спросил Георгий.

— Да нет, — поморщившись, махнул рукой Ян. — Он — калиф на час... Меня и еще нескольких

товарищей пригласили на Политбюро, где по предложению якобы Ежова было принято решение

перевести нас из центрального аппарата на периферию. Сталин сказал, что это мера вынужденная и

временная. — Как вы знаете, — сказал он, — многие официозы продажной буржуазной печати

обвиняют нас в якобы незаконных арестах. Они являются не только рупором реакционных

правительств, но и подпевалами обер-шпиона Троцкого, который гавнит нашу партию, отлично

понимая при этом, что мы боремся за чистоту ее ленинских рядов. Поэтому, — сказал он, — решение

Политбюро о вашем временном переводе на периферию обезоружит продажных писак из лагеря

контрреволюционных правительств и Четвертого троцкистского Интернационала, всяких Сувориных,

Рут-Фишеров, Масловых и других, им подобных. С другой стороны, — продолжал Сталин, — это

значительно укрепит позиции наших друзей в Коминтерне, облегчит им пропаганду идей марксизма-

ленинизма. — Он пожелал нам успехов на новой работе и добавил, что Политбюро в этом не

сомневается. — Вот тебе мотивы. Но, как известно, спелые яблоки срывают с яблони не для того,

чтобы потом опять привязать к веткам. Их съедают. . — Ян вздохнул: — Поздно, очень поздно я это

понял...

Неожиданная новость в первые минуты неприятно поразила Георгия, он, слушая Яна, вдруг с

надеждой подумал: "Черт возьми, а может это и есть начало тех перемен, которые все мы так ждем!

Может быть я ошибался, обвиняя во всем Сталина? Может, это произвол НКВД? " — И он решил

задать главный вопрос: — Извини, Ян, но неужели все происходило и происходит без его ведома? Как

же в таком случае... — Ян резко перебил его: — Прекрати! Не будь карасем-идеалистом! — помолчав,

глухо проговорил: — Впрочем, все мы были такими карасями, — он отодвинул недопитый стакан

остывшего чая и надолго задумался. Георгий тоже молчал, с нетерпением ожидая продолжения этой

неожиданной для него исповеди. Наконец, Ян провел по лбу ладонью: — Однажды Менжинский

сказал нам: — Имейте в виду, что у ЧК один хозяин — партия, а не кто-либо другой... Сказать-то

сказал, но... и сама партия тогда уже привыкла думать, что истина глаголит только одними устами...

— Первый тур политической игры тогда уже был Им выигран. — Ян поднял голову и посмотрел на

Георгия, их взгляды встретились. Да, именно так! — кивнул он головой.

— Настал второй, в котором главную роль должны сыграть вот эти вещи, — он указал на

чекистский значок у себя на груди, изображающий щит и меч. Вот тебе и весь Термидор! — Георгий

не находил слов, он был смущен и подавлен словами Яна. Он ожидал от разговора с ним чего угодно,

но не такого. Ян поднял голову, увидел растерянное лицо Георгия, положил руку ему на плечо и

устало произнес: — Да, все именно так! И ты должен это знать... — Георгий прошептал: — Аты? Что

решил ты? — Ян тяжело поднялся: — Ладно, Георгий, мне пора... — Георгий тоже поднялся: —

Оставайся; куда тебе в такой час? — Нет, заеду к матери в Лялин переулок... Я ее не видел сто лет. . —

Но как ты сейчас туда доберешься? — Во дворе — дежурная машина, не думал, что мы с тобой так

разговоримся... — Они вышли в прихожую, Георгий подал ему плащ.

— Останься. — нет, нет.

— Тогда я тебя провожу до машины.

— Не надо, — нахмурился Ян.

— Ну что ты, в самом деле, как это "не надо"? Обязательно провожу.

— Я тебя очень прошу — не провожай, — сказал Ян.

— Попрощаемся здесь.

Георгий удивленно посмотрел на него:

— Но почему?

— Послушай меня, не надо.

Георгий пожал плечами. Ян невесело усмехнулся:

— Не надо...

— Георгий еще раз пожал плечами, не понимая или не желая его понимать.

Ян протянул ему руку:

— Желаю тебе твердости духа! И, чтобы не случилось, будь всегда самим собой. Именно этого не

хватило мне. Поцелуй Аню и моего друга Витьку. Прощай.

Георгий взял его руку в свою большую ладонь, притянул к себе и они молча надолго крепко

обнялись. Когда за Яном захлопнулась дверь, Георгий некоторое время стоял в прихожей, не спуская с

двери задумчивых глаз, словно хотел увидеть завтрашний день Яна...

Войдя в столовую, он увидел сидящих на диване полуодетых Анну Семеновну и Виктора. Он

сделал большие глаза:

— Вы не спите?!

— Как видишь, — сказала Анна Семеновна.

— Думаешь, мы не знаем, кто у нас был? Знаем! Да, Витя?

— Да, — сказал Виктор. — Дядя Ян.

— Но мы поняли, что вам хотелось поговорить наедине, да, Витя? И поэтому решили вам не

мешать. Мы надеемся, что ты оценишь наш такт. А теперь рассказывай! — Георгий Николаевич

невольно улыбнулся: — Ну и ну. . Значит вы и не думали спать? А мы-то думали... Ну и молодцы... —

Ладно, ладно, нам не нужны комплименты, — перебила его Анна Семеновна, — рассказывай!

Георгий Николаевич посмотрел на часы: — Ого! Расскажу, но не сейчас... Сейчас давайте спать, мне

завтра рано на завод, а Виктору в школу.

— Но это не честно, — сказал Виктор, — мы ведь специально ждали...

Анна Семеновна хотела поддержать Виктора, но заметив, что Георгий Николаевич ей подморгнул,

сказала:

— Ну ладно, на этот раз послушаемся. Время и в самом деле не для разговора. Укладывайся, Витя.

Утро вечера мудренее.

— Ну вот так-то лучше, — сказал Георгий Николаевич.

— Вы-то сегодня пошепчетесь, — недовольно проговорил Виктор, — а мне — до завтра...

В спальне Анна Семеновна спросила:

— С Яном что-то случилось?

Георгий Николаевич положил руку ей на плечо:

— Пока нет, но все может быть. Больше, дорогая, ничего сказать не могу. Сам ни черта не знаю.

Сейчас он поехал к вашей матери в Лялин. Думаю, что нам надо быть готовыми ко всему. — Анна

Семеновна прижалась к его груди и тихо спросила: — Ко всему, ко всему?! — Он погладил ее волосы

и вздохнул: — Сама видишь, что вокруг. . — Она всхлипнула.

— Не надо, Анечка... Давай спать, ты ведь сама сказала, что утро вечера мудренее.

— Кто втерся в чин лисой, тот в чине волком будет, — вдруг прошептала Анна Семеновна. — Ты о

ком? — не понял Георгий Николаевич. — О нем самом, который Ежов, — тихо проговорила она, —

он мне напоминает Махно, такой же недомерок и глаза зверские, если б еще волосы до плеч — был

бы вылитый... — Да что Ежов! — тоже шепотом сказал Георгий Николаевич, — это калиф на час, —

повторил он словаЯна. — Ложись, Аннушка, ты вся дрожишь, — сказал Георгий Николаевич. — У

меня и у самого голова — кругом. Давай спать.

В ту ночь никто их них не уснул. Анна Семеновна с тревогой думала о том, что ей сказал Георгий.

Виктор, которого удивил и насторожил необычный ночной приезд дяди и его долгий разговор с отцом

старался догадаться о чем они секретничали. Думая об этом, он, почему-то, вспомнил плакат "Ежовые

рукавицы", который недавно повесили в школьном зале. На том плакате был изображен новый нарком

внутренних дел, схвативший мертвой хваткой своими ежовыми рукавицами целую "волчью стаю"

врагов народа. Один из них, в пенсне и с бородкой, был вылитый дядя Марат. .

Георгий Николаевич, вспоминая подробности разговора с Яном, видел перед собой его

проваленные, воспаленные глаза и бледное лицо с пульсирующей жилкой на правом виске. "Не

наложил бы он, грешный, на себя руки — подумал Георгий Николаевич. Поначалу эта мысль

испугала. Но она уже не ускользала из сознания. И чем дольше он об этом думал, тем больше стал

находить оправданий такому исходу. Под утро, измученный своими мыслями, чуствуя глухие и

частые удары сердца, он окончательно утвердился в своем решении: "Я бы понял Яна! Да, я бы его

понял...".

* * *

Но предчувствия обманули Дружинина. Он не учел оперативной хватки "Ежовых рукавиц". Яна

арестовали на следующий день в самом здании НКВД вместе с женой. Будучи уже арестованным, он,

для облегчения задачи своих бывших коллег, позвонил жене на улицу Мархлевского, где они

временно остановились, и попросил ее зайти за ним на Лубянку. Он сказал ей, что у него два билета в

консерваторию на концерт Буси Гольдштейна...

* * *

... Этот арест был страшным ударом для Дружининых и всех их родственников. Мать и сестры не

хотели в это поверить, они говорили, что если даже такое случилось, то эту ужасную ошибку со дня

на день исправят и ему принесут свои извинения. — Ведь его же лично знал сам Сталин, — говорила

мужу Анна Семеновна, — я сама однажды на даче была свидетельницей их разговора по телефону. —

Именно поэтому, — проговорил Георгий Николаевич, — не надо строить никаких иллюзий.

Что касается Виктора, то он был убежден и всем об этом говорил, что дядю Яна не арестовали, а

под чужой фамилией послали со специальным заданием в фашистскую Германию, слух же об его

аресте распустили специально, чтобы сбить с толку ищеек Гиммлера.

Между тем, тучи над головой Дружинина сгущались и вскоре грянул гром. Георгий Николаевич,

как было заведено в то время, написал заявление о том, что арестован его родственник, родной брат

жены. Через короткое время он узнал, что в партком завода поступила анонимка, где его

дополнительно обвиняли в связях с целой группой арестованных врагов народа. В этой анонимке

были названы многие люди, с которыми он в свое время воевал, учился и работал, значились там и

Нодели... Надо сказать, что Георгий Николаевич этому не очень удивился, больше, пожалуй, удивляло

то, что его самого так долго оставляли в покое. При обсуждении "дела" Дружинина на парткоме

никакие доводы и объяснения в расчет не принимались. А когда он, разгорячившись, заявил, что

"имярек" по его убеждению злостно оклеветан, как оклеветан сейчас и он сам, его участь была

решена. Его исключили из партии, а после утверждения этого решения на бюро райкома, сняли с

работы.

В их доме все изменилось. Перестали бывать гости и даже родственники, замолк телефон. Анна

Семеновна по ночам жгла над газовой плитой запретные книжки и газеты. Виктор однажды спросил

ее, зачем она это делает. Анна Семеновна, пряча глаза, сказала:

— Молчи, сынок, молчи... Так надо... Только папу ни о чем не спрашивай... Ему сейчас очень

тяжело...

— Да, — тихо сказал Виктор. — Я вижу.

Ожидая каждую ночь ареста, Георгий Николаевич писал письма в самые высокие инстанции и

даже на имя самого Сталина о том, что его оклеветали, требовал реабилитации и наказания

клеветников. Ответов на свои письма он не получал и потому еще больше впадал в отчаяние. В те

бессонные ночи Виктор слышал тревожный шепот родителей, чутко прислушивающихся к ночной

тишине и ожидающих в любую минуту роковой звонок в передней. Однажды до его слуха донеслись

такие слова: — Если за мной придут, я им в руки не дамся... — Анна Семеновна знала, что у мужа

сохранился его комиссарский маузер и прекрасно понимала, о чем он говорил. — Успокойся, никто и

никогда за тобой не придет. . Это может быть смешно, но я вчера гадала на картах... Виктор был

целиком согласен с матерью. Он тоже был убежден , что отца никогда не арестуют. "Никогда этого не

будет. Не будет и все...".

Дружинина томила бессоница. По ночам он ходил по квартире, курил, перечитывал Ленина и

Сталина... С утра уходил из дома на целый день, бродил по замоскворецким переулкам, приходил на

Красную площадь. Стоял у ГУМа и подолгу смотрел на Мавзолей. Однажды к нему подошел человек

в кожанке и негромко проговорил: — Проходите, гражданин... Здесь стоять не положено.

Всю обратную дорогу домой Дружинин шел со слезами на глазах." Какой-то нахальный молокосос

прогнал меня с Красной площади, от Ленина, — думал он. — Да кто ему, черт подери, дал на это

право!" И вдруг он вспомнил фразу, которую услышал от старика-отца, приехавшего из голодной

Курской деревни в Москву за хлебом-солью. " За што боролись, сынок, на то и напоролись", — сказал

тогда ему отец. Ох, какого же "перца" задал он тогда за это отцу! Анна Семеновна еле-еле их

помирила. Вспомнив об этом, Георгий Николаевич усмехнулся. "А ведь прав был старый. Сами во

всем виноваты. Сами...".

* * *

Мучительно долго потянулись дни, недели, месяцы. Дружининым пришлось занимать деньги у

родственников, сдавать вещи в ломбард. Георгий Николаевич попытался устроиться рядовым

инженером в ремонтные мастерские. Но когда заведующий мастерских узнал от Дружинина его

историю, он беспомощно развел руками и смущенно сказал:

— Не обессудь. Но... не могу. . Сам понимаешь.

— Нет, не понимаю. — сказал Дружинин.

— Я бы тебя взял! — И он, хлопнув дверью, ушел.

Прошло полгода. Когда человек долго живет под прессом страха и угнетения, он со временем

становится либо безропотным его рабом, либо в нем подспудно зреет протест и надежда. Надо

сказать, что Дружинин, вопреки всему, что происходило вокруг, не терял надежды на справедливый

исход своего дела. Он черпал эту слепую уверенность только в своей правоте. При этом он прекрасно

понимал, что и его арестованные друзья ни в чем не виноваты. И все же он верил... И когда писал

заявление в бюро МГК с просьбой о реабилитации и потом, когда страшными ночами держал под

подушкой свой старый маузер. Он побеждал свой страх верой.

* * *

Однажды утром в квартиру Дружининых ворвался громкий телефонный звонок. Анна Семеновна

потом говорила, что так громко их телефон никогда не звонил. Дружинина вызывали на заседание

бюро МГК, где должен был состояться разбор его персонального дела.

* * *

В большой приемной ожидали вызова на заседание бюро еще несколько человек. Перед дверью в

зал заседаний за столом сидела пожилая седая женщина со строгим лицом и усталыми,

внимательными глазами. Дружинину показалось, что лицом она похожа на Крупскую. "Хорошая

примета", — подумал он и назвал свою фамилию.

— Здравствуйте, товарищ. Присаживайтесь. Придется немного обождать, — и она подала ему

несколько свежих газет. Он сел на стул, развернул "Правду". В этот момент кто-то положил руку ему

на плечо. Рядом стоял давний знакомый Дружинина, бывший студент-парттысячник Иван Васин. Он

наклонился и взволнованно прошептал:

— Георгий, да ты ли это? — Дружинин встал и подал ему руку.

— Здорово, Иван! И ты... сюда? А у тебя...

Но тот перебил его:

— Это ты или не ты? — дрожа губами спросил он.

— Да ты что в самом деле? — удивился Дружинин.

Товарищ схватил его за руку и потащил из комнаты в коридор, приговаривая:

— Пошли, пошли. Ошалеть можно!

В коридоре он заговорил, глотая слова:

— Не смотри..., как на идиота. Ведь... меня из партии... за связь... с тобой! Ты понимаешь это, а?!

Ну и ну! Вот дела-то! Ошалеть можно!

— Да ты что на самом деле, Ванька! — проговорил Дружинин, чувствуя, что сам начинает

дрожать. — Какого черта!

Они уселись на подоконнике в коридоре.

— Что же ты не позвонил мне? — спросил Дружинин.

— Да я же был уверен, что ты... что тебя...

— Уверен! Эх ты...

Васин качал головой и бормотал:

— Ну и дела! Ну и ну! — Когда они оба пришли в себя, Дружинин тихо проговорил: — А знаешь,

Ваня, старик Талейран когда-то сказал, что существует более страшная вещь, чем клевета. Это —

истина. Не в бровь, а в глаз! А? Здорово сказано?

— Угадал, угадал, — глупо улыбаясь говорил Васин, — угадал старый дьявол, дай бог ему

здоровья! — Дружинин невольно улыбнулся: — Кому, Ваня?

— Да ему, Талейрану. . этому. . — Они посмотрели друг на друга и оба, несмотря на свое далеко

невеселое настроение, рассмеялись.

* * *

Бюро вел первый секретарь МГК Н.С.Хрущев. Он был в приподнятом настроении, перебрасывался

шутками с членами бюро. Перелистывая дело Дружинина, усмехнулся и сказал: — В народе говорят,

что пуганая ворона куста боится, а вот, клеветы, подлая, не боится... И мы сами виноваты, сами...

Товарищ Сталин на февральском Пленуме что сказал? Помните? Он сказал, что некоторые партийные

руководители считают пустяковым делом исключение из партии человека и что с этим безобразием

пора кончать. Предлагаю: восстановить товарища Дружинина в партии без всяких взысканий,

оплатить ему вынужденный прогул. — Он усмехнулся: хорошо бы за счет тех ворон, — и добавил —

и восстановить на прежней работе. А клеветников привлечь к партийной ответственности. —

Предложение Хрущева было принято единогласно. Дружинин не верил собственным ушам. Он думал,

что ему придется доказывать свою правоту, опровергать обвинения. И вдруг все оказалось так легко и

просто. Как будто и не было тех страшных шести месяцев... А эти симпатичнейшие люди во главе с

Хрущевым все это время только и думали о том, как бы ему помочь. Дружинину очень хотелось

горячо поблагодарить их всех, сказать о том, что наболело, раскрыть перед ними душу. Но он не смог

справиться с волнением и сумел лишь вымолвить дрожащими губами: — Спасибо, товарищи... — Он

выбежал из зала заседаний, чмокнул в щеку изумленную до крайности "Крупскую" и был таков...

* * *

...Анна Семеновна и Виктор ожидали его дома. Чтобы чем-то отвлечь себя, она занялась штопкой.

А Виктор изо всех сил старался понять смысл давным-давно знакомых ему страниц "Трех

мушкетеров . Эта книга в то время часто выручала его, унося в далекий, полный приключений мир

отважных и благородных людей, совершающих дерзкие подвиги во имя справедливости, любви и

дружбы. Но в этот вечер он не понимал читаемых строк. В конце концов он задремал.

Анна Семеновна тоже задремала. Ей грезилось, что Георгий Николаевич, крепко прижав ее в себе,

кружил по огромному залу Военной Академии... У нее распустилась коса и пылали щеки. Она

никогда не танцевала с таким наслаждением. В зале никого не было. Только они. И где-то На хорах —

духовой оркестр. Кружа ее по залу, он провел ладонью по ее влажному лбу: — Устала?

— Нет, нет! Еще!...

— Устала! — сказал он и погладил ее по голове. Она открыла глаза. Он стоял рядом.

— Устала ждать? — спросил он.

Она огляделась, вздохнула и тихо проговорила:

— О, господи, ты меня совсем закружил в вальсе.

— В вальсе? — удивился он.

Она встала, положа ему руки на плечи:

— Я сейчас видела чудесный сон. Мы с тобой в зале старой академии танцевали полонез. Тот

самый, помнишь?

Георгий Николаевич подхватил ее и стал кружить по комнате. Она перебирала в воздухе ногами и

весело говорила: — Тихо, тихо. Его разбудишь.

Но Виктор давно не спал и все слышал и видел. Стоял в дверях и еле сдерживал радость. Она

спрашивала: — Ну? Ну говори же, ужасный человек! Ну как там?

Она уже обо всем догадалась, но требовала, чтобы он ей все .рассказал по порядку. А он, улыбаясь,

носил ее по комнате и молчал, отворачивая лицо от ее просящих ладоней. По их щекам катились

слезы. Наконец он опустил ее на пол и сказал: — Иди к Погосьянам, одолжи денег. Закатим завтра

пир! У нас сегодня... Рождество... Хрущеве.

* * *

Возвращение Дружинина на завод произвело там впечатление грома среди ясного неба. Случай по

тем временам был и в самом деле необычный. Большинство радовалось: "разобрались где надо и

поступили по совести, недаром товарищ Сталин говорил о бездушном отношении к людям". Кое-кто,

из числа бдительных, многозначительно помалкивали. Исполняющий обязанности директора завода,

главный инженер, здороваясь с Дружининым в его бывшем кабинете, опустил глаза: — Извините,

Георгий Николаевич, бес попутал. Но ведь сам понимаешь... какая была ситуация... В душе я всегда

считал, что ты ни в чем не виноват. А теперь, поверь, я с преогромным удовольствием займу свое

прежнее место. — "А как голоснул бы я на его месте? — думал потом Дружинин. И, отвечая себе на

этот вопрос, решил: "Если бы я голоснул как он, за компанию", я бы перестал быть самим собой ". И

тут же подумал, что сейчас перестали быть самими собой почти все. "Откуда такое стадное чувство?

— размышлял он, — неужели прав Сталин, который, говорят, где-то в узком кругу за фужером

"Хванчкары", высказал мысль о том, что русский человек по своей природе "царист", то есть,

другими словами, человек, молящийся богу на небе и царю на земле. Но ведь этот "царист" совершил

Великую революцию и, совершая ее, распевал на всю Россию миллионами глоток "Никто не даст нам

избавленья — ни бог. ни царь и ни герой. Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой . —

Нет, он не "царист", он — бунтарь! Но куда подевался его бунтарский дух?": — В последнее время

ему на память часто приходила прочитанная еще в студенческие годы фраза из книжки известного

французского просветителя о том, что мало совершить революцию, необходимо, чтобы народ, ее

свершивший, был достоин этой революции. — "Неужели мы оказались недостойными Октября, —

думал он, — неужели был прав Плеханов?!". — Но здесь Дружинин обрывал себя, мысленно обзывая

жалким ревизионистом...

Дружинину не давала покоя и другая навязчивая мысль:

— Почему, все-таки, меня не арестовали? — гадал он, — почему восстановили во всех правах?

Может быть, мы не знаем чего-то очень важного, а именно там "собака зарыта" и причина всей

трагедии? Может быть и в самом деле существовал заговор лично против Сталина с целью свергнуть

его с поста генсека? А он за это мстит, рубит направо и налево? Но тогда почему на процессах " враги

народа" не говорят всю правду, а сами обливают себя грязью"?. — Этого он объяснить себе никак не

мог. А когда Дружинин вспоминал ночную исповедь Яна, который не мог бы не знать о таком

заговоре и мысленно видел "заговорщиков " Ноделей, он понимал, что его домысел не стоит и

ломаного гроша. И все же причина его реабилитации не давала ему покоя. — Как думаешь, Анюта,

почему меня тогда не тронули? — спросил он жену. Она пожала плечами: — Думаю, что ты родился в

сорочке. — А Васин? — спросил он. — Очевидно, Васин такой же счастливчик. — А ты с Витькой

тоже — в сорочке? — усмехнулся Георгий. — Что ты этим хочешь сказать? — насторожилась она, —

уж не хочешь ли ты сказать, что Ян...

— Если б я знал! — перебил он ее, тяжело вздохнув, — если бы я только знал, что я этим хочу

сказать. Если б я знал!..

* * *

Вскоре был арестован многолетний друг Дружинина, однокашник его по учебе в военной академии

— бывший комбриг Чапаевской дивизии, а после гибели Чапаева ее командир, заместитель

командующего Приволжским военным округом комкор Иван Кутяков.

Потрясенные и удрученные этой новой страшной вестью супруги Дружинины проговорили тогда

почти всю ночь. Говорили о Кутякове, вспоминали свою молодость, старых друзей. — Да.., — грустно

покачал головой Георгий, — иных уж нет, а те далече...

— А помнишь, как в общежитии Академии ты познакомил меня и Зиночку Милютину с

Кутяковым? — спросила Анна.

— Конечно помню, — тихо сказал Георгий. — Это было в его комнате, где он жил вместе с

комдивом Федько...

— Точно, — кивнула головой Анна, — он еще мне тогда неожиданно руку поцеловал.

Они помолчали.

— Зиночка была красавицей, Иван в нее сильно тогда влюбился, — вздохнул Георгий.

— Она это знала, — сказала Анна, — но на свидания приходила с опаской, уж очень боялась

старшего брата, который зорко следил за ее нравственностью. Он, кажется, был замом какого-то

наркома...

— Милютин, — сказал Георгий, — крупная личность, тогда он был замнаркомсобеса, а потом стал

премьером всей России — Председателем Малого Совнаркома...

Они опять надолго замолчали.

— Ведь Иван — весь как на ладони, — вздохнул Георгий, — из беднейшей крестьянской семьи,

самородок, герой, честнейший мужик... Он помолчал и положил ладонь на ее руку: — А знаешь,

Анка, я теперь, пожалуй, не удивлюсь, если они и за мной придут. Теперь уж не удивлюсь. —

Перестань! - строго сказала она, — накаркаешь на свою голову. Плюнь три раза. — Он легонько

пожал ее руку. — Ань, а нет ли у нас в буфете чего-нибудь горячительного? Уж больно тошно на

душе. — Помедлив, она поднялась с постели. — Не вставай, я принесу сюда. Пусть Витенька спит.

Ты представляешь, что с ним будет, когда он об этом узнает? Его кумир, герой чапаевец и вдруг

такое... Не надо пока ему знать об этом... Господи, когда же все это кончится? — с этими словами она

на цыпочках вышла в столовую.

* * *

В школе, где учился Витька, в актовом зале сняли портрет маршала Тухачевского и вместо него

повесили картину художника Саврасова Грачи прилетели". В тот день ребята ходили растерянные и

молчаливые, девочки тоже притихли. Все они очень любили Красную Армию и героев гражданской

войны...

* * *

Когда И.С.Кутяков служил в Москве, командуя корпусом в Московском военном округе, он иногда

заезжал к Дружининым. Виктор всегда встречал его с огромной радостью. Он гордился тем, что такой

знаменитый герой дружит с его отцом и что они вместе учились. Особенно он любил слушать, как

здорово они поют любимую песню Чапаева "Что ты кружишь, черный ворон, над моею головой...".

Иногда Виктор просил дядю Ваню рассказать что-нибудь о гражданской войне и когда тот

соглашался, затаив дыхание, слушал его рассказы о Фрунзе, Чапаеве, боевом друге — командире

чапаевской разведки Иване Бубенце...

Услышав о том, что Кутяков арестован, Виктор замотал головой:

— Нет, нет и нет! Этого не может быть! Ведь он — герой гражданской войны, у него три ордена

"Красного знамени"... Как же можно?! Это все равно, что арестовать самого Ворошилова или

Буденного! — Пап! — бросился он к отцу, — ну, что ты молчишь? Скажи что-нибудь! — Георгий

Николаевич развел руками: — Что я могу тебе сказать? Будем считать, что это — злая сплетня или

ужасная ошибка. — Он положил Виктору руку на плечо и тихо проговорил: — Будем так считать!

* * *

В один из февральских дней Гергий Николаевич и Виктор проезжали на служебной "эмке"

Дружинина по центру и увидели большую колонну демонстрантов, которые несли плакаты с

требованием беспощадной кары для презренных врагов народа Бухарина, Рыкова и другихучастников

" блока ". Поглядев в сторону колонны демонстрантов, шофер повернулся к Дружинину:

— Помню, у нас в деревне девки пели частушку:

Я девчоночка не лед,

И пока не спаренна,

Если Рыков не возьмет,

Выйду за Бухарина.

— Теперь по-другому запоют, — усмехнулся он, — верно, Георгий Николаевич?

Дружинин, не отвечая на его вопрос, негромко сказал:

— У нас в Донбассе, на руднике, любимой песней была старая горняцкая — "Он был шахтер,

простой рабочий". Слышал такую?

— Нет, не приходилось, — покачал головой шофер, — я ж родом Владимирский богомаз, у нас

уголек не добывали.

Виктор не слушал разговора отца с шофером. Он, не отрываясь, во все глаза смотрел на грозную

колонну демонстрантов.

* * *

Со временем Дружинин перестал воспринимать происходящее так остро и болезненно, как

прежде. Он лишь вздыхал и помалкивал. Им овладело несвойственное ему дотоле чувство бессилия и

покорности судьбе. В глубине души он понимал, что теряет истинное "я ", но пытался оправдать себя

тем, что так живут теперь все и что один в поле не воин. Одно время он воспрял духом. Это было,

когда объявили о снятии Ежова с поста наркома внутренних дел и назначении на эту должность

Берии. Ему показалось, что это — примета нового времени, что Сталин одумался и пришел конец

репрессиям, что вот-вот начнется массовое освобождение. Но когда, после короткого затишья, были

арестованы маршал Блюхер, командармы Белов и Алкснис, которые недавно сами участвовали в

судилище над Тухачевским и своими бывшими коллегами, он понял, что ничего не понимает и что все

осталось по-прежнему.

* * *

А время было тревожное. В Европе уже бушевала вторая мировая война. Дружинин понимал, что

она не обойдет стороной, что порогом войны не может долго оставаться согласованная с Гитлером

новая западная граница. Он видел свой долг в том, чтобы сделать все, от него зависящее, для

укрепления обороны. Дружинин пропадал на заводе дни и ночи. Это стало теперь для него самым

главным, его воскрешением из небытия. Он вновь обретал себя в этой жизни, а предстоящие тяжелые

испытания считал чуть ли не искуплением...

* * *

Очень любил Виктор праздничные парады на Красной площади. Его отец в майские и ноябрьские

праздники получал пропуск на гостевую трибуну и всегда брал его с собой. Но на майский парад

сорок первого года, когда Виктору уже минуло семнадцать и он получил паспорт, Георгию

Николаевичу пришлось похлопотать о втором пропуске.

И вот они вместе идут светлым майским утром по нарядному и красочно украшенному

Замоскворечью. На фасадах домов — красные флаги, на административных зданиях — портреты

вождей и плакаты. Нарядно одетые люди спешат на свои сборные пункты, настроение у них

праздничное. Уличные репродукторы разносят звуки маршей и песни хора имени Пятницкого. В

голубом высоком небе широкими кругами ходят голуби. Среди них выделяется своими "финтами"

знаменитый замоскворецкий красавец турман по прозвищу Федька Вертун... Сын обратился к отцу:

— Смотри, что выделывает наш Федя.

Они приостановились и, задрав головы, некоторое время любовались свободным, красивым

полетом золотистых от солнечных лучей птиц.

— Чей же этот красавец? — не без тайной зависти спросил отец, который в годы своего

шахтерского детства на донбасском руднике был заядлым голубятником.

— Его гоняет дворник Ахмед, — ответил Виктор, — знаменитый голубятник.

Глядя на замысловатые " кренделя" турмана, Георгий Николаевич задумчиво проговорил:

— Хорош! Артист! Очень хорош! — Они постояли еще немного, наблюдая за полетом голубиной

стаи, и продолжили свой путь на Красную площадь.

У Черниговского переулка им навстречу попался один из школьных приятелей Виктора. Он

приветственно поднял крепко сжатый кулак и весело на всю улицу провозгласил:

— Привет, маркиз! Пролетарии всех стран соединяйтесь!

Виктор с опаской покосился на отца, а он, провожая насмешливым взглядом паренька, спросил:

— Уж не тебя ли стали так величать?

— Меня, — неохотно проговорил Виктор.

— И ты терпишь?

Виктор промолчал, надеясь, что отец отстанет. Но Георгий Николаевич не унимался:

— Но почему маркиз, а не граф или... князь!

— Уж так получилось, — недовольно пробормотал Виктор и, помолчав, добавил: — Бывают

клички и похуже... А знаешь, как зовут того паренька?

— Как же зовут этого веселого борца за пролетарскую солидарность?

— Халой!

— Халой?! — удивился Георгий Николаевич. — Аппетитная кличка. Но почему же вдруг Халой?

— А потому, что его мать в булочной работает.

Георгий Николаевич расхохотался.

— Ну, в таком разе, ты и впрямь можешь не переживать, маркиз — это, все-таки, звучит. .

* * *

На Красной площади было, как всегда в такие минуты, торжественно и строго. На здании ГУМа

были вывешаны рядом огромные портреты Ленина и Сталина. Трибуны сдержанно гудели, вдоль

ГУМа и Исторического музея застыл четкий строй войск. Без десяти десять на трибуну Мавзолея

поднялись Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин, Каганович и другие вожди. Когда на Спасской

башне куранты пробили десять ударов, из Кремлевских ворот, верхом на гарцующем рыжем

красавце-скакуне выехал нарком обороны маршал Тимошенко в сопровождении адъютанта. Коротким

галопом они поскакали на середину площади. Навстречу им таким же аллюром скакали

командующий парадом маршал Буденный и его адъютант. Копыта их коней звонко цокали по

брусчатке площади. Напротив Мавзолея всадники остановились. Командующий парадом

отрапортовал, нарком принял рапорт, и они в сопровождении адъютантов начали объезжать строй

войск, поздравляя их с международным праздником трудящихся. В ответ гремело тысячеголосое

красноармейское "ура". Оно перекатывалось от строя к строю непрерывной могучей волной. После

объезда войск Тимошенко поднялся на трибуну Мавзолея и стал читать речь. Началась она, как

всегда, словами: — Товарищи бойцы, командиры и политработники... — И, как всегда, мощные

репродукторы повторили дальним эхом конец фразы: — ботники... И так — после каждой

произнесенной наркомом фразы. Это придавало речи какую-то особую торжественность и

значимость.

Выступление наркома закончилось, в Кремле загремели залпы артиллерийского салюта.

Торжественный марш войск начался.

Как и обычно, парад начался маршем бойцов Московской пролетарской дивизии в касках, с

винтовками наперевес. Потом, безукоризненно держа строй, прошел сводный батальон балтийских

моряков. Ленточки их бескозырок, тельняшки, широкие брюки-клеш живо напоминали волнующие

кадры любимых кинофильмов об Октябрьской революции и гражданской войне — "Балтийцы" и Мы

их Кронштадта".

После прохождения военных училищ и академий площадь замерла. Со стороны Исторического

музея доносся веселый и дробный, как весенний дождь по крыше, перестук копыт и на площади

появились лихие тачанки. Оркестр заиграл мелодию популярной тогда песни о гражданской войне —

"Тачанка". Виктор смотрел на тачанки и ему виделся Василий Иванович Чапаев с рукой, простертой в

сторону идущих в "психическую" атаку белых офицеров-каппелевцев, по которым строчит из

"Максима" знаменитая чапаевская пулеметчица Анка... После тачанок загарцевала на рысях

кавалерия и артиллерия в конных упряжках. Первая батарея — на рыжих конях, вторая — на

вороных, третья — на гнедых.

— Почему разные масти? — спросил Виктор.

— Так всегда было в русской армии, — задумчиво проговорил Георгий Николаевич, — традиция.

— Здорово, да?! — восторженно спросил Виктор.

Дружинин старший промолчал. Он не разделял восторженных чувств сына.

Работая в оборонной промышленности, Дружинин частенько размышлял о необходимости

совершенствовать Красную Армию и ее вооружение. "Ведь всем известно, — думал он, — что в

германской армии кавалерия уже давно перестала играть былую роль, что там сейчас главная ударная

сила — танковые дивизии, ведь еще Тухачевский предлагал такую же реформу у нас... Ведь сам же

Сталин заявил, что современная война — это война моторов. Почему же до сих пор мы гарцуем...? "

Подумал он об этом и сейчас, потому и промолчал. В это время на Красной площади появились

артиллерийские дивизионы и зенитная артиллерия на механической тяге и, наконец, танки. — "Вот

это — другое дело, — подумал Дружинин, — таких бы стальных лошадок наклепать, да побольше".

Парад, как всегда, заканчивался прохождением большого сводного оркестра.

Началась демонстрация.

Виктор привык видеть в голове демонстрации колонну вооруженных московских рабочих и в их

рядах поседевших участников баррикадных боев на Пресне в 1905 году. Впереди колонны всегда

гордо шел со знаменем Моссовета плечистый рабочий с окладистой бородой, одетый во все кожаное,

а по бокам у него шли такие же два бородача. Георгий Николаевич рассказывал Виктору о некоторых

людях из этой колонны, которых знал лично. Однажды он указал ему на одного из них в первой

шеренге.

— Видишь вон того невысокого седого мужичка в плаще и кожанной кепке?

— Вижу, — ответил Виктор.

— Запомни! Это — герой Красной Пресни, бывший председатель ее Ревкома, знаменитый

товарищ Седой. А того, что во второй шеренге, третий от края, узнаешь?

Виктор нашел глазами во второй шеренге третьего от края и радостно воскликнул:

— Конечно, узнаю! Еще бы! Это же дядя Марат!

— Он самый! — улыбнулся тогда Дружинин.

Колонна эта всегда проходила под звуки "Варшавянки" и шумные аплодисменты трибун. Но в тот

Первомай сорок первого года колонна вооруженных московских рабочих по Красной площади не

проходила. Виктор хотел было спросить у отца о причине, но, вспомнив о судьбе дяди Марата, осекся

на полуслове. Георгий Николаевич по выражению лица и глаз Виктора догадался о чем тот хотел его

спросить, но не спросил.

Площадь захлестнуло людские море. Гремели оркестры. Над головами демонстрантов плыли

портреты вождей, знамена, плакаты, транспаранты с рапортами о трудовых победах в городе и в

деревне. Проходя мимо Мавзолея, тысячи людей искали глазами Сталина, восторженно приветствуя

его громкими возгласами и красноречивыми жестами. А он, "по-отечески" улыбаясь в усы, время от

времени легонько помахивал им кистью руки. И в тот же момент, как по команде, демонстрантов

приветствовали все остальные вожди.

Наблюдая за праздничными колоннами, Дружинин думал: "Откуда эта любовь к Нему и вера?

Неужели всеми уже напрочь позабыто все, что происходило так недавно? А, может быть, именно за

это такая горячая любовь? Ведь все эти годы их убеждали, что товарищ Сталин всегда защищал и

защищает интересы народа. Сегодня в глазах миллионов он — защитник идеалов Октябрьской

революции, непримиримый борец за счастье народа, продолжатель дела Ленина..." — Невеселые

мысли его прервал голос Виктора: .. Отец, я вынужден тебя скоро покинуть. — Покинуть? —

удивился Дружинин. — Как это? Почему? — А мы договорились, что я, когда будет проходить наша

школа, вольюсь в ее боевые ряды... — Ты хочешь встретить их у Спасской? — Да, — сказал Виктор,

— мы так договорились. — Ну, что же валяй. Я тоже об этом договорился со своими заводскими.

Тоже их жду. . Встретимся дома, за пирожками с капустой. Иди.

У Спасской башни Виктор встретил своих. Маша взяла его под руку:

— Молодец, сдержал слово. Сегодня ты — настоящий рыцарь, маркиз.

— Только сегодня? — улыбнулся Виктор.

— Не будем уточнять, — засмеялась Маша. — Пошли!

* * *

Тот майский вечер они провели в компании школьных друзей. Были песни, танцы, остроумные

тосты, шуточные розыгрыши. Потом Виктор с Машей вышли на балкон и смотрели на сверкающую

огнями праздничную Москву. Он обнял ее и стал целовать. Вдруг она уперлась руками в его грудь,

отстранилась, в глазах ее блеснули слезы.

— Мне сегодня от твоих поцелуев хочется реветь!

— Реветь?! Это почему же?

Маша всхлипнула и уткнулась носом в его плечо:

— Мне ведь уже семнадцать и я не хочу больше прятаться с тобой по темным углам, как девчонка,

укравшая у злой бабушки любимое варенье... Мне стыдно...

— Что же ты хочешь? — спросил Виктор, уже привыкший к ее внезапным переменам.

— Или все, или ничего! — прошептала Маша. И вдруг схватила его за руку и потащила в комнату:

— Хочу танцевать!

Их встретили шутками и остротами. Закадычный друг Виктора, признанный школьный поэт Илья

Боярский по кличке "Боярин", сел за пианино, ударил по клавишам и пропел свой новый экспромт:

Была весна, цвела сирень и пела пташенъка,

Маркиз из Франции приехал покутить.

Ему понравилась хорошенькая Машенька,

Такой "кусочек" было жалко упустить...

— Замолкни, зарвавшийся менестрель! — крикнула Маша, — а то мой прекрасный и благородный

маркиз проткнет тебя своей непобедимой шпагой. — Да! — подтвердил Виктор. — И поставлю свой

кованый каблук на твой холодный и бездыханный труп... — Потом они всей компанией отправились

на последний киносеанс в "Ударник". Там показывали недавно вышедший на экраны фильм

"Истребители", где главную роль играл их любимый Марк Бернес.

Незадолго до конца сеанса Маша шепнула Виктору:

— Давай потихоньку смотается?

— Куда? — поинтересовался Виктор.

— Ко мне, — шепнула Маша.

— Так поздно? А мать?

— Она сегодня ночует у тетки. Пошли!

Маша взяла его за руку и они, не прощаясь с остальными, пригибаясь, чтобы не заслонять экран,

натыкаясь в темноте на чьи-то ноги, пробрались к концу ряда и выбежали из зрительного зала.

* * *

Маша жила в массивном четырехэтажном сером доме дореволюцинной постройки. Такие жилые

доходные дома в канун первой мировой войны вырастали, как грибы, на шумных московских улицах

и в тихих городских переулках. В них занимали многокомнатные квартиры преуспевающие адвокаты,

врачи, чиновники и отставные военные. Комнаты были с высокими лепными потолками, широкими

окнами, большими балконами и овальными балкончиками, которые поддерживались драконами,

русалками и могучими атлантами. В этих квартирах были огромные кухни, длинные коридоры и

черные ходы на задний двор, которыми, в свое время, пользовалась прислуга, посыльные мальчики из

магазинов, кухаркины дети и ухажеры горничных. В тридцатые годы, когда эти квартиры стали

"коммуналками", в коридорах появились висячие телефонные аппараты, вокруг которых стены скоро

были густо расписаны вдоль и поперек именами, фамилиями и номерами телефонов знакомых и

родственников жильцов. На стенах коридоров висели велосипеды, самокаты и детские санки. Между

многочисленными жильцами таких квартир нередко вспыхивали бурные кухонные сцены, но не

надолго. За годы своего совместного коммунального бытия они настолько сроднились, что долго

обижаться друг на друга не могли, а соседские радости и печали стали восприниматься ими как свои

собственные.

Маша Туманова жила с матерью в двух просторных смежных комнатах в одной из таких квартир.

Ее отец, летчик-полярник, погиб на севере, когда Маше едва минуло шесть лет. Его портрет висел в

столовой над деревянным пропеллером, который когда-то он смастерил своими руками.

... Маша осторожно отперла дверь квартиры, пропустила Виктора вперед и приложила палец к

губам: — Тс..ее! — Они на цыпочках прошли по длинному коридору до дверей ее комнат. Только

войдя в свою квартиру, она перевела дух и облегченно вздохнула: — Слава богу, никого не встретили,

а то завтра бы целый день на кухне полоскали мое нижнее белье... Подожди, я сейчас... — Она вышла

в соседнюю комнату, а Виктор уселся на диван, достал пачку "Беломора", закурил. Он много раз

бывал здесь и при ее матери. Антонина Петровна всегда встречала его очень приветливо, называла в

шутку Машенькиным телохранителем и потчевала вишневым домашним вареньем без косточек.

"Надо было бы позвонить для порядка домой, предупредить, — подумал он со вздохом, — но разве

угадаешь, что у нее на уме...". В этот момент в комнату вошла Маша. Она была уже в легком

шелковом халатике и в туфлях-лодочках на босу ногу. В руках Маша держала небольшой круглый

поднос с уже откупоренной бутылкой "Салхино" и двумя бокалами. — Ого? — удивился Виктор —

значит предстоит пир?! — Предстоит, — сказала она без улыбки. — Я хочу сегодня быть смелой. —

Но Вы, уважаемая Мэри, ведь никогда и не были трусихой! — попытался пошутить он, чувствуя что-

то необычное в ее поведении.

— Нет, была, была! — говорила она, наполняя бокалы вином. — Была, а сегодня не буду! Бери

бокал! Виктор взял бокал и внимательно посмотрел на нее, их взгляды встретились.

— Да, да! — быстро проговорила она, — ты правильно меня понял!

Они обнялись и выпили на брудершафт.

— Иди в ту комнату, — прошептала Маша. — Я запру дверь.

Запирая дверь на ключ, она оглянулась и с досадой проговорила:

— Ну, что ты стоишь, как... столб! Иди же! Я сейчас...

* * *

...И вот прозвенел их последний школьный звонок. Окончен девятый класс. Тот день они почти

всем классом провели в Парке Горького. Танцевали, катались на "чертовом колесе", а потом устроили

веселый пикник на лужайке Нескучного Сада с "Розовым мускатом и мороженым. Под вечер всей

ватагой оккупировали палубу речного прогулочного пароходика и всю дорогу оглашали просторы

речной волны песнями и лихими танцами под гитару.

Виктор ударил по струнам гитары и запел:

Девочку из маленькой таверны

Полюбил суровый капитан,

Девочку с глазами дикой серны,

Легкую, как утренний туман...

Капитан подошел поближе и стал внимательно слушать. — Клюнуло! — шепнул кто-то. Когда

песня закончилась, капитан растрогался, попросил переписать ему слова и даже предложил всей

компании проделать еще один рейс на этой "недостойной его жалкой речной посудине" за его счет.

Предложение капитана с восторгом было принято, и второй прогулочный рейс прошел еще веселее,

чем первый.

С пристани Виктор, Маша, Илья со своей Маей отправились к Виктору домой. Его родители уже

переехали на дачу в Пушкино, и они решили воспользоваться этим удобным обстоятельством. Виктор

нашел дома родительскую бутылку какого-то красного вина. Они выпили за их будущий десятый "Б".

Потом Илья, стоя в проеме открытого окна на фоне бледно-розового куста сирени, глядел на Майю

выпуклым немигающим взглядом сумасшедшего Мавра и декламировал строки Пастернака:

... В тот день тебя от гребенок до ног,

Как трагик в провинции драму Шекспирову,

Таскал за собой и знал на зубок,

Шатался по городу и репетировал.

Майя, широко распахнув глаза, влюбленно смотрела на Илью, как на бога, или в худшем случае,

как на забежавшего сюда "на огонек" самого Бориса Пастернака. Но скоро девушки заторопились

домой. Никакие уговоры не помогли, друзьям пришлось со вздохом согласиться и проводить их до

метро. — Могли бы и остаться, — ворчал Илья на обратном пути. — Не надо было смотреть на них

глазами льва холостого, — засмеялся Виктор. Дома они сыграли с горя на сон грядущий пару партий

в шахматы и улеглись спать.

* * *

Разбудил Виктора Илья:

— Вставай, маркиз! — тормошил он его, срывая одеяло. — Тебя к телефону требует какой-то

незнакомый мужик. — Да вставай же ты, черт!

Ничего не понимая спросонья, Виктор вскочил и подбежал к телефону. Звонил секретарь парткома

завода, где работал отец.

— Виктор, — сказал он, — сегодня отец должен приехать в город, так ты ему скажи, чтоб немедля

мне позвонил. Война, брат, началась! Вот, брат, дела-то какие. А в двенадцать ноль-ноль включай

радио, будут передавать правительственное сообщение.

В трубке послышались частые гудки. Некоторое время, ошеломленный известием, Виктор молчал.

Илья вопросительно смотрел на него.

— Война! — прошептал Виктор, — понимаешь, война!!

Они молча быстро оделись и выбежали во двор.

Во дворе было солнечно. Шелест старых лип и тополей сливался с громким птичьим щебетаньем в

радостную утреннюю мелодию. Солнечные дрожащие блики, осевшие на землю сквозь листву, были

похожи на огромных золотисты» бабочек, опустившихся откуда-то с голубых небесных высот. Ребята

уселись на скамейку, закурили, пряча папироски в ладонях. Известие о войне показалось им в эти

минуты противоестественным, нереальным.

— Слушай, маркиз, а может быть, этот дядька того? — сказал Илья и повертел пальцем у виска.

Виктор не успел ответить. Они увидели, как по Ордынке пронеслась защитного цвета "Эмка", потом

услышали, как она где-то за углом со скрипом затормозила и дала тревожный сигнал. Тишина

дрогнула. Птицы смолкли. Ребята переглянулись.

— Нет, — сказал Виктор, — партийный секретарь не "того", он мужик правильный, трепаться не

станет.

Из подъезда вышла пожилая женщина с белым пуделем на поводке. Собачка зло тявкнула на ребят,

подбежала к углу дома и подняла заднюю лапку. Из раскрытого окна второго этажа донеслась

знакомая мелодия танго "Дождь идет".

Ребята поглядели друг на друга и пожали плечами. Скоро приехал Георгий Николаевич. Он еще

ничего не знал. Они ему рассказали о звонке секретаря. Он тут же набрал номер телефона, с минуту

слушал:

— Сейчас еду, — наконец глухо проговорил он, — а ты созывай членов парткома и готовьте

митинг.

Он положил трубку и, стоя у раскрытого окна, некоторое время задумчиво смотрел в сад. Ребята

подошли к нему. Илья спросил:

— Как Вы думаете, Георгий Николаевич, наши танки уже идут на Берлин?

Дружинин повернулся к Илье, поглядел на него рассеянным взглядом и проговорил:

— Да-а-а, ребятки... такие-то дела...

— Но ведь мы же их все равно разгромим в пух и прах! — крикнул Виктор. — Ведь верно?!

— Верно, верно, — проговорил Георгий Николаевич. — А пока отправляйся сейчас же в Пушкино

и сиди там. Учти, чтобы никакой паники! Будь возле мамы. Ты сейчас ей нужнее всех. А я постараюсь

приехать завтра.

И он уехал. Илья помчался к себе домой, а Виктор — на дачу. Он решил проехать до центра на

трамвае. Хотелось посмотреть, что происходит в городе, где-нибудь перекусить, а уж потом — на

вокзал. Прохожие спокойно шли по своим делам, не ведая, что произошло. Он добрался до знакомого

кафе на площади Пушкина, что-то там на ходу проглотил и выскочил на площадь. У памятника

Пушкину, как всегда, лежали живые цветы, молодые папы и мамы баюкали в колясках будущих

великий поэтов. На кудрявой голове Александра Сергеевича спокойно сидел важный и зобастый

белый голубь. В голубом небе медленно плыли крутые пенные облака. Виктор взглянул на них и ему

вдруг показалось, что это вовсе не облака, а морские волны, из которых выходят тридцать три

богатыря с дядькой Черномором впереди. Длинная седая борода Черномора почти касалась крыши "

Известий". Виктор, как завороженный, глядел на это видение,, потом очнувшись, подумал: "Там, где-

то наши с фашистами рубятся, а мне здесь всякие детские сказочки мерещатся... Пижон! — Он

натянул поглубже на лоб свою серую "восьмиклинку" и заспешил на вокзал.

Вагон электрички гудел. Весть о войне уже успела облететь Москву. В вагоне слышались отрывки

фраз: " ...ведь у них же с нами договор", "...Как же они все-таки посмели", "...Ну, ничего, мы им

покажем кузькину мать", "...Неужели уже бомбили Минск?!", "...Будет им Загиб Петрович, запомните

мои слова...". В дальнем конце вагона несколько молодых голосов грянули: "Дан приказ ему на Запад,

ей в другую сторону, уходили комсомольцы на гражданскую войну. ." — Но песня расплескалась в

шуме беспорядочных разговоров и дробном перестуке колес электрички.

В Пушкине, в Зеленом городке, тоже уже всё знали. Мать Виктор и их соседка по даче сидели на

террасе под черной тарелкой репродуктора. Они даже не заметили, как Виктор подошел. По радио

выступал Молотов. Он, как всегда слегка заикаясь, заканчивал читать Заявление Советского

Правительства: "Наше дело правое, враг будет разбит! Победа будет за нами! .

Анна Семеновна, увидев Виктора, вскрикнула:

— Наконец-то! Я совсем потеряла голову!

Виктор рассказал ей все, как было. Мать спохватилась, что ничего еще не готовила и засуетилась у

керосинки. А Виктор побежал на станцию за газетами.

Потом он с ребятами каждое утро бегал на станцию. Они покупали там газеты, узнавали новости,

встречали и провожали воинские и санитарные поезда. Некоторые из санитарных останавливались

надолго. Из опущенных окон вагонов выглядывали бледные лица раненых. Ребята покупали им

газеты и папиросы. Брали у них для отправки им домой треугольнички писем. Некоторым, у кого

руки были в гипсе, закуривали папиросы и неумело свертывали цыгарки. На вопросы раненые

отвечали неохотно. Один из них безнадежно махнул рукой:

— Силища у него громадная, прет, сволочь, как стена.

— А наши как? — допытывались ребята. — Ведь мы же сильней!!!

— Может где и сильней, только на нашем направлении пока что драпаря даем. — Пожилой солдат

с перевязанной головой сказал хмуро и зло:

— Ничего, мальцы, не боись! Мы ему еще дадим прикурить. Придет и наш черед. А ты, сынок,

на-ка трешку и пока эшелон стоит сбегай за маленькой... ублажи раненого бойца.

Санитарные уходили, оставляя запах хлорки, йода и еще чего-то такого, чем всегда пахнет на

железнодорожных путях после поезда.

В сторону фронта через Пушкино шли воинские эшелоны. Они везли покрытые брезентом орудия,

автомашины, пулеметные тачанки, броневики, армейские кухни. Изредка на платформах под

брезентом горбатились танки. Чаще из раскрытых вагонов виднелись лошадиные морды и доносился

теплый и пряный запах конюшни. Однажды из медленно проходящего эшелона донеслись лихие

слова:

"...Этих дней не смолкнет слава, не померкнет никогда.

Партизанские отряды занимали города..."

Это была романтика гражданской войны. И она, как всегда, вселяла в душу Виктора гордость и

веру.

* * *

Виктор Дружинин любил Зеленый городок, у него там было много друзей, с ним были связаны

дорогие и волнующие воспоминания. В этот небольшой иуютный кооперативный дачный поселок на

берегу холодной и быстрой речки Учи каждый год приезжали на лето из Москвы семьи хозяев

маленьких летних домиков, утопавших в густой листве выращенных ими садов. Тихими лунными

ночами в тенистых, облитых серебряным светом аллеях, прогуливались влюбленные парочки юных

московских дачников, а в укромных уголках на спрятанных в густой сирени садовых скамейках

нередко звучало первое робкое признание в любви. Порою, из какого-нибудь загадочного, заросшего

диким виноградом окошка, патефон негромко доносил знакомый голос Клавдии Шульженко или

грассирующий стон запретного эмигранта Александра Вертинского: — И Росс-ийскую ми-илую зе-

млю узнаю-ю я на то-ом берегу-у. . А начавшаяся мировая война с пикирующими "юнкерсами" и

танковыми клиньями, гремевшая где-то у загадочной линии "Мажино", еще не доходила до сердца.

Она отражалась в сознании лишь кадрами военной кинохроники, которую иногда запускали перед

фильмами в Пушкинском летнем саду.

Но теперь все это кануло в тартарары. Проходя по Зеленому городку, Виктор видел много

покинутых дач с заколоченными окнами, осиротевшую волейбольную площадку с провисшей и

порванной сеткой, опустевшие скамьи с окаменевшим птичьим пометом. Да и мысли его сейчас были

далеко отсюда. Все заслонили тревожные сводки Совинформбюро.

Немцы огненной грохочущей лавой продолжали продвигаться вперед, занимая города, которые

еще вчера отстояли на десятки километров от линии фронта. Это казалось невероятным,

противоестественным. "Где же наши главные силы? — с тревогой думал Виктор. — Почему же до сих

пор они не вступают в бой?"...

* * *

Двадцать первого июля день был очень жаркий и душный. С деревьев падали ломкие ветки, в

карнизах домов прятались от солнечного зноя и стонали голуби. Не было обычной прохлады даже в

тенистых замоскворецких дворах. Виктор с Гургеном решили поехать в книжный магазин на улицу

Горького и продать там свои учебники за девятый класс. Улица Горького теперь была уже не такой,

которую видел Виктор в первое военное воскресенье. Зеркальные стекла магазинных витрин были

забаррикадированы мешками с песком, а окна жилых и административных зданий — заклеены крест-

накрест полосками бумаги. Прохожие были деловиты и сосредоточенны. По улице на большой

скорости проносились военные автомашины, проскакал рысью взвод кавалеристов, возле уличного

репродуктора приостановилась группа прохожих послушать последнюю военную сводку, посередине

улицы медленно плыли, похожие на толстые сигары, аэростаты воздушного заграждения — их

тащили за брезентовые кольца девушки — бойцы ПВО.

Ребята продали учебники, купили на вырученные деньги несколько пачек дорогих папирос

"Дюшес", закурили.

— Ну и кислятина, — сплюнул Гурген, — надо было взять наш обычный "Беломор".

— Лопни, но держи фасон, — сказал Виктор.

Вечером вместе с другими ребятами они дежурили на чердаке своей школы. Здесь все было

приготовлено для тушения "зажигалок". На стене висели огнетушители, под ними на ящиках с песком

лежали тяжелые клещи и брезентовые рукавицы. И еще с ними была гитара, они теперь всегда ее

брали на дежурство, чтобы скоротать время. Виктор перебирал струны, негромко напевал

полюбившуюся всем песенку из кинофильма "Истребители".

... Любимый город может спать спокойно

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Ему негромко подпевали. Неожиданно откуда-то издалека донесся басистый фабричный гудок,

потом второй, третий. Через минуту сигнал воздушной тревоги грозовой тучей гудел над городом.

Вскоре послышались разрозненные выстрелы зениток, сначала они были одиночными и, казалось,

беспорядочными, но постепенно слились в сплошной грохочущий гром. По небу заскользили мощные

снопы прожекторов. Теперь небо грохотало и сверкало, как во время ночной обложной грозы. Среди

этого грохота иногда слышалось резкое завывание самолетов. Все бросились к слуховым окнам. В

широко раскрытых глазах ребят застыла тревога и отражались сполохи воздушного сражения. Кто-то

испуганно проговорил:

— Ребята, кажись, на Кремль сбросили...

Тогда заговорили все разом:

— Что ты?

— Типун тебе на язык!

— Кремль левее!

— Вот гады!

Через слуховые окна были видны зарева нескольких пожаров. Все начали строить догадки о том,

что и где горит. Пожары от бомбежки в родной Москве!

Воздушная тревога продолжалась уже более двух часов и, казалось, что вот-вот прозвучит отбой.

Вдруг над их головами с треском раскололось небо. Кто-то испуганно крикнул:

— Бомба!

Виктор быстро взглянул вверх и увидел в крыше большую рваную дыру, а мгновенье спустя от

услышал змеиное шипение: по усыпанному полу чердака кружился раскаленный обрубок большого

удава... Виктор быстро натянул рукавицы, изловчился, со второго раза схватил зажигалку за

стабилизатор и сильно грохнул ее о пол. Потом еще и еще раз. Делал так, как их учили. Капсюль с

горючим отлетел в сторону и бомба, шипя, как змея, стала затухать. В эту минуту кто-то опрокинул на

нее целый ящик песка. Виктор с минуту стоял ошеломленный, вытирая дрожащей рукой потный лоб.

Все произошло так просто и быстро, что он даже не успел испугаться. А в другом конце чердака

ребята в это время гасили вторую "зажигалку". Когда и с ней было покончено, наступила необычная

тишина. Кто-то неуверенно сказал:

— Кажется... мы их... погасили... — И тогда все заговорили наперебой, закричали "ура!", стали

обнимать и поздравлять друг друга. На чердак уже бежали дежурные по школе учителя, девчата.

Среди них была и Маша. Она подбежала к Виктору и внимательно на него поглядела.

— У тебя есть платок?

— Есть, а что? — не понял он, вынимая из кармана скомканный носовой платок. Она взяла

платок, послюнявила его и стала осторожно обтирать ему щеку: — У тебя кровь... ссадина.

Пустяки, до свадьбы заживет, — сказал Виктор, довольный и собой, и тем, что у него на щеке

кровавая ссадина, и тем, что первую помощь ему оказывает Маша. Она неожиданно притянула его к

себе и крепко поцеловала в губы.

Воздушная тревога продолжалась до рассвета.

* * *

На другой день Виктор и Гурген тайком от родителей написали заявления в райвоенкомат с

просьбой призвать их досрочно в Красную Армию.

* * *

Во время очередного приезда отца в Пушкино, Виктор сказал ему:

— Не могу я больше сидеть сложа руки, понимаешь, не могу! Стыдно! Пока в армию не берут,

устрой на завод. Не хуже других буду.

Его поддержала мать:

— Ребенок абсолютно прав. Ты же видишь, он не находит себе места. И я его могу понять. Если

бы я не шила для фронта белье, я бы тоже сходила сума.

На этот раз Виктор постарался пропустить мимо ушей обидное слово «ребенок». Не время было

сейчас спорить с матерью о формулировках. Сейчас она была его союзником.

— Хорошо, маркиз, — сказал Георгий Николаевич, бреясь на террасе у зеркала, — подумаем, куда

тебя определить.

— Что это значит — маркиз?! — настороженно переспросила Анна Семеновна. — Почему ты так

его называешь? Ты что, намекаешь на то, что я воспитала его белоручкой?

— Как?! Разве ты не знаешь? — не унимался Георгий Николаевич, намыливая подбородок. —

Виктор вспыхнул:

— Кончай, отец. Ну что ты в самом деле...

Анна Семеновна недовольно передернула плечами:

— Не понимаю, о чем ты... Ребенок совсем не хуже других. И мне за него... не стыдно... Да, да! Не

стыдно! А если это... плоская шутка... то, право же, она не к месту. . Георгий Николаевич отложил

бритву, обтер лицо полотенцем, улыбнулся:

— Ну, ладно, ладно. Уж больно ты, мать, стала суровой. Не грех ведь и пошутить иногда. А то

совсем закисли.

И он пошел умываться. Прощаясь, он, целуя жену, сказал:

— Ты, брат, расскажи матери, кто тебя в маркизы-то произвел, а то она и вправду на меня

обидится. А виноват-то не я, а Хала?!

— Кто?! — сделала большие глаза Анна Семеновна.

— Какая еще Хала?!

Но Георгий Николаевич, посмеиваясь, уже спускался с террасы к ожидавшей его "эмке".

* * *

Виктор Дружинин был принят на завод в инструментальный цех учеником слесаря-лекальщика.

Завод работал круглые сутки. Ушедших в ополчение кадровых рабочих заменили их жены и

допризывные ребята.

Виктора подвели к старому рабочему в спецовке, похожей на толстовскую блузу. На самом кончике

его мягкого бугристого носа каким-то чудом держались очки в металлической оправе с треснутым

правым стеклышком. Это был знаменитый мастер лекального дела, которого на заводе все

уважительно звали Андреичем. Он поверх очков внимательно оглядел Виктора с головы до ног.

"Оглядывает, как цыган лошадь, еще попросит зубы оскалить", — насмешливо подумал Виктор.

— Знаю, знаю, — скороговоркой проговорил старый мастер, — наслышан. Сынок нашего

директора?

— Не сынок, а сын! — отрезал Виктор.

— Ишь ты! — удивился мастер. — А какая разница? — Сами знаете, — прищурил глаза Виктор.

Старый мастер хохотнул, поправил очки: — Это ты верно говоришь. Знаю. Ну пошли, коли так. — Он

подвел Виктора к индивидуальному шкафчику и достал оттуда куртку-спецовку.

— Возьми-ка, примерь. Это куртка Петра Исаева, он в ополчение ушел. — Наблюдая, как Виктор

ее надевает, сказал: — Почти по плечу, бери себе. — Потом показал рукой на высокий табурет у

обитого жестью стола: — А это теперь твое законное рабочее место. Садись и вникай, буду тебя

ремеслу обучать.

Так Виктор Дружинин стал учеником старого лекальщика Андреича. Виктор внимательно слушал

его слова, наблюдал за его умелыми руками, учился читать чертежи. Поначалу не все у него

получалось, но он трудился со старанием и даже удостаивался иногда скупой похвалы Андреича.

Однажды старый мастер сказал:

— Я твоего родителя давно знаю. Сначала он у нас сменным мастером был, потом начальником

механического цеха назначили, потом директором, а потом... и сам знаешь..., а теперь вот опять во

главе... Он мужик крепкий...

— Отец Вас тоже уважает, говорит, что Вы в своем деле профессор.

Андреич хмыкнул, довольный:

— Ладно, поживем-увидим.

И он заговорил скороговоркой, словно слагал раешник:

— Немец нас никогда не осилит. Ведь наша страна какая? Нет нам ни конца, ни края. А людей у

нас, как народа. Посчитай-ка у проходной завода...

* * *

Любил Виктор Дружинин работать в ночную смену. Ночная смена казалась ему особенно

ответственной. Приятно было сознавать, что москвичи спят дома, а он трудится, он на посту. Значит,

он нужен фронту, нужен даже больше, чем кто-то другой.

Однажды, когда ожесточенные бои шли уже на дальних подступах к столице и воздушные тревоги

сменяли одну другую, Виктор задал Андреичу вопрос, который мучил его с первого дня войны:

— Не могу я понять, куда же делась эта самая пролетарская солидарность? Как же солдаты

Гитлера, сами рабочие и крестьяне, пошли на нас войной? Где же их солидарность?

Андреич долго молчал, поправлял очки, хмыкал носом, потом сказал:

— Я помню, как германцы с нами братались в первую мировую. Было такое дело. Что верно, то

верно... Оболванил их Гитлер. А солидарность-то долго еще надо лекалом доводить... Когда доведем,

тогда уж, почитай, и мировая революция грянет. А пока: смерть фашистским оккупантам! Помнишь,

как в песне: "Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим".

— Пока отдаем, — вздохнул Виктор.

— Отдаем, да не отдадим! — зло сказал Андреич.

Возвращаясь домой после работы, Виктор теперь не стеснялся смотреть людям в глаза. Ему не

стыдно было смотреть на плакат, на котором строгая седая женщина в черном платке, указывая на

него пальцем, восклицала: "Родина-мать зовет!". Иногда она казалась ему похожей на Ниловну из

Горько-вской "Матери", а иногда на Долорес Ибаррури...

* * *

Дружинины уже давно перебрались из Пушкино обратно в город. Их густо заселенный дом

опустел. Почти все мужчины и старшие ребята была в армии, а женщины и подростки, которые не

работали, строилиукрепления на ближайших подступах к Москве. Анна Семеновна тоже была на

оборонительных работах, Георгий Николаевич почти перестал бывать дома, Виктор жил один,

столовался на заводе, но не унывал, надеясь, что скоро все же исполнится его заветная мечта, и он

будет призван в армию. Иногда к нему забегала Маша и несмотря на его протесты прибирала

квартиру и даже стирала кое-какое его бельишко. Днем она работала на швейной фабрике, поэтому

могла бывать у него дома только по вечерам. Однажды, после долгой воздушной тревоги, она

осталась у него на ночь. Они сидели на диване и целовались. Тихо потрескивала "буржуйка", язычки

пламени бросали через щели ее неплотно прикрытой дверки дрожащие блики на стены и потолок.

Неожиданно Маша вскочила, подошла к пуфику, на котором, как всегда, восседал большой плюшевый

Мишка, и повернула его мордочкой к стенке.

— Ты что? — не понял Виктор.

— А зачем он все время смотрит на нас своими пуговками? Ну его...

* * *

В один из последних дней сентября Георгий Николаевич неожиданно приехал домой на рассвете.

Не снимая плаща и кепки, сел к столу и сказал выглянувшему из-под одеяла сонному Виктору:

— Просыпайся, знатный лекальщик, петушок пропел давно...

Понимая, что отец зазря в такую рань не приедет, Виктор вскочил с постели и стал натягивать

брюки.

— Что случилось, товарищ директор?

— Ты ведь запретил директору завода заходить к тебе в инструментальный, стесняешься

родственной связи. Так вот пришлось нарушить твой сладкий сон...

Виктор, продолжая одеваться, внимательно поглядывал на отца.

— Ну ладно, шутки в сторону, — сказал Георгий Николаевич, закуривая папиросу, — получен

приказ об эвакуации завода. Собираться надо и тебе с мамой...

— Как это?! — удивился Виктор. — Ведь она же роет окопы…, а я...

— А ты ждешь повестку из военкомата. Ты это хотел сказать? — перебил его отец. — Знаем, все

знаем. Мир не без добрых людей... Наслышаны...

Виктор смутился, покраснел:

— Ты прости, отец, но...

— Ладно, бог простит.

Виктор искоса поглядел на отца:

— По-моему, мама ни за что не согласится... бросить лопату и уехать.., в тыл. Ты же ее знаешь...

Оба надолго замолчали. Виктор продолжал одеваться, Георгий Николаевич курил.

— Скажи, пап, а здесь кто-нибудь от завода останется? Мастерская какая-нибудь или еще что...

— Хочешь остаться?

— Если мама останется и хотя бы кусочек завода, то мне и сам бог велел...

Георгий Николаевич прошелся по комнате, остановился напротив сына:

— Ты что думаешь, что завод эвакуируется в Сибирь для того, чтобы мы там бабочек сачками

ловили или грибы в тайге собирали? Чтобы победить здесь, надо победить там!... Понял, знатный

лекальщик? Работы там хватит всем — и тебе и маме. — Он помолчал и добавил: — Да и на фронт

оттуда при желании тоже можно попасть.

— Написать заявление в райвоенкомат и уехать? Согласись, отец, это было бы, по меньшей мере...

не по твоему. .

Георгий Николаевич ухмыльнулся, повернулся лицом к сыну:

— Не надо бить ниже пояса. Это прием запрещенный... — Он опять прошелся по комнате: —

Ладно. Еду к маме на Сходню. Они там сейчас копают. . Решим все с ней.

Он быстро вышел из квартиры. Виктор услышал, как хлопнула дверца стоящей возле их садика

отцовской "эмки". Он поставил на остывшую за ночь "буржуйку" чайники, присев на корточки, стал

разжигать в ней огонь. "Буржуйка" зашумела, по лицу его побежали блики от язычков пламени.

Виктор долго задумчиво глядел на эти язычки. Они напомнили ему ночные костры в заводском

пионерском лагере на станции Сходня, где сейчас его мать рыла окопы и противотанковые рвы. А

тогда они пели там песню о печеной картошке и "Широка страна моя родная...". Он вспоминал об

этом и ему показалось, что фантастическая машина времени перенесла его в другой мир, огромный и

холодный, в котором его кое-как обогревает только эта маленькая печурка. Ему стало жалко себя, он

поежился и положил в "буржуйку" еще пару маленьких поленьев. Постепенно его задумчивый взгляд

становился тверже и сосредоточенней. Он уже не видел перед собой веселые пионерские костры, он

ничего не видел. Виктор смотрел на огонь и думал, как ему остаться в Москве, он ни за что отсюда не

уедет. Ни за что! А если военком откажет еще раз, то он знает, как поступить... Запульсировала черная

тарелка настенного репродуктора. Через некоторое время из нее послышалась мелодия

"Интернационала". Виктор снял с "буржуйки" закипевший чайник и начал свою утреннюю трапезу:

ломоть серого хлеба, намазанного вареньем (осталось в банке на самом донышке), и кружка чая. По

радио передавали утреннюю сводку Совинформбюро.

* * *

Анна Семеновна наотрез отказалась покинуть оборонительные работы и ехать в эвакуацию. — Это

было бы с моей стороны преступлением, — сказала она мужу. — Я никогда бы не простила себе это

дезертирство. Когда мы здесь все закончим, я с Виктором обязательно приеду к тебе. Надеюсь, нам

найдется на заводе место... Ты же понимаешь, что я не смогу оставаться здесь, зная что ты там один,

без присмотра... А пока... — Георгий Николаевич крепко обнял жену. Некоторое время они стояли

молча, думая каждый о своем, но это "свое" было для них одним и тем же. Потом Георгий Николаевич

поцеловал ее и, резко повернувшись, широко зашагал к стоящей неподалеку машине. Анна

Семеновна долго смотрела ему вслед, скомканным носовым платочком утирая медленно ползущие по

щекам слезы.

* * *

Завод демонтировали и он несколькими эшелонами должен был эвакуироваться на восток.

Дружинин принял решение ехать с первым эшелоном. Нужно будет прямо с колес брать быка за рога,

— думал он, — на раскачку мне никто время не отпустил". Виктор оставался в Москве с ремонтными

мастерскими, которые должны были развернуться в два цеха: по производству мин и ремонту

военного снаряжения. В день отъезда Георгий Николаевич заехал домой попрощаться с Виктором.

— Прошу тебя о двух вещах — береги маму, а когда она будет уезжать, сам посади в вагон.

— Хорошо, отец. Все будет, как ты сказал.

— Ну, сынок, давай попрощаемся, — сказал Георгий Николаевич, крепко обняв Виктора...

В этот момент в прихожей раздался звонок. Виктор побежал в прихожую и открыл дверь. На

пороге стояли супруги Погосьян.

— Витя, — сказал Арменак Макарович, — мы увидели в окно Георгия Николаевича и решили

зайти.

— Проходите, проходите, — говорил Виктор, пропуская их в квартиру.

— Он еще дома?

— Дома, дома! — громко подтвердил Дружинин, узнав соседей, — заходите, заходите!

Арменак Макарович и Татьяна Михайловна зашли в столовую, вид у них был растерянный.

Георгий Николаевич усадил их на диван, сам присел рядом на стул.

— Извините за вторжение, — сказал Арменак Макарович, — но мы за советом.

— Да, да, — закивала головой Татьяна Михайловна, — именно только за советом. Мы не знаем,

как поступить...

— Нашу лабораторию, — сказал Арменак Макарович — распустили, нам выдали деньги вперед,

но... я же не могу. . сидеть сложа руки... в такое время. Вот мы и решили с Вами... посоветоваться.

— Да, да, — опять закивала головой Татьяна Михайловна. — Арменак Макарович, схватил за руку

Дружинина, — почему все так обернулось?! Как же так, Георгий Николаевич? Как же так?!

Дружинин, слушая их, задумчиво потирал подбородок и вдруг встал и решительно сказал:

— Москву они, Арменак Макарович, не возьмут, кишка тонка! А Вы поедете с моим заводом в

эвакуацию. Согласны?

Супруги растерянно переглянулись.

— Да, да, — сказал Дружинин, — без всяких... Работу Вам, Арменак Макарович, мы там найдем.

А тут сейчас Вам делать нечего. Через полчаса пришлю за Вами полуторку, грузите самое

необходимое — и на Ярославский вокзал. Там наш эшелон.

— Но... — проговорил Арменак Макарович.

— Никаких "но", — перебил его Дружинин. — На вокзал и точка!

Супруги опять растерянно переглянулись. Татьяна Михайловна спросила:

— А Гургенчик?

— А что Гургенчик? — переспросил Дружинин, — и Гургенчика для порядка возьмем. Кстати, где

он?

— Я здесь! — раздался голос Гургена. — Но я никуда не поеду!

Все повернулись в его сторону. Он стоял рядом с Виктором.

— Они должны ехать, а я останусь здесь!

Арменак Макарович вскочил с дивана:

— Что значит "останусь здесь?!", Что это значит?!

Дружинин подошел к Гургену:

— Давай выйдем на минуту.

Они вышли на кухню. Георгий Николаевич сказал:

— Гурген, будь благоразумен. Их сейчас нельзя оставлять одних, ты же видишь в каком они

состоянии.

— Но я... жду повестку из военкомата, — проговорил тихо Гурген, они об этом не знают.

— А я знаю — сказал Дружинин, — но ты должен сейчас поехать с ними, дорога долгая и трудная,

им нужна будет твоя помощь. А там, там я тебе помогу. . Обещаю!

К ним подошел Виктор.

— Но ведь он остается, — кивнул в сторону Виктора Гурген.

— Пока да, — сказал Дружинин, — но он-то остается с матерью.

— Надо ехать, Гурген, — сказал Виктор, — куда им одним? Ты же видишь. А когда довезешь их до

места, отец поможет тебе уехать. Да, пап?

— Помогу. Я понимаю, вы хотели бы вместе. Но... война, брат, диктует свои законы.

Гурген опустил голову.

— Ну, договорились? — нетерпеливо спросил Дружинин.

— Ладно, — вздохнул Гурген, — пусть будет по-вашему. Но клянусь тобой, — повернулся он к

Виктору, — я тебя найду!

— Ну вот и договорились, — облегченно вздохнул Дружинин. — А ты, — обратился он к Виктору,

— помоги им собраться. Я скоро пришлю полуторку, — и он вышел в столовую.

Арменак Макарович и Татьяна Михайловна о чем-то взволнованно негромко спорили, но, увидев

Дружинина, замолчали и посмотрели на него с тревогой и надеждой.

— Все в порядке! — сказал он, — Гурген едет с Вами. Собирайте вещи, ребята Вам помогут.

Встретимся на вокзале, водитель знает номер пути и состав. Мой вагон третий, там и располагайтесь.

Он повернулся к Виктору:

— Ну, сынок, а с тобой давай попрощаемся еще раз! Они обнялись и трижды поцеловались.

Татьяна Михайловна всхлипнула.

— Пиши, — глухо проговорил Дружинин, — а если передумаешь,.. — бронь тебе обеспечена...

Он окинул прощальным взглядом комнату, глубоко вздохнул, надвинул на лоб кепку и вышел из

квартиры.

* * *

Через несколько дней с оборонительных работ вернулась Анна Семеновна. Она стала уговаривать

сына поехать вместе с ней к отцу и там продолжить работу на заводе. Виктор упорствовал, она

настаивала. Доводы ее были такие: будем все вместе, а в такое время это очень и очень важно. Что же

касается работы, то там ее будет не меньше. Кроме того, — говорила она, — Георгию Николаевичу

необходим какой-то домашний очаг. Иначе он при своем круглосуточном бодрствовании долго не

протянет. Я ему там очень нужна.

Виктор понял, что больше морочить голову матери он не вправе и рассказал ей все, как есть.

— Меня должны скоро призвать Ну как же я могу уехать? Написал заявление в военкомат с

просьбой призвать в армию, а сам уехал. Ну подумай, мам, как это будет выглядеть! Написал и

сбежал...

Анна Семеновна долго молча смотрела на сына, потом ушла в другую комнату и прилегла на

постель. Виктор почувствовал через открытую дверь запах валерианки. Он подошел к ее постели:

— Мам, я не мог поступить иначе.

Помолчав, она негромко сказала:

— Набрось на меня плед и растопи печурку. Я постараюсь уснуть.

Виктор поглядел на нее с благодарностью. Он понял, что одержал победу.

Утром Анна Семеновна сказала Виктору:

— Сегодня же иду на наш завод и подаю заявление о приеме на работу. Будем работать вместе до

твоей мобилизации. Они меня не могут не взять, я все же жена их директора. А к папе я поеду, когда

провожу тебя

— Но это может быть не очень скоро, мама. — осторожно сказал Виктор.

— Дай-то бог, — вздохнула она.

— Но... он велел сделать наоборот, он сказал, чтобы я тебя посадил в вагон. А ты ведь сама

говорила о том, что очень нужна папе там... — не очень уверенно произнес он.

— Да, говорила, ну и что? — нервно сказала Анна Семеновна. — Но я пока и тебе здесь нужна не

меньше.

Виктор вздохнул, он понимал состояние матери.

* * *

Виктор знал, что отец и райвоенком — старые приятели, что когда-то, в двадцатых годах, они

вместе где-то работали. Он помнил, что однажды, в какой-то праздник, военком со своей женой даже

был у Дружининных в гостях. И Виктор решил пойти к райвоенкому, попытать счастье. Райвоенком

его принял в тот же день. — Ну-с, с чем пожаловал, дружок? Еще одно заявление принес? —

улыбнулся полковник. Торопясь и волнуясь, Виктор рассказал ему все начистоту.

— Призовите меня, пожалуйста, пораньше, товарищ полковник, — попросил он. — Отцу там, в

Сибири, мать вот так нужна, — провел он пальцем по горлу, — а она не хочет уезжать, пока меня не

призовут.

Полковник, пряча улыбку, сказал:

— Ты, дружок, очень заботливый сын. Вижу, вижу. . и сочувствую. Но призовем мы тебя, когда

придет срок. Раньше никак не можем, годками ты пока не вышел. Понял? А что касаемо моего друга,

а твоего отца, Георгия Николаевича, то он был у меня перед отъездом и полностью одобрил решение

райвоенкомата насчет твоей персоны... Так что придется чуток обождать, — полковник положил руку

ему на плечо: — А теперь, Дружок, иди. У меня дел... не переделать.

Виктор вышел из райвоенкомата злой, как черт. Шел домой и в сердцах думал: "Бездушный

бюрократ и буквоед. Из-за таких, как он, буквоедов мы и драпаем".

* * *

Утро шестнадцатого октября выдалось хмурое и холодное. Сквозь сон Виктор услышал какой-то

стук, проснулся, протер глаза, прислушался. Стук повторился, кто-то стучал в окно. "Буржуйка за

ночь остыла, и в нетопленной квартире было холодно, вылезать из-под одеяла не хотелось. Но в окно

продолжали стучать. Он, чертыхаясь, накинул на себя одеяло и подошел к окну. Стучала их соседка

по дому, богомольная старушка Марья Николаевна. Виктор приоткрыл окно:

— Что Вам, тетя Марья?

— Проснись, касатик, — пугливо заговорила старушка. — И Аннушку разбуди. Немец-то совсем

близко.

— Как?! — не понял Виктор. — Где это " близко? Кто Вам сказал?

— Да уж, никак, к Воробьевым горам подошел... Буди матушку-то... — и она, крестясь, отошла от

окна.

— С кем это ты там разговариваешь? — раздался из соседней комнаты голос Анны Семеновны.

— Да это бабка Марья... Ты еще поспи, а я сейчас... — крикнул Виктор, быстро одеваясь. — Я

сейчас!

С этими словами он выскочил из квартиры.

У подъезда он увидел знакомую трехтонку, на которой работал их сосед, пожилой шофер Данилыч.

Сам Данилыч, его жена и обе дочки бегом выносили из подъезда чемоданы, узлы и бросали их за борт

машины.

— Куда это вы так спешите? — спросил Виктор с усмешкой. — Подарки для фронта грузите?

— Ладно, ладно, — мрачно сказал Данилыч. — Остряк-самоучка.

Он бросил узел в машину и повернулся к Виктору:

— Ты лучше вот что... Зови-ка Анну Семеновну, возьмите кое-какое барахлишко и айда с нами.

Может еще проскочим...

Виктор наконец понял: произошло что-то непредвиденное. Значит, бабка Марья не врет?! У него

тревожно забилось сердце, не спрашивая больше ни о чем, он выбежал на Большую Ордынку.

По небу быстро плыли крутые свинцовые облака. Под ними с громким карканьем кружились стаи

ворон, которые в бесчисленном множестве издавна гнездились в густых ветвях старого парка бывшей

Марфо-Марьинской обители, расположенной через улицу. Виктор увидел необычную картину. Мимо

ворот, где он стоял, группами и в одиночку шли возбужденные люди с котомками за плечами,

некоторые катили тележки с вещами, велосипеды с узлами и чемоданами, привязанными к рамам и

багажникам. Такого Виктор не ожидал. Его охватил испуг. Но тут же мелькнула спасительная мысль:

"Надо сбегать на Пятницкую, поглядеть, как там. Не может же быть, чтоб везде так...".

На Пятницкой было почти безлюдно. Он увидел там закрытые магазины, киоски и палатки . Через

большие окна двух продмагов какие-то люди вытаскивали ящики с товарами. А толпящиеся

неподалеку у подъезда жильцы не обращали на это никакого внимания.

— "Где же милиция?! — лихорадочно думал Виктор. — Где военные патрули?! Куда все

подевались?!

Его распирали гнев, обида и стыд за все, что он сегодня видел. Сжав кулаки, он побежал обратно

домой. Там ожидала мать, он должен был быть сейчас рядом с ней. Пробегая мимо домоуправления,

он увидел во дворе большой костер и дворника Ахмеда-голубятника, бросающего туда пухлые папки

с бумагами. Виктор приостановился и крикнул:

— Зачем жжешь, Ахмед?!

— Приказ выполняем! — крикнул в ответ дворник. — Все жгут! И милиция! И райсовет!

Он повернулся к Виктору и обнажил в смуглой насмешливой гримасе крупные неровные зубы:

— Все жгут и мы жжем, Витька Маркиз. Нам татарам один хрен...

Виктор хотел крикнуть в ответ что-то очень злое, обидное, оскорбительное. Но от волнения не

нашел слов. Сдерживая подступившие к горлу рыдания, он побежал к своему дому.

Анну Семеновну он увидел у ворот. Виду нее был строгий и решительный. Полную фигуру плотно

облегал туго перетянутый кожаным ремнем плащ, слегка надвинутый на висок синий берет

напоминал матросскую бескозырку.

Она протянула Виктору его пальто и кепку:

— Одевайся, сегодня холодно! Мы сейчас же пойдем к нам на завод. Никаких немцев на

Воробьевых горах нет и никогда не будет. Это — домыслы бабки Марьи. Идем!

Виктор с нескрываемым любопытством смотрел на мать, ее решительность придавала ему силы.

— Мам, ты — гигант! — попытался улыбнуться Виктор.

Она взяла его за руку:

— Пошли!

На Серпуховской площади стояло несколько пустых трамваев. Аптека на углу была на замке, возле

продуктового магазина бесплатно раздавали колбасу, консервы и что-то еще.

— Может и нам здесь отовариться, — неуверенно сказал Виктор, — ведь дома-то шаром покати...

— Не говори глупостей! — строго оборвала его Анна Семеновна, — это ведь, черт знает что.

Можно подумать, что кое-кто уже махнул на все рукой... Безобразие! Жалкие паникеры! — она

схватила Виктора за руку: — Мне противно видеть это зрелище! Пошли отсюда быстрее!

В последние дни и в это утро Виктора мучила мысль о том, почему молчит Сталин, почему он не

обращается к людям, не объяснит, что происходит и что нужно делать.

— Как ты думаешь, — обратился он к матери, еле поспевая за ней, — почему товарищ Сталин до

сих пор не выступает по радио? Ведь все это ждут?

— Не знаю, не знаю, — отрывисто, на ходу проговорила Анна Семеновна, ему видней, он ведь...

гений!

Виктор с нескрываемым удивлением взглянул на нее:

— Мам, ты что?!

Вместо ответа она еще крепче сжала его руку:

— А ты не задавай глупых вопросов! Прибавим лучше шагу!

* * *

В проходной завода они увидели толпу работниц, которые слушали военного, стоявшего на

подножке грузовика.

— Кто это? — спросил Виктору ближайшей женщины.

— Да это наш, — ответила она, — Степка Гущин. Токарем был, теперь артиллерийский старшина.

За снарядами к нам приезжает.

Старшина, потрясая сжатым кулаком, продолжал свою речь.

— Так что будьте спокойны и не психуйте! Фрицам Москву сроду не видать! Мало каши ели!

Ясно?!

— Люди говорят, что Гитлер нас окружил, — крикнула одна из женщин, — как быть-то?!

— Говорят, что кур доят! — крикнул старшина.

— А почему все бегут?! — спросила другая.

— Те бегуны, у кого штаны полны! — весело крикнул старшина, — баба с воза — кобыле легче!

— Ишь, какой герой нашелся! — зашумели женщины. — Ты, Степка, насчет нашего пола не

очень! — Лучше скажи, когда немца погоните?!

Старшина поднял руки, успокаивая женщин:

— Ладно, ладно! Я же в шутку про бабу. . Надо же понимать! Давайте за работу, бабоньки!

Грузите побыстрее гостинцы для фрицев и, как говорится, смерть немецким оккупантам!

К грузовику подошел бывший начальник сборочного цеха, оставшийся здесь за главного, встал на

подножку рядом со старшиной и крикнул:

— Сейчас машину подадут к заготовочному, там и загружайте! Мы поможем!

Грузовик въехал на территорию завода, за ним шумной толпой заспешили женщины. Анна

Семеновна и Виктор пошли за ними.

— Я им помогу, — сказал Виктор, — и в цех к Андреичу!

— Он тоже остался? — спросила Анна Семеновна и, не дожидаясь ответа, твердо сказала: — Я

тоже иду им помогать. А потом пойду к этому новому начальнику. И пусть он меня немедленно

оформляет на любую тяжелую работу. Я не хуже других...

* * *

Дул холодный октябрьский ветер, над Москвой тяжело нависли свинцовые тучи. Кое-где они

заслонили собой, похожие на толстые сигары, аэростаты ПВО. Девушки-зенитчицы слезящимися

глазами внимательно оглядывали в бинокли неуютное хмурое небо. Улицы города были пустынны,

дома с окнами, кое-как заклеенными бумажными полосками, чем-то напоминали наспех

перевязанного раненого...

По площадям и переулкам опустевшего Кремля шуршали хрупкие от инея осенние листья,

подгоняемые вечными кремлевскими сквозняками. Старый полуседой ворон, тяжело взмахивая

лохматыми крыльями, перелетел с Успенского собора на крышу здания Совнаркома и уселся там на

карнизе, зло покосившись на двух охранников желтым глазом Ивана Грозного.

В тот вечер, 19 октября, Сталин созвал в Кремле экстренное расширенное заседание

Государственного Комитета Обороны. Он был бледен и немногословен, обвел тяжелым взглядом лица

присутствующих и коротко сказал:

— Положение на фронте всем известно. Будем защищать Москву?

Ответом было гробовое молчание. Молотов, нахмурясь, протирал пенсне, Калинин пощипывал

клин бородки, остальные тоже молчали. Не дождавшись ответа, Сталин обратился к Молотову:

— Твое мнение?

— Защищать! — сказал Молотов, надевая пенсне и преданно глядя в лицо Сталину.

— Михал Иваныч?

— Защищать! — кивнул головой Калинин, — обязательно защищать! — повторил он, прихлопнув

ладонью по столу.

Сталин опросил всех присутствующих, в том числе и приглашенных на это заседание

А.С.Щербакова и В.П.Пронина [А.С.Щербаков в то время — секретарь МГК и МК ВКП(б), секретарь

ЦК; В.П.Пронин — Председатель Моссовета]. Все высказались за то, что Москву надо защищать.

— Хорошо, — сказал Сталин, — я другого ответа не ожидал. Маленков предложил Проект

Постановления ГКО по этому вопросу. — Он бросил взгляд на Маленкова, — но этот Проект не

годится. Я предлагаю новый текст Постановления ГКО.

И, прохаживаясь по ковровой дорожке кабинета стал диктовать:

— Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100 — 200 километров от

Москвы поручена командующему Западным фронтом, генералу товарищу Жукову.

Сталин помолчал и продолжил:

— В городе с 20 октября вводится осадное положение. Нарушителей порядка предписывается

отдавать под суд военного трибунала, — он опять помолчал, потом, сделав рукой наотмашь короткий

энергичный жест, закончил:

— А провокаторов, шпионов и агентов врага — расстреливать на месте.

Окинув присутствующих быстрым прищуренным взглядом, спросил:

— Согласны?

Ответы были:

— Да! Конечно!

— Как всегда коротко и ясно!

— Исторический документ!

— Хорошо, — кивнул, головой Сталин, — Постановление ГКО принимается. Отныне Москва на

осадном положении. Надо, чтобы она стала для врага неприступной крепостью. Думаю, это всем

ясно. Заседание окончено.

С этими словами он подошел к аппарату прямой связи "ВЧ" и начал вызывать командующих

военными округами, тыловых районов страны.

* * *

Выскочив утром из подъезда, Виктор увидел на стене дома незнакомую белую афишку, подбежал и

быстро прочитал. Начиналась она словами: "Сим объявляется... Эти непривычные для его глаз и

слуха слова тут же почему-то, мысленно перенесли его в Петроград первых дней Революции. Они ему

чем-то напоминали слог первых революционных приказов и декретов. А слова о том, что

провокаторов, шпионов и прочих агентов врага нужно расстреливать на месте, привели его в восторг.

Именно такие слова он давно хотел услышать по радио или прочитать в газете. — Давно пора! —

радостно подумал он. И ему вдруг вспомнились слова песенки из кинофильма "Человек с ружьем", в

которой рассказывалось о том, как оборонялся от врагов революционный Петроград:

Черные силы метутся,

Ветер нам дует в лицо.

За счастье народное бьются

Отряды рабочих бойцов.

Насвистывая мотив песенки, он бодро и весело зашагал к заводу.

* * *

Скоро Москва стала военным лагерем. Доты, дзоты, противотанковые рвы и ежи, заграждения из

колючей проволоки опоясали и перекрыли не только ближние подступы к столице, но и многие ее

площади, улицы и перекрестки. Зенитные батареи глубже зарылись в землю, на крышах многих

домов зорко насторожились спаренные зенитные пулеметы, по улицам цокали подковами

кавалерийские патрули. Круглосуточно работали оставленные в городе цеха заводов, фабрик,

мастерские. А со стен домов, с телеграфных столбов, заборов, рекламных щитов, цехов и заводских

проходных — черным по белому: "Сим объявляется...".

* * *

О ноябрьском параде на Красной площади Виктор услышал в своем цехе по радио. Все кто

работал, собрались у репродуктора и, затаив дыхание, слушали все, что происходило на площади.

Слыханное ли дело! Москва в осаде, а товарищ Сталин так спокойно и уверенно говорит о разгроме

немцев и грядущей победе! Потом начался парад. Виктор слушал марши и перед его глазами, как в

детстве в библиотеке у дяди Яна, проходили мимо ленинского мавзолея шеренги красноармейцев с

винтовками наперевес, давая клятву отстоять Москву от фашистов. Только теперь они давали клятву

не одному Ленину, но и товарищу Сталину, который, вопреки всяким дурацким слухам, не только не

уехал из Москвы, но и сам назначил и принимает этот парад. И вот короткий парад окончен. Сводный

оркестр под звуки марша "Прощание славянки" покидает площадь. С минуту никто не проронил ни

слова. Потом кто-то крикнул: — Да здравствует товарищ Сталин! — Все зааплодировали. Когда

аплодисменты затихли, вдруг раздался тенорок Андреича:

Слушай, рабочий, война началася,

Кончай свое дело, в поход собирайся!

Смело мы в бой пойдем за власть Советов,

И как один умрем в борьбе за это!

Поначалу все от неожиданности несколько растерялись, но тут же пришли в себя и опять шумно

зааплодировали. А старый мастер, стараясь перекричать овацию в свой адрес, скомандовал: —

Хватит! Хватит! Наши винтовки нынче — станки! Включайте рубильники и к бою, сынки!

На следующее утро Виктор написал еще одно, третье письмо, на имя райвоенкома. В заявлении он

писал: "Уважаемый товарищ полковник! Я опять вынужден отвлечь Вас от важных дел. Но после

парада на Красной площади, с которого они все, наверное, пошли на передовую, я не могу больше

ждать. Если и на это мое заявление ответа не будет, я поступлю по-своему".

* * *

Прошло две недели, но повестки из военкомата все не было. "Что же делать? — думал Виктор. —

Неужели опять идти на поклон к этому полковнику? Но ведь он может запросто и за дверь выставить,

от такого формалиста все можно ожидать. А может плюнуть на эту чертову повестку и обойтись без

нее?..". Но, обдумывая последствия этого шага, решил, что этого делать нельзя. Во-первых, он не мог

быть таким безжалостным к матери, во-вторых, он нарушил бы договоренность с отцом, а в-третьих,

его могли бы на заводе посчитать дезертиром трудового фронта... Нет, так поступить он не мог. Надо

было ждать и надеяться. И он решил ждать своего часа.

* * *

В последнее время москвичи, слушая утреннюю сводку Совинформбюро, всякий раз ожидали

услышать наконец сообщение о том, о чем они так давно мечтали услышать — о победе под Москвой.

Ведь они теперь каждый день видели, как через город к фронту шли все новые и новые войска —

пехота, артиллерия, "Катюши". Вся Москва была полна слухов о том, что на фронт уже прибыли и

продолжали прибывать дивизии сибиряков и кавалерийские корпуса, говорили и о том, что под

Москвой появилось много новых истребительных авиаполков бесстрашных сталинских соколов...

Говорили, что сам Сталин ездил на передовую, осматривал вместе с Жуковым позиции и сам

определил направления наших главных ударов. В общем, все с нетерпением ожидали чрезвычайного

сообщения.

* * *

...Рано утром 6 декабря Виктор проснулся от глухого далекого гула. "Началось!" — радостно

подумал он и, вскочив со своего дивана, в одних трусах вбежал в комнату, где спала мать.

— Ма! Началось! Ура!

Но она уже тоже не спала, лежала с широко открытыми глазами, чутко прислушиваясь к далекой

артиллерийской канонаде.

— Слышу, слышу! Наконец-то! Слава богу!

* * *

Потом была долгожданная сводка Совинформбюро о начале контрнаступления наших войск под

Москвой, шумный, со слезами на глазах, радостный митинг в цехе, где старый мастер Андреич, после

окончания митинга, бросив на пол кепку, прошелся по кругу вприсядку.

Скоро в сводках замелькали названия освобожденных от немцев городов — Солнечногорск, Истра,

Клин, Калуга, Калинин...

— Боже мой! — восклицала Анна Семеновна, — неужели они их занимали! Читаю и глазам своим

не верю!

* * *

Заводские мастерские, где работал Виктор, давно превратились в маленький завод. Там теперь не

только изготовляли рубашки для снарядов и мин, но производили также сборку и ремонт различной

боевой техники. Лекальщику Дружинину был присвоен четвертый разряд и мастер Андреич стал

называть его своим наследником. Анна Семеновна с октября тоже здесь работала в должности

табельщицы, но была очень недовольна своей должностью и обзывала ее непонятным для всех

иностранным словом — синекура. — Зачем сегодня нужна какая-то табельщица-надсмотрщица! —

сетовала она. — Все и так работают не за страх, а за совесть. А эта дурацкая доска с номерками

только унижает людей! — Она даже написала об этом в одном из писем Георгию Николаевичу. В

своем ответном письме он пожурил ее за это и назвал карасем-идеалистом. Анна Семеновна очень

огорчилась такому ответу мужа и даже однажды пожаловалась Маше, которая в последнее время

частенько забегала к ним по вечерам и стала для Анны Семеновны другом дома и желанным гостем.

* * *

Однажды поздней январской ночью Виктор проснулся от звука чьих-то осторожных шагов. Он

приоткрыл сонный глаз и увидел... отца! Виктор зажмурился, помотал головой, прогоняя сонное

видение, натянул на голову одеяло. Но видение не собиралось никуда пропадать. Оно продолжало

свою осторожную поступь по квартире. Виктор насторожился: "Что за черт! — подумал он , — и в

самом деле кто-то вышагивает. .".

Он сбросил с себя одеяло, вскочил на ноги и опять увидел отца, который распаковывал в прихожей

свой чемодан. И веря и не веря своим глазам, Виктор громко крикнул:

— Ма! Отец приехал! — и бросился в прихожую.

Следом за ним, набросив впопыхах на плечи легкий ночной халатик, вбежала туда полусонная

Анна Семеновна. С возгласом: "Это ты?!" она повисла у него на шее. Бурная встреча продолжалась и

в столовой. Когда жена и сын угомонились, Георгий Николаевич рассказал о том, что вчера его

неожиданно вызвал нарком и что он прилетел на самолете командующего округом. По какому

вопросу вызвали он не знает, но предполагает, что дело важное, иначе не стали бы срывать с места.

— Все выяснится завтра, а пока угощайте чаем, медок я вам в подарочек все же успел прихватить.

Они проговорили до рассвета за морковным московским чаем и вкуснейшим сибирским медком.

Рано утром Анна Семеновна заспешила на завод, а Георгий Николаевич — в Наркомат. Виктор сказал,

что ему надо идти в ночь и он еще пару часиков вздремнет.

— Очень хорошо, — сказал Георгий Николаевич. — а ты, Анюта, сегодня отпросись, скажи, что я

неожиданно с неба свалился.

— А это удобно? — спросила она.

— Удобно, удобно. Впрочем, я им сам из Наркомата позвоню, а если удастся, то и заеду к ним.

Значит, договорились? — спросил он с порога. — После совещания я в любом случае появлюсь дома.

* * *

Войдя в кабинет наркома, Дружинин увидел его стоящим за столом. Он разговаривал по телефону,

а рядом в креслах сидели два знакомых директора и не спускали глаз с наркома, внимательно

прислушиваясь к разговору. Никто из них не заметил вошедшего Дружинина. Он понял, что им

сейчас не до него и, осторожно ступая, присел на стул рядом. Закончив разговор, нарком осторожно

положил трубку кремлевской "вертушки" и некоторое время молчал, сосредоточенно смотря перед

собой. Потом очнулся и обвел глазами присутствующих:

— Вам все ясно? Я не зря вас вызвал, через час нас примет товарищ Сталин.

— А что конкретно будет интересовать товарища Сталина? — спросил один из директоров.

— А полегче вопрос ты бы не мог мне задать? — в тон ему спросил нарком и добавил: — Речь, по-

видимому, пойдет о последнем спецзадании. Но нужно быть готовыми к любому его вопросу.

— Но ведь в этом деле не все зависит от нас, — сказал Дружинин. — Не мешало бы подтолкнуть

"хозяйство" Устинова.

— Частицу "но", Георгий Николаевич, забудьте здесь и не вздумайте произносить там. Никаких

"но" для нас не существует, если речь идет о задании ГКО. А там, у товарища Сталина, думайте, что

говорите и наперед батьки в пекло не лезьте... Иногда лучше промолчать. В случае чего, я помогу. .

Трудности есть, но жаловаться нам не к лицу. Ясно?

— Понятно!

— Вопрос ясен!

— Будем на высоте! — в три голоса ответили директора.

Все они были очень взволнованны предстоящей встречей и отлично понимали, что и самого

наркома надо подбодрить.

— И никаких бумаг! — предупредил он. — Все должно быть здесь, — и он постучал пальцем по

лбу.

В Кремль они поехали на машине наркома. В дороге никто не проронил ни слова, каждый старался

представить себе, что их там ожидает. Нарком имел постоянный пропуск в Кремль, остальным

пропуска были заказаны заранее. Дружинин давно здесь не бывал и потому, проходя по территории

Кремля до здания Совнаркома, внимательно приглядывался: "Все, как и до войны, — с

удовлетворением подумал он, — также державен и величествен, а коммуфляжи на стенах и асфальте

и краска на куполах делают его лишь суровей и сосредоточенней".

Он вдруг поймал себя на мысли, что Кремль сейчас похож на русского богатыря в боевом шлеме и

стальной кольчуге, готового к жестокой битве с чужеземным захватчиком...

Но вот они уже поднимаются по широкой полукруглой мраморной лестнице Совнаркома на второй

этаж и предъявляют в очередной раз пропуска дежурным офицерам службы госбезопасности. После

тщательного осмотра пропусков их пропускают в длинный коридор, ведущий в святая святых Кремля

— помещения, где обитает товарищ Сталин. Кабинет-приемная Александра Поскребышева,

многолетнего помощника Генсека, недавно возведенного в генералы, был обставлен в строгом

кремлевском стиле — стены облицованы под дуб, массивный стол под зеленым сукном, коричневые

кожаные кресла возле него и стулья вдоль стен, обитые кожей такого же цвета. Поскребышев, не

вставая с кресла, поздоровался, взглянул на часы и сказал, что придется немного обождать. Вскоре из

кабинета Сталина появился чем-то озабоченный Каганович, облаченный в мундир железнодорожного

наркома. Слегка кивнув головой в сторону присутствующих, он быстро прошел мимо и вышел из

комнаты. Поскребышев поднялся из-за стола и пригласил следовать за ним. В смежной комнате, где

располагалась личная охрана Сталина, вошедших зорко «обшарили» глазами, поинтересовались, нет

ли у них, случайно, какого-либо оружия, а одного из директоров вежливо попросили не утруждать

себя лишней ношей и оставить у них свою папку-планшет. Услышав это, министр строго посмотрел

на виновника и укоризненно покачал головой:

— Я же предупреждал... Черт знает что...

Только после этого генерал охраны приоткрыл первую и вторую массивные двери кабинета

Сталина. Они увидели Сталина, стоящего у стола и читающего какую-то бумагу. Бросив взгляд на

вошедших, он кивнул им головой, то ли здороваясь, то ли приглашая войти. Пройдя пару шагов от

двери, нарком остановился и сделал рукой знак остальным остановиться рядом и пристроиться к

нему. Тем временем, Сталин закончил чтение, отложил бумагу, неслышно ступая по высокому ворсу

алой ковровой дорожки, неторопливо вышел на середину кабинета и без всяких предисловий

обратился к наркому:

— Как обстоит дело с выпуском новой продукции и как его можно ускорить?

— Изготовление первой опытной партии, товарищ Сталин, идет полным ходом и по

утвержденному графику, — ответил нарком. — Что же касается нового срока... — он нахмурил лоб и

сдвинул брови, подыскивая нужные слова, — то здесь надо все подсчитать. Сию минуту я не

рискую...

— А что скажете Вы? — Сталин перевел взгляд на директора завода, стоящего по правую руку от

наркома.

Директор расправил плечи и с воодушевлением ответил:

— Дорогой товарищ Сталин! Всенародный лозунг: "За Родину! За ... (Дружинин мгновенно

покрылся краской: "Неужели скажет "За Сталина"?!) — Победу!" для нас также священен, как и для

бойцов Красной Армии! Конечно мы выполним Ваше ...

Дружинин вытер платком взмокший лоб. Сталин поморщился и перебил его:

— Зачем говорить лозунги?! Я лозунги сам умею говорить!

И обратился к Дружинину:

— А что скажите Вы, товарищ Дружинин? Скажите свое мнение пока Ваш нарком размышляет.

Он погладил ус и сощурил глаза:

— Ваш нарком хороший человек, но Ваш нарком хитрый человек. Вы знаете, о чем он сейчас

думает? Он думает о том, как бы не продешевить... — Сталин взглянул на наркома, выдержал паузу и

опять обратился к Дружинину: — Так что Вы мне скажете на сей счет?

Дружинин никогда не думал, что Сталин знает и помнит его фамилию, но это придало ему

уверенность и он, волнуясь меньше, чем ожидал, ответил:

— Я считаю, товарищ Сталин, что выражу наше общее мнение, если скажу, что сегодня мы,

оборонщики, должны меньше просить, а больше производить.

— Умные речи приятно слышать, — проговорил Сталин, — не правда ли, товарищ нарком?

— Это наша принципиальная позиция, товарищ Сталин, — сказал нарком, — но для точного

ответа необходимо взвесить все возможности. Я буду готов доложить Вам сегодня к двадцати трем

часам.

— Хорошо, — кивнул головой Сталин. — Это уже деловой разговор.

Потом он говорил о том, что разгром немцев под Москвой и продолжающееся зимнее наступление

Красной Армии потребовали больших людских и материальных потерь.

— Не надо думать, — говорил он, прохаживаясь по кабинету, — что Красная Армия побеждает без

потерь, что Красной Армии это дешево обходится. Кто так думает, тот отрывается от реальности.

Красная Армия вправе требовать от нас скорейшего пополнения не только новой техникой, но и

самой передовой техникой.

На прощание Сталин пожелал успеха в обеспечений Красной Армии и новейшей техникой. О том,

что он ждет от наркома ответа на интересующий его вопрос Сталин не напомнил.

* * *

Выйдя из Кремля, нарком сказал:

— Жду Вас всех у себя через три часа, обсудим, как выполнить указание товарища Сталина. И

сегодня же Вы должны отправиться восвояси. Самолет предоставлю свой.

Дружинин шел домой не спеша. Думы его были о Сталине. Сегодня он почти физически ощущал

какую-то магическую силу, исходящую от этого человека. Она подавляла мысль и сковывала волю.

Раньше, когда ему об этом рассказывали другие, он не очень-то верил. Теперь хотел сам разобраться в

этом ощущении, понять причину.

— Что это? — думал он, — слепое преклонение перед Истиной в последней инстанции? А может

быть гнет Авторитета? Но ему доводилось в свое время беседовать с Рудзутаком, Орджоникидзе.

Чубарем... А в студенческие годы он с группой студентов-парттысячников был на беседеу Бухарина...

Но нигде не ощущал ничего подобного. И хотя он считал себя не очень-то робкого десятка, в конце

концов признался себе, что это — элементарный страх... Так думать не хотелось. И он, как уже много

раз в последнее время, спрятался от неприятных мыслей за спасительным доводом: сейчас не время

копаться в чувствах. Сейчас есть дела поважнее. Чтобы он ни думал и гадал, а сегодня у него особый

день. И не только для него, но и для всего завода...

Они с нетерпением ожидали его прихода. Анна Семеновна сварила кислые щи с американской

тушенкой и поджарила картошку, к чаю была подана привезенная банка меда. По случаю семейного

торжества она достала и припасенный ею на всякий случай пузырек медицинского спирта. — У нас

сегодня прямо-таки царский стол, — улыбнулся Виктор. Слюнки текут. — Мы так давно, сынок, не

сидели вместе за этим столом! — вздохнула Анна Семеновна. — И бог знает, когда еще раз так

придется...

Георгий Николаевич пришел домой в приподнятом, настроении. Увидев накрытый стол, широко

развел руки и улыбнулся:

— Вот это по-нашенскому, по-сибирски.

— Но сначала твой подробный отчет, — сказала Анна Семеновна, усаживаясь во главу стола, — а

то у сына уже давно слюнки текут.

— У меня, между прочим, тоже, — заметил Георгий Николаевич, усаживаясь на свое обычное

место, по левую руку от хозяйки.

Нарочито, не торопясь, наполнил свою рюмку и торжественно объявил:

— Спешу Вам доложить, что сегодня имел честь пожать руку. . товарищу Сталину.

— Сталину? — сделала большие глаза Анна Семеновна.

— Самому Сталину? прошептал Виктор.

— Как ты думаешь, — обратился Дружинин к Анне Семеновне, — нашему знатному лекальщику

можно налить по этому случаю несколько капель?

— Можно, можно, — нетерпеливо проговорила она, но ради бога, не тяни.

— Все будет доложено самым добросовестным образом, — сказал Георгий Николаевич, — но

давайте начнем нашу трапезу, ибо через час я должен быть у наркома и сегодня же вылететь обратно,

— с этими словами он чокнулся с Виктором и тут же выпил свою рюмку.

Он сейчас немножко лукавил, ему просто очень хотелось поскорее снять нервное напряжение и

расслабиться.

— В Кремль мы прибыли ровно в двенадцать ноль-ноль, — начал он.

А дальше последовал подробный рассказ, иногда даже в лицах, с поглаживанием несуществующих

усов и грузинским акцентом.

— В конце беседы он пожал нам руки и пожелал успеха, закончил Георгий Николаевич и спросил:

— Ну, как? Впечатляет?

Виктор был в восторге от всего услышанного. Что же касается Анны Семеновны, то она,

помолчав, вздохнула:

— Все это, конечно, впечатляет. Но увы, в свое время он сердечно пожимал руки и даже

похлопывал по плечу очень многих...

Виктор с неудовольствием взглянул на мать, — он понял о чем она, но не одобрял ее намека.

Георгий Николаевич тоже, конечно, ее отлично понял, но и ему не хотелось сейчас об этом думать:

— Не надо, Аня, — проговорил он. — Не надо! Не время! — Он поднял последнюю рюмку: —

Пусть скорее придет наша Победа!

Потом они говорили о своих семейных делах.

— Ты не меняешь своего решения? — спросил Георгий Николаевич, обращаясь к Виктору. —

Может быть поедешь с мамой ко мне, а уж потом в армию?

— Нет, отец, — сказал Виктор, — не для этого я писал заявления военкому, чтобы потом убегать.

Виктор ожидал и опасался этого разговора. Анна Семеновна всплакнула:

— Он не хочет ничего слушать. Никакие мои доводы не действуют.

Она с надеждой посмотрела на мужа, ожидая его поддержки. Но Георгий Николаевич, взглянув на

нахмуренное лицо Виктора, вздохнул и промолчал.

Прощаясь, они говорили друг другу бодрые слова. Обнимая и целуя сына, Георгий Николаевич

сказал:

— Держись, Витек! И в воде мы не потонем, и в огне не погорим! Правда, мать? — обернулся он к

жене.

Она смотрела на мужа и сына глазами полными слез, потом тихо прошептала:

— Дай-то бог, чтобы было так...

— Ты помнишь наш уговор? — спросил Георгий Николаевич у Виктора.

— Конечно! — ответил Виктор. — Доставить маму до вагона в целости и сохранности.

— То-то, — погрозил пальцем Георгий Николаевич. — Мать, ты слышишь? — он говорил это

бодрым голосом, чтобы сгладить горечь расставания.

— Слышу, — прошептала она, — слышу.

И, не выдержав, бросилась ему в объятья.

...Вечером она сказала Виктору: — Я пойду с тобой на завод.

— Но ведь тебе сегодня разрешили...

— Нет, нет! Я пойду с тобой. Я не могу быть здесь сейчас одна. Там, с людьми, будет легче.

* * *

Совещание у наркома было долгим и бурным. Но они нашли резервы, чтобы изготовить опытную

партию новой продукции досрочно. Довольный нарком отправился с докладом в Кремль, а Дружинин

со своими коллегами — на аэродром. Самолет наркома к утру доставит их в Челябинск, откуда они

разъедуться по своим заводам.

* * *

Прошло еще долгих пять месяцев, прежде чём пришла заветная повестка из райвоенкомата. За это

время Виктор опять не раз всерьез подумывал о побеге на фронт. Но его сдерживало присутствие

матери, он не мог нанести ей такого предательского удара, даже когда получил письмо от Пургена,

который уже был в запасном полку и горячо звал Виктора к себе.

Но вот наконец наступил долгожданный день.

Анна Семеновна и Маша провожали его на Павелецком вокзале. На перроне было людно и

суетливо. У дверей и окон вагонов слышались и бодрые напутствия, и откровенные всхлипывания, и

клятвенные заверения в вечной любви и верности.

— Пиши, Витенька, чаще, — быстро говорила Анна Семеновна, — и никогда не теряй головы! Ты

слышишь? На фронте надо иметь холодный рассудок. Война — это не игра в казаки-разбойники! Ты

меня понимаешь?

— Конечно, мама.

— Но почему же ты улыбаешься?

— Можно подумать, что ты сама всю жизнь провела в боях и походах, — засмеялся он, прижимая

ее к своей груди.

— О! Какой же ты еще ребенок! — прошептала она.

Маша молча стояла рядом и почти не мигая, смотрела на Виктора.

Неожиданно по радио хрипловатый и совершенно равнодушный ко всему на свете женский голос,

объявил отправление. Проводница захлопнула свой черный клеенчатый "талмуд" и громко объявила:

— Товарищи-граждане! Поезд отправляется! Отъезжающие быстренько в вагон!

— Быстренько! — Анна Семеновна порывисто прижала голову Виктора к груди. Он поцеловал ее

и стал осторожно высвобождаться из ее дрожащих рук.

Ему помогла Маша, испуганно воскликнув:

— Ой, поезд тронулся!

Только после этого Анна Семеновна очнулась и выпустила Виктора, который тут же попал в

объятия Маши:

— Пиши чаще! Буду очень ждать! — быстро шептала она, — буду всегда тебя очень ждать!

Виктор поцеловал ее в соленую от слез щеку и вскочил на подножку вагона.

Анна-Семеновна и Маша долго шли по перрону за поездом, натыкаясь на других провожающих,

посылая Виктору прощальный привет простертыми к нему и небу ладонями. Он тоже долго махал им

кепкой и вошел в вагон лишь после того, как их две маленькие фигурки слились с другими, а потом

растворились вместе с ними в серой дымке. Уже дробно стучали колеса, в окнах вагона замелькали

столбы, будки стрелочников, шлагбаумы. Пассажиры стали обживаться, кто-то стелил постель, кто-то

собирался ужинать, из соседнего купе послышалось щелканье фишек домино. Виктор почувствовал

усталость. День был суматошным. Сначала проводы в цехе, напутствие Андреича и первый в его

жизни полный стакан водки за Победу. Потом проводы дома, правда без водки, но тоже с

напутствиями и что хуже всего — со слезами.. Виктор постелил постель, залез на свою вторую полку,

закутался в одеяло, согрелся и сразу уснул.

* * *

Проводив Виктора, Анна Семеновна и Маша приехали на Ордынку.

— Ты, Машенька, немножко помечтай здесь на диване, — сказала Анна Семеновна, — а я

поставлю чайник и приготовлю что-нибудь на ужин.

— А я пока заведу его любимую пластинку. Можно? — спросила Маша.

— Ну, конечно, — погладила ее по плечу Анна Семеновна, — ты имеешь в виду "Брось сердиться,

Маша, ласково взгляни"? — грустно улыбнулась она.

— Да, — смущенно ответила Маша, — но, может быть... она Вам не нравится? Тогда можно...

другую.

— Ну, что ты, что ты! — воскликнула Анна Семеновна, — это и моя любимая! У меня с ним

совершенно одинаковый вкус...

Потом они пили чай и тихо беседовали, вспоминая мирные дни, школьные проделки Виктора и его

друзей. Маша вспомнила их дуэт на вечере самодеятельности, после которого его нарекли Маркизом.

Задумчиво помешивая ложечкой чай, Анна Семеновна стала вспоминать и свою молодость. И

разоткровенничавшись, рассказала даже о том, как первый раз в жизни по уши влюбилась в молодого

аптекаря, очень похожего на Чехова...

Увлекшись воспоминаниями, она достала альбом фотографий и кадры семейной хроники,

сопровождая рассказами о грустных и забавных эпизодах их жизни. Они разыскали и с интересом

долго разглядывали фотокарточку, на которой был весь 7-й "Б", вместе со своим классным

руководителем — историчкой Лидией Дмитриевной. А над их головами во всю стену висел плакат, на

котором огромными буквами было написано: "Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое

детство!" — Перелистывая альбом, Маша обратила внимание на то, что многие "окошечки" альбома

пустовали. Она поняла причину и вздохнула:

— Они похожи на закрытые ставнями окна.

— Увы... — тоже вздохнула Анна Семеновна, — мне они больше напоминают тюремные оконца.

Но вот это фото никогда не покинет своего места! Никогда! — сказала она, гладя рукой фотографию,

на которой был изображен молодой человек в полосатой арестантской робе и в шапочке без козырька.

— Это мой бедный брат на царской каторге. Ты, видимо, слушала от Виктора о его судьбе...

— Да, да, — прошептала Маша, — я знаю... - Анна Семеновна долго молча смотрела на лицо

брата, продолжая гладить фотографию, потом тяжело вздохнула: — Его давно уже нет в живых...

— Как?! — подняла брови Маша, — Виктор мне говорил, что Ваш брат. . возможно, послан...

— Я знаю, Машенька, — перебила ее Анна Семеновна. — Но это детский бред, правда, мы пока

его не разочаровываем, пусть живет своей мечтой.

Она, продолжая гладить фотографию и глотая слезы, помолчав, тихо сказала:

— Наш друг доверительно рассказал, что Яна убили еще в тридцать восьмом, а его жена

покончила с собой в лагере Алжир.

— Где?! — изумленно прошептала Маша, — в Алжире?!

— Да, моя девочка, в Алжире. Так заключенные там, несчастные люди, прозвали Акмолинский

Лагерь Жен и Родственников так называемых врагов народа.

— Но... что ее заставило? — опять шепотом спросила Маша.

— Ох, Машенька! — вздохнула Анна Семеновна, — и зачем я все это тебе рассказываю! Грех на

душу беру.

— Ну, что Вы, Анна Семеновна, я ведь все понимаю... не маленькая.

— Была она очень интересной женщиной. Красота, Машенька, не всегда благо. В этом проклятом

Алжире ей не давала прохода местная гулаговская шпана и довели ее до ручки... Понимаешь? Она,

бедная, не выдержала и запустила себе в вену иголку.

— Какой ужас! — воскликнула Маша.

Анна Семеновна внимательно посмотрела на ее испуганное лицо и еще раз подумала: " Зачем я все

это ей рассказываю! Кто меня тянет за язык... Жалкая истеричка!".

Они надолго замолчали. Маша была потрясена всем услышанным.

* * *

Через несколько дней после отъезда Виктора Маша на том же вокзале провожала Анну Семеновну

в Челябинск. Прощаясь и целуя Машу, она говорила:

— Я счастлива, что Витя любит такую чудесную девушку, как ты, Машенька. И я всем сердцем

желаю, чтобы все ваши мечты сбылись. Ты меня понимаешь?

— Да, конечно, — отвечала смущенная Маша. — Я тоже... надеюсь, Анна Семеновна.

— Так и будет, так и будет, Машенька, — говорила Анна Семеновна, гладя ее по плечу.

ГВАРДИИ СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ

Часть вторая

До Саратова тащились четверо суток. Дергаясь и содрогаясь, поезд остановился наконец где-то на

запасных путях. Виктор не стал ждать покуда поезд подадут к перрону, он подхватил свой чемоданчик

и спрыгнул на рельсы. Все пути были наглухо забиты составами. Многие из них состояли из

пассажирских и товарных вагонов. Бог знает, к каким только железным дорогам не были они

приписаны до войны. И к южным, и к северным, и к западным, и к восточным. Возле некоторых

вагонов толпились измученные долгой дорогой эвакуированные. Они вылезали из душных и

опостылевших им вагонов подышать свежим воздухом, набрать в чайники и котелки вокзального

кипятка, да купить, если повезет, свежую газету. Маневренные "кукушки" перекликались

тревожными гудками. По графику проходили здесь только воинские и санитарные эшелоны, да и те

нередко простаивали многими часами и сутками.

Виктор быстро зашагал по пропитанным дегтем шпалам в сторону вокзала.

На перроне и в залах ожидания сотни людей сидели, лежали, спали, закусывали. Многие стояли у

закрытых касс и газетных щитов, двигались вдоль и поперек, толкаясь и мешая друг другу. Много

было военных. По их видавшим виды сапогам и шинелям, выгоревшим на солнце пилоткам и

обветренным лицам было видно, что они "оттуда".

Балансируя между тюками, чемоданами, лежащими и сидящими на полу людьми, Виктор вышел

на привокзальную площадь. По площади сновали прохожие, к тротуару приткнулось с полдюжины

"эмок" и "газиков". Чуть поодаль, у складских помещений, стояли несколько полуторок и ломовых

извозчиков. Виктор подошел к пожилому постовому милиционеру и спросил, как добраться до

пристани. Тот гостеприимно козырнул: — До пристани у нас, как до города Рима, ведут все пути, — и

стал объяснять дорогу.

Виктор шел по каким-то окольным улицам и только тогда заметил, что в Саратов-то, оказывается,

уже почти пришло лето. Вдоль старых деревянных заборов нависали распустившиеся ветви сирени и

акаций. От них на тротуарах дрожали узоры теней. Вдоль обочин дороги зеленели лопухи и крапива.

Возле одного из домов пощипывал травку привязанный веревкой к забору костлявый козел. Многие

прохожие были в картузах и сапогах бутылками, шалях и длинных, почти до земли, юбках. Во всем

этом Виктору виделось что-то истинно волжское, от Фомы Гордеева. Но когда он вышел на

центральные улицы города, картина резко изменилась. Большинство прохожих по внешнему виду

были типичными горожанами. Среди них часто угадывались эвакуированные. Их можно было узнать

по говору и выражению лиц, усталых и в то же время любопытных. Дребезжали трамваи, сигналили

автомашины, по радио передавали письма на фронт.

У спуска к Волге Виктору повстречался гужевой обоз, груженный мешками с мукой. Впереди

верхом на резвом буланом коне ехал подбоченившись усатый чернявый майор, похожий на Дениса

Давыдова... Майор держал в зубах длинный мундштук с самокруткой, игриво поглядывал на

проходящих особ женского пола. Неподалеку от берега дымила высокая фабричная труба, а у ворот

фабрики выстроилась вереница телег с пустыми бочками, судя по запаху из-под рыбы.

А вот и она сама — матушка-Волга!

Виктор видел Волгу впервые. В его сознании она книжно вписалась широким водным раздольем,

по которому плывут лихие и хмельные Стеньки Разина челны, или тянутся огромные баржи

натруженными репинскими бурлаками. Но сейчас он увидел иное. Поверхность Волги не была

зеркальна, как у Москвы-реки. Волга бугрилась небольшими крутыми волнами, похожими на могучие

мышцы. Казалось, что не течение создает эти волны, а сами они, вечные трудяги, неудержимо тянут

за собой матушку-Волгу. Стоя на откосе и смотря на реку, Виктор подумал: "А ведь город Энгельс,

что напротив, это же бывшая Покровская слобода, та самая, которую Лев Кассиль изобразил в своем

"Кондуите". И ему вдруг вспомнился антитифозный плакатик покровских гимназистов: "От чистоты

хорошей не бывает вошей. Тиф приносит вша. Точка и ша!".

* * *

Училище располагалось на противоположной от Волги окраине города. За высокой деревянной

оградой высились два трехэтажных кирпичных здания, а метрах в ста от них белели двухэтажные

домики для семей комсостава. Здесь же была почта, куда Виктор, как и все другие новички, первое

время бегал почти каждый день, опуская в большой деревянный почтовый ящик треугольники своих

писем и получая в окошечке у смешливой и очаровательной блондинки с ямочками на щеках ответы

из дома. В девушку по этим причинам были влюблены поголовно все новички, тем более, что, по их

общему мнению, она была вылитая молодая кинозвезда Людмила Целиковская.

Училище было конноартиллерийское, поэтому в другом конце территории военного городка

находились конюшни — несколько длинных кирпичных сараев. Неподалеку от зданий казарм был

сооружен под легким навесом летний кинозал без стен. Там иногда показывали фильмы и военную

кинохронику.

Но все это было потом. А пока в проходной училища Виктор Дружинин предъявил дежурному

курсанту свои документы. Дежурный внимательно их прочитал, вернув, весело подмигнул и спросил:

— Закурить будет? — Виктор протянул ему пачку "Беломора".

Он взял две папиросы, одну заложил за ухо, другую всунул в рот:

— Спасибо, а то махорочка кончилась. Идите до дежурного по училищу, вон там, за углом налево.

Ну бывайте! Ще увидимся, тогда и рассчитаемся.

Дежурный по училищу лейтенант, ознакомившись с документами, усадил Виктора на прохладный

клеенчатый диван и стал расспрашивать о Москве. Потом он коротко рассказал историю училища,

упомянув при этом, не без гордости, имена нескольких высших артиллерийских начальников, бывших

курсантов. В конце беседы дежурный пожелал курсанту Дружинину успехов в боевой и политической

подготовке, вызвал дневального и приказал отвести новичка в карантин.

* * *

В тот же день Виктор перезнакомился со всей "карантинной командой", которая с ходу

"расстреляла" весь его табачный запас — четыре пачки московского "Беломора". Узнав, что Виктор из

Москвы, они забросали его вопросами, что там и как...

— А ты Сталина видел? — поинтересовались многие из них.

— Видел, — сказал Виктор.

— Да ну?! Врешь! А где ты его видел? — раздались голоса.

Виктор хотел было рассказать им, что видел он Сталина на предвоенных парадах, но, вдруг

подумав, что это слишком обыденно, а потому неинтересно, решил прихвастнуть:

— Было дело... — загадочно произнес он.

— Они с неподдельным интересом и уважением поглядели на Виктора и кто-то доверительно

спросил: — Ну как он... там?

— Ничего, — пожал плечами Виктор, — живет в Кремле... командует. . курит трубку. . в общем,

как обычно.

Собеседники задумались, собираясь узнать у Виктора более интимные подробности о жизни

вождя. Виктор это понял и, решив переменить скользкую тему, стал им подробно пересказывать

содержание кинохроники о разгроме немцев под Москвой, которую он знал почти наизусть, так как

ходил в "Ударник" смотреть ее много раз. В тот же день его окрестили "Москвичом", пополнили

общий "котел" его домашней провизией и определили место на нарах.

Так началось его карантинное житье. Днем они убирали территорию военного городка, строили

коновязь, разгружали баржи на Волге. А по вечерам, после отбоя, для развлечения общества

рассказывали по очереди всякие героические были и небылицы, в основном из фронтовой жизни,

большим спросом также пользовался какой-то старинный пухлый роман без начала и конца о

любовных похождениях блестящих дореволюционных кокоток высшего света. Иногда они пели под

аккомпанемент Виктора на бесхозной гитаре, у которой недоставало двух басовых струн.

Незадолго перед концом карантина у них случилось ЧП. Дежурный по карантину обнаружил, что

из общего "Сидора", в котором хранились продукты будущих курсантов, исчез большой шмоток сала.

Дежурный доложил об этом "старшому" карантина, которого ребята сами выбрали. Это был

фронтовик лет тридцати с медалью "За отвагу, двумя красными ленточками на груди за ранения и

"буденовскими" усами. Узнав о пропаже, он приказал дежурному построить карантин:

— Будем гада стыдить и обнаруживать. За такие дела нужно ноги вырвать и спички вставить!

Когда все были построены, Старшой, наливаясь багровым гневом, стал держать речь:

— Товарищи будущие курсанты и командиры! Что же это у нас получается? Стыдно и позорно! И

мне даже перед вами стыдно об этом говорить. Но, так как я есть выбранный старшим, я скажу.

Какой-то жалкий жлоб украл из нашего "Сидора шмот сала! Дело не в шмоте сала, а в боевом

товариществе. Ведь все мы будем скоро похлебку из одного котла хлебать, а на передовой фрица бить.

Как же можно? Это же ужасный стыд и позор! Я, конечно, - знаю, что этот жлоб не выйдет сейчас из

строя и не станет перед нами на свои колени. У него кишка тонка. А потому я так ему скажу: — Беги,

гад, из наших честных боевых рядов к чертовой матери! А не убежишь — все равно найдем и будет

тебе хана. Все едино, штрафная рота по тебе плачет. И за воровство, и за побег! Беги, гад, отсюда,

чтобы наши глаза тебя не видели. Правильно я говорю? — обратился он к строю. — Согласны с моим

непреклонным решением?!

Строй одобрительно загудел.

— Ну, тогда решено и, как говорится, подписано! — закончил свою речь Старшой. — А теперь рр-

а-азойдись!

Чувствуя себя без вины виноватыми и стыдясь глядеть друг на друга, все разбрелись по своим

нарам. В тот вечер в карантине было необычно тихо. Никто не рассказывал баек и анекдотов, долго с

бока на бок без сна вертелись в ту ночь ребята на нарах. Не спалось...

На утренней поверке Старшой вызывал всех из строя по списку. Двадцать третий по списку из

строя не вышел. — Все ясно! — крикнул Старшой, — туда ему гаду и дорога!

Ребята в строю повеселели. Сосед Виктора, бывший саратовский студент, толкнул его локтем:

— А Старшой-то! Великий психолог, а?

— Точно, — улыбнулся Виктор, — а он, случайно, не твой однокашник?

— Отнюдь, — засмеялся студент, — он, очевидно, грыз науку в другом вузе...

— Вай, вай, — крикнул тбилисец Тохадзе, — он же, проклятый, рядом со мной на нарах храпел!

Зачем я, несчастный, не удавил его своими руками!

— Век живи, век учись, — все равно дураком помрешь, — угрюмо проговорил некурящий

Прохоров, бухгалтер из Сызрани.

— Интересно бы знать, откуда родом этот выродок? — громко крикнул рыжий курсант по

фамилии Глейзер, семья которого эвакуировалась из Гомеля в Энгельс.

— Не из твоего ли Гомеля? — ехидно спросил кто-то и засмеялся.

Глейзер обиделся:

— А что ты знаешь, шмаровоз, за мой город Гомель, который фрицы запалили и сожгли ?!

— Прекратить разговорчики! — крикнул Старшой. — Смирн-о-а! На пра-а-ву! На завтрак с песней

шаго-ом арш! Москвич, запевай!

Виктор за время карантина часто исполнял здесь под гитару популярные песенки из любимых

кинофильмов и настолько в этом преуспел, что около его нар каждый вечер стали собираться

многочисленные любители не только эстрадного соло, но и хорового искусства... Поэтому приказание

Старшого он воспринял как должное и карантинная команда с песней о трех танкистах, лихо и

дружно отбивая шаг, продефилировала к зданию училища, где располагалась столовая.

* * *

О ЧП в карантине был издан строгий приказ по училищу, в котором сообщалось, что дезертир

пойман в Саратове, осужден и направлен в штрафную роту.

— Его там научат свободу любить, — прищурился Старшой, — куркуль тамбовский.

* * *

Наконец настал желанный день, и новобранцы принимали присягу. Виктор вышел из строя и

получил из рук комиссара училища кожаную папку с текстом присяги.

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, — громко прочитал он, —

принимаю военную присягу и торжественно клянусь... — Вдруг Виктор почувствовал в горле ком, а

на спине мурашки. Он кашлянул, с трудом проглотил этот чертов ком и лишь после того, не узнавая

собственного голоса, сумел дочитать текст до конца. Вернувшись в строй, со злостью на себя,

подумал: "Что это я так распсиховался, позорник!" Но, наблюдая за остальными, постепенно

успокоился, решил, что он, пожалуй, был не так уж и плох. Во всяком случае, поклялся не хуже

других.

После присяги их переселили из барака в казарму. Выдавая в каптерке своим новым подопечным

курсантскую обувку и одежку, пожилой каптенармус говорил: — Кубари, ребятки, получить — не

поле перейтить. А потому, тем, кто сейчас дюже гладкий, хочу дать свой честный совет. Амуницию,

тем паче, штаны-галифе не берите на бабий манер по фигуре, а берите вершка на два меньше. А то

может конфуз выйти, руками их держать не станешь, а они подлые и сползти могут при строевой-то

подготовке или при физкультуре. Что тогда делать будешь? Пузо-то здесь быстро спадет. Так что

поимейте в виду мой совет.

* * *

Началась курсантская жизнь. Подъем в шесть — физзарядка, — чистка и кормление коней,

завтрак, занятия, обед, мертвый час, занятия, ужин, второе кормление коней, самоподготовка, и,

наконец, отбой. Едва забравшись на "второй этаж" до своих нар, Виктор проваливался в тяжелый

беспробудный сон.

Особенно трудно давалось ему, городскому, конное дело. Чистить и кормить коня он научился

быстро, ему даже был по душе теплый пряный запах конюшни, но вольтежировка и езда без стремян

были для него сущей пыткой. На его нежных городских ягодицах образовались волдыри и

кровоподтеки.

Они мучительно ныли и днем и ночью, мешали не только сидеть, ходить и лежать, но и стоять в

строю.

— Курсант Дружинин! — гремел бравый помкомвзвода из бывших фронтовиков, не жалующий

почему-то бывших горожан. — как Вы стоите в боевом строю?! Почему зад отклячили, як та торговка

на рынке в городе имени товарища Энгельса? Вам, мать-перемать, не на боевом коне скакать, а давить

тем задом клопов на городском мамкином диване! А ну, подтянитесь, подбородочек подвысь! Кому

говорю!

Стиснув зубы от боли и обиды, Виктор со злостью думал: "Можешь, можешь, черт толстокожий,

бурбон рязанский. Но будет и на моей улице праздник!

Первый месяц был для него страшным сном. Ему порой стало казаться, что он уже не он, а что-то

вроде того оловянного солдатика с оторванной оловянной косичкой и кривой ногой из его старой

картонной коробки, которого он во время своих младенческих домашних баталий всегда ставил на

самый-самый левый фланг или даже отправлял в обоз... Он стал внимательно приглядываться к

товарищам по взводу, желая угадать, а как они... "Неужели я хуже всех, неужели я такой хлюпик?!"

Письма, которые Виктор получал от родителей из Сибири и от Маши из Москвы, казались ему

весточками из другого мира. В той прекрасной жизни его звали Витькой, Витенькой, иногда

Маркизом, там он был свободным, как птица, и при случае мог за себя постоять. А здесь... Да что там

говорить, скорее бы на фронт. В своем карманном годовом календаре он стал зачеркивать каждый

прожитый день. Но, черт возьми, как же их еще много оставалось, этих дней и ночей!.. Но в письмах

Виктор никогда и словом не обмолвился о своем житье-бытье и настроении. Наоборот, все его письма

были розовыми, безоблачными и даже не без юмора. Со временем он стал замечать, что ставя точку в

таком жизнеутверждающем и бодром послании, он и на самом деле чувствовал себя лучше и

уверенней. Слова, которые шли у него от рассудка, каждый раз все больше и больше утверждали его в

том, что все должно стать именно так, как он пишет. Писать такие письма стало для него

необходимостью, они помогали ему обретать себя.

* * *

Большинство преподавателей училища были коренными ленинградцами. Это были кадровые

военные интеллигенты, любящие и отлично знающие свое дело. У всех у них были прозвища,

которые они, по словам старожилов училища, привезли с собой из Ленинграда. Как эти прозвища

стали известны курсантам военных лет, одному богу известно, то ли по курсантской цепочке — от

выпуска к выпуску, то ли виной тому — старики каптенармусы. Так или иначе, но прозвища эти были

по точности воистину артиллерийскими, не в бровь, а в глаз...

Самыми любимыми преподавателями были Тактик и Артиллерист. Майор, преподающий тактику,

любил блеснуть своим знанием истории и эрудицией и, очевидно, потому звался Ортодоксом. Он

очень следил за своей внешностью и был по-офицерски элегантен. Однажды Виктор на его занятии

вызвался определить по карте координаты условного противника. В ответ услышал его грассирующий

голос:

— Побойтесь бога, друг мой! Ведь огел не ловит мух. Расскажите-ка лучше нам о погядке

гасположения дивизиона в случае пгогыва двух взводов вгажеских танков.

От него они услышали и такую, сказанную к подходящему случаю, историческую справку из

Петровского решпекта о параде: "...а сзади идут каптенармусы, лекаря, костоправы и прочая

нестроевая сволочь..." — Что касается меня, — сказал, улыбаясь, майор, — то я на месте Его

импегатогского величества заменил бы последнее слово более лояльным — "Гать" (Рать).

Часто он повторял им слова Максима Горького о том, что талант — это вера в свои силы. — В бою

это особенно важно, — говаривал он. Они любили его уроки и в классах, и в поле.

Артподготовку преподавал им майор с мушкетерскими усиками и бородкой по прозвищу Арамис.

Выражаться он любил высоким штилем":

— Артиллерия — это математика, баллистика, техника! Артиллерист должен иметь точный глаз

художника и острый слух композитора. Он должен метко разить врага и по слуху определять мелодию

сражения. А слуховой эффект массированной артподготовки, когда на километр по фронту бьют сто-

двести орудий! Это же Бетховен! А вспомните артиллериста Наполеона! Его залп по Тулону спас

революционный Париж! Это же апофеоз артиллерийской науки побеждать!

Будучи урожденным ленинградцем, он очень любил свой город и прекрасно знал его историю.

Однажды он сказал:

— А знаете ли вы, товарищи курсанты; что Великая Октябрьская революция тоже началась с

артиллерии. Да, да! Именно так! Двадцать пятого октября семнадцатого года в двадцать один час

сорок пять минут по приказу Военно-Революционного Комитета канонир по фамилии Смолин

произвел холостой выстрел с Катерининского бастиона Петропавловской крепости. Это был

условный сигнал. Вслед за ним последовал второй выстрел из шестидюймовки "Авроры ", который

был уже сигналом к штурму Зимнего.

* * *

Весь август стояла удушливая жара, нещадно пекло солнце, словно намеревалось спалить и без

того уже поникшие, пожухлые степные травы и вконец осушить жалобно журчащие по овражкам

мелкие ручейки. В тот день первый взвод третьей батареи был на полевых занятиях по тактике. Их

проводил Ортодокс. Курсанты под "огнем противника" оборудовали огневую позицию и

наблюдательный пункт батареи, рыли ровики для укрытия и снарядов, тянули катушки связи... Кителя

и пилотки у них были мокрыми от пота, песок хрустел на зубах, набивался в сапоги и за воротник,

лица обгорели, мучила жажда. Сам Ортодокс тоже выбился из сил. Он даже позволил себе

расстегнуть на гимнастерке пару верхних пуговиц и на глазах курсантов стянуть сапог и перемотать

взмокшую от пота портянку. Это было настолько необычно для выносливого и всегда элегантного

майора, что даже валившиеся с ног от усталости курсанты повеселели: "Если уж сам Ортодокс

"дошел", значит скоро "отбой". Но пунктуальный майор дал команду "отбой" лишь тогда, когда

задуманный им план занятий был выполнен по всем пунктам. Приказав помкомвзвода построить

взвод, он, вытирая лоб аккуратно сложенным носовым платком, поблагодарил курсантов за усердие

на занятии и, как всегда, не удержался от исторической справки: — Вы сейчас, товагищи кугсанты, —

устало пошутил он, — напоминаете мне сувоговских чудо-богатыгей после их гегойской атаки

Чегтового моста... Всегда помните слова нашего великого полководца: Тяжело в учении — легко в

бою. — Разбор занятий он пообещал провести в следующий раз. — А сейчас газгешаю заслуженный

вами пегекуг с дгемотой, после чего товагищ стагшина поведет вас на не менее заслуженный вами

обед.

С этими словами он, прощаясь, картинно приложил кончики пальцев к козырьку фуражки. Перед

тем, как выйти на проселочную дорогу к училищу, Ортодокс долго отмывал свои пыльные хромовые

сапоги в протекающем неподалеку мелком и мутном ручейке.

После его ухода курсанты сбросили кителя, стащили запыленные сапоги, расстелили потные

портянки и распластались на траве. Виктор лежал на спине, закинув руки за голову и глядел в

бездонное голубое небо, по которому медленно плыли кудрявые облака. Глаза слипались, хотелось

уснуть, но он старался бороться со сном, уплывая мыслями домой, в детство. Ему вдруг вспомнились

слова песни двадцатых годов, которую иногда в часы дружеского застолья любил завести Георгий

Николаевич: "Как родная меня мать провожала". Виктор тяжело вздохнул, вспомнил, как провожали

его на вокзале мать и Маша и повернулся на бок, мечтая вздремнуть самую малость. В этот момент он

почувствовал толчок в плечо. Толкал его лежащий рядом Илья Глейзер:

— Витька, гляди, — проговорил он, — чтоб я умер, если сюда не топает наш Жмурик...

"Жмуриком" они называли нового командира взвода, молодого лейтенанта с вечно прищуренным

взглядом. Он окончил недавно это же училище и был оставлен здесь в должности командира

курсантского взвода. Поговаривали, что причиной тому было его родство с одним из штабных чинов в

Приволжском военном округе. Курсанты его не любили за прищуренный взгляд и мелочную

придирчивость. Помкомвзвода, бывший фронтовик и старшина по званию, как говорится, спал и

курей бачил...

Увидев привычным недремлющим оком приближающегося к ним лейтенанта, он проворчал

известную российскую замысловатую присказку о боге, душе и матери, быстро вскочил и, натягивая

сапоги, прокричал: "Подъем!"

Не успевшие еще толком перевести дух, а потому злые, как черти курсанты, бормоча крепкие

слова, наматывали непросохшие портянки и натягивали на плечи такие же влажные еще кителя. Но

когда "Жмурик" приблизился, взвод уже был одет, обут и стоял по стойке "смирно". Старшина четко

доложил, что первый взвод третьей батареи окончил полевые занятия по тактике и приготовился

следовать на обед. Лейтенант принял рапорт, прошелся взад-вперед вдоль строя, похлопывая

сломанной веточкой по голенищу. На этот раз обошлось без внеочередных нарядов за небрежный вид.

Последовали его команды. Взвод дрогнул, подровнялся, качнулся как молодой лесок под порывом

крутого ветра и с места строевым шагом — по кочкам и рытвинам пыльного поля. Такова была воля

Жмурика", который считал, что "строевым" курсанты должны уметь шагать не только на учебном

плацу, но и в поле.

Когда взвод вышел на проселочную дорогу, лейтенант крикнул:

— Запевай!

Виктор понял, что дело за ним. Но он молчал. Рот пересох, в ногах гудело: "Да и вообще... пошел

он к едрене-фене этот чертов "Жмурик" — подумал тогда Виктор, — что я, заводной?"

Лейтенант выждал с минуту и опять приказал:

— Запевай!

Виктор молчал.

— Та-ак, — проговорил "Жмурик", — значит приказ командира для Вас не закон? Хоро-шоо. Тогда

поступим по-другому. Взвод бегом!

— Курсанты с трудом пробежали трусцой пару десятков метров и устало перешли на шаг.

— Запевай! — опять приказал лейтенант.

Виктор молчал. "Жмурик" побагровел, нервно расправил под поясом складки гимнастерки и,

усмехаясь, приказал:

— На месте бегом, арш!

Некоторое время взвод "бежал на месте".

— Витька, запевай! — шептали курсанты, — замучает гад.

— Запевай, не выпендривайся...

Виктор не желал петь, да и хотелось доказать, что он тоже человек. Но ребята просили... И сам он

чувствовал, что власть и сила не на его стороне. И неожиданно для всех и самого себя он запел

песню, которую до тех пор никогда в строю не запевал и которую случайно вспомнил несколько

минут назад, лежа в жесткой траве и глядя на медленно плывущие облака в высоком голубом небе:

Как родная меня мать провожала,

Как тут вся моя родня набежала.

А куда ж ты, паренек? А куда ты?

Не ходил бы ты, Ванек, да в солдаты!

"Жмурик" скомандовал:

— Шагом марш! — и взвод опять зашагал по дороге. Курсанты Виктору не подпевали, они не

знали слов этой песни. Один лишь старшина знал отдельные слова и пытался подпеть. Лейтенант шел

по обочине дороги, прислушиваясь и что-то соображая. Виктор пел очередной куплет:

В Красной Армии штыки, чай найдутся.

Без тебя большевики обойдутся.

Лейтенант быстро подошел к строю и громко крикнул:

— Курсант Дружинин! Отставить песню!

Виктор замолчал. Жмурик" некоторое время молча шагал рядом со взводом, потом его прорвало:

— Тюфяки! Суслики! Суворов учил: — Не останавливайся, гуляй, играй, пой песни, бей в барабан!

А вы? Мамкины сынки, а не бойцы непобедимой Красной Армии. Ишь чего запел: "без тебя

большевики обойдутся!" За эти слова, курсант Дружинин, Вам два наряда вне очереди! Ясно?!

— Ясно, — ответил Виктор. Только эту песню, товарищ лейтенант, выдумал не я, а известный

пролетарский поэт — Демьян Бедный!!

— Отставить разговорчики в строю! — крикнул лейтенант. Мы тоже ученые и не палкой деланы...

Два наряда на конюшне за вредную песню! Старшина! — приказал он, — обойдемся без ученого

москвича! Запевай о трех танкистах!

Старшина никогда не был запевалой и не отличался ни слухом, ни голосом. Поэтому он с

удивлением поглядел на лейтенанта, но приказ есть приказ. Кашлянув в ладонь, старшина во весь

голос грянул песню о трех танкистах.

* * *

Внеочередной свой наряд курсант Дружинин отбывал на конюшне. Давным-давно прошло то

время, когда Виктор, как и многие другие курсанты из городских, плевался и корчился от ноющих

синяков и шишек благоприобретенных во время занятий по верховой езде. Синяки и шишки давно

зажили, а верховая езда стала теперь для него любимым предметом. Ему по душе стал теплопряный

запах конюшни и лошадиного пота, а ухаживать за своим гнедым жеребцом по кличке Улан ему даже

доставляло удовольствие, он его мыл и чистил до зеркального блеска. А когда его трудами Улан на

смотре был удостоен похвалы самого командира дивизиона, старого кавалериста и великого знатока

лошадей, имеющего, по слухам, два Георгиевских креста за первую мировую войну, Виктор был в

восторге, но суеверно долго плевал через левое плечо, опасаясь дурного сглаза...

Сначала Виктор подошел к Улану и по-хозяйски его оглядел, подсыпал в кормушку овса, потрепал

по крутой мускулистой шее и лишь после этого приступил к обязанностям дневального по конюшне.

Застоявшиеся кони гулко переступали копытами по дощатому настилу, сопели и фыркали, судорогой

кожи и длинными хвостами, прогоняя привязчивых злых мух и слепней. На чердачных бревнах под

крышей стонали и картавили голуби, а под ногами коней и возле кормушек бойко чирикали и

суетились жирные амбарные воробьи. Виктор вымел и вывез несколько тачек навоза, подмел проходы

между длинными рядами лошадиных стойл, подсыпал в кормушки овес и с чувством исполненного

долга, усевшись на завалинке у ворот конюшни решил сделать перекур. Свернул цигарку, выбил

искру из самодельного самопала, прикурил и с удовольствием затянулся ароматным махорочным

дымком. "Скорее бы на фронт, — мечтательно подумал он, — сколько можно жевать курсантскую

пайку хлеба и хлебать котелок пшенки на четверых? А еще этот гад, Жмурик! Не дай ему бог

встретиться со мной где-нибудь на фронте, я бы его там помуштровал за милую душу"... Виктор

размечтался, фантазия его разыгралась: он на фронте в чине капитана командует батареей, нет, лучше

в чине майора — дивизионом. К нему прибывает на должность комвзвода Жмурик и докладывает,

вытянувшись по стойке "смирно", что прибыл в его распоряжение для продолжения дальнейшей

службы.

— Ах, это Вы, лейтенант! — говорит ему Виктор. — Рад Вас видеть! А что это у Вас сапоги в

глине и пуговка на гимнастерке не застегнута? Вы ведь представляетесь старшему начальнику, а не

родной теще. Устав позабыли? Извольте выйти и привести себя в должный порядок, Кру-у-гом!

Виктор представил себе растерянную физиономию Жмурика и даже крякнул от удовольствия. "Но

это еще не все. — злорадствовал Виктор, — я еще заставил бы его подпеть мне при случае под гитару

или баянчик ту самую песню Демьяна Бедного. Пусть попробовал бы не запеть, сучий хвост"...

Неизвестно какие бы еще приятные мысли пришли ему в голову, если б к нему не подсел пожилой

ездовой хозвзвода. За прокуренные висячие усы и трубку-люльку, которую он никогда не вынимал изо

рта, курсанты прозвали его Бульбой, имея в виду знаменитого Тараса. Присев рядом с Виктором, он,

пыхтя своей люлькой, запустил руку в глубокий карман своих, похожих на шаровары, запорожских

казаков, выгоревших на солнце галифе и вытащил оттуда облепленную махоркой маленькую баранку.

— На вот, пожуй, — сказал он, протягивая ее Виктору. — В городе на рынке вчерась разжился,

целую связку баба уступила за кусок мыла.

— Спасибо, ешьте сами, — неуверенно проговорил Виктор.

— Бери, бери! Не гордись, чего уж там... У меня еще есть.

— Спасибо, — пробормотал Виктор, беря баранку и впиваясь зубами в твердое, как камень,

блестящее колечко...

А Бульба, посасывая люльку, говорил:

— Поглядел я вчерась на город Энгельс и злость меня взяла. Ей богу, не узнал. При немцах все

было чин по чину, чисто, ухожено. А теперь — черт ногу сломит, как отхожее место... Тьфу! Глядеть

противно!

— А Вы и при немцах там бывали?

— Приходилось, — мотнул головой Бульба. — Я и при их выселении участвовал.

Виктор слышал о переселении немцев Поволжья в Казахстан и еще куда-то, но не очень-то

задумывался об этом, считая что это обычная эвакуация населения в глубокий тыл на случай если

Гитлер дойдет до этих мест.

— Как же Вы их? — спросил он, чтобы поддержать разговор с Бульбой, которому был

признателен за баранку.

— Вспоминать тошно, — махнул рукой Бульба. Бабы их причитают, детишки криком

надрываются, вся живность по городу разбеглась — свиньи, куры, собаки... Одним словом — Содом и

Гомор-ра. — Он помолчал, посасывая люльку, и хмуро сказал: — Я с этим, парень, не солидарен... не

одобряю. В чем они виноватые перед нами? Они за Гитлера не в ответе... Тем паче, детишки ихние...

— Вы что же силой их выселяли? — удивился Виктор, которому и в голову не приходила мысль о

том, что немцы не хотели уезжать в тыл подальше от Гитлера, который по его мнению мог бы им

мстить за предательство Рейху.

— А ты как думал? — повернулся к нему Бульба, — конечно силой, кто же из родного дома уходит

по своей охоте! Только выселение делали не мы, а особисты из Москвы, аль из Саратова, того не могу

сказать, не знаю. А мы вокруг города с карабинами наизготовку лежали.

Виктор искренне удивился:

— Так значит их насильно?!

Бульба внимательно посмотрел на Виктора и ухмыльнулся:

— Да неушто ты и впрямь никак не поймешь что к чему? Их же, бают, по приказу самого

Сталина... Несмышленыш ты еще, парень, вот что я тебе скажу. Ты, видать, еще жизнь-житуху толком

не нюхал. Наверное жил не тужил и мозгой не шевелил. А надость кумекать что к чему, — Бульба

повертел корявым пальцем возле виска, и продолжал: — Надо понятие иметь, где чёт, где нечёт, где

орел, а где решка... Понял?

Виктор быстро взглянул на Бульбу. Его очень обидело слово "несмышленыш"

— Ишь какой великий мыслитель нашелся. — подумал он, — учитель хренов".

И решил проучить Бульбу, уничтожить его своей эрудицией.

— Да-а-а, — многозначительно проговорил Виктор, — это верно, немцы бывают разные. Одно

дело Гитлер с Геббельсом, другое — Гёте и Шиллер.

Бульба покосился на Виктора, пососал льльку, и не очень уверенно произнес:

— Люди говорят, что и Маркс с Энгельсом немцами были. — Это не совсем точно, —

наставительно произнес Виктор, — Маркс был наполовину еврей, а вот Бетховен, Мах, Авенариус и

Шопенгауэр — чистые немцы.

Бульба уважительно посмотрел на Виктора и полез в карман своих шаровар за второй баранкой.

— Я ж об том и толкую, — проговорил он, протягивая ее Виктору. — Накось, погрызи еще.

"Вот это другое дело, — победно подумал Виктор, а то несмышленыш..."

Виктор всегда считал себя мыслящей личностью с передовыми взглядами. Поэтому слово

"несмышленыш" больно задело его за живое. Но он почувствовал, что Бульба в чем-то прав и эта

мысль не покидала его весь день. Виктор и ночью долго вертелся с боку на бок на нарах, не мог

заснуть. Перед его глазами медленной чередой проплывали мысли-картинки, навеянные разговором в

конюшне: город Энгельс, в котором Виктор несколько раз был в конном наряде... образ старого друга

отца, студента-партгысячника по имени Вилли, который был родом из немцев Поволжья и всегда

носил фуражку "Тельманку" и высокие черные краги. А когда он вспомнил о том, как ошеломил

Бульбу водопадом великих имен, ему стало не по себе, он крякнул и натянул на голову одеяло, словно

хотел укрыться от своего хвастовства. "Интеллигент липовый. — думал он о себе. — Бульбу, видите

ли, словесами победил. А что я об этих Шиллерах сам знаю, кроме их имен на корешках книг в

дядиной библиотеке? " Мысли перенесли его в те далекие годы, когда он любил рыться в книжном

шкафу у дяди в Милютинском переулке. Перед ним поплыло лицо дяди Яна, потом вдруг Кутякова,

Ноделей... Потом он увидел Машу. Она что-то шептала ему, грозя пальцем. Виктору послышалось,

что она называла его Несмышленышем". И она туда же, — с обидой подумал он засыпая под утро, —

неужели я и впрямь еще мелочь пузатая...".

* * *

Анна Семеновна ошибалась, когда говорила Маше, что Виктор пребывает в счастливом неведении

насчет судьбы ее брата. Виктор давно, еще задолго до училища, понял, что дядя Ян арестован.

Сознавать это было для него мучительно трудно, он долгое время ощущал почти физическое

страдание. Но он убедил себя в том, что это страшная роковая ошибка, такая же роковая, как аресты

его любимого героя комкора Кутякова и старых большевиков Ноделей. Виктор был совершенно не

согласен с матерью, которая в их семейном кругу осторожно намекала, что всё это дело рук некоего

Иосифа Первого... Прекрасно понимая кого она имеет в виду, Виктор не вступал с ней в спор (потому

она и думала, что он в неведении), был убежден, что во всем был виноват бывший нарком внутренних

дел Ежов, который обманывал товарища Сталина и поплатился за это своей головой. Что же касается

арестов, которые продолжались и после Ежова, то он также считал, что и здесь товарищ Сталин не

виноват, что и эти аресты творят преступники и враги советской власти, которые его обманывают, но

которые тоже обязательно за все ответят своей головой. И этот новый нарком, этот грузин со

змеиными губами в троцкистском пенсне...

На другой день Виктор записал в своей заветной тетрадке: "Я где-то читал, что Ллойд Джордж

однажды записал в своем дневнике: "Сегодня мне исполнилось 40 лет, молодость прошла, пора

жениться". Я сегодня напишу так: вчера старый солдат Бульба здорово утер мой сопливый нос. Он

прав, пора мне вылезать из коротких детских штанишек и натянуть на свой зад другую одежку."

Курсанты жили вестями с фронта. Всех волновали тяжелые бои в районе Дона, Волги, а потом в

самом Сталинграде. А когда в середине сентября дивизия генерала Родимцева штурмом взяла Мамаев

Курган и остановила немцев, командир дивизиона на построении объявил:

— Теперь точка! Они выдохлись. Хенде хох!

Виктору показалось, что он чуть-чуть было не перекрестился... В тот вечер им уже не в первый раз

показывали кинохронику "Разгром немцев под Москвой". С экрана победно звучала песня, которую

Виктор считал военным гимном — "Священная война".

В ночь под Новый, сорок третий, год дивизион был построен в просторном помещении столовой и

начальник училища, поздравив курсантов, сказал:

— А теперь вам новогодний подарок.

И он зачитал приказ командующего Приволжским военным округом об их выпуске и присвоении

каждому офицерского звания. Виктору Дружинину было присвоено звание лейтенанта артиллерии. И

несмотря на то, что некоторым было присвоено звание "младшего", все они в едином порыве

сотрясли столовую мощным "Ура!". Потом им выдали новое офицерское обмундирование: шинель,

гимнастерка, галифе, новые кирзовые сапоги и ремни, теплое белье и роскошные байковые портянки.

И не беда, что все это было многим не "по ГОСТу и росту", а потому дыбилось и топорщилось на

плечах и спинах, отнюдь не придавая им бравого вида. Все это было мелочью жизни по сравнению с

лейтенантскими кубарями, которые каждый из них уже давно приобрел у каптенармусов за махорку

или сахар.

* * *

Утром Виктор побежал прощаться с Уланом. В кармане у него лежало несколько кусочков сахара,

которые он откладывал для этого из своего пайка. Дневальных в конюшне не было видно. Это

Виктора вполне устраивало, он не хотел, чтобы были свидетели. Виктор подошел к Улану и стал

гладить его крутую шею. Улан скосил на него карий глаз и приветливо закивал мордой. — Пришел с

тобой попрощаться, Улан, — тихо проговорил Виктор и вложил кусок сахара между его теплых губ.

Улан благодарно закивал мордой. Виктор дал ему еще кусок. Улан повернул к Виктору удивленную

морду, спрашивая:

- Что произошло, почему ты сегодня такой добрый?

— Я уезжаю от тебя навсегда, — сказал Виктор и прижал его морду к своему плечу.

Потом протянул ему последний кусок сахара, поцеловал и выбежал из конюшни. Вслед ему

раздалось громкое ржание Улана...

* * *

На другой день после обеда молодые лейтенанты Шалаев, Глейзер, Яхимович и Дружинин шагали

в город. Мела колючая метель. Снег забивался за ворот, слепил глаза. В руках Виктор держал свой

небольшой домашний чемоданишко, когда он его упаковывал, выяснилось, что очень много места

занимают письма Маши. Но выбросить их он не захотел. Пришлось разложить их стелькой по дну

чемодана. К дому, в котором жили родители Глейзера они подошли залепленные снегом с головы до

новых кирзовых сапог. У крыльца долго приводили себя в порядок, чтобы войти в дом в полном

офицерском параде...

— Пусть они увидят, что мы офицеры, а не хухры-мухры, — смеялись они, смахивая снег с плеч и

спин друг друга.

В маленькой двухкомнатной квартирке было чисто и уютно. Их встретили очень гостеприимно и

даже ласково, угостили домашней наливкой, накормили вкуснейшей домашней лапшой, а на второе

подали, как сказал хозяин, их "фирменное" блюдо — Польскую рыбу, которая оказалась...

картофельными оладьями с кусочками кисло-сладкого мяса.

— Отличная вещь! Вкуснятина! — громко сказал Виктор, — но почему Вы назвали это царское

блюдо Польской рыбой?!

— Э-э! — поднял палец Глейзер-отец, — это дорогой товарищ лейтенант, факт исторический. Так

эту еду величают все бывшие польские евреи. А почему? Я Вам сейчас скажу. Польша не имеет моря

и рек там, как у меня грошей, раз-два и обчелся. Откуда же там, я Вас спрашиваю, может ловиться

рыба? — Он улыбнулся. — Русские говорят, что на безрыбье и рак рыба, а мы жарим оладьи вместо

рыбы. Вот и весь секрет. Теперь Вы меня поняли, товарищ лейтенант? Вот Вам и вся наша кухня! Хе-

хе... Выпейте еще сладкой наливки, дай бог Вам всем здоровья.

Они все остались там на ночь. Виктор лежал и сквозь дрему ему вспомнились стихи Иосифа

Уткина.

И под каждой слабенькой крышей,

Как она не слаба,

Свое счастье, свои мыши,

Своя судьба.

Вечером они выехали из Саратова. Их путь лежал в небольшой городок Воронежской области, где

тогда находился штаб гвардейской армии. Слегка подвыпивший старшина бренчал на балалайке и

негромко напевал:

Синенький скромный платочек

Фриц посылает домой

И добавляет несколько строчек,

Дескать, дела ой-ё-ёй.

Бежим, дрожим

Мы по просторам чужим...

Маша, как и почти все девчата из ее класса, работала теперь на швейной фабрике, а по вечерам

дежурила в качестве "нянечки" в одном из госпиталей. Однажды во время ее дежурства в госпиталь

был доставлен английский моряк с эсминца, сопровождавшего военный транспорт союзников в

Мурманск. Он был тяжело ранен в плечо во время атаки немецких истребителей. После первой

операции в Мурманске понадобилась еще одна, более сложная, и моряка отправили в Москву. Его

поместили в одноместную палату, которую обслуживала Маша. Это был рыжеватый парень лет

тридцати от роду с улыбчивым лицом и глазами цвета морской волны. Маша приняла раненого в

палате, постелила свежее белье, взбила подушки, помогла ему улечься на койку, пожелала по-

английски спокойной ночи (она знала десятка два английских слов) и направилась к двери. Раненый

что-то сказал. Маша подошла и вопросительно на него взглянула. Он взял ее руку, легонько пожал и,

улыбаясь, проговорил по слогам:

— Спа- си-бо, Кать-ю-ша...

Маша сказала ему по-английски "пожалуйста", потом, указывая на себя пальцем, отрицательно

покачала головой:

— Катюша но, аи эм Маша...

Он радостно закивал головой, повторил за ней:

— Кать-юша, Ма-аша, — и, указав пальцем на свою грудь, назвал свое имя: — Антони, Антони

Холмс.

Маша поняла и улыбаясь, спросила:

— Антон?

Он весело рассмеялся и поднял два больших пальца:

— Катьюша-Маша энд Антон!

Так они познакомились. Маша дежурила в госпитале каждый вечер. По просьбе Антона она стала

учить его говорить по-русски. Повторяя за ней русские слова, он очень забавно и смешно их

выговаривал. Это вызывало у Маши искренний смех. Иногда они играли в шахматы и шашки. Он

словами, жестами, рисунками на бумаге старался рассказать Маше о своей жизни. Она внимательно

слушала, переспрашивала, нередко заглядывая в англо-русский словарь. В конце концов Маша узнала,

что он ирландец, родом из города Ольстера, но с раннего детства жил с родителями в английском

городе Ковентри, что отец его работал клерком в каком-то банке, а он сам после колледжа закончил

военно-морское училище. Она узнала, что его родители и младший брат погибли во время одной из

бомбежек Ковентри и что на свете у него никого теперь нет, кроме... Катьюши-Маши. Она смеялась и

просила не говорить глупостей. Когда после операции ему разрешили ходить, Маша, с позволения

врача, несколько раз водила его гулять по Москве, а один раз после того, как они посмотрели в

кинотеатре "Ударник" какой-то фильм, Маша пригласила его к себе домой на чашку чая. В тот вечер

она познакомила его с матерью, которой он весь вечер жестами и невообразимой мозаикой слов

старался объяснить, что ее дочь Катьюша-Маша спасла ему жизнь и есть самая прекрасная на этом

свете сестра милосердия... Машина мать, улыбаясь, слушала, угощая гостя чем бог послал, а когда

Маша, проводив его, вернулась домой, спросила ее, не кажется ли Катьюше-Маше, что ее дружба с

британцем зашла слишком далеко... Маша огрызнулась и ушла в другую комнату. "Нет, нети нет! —

твердила она себе ночью, лежа в постели. — Я люблю Виктора и только Виктора. Антон — это

просто так, романтика..., легкий флирт хорошенькой сестры милосердия с раненым морским волком...

У нас ничего никогда не будет. . Я знаю свой рубеж"...

За день до своего отъезда в Англию Антони пригласил Машу на прощальный ужин в ресторан

"Националь". Маша согласилась, но сказала, что придет с подругой. Она пришла со своей подругой,

соседкой по квартире Зойкой Кузнецовой. Антони заказал роскошный ужин с вином. Зойка за столом

шепнула Маше:

— Я такой вкуснятины сто лет не ела, а ты?

Маша незаметно шепнула в ответ:

— Я тоже, но делай вид, что это нам не в диковинку. Ясно?

— Угу, — кивнула головой Зойка.

Были танцы. Интересные русские девушки пользовались успехом. Их, с разрешения Антони, то и

дело приглашали на танец. Но когда Зойку Кузнецову один из них, военный летчик, пригласил к себе

в номер, она чуть не залепила ему пощечину и не закончив танца, убежала к своему столику. В конце

ужина Антони заказал оркестру "Катюшу", и они с Машей на виду у всей подвыпившей публики, под

шумные аплодисменты и одобрительные возгласы, исполнили нечто среднее между вальсом,

фокстротом и румбой...

Вышли из ресторана в два часа ночи. Антони попросил какого-то знакомого военного англичанина,

у которого машина имела ночной пропуск и стояла возле ресторана, отвезти его знакомых девушек

домой. Тот согласился. Антони поехал с ними.

Мать Маши работала в ночную смену и он уговорил Машу разрешить ему остаться до утра. Он

говорил это ей на том смешанном англо-русском жаргоне, который был понятен только им. В ту ночь

произошло то, чего так боялась ее мать...

Утром, прощаясь с Машей, Антони предложил ей уехать с ним в Англию и стать его женой.

— У меня есть небольшой капиталец в одном солидном банке, и я обеспечу тебе достойную

жизнь.

— Какой капиталец? — отрешенно смотря на него пустыми глазами, говорила Маша. — Зачем мне

твой капиталец? Уходи, ради бога. Уходи...

Он, волнуясь, говорил ей какие-то длинные английские фразы, которые она не понимала, да и не

желала понимать. Она твердила свое:

— Уходи. Ради бога, уходи... — Антони понял, что говорить с ней в таком состоянии бесполезно.

Он уже в прихожей достал из пиджака кителя конверт и сунул его в первый попавшийся под руку

карман какой-то висевшей на вешалке одежды. Когда за ним захлопнулась дверь, Маша бросилась на

диван и зарыдала.

* * *

...Вынимая утром из общего почтового ящика вечернюю почту, Зойка Кузнецова увидела

треугольник письма со штампом полевой почты. Прочитав кому письмо и откуда, она радостно

вскрикнула и вбежала в комнату Маши с письмом, зажатым в поднятой руке:

— Пляши и пой, подружка! Тебе письмо с фронта от твоего обожаемого маркиза!

Маша поднялась с дивана, протянула руку и сухо произнесла:

— Давай!

— Нет! Танцуй и пой! — не унималась Зойка и стала сама притопывать, словно собираясь пройти

по кругу.

— Давай, тебе говорят! — раздраженно крикнула Маша и тут же бессильно опустилась на диван.

Зойка удивленно высоко подняла тонкие подкрашенные брови.. — Давай же! — устало сказала Маша.

Не нужно шуток, Зойка. Не надо. Мне и так тошно.

Зойка осторожно подошла к Маше, положила письмо ей на колени и на цыпочках вышла из

комнаты, тихо притворив за собою дверь. Маша схватила письмо, встала с дивана, быстро подошла к

окну, зачем-то посмотрела треугольник письма на свет и стала не спеша разворачивать.

Маша прочитала письмо с ходу, стоя у окна. Потом прочитала еще и, упав в кресло, прочитала в

третий раз. Через несколько томительных мгновений, показавшиеся стоящей за дверью Зойке

вечностью, она услышала глухие рыдания подруги. Зойка вихрем ворвалась в комнату с криком:

— Что случилось?! Он убит?! Ранен? Да, говори же!

Маша, всхлипывая, отрицательно замотала головой. Тогда Зойка крикнула:

— Так что же ты ревешь, дура? От радости?!

Тогда Маша поднялась с кресла и сказала, смотря не мигая на Зойку.

— Я, кажется, сойду с ума...

Зойка подошла поближе и неуверенно тихо спросила:

— У тебя той ночью... что-то было... с этим... рыжим?

Маша упала Зойке на грудь и, рыдая, шептала:

— Я ... напишу. . Виктору. . всю правду, я ... все напишу. .

Потом они лежали на диване, накрывшись старой материнской шалью, и говорили, говорили... Их

лица были бледными и заплаканными. Когда стало смеркаться, Зойка вскочила:

— Тебе же скоро в ночную... Полежи, я поставлю чайник, — она схватила чайник и побежала на

кухню.

...Через несколько дней мать Маши, собираясь в магазин и надевая старый плащ, обнаружила в его

кармане конверт. Удивленно повертела в руках, вошла в комнату и показала его Маше:

— Что это?

Маша взяла у матери конверт и, недоуменно пожав плечами, стала осторожно его вскрывать. В

конверте оказалась довольно крупная сумма валюты в английских фунтах и визитная карточка

лейтенанта флота Ее Величества Королевы Англии Антони Холмса.

— Что это такое?! — с дрожью в голосе повторила мать и строго взглянула на дочь. — Что это за

деньги?

Маша сама была поражена и не могла вымолвить ни слова.

— Потаскуха! Бульварная девка! — зло прошептала мать. И закричала: — Беги немедленно к ним

в посольство и верни кому угодно эту пакость!

Она быстрыми шагами вышла в другую комнату принять валерьянку. Скоро оттуда стали

доноситься гневные слова:

— Как он посмел! Какая наглость! Какая неслыханная наглость! Они думают, что все на свете

можно купить... Мерзавцы!

Маша восприняла эти слова как пощечины... Еле сдерживаясь, со слезами на глазах она крикнула:

— Мама, не надо! Он совсем не такой, он добрый и порядочный!

— Хватит! — донеслось из другой комнаты. — Я не хочу больше ничего слушать! Немедленно

отправляйся на Софийскую набережную к ним в посольство и брось им в лицо эти ужасные деньги!

Не хватает еще, чтобы об этом узнал Виктор...

— Он об этом уже знает! — крикнула Маша и выскочила на улицу.

— Как знает?! — приложив руку к сердцу, еле слышно произнесла мать. — Как знает? Откуда? О,

господи! — она опять стала принимать валерьянку.

У входа в английское посольство Машу остановил милиционер и спросил, что ей нужно. Она

ответила, что должна лично передать срочный конверт кому-нибудь из сотрудников посольства.

Милиционер позвонил по внутреннему телефону и получил разрешение пропустить миледи с

пакетом в здание посольства. Машу принял, вставший из-за стола, пожилой джентльмен с погасшей

трубкой в руке.

— Чем могу быть полезен, миледи? — учтиво спросил он по-русски с еле заметным акцентом.

— Я принесла Вам конверт. . с деньгами, — говорила, волнуясь, Маша, — которые случайно

оставил у нас мой знакомый английский подданный Антони Холмс.

Джентльмен взял у нее пакет, вынул из него пачку банкнот и визитку Антони Холмса. Бросив

быстрый взгляд на визитку, он начал считать деньги. Закончив считать, он оценивающим взглядом

посмотрел на Машу, загадочно заметил:

— А миледи совершенно уверена в том, что говорит? Вы склонны считать, что сэр Антони Холмс

забыл этот пакет случайно?

Лицо Маши покрылось краской. Она некоторое время растерянно молчала. Потом глаза ее

наполнились слезами, она стукнула каблучком туфли по зеркальному звонкому паркету и крикнула:

— Да как Вы смеете! Я буду жаловаться самому послу. . самому. . господину Черчиллю!

Она еще раз пристукнула каблучком и выбежала из кабинета. Джентльмен некоторое время

смотрел на захлопнувшуюся за Машей дверь, потом опустился в свое кресло и, усмехаясь, стал

закуривать трубку.

* * *

...Городок, в который Виктор и его товарищи приехали рано утром, был плотно укутан туманом и

сугробами. Много было мельниц. Их покрытые мохнатым инеем огромные крылья напоминали

пропеллеры каких-то невиданных воздушных кораблей. Несмотря на ранний час, городок не спал.

Возле многих домиков стояли "виллисы" и грузовики. У школьного здания гудел фургон с большой

антенной.

— Вот то, что нам нужно, — сказал Шалаев.

Они направились к зданию школы. И вскоре сидели напротив подтянутого и гладко выбритого

молодого майора, который подробно расспрашивал их об училище.

К концу беседы к дому подкатил вездеход и в комнату стремительно вошел невысокий плотный

человек в генеральской папахе и дубленом полушубке. Майор вскочил и крикнул им: — "Смирно!",

собираясь докладывать генералу. Но генерал остановил его движением руки, а сам в сопровождении

адъютанта прошел в другую комнату.

— Командующий, — тихо сказал майор, — он к вам, по-видимому, выйдет. Любит с молодежью

по душам...

Они уже знали, что командующий их гвардейской армией — один из героев обороны Москвы, что

его армия героически защищала подступы к Москве в районе Можайска.

Скоро командующий, действительно, вышел. Он был уже без папахи и шинели, в дубленой

безрукавке. Они опять вскочили. Он усадил их и, поглаживая руками бритый череп, стал

расспрашивать об учебе, доме, семье.

— Перед нами Донбасс, — сказал он в конце беседы, а что такое Донбасс для страны, вы сами

понимаете.

На прощанье он крепко пожал им руки и сказал:

— Вы будете сражаться в рядах гвардейской армии. Помните, гвардейцами не рождаются, а

становятся в боях. Надеюсь, вы меня правильно поняли. Желаю удачи!

* * *

В низком, затянутом тяжелыми снеговыми тучами, небе проглядывал порой солнечный луч и тогда

снежная степь искрилась всеми цветами радуги. Под ногами сухо поскрипывал утрамбованный снег.

Видно было, что по этой дороге прошла не одна тысяча солдатских ног и не одна сотня воинских

обозов. Их перегоняли колонны автомашин, иногда они "голосовали" и перебирались в кузов.

Ночевать останавливались в деревнях. Стучат однажды в избу, дверь отворяет закутанная в тряпье

женщина. Снимают шинели и садятся на лавку. Ждут старушку. А вот и она. Смотрят и раскрывают

рты: перед ними не старая бабка в тряпье, а дородная красавица. Брови стрелами, в глазах озорной

чертик.

— Будем вечерять, солдатики, — говорит она и на столе появляется вареная картошка, огурцы,

капуста, взвар из сушеных яблок, а иногда и бутыль самогонки.

Они достают из вещмешка все, чем богаты: сахар, масло, печенье, концентраты. Хозяйка —

солдатка, а нередко уже и вдова. Рядом, положив подбородки на стол, сидят ее детишки. Уже много

раз подкручен фитиль коптившей, лампы, уже несколько раз она лениво сказала детишкам:

— Пойдете вы наконец спать, аи нет?! — а сама все говорит и говорит о пропавшем муже, пустых

закромах и коровниках.

Был с ними такой случай. Пришли они в одну деревню. Стучатся в крайнюю избу, открывает

старуха и, поджав губы, говорит:

— Тиф у нас заразный. Нельзя сюды. Яхимович подмигнул ребятам и говорит:

— Мы, бабуся, как раз и есть профессора против тифа. Вы нас должны пропустить, а то мы вас

эвакуируем из этой местности, как рассадник заразы.

Бабка закрестилась:

— Да это ж не я болею, то моя доченька, солдатка.

— Вот мы ее и вылечим, — говорит Яхимович, — проходите, товарищи профессора.

Бабка испуганно посторонилась, они вошли в хату, попросили кипятку для чая. Пока бабка

возилась у печи с чугуном, Яхимович обнаружил в чулане ее "тифозную" дочь и через плечо показал

им большой палец. Они поняли. Потом между Яхимовичем и "тифозной" завязался такой душевный

разговор, что переходя временами в шепот, продолжался до утра. На утро "тифозная" красавица

угощала их чем могла. А когда провожала на пороге, опустила густые ресницы, чмокнула Яхимовича

в щеку, покраснела и прошептала:

— До свиданья, товарищ профессор, не поминайте уж лихом.

— Ну и чудеса, — крутил головой Шалаев, когда они шли вдоль деревни. — Ты, Иван, настоящий

профессор по сердечным делам. Тебя бы здесь оставить, — всех бы солдаток от тифа вылечил.

— Медицина на войне, брат, должна быть всесильной, — ухмыльнулся Яхимович, свертывая

цыгарку.

Догоняли они свою дивизию несколько дней. Много верст осталось позади. В снежной степи по

логам и балкам были разбросаны замерзшие трупы вражеских солдат, лошадей. Здесь же ржавели

разбитые автомашины, а воздетые к небу стволы подбитых орудий казались Виктору похожими на

руки грешников, просящих пощады. Встретили они и длинную колонну пленных, закутанных в

женские платки и шали, в сапогах, втиснутых в соломенные бахилы или лапти, с сосульками под

носом. Виктор крикнул:

— Эй! Гитлер капут!

Из колонны пленных раздался нестройный хор голосов: "Гитлер капут!", "Антонеску капут!",

"Аллес капут!".

Наконец в небольшой деревушке с избами, крытыми соломой и камышом, они догнали штаб своей

гвардейской дивизии. К тому времени уже был взят Ворошиловград, наступление на этом участке

фронта остановилось и дивизия занимала оборону западнее города на берегу Северского Донца.

Из штаба их на попутном грузовике отправили в штаб артиллерийского полка. Но не

всехЛхимовича назначили командиром взвода в полковую артиллерию.

По дороге водитель говорил:

— К Чапаю едете. Геройский командир!

"Чапай" встретил их в своем штабе. Это был сухощавый подполковник лет тридцати с небольшим.

У него были "чапаевские" усы, на голове — кубанка. Он встретил их по уставу. Встал, выслушал

рапорт. Потом каждому пожал руку. В его стройной фигуре, четких движениях чувствовался

кадровый офицер и отличный строевик. Познакомившись, "Чапай" расстелил на столе карту и

началась артигра. Он показывал на карте цели, наблюдательные пункты и батареи. Они готовили

исходные данные и "стреляли" по противнику. Урок по артподготовке продолжался больше часа.

— Ну пока хватит, — сказал подполковник, — теперь давайте поговорим о вашем назначении. Я

решил так. Лейтенанта Глейзера оставляю пока при штабе, лейтенанта Шалаева — в первую батарею

второго дивизиона командиром огневого взвода, Вас — обратился он к Дружинину, — в третью

первого дивизиона командиром взвода управления. Желаю вам боевого счастья. Дружинину он

приказал представиться командиру дивизиона. — Он сейчас на своем НП. — сказал подполковник.

"Чапай" взял трубку полевого телефона:

— "Березка"? Сейчас к тебе придет лейтенант Дружинин. Познакомься. Мы здесь чуток поиграли,

поиграй и ты. Даю тебе на это дюжину "гостинцев".

На НП дивизиона Дружинина вел молодой солдат из полковой разведки. Они довольно долго шли

по узкой снежной тропинке вдоль оврага. Тропинка привела к небольшой высотке. Оттуда по

глубокому ходу сообщения прошли к НП дивизиона. Это был небольшой трехнакатный блиндаж с

земляными лежаками по бокам. На одном из них, у топившейся печурки, примостились два солдата

— ординарец командира дивизиона и связной, в углу блиндажа на ящике сидела телефонистка. В

блиндаже было тепло несмотря на открытую узкую амбразуру, возле которой стояла стереотруба.

Виктора приветливо встретил молодой капитан с орденом Красной Звезды и гвардейским значком на

груди.

После знакомства он показывал ему передний край. Виктор впервые увидел наяву передовую.

Окопы, ходы, сообщения, проволочные заграждения издали казались игрушечными, как на большом

топографическом макете в училище. Но стоила поднести к глазам стереотрубу и картина резко

изменилась. Все придвинулось настолько близко, что Виктору на мгновение показалось возможным

дотянуться рукой до идущего по своему окопу немца. У него мелькнула мысль: "Это и есть лицом к

лицу. Впереди враг, а за спиной целая страна. Или я его, или он меня".

Капитан сказал:

— Видишь правее дороги посадку? Они там с утра что-то копают. . Надо им напомнить кто здесь

хозяин... — Он оторвался от стереотрубы и показал Виктору на карте свой НП, посадку и огневую

позицию батареи. — Подготовь-ка данные и командуй. Это будет твоя родная батарея. Комбат в

курсе...

Виктор понял: Это экзамен! Первый раз в жизни он должен открыть огонь по врагу! И хотя на

уроках в училище он "стрелял" не хуже других, сегодня, здесь на переднем крае ему предстояло

показать себя в настоящем боевом деле перед будущими боевыми товарищами. Он знал, что доверие,

как и жизнь, теряют один раз, поэтому его лоб покрылся испариной, пальцы предательски задрожали.

Но он быстро рассчитал данные и доложил: "Готово". Капитан мельком глянул в его блокнот и

приказал телефонистке:

— Передавай команду лейтенанта, — а сам приник к биноклю. Телефонистка вызвала "Ромашку".

Виктор скомандовал:

— Батарея к бою!

Назвал угломер, прицел, потом взглянул на капитана. Он кивнул головой. И Виктор скомандовал:

— Первому орудию, огонь!

Через несколько секунд где-то рядом справа над ними прошелестел снаряд. В окуляры

стереотрубы Виктор увидел, как за посадкой взвился фонтан земли. "Перелет". Немцы залегли.

Виктор внес поправку на отклонение и уменьшил прицел. Следующий снаряд разорвался перед

посадкой. "Порядок, вилка", — подумал он. И опять вопросительно посмотрел на капитана:

— Давай! — кивнул он головой. Виктор скомандовал: три снаряда беглый огонь! — Ему

показалось, что над ними прожужжали три огромных шмеля. Их звук быстро погас, а в посадке

выросли три разрыва.

— Стой! — негромко приказал капитан, — записать: цель — посадка! — Телефонистка передала

его команду на батарею. — А фрицы-то заметались, — улыбнулся капитан. — Молодец!

Трудно передать состояние Виктора. Ведь он запросто достал врага на расстоянии двух

километров. Он словно бил его своими кулаками по скулам! В те мгновенья Виктор испытывал

чувство величайшего удовлетворения. Такого момента он ожидал с первого дня войны.

Капитан подошел к телефонистке, взял у нее трубку и назвал позывные.

— Видел? — спросил он. — Принимаем в компанию, говоришь?

Капитан улыбнулся и посмотрел на Виктора.

— Ну добре! А сейчас я его отправлю на твое хозяйство, пусть примет баньку, отоспится с дороги,

а завтра — к тебе на НП. Он положил трубку:

— Слыхал?

В душе Виктор ликовал, но, сдерживая свои чувства, ответил строго по уставу:

— "Так точно, товарищ гвардии капитан!".

Огневая позиция батареи была у села Желтое. Село называлось так, очевидно, из-за больших

желтых песчаных отмелей на Северском Донце, который был здесь узкий и мелкий. На батарее

лейтенанта Дружинина уже ждали. Он познакомился с командирами взводов. Они построили личный

состав и представили нового командира взвода управления. Когда официальная часть была окончена,

его проводили в "баньку , слава о которой гремела на весь артполк.

* * *

Ранним утром лейтенант Дружинин представлялся на НП командиру батареи гвардии капитану

Крутокопу. Капитал был высоким широкоплечим брюнетом лет тридцати. На его гимнастерке

гвардейский значок соседствовал с орденом Красной Звезды. Из-под густых темных бровей на

Виктора внимательно глядели прищуренные карие глаза.

Он познакомил Виктора с обстановкой: показал в стереотрубу все находящиеся в створе батареи

цели и ориентиры, А после обеда, во время которого Виктор вкусил свои первые "боевые сто грамм",

начался у них душевный разговор. Виктор рассказал ему о себе, а капитан поведал ему свою судьбу.

Виктор узнал, что он бывший студент-историк Казанского университета, что в Казани у него мать и

невеста. Ее фотокарточка была приколота кнопками к деревянному стояку блиндажа.

Так началась фронтовая жизнь лейтенанта Дружинина.

На их участке фронта наступило время долгого противостояния. Потянулись дни, недели, месяцы.

Наступил апрель. Ждать всегда трудно, а в окопах — сущая пытка. Они, как свои пять пальцев,

изучили передний край, каждый его

кустик, бугор, лощину. И дальше, докуда доставала стереотруба — развилки дорог, мостики,

перелески, полуразрушенные полевые станы, деревушки, которые издалека были похожи на грибные

поляны. Иногда они посылали два-три снаряда по движущейся цели — группе солдат, машине или

обозу. Вели боевой журнал, проводили занятия на огневой, на НП, тренировали связистов и

разведчиков. Писали письма домой и даже сочиняли стихи. Праздником для них были письма из

дома. Виктору часто писала мать и Маша, регулярно, но реже — отец. Командиру батареи капитану

Крутокопу тоже часто писали мать и невеста. Капитан и Виктор за это время подружились, подолгу

беседовали на самые различные темы, от любви до Гитлера... Строили грандиозные планы разгрома

фашистских армий и программу вселенского праздника в честь будущей Победы...

Капитан любил пофилософствовать.

— Ты веришь в бессмертие? — спросил он однажды.

— Конечно, нет, — ответил Виктор, я — реалист.

— Это ты зря. Жил на свете один умный человек по фамилии Ломеннэ, который доказал, что

материя не пропадает, а видоизменяется. Значит мы с тобой сможем повториться в своих пра-пра-

правнуках. Понял?

— Но у нас ведь с тобой вроде и детей-то пока не предвидится, а ты о внуках..., — засмеялся

Виктор.

— Будут! — убежденно говорил он. — Будут! И внуки будут! У меня будет два внука. Одного буду

качать на левой коленке, другого — на правой. Одновременно. А потом посажу их на загривок и

поскачу с ними вокруг стола... Пусть хохочут до упаду. . Ты видел, как детишки хохочут до пузырей?

Лучшего зрелища, доложу тебе, в мире не сыщешь!

* * *

... В то утро капитан Крутокоп, как обычно, наблюдал за передовой, медленно передвигая окуляры

стереотрубы вдоль линии немецких окопов.

— А знаешь, — обратился он к Виктору, — это мерзкое затишье наверняка перед сильной бурей.

Где-то что-то затевается, не будь я Крутокопом.

Они, окопные офицеры, не могли, конечно, знать, что именно в это время в Ставке созревал план

великой Курской битвы. Они узнали об этом лишь когда битва загрохотала. А в то утро они знали

только задачу в границах своего сектора: слева развилка, справа полевой стан, в лучшем случае —

задачу дивизиона или полка. Но они понимали, что весь огромный фронт состоит из таких же

секторов-капилляров, каждый из которых играл свою маленькую, но незаменимую роль в организме

любого боя, кампании, а в конечном счете и всей войны.

Днем Крутокопа вызвал командир дивизиона. Вернувшись, он развернул карту, ткнул пальцем в

высоту 101,5 и хмуро сказал:

— Сегодня ночью будем ее брать. Тебе приказано идти с командиром штрафной роты, —

продолжал Крутокоп. — Воюй с умом, слушайся командира роты, он мужик бывалый. Связь пусть

тянет сержант Ищенко, прихвати еще на всякий случай разведчика Санина. Дело ночное...

* * *

Виктор и двое его бойцов спустились в неглубокую балку, тянущуюся от берега Донца до самых

проволочных заграждений и сразу очутились по пояс в густом тумане. Долго шли по невидимой,

хрустящей под ногами, снежной тропе.

— Ищь, ты, покачал головой Ищенко, — шастаем как по речке, хоть бредень закидывай. — Точно,

— негромко ухмыльнулся разведчик Санин, —

здесь или рыбку соберем или мину подсечем... — Виктор осторожно шел впереди, зорко

вглядываясь в темноту, где-то здесь на склонах балки должен-был быть блиндаж командира роты.

Наконец впереди он увидел в тумане расплывчатые силуэты людей. А вот и тот самый блиндаж.

Неподалеку от него Виктор увидел две нестройные шеренги, перед которыми держал речь какой-то

офицер в кубанке и наброшенной на плечи шинели плащ-палатке.

— Ищенко, — сказал Виктор, — иди в блиндаж и подключайся к батарее, отсюда потянешь

нитку. . — Ищенко кивнул головой и направился к блиндажу, а Виктор и разведчик подошли поближе

к строю штрафников. Выступающий перед строем офицер, в котором Виктор узнал командира

стрелкового полка, заканчивал свое напутственное слово. — Я уверен, — говорил он, — что вы с

честью выполните приказ и, если понадобится, кровью искупите свою вину!

Нестройные шеренги качнулись, зашевелились, неразборчиво загудели. Вдруг раздался озорной

голос: — Сейчас бы для порядка — на старушку лет семнадцати! — Кто-то невесело рассмеялся, кто-

то поддержал горькую шутку, но большинство угрюмо молчали... — Старшина! — громко приказал

полковник, — выдать всем по двойной наркомовской норме! — Выпивая, они говорили: — Дай бог,

— не последнюю...

* * *

Командир роты, небольшого роста, уже немолодой старший лейтенант с зоркими, стального цвета

глазами, показал Виктору из своего ровика направление ночной атаки, ориентиры, которыми надо

пользоваться в темноте, границы коридоров, проделанных саперами в минных полях и проволочных

заграждениях.

— Учти, артиллерия, — сказал он, — огонек буду просить только в крайности. Бой будет

ближним, можно ненароком и по своим бабахнуть. Так что ты не психуй, и не суматошничай...

Понял? — Виктор молча кивнул головой.

В условленный час рота заняла исходный рубеж. Штрафники лежали в снегу, внимательно

вглядываясь в темноту, ждали условного сигнала. Глаза слезились от напряжения, сырая ночная

прохлада пронизывала тело. Прошло всего несколько минут, но Виктору они казались такими

томительно долгими, словно он лежал здесь целую вечность. Виктор поежился, поднял воротник

шинели, его начало знобить. Смотреть в лицо врагу бывает проще, чем ожидать невидимую

опасность, притаившуюся где-то там в ночи, в окопах, блиндажах, пулеметных гнездах... Что они там

тянут, ждут, пока немец заметит, что ли?" — зло подумал он. Наконец раздался тихий, протяжный,

похожий на свист ночной птицы, условный сигнал. Цепь дрогнула и поползла. Липкая земля,

пахнувшая перегноем, была нашпигованна ржавыми осколками и зелеными от плесени автоматными

и винтовочными гильзами. Кое-где белели маленькие островки еще не растаявшего, почерневшего

снега. Проползая мимо одного из них, Виктор почти уткнулся носом в чахленький подснежник,

который пугливо выглядывал из-под почерневшей снежной корки. Виктор не поверил глазам: "Как он

здесь очутился? Уж не брежу ли со страху?" — Он переложил пистолет в левую руку, а правой

осторожно коснулся цветка, потом, не спуская с него завороженных глаз, неожиданно для себя зачем-

то спрятал его головку под снежную корку. Вдруг он услышал тихий прерывистый от движения голос

ползущего рядом Ищенко:

— Це... добрая...примета, лейтенант.

Услышав эти слова, Виктор смутился, подумал, что его поступок может показаться бывалому

солдату Ищенко мальчишеской слабостью и слюнтяйством. Но через мгновенье он уже не думал об

этом, впереди грозным горбом возвышалась высота, которую им предстояло взять. С близкого

расстояния она смотрелась совсем не такой, какой Виктор привык ее видеть с наблюдательного

пункта. Теперь она казалась целым хребтом, закрывающим собой весь горизонт. Виктор до рези в

глазах всматривался в ее склоны, стараясь угадать знакомые приметы. Но ничего не мог различить. "

Куда делась опрокинутая двухколка с одним колесом? — думал он. — Она должна быть сейчас где-то

слева. Почему не виден здоровенный, выкорчеванный тяжелым снарядом или миной пень,

облюбованный их снайпером? " — Все слилось, потеряло очертания, стало незнакомым. Виктор

никак не мог сориентироваться.

Тем временем цепь поднялась, штрафники, как призраки, молча бросились к немецкий окопам.

Едва Виктор успел сообщить об этом Крутокопу, как ночная тишина с треском раскололась. Над

высотой взвились несколько ракет. Слева трассирующими очередями забил крупнокалиберный

пулемет. Но бойцы уже успели ворваться в первые траншеи. Там заклокотал бой, доносились глухие

удары, металлический лязг и крики. Виктор со своими солдатами подбежал ближе, и они опять

залегли. Надо было разобраться в .происходящем. В это время рядом с ними разорвалась немецкая

мина, потом еще и еще. Немцы стали бить по "площадям". Слева продолжал косить трассирующими

их пулемет. Виктор давно потерял из вида командира роты, и это его очень тревожило, он считал, что

провалил боевое задание. Виктор доложил Крутокопу, что бой идет в траншеях и связь с комротой

потеряна. В ответ услышал: — Сейчас ему не до тебя, двигайся дальше, наблюдай и докладывай...

В это время поле боя осветила целая гирлянда немецких ракет. Задрожали изломанные тени

проволочного заграждения. Когда ракеты погасли, Виктор поднялся с земли, пригибаясь, заспешил

вперед. За ним тянул связь Ищенко, которому помогал разведчик, подхватив под мышку вторую

катушку. Они быстро шли по полю, огибая наполненные талой водой и затянутые тонким ледком

старые воронки, перепрыгивая через новые, скользя по влажной и липкой земле. Сапоги Виктора от

налипшей земли стали пудовыми и неуклюжими, по лицу струился пот. "Еще не повоевал, а уже

выдохся", — со злобой на себя подумал Виктор. Над головами Виктора и его батарейцев

посвистывали пули, жужжали осколки, шум боя перенесся вправо вперед, он рокотал теперь метрах в

пятидесяти от того места, где находился Виктор. Поддержать своих артогнем Виктор не мог. Он

приказал Ищенко соединить его с Крутокопом. — Пока без дела, — доложил он, — бой ближний и

темно, как у негра в..., — найди комроты, будь при нем, скоро светает, тогда мы им поможем. Понял?

Держи хвост морковкойГ — Перепрыгнув через немецкую траншею, они увидели двух раненых

бойцов. Один из них, раненный в ногу, хромая, тащил на плащ-палатке по земле тяжелораненого

товарища. Раненый стонал и что-то выкрикивал. Виктор взглянул на него и вздрогнул. У раненого

почти начисто была оторвана нога, из огромной страшной раны хлестала кровь. У Виктора к горлу

подступила тошнота. Он сморщился и резко отвернулся. До него донеслись слова раненого,

обращенные к товарищу: — Вася...» будь человеком, кончай меня...

Нет больше сил_Кончай, Вася... будь другом... — Виктор прошел несколько шагов, но вдруг

остановился и оглянулся. В его ушах еще звучал голос раненого. Он был почти уверен, что этот голос

ему знаком... Он повернулся, быстро подошел к раненым, нагнулся и впился глазами в лицо

корчившегося на плащ-палатке, истекающего кровью человека. Лицо его было серым, искаженным от

страшной боли. Представить себе сейчас это лицо другим было невозможно. Но вдруг раненый

приоткрыл горящие, безумные глаза и Виктор... остолбенел. Он узнал и не узнавал... Робеспьера!

Виктор опустился на колени, коснулся дрожащими пальцами его плеча, хотел что-то сказать, чем-то

помочь... Но губы не слушались, а мысли путались. В это мгновенье раненый захрипел, дернулся и

затих. Виктор беспомощно оглянулся на стоявших рядом солдат. Ищенко беспомощно развел руками,

пожилой Санин перекрестился, третий, раненый, отвернулся...

У Виктора-бешенно заколотилось сердце и пересохло во рту, слезы заволокли его глаза. Он с

трудом сдерживал рыдания. Потом рывком вскочил на ноги, рванул воротник гимнастерки, сжал до

боли в пальцах рукоятку пистолета и побежал на шум боя. Связист и разведчик побежали за ним.

— Видно, друг. . его, — крикнул на бегу Ищенко. — Точно... видать, тоже московский, — крикнул

в ответ Санин.

Виктор бежал и лихорадочно бессвязно думал: — Робик... убит! Как же так?! Как он сюда попал?

Почему я не знал?!

Впереди были слышны короткие автоматные очереди, глухие, издалека похожие на треск

хлопушек, разрывы ручных гранат. Перед глазами Виктора был Робик, его страшная рана, искаженное

болью лицо... "Гады... гады, — шептал он, — сволочи!"

В предрассветном небе вспыхивали красные и желтые ракеты, трассирующие очереди были

похожи на дрожащие огненные пунктирные строчки. Виктор и его солдаты переступали через трупы,

перепрыгивали через ходы сообщения и воронки, натыкались на проволочные заграждения. А перед

глазами Виктора было искаженное мукой лицо Робика Ноделя...

Вдруг Ищенко крикнул: — Товарищ лейтенант, нитка оборвалась! — Виктор, не оборачиваясь,

приказал: — Восстанавливай и догоняй! — Он спрыгнул в немецкий окоп и по ходу сообщения стал

пробираться в сторону гремевшего уже совсем неподалеку боя. Пробежав несколько метров по окопу,

он вдруг почувствовал, что на него со спины навалилось что-то грузное и тяжелое. От неожиданности

он упал на колени, чьи-то цепкие пальцы крепко сдавливали ему горло, он услышал чье-то хриплое,

тяжелое дыхание, на него пахнул густой запах винного перегара. У Виктора перехватило дыхание. В

какое-то мгновение мелькнула мысль: "Конец". Но напрягая последние силы, он повалился на бок и

увлек за собой немца. Одновременно, почти механически, просунул под мышку дуло пистолета и

нажал курок. Раздался выстрел. Он нажимал еще и еще... Пальцы, сжимающие его горло, разжались,

навалившееся на него тело обмякло и соскользнуло на дно окопа. Все это произошло в считанные

секунды. Когда связист Ищенко и разведчик Санин увидели его, Виктор стоял, прислонившись к

стенке окопа и, потирая дрожащими пальцами исцарапанную шею, немигающим взглядом смотрел на

убитого им немца. Подбежавшие солдаты, увидев валявшийся у его ног труп, все поняли. Разведчик

Санин снял с ремня флягу, отвинтил пробку и протянул флягу Виктору:

— Глотни, лейтенант, полегчает. Это я по себе знаю. За каждого убитого фрица сто граммов себе

позволяю, хотя я и бывший старовер...

Виктор машинально взял флягу из рук Санина и с отвращением выпил пару глотков теплого и

вонючего спирта-сырца. Потом они пробрались по ходам сообщения к вершине высоты, где уже

затихал бой. Перешагивая через тела убитых и раненых, они слышали чьи-то глухие стоны и

невнятное бормотание. В окопах стоял дух потного человеческого тела, отстрелянных гильз, йода... —

Почему он меня не пристрелил со спины, а стал душить, — думал Виктор. — Наверное, диск был

пустой или от ярости и шнапса ошалел... А может это он, гад, Робика...

Ныла ссадина на шее, гудело в голове, горело лицо...

Командира роты они нашли в неглубоком ровике на лысой вершине высоты.. Он сидел на

корточках и курил. Накинутая на его плечи, обрызганная грязью плащ-палатка в нескольких местах

была прострелена. На усталом, закопченном лице лихорадочно блестели стальные глаза. Увидев

Виктора, он кивнул головой:

— А-а-а, артиллерия!.. Догнал? А там тебе делать было нечего, там — рукопашная... — Вдруг он

резко повернулся к стоящему рядом лейтенанту: — Раненых подобрали?

— Подобрали, — ответил лейтенант.

Командир роты помолчал и, глухо проговорил:

— Об убитых... позаботься...Герои... все...

Виктор тихо сказал:

— Правильно... Герои... Там и мой друг. .остался...

Командир роты поглядел на Виктора:

— Кто таков?

— Нодель... Робеспьер, — глухо проговорил Виктор.

— Нодель? — наморщил лоб старший лейтенант, — я такого что-то не знаю, Робеспьера...

Апанасенко знаю. А... как ты сказал? — обратился он к Виктору, — Нодель, Нодель... — ответил

Виктор. Нодель? Нет такой у нас не числился.

— Как так не числился?! — дрожащим голосом спросил Виктор. — Я же его видел! Собственными

глазами!

— Не знаю, пожал плечами старший лейтенант, — может ошибка какая вышла, но я такую

фамилию... не слыхал... Робеспьер знаю, а ...этот ...Нодель,.. не слыхал...

Виктор смотрел на старшего лейтенанта сумасшедшими глазами и не находил слов. Он никак не

мог взять в толк, что же произошло...

— Как Вы назвали... его... фамилию? — наконец глухо спросил Виктор.

— Апанасенко, — ответил старший лейтенант, доставая для верности тетрадку с фамилиями

бойцов роты. — Он нашел там то, что искал и, утвердительно качнув головой, проговорил:

— Ну, да! Вот он и есть Апанасенко Робеспьер, двадцать третьего года... Все правильно... — Черт-

те что... — проговорил Виктор, вытирая мокрый лоб, — ошалеть можно!

Бой продолжался. Бойцы штрафной роты залегли на вершине и вели редкий огонь из винтовок и

автоматов по немцам, которые, отстреливаясь, отходили с южного склона высоты. ~ Пятятся, сукины

дети, — сказал командир роты, наблюдая за немцами в бинокль. — Я бы мог им, гадам, на пятки

наступить... Да людей жаль, и так уберутся... Высота теперь все равно у нас... — Он помолчал, потом,

обращаясь к Виктору, сказал: — Вон погляди, видишь у посадки вспышки? То их минометная...

Хорошо бы ее, подлую, накрыть, а? Сможешь?

Виктор навел свой бинокль на немецкую батарею, вынул из планшетки карту, определился на

местности и быстро подготовил исходные данные для артогня. Соединился по телефону с

Крутокопом, доложил ему обстановку и сказал о просьбе командира роты.

— Действуй! — сказал Крутокоп.

Ищенко соединил Виктора с огневой позицией батареи. Виктор передал команду и стал наблюдать

в бинокль. Через несколько минут в районе вражеских минометов начали рваться снаряды. Виктор,

наблюдая за разрывами, корректировал артогонь. Вдруг там раздался сильный взрыв, и в воздух

поднялся высокий столб темно-серого дыма.

— Это вам за Робика, гады, — прошептал Виктор.

— Молодец, артиллерия! — весело сказал командир роты, — в самое яблочко угодил!

* * *

Когда Робик Нодель, после драки в школе в тридцать шестом убежал из осиротевшего отчего дома

ему было тринадцать лет. Кое-как он добрался до города Витебска, где на окраине жила младшая

сестра его матери тетя Берта, которую все родственники ласково величали "Большой Бертой" по

причине ее веса и мощного телосложения. Муж ее Герасим Лукич, бывший помком-полка в Первой

Конной Армии, потерял на гражданской войне ногу и теперь служил начальником охраны завода, при

котором они и жили в маленьком уютном домике с небольшим садом и огородом. Тетя Берта в годы

гражданской войны была политбойцом в том кавполку, там они и сошлись, как говаривал Герасим, "на

почве любви и единой пролетарской идеологии". Детей у них никогда не было и этот факт нередко

служил причиной добродушных подтруниваний в их адрес со стороны родных и близких знакомых. В

таких случаях супруги Апанасенки (такова была их фамилия) разыгрывали с некоторыми вариациями

одну и туже сценку. Герасим Лукич, покручивая "буденновский" ус, говорил:

— На галопе не поспишь и детей не больно-то наделаешь! Верно я формулирую этот вопрос,

Берточка?

На что она, закуривая свой любимый "Прибой" и загадочно улыбнувшись, отвечала:

— Что касается до меня, то ни галоп, ни даже рысь меня не смущали и не смущают. . Скажи уж

честно, Герасим, нашим дорогим родственникам, по-большевистски: — Укатали Сивку крутые

горки...

Все родственники и знакомые любили и уважали этих добрых людей, и они им отвечали тем же.

Нодели, несмотря на то, что были очень тяжелы на подъем, несколько раз приезжали в полном

составе к ним в Витебск и всегда были радушно и тепло там приняты. Робик тоже очень любил тетю

Берту и дядю Герасима и потому в свой трудный час решил любыми путями добраться именно к ним.

Когда он, голодный и холодный, появился на пороге их дома, тетя Берта, удивленная его

неожиданным появлением и пораженная видом Робика, с возгласом "Что случилось?!" бросилась к

нему с распростертыми объятиями.

Когда обласканный, умытый и накормленный Робик рассказал ей, что случилось, она долго

смотрела на него широко раскрытыми, безумными глазами, не в силах пошевельнуться и вымолвить

слово. Когда пришел с работы: Герасим Лукич и увидел Робика и убитую горем жену, он все сразу

понял, подошел к Робику, молча обнял его и крепко прижал к груди. И Робик, впервые за все это

время разрыдался. Потом они втроем проговорили почти всю ночь о том, как могло такое случиться и

что можно предпринять в дальнейшей судьбе Робика. — Я напишу Буденному, — говорил Герасим

Лукич, — Сэмэн Михайлович должен меня помнить, он мне орден лично вручал в боевом строю...

Берта Марковна устало посмотрела на него заплаканными библейскими глазами и тихо сказала:

— Если твой Сэмэн мог голосовать за убийство Тухачевского, то что ты от него можешь хотеть?

— А ты, — обратилась она к Робику, — с этого дня будешь нашим сыном. Ты меня понял? И

фамилию будешь иметь нашу. Пока... Розочка и Исаак... не вернутся к нам. Ты со мной согласен,

Герасим?

— Само собой, — проговорил Герасим Лукич, — только так и никаких гвоздей, — пристукнул он

кулаком по столу. — Усыновим, и все тут!

— И не надо тебе об этом никому писать, — сказала Берта Марковна Робику. — Ты меня понял?

Уехал и все! И концы в воду! С волками жить, по-волчьи выть. А те, кто все это творят, пусть горят

гаром, им это так не пройдет, чтоб я так жила...

Герасим Лукич крякнул, поднялся из-за стола, походил по комнате и сказал:

— Тогда напишу Климу Ворошилову!

* * *

Они усыновили Робика и он стал Робеспьером Апанасенко.

Когда началась война и немцы подошли к Витебску Герасим Лукич и Берта Марковна вместе с

Робиком, которому уже было почти семнадцать, собрались уйти в партизаны. Но все обернулось по-

другому. Когда через город уходили на восток отступающие разрозненные группы наших войск,

Герасим Лукич, поразмыслив, сказал жене:

— А может быть правильней будет пристроить его к нашим? Пусть идет с ними... Там его и оденут

и обуют, и накормят. . армия есть армия. Мы-то с тобой ко всему приучены и в лесах, и в болотах не

пропадем.

Берта Марковна задумалась над словами мужа, взвешивая все "за" и "против. Она подумала, что не

имеет морального права решать судьбу Робика и уводить его на неведомые ей самой партизанские

тропы. Такое право по ее убеждению могла иметь только ее несчастная и незабвенная сестра

Розочка... И она с болью в сердце согласилась расстаться с Робиком. В тот же день Герасим Лукич

остановил на улице тачанку, на которой сидел с забинтованной головой раненый капитан,

представился ему и стал просить забрать с собой в тыл его семнадцатилетнего сынка.

— Вы считаете, что мы идем в тыл? — устало усмехнулся капитан пыльными, треснувшими

губами, — мы, дорогой товарищ, идем, как говорится, из огня в полымя... Но уж если Вы, бывший

буденновец, так упорно меня просите.... что ж... пусть пристраивается в хвост нашей драп-колонны и,

вздохнув, капитан опять усмехнулся, как бы в укор самому себе, потом он достал из планшетки

блокнот и записал в него нового бойца — Робеспьера Апанасенко.

— Почему такое имя? — удивился капитан.

— Назван так в честь героя Французской революции, — вздохнул, словно оправдываясь, Герасим

Лукич; — раньше было так модно.

— Все они трепачи и соглашатели, — зло проговорил капитан, — предали нас Гитлеру, мать их

так... Но-о... пошел! — толкнул он в спину ездового и, козырнув Герасиму Лукичу, откинулся на

спинку сиденья тачанки.

Уговорить Робика уйти в тыл с проходящей колонной оказалось для Герасима и Берты делом более

трудным, чем уговорить капитана. Но в конце концов их общие усилия, заклинания и слезы тети

сломили его упорство. Герасим Лукич долго хромал рядом с ним в толпе бойцов, среди тачанок,

кухонь и санитарных кибиток. Цыганский табор, — с болью в сердце подумал Герасим Лукич. — Как

же мы дошли до жизни такой!

Прощаясь с Робиком, он обнял его, крепко поцеловал и, сдерживая слезы, отвернулся. Прихромал

к своему дому, где на пороге ждала его заплаканная Берта Марковна.

* * *

Робик Апанасенко удачно "прописался" в том стрелковом батальоне и прошел с ним все огни и

воды первых недель войны. В Смоленске их армия в июле была окружена немцами, но ожесточенно

дралась в окружении. В одном из боев Робик был легко ранен в ногу и после короткого лечения в

полевом медсанбате попал оттуда в другую, соседнюю часть. И здесь начались его мытарства. Робика

не взлюбил командир взвода, молодой парень родом с Кубани. Началось с того, что он сразу же, в

день появления Робика в его взводе, спросил:

— А почему у Вас, товарищ боец, с Вашей еврейской внешностью такая фамилия? Вы ведь, как

говорится, "казак из Палестины"?

Уязвленный его вопросом, Робик ответил, что он родом из Москвы, и не из Палестины и если

товарищу лейтенанту не нравится его фамилия, то он помочь ему в этом никак не может. Лейтенант

рассмеялся и сказал, что это он так, к слову, что у нас по сталинской конституции все нации равны.

Но он и потом при случае награждал Робика разными кличками: доктор Коган, Лева из Могилева и

другими. Робик кипел гневом, но терпел. Однажды, когда лейтенант спросил его:

— Скажите, Апанасенко, а почему все евреи троцкисты?

Робик разъярился не на шутку, влепил ему звонкуюю пощечину и неожиданно для самого себя

крикнул срывающимся голосом:

— Я... вызываю Вас... на дуэль! И можете быть уверены, что об этом никто не узнает!

— Ах, на дуэль! — вскричал ошарашенный от неожиданности взбешенный лейтенант, — я тебе...

покажу. . дуэль... Лева из Могилева! Ты у меня... заплатишь за это.., и он стал дрожащими пальцами

расстегивать кобуру нагана.

Но он не успел ее расстегнуть. Его сбил с ног сильный удар прикладом винтовки. Лейтенант попал

в медсанбат, а боец Робик Апанасенко, урожденный Нодель, угодил в штрафную роту.

* * *

Вернувшись на свой НП, Виктор рассказал капитану Крутокопу о том, что произошло.

— Но это был точно он! — волнуясь, говорил Виктор, — я и сейчас вижу его искаженное болью

лицо... Ничего не могу понять... какая-то страшная загадка...

— А за что же он мог попасть в штафную? — спросил Крутокоп.

Виктор пожал плечами:

— Если б я знал...

— Ладно, — хмуро заговорил капитан, - давай помянем того бойца... В любом случае... он...

герой...

Когда они выпили, Крутокоп сказал:

— Не кисни, брат, этим не поможешь.

— Знаешь, — задумчиво сказал Виктор, — я до сих пор не боялся смерти, не думал о ней, честное

слово! Не мог себе представить, что меня и вдруг убьют. . витал в облаках. — Он помолчал и, что-то

вспомнив, ухмыльнулся: — Несмышленышем был...

Крутокоп внимательно поглядел на Виктора, потом хлопнул себя по лбу:

— У меня на сей счет есть кое-что в моем студенческом Толмуде!

Он взял полевую сумку и, порывшись в ней, достал толстую, видавшую виды тетрадь в

коленкоровой обложке.

— Сейчас... я тебе найду, — говорил он, перелистывая страницы, — сейчас... найду. "Смелость,

Смелость, еще раз Смелость!" Это Дантон, но я не об этом... Сейчас... сейчас... А... вот, нашел!

Слушай! А.С.Пушкин, из "Путешествия в Арзрум": "Он почувствовал необходимость рассчитаться

единожды навсегда со своею молодостью и круто повернуть свою жизнь". — Крутокоп захлопнул

тетрадку: — Прямо тебе в лоб! Прямой наводкой, а? Классик есть классик, никуда не денешься, а?

Виктор понимал, что капитан хочет помочь ему побороть тоску и был за это ему благодарен.

— А теперь давай по глотку за нашу Победу, — сказал Крутокоп, опять доставая флягу.

О "своем" немце Виктор не рассказал ему, посчитав, что это может показаться мальчишеским

бахвальством. Но Крутокоп узнал об этом на другой же день по "солдатскому телеграфу".

* * *

Долгое противостояние закончилось неожиданно. В конце мая их дивизия стала постепенно

смещаться вдоль линии фронта на юг, ненадолго задерживаясь на временных боевых рубежах. В

начале июня лейтенанту Дружинину было присвоено очередное воинское звание — старший

лейтенант, а приказом по полку он был зачислен в список гвардейской части. Капитан Крутокоп

заявил, что во все времена зачисление в русскую гвардию "спрыскивалось" шампанским. Старшина

батареи в своих "подвалах" шампанского не держал, но зато имел более крепкие напитки. Был

задушевный разговор. Потом они негромко спели песню "Спят курганы темные" из кинофильма

"Большая жизнь" о донецких шахтерах. Впереди был Донбасс... В августе дивизия заняла позиции в

среднем течении реки Миус.

Изучая передний край, Виктор видел ряды проволочных заграждений, засекал огневые точки, доты

и дзоты. А справа грозно возвышался огромный конусообразный курган — Саур-Могила. Мрачный

его вид и название навевали мысли о чем-то скифском, об озаренной огнем пожарищ грозной сечи с

конским храпом, ржаньем и звоном щитов и мечей.

Их батарея окопалась метрах в двухстах от берега. Справа и слева от нее заняли огневые позиции

десятки других батарей. На участке прорыва был создан плотный фронт артиллерии. На каждый

километр немецких позиций было нацелено 120 орудий.

За сутки до наступления Крутокоп сказал:

— Слушай, друг ситный, когда же ты, наконец, попросишь у меня рекомендацию?

Виктор понял о чем он и быстро взглянул на него:

— А что, разве пора?

— Пора! — сказал Крутокоп. — Пора!

Он расстегнул полевую сумку и вынул из нее уже написанную им рекомендацию. В ней он

рекомендовал гвардии старшего лейтенанта Дружинина кандидатом в члены ВКП/б/. Капитан

поставил на рекомендации дату и протянул ее Виктору:

— Держи! Вручаю! Отныне ты мой единокровный, понял?!

— Понял, — тихо ответил Виктор и пожал руку Крутокопу.

* * *

Атака началась 18 августа. Артиллерийские выстрелы слились в сплошной и мощный гром. На том

берегу Миуса поднялась высокая бурая стена из земли и дыма, местами она озарялась языками яркого

пламени. Над головами с ревом проносились звенья штурмовиков. Пороховой дым слезил глаза, на

зубах хрустела земля, в ушах звенело. Но сердце Виктора радостно билось, он испытывал гордость:

— Вот оно Возмездие! — думал он. — Получайте, гады!

Когда артогонь был перенесен в глубь немецкой обороны, по наведенным понтонам через Миус

пошли танки и пехота, потом двинулась артиллерия. Понтонная переправа была зыбкой и узкой, она

то и дело погружалась в воду. Капитан Крутокоп стоял на подножке своего переднего "Студебеккера".

Вокруг свистели и шипели осколки. Многие пехотинцы попрыгали в воду и стали добираться на тот

берег вплавь и вброд. Батарее удалось проскочить через переправу без потерь.

В это время справа оскалилась огненными вспышками и покрылась белыми, похожими на пену,

дымами грозная Саур-Могила. Она стала похожа на гигантскую вздыбленную к небу бурлящую

океанскую волну, готовую обрушиться и поглотить под собой все, что копошилось там, внизу у ее

подножья

— людей, орудия, танки, автомашины... Но дело уже было сделано. Танки вошли в прорыв, пехота

и артиллерия двигались за ними. Огонь немцев стал затихать. Нещадно палило солнце, людей

одолевала жажда. Неожиданно в двух километрах от места прорыва колонну батареи атаковали

появившиеся из глубокой балки четыре немецких танка. Орудия быстро развернули на прямую

наводку. Завязался встречный бой. Был подбит головной танк, но через несколько секунд вражеским

снарядом был убит командир первого огневого взвода, друг и ровесник Виктора, и тяжело ранены

двое его бойцов — наводчик и заряжающий. Виктор находился в нескольких метрах от этого орудия.

Он бросился к нему, сам зарядил и стал ловить в крестовину панорамы ближайший танк. Поймал и

выстрелил. Танк вздрогнул и неуклюже повернулся, подставив Виктору свой левый бок с крестом на

борту. В гусеницу попал, — подумал Виктор. — Порядок. Сейчас я его доканаю" — и он быстро стал

наводить орудие в крест на борту. Но Виктор не успел выстрелить. В борт танка всадил снаряд кто-то

другой... Виктор аж плюнул с досады, но все же дернул за рычаг затвора и тоже попал в цель. Бой

продолжался. Орудия били и с той и с другой стороны, в расположении батареи рвались вражеские

снаряды. Капитан Крутокоп, стоя на одном колене в центре огневой позиции, смотрел в бинокль и

руководил артогнем, одна щека его была в крови, у лежавшего рядом автомата приклад был

расщеплен осколком. На батарее появились еще убитые и раненые, было подбито одно орудие. Но

контратака немцев была этбита. На поле боя дымились три танка, четвертый, огрызаясь короткими

пулеметными очередями, уполз в балку. Жара уже спала, опускалась роса, лоди валились с ног от

усталости, гимнастерки на их спинах и под мышками покрылись белыми соляными пятнами. В это

время пришел приказ прекратить преследование противника и закрепиться на временных рубежах.

Многие скинули сапоги, гимнастерки и портянки сушили на бортах автомашин и на снарядных

ящиках. Повар насильно, с уговорами, заполнял котел-си жирной кашей. Есть никто не хотел, всех

мучила страшная жажда. Неожиданно разнеслась радостная весть: солдаты нашли в соседней балке

родник! Все бросились туда, упали в траву и припадали к роднику, глубоко погружая в ледяную

серебряную струю разгоряченные лица. И пили, пили... До ломоты в губах и висках. Потом набирали

воду в котелки и ладони, лили ее себе на головы и шеи, фыркая и дурачась. Крутокоп, подставив

спину и шею под котелок с ледяной водой, повизгивал и приговаривал: — ох — хо — хо! На войне и

водица божий дар!

Обессиленно засыпая в кузове груженного снарядными ящиками "Стубебеккера", Виктор слышал

нескончаемый комариный гул и далекий глухой лязг. Но приподнять голову и узнать в чем дело, у

него уже не было сил. Утром узнал: ночью в прорыв прошел гвардейский механизированный корпус.

* * *

На другой день члены партбюро полка, которое заседало накоротке в тени полусгоревшего сарая,

принимали Виктора Дружинина кандидатом в члены партии.

Только что затих бой. Все еще были напряжены и взвинчены. Лишних вопросов не задавали.

Говорили коротко о боевых задачах. Виктор Дружинин был единогласно принят кандидатом в члены

ВКП/б/. Когда ему предоставили слово, он поблагодарил за доверие и сказал:

— Мой отец тоже вступил в партию в Донбассе, — Виктор подумал, что его "историческая

справка" внесет некоторую разрядку, оживление. Но получилось не так, как он предполагал.

Худощавый пожилой майор с рыжей бородкой сельского учителя, внимательно выслушав Виктора,

поднял палец и очень серьезно произнес:

— Факт характерный. Напишите-ка сами об этом заметку в дивизионную газету. Сын идет по

стопам отца коммуниста. Поучительный пример!

— Что Вы! — смутился Виктор, совершенно не ожидая такого оборота дела. — Это я же к слову. .

Майор хотел было продолжить свою речь, но ему помешали разрывы снарядов вблизи сарая.

* * *

Немцы яростно контратаковали. Им удалось выйти на фланг дивизии, а потом и на ее тылы.

Положение осложнилось. Прервалась телефонная связь, прекратился подвоз боеприпасов и

продовольствия. Над головами целый день висели всевидящие корректировщики — "Рамы". Группы

"юнкерсов" бомбили скопления войск, "мессеры" на бреющем полете охотились даже за одиночными

целями.

Однажды такой "охотник" привязался к группе, состоящей из Крутокопа, Виктора, разведчика и

двух связистов, которые шли по полю, к небольшой высотке — своему новому НП. Вдруг кто-то из

них крикнул: "Воздух". Все бросились в траву и залегли. "Мессер" пронесся на бреющем, поливая

поле длинными пулеметными очередями. Капитан Крутокоп вскочил и, скомандовав "За мной!",

побежал к высотке. Но "охотник" не пожелал оставлять их в покое, он опять, поливая пулями, с ревом

пронесся над их головами. Все опять бросились в траву. Виктор лежал и думал: А может быть все это

сон? Может, я сейчас проснусь у себя дома, на диване..." — он крепко зажмурил глаза, надеясь

раскрыть их в другом мире... Но увидел... капитана Крутокопа, который стоял рядом с ним и,

стряхивая с колен землю, зло приговаривал:

— Много я видел хамства, но такого... такого я подлецу Адольфу никогда не прощу!

В этот миг где-то рядом грохнул сильный разрыв и ярко вспыхнуло пламя. Перевернулось голубое

небо, погасло солнце. Дальше была тишина и плавное, невесомое падение...

* * *

Виктор был ранен в бедро и руку. Незадолго До выписки из фронтового госпиталя он получил

письмо от товарищей по батарее. В письме сообщалось, что во время атаки "мессера" когда Виктор

был ранен, гвардии капитан Крутокоп был убит наповал, Виктор был потрясен этой вестью, он

искренне и глубоко уважал своего командира. Долго не хотелось верить Виктору в гибель капитана

Крутокопа. Сообщали ему в письме и о том, что он награжден орденом Красной Звезды. А спустя

месяц ему переслали из батареи еще письмо.

Это было письмо Маши. Заканчивалось оно так: "Я пишу тебе суровую правду. Я не сберегла нашу

любовь. Прости "Письмо поразило Виктора, он перечитал его много раз. Постепенно ревность,

злость, чувство оскорбленного самолюбия вытеснили все другие чувства. Он ответил ей коротким

письмом: Марии Тумановой! Отвечаю словами поэта — и с ухмылкой написал:

И мне в скитаньях и походах

Пришлось лукавить и хитрить,

И мне случалось мимоходом

Случайных девочек любить.

Но как он страшен посвист старый,

Как от мечтаний далека

Ухмылка наглая гусара,

Гусара наглая рука...

Подумал и дописал: Наше дело правое, Победа будет за нами! Гв. ст. лейтенант В.Дружинин.

* * *

Когда Маша поняла, что беременна, первое, что пришло ей в голову, была мысль сделать аборт. Но,

во-первых, аборты в то время были запрещены, во-вторых, она панически боялась этой операции, а,

в-третьих, а может быть и прежде всего, она считала аборты убийством. Ее одолевали сомнения,

угрызения совести, страх. А время шло, и в ней постепенно стало просыпаться материнское чувство.

Она стала думать о существе, которое может. . нет, нет, не может, а должно, — думала она, —

появиться на свет. Она не станет убийцей, убийцей ребенка... Ее ребенка! А как же Виктор? Но ведь

он все решил, все написал в своем последнем письме... Маша была уже не в силах таить все в себе. С

кем же поделиться? Кому излить душу? С Зойкой? С мамой? О, как же трудно, как ужасно ей трудно

сейчас! У нее не было сил. И она рассказала все Зойке.

— Аборт! — безапелляционно заявила Зойка. — Я все устрою. Это пустяк!

— А ты разве делала? — испуганно спросила Маша.

— Делать не делала, но знаю. Не будешь же ты рожать от. . этого рыжего...

— О, Зойка! Какая ты бездушная. Ну причем здесь он? Ребенок мой! Понимаешь, мой и только

мой!

— Твой-то он твой, но ведь и он... этот рыжий... тоже ведь...

— Какая же ты, Зойка, бестактная, — проговорила Маша, утирая слезы. — Если нет мужа, то

ребенок принадлежит матери! Только своей матери...

Долгими бессонными ночами Маша думала о своей судьбе, думала она об этом и на работе, и на

дежурстве в госпитале. Поглядев на себя повнимательней в зеркало, она испугалась. Лицо осунулось,

побледнело, глаза ввалились и стали похожи на глаза какой-то знаменитой грешницы, которую она

видела в Третьяковке на какой-то знаменитой картине...

Однажды, уходя в ночную смену, мать, как бы между прочим, сказала:

— Не убивайся и не терзайся! Я все знаю.

Маша испуганно на нее посмотрела.

— Да, да, все знаю! — повторила мать. — Этого надо было ожидать... Но раз так, значит так!

Ничего не поделаешь, будем рожать!

Маша зарыдала и бросилась на шею матери. В голове мелькнула догадка: "Зойка сказала.

Молодец".

* * *

В декабре сорок третьего гвардии старший лейтенант Дружинин был выписан из госпиталя и

направлен в распоряжение штаба 4-го Украинского фронта, который располагался в Мелитополе.

Штабной майор говорил:

— Вы гвардеец и желаете, естественно, попасть в гвардию. Я все понимаю. Но не огорчайтесь.

Есть все основания полагать, что славная артдивизия, в которую Вас назначаем, в самое ближайшее

время станет гвардейской.

Виктор ответил майору, что очень хотел вернуться в свою родную дивизию, но, коль скоро она на

другом фронте, — то ему в таком случае не так уж и важно, в какую часть он попадет.

— Вы абсолютно правы, гвардии старший лейтенант. Ведь гвардейцами становятся в боях. Что же

касается денежного довольствия, то... не за деньги воюем. Не так ли?

Виктор даже и не думал о "гвардейской надбавке" и слова майора его обидели.

— Извините, товарищ майор, — сказал он, — но зачем Вы так? Разве я давал повод?

— Ну, ну, ну. . Молодо-зелено. Не надо обижаться, голубчик. Дело ведь житейское. И я обязан был

Вам напомнить...

В тот же день на попутном грузовике Виктор добрался до штаба своей новой дивизии. А утром с

приказом в кармане уже прибыл в распоряжение артполка, куда был назначен командиром батареи.

Полк понес большие потери в предыдущих боях и находился на отдыхе и пополнении. Командир

полка, молодой подполковник, выслушав рапорт гвардии старшего лейтенанта Дружинина, подробно

расспросил его об учебе и прошлой службе, потом коротко рассказал о боевом пути полка.

* * *

Снег скрипел под ногами и сверкал в лучах восходящего солнца, слепил глаза. Деревянный сруб

колодца, покрытый слоистым льдом и сосульками, тоже сверкал на солнце и был похож на кряжистый

алмазный пень. Над трубами занесенных снегом приземистых хат вытянулись длинные белые дымы.

Виктору почудилось, что это вовсе и не хаты, а тяжело груженые корабли, с трудом пробивающие

себе путь сквозь сугробы снежного океана. Он бы, пожалуй, не очень удивился, если бы в этот

момент навстречу ему вышел белый медведь...

Но вместо белого медведя навстречу ему от колодца шел старик в рыжем, по колено, тулупчике, на

голове его красовалась военная фуражка с красным околышем. Он сильно покачивался под тяжестью

коромысла, на котором плескались два ведра воды. Подойдя к Виктору, он приложил руку к фуражке

и сказал тонким голоском:

— Здравия желаю, товарищ командир.

— Здорово, дедушка Щукарь, — ответил Виктор, улыбаясь своей шутке. — А где тут начальство

живет?

Старик остановился, неспеша поставил ведра на снег, повернулся к Виктору и заморгал:

— Хто, хтоя?! Виктор засмеялся:

— Я назвал Вас дедушкой Щукарем, не слыхали о таком?

Старик собрал на лице пучки хитрых мелких морщинок и запищал:

— Об нем-то? Как не слыхать! Очень даже наслышаны. То ж мой кровный сродственник. — На

этот раз, от неожиданного ответа, заморгал Виктор.

— Он, стало быть, Щукарем зовется, — продолжал дед, — а я — Пискарем. У меня голос тонкий.

А курить у Вас не найдется? — спросил дед.

— Найдется, — улыбнулся Виктор. — Старик ему понравился. — Где же тут, дедушка,

начальство-то живет?

— Так то ж майор, товарищ Сапрохин?

— Вот, вот. Точно, он самый.

— Он на постое в доме, что у школы. — Виктор помог деду водрузить на плечи коромысло с

ведрами и поддержал его для сохранения равновесия, когда тяжелые ведра качнули деда к забору.

— А тебе удача будет, сынок, — подмигнул он Виктору, — две полных цибарки повстречал.

— Да еще и с дедом Пискарем познакомился, — подмигнул ему Виктор. — Дед рассмеялся

тонким смехом: — Я шутковать тоже большой любитель. У нас ведь род шутейный. Ну, бывай здоров,

служивый. Бог даст встретимся.

* * *

Мазаная, крытая соломой хата возле школы, которую указал дед, ничем не отличалась от

остальных. Она была такая же приземистая и облупленная. На кольях заваленки сушились

опрокинутые пустые чугунки и крынки. На лавке маленького крыльца грелся большой рыжий кот. Он,

блаженно мурлыча, вздрагивал пушистым хвостом. Только провод полевого телефона, протянутый

через приоткрытую форточку, выдавал присутствие здесь высокого начальства.

Виктор вошел в сенцы и постучал в дверь. Ее приоткрыл немолодой солдат с аккуратно

подбритыми усами и в расстегнутой дубленой безрукавке поверх гимнастерки и валенках. Лицо его

выражало интерес и в то же время нетерпение, отвлеченного от важного дела человека. В руке он

держал большой кухонный нож. Виктор понял, что это ординарец и ему захотелось подшутить.

Сдерживая улыбку, он посмотрел сначала на солдата, потом на его нож, чуть-чуть помедлил и

официальным тоном произнес:

— Мне нужен майор Сапрохин. Но я, кажется, не туда попал?..

— Никак нет! Туда! — громко сказал солдат и стал по стойке "смирно".

Причем кухонный нож он опустил к полу, как кавалерийскую шашку. Виктор не выдержал и

рассмеялся.

В комнате за столом сидел военный. Он вышел из-за стола, застегнул верхнюю пуговицу

гимнастерки и подошел к Виктору. Увидев майорские погоны, Виктор понял, что перед ним майор

Сапрохин. Ему было на вид лет под сорок. Это был лысеющий блондин среднего роста, с

приподнятыми плечами и узко посаженными глазами. Он внимательно посмотрел на Виктора и

протянул руку:

Командир дивизиона, майор Сапрохин.

Виктор пожал ему руку, назвал себя. Потом вынул из планшетки нужные документы.

Просматривая их, майор сказал, что знает о Викторе от командира полка. Виктор понял, что

подполковник уже звонил сюда по телефону.

Он усадил Виктора за стол завтракать.

Виктора мучали сомнения: "Сумею ли быть на высоте? Как встретят меня солдаты?" Он поделился

с майором своими сомнениями. Майор задумчиво проговорил:

— Да, ты моложе всех своих солдат. Но это не страшно. Главное — пусть они в тебя поверят.

Помнишь, Пушкин написал: "Полковник наш рожден был хватом, гроза врагу, отец солдатам". Так

кажется?

— Это Лермонтов, — улыбнулся Виктор.

— Неважно! — махнул рукой майор, — какая разница! Оба классики. — Майор приказал кому-то

по телефону построить третью батарею. — Постройте возле школы, технику тоже! Новый комбат

прибыл. Ах, же знаете?! Откуда же?! А-а... ясно!

— Через пятнадцать минут будем! — Майор повернулся к Виктору: — Они уже знают, что приехал

старший лейтенант. . с чемоданом. Вот ей богу. .

Виктор засмеялся:

— Мне по дороге встретился лишь один старичок-с-ноготок, да еще рыжий кот. .

— Этого вполнe достаточно для самой точной информации, — улыбнулся майор. — Старичок

мужчина весьма проницательный. Ну, пошли к твоим чудо-богатырям, — поднялся он и добавил: —

Ты будешь принимать их, а они тебя... Учти!

Виктор шел на трудный экзамен. Понимая его состояние, майор не нарушал молчания.

* * *

Весь личный состав батареи, человек около сорока, был построен в две шеренги, а напротив

стояли два семидесятишестимиллиметровых орудия и два тягача "НАТИ-5".

Это было все, что осталось от батареи. "Не густо", — подумал Виктор.

Офицеры вышли к середине строя, майор поздоровался с батареей и подал команду "вольно". —

Виктор видел, как солдаты "едят" его глазами. А майор, тем временем, говорил, что представляет

батарейцам их нового командира, что новый командир родом москвич, служил до ранения в

гвардейской дивизии, воевал под Ворошиловградом и участвовал в прорыве обороны немцев на

Миусс. Командир дивизиона выражал уверенность, что батарея, свято чтя память о геройски

погибших товарищах, под началом нового командира приумножит свою боевую славу.

— Ну, а теперь, — обратился он к Виктору, — принимайте батарею, товарищ гвардии старший

лейтенант, а я буду ждать Вас в штабе.

Виктор стал обходить строй. Он осматривал на выборку личное оружие — автоматы и карабины,

— приглядываясь в то же время к солдатской обувке и одежке. Окончив осмотр, стал спрашивать

солдат, какие имеются у них жалобы, пожелания, вопросы. Все делал, как положено по уставу. .

Переждав самую малость, Виктор приступил к выполнению задуманного им плана. Вызвал из

строя командиров взводов, объяснил им условия занятий. Когда они встали в строй, Виктор

скомандовал:

— Первый взвод, к орудиям! Второй взвод, по машинам! Старшина, на кухню! Чтоб обед был к

сроку!

От неожиданности последовало некоторое замешательство. Но вот уже первый взвод бежит к

орудиям, а второй — к тягачам. Взвод управления и хозвзвод он пока не трогал. Тягачи со вторым

взводом рванулись с места и на полной скорости помчались к южной, наиболее отдаленной окраине

села. Началась задуманная игра.

Команды его выполнялись довольно быстро и правильно. Игра продолжалась около часа. Когда

тягачи и орудия были поставлены на линейку, а батарейцы собрались вокруг него, Виктор разрешил

"перекур".

Все были возбуждены, слышались шутки, смех, разбор своих действий. Он видел, что все

поглядывают на него и ждут его оценки. Построив батарею и поблагодарив за умелые действия,

Виктор спросил:

— А запевалы у нас имеются?

Солдаты заулыбались. Кто-то крикнул:

— Спиваем добре!

Виктор приказал командиру первого взвода отвести батарею на обед. Вскоре до него донеслись

слова песни:

Эх, махорочка, махорка,

Породнились мы с тобой.

Вдаль глядят дозоры зорко.

Мы готовы в бой!..

На душе у него сейчас было радостно, он понял, что выдержал еще один трудный экзамен. "Ты ж

москвич, Витька! А это, друг ситный, не хухры-мухры...", — вспомнил он слова капитана Крутокопа.

После полевых занятий по вечерам Виктор заходил в хаты к солдатам. Они беседовали на разные

темы, ему приходилось отвечать на самые замысловатые вопросы: "Не предаст ли нас Черчилль?",

"Когда откроется второй фронт?", "Почему французские партизаны не казнят предателя маршала

Петэна? "...

Что не любил он, так это разговоров об урожае, посевной, уборочной, озимых и яровых... В этих

делах он был полным неучем. Часто заходил в хату, где жил орудийный расчет старшего сержанта

Итина. Здесь любили поговорить на "стратегические" темы. Сам Итин до войны работал забойщиком

на одной из шахт Донбасса. Когда Виктор принял батарею, он был ее парторгом. Замполита тогда у

Виктора не было, поэтому Итин исполнял и его обязанности. Из-за него Виктор однажды нарушил

партийный устав.

..Шло открытое партийное собрание батареи. Когда началось голосование, Виктор руки не поднял

по той причине, что был тогда кандидатом в члены партии. Вдруг он слышит шепот сидящего рядом

Итина:

— Голосуйте, товарищ комбат! Голосуйте! Ведь солдаты смотрят!..

— Да не могу я, не имею права, — шепчет ему Виктор в ответ.

— Голосуйте! В этом конкретном случае Вам бы сам товарищ Сталин разрешил. Ведь солдаты же

на Вас смотрят. . И Виктор поднял руку.

* * *

Частенько вечерами к Виктору захаживал дед Пискарь. Он всегда приносил с собой шахматную

доску и коробку, заполненную шашками. Играл он в шашки виртуозно. За игрой нередко рассказывал

Виктору всякие истории. Однажды, передвигая шашки и отхлебывая из большой жестяной кружки

чай, он сказал:

— Вчерась вернулся до дому из военного лазарета без одной ноги прошлый председатель нашего

РИКа, он родом отсюдова... — Дед передвинул шашку и вздохнул: — А я, грешный, не уважал его

трепача.

— Почему же? — рассеянно спросил Виктор, обдумывая ответный ход.

Дед оторвал взгляд от доски и спросил:

— Почему не уважал-то? Уж больно прыток был. Красивые да фальшивые грамоты сочинял для

районного начальства, ублажал их. А те — свое московское... А жили-то мы тогда не дюже как... На

трудодень получали всего ничего.

Дед помолчал и вдруг спросил:

— А ты, сынок, про небесную китайскую музыку слахал, аи нет?

— Про небесную? — переспросил Виктор и, чувствуя, что на доске ситуация складывается не в

его пользу и надеясь, что рассказ деда о какой-то небесной музыке ослабит его внимание и отвлечет

от игры, попросил:

— Расскажите...

— Ну что ж, расскажу, коли желание такое имеешь.

Дед задумчиво потеребил рукой свою редкую бороденку и начал рассказ:

— Жил-был на свете китайский царь, которого по ихнему звать богдыханом. Не любил тот царь-

богдыхан слухать правду-матку о жизни. За плохую весть подобных гонцов велел садить на кол. Ну, и

перестали слуги ему правду-матку в глаза сказывать, и стали только ублажать. Изобрели они для

ублажения его л небесную музыку. Он сидит, бывало, на своем царском троне в своем цар-:ком парке,

слухает ту музыку и свое царское пузо поглаживает. .

Виктор поглядел в хитро прищуренные глаза деда и спросил:

— Что же это была за музыка? Уж не бог ли ее на трубе наигрывал?

— А ты меня не сбивай. Я и сам собьюсь, — нахмурился старик. — Пока его дуги ублажали той

музыкой, а ен пузо свое почесывал, другой китайский царь-богдыхан пошел на него войной, да и

разбил его войско, а самого его на кол посадили. Понял? Вот так-то, брат! А музыка та была не

небесная и не божья, а обманная. Это слуги богдыхана попривязывали к лапкам приученных голубей

бамбуковые свистульки с дырками. Голуби кружились в парке над царем-богдыханом и от свистулек

тех небесная музыка получалась... — Дед вздохнул: — Такая музыка для всякого дела погибель. И для

Вашего воинского, и для нашего крестьянского... За ту музыку и не уважал я нашего председателя. Да

не я один... А он ишо орден из центра получил. — Дед долго глядел на доску, шевеля в воздухе

прокуренными пальцами, потом передвинул шашку и засмеялся мелким смехом: — А тебе, ноне, в

сартире посидеть чуток придется, сынок, хе-хе-хе... Хотя ты и красный командир и защитник

Отечества...

* * *

Однажды в батарею пришло пополнение, пять бойцов и связистка. Командиру батареи прибывших

представлял старшина. Трое из них, в том числе связистка, прибыли после ранения из госпиталей, а

двое были вновь мобилизованные, из тех, кто во время отступления "прописывался" на хлеба у вдов и

солдаток. Они были в гражданском, один в телогрейке и картузе, другой — в пальто и кепке. Виктор

не любил таких "нахлебников", понимал что к чему, но не мог отказать себе в удовольствии лишний

раз преподать им урок...

— Почему эти двое в гражданском? — строго спросил он старшину, который с ходу понял задумку

своего командира и бойко ответил:

— Не смог подобрать аммуницию, не лезет, мала...

Виктор усмехнулся:

— Понятно, разжирели на любовных харчах... Один боец мне рассказал такой случай. Выбивали

наши фрицев из Ворошиловграда, бежит он с автоматом по улице, смотрит, — за углом прячется

какой-то тип, он к нему, а у того рожа — во, брюхо — во, на ногах сапожки хромовые. Еле узнал наш

боец своего бывшего однополчанина. — Ты откуда взялся, черт сытый, так твою перетак?.. — А тот в

ответ хнычет, что у тетки одной, дескать, временно проживал, увидела, мол, при отступлении,

заманила в хату и на замок... — Ну и как? — засмеялся наш боец, — выдюжил теткин боевой натиск?

— Выдюжил, — отвечает тот, — тяжело вздохнув, — харчей хватало, самогону тоже... Только

морально, понимаешь, тяжело было..."

Связистка фыркнула и еле сдерживая смех, закрыла рот ладонью.

А старшина, хитро прищурясь и подыгрывая своему командиру, спросил:

— Что же ему на то сказал гвардеец?

— Да ничего не сказал, — влепил зуботычину и побежал дальше бить фрицев, — ответил Виктор.

— Правильно сделал, — одобрил старшина.

Двое, в гражданском, опустив глаза, переминались с ноги на ногу. А Виктор еще раз строго

поглядел на них и сказал:

— Определи их, старшина, пока в хозвзвод... Там видно будет. . — Он помолчал и добавил, — всех

накормить и расселить по хатам. А связистку, — он внимательно взглянул на нее, и, вдруг, не спуская

с нее изумленного взгляда, тихо проговорил, — а... связистку посели... к химинструктору сержанту

Петровой...

Он смотрел на нее и не верил своим глазам. Это была... Ирина. Та самая Ирина... с Валовой

улицы...

— Исполняйте! — приказал он старшине, — не спуская с нее взгляда. — А Вы, — обратился он к

связистке, — останьтесь..., пожалуйста...

Когда все остальные вышли, он не очень уверенно спросил:

— Вы меня узнаете? ... Вас зовут ... Ирина?

Девушка, слегка покраснев, ответила:

— Да... а Вы ... Виктор?

Он схватил стул и поднес к ней:

— Садитесь...

Она, не спуская с него широко раскрытых глаз, села и прошептала:

— Господи.., что только в жизни... не бывает. Неужели... это Вы?

Он стоял перед нею и долго не находил слов.

— А ведь я Вас так... долго тогда... искал.

Опустив глаза, она вдруг тихо и быстро заговорила:

— Я оттуда убежала... Когда началась война, я хотела — добровольцем... Не взяли по возрасту,

тогда я... прибилась под Москвой к зенитчикам... Потом... курсы радисток... потом — фронт. А вот. .

теперь... после госпиталя... вдруг — Вы...

Она замолчала и нервно сжимая пальцы, прошептала:

— Я теперь... другая... Вы ... не подумайте...

— Что Вы! ... Ирина! — воскликнул Виктор. — Как ... Вы можете... Я тогда ничего... такого... не

думал... Я Вас... искал... Я...

Она закрыла ладонями лицо и зарыдала.

Он положил руки ей на плечи:

— Не надо, Ирина... Не надо. Я ведь и тогда... не верил... Я знал, что Вы там случайно...

Сквозь рыдания она шептала:

— Да... это... правда... отца шофера замнаркома арестовали...Я осталась с мамой... Никакой

коровы... никаких Мытищ... Я все Вам тогда наврала... Мама нанялась домработницей к чужим

людям... Я хотела... ей помочь ... Нам было... трудно... Я... Я...

Услышав такое, Виктор подошел к ней:

— Не надо... Я все понимаю... Не плачь... Я... все понимаю... Не плачь, пожалуйста... Я буду

твоим... другом... Понимаешь?

Она подняла голову и глядя на него заплаканными глазами, закивала головой:

— Да, да, конечно... спасибо... — Немного успокоившись, она вытерла скомканным платочком

глаза и вопросительно прошептала: — Ну я пойду?.. Ладно?

— Да, да... Ирина, иди... идите... — заторопился он.

Она поднялась со стула, встала по стойке "смирно" и тихо спросила:

— Разрешите идти?

Виктор смущенно проговорил:

— Ну зачем так?.... Не надо..., провожая ее до двери, он говорил: — Если... что-нибудь будет

нужно... заходите, не стесняйтесь.

Она кивнула головой и вышла. Виктор остался один. Он долго ходил из угла в угол, достал

фляжку, отпил несколько глотков, сел на койку, взъерошил волосы и задумался.

* * *

В их школе учился парень по кличке Копченый.. Он на самом деле был коричневый, как метис. У

него было два старших брата, тоже такие же метисы. Оба они имели судимости и считались "ворами в

законе". Младший Копченый был невысокого роста, смелый, мускулистый, с черными, глубоко

сидящими, быстрыми глазками. Его побаивались, но уважали за смелость и справедливость. Он

всегда был готов помочь в беде, а если надо, то и взять под свою " высокую руку". К Виктору он

относился, как к своему " корешу". Может быть это объяснялось тем, что Виктор давал ему читать

разные книжки. Особенно Копченый любил детективы в красочной обложке про сыщиков Ната

Пинкертона и Ника Картера. Но очень ему нравился и "Том Сойер". Он был уверен, что вся эта

история — истинная правда. А Марка Твена считал почему-то незаконным отцом Тома.

Однажды Виктор пригласил его на дачу в Пушкино. С ними на даче жили тогда хорошие друзья

родителей — Булановы. Сам Буланов, майор милиции, был начальником одного из районных

отделений. Был он добрым человеком. И Виктор решил его попросить вступиться за Копченого,

которого хотели из-за бесчисленных приводов выслать из Москвы в какой-то исправительный лагерь.

На даче Виктор познакомил Копченого с Булановым и был очень удивлен, видя, как смелый и

уверенный в себе парень смущается и краснеет, слушая нравоучения. Буланов обещал помочь, но

поставил условие:

— "Если еще раз попадешься — пеняй на себя".

Он помог, Копченого оставили в покое. И вскоре после этого Копченый пригласил Виктора к

"Пантелевне".

— Не пожалеешь, — подмигнул он.

Приглашение Копченого польстило самолюбию Виктора и сулило увидеть неведомую ему,

блатную, запретную жизнь.

... Они подошли к старому деревянному двухэтажному дому с мезонином на Валовой улице. На

второй этаж поднимались со двора по крутой и скрипучей деревянной лестнице. Пахло кошками, был

слышен патефон. Копченый постучал условным стуком. Дверь открыла пожилая, рыжая женщина с

ярко накрашенными губами и припухшими глазами.

— Принимай гостей, Пантелевна, — сказал Копченый.

Она посторонилась, пропуская их в квартиру, гостеприимно улыбаясь золотым ртом. Они вошли в

большую низкую комнату. Натертые деревянные полы покрыты дорожками, на подоконниках фикусы,

на окнах тюль, в дальнем углу голландская печка. На круглом столике — пузатый самовар с

медалями. Потолок почти подпирал такой же пузатый буфет. На бамбуковой этажерке была целая

выставка духов и одеколонов. За большим столом, уставленным вином и закусками, под низким

голубым шелковым абажуром, сидели четыре девушки и один парень с челкой. Другой возился в углу

у тумбочки с патефоном. Пантелевна проворковала:

— Будьте, как дома, ребятки.

— Но помните, что вы в гостях, — сострил парень с челкой и хрипло засмеялся.

— Это Вы тот самый маркиз? — певуче спросила одна из девушек и королевским жестом тонкой

руки указала Виктору на трон рядом с собой.

Копченый подсел к другой. При этом он, очевидно, по праву старинного друга, похлопал ее по

спине. Девушка улыбнулась и чмокнула его в щеку. Парень у патефона завел "Кукарачу. Пантелевна

налила всем по полной, себе и девочкам в рюмки — вино, остальным в стаканы — водку. После этого

она же произнесла тост:

— Выпьем до дна, миленькие вы мои, как скажет, бывало, мой незабвенный супруг: "За надо

понимать". — И она подмигнула глазом старого пуделя. Все согласно закивали и выпили. Виктор

выпил не до дна. Его соседка это заметила и шепнула:

— Нечестно, маркиз...

Виктор смутился, тут же героически опрокинул в себя все, что оставалось в стакане и быстро

осмелев, стал в упор рассматривать свою соседку.

Она была очень хороша собой. Золотистые волнистые волосы спадали на ее красивые оголенные

плечи. А когда она улыбалась, Виктору казалось, что у нее на щеках светились маленькие солнечные

зайчики. После очередного тоста он почувствовал, что уже по уши влюблен... Раскрасневшаяся

хозяйка сняла со стены гитару с большим розовым бантом и низко поклонилась гостям:

— Дорогие и любезные граждане-гости, я сейчас исполню ради вашего удовольствия старинный

душевный романс, который ужасно любил мой дорогой супруг. Он говорил: спой мне, моя

незабвенная Пантелевна, мой любимый романс о жестокости людской жизни.

Она села на кушетку, закатила глаза и запела неожиданным баритоном,

Перебиты, поломаны крылья,

Дикой болью всю душу свело,

Кокаином, серебряной пылью

Все дороги мои замело.

Тихо струны гитары рыдают

Моим думам угрюмым в ответ,

Я девчонка еще молодая,

Но душе моей тысяча лет...

Вдруг Пантелевна отбросила гитару и всхлипнула:

— Нет моих сил... больше петь этот задушевный романс... Налейте-ка мне, ребятки, сладкой

мадеры... И будем петь-гулять до утра. Копченый что-то шепнул соседке Виктора и она во время

очередного танца незаметно втянула Виктора в соседнюю полутемную комнату. Там она уселась на

диван. Виктор сел рядом, обнял ее и спросил:

— Можно я тебя поцелую?

Она рассмеялась:

— А у тебя есть такое желание?!

— Ты очень красивая...

— В таком случае — можно, сказала она, продолжая смеяться и запрокидывая голову.

...Очнувшись под утро, он увидел на своем плече локон волос Ирины, она еще спала. Осторожно,

боясь ее разбудить, Виктор соскользнул с дивана и на цыпочках прошел в соседнюю комнату,

намереваясь найти туалет и привести себя в порядок. В соседней комнате было пусто. Вдруг он

услышал за стенкой голос Пантелевны. Она говорила о каких-то костюмах и шалях, называла цены.

Хриплый мужской голос спорил с ней, называл другие цены. Они зло переругивались.

В этот миг Виктор все вспомнил. Остатки хмеля улетели к богу в рай, а сам он спустился с небес

на родную грешную землю, на Валовую улицу в малину" тетки Пантелевны. Через несколько минут,

напившись из-под крана и освежив лицо и голову, он на цыпочках, стараясь не шуметь, вернулся к

Ирине. Она уже сидела на диване, одетая и причесанная.

Виктор подошел к дивану и неожиданно для себя поцеловал ей руку. Она улыбнулась и погладила

его по голове. Он обнял ее и стал целовать, но она отрицательно покачала головой и встала.

Они ушли, не простившись с Пантелевной. Виктор проводил Ирину до Климентовского переулка,

дальше она не разрешила, сославшись на какое-то срочное дело. По дороге Виктор говорил ей о своей

любви, она не очень весело смеялась, закрывала ему рот ладошкой. Когда же он стал уговаривать ее

забыть дорогу на Валовую улицу, она нахмурилась и ушла в себя.

Прощаясь, Виктор протянул ей бумажку с номером своего домашнего телефона и смущаясь

проговорил:

— Обязательно позвони. А... если... что-нибудь будет. . не беспокойся... у меня тетка гинеколог. .

Девушка удивленно спросила:

— А что может произойти? Ты о чем?

— Ну как?... — покраснел Виктор. — Мало ли... ведь всякое бывает. .

Она поняла о чем он и расхохоталась:

— Испугался? Не бойся... У моей матери корова в Мытищах есть... прокормлю... Она помахала ему

рукой и убежала.

Шли дни, недели. Ирина не давала о себе знать. На все вопросы Виктора Копченый пожимал

плечами:

— Откуда мне знать, где летает эта птаха. Что я доктор?

Виктор не отставал:

— Ты мне друг или кто?

— Откуда мне знать? Я и сам ее тогда в первый раз увидел.

— Как это? — изумился Виктор.

— Очень просто, — ответил Копченый. — Ты что, маленький? Для тебя ж ее пригласили. У нас за

добро добром платят. Понял?

— Знал бы, не пошел, — зло сказал Виктор.

— Гордость фраера сгубила, — засмеялся Копченый. — Влюбился что ли? У тебя ж есть Машка

Туманова, вот и гужуйся с ней. А это так — семечки.

Виктор покраснел и смущенно отвел глаза. Копченый напомнил ему о том, о чем он так не хотел

думать...

* * *

Их тянуло друг к другу, но они старались не давать никакого повода окружающим догадываться об

этом. Только ушлый старшина стал со временем кое-что подозревать. Началось с того, что Дружинин

приказал ему достать для нее дубленку:

— Мерзнет девушка, аж носик вчера на учении в поле посинел... Неужели не жалко?

Старшина ухмыльнулся.

— Жалко, конечно, товарищ комбат. Только ведь дубленка носик не согреет. . Ей бы при ее хрупкой

внешности при штабе воевать...

— Ладно, ладно... при штабе... — нахмурился Виктор, — может еще при Ставке? Добудьте и

доложите. Ясно?

— Ясно! — козырнул старшина.

Были у старшины и другие наблюдения. Однажды днем он случайно заметил, как ординарец

командира батареи Медведенко отнес в хату, где квартировали химинструктор и связистка какой-то

кулек.

— Ты чего туда отнес? — поинтересовался он у ординарца. — Уж не посылку ли из глубокого

тыла с теплыми... этими бузгалтерами?

— Что приказано, то и отнес, — ответил ординарец, единственный батареец, который в силу

своего приближенного к начальству положения, не заискивал перед всесильным старшиной.

Старшина тоже учитывал высокое положение ординарца и потому сменил тон:

— Правильно отвечаешь, солдат, приказ командира не обсуждают.

— Знаем, не первый год служим, — ответил ординарец и заспешил докладывать командиру о

выполнении задания.

А задание ему было дано такое: отнести в хату и положить на койку связистке Ирине, которую так

звала вся батарея, врученный ему кулек, в котором был чай и печенье из офицерского пайка его

командира.

— Отнеси, пока она на учении, а то не возьмет. . — При этом Виктор добавил: — Ведь москвичка,

землячка, а землякам надо помогать... Правильно?

— Так точно! — ответил Медведенко, который относил такие кульки уже не впервой и, конечно,

не знал, что всякий раз к ним была приложена записка в которой Виктор, ссылаясь на братские

чувства, просил Ирину принять от него скромный подарок. Она сначала отказывалась, но потом

смирилась... Ей было приятно, что Виктор думает о ней. В своей заветной тетрадке-дневнике она

записала: "Такое у меня первый раз в жизни... Наверное, это судьба! Как хорошо, господи!".

Старшина посмотрел вслед ординарцу и думал: "Хитришь, рыжий черт. Но ничего, меня не

проведешь". Но больше ничего он так и не смог приметить. Больше ничего не было...

* * *

Был вьюжный январский вечер. Вернувшись в свою хату, замерзший и усталый после полевых

занятий, Виктор повесил на гвоздь шинель и ушанку, скинул валенки и завалился на койку. На столе

мигал огонек керосиновой лампы, он то вздрагивал, то упруго выпрямлялся, словно боролся с какой-

то невидимой силой. Его дрожащая тень на стене напоминала прыгающего чертика, приставившего к

длинному носу растопыренную пятерню... Где-то в углу негромко пиликал знакомый сверчок.

Засыпая, Виктор слышал, как покашливал, ворочаясь на печке, Медведенко, как на покрытых

зеленоватым льдом стеклах окон слегка потрескивал морозец.

Его разбудил громкий стук. Дверь открыл соскочивший с печи Медведенко. Дежурный по

дивизиону лейтенант вручил Виктору телеграмму. Он зажег лампу, быстро пробежал ее глазами.

Прочитал еще и еще раз. Мать сообщала, что 5 января при исполнении служебных обязанностей

погиб его отец. До сознания Виктора долго не доходила эта страшная весть. Он ходил взад и вперед

по комнате, сжимая телеграмму в кулаке.. Он не мог представить себе, что на свете больше нет его

отца, которого он всегда чувствовал где-то рядом, как строгого судью и самого верного друга. И

теперь его больше нет?! Нет, он не желал в это верить...

Медведенко молча наблюдал, как он ходил по комнате, сжимая в кулаке бумажку, чувствовал, что у

Виктора случилось больше горе, но не решался ни о чем спрашивать. Вдруг Виктор всунул ноги без

портянок в валенки, накинул на плечи полушубок и выбежал из хаты. Следом за ним, одеваясь на

ходу, выбежал и Медведенко. Он шел от Виктора на расстоянии десятка шагов и зорко за ним

наблюдал. А Виктор ходил кругами по снежному полю. Вдруг он остановился, достал кисет и долго

сворачивал цыгарку, потом стал шарить по карманам. Медведенко понял: ищет огонька. Он быстро

достал огниво, подбежал к Виктору, высек искру и протянул ему тлеющий фитиль. Виктор сначала

недоуменно поглядел на Медведенко, потом взгляд его стал осмысленным, он прикурил, глубоко

затянулся и, помолчав, глухо сказал:

— Худо мне, Кузьмич. Очень худо... Отец...

— Да я ж так и почуял, — тихо произнес Медведенко. — Война она и есть... война...

Виктор положил руку ему на плечо:

— Пошли в хату, холодно... В хате он лег на койку, закрыл глаза и замер. Мысли путались, перед

глазами проплывало лицо отца, строгое, задумчивое, улыбчивое... Вдруг дверь приоткрылась и вместе

с крутой волной голубых снежинок в хату кто-то вошел, бесшумно, как приведение... Но он это

почувствовал, до его лица долетели снежинки. Приподнялся на локте:

— Кто там?

Увидел:

— Ирина. Она остановилась посреди хаты и скрестив руки на груди, прошептала:

— Это ... я.

Он вскочил и подбежал к ней:

—Вы?!

— Я, — тихо сказала она.

— Я все знаю..., я знаю, как это ужасно... Я хочу сейчас быть с Вами рядом.. — она, глядя на него

широко раскрытыми, полными слез, глазами, положила)руки на его плечи. — Извините..., но я... не

могла иначе...

Виктор прижал голову к ее груди, его плечи дрогнули. Она, сдерживая слезы, молча гладила его по

голове, тяжело дыша, прошептала:

— Я... побуду. . с тобой..., можно? — Он глухо спросил: — Тебя кто-нибудь видел? — Она вдруг

преобразилась, гордо подняла голову и громко сказала: — Не знаю! Может быть! Мне наплевать! —

Он обнял ее, поднял на руки и понес на койку. В голове мелькнуло: "Медведенко!", но Медведенко в

хате давно не было. Виктор не знал, что Медведенко после их "прогулки", незаметно исчезнув,

побежал к Ирине, вызвал ее на крыльцо и прошептал:

— Слышь, Ирина, беги до него... У него отец убитый...

* * *

Замели февральские метели. Солдатская молва принесла весть о том, что скоро их армию двинут

на Крым. Солдатская молва на фронте — дело не шуточное, она нередко угадывала замыслы больших

штабов...

И вскоре на рассвете дивизион покинул гостеприимную деревушку. Все ее жители вышли на

широкий выгон. Женщины плакали и крестили солдат. Многие провожали колонну до околицы. А дед

Пискарь пошел дальше. Он долго шел рядом с Виктором, который из-за него не садился в кабину

тягача. Когда деревня уже скрылась за дальним снежным косогором, Виктор остановился:

— Ну, дедуля, пора!

Он обнял старика и они крепко трижды поцеловались.

— Ты, сынок Витя, того... не дюже подставляй свою грудинку-то под вражьи пули... Ты их бей с

умом. А мне письмо отпиши... — говорил дед, шмыгая носом и смахивая варежкой предательскую

слезу.

— Обязательно, — сказал Виктор, с трудом сдерживая волнение.

Они еще раз обнялись и круто отвернулись друг от друга. Дед долго махал своей фуражкой с

красным околышем вслед колонне.

...И вот Виктор, уже покачиваясь в тесноватой, пахнувшей бензином, теплой кабине трудолюбиво

урчащего тягача, поглядывает на сверкающие бисером под лучами нежаркого февральского солнца

приднепровские снежные дали, пытается угадать конечный пункт назначения. Он вспоминает

прочитанные когда-то книги о геройском штурме Перекопа и Сиваша, альбом "Плакаты Гражданской

войны", который отец однажды подарил ему в день рождения. Особенно ему понравился тогда плакат,

на котором был изображен скачущий в атаку герой кавалерист в буденновке, с пикой в одной руке и с

поднятой шашкой в другой. Его большой и зубастый квадратный рот был яростно скошен в крике:

"Даешь Крым? Смерть барону!".

Артиллерийский полк длинно растянулся по заснеженному зимнику. Вик-гор выглянул в окошко.

Негромко урчавшие тягачи чем-то напоминали могучих буйволов, которые, опустив широкие лбы и

выгнув крутые шеи, упрямо тянут свою тяжкую лямку. Он достал из планшетки карту, сверил на

всякий случай маршрут по местности и, устроившись поуютнее, закрыл глаза. Пока можно было

вздремнуть. Впереди предстоял трудный ночной марш-бросок куда-то на юг. .

* * *

Конечным пунктом их долгого пути оказалось большое село в нескольких километрах от Сиваша.

Оно было окружено высокими пирамидальными тополями и издали напоминало оазис в снежной

пустыне. В том селе разместился весь артполк.

Наутро командир полка собрал командиров дивизионов и батарей в просторной избе и ознакомил с

обстановкой. Они узнали, что в ноябре сорок третьего наши войска форсировали Сиваш, захватили

плацдарм на его южном берегу, но дальше продвинуться не смогли..

— Сегодня, — продолжал подполковник, — задача состоит в том, чтобы, сосредоточив на

плацдарме силы, ударить отсюда, а также со стороны Перекопского перешейка на юг, а с Керченского

плацдарма — вдоль побережья. Прорвать оборону, разгромить их семнадцатую армию и освободить

Крым.

... Через сутки полк переправился на южный берег Сиваша и занял огневые позиции. Виктор

выбрал свой НП на той высотке, где был командный пункт командира батальона. Здесь и видимость

была хорошей и связь с пехотой самая родственная...

Вдруг началась снежная круговерть. Она мела день, другой, третий... Казалось, не будет ей ни

конца, ни края...

* * *

Прекратилась пурга неожиданно ночью.

Настали теплые весенние дни. Закисли сугробы, окопы, дороги. Облысели песчаные холмы и

пригорки. Забулькали серебряные ручейки. Воздух наполнился запахом тающего снега, влажной

земли и чего-то еще, очень похожего на аромат срезанной дольки свежего огурчика...

Все ждали решающего часа. И этот час настал.

На рассвете 8 апреля пришел наконец приказ Военного Совета фронта. В нем говорилось, что эта

земля полита кровью их отцов и братьев в 1920 году и что надо сегодня разгромить врага, увеличить

их мировую славу, славу воинов Фрунзе, славу русского оружия.

Начался штурм. Артиллерийская канонада потрясала землю и воздух. Батарея гвардии старшего

лейтенанта Дружинина, как и вся артиллерия, вела огонь по заранее намеченным целям. Виктор не

видел разрывов своих снарядов, но чувствовал, что батарея работает четко.

Горизонт сначала запылал, потом окутался плотной стеной огненно-черного дыма. Над головами

волнами, одна за другой, спокойно и неудержимо шли сотни бомбардировщиков. Бойцы в окопах

радостно приветствовали их криками "ура", махали шапками, потрясали автоматами и винтовками.

Артиллерия перенесла огонь в глубь немецкой обороны, а вскоре послышались частые глухие удары

гигантских молотов — это вступила в дело авиация.

* * *

10 апреля оборона немцев была прорвана. В тот день артполк переместился влево вперед, фронтом

в сторону Джанкоя. Их пушки должны были поддерживать танковый корпус, который фронтовое

командование вводило в прорыв.

Виктор пришел с наблюдательного пункта на огневую позицию батареи и собирался оттуда идти

выбирать свой новый НП. В последний момент к нему на огневой позиции подошла Ирина, встала по

стойке "смирно", взяла под козырек и громко сказала:

— Разрешите обратиться, товарищ гвардии старший лейтенант!

Виктор посмотрел на нее и невольно улыбнулся. У нее была бравая выправка заправского

строевика. Талия туго перетянута ремнем, пилотка чуть надвинута на правую бровь, ресницы и губы

Ирины были слегка подкрашены... " Обращайтесь,... Ирина, — сказал он не по уставу. . — Возьмите

меня с собой, товарищ командир, — сказала она, опуская руку от виска и сразу становясь не

связисткой Смирновой, а обычной красивой девушкой, немножко смущенной своим поступком.

Виктор посмотрел ей в глаза, подумал: "Не надо бы ей туда..., но нельзя и не взять... Так просят раз в

жизни".

— Хорошо, Ирина, — тихо сказал он. — Собирайся!

Она радостно прижала руку к груди:

— Ой, спасибо...

Но тут же опять встала по стойке "смирно", поправила на плече ремень автомата:

— Слушаюсь!

— Медведенко, — сказал Виктор, — помоги, возьми у нее рацию.

Они ушли втроем — командир батареи Виктор Дружинин, ординарец Медведенко и радистка

Ирина Смирнова.

* * *

Временный наблюдательный пункт был выбран в бывших вражеских окопах. Оттуда был хороший

обзор. Виктор быстро определил по карте координаты своего НП, батареи и стал наблюдать в бинокль

за немцами.

Его внимание привлекло двухэтажное кирпичное здание на территории бывшего совхоза. Он

заметил, что в окне чердака то и дело появлялись мгновенные зеркальные блики. "Наблюдатель", —

решил Виктор и открыл по зданию огонь батареи. Ирина четко и быстро передавала его команды.

Снаряды начали рваться вблизи фермы.» Наконец, три снаряда, один за другим, угодили точно в цель.

Крыша фермы осела и рухнула. Порядок", — прошептал Виктор. Продолжая наблюдение, он вдруг

заметил, что впереди, метрах в ста от НП, ползут цепью немцы. Их было примерно полсотни. "Куда

они? — подумал Виктор. — Ведь меня-то они видеть не могут". Но рассмотрев пристально

ближайшую местность он понял, что они хотят оседлать проселочную дорогу. "Надо их накрыть" —

решил он. Но тут же подумал: "А ведь это будет почти огонь на себя! Он еще и еще раз прикинул

расстояние. Подумал: Да, это почти по себе, но где наша не пропадала!" Негромко приказал:

— Медведенко, Ирина — в блиндаж!

Медведенко удивленно взглянул на командира, а Ирина спросила:

— Как в блиндаж? Зачем?!

Виктор строго посмотрел на них:

— Выполняйте приказание! Быстро!

Ирина испуганно прошептала:

— Но... почему?

Виктор, наблюдая в бинокль, не оглядываясь, прошептал:

— Быстро в блиндаж!

Медведенко понял, что спорить бессмысленно, схватил Ирину за руку и потащил в блиндаж.

Виктор же, выхватив на ходу у нее из рук радиопередатчик, крикнул:

— Быстрее!

Через несколько секунд он уже сам передавал команды на батарею. Снаряды стали ложиться

совсем рядом: справа, слева, спереди, сзади. В воздухе, вперемежку с дымом, висела земляная и

снежная пыль, воняло гарью и порохом. Во рту Виктор чувствовал привкус свинца...

Передавая очередную команду, он заметил рядом с собой Медведенко:

— Ты зачем?!

Медведенко промолчал, а Виктор тут же забыл о нем. Корректируя огонь, он видел, как его

снаряды поражают врага, видел, как заметались немцы и поползли назад, оставляя убитых и волоча

раненых, видел, как офицер с пистолетом в руках что-то кричал, а потом вдруг, беспорядочно

взмахнув руками, рухнул на снег. И в это же мгновенье перед глазами Виктора вспыхнул огненный

фонтан, он был оглушен горячим ударом в голову. Земной шар вздрогнул и остановился. А Виктор

продолжал лететь в бездонную пропасть своего окопа...

Этим же снарядом был убит сержант Медведенко.

* * *

Ирина с огромным трудом тащила Виктора на плащпалатке в ближайший овражек. Он приоткрыл

глаза, увидел высокое голубое небо, потом оно расплылось в огненное пятно с дрожащими языками

пламени... Он опять потерял сознание. Иногда он ощущал на своем лице жестковатые, теплые

прикосновения. Это были обветренные губы Ирины. Целуя его, она, задыхаясь от усталости и

волнения, шептала:

— Родненький, Витенька... не умирай... пожалуйста... не надо... я же тебя... спасу. . Родненький...

От толчков по кочкам и рытвинам, от ее поцелуев, он то приходил в себя, то опять терял сознание..

Когда их увидели санитары, Виктор был в глубоком беспамятстве... а Ирина сидела рядом на снегу,

бессильно уронив голову.

* * *

Виктор Дружинин был тяжело ранен в голову. Несколько суток находился без сознания. Очнулся

на операционном столе во фронтовом госпитале, куда был доставлен на санитарном "У-2". Операция

была сложной. После нее ему долго не разрешали даже садиться на койке. Почти два месяца никто не

получал от него писем. Лишь одно короткое Письмо матери о том, что "жив и здоров", он

продиктовал дежурной медсестре, которая назвалась москвичкой, хотя была родом из Воронежа и

никогда не видела Москвы. Но она знала, что такое встреча земляков на войне, а тем более в

госпитале и ей очень захотелось, чтобы у симпатичного раненого старшего лейтенанта стало легче на

душе...

Вскоре Виктор получил целую гору писем. Из писем фронтовых друзей он узнал, что его

представили к ордену Красного Знамени, но где-то в штабах поскупились и он был награжден

орденом Отечественной войны первой степени.

Среди этих писем было и письмо от Ирины. Она писала, что всегда помнит своего любимого

командира и надеется на их будущую встречу. "Мы встретимся, — писала Ирина, — на балу в честь

Победы в Центральном парке Горького и будем танцевать с Вами на набережной всю ночь до рассвета

мой любимый вальс "Дунайские волны". А потом на лодке с голубым парусом совершим чудесную

прогулку по Москве-реке, в которой будут плавать белые и красные розы и яркие огни

круглосуточного салюта в честь Победы".

Виктор написал Ирине длинное письмо, в котором излил все обуревающие его чувства. И решив

подтвердить их строками Есенина, начертал красивым почерком:

Я помню, любимая, помню,

Сиянье твоих волос.

Не радостно и не легко мне

Покинуть тебя привелось...

Написал и подумал: "Что-то ты в последних письмах, друг ситный, в лирику ударился, может

сентиментальность юношу одолела? Может быть вычеркнуть все это для ясности?" Но не вычеркнул,

оставил. А в конце письма сообщил ей свой московский адрес и просил писать побольше и почаще,

чтобы, когда он приедет домой его бы там ожидало целое собрание ее классических сочинений...

* * *

Виктор Дружинин пролежал в трех госпиталях почти полгода. При выписке из последнего

госпиталя медицинская комиссия признала его негодным к военной службе, демобилизовала и

определила инвалидом второй группы.

— Инвалид войны, молодой человек, это нынче звучит гордо! — сказал ему пожилой полковник

медицинской службы, председатель комиссии. Виктор ухмыльнулся:

— Вы извращаете, товарищ полковник, известное высказывание Максима Горького.

— Ну будет, будет Вам, — добродушно проговорил полковник.

— Ну какой же я, к дьяволу, инвалид! — горячился Виктор. — Ведь мне всего двадцать! Ну

напишите хотя бы так: демобилизован по ранению. А то — инвалид! Я не согласен.

— Вы, может быть, боитесь, что Вас не возьмут в мужья наши тыловые красавицы? — улыбнулся

полковник. — Такая опасность Вам не грозит. Не правда ли, Вероника? — обратился он к

молоденькой медсестре, секретарю комиссии.

Девушка подняла глаза на Виктора и смущенно улыбнулась:

— Я думаю, Геннадий Гаврилович, что гвардии старший лейтенант будет пользоваться

заслуженным успехом...

— Ну вот, видите, — весело сказал председатель. — Не надо огорчаться.

Вручая Виктору справку, он пожал ему руку и сказал на этот раз без улыбки:

— У Вас еще все впереди, дружок. Солдат должен гордиться боевыми ранами, а не стыдиться их.

Так-то, милейший. Желаю Вам всего самого наилучшего.

Виктор взял справку и хмурый вышел из комнаты. В коридоре прочитал: "... черепное

проникающее ранение... дефект черепа..., инвалидность второй группы... уволить со снятием с учета".

Он вздохнул, сунул справку в карман гимнастерки и подумал:

— Хорошо, что еще не придумали инвалидный значок. А если придумают?! Хорошо ему, черту

лысому изрыгать истины. Кто-то здорово сказал, что каждый мнит себя стратегом, видя бой со

стороны.

* * *

Незадолго до выписки из госпиталя, Виктор получил большое письмо от матери из далекого

сибирского городка, где трагически погиб Георгий Николаевич Дружинин. Она подробно писала, при

каких обстоятельствах это произошло. Несмотря на цензурные "купюры", Виктор понял, что это

случилось на полигоне при испытании какого-то нового образца вооружения. "Знай, Витенька, что ты

теперь у меня остался один и я буду ожидать тебя у нас дома в Москве. Здесь я больше жить не в

силах, все мне напоминает тот ужасный день, а я хочу помнить Его живым. Мне уже выхлопотали

пропуск в Москву. Живу надеждой, что великую Победу мы с тобой будем встречать вместе в нашем

осиротевшем, но родном доме ".

* * *

Вернувшись в палату после медкомиссии, Виктор Достал это письмо, помотрел дату его

отправления и, прикинув в уме сроки, решил, что к его приезду мать уже должна быть дома. Это"

несколько подняло его настроение. Ему сейчас, как никогда, нужен был рядом искренний и

бескорыстный друг.

ПОСЛЕДНЯЯ КУПЕЛЬ

(часть третья)

В ноябре сорок четвертого года дудой и бледный военный с тощим вещмешком за плечами, в

широкой, не по плечу, шинели и шапке-ушанке, из-под которой виднелся забинтованный затылок,

стоял перед дверью отчего дома, из которого он два с половиной года назад ушел на войну. Он долго

стоял, стараясь побороть волнение. Наконец глубоко вздохнул и осторожно нажал знакомую с

детства, когда-то белую, а теперь желтую от времени пуговку звонка. За дверью послышались

торопливые шаги. Он узнал шаги матери. Дверь открыла еще не старая, но уже совсем седая

женщина. Несколько мгновений она молча смотрела на него. Потом глухо всхлипнув, прошептала

побелевшими губами: "Мальчик мой!" и бросилась к нему в объятия.

* * *

...Прошло несколько месяцев, как Виктор Дружинин вернулся домой. Поначалу он, опираясь на

палочку, с трудом выходил даже во двор посидеть на лавочке. Кружилась голова, подташнивало. Но

он неукоснительно выполнял все самые строгие предписания врачей, регулярно занимался

физзарядкой и даже почти бросил курить.

Сущей пыткой для Виктора были встречи с матерями погибших друзей. Они спрашивали его о

здоровье, желали выздоровления, а сами смотрели на него какими-то пустыми, ввалившимися

глазами. И от этих глаз он не знал, куда ему девать свои глаза. Было мучительно стыдно перед ними

за то, что он вернулся домой, а их сыновья, его друзья, не вернулись. Ему казалось, что они считают

его таким подонком, который в трудную фронтовую минуту прятался за спины своих товарищей...

Стараясь доказать им, что это совсем не так, он стал выходить во двор не в гражданском пиджаке, а в

гимнастерке, к которой мать прикрепила гвардейский значок и пришила ленточки за ранения. Ордена

ему в то время еще не были вручены, потому что первое и второе награждение застали его в

госпиталях.

Но и в таком виде он старался не попадаться им на глаза.

* * *

Виктор часто переписывался со своими друзьями-батарейцами. В одном из писем ему сообщили,

что он награжден орденом Отечественной войны первой степени. Особенно часто он переписывался с

Ириной. В этих письмах они мечтали о встрече после войны. И каждый из них вкладывал в эту мечту

что-то очень желанное и сокровенное...

Но однажды Виктор получил письмо, которое его потрясло и в которое он не хотел, не желал

верить. Письмо было от химинструктора батареи, подруги Ирины. Она писала, что в одном из боев

Ирина была смертельно ранена и, умирая у нее на руках, просила передать Виктору ее последний

привет, "Что я и делаю, скорбя и оплакивая мою дорогую Ириночку", — писала она. Думая об Ирине,

Виктор вспоминал склоненное над ним ее испуганное лицо, глаза, полные слез, слышал обращенные

к нему ее слова, которые она шептала, как молитву. Виктор считал, что в те минуты эти слова спасли

ему жизнь. Гибель Ирины он переживал мучительно и долго.

* * *

...Было раннее, светлое утро. Виктор, как всегда, постелил коврик, раскрыл окно и приготовился

было сделать первый глубокий вздох. Но ... замер от неожиданности. В лучах восходящего солнца он

увидел стройную высокую березу. Он, вместе с другими деревцами, посадил здесь года за три до

войны маленькую березку. Руководила посадкой страстная поборница озеленения, участница

гражданской войны и жена бывшего красного латышского стрелка, толстая и добрая латышка Амалия

— хозяйка знаменитого петуха по имени Педро. Утерев ладонью взмокший от ударной работы лоб и

уперев натруженные руки в могучие бедра, она, наблюдая как работают ребята, проговорила:

— Старайтесь, малчишки, старайтесь. Если каждый московский малшик посадит в свой двор один

красивый деревец, то наша столица Москва будет совсем похож на мой прекрасный Рига. — И,

передохнув самую малость, опять сама бралась за лопату.

...Виктор, не отрываясь, глядел на березку. Редкие желтые листья на тонких оголенных ветвях

напоминали цвестистую кружевную шаль, облегающую ее поникшие плечи, а чуть склоненная

вершина была похожа на грустно опущенную голову солдатской матери, потерявшей на войне сына,

или солдатской невесты, так и не ставшей женой.

"Обелиск! — мелькнула мысль у Виктора. — Живой обелиск ребятам!" — Перед его мысленным

взором поплыли знакомые образы... Он увидел стройного и сильного красавца-грузина Юрку Чхеидзе

по кличке Князь; ловкого и непробиваемого вратаря дворовой команды — Володьку Афанасьева по

кличке Афатик; смелого и всегда готового встать на защиту друга, — Вальку Зубкова по кличке

Цыган; влюбленного в танго, брюки клеш и всех красивых девочек сразу, баяниста Сашку Грибкова

по кличке Гриб; исполнителя, а возможно и тайного сочинителя некоторых из множества нехитрых

задушевных песенок, гитариста Юрку Воробьева. Репертуар Юркиных песенок был разнообразен: и о

морских пиратах, и о девушке в серенькой юбке, и о беспросветной воровской любви, и о

революционном матросе Железняке... Ребята и девчата звали его Воробушком.

Ветви березы зашелестели от легкого порыва ветра. Виктору показалось, что они шепчут их

имена...

* * *

Незадолго перед новогодним праздником Виктор встретил в районном отделении Госбанка, куда

забежал получить очередную месячную пенсию по инвалидности, своего старого друга Илью

Боярского. Виктор слышал, что Илья уже давно вернулся с фронта, тоже списанный "по чистой",

женился на своей Майке и учится в каком-то институте. Но видеться им до сих пор не приходилось,

хотя Виктор и пытался узнать адрес его жены, где он теперь обитал. Они бурно обрадовались встрече

и решили отметить ее в соседнем баре за кружкой пива. По дороге Илья говорил:

— Я два раза забегал к тебе домой, но никого не застал. Один раз записку под дверь подсунул.

Видел?

— Ладно, ладно, боярин, оправдываться будешь в милиции. Я ведь знаю: любимая жена, семейные

заботы, карточки надо отоварить в инвалидном магазине на Горького... Так и быть, прощаю.

Пришли в бар, заняли столик, заказали пиво и уставились друг на друга.

— Не узнаешь? — улыбнулся Виктор. Они рассмеялись и подняли кружки. Сидели и забрасывали

друг друга вопросами.

Постепенно бар стал наполняться посетителями. Большинство из них, судя по гимнастеркам, были

демобилизованными. Официантки быстро сновали между столиками, прижимая к груди тяжелые

подносы с кружками пива и балансируя локтями, как цирковые канатоходки. Многие из

присутствующих, увидев Илью, приветствовали его поднятым к виску кулаком:

— Салют!

Виктор удивленно спросил:

— Откуда все они тебя знают?

— Я — профком. Сегодня стипендия, вот они и пируют.

В баре становилось шумней. За одним "из столиков трое ребят негромко пели:

В первые минуты бог создал институты,

И Адам студентом первым был,

Он был парень смелый, ухаживал за Евой,

И бог его стипендии лишил...

Виктор улыбнулся:

— Веселые у вас ребята.

— Давай к нам, не ошибешься, — сказал Илья. — Экономист, брат, это сила. Сам Маркс, между

прочим, тоже был экономистом.

— И его товарищ Энгельс? — засмеялся Виктор.

— Вот именно!

Рядом за столиком громко спорили. Виктор прислушался. Парень с орденом Красной Ззезды на

гимнастерке доказывал своему соседу:

— Закон стоимости в преобразованном виде? Это же чепуха на постном масле. Зачем

преобразовывать Карла Маркса? Закон есть закон. Что значит в "преобразованном виде"? Тогда и

средства производства в "преобразованном" и средства потребления? Чушь! Я бы в молотки взял

наших профессоров!

Его собеседник, протирая очки, говорил:

— Ты, Колька, однако... того.., по политэкономии... хромаешь, брат, на обе ножки...

— Да брось ты! — отмахнулся Колька, — начитался всякой муры. Надо быть творческим

человеком... думать надо... Понял?

Виктор повернулся к Илье, кивнул головой в сторону спорщиков:

— Ученые, профессоров критикуют. .

Илья подмигнул:

— А ты думал.., не боги горшки обжигают. .

Они сидели и беседовали, не спеша попивая из кружек теплое пиво и наполняя окурками

пепельницу. Им было, что рассказать друг другу. Шум и гам бара им почти не мешал. Но Виктору

вдруг показалось, будто Илья что-то хочет ему сказать и не решается.

— Ты, Боярин, не темни, не дипломатничай, как в посольском приказе... Выкладывай начистоту, не

стесняйся. Давай в лоб...

— ну что ж, в лоб так в лоб, — сказал Илья.

— Ты... Машей Тумановой не интересовался?

— Машей?! — удивился Виктор. — А почему, собственно, я должен... — он помолчал и добавил:

— поезд ушел... отстучали колеса, знаешь эту песенку?

— А она сына... Виктором назвала, — тихо проговорил Илья, потягивая из кружки пиво...

Виктор передернул плечами:

— Это еще зачем? В насмешку?

— Брось, Маркиз, не надо, — поморщился Илья.

Некоторое время они молча пили пиво.

— А ты откуда о ней знаешь? — спросил Виктор.

— Однажды встретил, пригласил заходить к нам на Колобовский. Она как-то зашла, встретилась с

Майкой, опять стали дружить... Ну вот. . — Виктор молчал.

— Трудно ей, мать умерла.., одна она.., с пацаном.

Виктор быстро взглянул на Илью и тут же опустил глаза:

— А где же... этот. . самый, который?

— А ты разве не знаешь? — поднял брови Илья.

— Откуда же мне знать? Я в чужие замочные дырки не заглядываю...

— Ну ладно, ладно... Здесь случай особый... Этот мужик обитает сейчас в своем туманном

Альбионе, — проговорил Илья.

— Где?! — изумился Виктор. — Он что, лорд?

— Английский моряк. — невозмутимо ответил Илья, — Его ранили где-то на подступах к

Мурманску.

Виктор широко раскрытыми глазами, не отрываясь, глядел на Илью:

— Ну и что же было дальше? Каким же образом этот потомок адмирала Нельсона очутился в

постели... миледи Тумановой?

Илья завелся:

— Я там со свечкой не стоял! Поинтересуйся подробностями в другом месте. А заодно спроси,

почему ребенок наречен твоим славным именем... И вообще, разбирайтесь сами. Мое дело телячье.

Потом они долго молча курили. Прощаясь с Виктором, Илья сказал:

— Майка тоже считает, что... ты должен позвонить... А у нее нюх будь, будь.

— Это я знаю, — улыбнулся Виктор, — недаром тебя унюхала...

Со временем у Виктора появились новые знакомые, тоже демобилизованные по ранению

фронтовики. Виктор стал бывать в их компаниях. Его частые ночные загулы тревожили Анну

Семеновну. Она не раз говорила ему об этом. Виктор отшучивался и все оставалось по-прежнему.

Однажды, возвратившись под утро, он осторожно отпер дверь и вошел в квартиру, стараясь не

разбудить мать. Но Анна Семеновна уже не спала. Она лежала в постели и читала книгу.

— В такой ранний час и уже за науки? — попытался он пошутить. Анна Семеновна сняла очки и

внимательно на него посмотрела:

— У тебя вид заправского трактирного прожигателя... Посмотри на себя в зеркало. — Она села на

кровати. — Когда же окончатся твои ночные гулянки?

— Мам, ну не надо... Каюсь! Ей, ей, каюсь! Но ведь еще товарищ Маркс говорил, что ничто

человеческое ему не чуждо. А он ведь основоположник...

Она перебила его:

— Не паясничай! Папа в твои годы...

Виктор вздохнул, вышел в столовую и прилег на свой диван. Но несмотря на бессонную ночь сон к

нему не приходил, слова матери задели его за живое. Он ворочался с бока на бок, вздыхал,

чертыхался про себя. Наконец понял, что уснуть не сможет, поднялся и направился в свою "курилку"

— на кухню. Курил, задумчиво глядел в окно. Он был убежден, что его поведение вполне оправдано.

В эти минуты он был искренен в своих мыслях, но не в своих чувствах. Он все это время боялся

поглубже покопаться в себе, ему мешала ревность и обида... Думать так ему было легче... "Неужели я

не заслужил право пожить в свое удовольствие, — думал он."

Анна Семеновна подошла к нему, положила ладонь на его плечо и тихо сказала:

— Водкой, друг мой, не поможешь. Пора, мой мальчик, обрести себя. Пора!

Анна Семеновна лучше самого Виктора понимала его состояние. Все дело... в Маше — считала

она.

— Причем здесь водка! — обиделся Виктор, — Не своди все к этому. .

— Займись делом, уже пора. — Она помолчала и добавила: — Вспомни папу. . в тот страшный

тридцать седьмой... Его спасла только работа.

— И ты, мама, — тихо сказал Виктор, — и ты тоже.

Она погладила его по голове:

— Человеку всегда нужно плечо друга...

Анна Семеновна коснулась губами его виска, вышла в свою комнату и тут же вернулась с почтовой

открыткой в руке:

— А тебе, кажется, хотят сегодня, наконец, вручить твои ордена.

Виктор радостно воскликнул:

— Да ну?!

— Вот повестка из горвоенкомата.

— Если это так, — заявил он, подбегая к ней, то прикреплять их к моей геройской груди будете

Вы, дорогая Анна Семеновна! И никто другой!

Она улыбнулась.

— Ладно... подхалим. Чтобы завтра же пошел на завод и оформился на работу. Вчера вечером

звонил твой мастер Андреич. Почему, говорит, Ваш сын фронту не помогает?

— Все, мама, каникулы окончены! Блудный сын опять вступает в ряды рабочего класса. Все для

фронта, все для победы!

... В тот день Виктору горвоенком вручил две награды — ордена Отечественной войны и Красной

Звезды. Он привез их домой в маленьких картонных коробочках. Прикрепляя ордена к его

гимнастерке, Анна Семеновна, не вытирая слез, проговорила, указывая глазами на портрет Георгия

Николаевича Дружинина:

— Это был бы самый счастливый день в его жизни...

* * *

Виктор пришел на завод к началу утренней смены. Он был в гимнастерке со всеми своими

регалиями. На этом настояла Анна Семеновна. Позвонил у проходной в инструментальный цех,

попросил к телефону Андреича.

— Здравствуйте, дорогой профессор по лекалу, говорит гвардии старший лейтенант Дружинин. Я

прибыл в Ваше распоряжение для продолжения дальнейшей службы...

В трубке послышалось довольное похмыкивание, потом знакомый тенорок строгого мастера:

— Здравия желаю, товарищ гвардии командир. Рад тебя слышать, Витек. Сейчас... пропуск...

Ждем...

В цехе стоял негромкий ритмичный гул, напоминающий гул пчелиной пасеки. Виктор остановился

в проходе и стал искать глазами Андреича. На него стали оглядываться, стоящие на своих рабочих

местах ребята и девчата. Вдруг Виктор услышал громкий девичий возглас:

— Ой? мамонька!! Ребята, глядите! Да это ж Витька Дружинин!

Через минуту Виктор был в их окружении, его с интересом разглядывали. Он, в свою очередь,

тоже с любопытством поглядел на них, подумал: "Омолодился Андреич". Узнавшая его девушка

радостно говорила:

— Ребята, это же наш Виктор Дружинин, он от нас на фронт ушел... — И вдруг спросила: —

Витенька, а можно я тебя поцелую? Ты ж наш, родной!

— Давай, Лиля, — улыбнулся Виктор. — Тыл и фронт едины!

Неожиданно все расступились, пропуская в образовавшийся круг Андреича. Старый мастер

подошел к Виктору, снял со своего бугристого носа давно знакомые Виктору очки с треснутым

стеклышком, оглядел его опять, как когда-то, с ног до головы, положил обе руки ему на плечи и

негромко проговорил:

— Ну вот и вернулся. И слава богу!

Помолчал и, улыбаясь, добавил своей обычной рифмованной скороговоркой:

— Кровь за Родину пролил — честь и славу заслужил! Место твое тебя ожидает. Милости просим!

— А вы, чижики, — поглядел он повеселевшими глазами на собравшихся ребят и девчат, — глядите и

на ус мотайте, что к чему. .

* * *

Виктор взялся за работу с пылом-жаром. Каждая деталь, вышедшая из его рук, доставляла ему

радость и удовлетворение. Он соскучился по работе и радовался, когда видел результат своего труда.

Но постепенно пыл его стал остывать. Теперь, работая над деталью, он уже не думал, как в октябре

сорок первого, что от его работы чуть ли не зависит судьба Москвы. Это время ушло, да и он стал

другим. Сейчас ему хотелось, чтобы его самовыражение и трудовая отдача были какими то другими.

Более значительными. Какими? Этого он не знал, но стал чувствовать неудовлетворенность, ему

стало чего-то не хватать. И Виктор набросился на книги. Он перечитал "Войну и мир", "Хождение по

мукам", почти всего Горького. Полюбил романтику Грина и Паустовского, зачитывался стихами

Есенина. Правда, стихи эти тогда, если и выставлялись на библиотечных полках, то далеко не все и на

самых видных местах. Виктор чувствовал, что в нем происходит какая-то перемена, что-то отживало,

что-то нарождалось, что-то утверждалось. Каждодневная жизнь и содержание прочитанных книг

стали оцениваться им с поправкой на пережитое. Он даже стал сам пописывать стихи о войне и

любви. Но и под страшной угрозой никому бы их не показал.

Однажды во время обеда в заводской столовой Андреич его спросил: — Что-то ты, вроде, закис?

Что-то у тебя в глазах, Витя, мне не нравится. Не случилось ли чего? — Виктор поглядел на

Андреича, увидел его участливый взгляд и честно признался:

— Верно, Андреич, душа что-то стала метаться...

— Лекалить надоело?

Виктор промолчал. Андреич внимательно поглядел на него и сказал:

— Ну что ж, у каждого, как говорится, своя песня. У меня, к примеру, она в металле, я его

понимаю и он меня, вроде, понимает. . А ты грамотней... Ну что ж, ищи... твой отец это бы одобрил,

— он помолчал, вздохнул и проговорил: — Я не обижусь, пойму. Все поймут. .

* * *

Виктор решил закончить, наконец, десятый класс и поступить в вечернюю школу. "Надо получить

аттестат, а там будет видно", — думал он.

* * *

После разговора в баре Виктору мучительно захотелось увидеть Машу или хотя бы услышать ее

голос. Дома он несколько раз подходил к телефону и набирал ее номер, но не дожидаясь ответного

гудка, вешал трубку. Наконец он решился. Набрал номер и стал ожидать. От слышал ответные гудки и

представил себе, как она в своем распахнутом халатике спешит по коридору, стуча каблучками наспех

надетых туфель, как одна из туфель соскочила, и она кое-как, на ходу, снова всунула в нее туго

обтянутую шелковым чулком маленькую золотистую ступню. Вдруг он услышал ее голос: — "Вам

кого?" — Но он не ответил, только еще крепче прижал трубку к уху. Маша повторила вопрос. Виктор

продолжал молчать. Оба они молчали и никто из них не хотел вешать трубку. Они слушали дыхание

друг друга. Вдруг она прошептала: — Позвони еще когда-нибудь...

* * *

Новый, 1945-й год Виктор встречал в компании своего младшего двоюродного брата Леньки, сына

сестры Анны Семеновны, тети Кати. Это она подарила когда-то ему в день рождения того самого

плюшевого мишку, который однажды смутил Машу Туманову своими слишком любопытными

глазками...

Виктор любил небольшой особняк в Пушкаревом переулке. Он даже помнил, как они с матерью

впервые пришли в этот дом, ему тогда было лет семь. Пушкарев переулок оказался длинным,

горбатым и булыжным. Они медленно спускались по нему от Сретенки, высматривая нужный им

номер дома. Наконец в глубине большого и пустынного двора они увидели небольшой кирпичный

домик под зеленой жестяной крышей с полуподвалом и высоким каменным крыльцом. Из его

кирпичной с белым ободком трубы весело клубился дымок. Домик показался Виктору таинственным

пароходом, готовым двинуться в кругосветное плаванье. Анна Семеновна взяла сына за руку, они

поднялись по ступенькам на высокое каменное крыльцо, которое Виктор тут же окрестил про себя

капитанским мостиком, и нажала своим длинным пальцем в черной лайковой перчатке белую пуговку

звонка. Им открыли дверь, и они вошли в небольшую, ярко освещенную прихожую. Продолжая свою

игру, Виктор назвал ее про себя верхней палубой, а слева и справа были двери в каюты... Деревянная

лестница с перилами крутым витком вела куда-то вниз, там по расчетам Виктора, должно было

находиться машинное отделение...

Родители Леньки занимали в этом доме три небольших комнаты, все они отапливались одной

голландской печкой. Много дорогих воспоминаний было связано у Виктора с этим домом. Он любил

приходить сюда до войны. Растопит, бывало, зимой тетя Катя печку и убежит в полуподвал на кухню

("машинное отделение"), а печка гудит, дрова потрескивают. Тихо, тепло, уютно. Виктору в такие

минуты казалось, что откуда-то должен вылезти блоковский карлик и остановить стрелки, почти

неслышно тикающих старинных настенных часов. Хотелось сесть у окна, смотреть в синий снежный

зимний вечер и писать стихи.

...Это был первый Новый год Виктора, который он встречал после возвращения домой. Все еще

гремела война, все еще приходили "похоронки", но люди уже привыкли к победным фейерверкам и

салютам, все чувствовали, что этот новый год принесет наконец долгожданную победу. Настроение

было праздничное. Друзья брата знали, что Виктор бывший офицер-фронтовик и, несмотря на то, что

он был совсем не намного их старше, оказывали ему особое уважение и внимание. Заставили сесть за

стол на почетное место, усадили рядом с ним самую красивую девушку с огромными голубыми

глазами и длинными золотистыми локонами. Виктор старался, как мог ее развеселить, пытаясь быть

остроумным и находчивым, как и подобает гвардейскому офицеру. Но его прекрасная Незнакомка

лишь кокетливо опускала свои длинные ресницы и загадочно улыбалась. В конце концов Виктор

понял, что она его просто-напросто стесняется, что он кажется ей значительно старше своих двадцати

лет из-за офицерской формы и орденов.

Он почувствовал, что она, бедняжка, может испортить себе из-за него новогодний праздник, и

поэтому шепнул брату:

— Заведи патефон, а я во время танца передам ее в твои мужественные лапы, а то она совсем

скисла...

— Валяй! — шепнул в ответ Ленька.

Через несколько минут прекрасная Незнакомка, освободившись от пут "старого вояки", стала

самой веселой, остроумной и обаятельной из всех присутствующих в компании девчат. "Каждому

овощу свой сезон", — вспомнил Виктор народную мудрость. Он вышел в прихожую, закурил,

задумался. После того бессловесного разговора с Машей он больше ей не звонил. Мысль о новом

звонке не давала ему покоя все предновогодние дни, но он никак не мог решиться. А сейчас,

подвыпив, осмелел.

Трубку взяла она сама.

— Ну, здравствуй! — выдохнул Виктор. — Это я.

Ему показалось, что он видит ее усталую улыбку.

— Здравствуй, Витя, — просто сказала она. — Я... я... ждала сегодня твой звонок.

— Ты что делаешь? — спросил он, стараясь унять свое дыхание.

— Что я делаю? — переспросила Маша. — Ты помнишь Зою Кузнецову?

— Конечно, — ответил Виктор. — Мы выпили с ней по рюмке вина за... конец... войны,

немножко... всплакнули.., ну, вот. . и все.

— Слушай, Маш, а может быть... — он не решался сказать то, о чем, не признаваясь самому себе,

думал все эти дни, — а может. . я... загляну к вам?

Маша ответила сразу:

— Да, конечно. Я.., мы будем... ждать.

— Еду! — крикнул Виктор и, бросив трубку, стал искать Леньку. Он обнаружил его в одной из

комнат, сидящим на диване в обнимку со своей бывшей прекрасной соседкой. Будучи до крайности

возбужден только что состоявшимся разговором, он, даже не извинившись за свое вторжение,

попросил брата выйти с ним на минутку.

— Ну что тебе? — недовольно спросил Ленька, когда они вышли в другую комнату.

— Ревнуешь?

— Балда! — радостно зашептал Виктор.

— Я еду к Маше. Ясно?

— К Ма-а-аше?! — сделал большие глаза Ленька, который знал всю романтическую историю

брата. — Что все опять по-новой?

— Не знаю, ничего пока не знаю, — говорил Виктор, — но мне надо что-то с собой отсюда

прихватить. Не могу же я с пустыми руками... А магазины все давно закрыты...

Ленька обвел озабоченным, но уже немного помутневшим взглядом комнату и не очень уверенно

предложил:

— Может быть... возьми... елку?

— Елку?! — переспросил, заморгав, глазами, Виктор. — А может быть еще и тебя впридачу? —

Давай лучше пару бутылок вина и чего-нибудь из закуски. Упакуй все в какой-нибудь чемоданишко и

принеси в прихожую. Я бегу одеваться.

— А елку? — спросил, икнув, Ленька.

— Делай, как я сказал... Елку можешь подарить блондинке...

Виктор долго "голосовал" на Трубной площади, пока ему удалось нанять какую-то машину.

Полянка — знакомый дом — знакомый подъезд. Виктор не был здесь сто лет. . Он вбежал на второй

этаж через две ступеньки, остановился у двери, отдышался и позвонил. Дверь отворили сразу. Он

вошел в полутемный коридор. Перед ним стояла Маша. На ней был знакомый ему розовый

трикотажный костюм, который он когда-то любил видеть на ней, и лаковые туфли-лодочки. Он

поставил Ленькин чемодан на пол и не очень уверенно протянул ей руку. Она взяла его руку

холодными пальцами, подалась ему навстречу и прижала голову к его шинели. В эти минуты Зойка

Кузнецова сидела у Маши одна за столом и маленькими глотками насильно пила из фужера ужасно

кислое вино. Ее бил нервный озноб, а глаза были устремлены в одну точку. Она морщилась от этой

кислятины, но пила, считая, что вино должно ее успокоить. Зойка была приглашена встречать Новый

год к своим друзьям и, выпив с Машей рюмку вина и всплакнув по поводу женской доли, уже

собралась уезжать, но раздался звонок Виктора. Узнав, что он приедет, Зойка захотела обязательно

взглянуть на него, свою давнюю и тайную симпатию, хоть одним глазком.

Когда Маша и Виктор вошли в комнату, у нее предательски зарделись щеки и ёкнуло сердце.

Чтобы скрыть охватившее ее волнение под испытанной маской платонической школьной дружбы,

Зойка "дружески" бросилась ему на шею и покрыла его лицо веселыми товарищескими поцелуями...

Потом они сидели за столом и говорили обо всем и ни о чем. Виктор и Маша, не стесняясь

разглядывали друг друга, а когда их взгляды случайно встречались, улыбались, но глаз друг от друга

не отводили. Зойка понимала, что она лишняя и несколько раз порывалась уйти. Но Маша и Виктор

не отпускали ее, они боялись остаться наедине...

Виктор не решался спросить ее о ребенке. Маша сама пригласила его в соседнюю комнату и

подвела его к детской кроватке. В ней, безмятежно развалясь, спал круголицый рыжий мальчик.

Виктор долго стоял и смотрел на него. — Это Витька, — шепнула ему на ухо Маша, — он называет

меня запросто Машей. — Они на цыпочках вышли в столовую. Зойки в комнате не было. Виктор

вопросительно поглядел на Машу, она слабо улыбнулась и пожала плечами. Тогда он порывисто

обнял ее и начал целовать. Маша бессильно повисла у него на руках. Виктор отнес ее на тахту. . Они

очнулись от голоса маленького Витьки, когда в комнату уже вошло солнечное утро Нового года...

* * *

Виктор пришел домой в полдень. Анна Семеновна еще спала. Он не стал ее будить и тоже

завалился в постель. Он сейчас не хотел ни о чем думать, да и не думалось.

Он проспал целый день. Вечером за чаем спросил:

— Мам, ты не знаешь, куда запропастился наш бархатный мишка?

— Мишка-топтышка, который подарила тебе Катя? — спросила Анна Семеновна.

— Он самый, — кивнул головой Виктор. — Хороший был зверь.

Она, вспоминая, подняла глаза к потолку.

— Кажется, я видела это забавное существо в чулане. Посмотри там. Но зачем тебе?

— Да так, воспоминание... детства.

И Виктор направился в чулан. Вернулся он оттуда весь в пыли, держа в руках большого

плюшевого мишку с любознательными глазками-пуговками и курносым носом с черными кожаными

треугольничками ноздрей. Из мишки была выбита многолетняя пыль и Виктор водворил его на

прежнее место — старый пуфик в углу столовой, напротив своего дивана. Он повеселел и потрепал

мишке лохматое ухо:

— Восседай, как и раньше на своем законном месте, а то без тебя стало что-то скучновато.

Виктору вдруг показалось, что Мишка хитро улыбнулся и понимающе подмигнул ему правым

глазом. Несколько мгновений удивленный Виктор глядел на Мишку. Потом улыбнулся, приложил

палец к губам, подмигнул ему в ответ и стал допивать чай с Анной Семеновной.

* * *

На фронте бывали минуты, когда Виктор Дружинин мысленно пытался представить себе, каким

будет день Победы. И что он будет делать в тот великий День. Такие праздные мысли обычно

приходили к нему в долгие и томительные недели фронтового затишья. Он придумал несколько таких

сказочных дней. Один из них представлялся ему так. Наши войска подошли к Берлину. Начался

последний штурм. Его батарея ведет огонь на близких подступах к городу. Неожиданно на передний

край прибывает маршал Жуков. Проходя передними траншеями, маршал случайно попадает на НП

его батареи. Виктор докладывает ему обстановку, маршал хвалит за меткость огня и наблюдает за

ходом боя. Когда наконец над полуразрушенным Берлином поднимается белый флаг капитуляции,

Жуков достает из своего планшета большой блокнот и пишет донесение Верховному

Главнокомандующему о взятии фашистской столицы и о Победе. Потом он вручает это донесение

Виктору и приказывает ему лететь на личном самолете маршала в Москву и доставить донесение в

Кремль, самому Верховному. .

Через несколько часов полета гвардии старший лейтенант Дружинин уже вручает донесение

Сталину.

— Молодэц, — говорит ему Верховный со своим грузинским акцентом, — отныне Вы уже не

старший лейтенант, а майор. — И с этими словами он собственноручно прикрепляет к гимнастерке

Виктора орден Боевого Красного Знамени, самый любимый орден всех солдат и офицеров.

Счастливый и гордый гвардии майор Дружинин выбегает на Красную площадь. Весь город бурно

празднует Победу. Через Москворецкий мост молодой майор бежит к себе на Большую Ордынку.

Здесь тоже толпы ликующих людей танцуют и поют. Все уже знают, что он вестник Победы и

приветствуют его радостными возгласами и цветами. Из толпы выбегает счастливая Маша. Она

бросается ему на шею, он ведет ее к себе домой. Восторженная встреча дома. Виктор и Маша говорят

растроганным родителям о своем решении. Родители их обнимают и поздравляют. Начинается пир на

весь мир...

Правда, в этот сценарий Виктор, после последнего Машиного письма, внес существенную

поправку. Теперь из толпы выбегала уже не Маша, а какая-то пока неизвестная еще белокурая

красавица. Но всё остальное оставалось без изменений.

* * *

Весть о Победе ожидали давно. Но когда торжественно ликующий голос Юрия Левитана о ней

возвестил, зачитав приказ Верховного Главнокомандующего о безоговорочной капитуляции

фашистской Германии и о победном завершении Великой Отечественной войны, весть все-таки

ошеломила. В квартире Дружининых не смолкал телефон. Звонили родные, знакомые, соседи... Гулко

хлопали двери квартир, на лестничных площадках и в подъездах собирались жильцы. Они

целовались, смеялись, плакали. Радио уже разносило по улице, Москве, стране звуки праздничных

маршей и песен. На фасадах домов заалели красные флаги. Из некоторых раскрытых окон их дома

запели патефоны. Виктор подбежал к Анне Семеновне, обнял ее за талию и стал кружить, она

целовала его и смеялась, но в конце концов попросила пощады. Усадив ее на диван, Виктор от

полноты чувств попробовал даже походить по комнате на руках, но силенки прежней у него уже не

было, он свалился и начал было просто прыгать от радости, но вдруг услышал:

— Товарищ гвардии старший лейтенант. . может быть... Вы бы все-таки... позвонили Маше...

Виктор "от этих слов сразу пришел в себя. Оглянулся и увидел мать, которая сидела на диване и

смотрела на него с улыбкой. Он засмеялся:

— А, знаешь, мамуля... Ты гений!

Он схватил трубку телефона и стал звонить Маше, а Анна Семеновна подошла к портрету Георгия

Николаевича, сняла его со стены и унесла в свою комнату. Там она обтерла рамку портрета и стекло

рукавом своего халата, поцеловала, вынесла портрет обратно в столовую и повесила на место.

Виктор, разговаривая с Машей, все это заметил и, когда Анна Семеновна вышла на кухню, тихо

сказал Маше:

— Купи где-нибудь живые цветы... На Серпуховской площади бывают. . Маленький букетик.

Ладно? Зачем? Потом, потом, Машенька... Ты зайдешь к нам? Опять нет? Даже сегодня? Ну ладно,

тебя не переубедишь. Встречу гостей и прибегу. .

Скоро к Дружининым приехали гости. Было и радостно и грустно. Выпивали, вспоминали: пели,

смеялись и плакали. В середине дня Виктору позвонил Илья Боярский. Он пригласил его к себе.

— Ты должен быть сегодня у меня. Я был у тебя в первый день войны, а ты у меня должен быть в

последний! Понял? И обязательно с Машей!

Виктор ответил громко, чтобы слышали все гости:

— Я надеюсь, что мама и наши дорогие гости меня поймут и... отпустят. . — он окинул

вопрошающим взглядом всех сидящих за столом родственников. Они, в свою очередь, поглядели на

Анну Семеновну и, увидев, что она благосклонно улыбается, согласно закивали головами.

Виктор побежал к Маше. Она его ждала, в маленькой вазе голубел букетик подснежников. Он

некоторое время задумчиво смотрел на них. Ему вспомнился его первый бой под Ворошиловградом,

где он зачем-то укрыл такой же подснежник под почерневшую корку снега. — Нравится? — спросила

Маша.

— Еще бы! Спасибо... А теперь собирайся, поедем к Боярам. Они нас ждут.

— Я готова, но как же буктик? Я думала, что он для... Анны Семеновны...

И она вопросительно взглянула ему в глаза. Виктор улыбнулся:

— Но конечно же! Ты угадала.

Когда они вышли из квартиры и уже спускались по лестнице, он спросил:

— Маш, а где же Рыжик?

Она искоса быстро взглянула на него и незаметно вздохнула:

— Я его еще вчера отвела к маминой сестре.

Они быстро дошли до его дома.

— Я обожду здесь, — сказала Маша. — Ты сам... Я сейчас не хочу. . Потом когда-нибудь...

Виктор пожал плечами, вздохнул и побежал вручать букетик матери. В прихожей он протянул его

Анне Семеновне:

— Мам, это от нас тебе и... папе.

— А где же Маша? — спросил Анна Семеновна.

— Мы приедем потом... позже...

Анна Семеновна понимающе кивнула головой и прислонила подснежники к губам. Виктор быстро

поцеловал мать и выскочил за дверь. Анна Семеновна вошла в столовую и на глазах у всех приладила

букетик к портрету мужа. Все поднялись и выпили за его память.

* * *

Трамвай, непрерывно звеня и останавливаясь, долго тащился до Трубной площади. В Колобовский

переулок, где жили Боярские, они попали часа через два. Праздничный вечер был в разгаре. Вдруг

раздался салют. Все выскочили из-за стола и побежали к раскрытым окнам. На сверкающем небе

Москвы перекрещивались лучи мощных прожекторов, орудийные залпы сотрясали его, озаряя все

новыми многоцветными гроздьями фейерверков. Из окон противоположного дома незнакомые люди,

обращаясь к ним со словами привета, поднимали бокалы и символически чокались. Ширина узкого

переулка позволяла даже перебрасываться шутками. Неожиданно кто-то запел:

Любимый город может спать спокойно

И видеть сны, и зеленеть среди весны...

Песню подхватили. Следующий куплет пели уже вместе с соседним домом. А потом пел уже весь

переулок... Виктор пел вместе со всеми и вспоминал первую бомбежку Москвы и эту песню, которую

они тогда пели на чердаке школы под его гитару.

Илья воскликнул:

— Аида на Красную площадь! Там сейчас центр Мира!

Сначала они поднялись по бульвару на площадь Пушкина. Остановились у памятника. Пушкин

стоял, как и всегда, наклонив в раздумье свою кудрявую голову. У его ног лежали живые цветы. "Как

тогда, в первый день войны", — подумал Виктор. А кругом ликовала Победа. Молодой высокий и

стройный майор, показавшийся Виктору очень похожим на Блока, зажав в кулаке фуражку, громко

декламировал:

О, весна, без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

Потом они всей компанией шли по улице Горького, где все кружилось и сверкало. На Красной

площади, у памятника Минину и Пожарскому всех их безжалостно распылила толпа.

— Держись за меня! — крикнул Виктор Маше.

Когда они с трудом выбрались из толпы, он, обняв ее плечи, сказал:

— А сейчас мы с тобой направимся в гости к Анне Семеновне. Она нас ждет не дождется.

Маша промолчала. У ворот его дома она остановилась и тихо проговорила:

— Нет, Витя... Я не могу. .

— Ты что, с ума сошла? — оторопел он.

— Я не готова...

— К чему ты не готова?! — крикнул он.

— К этой встрече...

Виктор схватил ее за руку:

— Но ведь это глупо! Это... это... у меня нет слов...

— Нет, нет, нет, — быстро проговорила Маша.

— Она вырвала руку и, быстро перейдя на другую сторону Большой Ордынки, побежала в сторону

Серпуховки.

Пораженный Виктор долго стоял, как вкопанный, и глядел ей вслед. Потом зло выругался, плюнул

и, опустив голову, побрел к своему подъезду.

Гости уже ушли. Анна Семеновна убирала со стола. Услышв звонок, она открыла дверь и, увидев

одного Виктора, спросила:

— А где же... Маша?

Он передернул плечами и криво ухмыльнулся:

— Они не пожелали... Они объявили, что... не готовы к этой встрече...

Анна Семеновна некоторое время молчала. Потом вздохнув, проговорила:

— Я так и думала... Но ничего, перемелется — мука будет. .

— Я не мельник, — буркнул Виктор. — Пусть делает как знает. . Мне мука не нужна...

За окнами сверкал фейерверк и гремели салюты. Москва праздновала Победу.

* * *

Возвращаясь однажды рано утром с работы домой, Виктор неторопливо шагал по еще сонным

замоскворецким улицам и переулкам. Дрожащие круги от уличных фонарей бледно освещали

тротуары, стены домов, дощатые заборы, золотую осеннюю листву на ветвях деревьев. Когда он

вышел на Малую Ордынку, все фонари вдруг разом погасли, но сразу же ярче засветились голубым,

желтым, розовым светом многие окна. Там люди собирались на службу, в школу, в магазин. Кто-то

завтракал, брился, пудрился, красил губки, укладывал тетрадки и учебники в школьный ранец или

портфель.

Под его ногами шуршали опавшие листья, из соседних дворов доносилось разноголосое

щебетанье проснувшихся птиц, широкая, розовая полоса зари постепенно гасила, похожие на лунные

брызги, уже неяркие звезды.

Вдруг Виктор услышал крик женщины. Она звала на помощь. Он прислушался. Крик доносился из

двора одного из соседних домов. Виктор бросился на крик, вбежал во двор ив дальнем углу увидел

двух парней, которые пытались то ли ограбить, то ли изнасиловать отбивавшуюся от них женщину.

Через несколько секунд он с криком "Гады! Подлецы! — уже наносил им удары. Он бил их не целясь,

куда попало: в затылки, спины, лица... От неожиданности они растерялись. Но это длилось недолго. И

вот уже Виктор ощутил сильные удары в грудь, потом в лицо. Ближайший к нему парень дыхнул на

него винным перегаром:

— Ты что? Псих?! Житуха надоела?!

Виктор схватил его "за грудки и, задыхаясь от ярости, зашептал:

— Бандюга! Сволочь! Стрелять вас... гадов!

Почувствовав, что кто-то пришел на помощь, растерзанная женщина вскочила со скамейки и

вцепившись руками в волосы одного из парней, закричала:

— Фашисты! Насильники!

С того мгновенья, когда Виктор набросился на парней, прошло не более двух-трех минут, а на

крики женщины и Виктора уже распахивались многие окна, где-то хлопнула дверь, послышались

голоса людей.

— Копченый! — хрипло крикнул своему дружку парень, которого схватил Виктор.

— Шухер! Обрываемся! — и блеснув сумасшедшим взглядом на Виктора, опять дыхнул

перегаром:

— Пусти, псих! А нет — порешу! Гад буду — порешу!

Но Виктор только крепче стиснул пальцы на лацканах его пиджака:

— Нет, бандюга, не уйдешь!

Парень резко рванулся в сторону и, сильно ударив Виктора в грудь, вырвался из его рук. Но

Виктор опять настиг его у забора. В тот же миг он почувствовал, как в его бок вонзилось длинное

огненное жало... Хватаясь руками за шершавые, занозистые доски забора, Виктор, теряя сознание,

медленно сполз на землю. Что-то, плача, кричала истерзанная женщина, во дворе уже появились

жильцы дома и прохожие, на улице раздался милицейский свисток.

* * *

Врачи долго боролись за жизнь Виктора Дружинина. Первое время у него днем и ночью дежурили

Анна Семеновна и Маша. Но Маша всегда спешила уйти пораньше, чтобы не встретить мать Виктора.

Маша убедила себя в том, что не имеет права смотреть ей в глаза. Анна Семеновна, понимая в

глубине сердца состояние Маши, все же не могла понять, откуда у нее такая душевная черствость к

ней, его матери. "Ведь бывают же моменты в жизни, когда все остальное должно уйти на задний план,

— думала она, — ведь именно такой момент и настал сейчас". Анна Семеновна была уверена, что

встреча у больничной койки Виктора опять сблизит их и все будет по-прежнему. Но Маша

продолжала ее избегать. Несколько раз у койки Виктора дежурила Зоя Кузнецова. Однажды она

пришла к Маше и попросила:

— Разреши мне подежурить ночью у него. Рука у меня счастливая и глаз хороший. Разреши. А?

Маша устало проговорила:

— Подежурь, Зойка. Сил моих больше нет. . Измоталась... Кстати, он о тебе спрашивал, где,

говорил, Кузнечик? Почему не прилетает?

После первого своего дежурства у койки Виктора Зоя стала регулярно подменять на дежурствах

Анну Семеновну и Машу. Однажды ночью Виктор открыл глаза и увидел ее.

— Это ты?! — слабо улыбнулся Виктор.

— Я, — кивнула она, сдерживая слезы.

Виктор протянул из-под одеяла руку и тихонько пожал пальцы Зои. Она незаметно смахнула слезу.

— Приходи...

— Приду, — сказала она и быстро проговорила: — Много раз еще приду. Пока не встанешь...

Виктора Дружинина выписали из больницы через два месяца.

* * *

Маша давно скрытно от всех вынашивала свою мечту. Она твердо решила уехать из Москвы

вместе со своим рыжим Витькой. Она панически боялась даже представить себе, что он когда-нибудь

узнает правду о своем рождении. А узнать он мог и от соседей, и от знакомых. Такое скрыть, живя в

этом доме, было невозможно. Но уехать сразу после Победы ей помешало трагическое происшествие

с Виктором. Маша считала невозможным уехать, пока он не встанет на ноги, хотя договор о работе

медсестрой на одной из строек Южного Урала уже лежал в ее сумочке. Спустя несколько дней после

возвращения Виктора из больницы, она с небольшим чемоданчиком и с маленьким Витькой однажды

ночью тихо ушла из дома. Только сунула под дверь Зойке конверт с коротким письмом, которое та

случайно обнаружила спустя сутки. В письмеце говорилось, что свою квартиру она забронировала, а

о том, куда уехала сообщит потом. Прочитав это письмо, Зойка сразу же позвонила Виктору. — Как

уехала?! Куда?! — не понял он. — Не знаю, — сквозь слезы, растерянно, говорила Зойка. — Ничего

не знаю. Голова идет кругом.

* * *

На следующий день, возвращаясь вечером с работы, Виктор зашел к Зое. Несмотря на то, что он

решил порвать всякие отношения с Машей, ему не давал покоя ее неожиданный поступок. "Ну

решила, допустим, со мной все покончить, — с обидой, в которой самолюбиво не хотел признаваться

самому себе, — думал он. — Но зачем же бежать из Москвы, да еще с маленьким пацаном?! Дура!

Невростеничка!"

Ему хотелось узнать у Зои какие-то подробности, какие именно, он и сам толком не знал.

Зоя только что пришла с работы, наскоро перекусила, принарядилась и припомадилась, собираясь

на свидание на Серпуховку. Там, под часами ее должен был ожидать директор из клуба,

пригласивший ее на только что вышедший "колоссальный", по его словам, английский фильм "Леди

Гамильтон".

Увидев Виктора, Зоя ахнула: — Господи помилуй! Разве можно так пугать одинокую и слабую

девушку? Хотя бы предупредил... С работы? — Да, — ответил Виктор, — но я на минутку. — Она

быстро накрыла стол, достала давным-давно начатую бутылку "Мадеры" и, усевшись напротив

Виктора, подперла ладонями щеки:

— Сначала поешь.

— Мне кажется, что ты куда-то собралась.

— Никуда я не спешу, а если и спешу — подождут, не велика беда.

Виктор опять наполнил рюмки и не чокаясь выпил один. Глухо промолвил:

— Предала еще раз...

Зоя нахмурилась:

— Не надо так говорить о ней! Она тебя любит! Это из-за Рыжика. Она боялась, что он когда-

нибудь узнает правду. .

— Следы решила замести? — ухмыльнулся Виктор, и налил себе еще рюмку.

Глаза Зои наполнились слезами:

— Витенька, ну не говори так, не надо... Ради бога... — она протянула через стол ладонь и

погладила руку Виктора. — Ты же добрый... не суди ее так безжалостно...

Виктор пожал ее небольшую крепкую ладонь:

— Ты, Зойка, всегда была всем нам верным другом. Ты, Кузнечик, молоток...

Она опустила глаза и проговорила:

— Спасибо на добром слове, Витя Дружинин, дождалась-таки. А я-то думала, так и утону в

житейском бурном море, никем не оцененная. Эх, Витя, Витя... Ну да ладно...

Виктор сказал:

— Десятого августа, в день твоего рождения, я приглашаю тебя на ужин в ресторан. Согласна?

Она удивленно вскинула брови:

— Неужели помнишь?!

— Как видишь...

Они помолчали. Вдруг Зоя тихо спросила:

— Вы бы поженились?

Виктор ответил не сразу, помял в пальцах папиросу, закурил и, глядя куда-то мимо Зои, сказал:

— Если бы да кабы, да во рту росли грибы...

И неожиданно для себя и для Зои поцеловал ее руку. Зоя проводила Виктора до парадной двери.

Когда вернулась в комнату, подбежала к окну и смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за

углом ближайшего переулка.

* * *

В большом и гулком зале ресторана "Метрополь" стоял монотонный гул. Между высоким

куполообразным зеркальным потолком, с которого свисали тяжелые позолоченные люстры, и

столиками с посетителями медленно плыли, похожие на перистые облака, длинные шлейфы

табачного дыма. Между столиками, ловко жонглируя подносами, сновали официанты в черных

фраках с галстуком-бабочкой. Высокая худая певица в длинном, похожем на рыбью чешую,

сверкающем платье, пела под музыку джаза:

"Утомленное солнце нежно с морем прощалось.

В этот час ты призналась, что нет любви...".

— Я здесь никогда не была, — шепнула Зоя Виктору.

— Ничего, Кузнечик, наше дело правое.

Они нашли свободный столик, уселись, и Виктор протянул Зое меню.

— Сегодня твой праздник, Зойка, выбирай.

— О, какой же Вы благородный, милый Маркиз. Я очень тронута.

Выбираая закуски, она, улыбаясь, говорила:

— Ты сегодня вообще какой-то не такой... В орденах, отважный...

Виктор смутился.

— В твой день захотелось быть при полном параде.

— Ну и хорошо, — весело сказала Зоя, — ты в таком виде мне еще больше нравишься. Русские

бабы во все времена любили гвардейцев, — и она весело рассмеялась.

Виктору всегда нравилось, как смеялась Зойка. Естественно и непринужденно, как смеются дети.

Им было хорошо. Они мало говорили в тот вечер, больше смотрели друг на друга, слушали джаз.

Виктор заказал "Темную ночь". Когда певица пропела: Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь

и поэтому, знаю, со мной ничего не случится" — на глазах Зои заблестели слезы. Несколько раз к их

столику подходили мужчины и, попросив разрешения у Виктора, приглашали ее на танец. Но она

отрицательно мотала своими белокурыми локонами.

— Нет, нет. Не умею!

Они извинялись, разочарованно разводили руками и удалялись.

— Да покружись ты с кем-нибудь. Ведь ты же в этом деле гроссмейстер, утоли их жгучую жажду,

— говорил Виктор. — А то еще подумают, что я ревнивый... купчик замоскворецкий, боюсь, что

белокурую красотку отобьют. .

Она не приняла его шутку:

— Пусть думают, что хотят. Мне наплевать. Мы с тобой станцуем перед уходом.

Виктор проводил Зою до дома и, прощаясь, спросил:

— Ты довольна?

— Очень, очень, — ответила она скороговоркой и тут же спросила: — Можно я тебя поцелую?

Не дожидаясь ответа, Зоя поцеловала его в щеку и скрылась в подъезде.

* * *

После этого вечера простота в их отношениях исчезла. Виктор стал стесняться лишний раз ей

позвонить. У нее тоже в отношениях к Виктору исчезла ее обычная непосредствоенность. Зою стало

мучить подступившее вдруг чувство предательства по отношению к Маше. "Но ведь я же ничего

такого не сделала, — успокаивала она себя. — Ну, сходили в ресторан, ну, чмокнула в щеку. Ну и что

с того? ".

* * *

Через несколько дней Зоя получила письмо от Маши. Это было страшное письмо. Маша писала,

что вскоре после приезда на место ее маленький сынишка заболел воспалением легких, все меры,

предпринимаемые врачами, оказались тщетными — мальчик умер. Дальше она писала, что оставаться

там она теперь не в состоянии и в самое ближайшее время вернется домой. "Что произойдет со мною

дальше, не знаю, — писала она, — но пока я не могу найти себе места. И если не сойду с ума, то это

будет большое чудо". Зоя прочитала письмо еще раз и, зажав ладошкой рот, чтобы не закричать от

ужаса, уткнулась лицом в подушку и зарыдала.

Всю ночь она не сомкнула глаз. Ее терзали противоречивые чувства. Она искренне страдала за

Машу, ей было безумно жалко маленького Рыжика, в то же время ее пугала мысль о том, что все это

может разрушить её счастье. "Как поступить? Когда показать Виктору это письмо? Завтра? Или

потом... потом. Но ведь это было бы подло, подло... Она вскакивала, не зажигая огня бродила по

комнате, подолгу сидела на диване, бессильно опустив растрепанную голову. Рассвет застал Зою у

окна. Она стояла босая, в ночной сорочке, накинув на плечи какую-то шаль. Ее лихорадило. Она

видела, как снег на крышах домов в лучах восходящего солнца постепенно становился бледно-

розовым, как тянувшиеся из труб к небу высокие, почти недвижимые дымы, тоже окрашивались в

розовый цвет. Над одной из крыш, тяжело взмахивая крыльями, медленно пролетала пара ворон. Зоя

машинально провожала их задумчивым взглядом. Удаляясь в сторону солнца, они из темных сначала

стали бледно-розовыми, потом алыми, потом вдруг ярко вспыхнули и пропали из виду, словно

воспламенились и сгорели в жарком мареве зари. Зоя поежилась, зябко передернула плечами,

бросилась в постель и, натянув на голову одеяло, стала согреваться собственным дыханьем.

Она позвонила Виктору домой очень рано, чтобы застать его дома до ухода на завод. — "А если

трубку возьмет его мать, что я ей скажу? — со страхом думала она. — Как объясню этот звонок?".

Но к телефону подошел сам Виктор.

— Ты извини меня за этот сумасшедший звонок, но я сейчас убегаю и позвонить тебе днем уже не

смогу, а мне очень-очень надо, чтобы ты сегодня после работы пришел ко мне, — выпалила она на

одном дыхании. Придешь? — Это очень серьезно, Витя. Ты понимаешь? Я жду!

Виктор положил трубку и с тревогой подумал: что могло произойти? Почему она так психует?

Из другой комнаты раздался голос проснувшейся от звонка Анны Семеновны:

— Витя, кто это в такую рань? Не случилось ли чего?

— Нет, нет, мама. Все в порядке. Этой мой коллега, сменный мастер. Уточнял кое-что...

* * *

После работы Виктор не пошел в свою вечернюю школу, а сразу же побежал к Зое. Она уже была

дома. Он увидел по-праздничному накрытый стол с вином и закусками. Заметив его удивленный

взгляд, Зоя, чтобы скрыть смущение, стала помогать ему снимать шинель, повторяя одно и то же:

— Так надо, так надо...

— Но в честь чего такой пир? И где ты все это раздобыла? — спрашивал Виктор, оглядывая

накрытый стол.

— Свет не без добрых людей, отоварили... — ответила Зоя, нервно смеясь и зябко прикрывая

оголенные плечи и руки пуховым платком.

Они сели за стол. Виктор видел, что Зоя старается скрыть волнение, внутренне напряжена, не было

ее обычной непосредственности. Виктор налил в рюмки вина и сказал:

— Ты, Кузнечик, сегодня какая-то не такая... Давай-ка выпьем по рюмке и поговорим по душам.

— Давай, — кивнула она головой.

Они выпили.

— Так что же все-таки случилось? — спросил Виктор. — Почему ты не в себе?

— Потом, Витя, потом... — говорила она, — подкладывая ему в тарелку еду.

Виктор внимательно вглядывался в ее глаза, но они были строги и сухи, он в них ничего не смог

прочесть. Зоя, выпив пару рюмок, порозовела, сбросила с плеч пуховый платок, завела патефон,

поставила пластинку "Темная ночь" и подошла к Виктору:

— Потанцуем.

Танцуя, она приклонила голову к его плечу и закрыла глаза. Когда пластинка была проиграна и

патефон смолк, она протянула руку к выключателю и, погасив свет, обвила руками шею Виктора. Он

вдохнул запах ее волос и плеч, ощутил прикосновение ее горячего тела, услышал ее тихий

прерывистый шепот:

— Это... должно... быть... Я... больше не... могу. .

Он стал целовать ее глаза, лицо, шею...

...Они лежали в постели. Ее голова покоилась на его плече. Вдруг Зоя приподнялась, оперлась на

локоть и глядя в глаза Виктору, сказала:

— А теперь я себя разоблачу. .

— Разоблачишь?! — удивленно спросил Виктор, гладя ее волосы. — Что это значит?

Она молча потянулась к тумбочке, достала письмо Маши, включила стоящую на тумбочке лампу и

протянула письмо Виктору.

— Вот! Читай и все поймешь, — а сама уткнулась носом в подушку и затихла.

Читая письмо, Виктор постепенно приподнимался на постели и окончил его читать уже сидя. Он

растерянно поглядел на Зою и прошептал:

— Какая дикая нелепость!

— Витя, что же теперь будет? — тихо спросила Зоя, смотря на него немигающими, полными слез,

глазами. — Если она узнает правду, я умру от стыда... — она закрыла ладонями лицо. — Но я... не

могла иначе... Я ведь... тоже... человек, а не... Кузнечик...

Виктор обнял рукой ее плечи и привлек к себе.

— Ты ни в чем не виновата. Ни в чем! — он помолчал и добавил: — Я, впрочем, тоже...

— Но я же не смогу теперь посмотреть ей в глаза, — проговорила Зоя.

Виктор повторил:

— Ты ни в чем перед ней не виновата. Она сама поставила точку. . Не терзай себя зазря.

Зоя посмотрела на него в упор:

— Ты теперь меня бросишь и вернешься к ней?

Виктор взял с тумбочки пачку "Беломора", закурил и, помолчав, сказал:

— Нет, Зоя. Но нам с тобой... надо будет временно уйти в подполье... Именно временно, пока ей

так... тяжело. Не надо сыпать соль на рану. .

Зоя некоторое время смотрела на Виктора, потом вскочила с постели, накинула на плечи халатик,

забилась в угол дивана и проговорила дрожащим голосом:

— Я никогда не буду подпольной... подстилкой... Если ты... предлагаешь мне такое.., значит ты

меня совсем не уважаешь... Я не какая-то... шлюха...

Виктор попытался ее успокоить:

— Ну что ты.., ты не так меня поняла... Я хотел сказать...

— Я тебя прекрасно поняла, — перебила его Зоя. Рыдая, она говорила: — Уходи... я... не хочу тебя

видеть... Уходи... Ты меня совсем не любишь...

Никакие слова не помогали. И он ушел. А Зоя подбежала к окну и, не вытирая слез, как и в

прошлый раз, смотрела ему вслед, пока он не завернул за угол. В голове ее мелькнула мысль:

"Недаром тогда эти чертовы вороны пролетели мимо моих окон и вспыхнули алым пламенем...". Зоя

верила в приметы.

На следующий день Виктор Дружинин пришел к секретарю парткома завода.

— Я к Вам, Николай Николаевич, с большой просьбой.

— Здравствуй, Дружинин, — сказал секретарь, протягивая ему руку. — Садись. Я уже стал

думать, что ты совсем забыл ко мне дорогу. Как дома? Как учеба?

— Дома нормально, спасибо, — ответил Виктор. — Учеба тоже в норме. А дорогу к Вам я, как

видите, не позабыл...

— Слушаю тебя, — сказал секретарь.

— Месяц назад на партсобрании Вы объявили, что сибирскому филиалу завода нужны кадры. Они

там и сейчас нужны?

— Ну. . нужны, а ты что... решил туда поехать? — спросил секретарь, внимательно вглядываясь в

лицо Виктора.

— Да, — ответил Виктор.

Секретарь был из кадровых рабочих завода, он знал отца Виктора, знал его мать.

— Ты все все хорошо продумал? — спросил он. — Анна Семеновна поедет с тобой?

— Это пока мы не решили. Или со мной, или потом.

— А как с учебой?

— Переведусь в местную вечернюю школу. Мне ведь осталось всего ничего.

— А на какую работу хочешь?

— По специальности. Я ведь лекальщик имени Андреича... Кое-чему уже научился...

Секретарь с интересом поглядывая на Виктора, спросил:

— Скажи честно, что тебя толкнуло на этот шаг? Может быть дома что-нибудь произошло? Может

помощь какая нужна?

— Помощь нужна: — кивнул головой Виктор. — Но только в одном: удовлетворите просьбу.

Знаете, не зря ведь говорят, что нет худа без добра. Может быть, именно там я и найду свое добро...

Секретарь усмехнулся:

— Ты говоришь точь-в-точь как моя бабка, только она при таких словах еще и плюет через левое

плечо. Но "худо" значит все-таки есть?

— Есть, Николай Николаевич, есть. Но это сугубо личное и не для печати...

Секретарь поднялся, протянул Виктору руку:

— Ну что же, коли так — дерзай. Напиши для порядка заявление, а я сегодня же переговорю с

директором. Думаю, уважим твою просьбу.

После этого разговора Виктор несколько дней был сам не свой. Его терзала мысль, что он

поступает как-то не так, пытается убежать от самого себя. Мучило его и то, что он не только не

посоветовался с матерью, но даже до сих пор ничего ей не рассказал.

"Не навечно же еду, — пытался найти себе оправдание Виктор, — и не должен же я всю жизнь

держаться за маменькину юбку. Надо же, наконец, научиться жить самостоятельно". Но внутренний

голос ему говорил другое...

Все эти мысли и чувства не давали Виктору покоя, и он решил позвонить Зое по телефону и

попытаться объяснить ей мотивы своего решения. Хотя, честно говоря, он и сам не знал, что будет ей

говорить. Но ему очень не хотелось остаться в ее глазах трусом и беглецом. "Скажу, что посылают в

длительную командировку, — решил он, набирая номер, — попрошу, чтобы она забыла тот

разговор...".

Но к телефону подошла... Маша. Едва услышав ее голос, он, затаив дыхание, повесил трубку. Ее

возвращение домой было той последней каплей, которая переполнила его чашу. . Решение Виктора

утвердилось, и он в тот же день написал заявление директору завода.

Вечером у него состоялся разговор с матерью. Выслушав его, Анна Семеновна задумалась. В

последнее время она стала замечать в его поведении большие перемены. Он стал с ней менее

откровенен, стал замкнутым и вспыльчивым. Он даже не рассказал ей о том, что Маша с сыном

уехала из Москвы, об этом она случайно узнала от общих знакомых. Это ее насторожило.

— Ну что же, Витя, — наконец произнесла она. — Может быть так и надо. Может быть тебе

сейчас и в самом деле лучше уехать. Большое, сынок, видится на расстоянии. Я останусь дома. Не

хочу тебя обременять...

— Ты о чем, мам! — воскликнул Виктор.

Она загородилась ладонью:

— Не надо, я ведь тоже кое-что понимаю... Тебе хочется пожить одному, самостоятельно,

окончательно самоутвердиться. Ведь так? Я права?

Он посмотрел на нее долгим взглядом, подошел к ней и надолго припал к ее плечу. Гладя его

волосы, она сказала:

— Ты меня извини, Витенька, но наблюдая за тобой в последнее время, вспоминала слова Жан-

Жака Руссо о том, что гражданское мужество встречается в жизни гораздо реже, чем. воинское.

Виктор поднял голову:

— И ты... думаешь, что... это ... именно тот самый случай?

— Старик Руссо был очень мудр, — проговорила со вздохом Анна Семеновна, кладя руку на его

плечо. — Попытайся доказать, что он ошибся, — слабо улыбнулась она.

— " Где-то я уже слышал эти слова, — подумал Виктор, где? Когда? От кого?" вспоминал он..

* * *

Сибирский городок, куда Виктор Дружинин прибыл ранним зимним утром, казалось, крепко спал.

На сонных сугробных улицах он встретил лишь несколько прохожих, да увидел доверху

груженную ящиками полуторку беспомощно буксующую возле продовольственного магазина. Вдоль

улиц стояли одноэтажные и двухэтажные дома-избы, сложенные из могучих, закопченных от времени

бревен, тянулись высокие и глухие дощатые заборы с тяжелыми дубовыми воротами, попадались и

старинные особняки кирпичной кладки с палисадниками, дворовыми службами и резной чугунной

решеткой. "Типичный купеческий посад,- думал Виктор, — поглядывая по сторонам, — но где же тут

разместился мой родимый орденоносный заводик? " — Он увидел завод неожиданно, свернув с

центральной улицы в сквер на крутом берегу небольшой замерзшей речки.

Перед его глазами на противоположном берегу открылась впечатляющая панорама. Над

заводскими корпусами возвышались высокие трубы, там и тут пересекались узкоколейные

железнодорожные ветки. До Виктора доносились размеренные глухие звуки, похожие на вздохи

огромных кузнечных мехов.

Дышит, — подумал Виктор. — Силища!".

...В отделе кадров уже знали, что из Москвы в распоряжение дирекции филиала откомандирован

на работу сменный мастер инструментального цеха Дружинин. Начальник отдела кадров, седая

женщина, слишком долго читала и просматривала документы Виктора, незаметно разглядывая его

через круглые стекла роговых очков, потом оторвалась от бумаг и со вздохом проговорила:

— Я с Георгием Николаевичем проработала много лет. . Настоящий был большевик, крепкий...

— Спасибо, — тихо сказал Виктор.

— Вы еще не были у него? — спросила женщина.

— Нет еще... я хотел узнать, где это. — Мы наблюдаем за его могилой, там всегда порядок.

— Спасибо, — поблагодарил Виктор.

В тот же день с Виктором пожелал встретиться директор завода, который тоже тепло вспомнил его

отца и сказал, что будет рад, если Виктор Дружинин закрепится здесь надолго.

— Перспектива у нас — дух захватывает! — говорил директор. — Будем расширяться,

реконструироваться, внедрять новую технологию. Поле деятельности у тебя будет здесь широченное.

А ты видел наш заводской поселок? Не видел?! Увидишь! Но это, брат, только начало. Мы здесь

соорудим, как писал Маяковский, город-сад. — Директор вышел из-за стола, прошелся по кабинету и

сел в кресло напротив Виктора: — А у тебя у самого какие планы?

— Я приехал сюда надолго, — сказал Виктор, — возможно навсегда. В этом году закончу здесь

десятый класс и хочу поступить в ваш заводской техникум, если удастся, конечно...

— Правильно. Это хорошо, — сказал директор. — А если нужна будет какая-нибудь помощь —

заходи прямо ко мне без всякого якова... Понял?

— Понял, — сказал Виктор. — Спасибо, только я предпочитаю... сам, своими "лошадиными

силами"...

Не гордись, не гордись, — поморщился директор, — я ведь по-доброму. . А своими силами — это,

брат, хорошо. Сами на том стоим. Но иногда и подсобить человечку не грех. А теперь насчет твоего

назначения, — продолжал он, — думаю, мы поступим так: поработаешь сменным мастером в

инструментальном, познакомишься с обстановкой, людей посмотришь, себя покажешь. Опыт у тебя

уже есть, отзывы о тебе неплохие. Сейчас тебе необходимо, так сказать, производственная и

моральная акклиматизация... Кое-какие виды на тебя у нас имеются. Нам нужны такие гвардейцы...

В тот же день был подписан приказ о назначении Виктора Дружинина сменным мастером

инструментального цеха. А вечером он уже знакомился со своими двумя соседями по комнате в

заводском общежитии.

* * *

Виктор разузнал, где находится кладбище и на каком участке захоронен отец и на следующий день

после работы направился туда. Бронзовый бюст отца был установлен на большом чугунном

постаменте, по которому золотыми буквами были вписаны фамилия, инициалы и даты жизни и

смерти. Памятник был огорожен чугунной решеткой, а дорожка к нему от дверки в ограде была

расчищена от снега и посыпана песком. Виктор постоял с обнаженной головой возле памятника,

обошел вокруг, потом сел на маленькую чугунную скамейку внутри ограды и задумался. Сначала его

мысли метались где-то в детстве, вырывая из памяти отдельные эпизоды и картинки, связанные с

образом отца. Потом какими-то незримыми зигзагами память неожиданно вернула его в тот зимний

вьюжный вечер, когда он получил письмо от матери, из которого узнал, как погиб отец. Виктор

посидел еще некоторое время, задумчиво глядя на бюст отца, потом подошел к памятнику и стал

бережно протирать своей шапкой слегка запорошенные снегом золотистые буквы. Сложные чувства

испытывал Виктор в те мгновения. Горькую боль утраты, гордость за отца и долг перед его памятью,

долг, который Виктор мог оплатить только верностью тому делу, которому отец посвятил жизнь и за

которое погиб. Слезы заволокли его глаза. Он надел шапку и медленно вышел за чугунную ограду

памятника.

Быстро спускался пушистый зимний вечер. Вдали над заводскими корпусами бесшумно

вспыхивали и гасли багровые сполохи.

Незаметно пролетели несколько месяцев с той поры, как Виктор Дружинин приехал в сибирский

городок. Круг обязанностей у него здесь был, как в Москве. Но если там ему они приелись и надоели,

то здесь они ему казались куда более нужными, он получал от работы удовлетворение. Виктор это

заметил, и про себя усмехнулся: наверное, здоровый сибирский климат подействовал". Но все было

гораздо проще и в то же время сложнее. С первых же дней своего приезда Виктор внутренне

собрался, отлично понимая, что на него будут взирать с любопытством и за работой его наблюдать с

пристрастием. Поэтому работал он с большим старанием, наблюдая, сопоставляя, анализируя.

Постепенно, незаметно для себя, он стал жить интересами не только своего цеха, но и всего завода. К

нему и в самом деле с интересом приглядывались, но когда убедились, что имеют дело с энергичным,

доброжелательным и откровенным парнем, стали относиться к нему всерьез и по-доброму. К тому

времени он уже сдал экзамены за десятилетку и подал заявление о приеме на первый курс заводского

техникума. У него появились новые друзья.

Нередко заводские девчата бросали на него игривые взгляды. Однажды жена его нового друга

Василия Дьякова сказала:

— Виктор, Вы меня, однако, поражаете. Молодой, интересный, начитанный... и вдруг такой...

сухарь к женскому полу. .

Виктор рассмеялся:

— Нет, Галочка, я не сухарь. Я даже наоборот.

— Тогда в чем дело? — пожала плечами Галина. — Протрите глаза! А еще москвич! А может у

Вас столичная зазноба осталась?

С Зоей Виктор не переписывался, и это его мучило. Но он не знал, как это сделать. Писать ей по

домашнему адресу не решался, опасаясь, что конверт может случайно попасть в руки Маши и та,

угадав его почерк, все поймет. Сам он был к этому, пожалуй, готов, но не подведет ли он Зою? — И

Виктор решил послать Зое письмо до востребования на адрес районного почтового отделения. "Если

не забыла и ждет — должна придти и спросить. А если не придет, значит забыла". Зоя не ответила.

* * *

В городке была довольно большая и хорошо подобранная библиотека, к организации которой в

свое время тоже приложила "шефскую" руку жена директора эвакуированного сюда завода. Виктор

стал вечерами туда захаживать. Однажды ему понадобилась переводная книга по организации

производства, но для того, чтобы взять ее домой, требовалось разрешение самого заведующего.

Виктор вошел в его заставленный книжными шкафами, похожий на чуланчик, тесный кабинет и...

остолбенел.

Перед ним за столом сидел... Исаак Нодель. Сильно постаревший и поседевший, но с прежним,

правда, уже совершенно седым упрямым хохолком. Виктор очень осторожно, боясь спугнуть это...

видение, подошел к столу и прошептал:

— Это Вы?

Заведующий оторвался от чтения, снял пенсне и с явным неудовольствием поднял взгляд на

нежданного посетителя. Некоторое время он сумасшедшим взглядом смотрел на Виктора, потом,

прижав руку к сердцу, стал приподниматься с кресла. Поднявшись, он протянул к Виктору руки и

тоже зашептал:

— Как?! Неужели это ты?! Витя Дружинин?! Говори же, не смей молчать!

У него задрожали лицо и руки. Виктор быстро подбежал к нему и, обняв, прижал его голову к

своей груди. Он молча погладил вздрагивающее плечо старика и был не в состоянии вымолвить ни

единого слова.

Осторожно усадив его в кресло, Виктор наполнил стакан водой из графина и, опустившись на одно

колено, поднес его к дрожащим губам Ноделя. Старый Нодель, не отрывая взгляда от Виктора,

судорожно выпил несколько глотков и прошептал:

— Извини мою слабость... но это было сверх моих сил...

Они долго молчали. Настороженную тишину нарушало лишь тиканье старых настенных

"ходиков".

... В тот вечер они сидели в комнатенке Ноделя, которую он снимал у хозяйки в соседнем с

библиотекой доме. Виктор узнал, что Роза Нодель несколько лет назад умерла в лагере, а он сам уже

год, как освобожден после десяти лет заключения и живет здесь в ссылке.

— Остановился тут случайно, — горько усмехнулся он, — ведь у меня теперь есть черта

оседлости... Ты спросишь, почему именно здесь? А почему нет? Домой в Москву нельзя, да и кто

меня там теперь ждет! Ведь Робик погиб? — он поднял на Виктора вопрошающий скорбный взгляд,

— ты знаешь об этом?

Виктор, опустив глаза, молча кивнул головой.

— Так зачем мне надо было ехать еще куда-то, — продолжал со вздохом Нодель. — Приносить

какую-то пользу я мог и здесь. Я пошел в районное МВД, встал там на учет, а потом — в райисполком

просить работу. Назначили в библиотеку. .

Он допил стакан холодного чая и надолго замолчал. А Виктор мучительно думал: "Знает ли он всю

правду о судьбе Робика?" И твердо решил: "Никогда не расскажу. Никогда! Пусть сия ложь будет

святой ложью..." Нодель вздохнул и продолжил свой рассказ:

— Случайно узнал, что здесь эвакуированный завод Георгия, что он здесь... похоронен... Иногда

захожу к нему, советуюсь...

Потом он жадно расспрашивал об их семье, об Анне Семеновне, о том, как и где воевал Виктор и

почему оказался здесь, об общих знакомых их семей. Виктор подробно ему обо всем рассказывал.

Нодель слушал, покачивал седой головой, но когда Виктор назвал одну из фамилий, он вдруг

встрепенулся, нахмурился и ударил кулаком по столу:

— Подлец! Негодяй! Он писал клеветнические письма на твоего отца, на меня, на многих с кем

когда-то делил хлеб и соль... Где теперь этот оборотень?

Виктор удивленно взглянул на Ноделя:

— Он... жив, здоров, профессор, заведует кафедрой истории партии, иногда звонил к нам домой,

спрашивал, не нужна ли какая помощь...

— Иуда! — гневно проговорил Нодель, — ему надо преподавать не историю нашей партии, а

историю ее предательства такими, как он, негодяями... — Он долго не мог успокоиться, даже сунул

под язык таблетку валидола.

Прощаясь, положил Виктору руку на плечо, и задумчиво сказал:

— Говорят, книги — аптека для души... Наверно, это так и есть... Правда, не все книги, далеко не

все... Перечитываю сейчас Владимира Ильича... Не теряю веры... Его правда... наша правда победит.

— Ты меня слышишь?

— Да, конечно, дядя Марат, — проговорил Виктор. — Конечно, слышу. .

После этой встречи Виктор стал частым гостем у старика Ноделя. А спустя месяц по его просьбе и

совсем перебрался к нему из общежития.

- Комнату получишь, там будет видно, — сказал ему Нодель, — а пока да что, образуем здесь

коммунальную квартиру со всеми... неудобствами...

Закончилась дневная смена. Только что назначенный на должность заместителя начальника

инструментального цеха Виктор Дружинин сидел в своей огороженной некрашенной фанерой

клетушке и просматривал завтрашние наряды. Его оторвал от этого занятия звонок внутреннего

телефона. Из проходной сообщили, что его ожидает там какая-то женщина.

— Кто такая? — спросил Виктор.

— Не знаем, — ответил вахтер. — По всему видно приезжая.

Он запер свою клетушку и заспешил к проходной. Вбежав в длинную полутемную проходную, он

остановился и стал вглядываться в лицо женщины, стоящей поодаль рядом с вахтером. Но увидев его,

женщина, оттолкнув вахтера, бросилась ему навстречу. Подбежав к нему, она вдруг остановилась и

прошептала:

— Это... я!

Он не поверил глазам. Перед ним стояла... Маша. В одной руке она держала маленький чемодан, в

другой — дамскую сумочку.

— Ты?! почти беззвучно спросил Виктор, удивленно подняв брови. — Но... каким образом?!

Она опустила глаза:

— Так... уж... получилось... Приехала... вот. .

Они помолчали, разглядывая друг друга.

— Ну. . здравствуй, — проговорил Виктор, не очень уверенно, и протянул ей руку.

Она слабо пожала кончики его пальцев и также тихо спросила:

— Я тебя... оторвала от дела. Да?

Чтобы как-то помочь ей, да и себе, он попытался улыбнуться:

— Работа не зверь, в лес не убежит, — и слегка дотронувшись до ее локтя, добавил тем же

наигранным тоном: — Пошли отсюда на свет божий и там продолжим наш не очень вразумительный

диалог. .

Она утвердительно кивнула головой и они направились к дверям проходной. Виктор все еще не

мог придти в себя, мысли его путались, сердце стучало гулко и часто. Вдруг Маша, споткнувшись,

повисла на руке Виктора, вскрикнув:

— Ой, мамочка! Извини!

Поддержав ее, Виктор продолжал играть свою роль:

— Ничего, бог простит, бывает и хуже.

Маша отлично понимая его состояние, проговорила ему в тон:

— Да! Ты бесконечно прав. Говорят, что кто-то однажды даже свалился в прорубь, — он взглянул

на нее, глаза их встретились. Они оба слабо улыбнулись.

— Я всегда считал, — сказал он, продолжая улыбаться, — что в Вас, гражданка Туманова,

погибает великая актриса.

Согнув ногу в коленке и поправляя туфлю, Маша сказала:

— Да это так, но я еще на что-то надеюсь...

Они оба улыбнулись и уселись на ближайшей скамейке в маленьком призаводском скверике.

Вдруг Маша испуганно проговорила:

— Ой! Я же забыла свой чемодан.

— Где?! — спросил Виктор.

— Там, — указала она рукой на проходную.

Виктор побежал за чемоданом, а Маша, вынув из сумочки круглое зеркальце, поправила

растрепанные волосы и подкрасила губы.

Возвращаясь с чемоданом в скверик, Виктор, замедлив шаг, лихорадочно соображал: Откуда

узнала адрес? От матери или от Зойки? Что ей наговорила Зойка?" Где-то в глубине души ему

хотелось поверить, что все вдруг вернулось на круги своя... что все другое было сном... Но это было

слишком неправдоподобно, как в детской сказке. "Спокойно, старик, — подумал он. — Будь холоден

и рассудителен. И никакой лирики! Пусть почувствует, что я не Ванька-встанька!" — Он поставил

перед Машей чемодан и сел рядом:

— Ну, Туманова, я весь внимание... Только, как перед господом богом! Договорились?

Маша искоса внимательно взглянула на него и тихо спросила:

— Я зря приехала? Да?

Он не ожидал такого вопроса и замялся:

— Но... ты согласись, что я ... тебя... не мог ожидать.

— У тебя здесь уже... кто-то есть? Да?

Ее неожиданные вопросы сразу свели на нет его сценарий.

— От кого ты узнала адрес?

— Ну, какое это имеет значение, — вздохнула Маша. — Разве это главное? Какой ты, право... Ну у

Зои... Кстати, она передавала тебе привет. . — Маша помолчала, — и вдруг резко повернулась лицом к

Виктору: — Но ты мне не ответил... У тебя здесь уже есть кто-то?!

Виктор невольно улыбнулся:

— Ну, Машка... ты даешь... С тобой, как говорится, не соскучишься... Вопросы-то должен бы

задавать я... как сторона пострадавшая...

Маша вздохнула:

— Не надо, Витя, не надо... Неизвестно еще, кто из нас какая сторона...

Виктор насторожился:

— Что ты имеешь в виду?

Помолчав, она очень серьезно сказала:

— Знаешь что... Не будем упрекать друг друга. Не для этого я здесь... Скажи честно: да или нет?

Он с нескрываемым интересом посмотрел на нее. Он позавидовал ее самообладанию и натиску.

— "Да, — подумал он, — воистину: наступление лучший метод обороны".

Маша настороженно ждала его слов. И вдруг услышала:

— Во всем мне хочется дойти до самой сути. В работе, в поисках пути, в душевной смуте. Это

Пастернак. Тебе эти вирши по душе?

— Да, — сказала Маша, — я тоже хочу — до сути... Так ты один или уже нет? Если нет, я

переночую на вокзале и завтра же еду домой.

Неожиданно для себя Виктор обнял Машу за плечи, притянул к себе и поцеловал.

— Сегодня мы с тобой посетим вигвам моих новых друзей и поужинаем у их гостеприимного

очага. А завтра будет видно.

— Так ты, все-таки, один или нет? — спрашивала Маша, прижимаясь щекой к его груди.

— Один или нет?!

— И да и нет, — засмеялся Виктор.

— Как это?! — испуганно посмотрела Маша на Виктора.

— Есть у меня здесь один старичок... Завтра познакомлю.

— Старичок?!

— Да, да. А теперь пойдем к моим друзьям, — он взял ее чемодан и подхватил ее под руку: —

Пошли, горе ты мое луковое.

— Это ты мое... луковое, — вдруг всхлипнула Маша.

* * *

Проснулся Виктор на рассвете. Обвел сонным взглядом обстановку комнаты и постепенно память

вернула его к действительности. Он вспомнил, что вчера познакомил своих друзей, — хозяев этого

дома Галину и Василия Дьяковых, с Машей. Они ее и его очень тепло встретили, было веселое

дружеское застолье, а потом уговорили остаться на ночь. Собственно говоря, особенно уговаривать и

не пришлось. И те и другие прекрасно понимали, что идти им некуда. "Не в нашу же "коммуналку" ее

вести, — думал Виктор, — но позвонить старику надо, как бы тревогу не поднял...". Выслушав

Виктора о том, что он остался на ночь у Дьяковых, старик Нодель засмеялся:

— А почему бы и нет? Сто лет назад я тоже любил иногда ночевать у своих друзей... Не проспи на

завод.

...Виктор осторожно, чтобы не разбудить Машу, повернулся в ее сторону. И от неожиданности

вздрогнул. Маша и не думала спать. Облокотясь на локоть, она молча смотрела на него, задумчиво

прищуренным взглядом.

— Как?! — воскликнул Виктор. — Ты не спишь?!

И он запустил пальцы в ее волосы.

— Я уже давно не сплю, — сказала Маша, не меняя позы. — Я наблюдала, как ты смотришь свои

сны и очень хотела их увидеть вместе с тобой. Скажи, кто такие эти гостеприимные люди?

— Василий — начальник цеха, а Галина трудится в нашей столовой. Отличная пара.

— Я хочу такой-же двухкомнатный шалаш, — прошептала Маша, кладя голову на плечо Виктора.

И вдруг вскрикнула: — Ой, совсем забыла! Ведь Анна Семеновна, провожая меня, просила тебе

передать, что она приедет к нам погостить сразу же после того, как мы обретем свой угол, то есть...

шалаш, — Виктор удивленно поднял брови:

— Какая Анна Семеновна? Ты это о чем?

— Как какая? — в свою очередь удивилась Маша. — Твоя мама.

Виктор приподнялся на локоть и прошептал:

— Машенька, ради всего святого! Что там у вас произошло? Я совершенно теряю голову.

— Ну хорошо, так и быть расскажу все по порядку. Однажды я пришла к ней на Большую

Ордынку и прямо с порога сказала: — Здравствуйте, дорогая Анна Семеновна, я пришла.

— И что же она? — спросил пораженный Виктор.

— Она внимательно посмотрела на меня и пригласила войти. Я вошла и заявила, что чувствую, как

здесь витает твой дух. Она усадила меня за стол, угостила чаем со своим фирменным вишневым

вареньем и сказала, что ждала меня все эти годы и что, кто любит ее сына, для нее всегда самый

желанный гость и близкий друг. Витя, что с тобой? — испуганно спросила Маша, заметив, что он

дрожит, как в лихорадке.

Виктор пробормотал:

— Ну, а ты?

— А я, — невозмутимо продолжала Маша, — сказала, что всегда была ее другом и чтобы ей не

было одиноко, могу даже переехать к ней на жительство.

Виктор схватил ее за плечи:

— Машка, ты и в самом деле великая актриса!

— Да, согласилась Маша, я это знаю... Но человечество меня еще по достоинству не оценило!

— Оценит! — весело сказал Виктор.

Он сжал ладонями ее щеки:

— Ты теперь знаешь, знаешь кто?

— Знаю, — ответила Маша.

— Кто же?

— Я твоя судьба. А ты — моя!

— Но я хотел сказать... сказать, что ты теперь... будешь...

— Но ведь судьба и жена одно и то же, — перебила его Маша. — Разве не так?

Вдруг Виктор спохватился и взглянул на часы:

— Ого! Твоя судьба, Машка, кажется опоздала на работу. .

Быстро одеваясь, он говорил:

— Ты проведи сегодня день с Галиной, она добрейшая сибирячка. А завтра что-нибудь придумаем.

Он поцеловал ее и выбежал из комнаты. Маша долго смотрела на дверь, за которой скрылся

Виктор, потом уткнулась лицом в подушку и всхлипнула.

* * *

С утра пораньше Галина сбегала к себе в столовую и упросила заведующую разрешить ей отгул.

До обеда она водила Машу по улицам и переулкам городка. Галина была местная и поэтому вовсю

старалась, расхваливая все и вся вокруг. Кроме того, ей ужасно не хотелось показаться провинциалкой

в глазах симпатичной ей москвички. Она поведала Маше великое множество всяческих городских

былей и небылиц. Маша все прекрасно понимала и была благодарна Галине.

Домой они возвратились утомленные, но очень довольные друг другом. Сели обедать. Галина

говорила:

— Ты, Маша, мне, однако, очень пришлась по душе. Живите-ка у нас, пока Виктор получит

комнату. У нас места всем хватит.

— Ты, Галочка, мне тоже очень нравишься, мне кажется, что мы с тобой знакомы сто лет.

Их беседу прервал звонок в дверь. Галина пошла открывать. В комнату она вошла вместе с

Виктором. Он был бледен и сильно взволнован. Маша быстро встала из-за стола и подошла к нему:

— Что случилось?! Почему ты такой бледный?

Он бросил кепку на стул и положив руки ей на плечи, сказал дрожащим голосом:

— Телеграмма... мама... скончалась...

Маша несколько мгновений смотрела на него огромными испуганными глазами, лицо ее

побледнело, она качнулась. Виктор подхватил ее под руки и усадил на диван. Галина сбегала на

кухню и подала ей стакан воды. Потом они долго молча сидели за столом. Рука Маши осторожно

гладила скорбно ссутулившуюся спину Виктора. Галина неслышно вышла на кухню ставить чайник,

ее знобило. Вскоре пришел ее муж. Он почему-то очень долго не входил в столовую, стояли курил в

прихожей. А когда вошел, Виктора и Маши там не было, они ушли в другую комнату.

— Пусть побудет вдвоем, — вздохнула Галина. — Им теперь надо быть рядом.

Василий вынул из бокового кармана три железнодорожных билета и положил их на стол:

— Два для них, один — мой. Я тоже поеду. Надо помочь... директор разрешил... Вернемся вместе...

— Вась, а Вась, — сказала Галина, — пускай они у нас пока живут, а?

— Пускай живут, — сказал Василий. — Я не против. А ты пока пойди приготовь нам что-нибудь в

дорогу.

Где-то вдалеке протяжно загудел заводской гудок. Окончилась первая смена. Гудок показался

Виктору тоскливым и прощальным... Услышав его, он положил руку Маше на плечо и тихо произнес:

— Это завод прощается с ней. Она всегда любила слушать его гудки.

— Я знаю, — прошептала Маша, — она рассказывала мне, как жила здесь в войну. . И про гудки

тоже...

В дверь негромко постучала Галина. До проходящего поезда Новосибирск — Москва оставалось

менее часа. Они заспешили на вокзал. Виктор даже не позвонил старому Ноделю.

* * *

Тяжелая скорбь по матери овладела всем существом Виктора. Сойдя с поезда, он не заметил ни

солнечного майского утра, ни многоголосой вокзальной суеты. Он ушел в себя и все происходящее

вокруг воспринимал по-своему. Даже в шелесте шин такси по асфальту Виктору слышался

приглушенный мотив, похожий на тихую молитву.

Дома они застали трех сестер Анны Семеновны и нескольких соседок по дому. Они сидели в

столовой и негромко беседовали, лица их были заплаканы. Виктор снял кепку и кивком головы

поздоровался, посторонился, пропуская в комнату Машу и Василия:

— Это... моя жена, а это — Василий, мой друг.

Присутствующие с нескрываемым интересом посмотрели на Машу. На ней был строгий темный

костюм и небольшая шляпка с черной вуалькой. Эту вуальку в самую последнюю минуту сунула ей в

сумочку провожавшая их на станции Галина. К Виктору и Маше подошла старшая сестра Анны

Семеновны. Она поцеловала Виктора и бледно улыбаясь скорбными губами, протянула руку Маше:

— Мы с Вами уже знакомы...

— Да, тихо проговорила Маша.

— Это было здесь... совсем недавно...

* * *

Хоронили Анну Семеновну на следующий день. Во время гражданской панихиды на кладбище

Виктор почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он повернул голову и увидел... Зою. Ее

голова, лицо и плечи были плотно закутаны темной шелковой шалью. Видны были только глаза,

большие и неподвижные.

Потом были поминки. Тяжелые и гнетущие. Когда, наконец, все присутствующие разошлись, а

измученный Василий, добровольно взваливший на свои плечи все связанные с похоронами хлопоты,

задремал за столом, Виктор подсел к Маше и сказал:

— Хорошо, что мы уезжаем. Я бы сейчас тут не смог. .

Она молча прислонила голову к его плечу и тихо вздохнула. Ночью Виктор не мог заснуть,

выходил курить в кухню... В голову лезли воспоминания. Ему захотелось перелистать старый

семейный альбом с фотографиями. Он обнаружил его почему-то не в обычном месте, а в тумбочке

Анны Семеновны.

"Наверное, просматривала иногда перед сном, вспоминала... — со вздохом подумал Виктор.

Медленно перелистывая плотные листы альбома, он задумчиво разглядывал старые пожелтевшие

фотографии. Почти каждая из них была связана с дорогими для него воспоминаниями. Вот он на даче

в Удельной играет с отцом в мяч. А вот они все втроем на пляже в Ялте. Тогда Виктор нашел там в

песке золотые часы-луковицу и они объявили об этой находке директору дома отдыха. Вскоре

обнаружился и хозяин часов. Он принес Виктору в подарок шоколадку и кисть винограда. Спустя

несколько дней дом отдыха облетела весть о том, что это был вовсе не хозяин часов, а какой-то

проходимец.

— Век живи — век учись, — вздохнула тогда Анна Семеновна.

А вот он стоит рядом с матерью в белой краснозвездной буденновке с игрушечным ружьем в руках

и держит под уздцы деревянного буланого коня с белой гривой и длинным рыжим хвостом. А это

фотография их 6-го класса "Б". Он долго смотрел на эту фотографию, внимательно вглядываясь в

знакомые лица. И вдруг ему стало страшно. Из пятнадцати ребят после войны в живых осталось лишь

двое. Илья и он. Виктор давно знал этот безжалостный счет. Но сейчас, когда перед его глазами они

были все вместе, ему стало страшно. Он не мог представить себе мертвыми этих мальчиков с

челками, буйными зачесами и стриженными под машинку, мечтавших стать буденновцами и

чапаевцами и ставшими защитниками Москвы и сталинградцами... Они смотрели на него дерзкими,

наивными, насмешливыми и настороженными глазами и были дороги ему сейчас больше, чем когда-

либо раньше. Виктор захлопнул альбом, отнес его в комнату и положил на видное место, чтобы не

забыть при отъезде взять с собой. Маша спала одетая на диване, неудобно свернувшись калачиком.

Василий продолжал спать за столом. Почти неслышно тикали знакомые Виктору с незапамятных

времен старинные стенные часы-скворечник. На стекле одного из окон блеснул и замер первый яркий

зайчик утренней зари.

Альбом растревожил душу Виктора. Он стал рыться в старых-престарых семейных папках с

письмами, открытками и документами, которые Анна Семеновна долгие годы собирала и бережно

хранила. Здесь были и пожелтевшие листки грозных мандатов, подписанные председателями каких-

то ревкомов и ЧК, в которых предписывалось "всем военным и гражданским должностным лицам

оказывать всяческое содействие предъявителю сего чрезвычайному комиссару Дружинину". Увидел

Виктор и почти истлевший на изгибах большой пожелтевший лист бумаги, подписанный его отцом —

комиссаром отдельной кавалерийской бригады. Это было воззвание к населению одного из

освобожденных от Деникина районов Донбасса. Воззвание было написано от руки замысловатым

почерком военного писаря и оканчивалось строкой: "Раздавим гидру мировой контрреволюции!"

Неожиданно в большом конверте из черной фотографической бумаги Виктор обнаружил считавшиеся

давным-давно навсегда утерянными фотокарточки многих друзей его отца по гражданской войне и

военной Академии, арестованных в тридцать седьмом... И вот Виктор видит эти фотографии... "Так,

значит, никуда они не пропадали, — мелькнула у него догадка, — это мама прятала их от

посторонних глаз. Она верила этим людям, как и отец". Он долго и внимательно рассматривал

знакомые лица, потом бережно сложил их обратно в конверт и положил в свой карман. Продолжая с

возрастающим интересом просматривать дорогие его сердцу семейные реликвии, он увидел толстую

тетрадь в коричневой коленкоровой обложке. На первой странице большими печатными буквами

было старательно написано: "Дневник". А сверху в правом углу Виктор прочитал эпиграф: "Как

басня, так и жизнь ценятся не за длину, а за содержание. Сенека". Виктор узнал почерк матери и

грустно улыбнулся: "Не могла без мудрых изречений и афоризмов". Он никогда не видел этот дневник

и не слышал о нем. Медленно перелистывая листки тетради и с трудом разбирая выцветшие от

времени чернильные строки, Виктор читал о том, как она приехала жить и учиться к брату Яну в

Москву, как сдавала вступительные экзамены в первую советскую женскую гимназию и допустила на

экзамене по русскому грубую ошибку, написав слово "гитара" через "д". Кое-что из того, что было

написано в дневнике, Виктору было известно из домашних разговоров и ее рассказов. Знал он,

например, об эпизоде ее знакомства со своим будущим мужем на новогоднем балу в военной

академии. Она писала об этом очень подробно, описывала как он к ней подошел, как на нее взглянул,

как пригласил ее на танец и как они, позабыв обо всем на свете, танцевали вальс. Разбирая ее записи,

Виктор с удивлением узнал, что у матери в двадцать третьем году оказывается случились

преждевременные роды и родился мертвый ребенок. Врачи объявили страшный приговор: детей у нее

больше не будет! Не вникнув поначалу в смысл прочитанного, Виктор продолжал читать дальше. Он

узнал о том, как они мучительно переживали то, что случилось... и вдруг. . он прочитал эту фразу

дважды, трижды... Анна Семеновна писала: "Но Судьбе было угодно вернуть нас к жизни...

Нежданно-негаданно она ниспослала нам... Наследника, чудесного полугодовалого малыша — сына

безвременно погибших наших дорогих друзей. Бедные, бедные Петя и Катюша! Кто мог представить

такой трагический их конец. Боже, как сложна Жизнь!".

Виктору показалось, что он что-то не так понял. Он прочитал эти строки еще и еще. Сопоставил в

уме даты преждевременных родов и своего рождения. Получалось, что этот Наследник он сам... У

него перехватило дыхание, лицо его вспыхнуло, лоб покрылся испариной. Сердце забилось тяжело и

тревожно:

— "Что за чушь! — пробормотал он. — Какой еще Петя?! Какая Катюша?! Что за ересь?!

Виктор дрожащими руками приблизил тетрадку к лицу и впился в нее лихорадочно горящими

глазами. Чтобы увериться в том, что это какая-то нелепая ошибка, он начал быстро перелистывать

страницы дневника и бегло читать все подряд. Но Анна Семеновна долго не возвращалась к этой

теме. Она писала о том, как он рос, набирал вес, как учился. Как болел скарлатиной и свинкой... И

вдруг! У него опять перехватило дыхание. Он нашел то, чего так жадно искал и так не хотел

находить... Анна Семеновна писала: "Мы решили обменять "барские покои" на небольшую квартирку

в Замоскворечье. Это необходимо сделать ради нашего малыша. Он никогда не должен узнать нашу

святую тайну".

Виктор уткнул лицо в ладони и долго сидел так, не двигаясь. Потом резко поднялся, с трудом

свернул толстую тетрадь в трубку, сунул в карман и с опаской поглядывая на спавших Машу и

Василия, осторожно вышел из квартиры. Дверь в котельную, куда направился Виктор, была еще

закрыта, знакомый ему с детства старый истопник Тихон еще спал. Виктор долго, но негромко, боясь

обратить на себя внимание, стучал в эту дверь. Ему хотелось, чтобы этот стук слышал только он сам и

старый Тихон. Наконец послышались тяжелые шаги и хриплый кашель. Тихон, не торопясь,

поднимался из подвала. Он отодвинул задвижку и отворил дверь. Увидев Виктора, приветливо

улыбнулся:

— Батюшки-светы! Витька Маркиз! Заходи дорогой, заходи, гостем будешь...

— Ты меня извини, дядя Тихон, за такой ранний визит, — говорил Виктор, опускаясь вместе с

истопником в котельную. — Я сегодня опять уезжаю, хотел что-нибудь узнать о матери... Может,

видел ты ее, разговаривал с ней в последнее время...

Они опустились в котельную и сели за самодельный дощатый столик, покрытый старой

"Вечеркой", на которой стоял жестяной чайник с остывшим за ночь чаем, такая же кружка и блюдце с

несколькими кусочками сахара.

Тихон закурил, помолчал и вздохнул:

— Я ее часто видел, скучала она по тебе... Собиралась поехать навестить, да вот, видишь, не

привелось...

Слушая Тихона, Виктор приоткрыл дверцу котла и задумчиво глядел на гудящее там яркое пламя.

Потом быстро вытащил из кармана свернутую в трубку тетрадь и бросил ее в огонь. Прикрыв дверцу

котла, повернулся к Тихону и сказал:

— Извини, дядя Тихон, что разбудил в такую рань.

Старик махнул рукой.

— Да будет тебе, Витя. Ты скажи-ка лучше, как с квартирой-то будет? Не отберут?

— Да нет, не должны, — рассеянно ответил Виктор, думая совсем о другом... а в сущности зачем

она теперь мне?

— Ну ты не глупи, малец, — нахмурился Тихон. — Здесь твой отцовский дом. Понял? Москва она,

брат, всегда Москва...

Виктор попрощался со старым истопником, быстро вбежал по крутым ступеням лестницы и

остановился на пороге котельной, облегченно вздохнув полной грудью, подставил разгоряченное

лицо свежему предрассветному ветерку.

* * *

Собирая вечером в дорогу вещи, Виктор снял со стены портрет Георгия Николаевича и Анны

Семеновны и, упаковывая их в чемодан вместе с альбомом и папкой с пожелтевшими письмами и

мандатами, сказал:

— Отец и мать должны быть с нами!

— Конечно, — ответила Маша, — и этот зверь тоже, — показала она пальцем на большого

плюшевого Мишку, который сидел на пуфике и глядел на них грустными глазами.

Маша взяла его на руки и потрепала за мохнатое ухо:

— Тебе здесь, дружок, одному делать нечего. С нами тебе будет лучше...

* * *

Виктор Дружинин лежал на верхней полке и смотрел на быстро проносящиеся мимо верстовые

столбы, медленно плывущие вдали леса, поля, деревушки. Внизу пили чай и негромко беседовали

Маша и Василий.

Поезд шел с большой скоростью, вздрагивая на стрелках и оглашая окрестность протяжными

тревожными гудками. В стремительном перестуке колес Виктору явственно слышалось: "На-след-ник

, "На-след-ник", На-след-ник"... Это слово с тех пор, как он прочитал дневник Анны Семеновны, не

давало ему покоя. Радостный крик ее души не мог победить в нем чувства ревнивой и горькой обиды.

На кого, он и сам того не ведал...

Убаюкивающий перестук колес постепенно терял для него навеянный тяжелыми думами смысл.

Виктор впервые за последние дни и ночи забывался в тревожно-чутком полусне. Поезд шел на

Восток.

* * *

Был зимний солнечный воскресный день пятьдесят первого года. Виктор и Маша проводили его у

Татьяны Михайловны и Арменака Макаровича Погосьянов. Хозяину дома в этот день исполнилось

семьдесят. Читатель, очевидно, помнит, как в суровые октябрьские дни сорок первого Георгий

Николаевич Дружинин уговорил их уехать в эвакуацию с его заводом. С тех пор и жили они в том

небольшом сибирском городке. Как и многие другие заводчане, они жили на квартире в деревне

неподалеку от городка. Летом Арменак Макарович ездил на работу на велосипеде, а зимой — на

"рабочем поезде" из трех вагонов, который курсировал здесь утром и вечером по специально

протянутой узкоколейке.

Виктор и Маша любили бывать у них в избе.

— Я здесь чувствую себя, как в родном доме, — сказал однажды Маше Виктор, — только в глаза

Татьяны Михайловны смотреть нет сил, они у нее, как неподвижные лесные озера.

— Ты прав, — грустно сказала Маша, — а когда она смотрит на портрет Гургена, я готова реветь

белугой.

* * *

Их единственный сын, закадычный друг Виктора Гурген, погиб в последние дни войны под

Берлином. Эта трагическая весть потрясла Татьяну Михайловну и Арменака Макаровича. Она

надолго слегла в больницу, а он за несколько дней поседел, как лунь и все ночи проводил у ее

больничной койки. Виктор тоже очень тяжело переживал гибель своего лучшего друга и долго не мог

осмелиться навестить стариков. Когда, наконец, решился на это, он опустился на колено перед

Татьяной Михайловной и со слезами на глазах произнес: Мама Гургена — моя мама. Если не

возражаете, я теперь буду Вас так называть. Можно? — Она погладила его по голове, потом прижала

к груди и прошептала: — Спасибо тебе, сын мой, у тебя благородное сердце, недаром наш Гургенчик

любил тебя, как родного брата.

* * *

Перед обедом Виктору захотелось пробежаться на лыжах.

Справа тянулся густой хвойный лес, а слева, до горизонта, сверкала голубыми и золотистыми

солнечными зайчиками снежная равнина. Он шел на лыжах и поглядывал на покрытые снегом

тяжелые ветви сосен и елей. Вдруг ему вспомнились пушкинские строки: " ...там чудеса; там леший

бродит, русалка на ветвях сидит. ." — Хорошо бы забраться в какую-нибудь лесную избушку на

курьих ножках, — подумал он, — и, как мечтал поэт Саша Черный, проспать там без снов и,

любопытства ради, проснуться лет через сто...

Эти невеселые мысли пришли к нему не случайно. Прошедший год был для него трудным. В

январе его назначили начальником механического цеха — самого крупного на заводе. Работы было по

горло, он пропадал на заводе с утра до вечера, хотел доказать, что в нем не ошиблись. А тут еще

очередная весенняя сессия в заочном институте. Учился он все эти годы нормально, переходил с

курса на курс без "хвостов". Но на этот раз ему не повезло, не сдал экзамен по политэкономии.

Новым и, пожалуй, самым тяжелым ударом судьбы в том году было для Виктора и Маши

окончательное заключение видного новосибирского профессора-гинеколога о том, что Маша не

сможет больше стать матерью. Узнав об этом, Маша долго была в таком угнетенном состоянии, что он

боялся, как бы она не наложила на себя руки. Однажды он ей сказал: — Хочешь усыновим какого-

нибудь очаровательного пацана или курносую девчушку? — Она ничего не ответила, только глубоко

вздохнула и зябко потуже натянула на плечи пуховую шаль. А он в тот момент с грустью подумал: —

Два приемыша в одной семье!

О тайне своего происхождения он Маше до сих пор не рассказал. Почему он и сам не мог себе

этого толком объяснить. Он не однажды хотел ей рассказать свою родословную, но всякий раз его

сдерживала мысль о том, что сразу же что-то в нем сломается и рухнет, как дерево, у которого

подрубили корни.

...Виктор взглянул на часы: близился час семейного застолья, посвященного юбилею Арменака

Макаровича.

Он обогнул маленькое, похожее на неглубокую тарелку замерзшее озерцо и широким шагом

заскользил по своей прежней лыжне в обратную сторону.

* * *

За праздничный стол Татьяна Михайловна и Арменак Макарович пригласили и хозяев избы, с

которыми все эти годы жили в мире и дружбе. Виктор и Маша были с ними тоже давними знакомыми.

Хозяин избы Тимофей и его жена Нюра, как и почти вся их деревня, работали на заводе. Тимофей,

однорукий инвалид войны, работал там вахтером, а Нюра — уборщицей. Они принесли с собой к

столу боченок квашеной капусты, чугунок ароматной, прямо из печи, вареной картошки и любимый

Арменаком Макаровичем маринованный чеснок. По случаю дня рождения Тимофей принес еще

бутыль самогона, настоенного на какой-то местной ароматной травке, которая, по его словам,

укрепляет жилы и лечит от всех болезней. В подарок Арменаку Макаровичу Нюра поднесла

маленький образок божьей матери в потемневшем от времени серебряном окладе.

Первый тост предложил Виктор, он пожелал имениннику богатырского сибирского здоровья и

долгих лет жизни, и прочитал написанное им поэтому случаю небольшое стихотворение, в котором

желал дорогому Арменаку Макаровичу обрести в его славном жизненном марафоне второе дыхание.

Потом поднялся Тимофей.

— Я человек малограмотный, — сказал он, — а потому точно не знаю, что это за слово, которое

назвал Виктор Георгиевич, но раз он так сказал, значит так надо. А мой тост будет за Победу и нашего

Верховного главнокомандующего, дорогого товарища Сталина, который сделал Гитлеру полный

капут. Ура!

Поднося к губам свою рюмку, Татьяна Михайловна грустно посмотрела на увеличенную и не

очень хорошо отретушированную местным художником фотографию Гургена, висевшую в красном

углу избы и лишь потом ее выпила. Когда все выпили, Арменак Макарович вздохнул, помолчал и,

положив руку на плечо Тимофея, сказал:

— Капут Гитлеру, Тимоша, сделал не один Верховный главнокомандующий. Победу, друг мой,

завоевал и ты, и мой Гургенчик, и Витя, и Нюра, и Маша. Все понемногу, весь народ... Ты меня

понял?

— Понял, — мотнул головой Тимофей, — я это понятие имею. Но... товарищ Сталин всему голова!

Если б не он, фрицы и досюда бы дошли. Хана была бы без него.

— Дошел бы, да не дошел! — звонко сказала Нюра, желая поддержать Арменака Макаровича,

которого она глубоко уважала за его седины, всегда неторопливую вдумчивую речь и заграничные

слова, которые она хотя и не понимала, но которые вселяли в нее еще большее к нему уважение.

Маша предложила тост за всех погибших на войне героев. Выпили, как и принято в таком случае,

стоя, не чокаясь. Потом Нюра принесла гитару и под аккомпанемент Виктора, негромко завела свою

любимую песню:

— По тихим степям Забайкалья, где золото роют в горах...

Нюре пытался подпевать охмелевший супруг, но на этот раз у них семейного дуэта не получилось

и Тимофей безнадежно махнул рукой, встал и сказал:

— Извините... Спасибо, конечно, за компанию, а я, однако, пойду. . чуток прилягу. .

Нюра подбежала к нему, подхватила его под руку и смущенно сказала:

— Вы уж извините его, бога ради, он ведь у меня раненый и контуженый...

— Что Вы! Что Вы, Нюрочка! — подняла руки Татьяна Михайловна. — О каком извинении Вы

говорите! Проводите Тимофея Федоровича отдохнуть и приходите к чаю, мы Вас ждем.

У дверей Тимофей оглянулся и хрипло запел:

— Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова-а-а...

— Иди, иди, чертушка безрукий, — выталкивая его за дверь говорила Нюра. Слово "нальем” он

пропел уже за дверью.

Арменак Макарович и Виктор вышли на веранду покурить. Некоторое время они молча курили.

Наконец Арменак Макарович задумчиво проговорил:

— Я, Витя, хочу с тобой поговорить по душам. У меня, сынок, она болит, ...очень болит. . Тебе я

верю, а потому хочу облегчить душу. . Я, как ты знаешь, человек беспартийный и твой отец, глубоко

уважаемый мною Георгий Николаевич, в шутку, а может быть, и не в шутку, называл меня "ББ".

— "ББ"?! — удивленно спросил Виктор, а почему?...

— В его переводе это означало — беспартийный большевик, — улыбаясь проговорил Арменак

Макарович. — Ты не смейся, — продолжал он, — твой отец кое-чему меня научил. Я многое

передумал после бесед с ним. Ему было легче жить, чем мне, у него была идея, которой он посвятил

всего себя. Это прекрасно. Без веры жить нельзя. Поэтому я очень ему завидовал...

— А у Вас, разве нет веры, Арменак Макарович? — спросил Виктор.

Арменак Макарович глубоко вздохнул в себя дым самодельной папироски, помолчал и медленно

проговорил:

— Откровенно говоря, Витя, моя вера без глубоких корней, моя вера — это вера в таких людей, как

твой отец... Мне хочется верить, что они смогут достичь своих благородных целей. Ты меня

понимаешь?

— Понимаю, — кивнул головой Виктор.

— Может быть, я не очень четко излагаю свои мысли, — проговорил Арменак Макарович, — но,

чтобы победила идея, которой посвятил себя твой отец, нужно, чтобы она запала в душу народа.

Понимаешь? В самую его душу!

— Вы имеете в виду Тимофея? — спросил Виктор.

— Вот именно! — вздохнул Арменак Макарович.

— Ведь философия таких, как он — философия люмпена: чем хуже, тем лучше. Он и такие, как

он, отлично помнят, как в тридцатые годы сажали в тюрьмы больших и малых начальников. Их

обвиняли во всех смертных грехах, во всех народных бедствиях и называли врагами народа. А народ

— это Тимофей. А борец за его счастье — товарищ Сталин. Именно такой философией и была

унавожена почва тех страшных лет.

Виктор слушал Арменака Макаровича и его одолевали сложные чувства. В последнее время он,

дитя трех пятилеток, как называл его в шутку Георгий Николаевич, стал о многом задумываться.

* * *

На веранду вышла Маша и сделав игриво книксен, улыбаясь проговорила:

— Самовар на столе, чай подан, господа... Прошу.

— У самовара я и моя Маша... — улыбнулся Виктор,

Арменак Макарович поднялся со стула, взял его под руку:

— Пойдем, мой друг, чай по утверждению китайцев — эликсир жизни.

* * *

В механическом цехе, которым уже почти год руководил Дружинин, работал мастером

шестидесятилетний немец Фридрих Вольф. Он считался одним из лучших стахановцев завода.

История его появления на заводе была по тем временам необычной, и потому ее знали почти все, от

директора до уборщицы. Еще бы — немец на оборонном заводе!

* * *

Фридрих Вольф родился в Поволжье в семье немецких колонистов, поселившихся здесь еще при

матушке Екатерине. Он работал слесарем-сборщиком в железнодорожном депо города Энгельса, был

отличным мастером своего дела, а по убеждению — ярым антифашистом. У него был небольшой

аккуратный домик на окраине города с голубятней и отлично ухоженным огородом. Жена Вольфа

выхаживала поросят какой-то редкой породы и день и ночь копалась на огороде, выращивая на

зависть добропорядочным и трудолюбивым соседям необыкновенно вкусные и сочные арбузы и

дыни. Их тринадцатилетний сын Хельмутучился в школе, любил возиться с "инженер-

конструктором" и мечтал стать полярным летчиком.

Но все перевернула война. На другой же день после нападения Германии Фридрих Вольф сказал

жене:

— Дорогая Хильда, этот бешеный ефрейтор, доннер веттер, не немец, он даже не сукин сын, он

собачий выродок. Ты и Хельмут должны меня понять: я немец и не имею права сидеть сейчас дома.

Мой долг — взять в руки винтовку и идти на войну.

— Делай, мой Фридрих, так, как подсказывает тебе твое доброе сердце, — всхлипнула Хильда

Вольф, а Хельмут поднял в пионерском салюте руку и провозгласил:

— Рот фронт! Ты, папа, всегда был для меня примером. Я горжусь твоим благородным мужеством.

— Спасибо, моя Хильда, спасибо, мой Хельмут, — сказал растроганный Фридрих Вольф и тут же

в их присутствии написал заявление в райвоенкомат с просьбой призвать его в ряды РККА. Но

военкомат не успел призвать Фридриха Вольфа в ряды РККА. Все население немцев Поволжья

изгонялось в глубинные районы страны...

...Семья Вольфов обосновалась в одном из районов Северо-Восточного Казахстана. Но Фридрих

Вольф не мог смириться с тем, что произошло. Он говорил жене:

— Я не хочу сидеть без дела. Я мастер своего дела и хочу, чтобы мне дали мою работу.

Он писал одно заявление за другим в райисполком, военкомат, райком и обком партии — просил

работу. Однажды к ним в район приехал уполномоченный по найму рабочей силы из сопредельной

сибирской области. В райкоме партии ему показали заявления Фридриха Вольфа. Уполномоченный

пожелал увидеть настойчивого немца. Они встретились. Уполномоченный был работником отдела

кадров того самого завода, где директором был Дружинин. Квалифицированные мастера и рабочие

нужны были заводу позарез. Вольф уполномоченному пришелся по душе, он позвонил по телефону

Дружинину, и через месяц все семейство Вольфов переехало на жительство в сибирский городок, где

поднимались цеха эвакуированного завода и где опытный слесарь-сборщик Фридрих Вольф мог с

успехом приложить свои умелые руки. С тех пор он здесь и работал.

...Когда Фридрих Вольф узнал, что начальником его цеха работает не однофамилец, а сын бывшего

директора завода, он подошел к нему со своим сыном Хельмутом и, волнуясь, сказал:

— Ваш отец был большим и добрым человеком, он оказал мне и моей семье честь и доверие,

предоставив возможность работать на этом заводе и бороться против Гитлера. Я высоко чту его

память и доверие его оправдываю. А это мой сын Хельмут, он сейчас работает разнорабочим, но я бы

хотел научить его своей профессии. Назначьте его ко мне учеником. А его мать и моя жена Хильда

Вольф займет его место. Хельмут будет хорошим слесарем. Вот Вам моя рука, — и он протянул

Виктору свою большую и крепкую ладонь.

Виктор пожал его руку, потом поздоровался с Хельмутом и тоже волнуясь сказал:

— Спасибо Вам за добрые слова о моем отце. Я уверен, что он сейчас тоже бы крепко пожал Вам

руку. А Вашу просьбу постараюсь удовлетворить. Надеюсь, что Ваш сын будет достоин своего отца.

- О да, товарищ Дружинин! — воскликнул Хельмут Вольф. — Можете в этом нe сомневаться.

* * *

...Спустя несколько месяцев после подведения итогов квартального социлистического

соревнования, в котором бригада Фридриха Вольфа стала победителем, он в конце рабочего дня

зашел в фанерную каморку Виктора, снял с головы фуражку-тельманку, вытер ладонью лоб и,

стараясь побороть волнение, проговорил:

— Мне уже немало лет и я кое-что повидал на своем веку. . - он еще раз вытер лоб и продолжал,

теребя в руках тельманку: — Я всегда жил работал, как честный человек. Я и воевал бы, как честный

немец. Но меня не призвали в Красную Армию, и я могу это понять... Если бы жив был Ваш отец, бы

попросил рекомендацию у него... Но его уже нет. , И я пришел к Вам... — он опять вытер лоб и

вопросительно посмотрел на Виктора. Виктор встал из-за стола, подошел к Вольфу и, взяв его за

локоть, усадил на стул. Вольф облизал сухие губы и раздельно сказал: — Я... решил вступить в ряды...

ВКП(б)..., то есть ...КПСС...

Виктор еще никому не давал рекомендацию в партию. Ему всегда казалось, что такие

рекомендации, несмотря на Устав, вправе давать только старые большевики. Поэтому просьба Вольфа

его застигла врасплох.

"Как поступить? " — думал он, понимая, что ответить должен тотчас, если не хочет обидеть

Вольфа. А обижать его Виктор не хотел, он уважал и высоко ценил этого дисциплинированного,

добросовестного и честного рабочего человека. "Но достаточно ли этого для рекомендации в

партию?"

— Я еще никому, дорогой Вольф, не давал рекомендаций, — честно признался он, — и для меня

Ваша просьба неожиданна... Я Вас очень уважаю, но... отвечу завтра...

Вольф поднялся со стула и закивал головой.

— О, да! Я Вас хорошо понимаю. Это большая ответственность. Но старый Вольф Вас никогда не

подведет. . Пусть будет так, как Вы сказали.

...Весь вечер Виктор мысленно возвращался к разговору с Вольфом, рассказал Маше.

— Если бы все немццы были такими, как он, — сказала она, — Гитлер никогда бы не стал их

фюрером.

Но после ужина Виктор все же решил посоветоваться с Ноделем.

Выслушав Виктора, Нодель сказал:

— Я этого Вольфа давно знаю, он у меня стенограммы всех партсъездов перечитал. Такие, как он,

в наше время дрались на баррикадах. Я бы дал...

Утром Виктор заверил рекомендацию в парткоме и вручил ее Вольфу:

— Это моя первая в жизни рекомендация, товарищ Вольф, — сказал он, — и я даю ее Вам с

чистым сердцем.

Вольф крепко пожал руку Виктору и путая русский с немецким, медленно выговаривал: —

Спасибо, геноссе Дружинин... Данке шейн... Сегодня у меня... большой гутен таг. . Спасибо!

Виктор улыбаясь, сказал: Ну и зеер гут-..

* * *

В тот тихий и прозрачный августовский день пятьдесят первого года Сталин работал на ближней

даче. В последнее время он любил работать здесь, в Кунцеве. Тихий шелест ветвей высоких

корабельных сосен и густых елей приносили ему душевное равновесие, затихал навязчивый страх за

свою жизнь, который в послевоенные годы особенно остро терзал его и лишал душевного покоя.

Он сидел на веранде в плетеном кресле, перед ним на круглом столике, покрытом белоснежной

скатертью, лежала папка с бумагами, а чуть поодаль стояла ваза с пышным букетом свежих, еще

росистых ромашек, поставленная заботливой рукой многолетней экономки дачи, которая, как и вся

дачная челядь, старалась делать все, чтобы дорогому Иосифу Виссарионовичу здесь было хорошо и

уютно отдыхать и работать. Он откинулся в кресле, прищурившись посмотрел на букет, подумал:

— Старуха Мария Медичи когда-то очень ловко умела использовать такие букетики в своих

коварных целях...

Его мысли нарушил бесшумно вошедший дежурный секретарь, у него в руках был телефонный

аппарат правительственной связи.

— Разрешите, товарищ Сталин? — негромко сказал он. Сталин повернул голову и вопросительно

взглянул на секретаря.

— Старший следователь МГБ по особо важным делам полковник Рюмин настоятельно просит

соединить его с Вами по телефону. Он утверждает, что имеет Вам доложить вопрос особой

государственной важности.

— Рюмин? — переспросил Сталин, вопросительно подняв брови.

— Да, товарищ Сталин, — ответил секретарь.

Пожав плечами, Сталин протянул руку. Секретарь сказал в трубку:

— У аппарата товарищ Сталин. — И он подал Сталину трубку.

— Слушаю Вас, — глухо проговорил Сталин и, сдвинув брови, внимательно слушал то, что

говорил ему Рюмин.

— Хорошо, — наконец произнес он, — приезжайте завтра утром, — и передал трубку секретарю.

Некоторое время молча сидел, нахмурив брови, потом повернул голову к секретарю, и сказал:

— Сделайте так, чтобы об этом визите не знал Абакумов и его аппарат.

— Понимаю, товарищ Сталин. Все будет сделано.

* * *

На следующий день ровно в одиннадцать часов Рюмин был принят Сталиным.

— Что Вы хотите доложить, товарищ Рюмин? — спросил Сталин, внимательно разглядывая

стоящего перед ним по стойке "смирно" полковника, которого он видел впервые.

— Товарищ Сталин, — волнуясь проговорил Рюмин, — я хочу доложить Вам информацию особой

государственной важности. В противном случае, я никогда бы не осмелился...

— Не надо, товарищ Рюмин, — поморщился Сталин, подняв ладонь, — терять время, говорите по

существу.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — сказал Рюмин, вытягиваясь в струнку. — Органами МГБ были

арестованы два врача Лечсанупра Кремля Яков Этингер и Софья Карней, которым было предъявлено

обвинение в неправильном диагнозе болезни товарища Жданова, в результате чего и последовал

роковой исход.

Сталин изменил позу, кресло скрипнуло. Рюмин умолк.

— Продолжайте, — кивнул головой Сталин.

— Подследственные долго отрицали свою вину. Но на днях Этингер попросил свидания со мной и

заявил, что признает себя виновным. Мало того, — товарищ Сталин, — он показал, что в

Главленчсанупре существует преступная группа врачей, поставивших целью уничтожение

руководителей партии и правительства путем применения преступных методов лечения.

Сталин спросил:

— Кто же эти люди?

Этингер назвал профессоров Вовси, Когана, Фельдмана, Гринштейна, Заславского, Шершевского и

некоторых других этой же национальности. В эту преступную группу входят также, по его словам, —

профессора Егоров, Василенко, Преображенский, а также Ваш личный врач профессор Виноградов.

Сталин смотрел на Рюмина острым прищуренным взглядом, посасывая пустую трубку (он недавно

бросил курить по настойчивому совету профессора Виноградова). Рюмин съежился под пристальным

взглядом Сталина и опять замолчал. Сталин спросил:

— Где сейчас этот врач?

— Он умер в Сухановской тюрьме особого режима.

Сталин поднялся с кресла и прошелся по комнате.

— Разрешите продолжать?

Сталин кивнул головой.

— Получив такое исключительно важное признание, — продолжал Рюмин, — я немедленно

доложил об этом министру Абакумову и попросил принять меня вместе с подследственным

Этингером. Абакумов нас принял, я приготовился вести протокол допроса, но Абакумов сказал, что

этого делать не следует. Тем не менее, я кое-что сумел записать. После допроса, когда

подследственного увели, Абакумов приказал мне перевести его из внутренней тюрьмы МГБ в

Сухановскую особого режима.

— Этингер шизофреник, — сказал Абакумов, — и я не хочу, чтобы этот сумасшедший повесил на

нас это выдуманное его больным воображением дело. Пусть он придет в себя и еще раз продумает

свои бредовые показания. Абакумов знал, что делал, он отлично знал, чем это кончится. И как я уже

доложил Вам, товарищ Сталин, — Этингер там вскоре скончался и его дело по инструкции должно

быть сдано в архив... — Рюмин перевел дух, нервно одернул китель и, проглотив нервный ком, —

сказал: — Я считаю, товарищ Сталин, что здесь налицо попытка замять дело... Потому я и решился

побеспокоить Вас...

— Хорошо, товарищ Рюмин, — проговорил Сталин, — продолжая ходить по комнате. Вы

проявили большевистскую бдительность. Но Вы до конца понимаете всю ответственность, которую

взяли на себя?

— Да, товарищ Сталин, — сказал Рюмин. — Для меня долг перед Вами и партией превыше всего.

Сталин слегка поморщился.

— Хорошо, мы разберемся. Можете идти, товарищ Рюмин.

Рюмин четко повернулся и вышел из комнаты. В коридоре он облегченно вздохнул и вытер

влажный лоб. Расчетливый и беспринципный карьерист, он конечно же понимал, что все это "дело"

шито белыми нитками, и является плодом бреда больного, доведенного тюрьмой и допросами до

полубезумного состояния человека. Но желая сделать на этом "деле" карьеру и зная болезненную

подозрительность Сталина, он решил идти ва-банк. Спускаясь по ступенькам дачной террасы к

ожидавшей его машине с фиктивным номером, он решил, что достиг своей цели.

* * *

После ухода Рюмина Сталин еще раз прошелся по комнате, подошел к небольшому круглому

столику в углу комнаты, на котором стояла бутылка "Хванчкары" и ваза с фруктами, налил бокал и не

спеша его выпил, потом сел на тахту, уперся руками в колени и задумался. Перебирая в памяти

фамилии названных Рюминым врачей, он переносся мыслями года на два назад.

...Тогда во время ночного застолья у него на даче, он позволил себе пошутить, заявив, что пришло

и его время уйти на заслуженный отдых. Он помнит, как тогда возмутились все присутствующие за

столом, он помнит их возгласы: Побойтесь бога, товарищ Сталин!". "Подумайте о нашем народе и

народах мира!"... Были и другие восклицания в том же духе. Он слушал тогда эти пламенные возгласы

и думал: "Никто из Вас не говорит правды. Все Вы научились петь мне акафисты, но все Вы ждете

моего ухода... Усмехаясь и поглаживая усы, он тогда сказал:

— Хорошо. Товарищ Сталин учтет Ваши соображения насчет роли личности в истории и

подумает. .

* * *

Через несколько дней после этого эпизода Поскребышев положил ему на стол информацию, в

которой радио Тель-Авива сообщало о том, что по некоторым, пока не проверенным данным,

генералисимусс Сталин подумывает об уходе в отставку. Прочитав информацию, Сталин, помолчав,

сказал:

— Пригласи завтра на ужин всех, кто был тогда. Помнишь?

— Конечно, Иосиф Виссарионович, — развел руками Поскребышев, — служба такая.

Сталин внимательно посмотрел на Поскребышева:

— Врачи говорят, что с утра пить вредно.

— Никак нет, Иосиф Виссарионович, — сказал Поскребышев, вытягивая руки по швам.

— Ладно, ладно, проворчал Сталин, — меня не проведешь, Саша-Александр. Он погладил усы и

беззлобно добавил: — Удивляюсь на себя. Как я до сих пор терплю тебя.

Зная много лет Сталина и изучив все его малейшие интонации, Поскребышев понял, что это

замечание не упрек, а просто так, для порядка.

— Разрешите идти, Иосиф Виссарионович? — спросил Поскребышев.

— Иди, — сказал Сталин, — ужинать будем в двенадцать часов. Глядя вслед уходящему

Поскребышеву, подумал: — Верный человек, преданный человек.

И вдруг нахмурился, вспомнив, как много лет назад один из его помощников — Бажанов — удрал

за границу. "До сих пор жив, негодяй, — гневно подумал он. — Чем занимаются эти бездельники на

Лубянке, столько лет прошло, а они не могут уничтожить предателя! Им не чекистами быть, а

шашлыком на Тифлисском базаре торговать. Бездельники!".

В полночь все приглашенные заняли свои места за большим обеденным столом. Когда

многочисленные тосты сделали свое дело, Сталин сказал:

— Один древний мудрец сказал: поступки людей — есть плоды их помыслов. Если помыслы

человека хорошие, значит будут хорошие поступки, если помыслы плохие, будут и поступки плохими.

Я разделяю эту точку зрения древнего мудреца. А Вы? Его рука описала над столом характерный жест

— полукруг, и легла кулаком на белоснежную скатерть.

— А Вы? — переспросил он, — согласны с этой сентенцией древнего мудреца? А теперь начнем

по порядку.

Он обратился к сидящему слева от него Ворошилову:

— Ты кому-нибудь говорил о моей шутке по поводу ухода на пенсию?

Ворошилов положил ладони на грудь:

— Ты меня знаешь, умру, но...

— Хорошо, слегка улыбнулся Сталин, — мы тебе верим, не надо умирать, живи на радость народа

и Красной Армии.

— А что скажешь ты? — обратился он к сидящему рядом с Ворошиловым Маленкову.

— Я?. у меня нет слов, товарищ Сталин...

— Хорошо! А ты? — спросил он Кагановича.

— Товарищ Сталин! — воскликнул Каганович, — как можно... я возмущен до глубины души!..

Дошла очередь до Молотова.

— Он поправил пенсне, выпил залпом рюмку коньяка и, заикаясь больше обычного, проговорил:

— Я... под..делился эт. той шшуткой только с По-олиной... Се-меновной, нно... Аччто,

соб..бственно про..изошло?

Сталин нахмурился, уставившись тяжелым взглядом на Молотова, медленно проговорил:

— А то, что твоя жена мадам Полина Жемчужина является осведомителем посла Израиля госпожи

Голды Мейер и, таким образом, сионистским осведомителем.

С этими словами он брезгливо, двумя пальцами, взял листок, на котором была напечатана

информация о сообщении радио Тель-Авива и передал его Ворошилову.

— Прочитай и передай дальше

Берия громко сказал:

— Какой позор!

Маленков пожал плечами:

— Уму непостижимо!

— Разговоры здесь делать достоянием... жены! — развел руками Каганович, — это, извините

меня.., не укладывается в голове...

— Мадам Полину Жемчужину мы арестуем, как шпионку-сионистку, — глухо сказал Сталин, — а

товарищу Молотову надо будет сделать выводы из этого позорного факта. Товарищ Молотов должен

был помнить, что он не только муж шпионки Полины Жемчужиной, но и пока еще член Политбюро

ленинской партии. — Сталин неторопливо наполнил свой бокал и сказал: — Я хочу поднять тост за

чистоту наших рядов. Что может быть хуже для большевика, чем потеря бдительности?! Ничего!

Все молча выпили.

Сталин встал из-за стола, подошел к тумбочке, на которой стоял патефон и стал неторопливо его

заводить. Потом поставил пластинку "Широка страна моя родная", он любил эту песню, особенно ему

нравился куплет:

За столом никто у нас нелишний,

По заслугам каждый награжден

Золотыми буквами мы пишем

Всенародный Сталинский закон.

* * *

...Вспоминая всю эту историю и сопоставляя ее с докладом Рюмина, Сталин сделал вывод, что это

звенья одной преступной цепи. "Но как попали в сионистскую банду Виноградов и другие русаки-

мудаки?" — подумал он. Еще раз прочитав докладную Рюмина, размашисто с угла написал

резолюцию, в которой приписывалось создать специальную правительственную комиссию для

расследования преступных действий Абакумова. В Комиссию он включил Берия, Маленкова,

Кагановича, подумал и дописал — Молотова. — "Проверим еще раз его благонадежность" — решил

он.

* * *

Поздним августовским вечером сотрудники центрального аппарата МГБ СССР, уходя с работы,

обратили внимание на то, что внутреннюю и внешнюю охрану здания министерства несут

незнакомые им офицеры и солдаты в общевойсковой форме. Лишних вопросов в этом ведомстве

задавать не положено. Но многих из них всю ночь одолевали мучительные вопросы. Им и в голову не

приходила мысль о том, что именно в те часы в зале коллегии их министерства члены

правительственной комиссии ведут допрос Абакумова, обвиняя его в измене Родине. Решением

Комиссии Абакумов был снят с поста министра государственной безопасности и тут же в зале

Коллегии арестован.

* * *

Через некоторое время министром государственной безопасности был назначен С.Д. Игнатьев,

бывший ответственный работник аппарата ЦК КПСС. Напутствуя его на новый пост, Сталин

раздраженно говорил:

— Пора покончить с ротозейством в чекистских рядах, у которых от бывших славных дел остались

только малиновые околыши. Пора им снять белые перчатки и заняться своим делом. Преступные

действия Абакумова, который пытался обмануть партию и народ и прикрыть группу сионистов —

врагов народа — надо разоблачить всенародно. Органы МГБ должны довести до конца это дело. Вы

понимаете, товарищ Игнатьев, всю ответственность, которая ложится на плечи органов?

— Да, товарищ Сталин, — ответил Игнатьев. — Ваши указания завтра же будут мною доведены до

сведения аппарата МГБ.

— Надо не только уметь передать указания, товарищ Игнатьев, — надо уметь их выполнять.

— Да, товарищ Сталин, органы государственной безопасности выполнят свой долг перед Родиной.

— Хорошо, — сказал Сталин, — мы посмотрим, как чекисты справятся со своей задачей.

* * *

Об этом сталинском напутствии новый министр незамедлительно поставил в известность

руководящих сотрудников аппарата МГБ и призвал их к немедленным и самым активным действиям

по выполнению указаний товарища Сталина. Несколько дней спустя, рентгенологу Главлечсанупра

Кремля Лидии Тимашук, которая являлась осведомителем МГБ, было поручено публично

подтвердить показания врача Этингера, что она и сделала, заявив, что при лечении А.А.Жданова,

несмотря на ее диагноз — инфаркт, профессор Вовси и другие участники заговора врачей настояли на

другом диагнозе (стенокардия), что по ее словам и послужило причиной рокового исхода. Сделав

такое публичное заявление, она заклеймила позором "врачей-убийц" и потребовала для них суровой

кары.

* * *

13 января 1953 года в газетах было опубликовано сообщение ТАСС, в котором, в частности,

говорилось: "Некоторое время тому назад органами государственной безопасности была раскрыта

террористическая группа врачей, ставивших своей целью, путем вредительского лечения, сократить

жизнь активным деятелям Советского Союза... Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие

извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей

науки, — состояли в наемных агентах иностранной разведки...".

* * *

20 января того же года Указом Верховного Совета СССР за помощь в разоблачении "врачей-убийц"

Л.Тимашук была награждена орденом Ленина... В газетах и других средствах массовой информации

ее величали великой дочерью русского народа, а кое-кто даже сравнили ее с Жанной д'Арк.

* * *

Январской ночью пятьдесят второго года в прихожей Дружининых раздался звонок. Маша открыла

дверь и увидела огромные испуганные, наполненные слезами глаза знакомого врача заводской

поликлиники Баллы Григорьевны Магницкой.

— Можно к Вам? — тихо спросила она — я Вас не разбудила?

— Что случилось, Балла Григорьевна? — испуганно спросила Маша. — Проходите, раздевайтесь.

Заплаканная женщина, глядя перед собой полубезумными глазами, стянула рукой с головы теплый

платок и волоча его по полу прихожей, направилась в комнаты. Маша и Виктор усадили ее на диван и

сели рядом.

— Я пойду поставлю чайник, — проговорила Маша, с испугом глядя на Баллу Григорьевну.

Та безнадежно махнула рукой:

— Не надо чая, Машенька, мне сейчас впору выпить не чай, а... яд...

— Да что же случилось?! — воскликнул Виктор. — Почему Вы в таком ужасном состоянии?!

Она зарыдала и сквозь рыдания шептала:

— Вчера...и сегодня... ко мне не пришел... ни один больной. Ни один... А вечером мне подбросили

записку, в которой грозят. . расправой. Господи, за что все это? За что?

Она закрыла лицо ладонями и некоторое время молчала, плечи ее вздрагивали. Виктор и Маша,

пораженные ее рассказом, были растеряны и не знали, что предпринять. Наконец Маша очнулась,

вышла в другую комнату и принесла валерьяновые капли.

— Выпей, Бэллочка, — сказала она.

Балла Григорьевна, не отвечая Маше, проговорила:

— За что мне такие страдания? Я ведь была на фронте.... спасала несчастных раненых, как родных

детей... Какая дикая несправедливость.

Маша и Виктор успокаивали ее, как могли, а на ночь оставили у себя.

* * *

Виктор и Маша всю ночь не могли заснуть.

— Как ей помочь? — спрашивала Маша Виктора. — Все, что она рассказала, не умещается у меня

в голове. Это какой-то кошмар. За каких-то преступников должны отвечать честные люди. Почему в

эту историю не вмешивается товарищ Сталин?! Ведь одного его слова было бы достаточно, чтобы

прекратить избиение целой нации. Ну если кто-то виноват — судите их, причем здесь миллионы

других? Ведь у нас не может быть без вины виноватых. Что будем делать, Витя? Как ей помочь?

Виктор ей не ответил, он думал сейчас о другом. Ему вспомнился тридцать седьмой год, когда

арестовывали не только родственников "врагов народа", но даже их знакомых и сослуживцев...

"Что же происходит теперь? Неужели то же самое, только теперь по-новому признаку —

национальному? Но если это так, то ведь без Сталина этого никто бы не осмелился сделать. Ох,

Сталин, Сталин... Как же я тебя любил... Как же верил! Неужели ты обманул все мои надежды?! Но

ведь и отец тоже ему верил! И дядя Ян и тысячи других. Говорят, что когда расстреливали Якира, он

воскликнул: Да здравствует, товарищ Сталин! Неужели все это было блефом, обманом?" — Виктор

встал с постели, подошел к буфету, налил себе рюмку водки. Сел на постель к Маше и сказал:

— Ты о чем-то меня спросила?

— Я спросила, как помочь Балле, но зачем ты выпил?

— Тошно, Маша, очень поганно на душе. А как помочь, давай подумаем...

* * *

Утром он попросил зайти к себе секретаря партбюро и председателя месткома цеха.

— У меня к Вам, друзья, разговор, — как говорится, не для печати, — начал Виктор — разговор по

совести, по душам. Надо помочь хорошему человеку. Этот человек — врач Бэлла Григорьевна. Все вы

ее знаете.

И он рассказал им все, что услышал от Баллы Григорьевны. — Мы же все ее знаем как отличного

доктора, она же нормальный советский человек! Как же можно... ее превращать во врача-убийцу!

Черт их там знает, что случилось в Москве! Там сами разберутся, им видней! Но она-то тут причем?

— Я с тобой, Виктор Георгиевич, где-то согласен, — сказал секретарь партбюро, — но...

положение то аховое... Почитай газеты, послушай радио... Народ-то этому верит.

— Но причем здесь Бэлла Григорьевна? Она ведь фронтовой врач, капитан медслужбы, у нее два

ордена! Я то знаю, что такое врач в медсанбате! Если б не они, многие бы из нас концы отдали...

— Это точно! — сказала председатель месткома, одобрительно кивнув головой. Я тоже за Баллу,

она мою Светку с того света вытащила, когда у нее было воспаление легких. Надо ей, милочке,

помочь! Если там и были какие-то убийцы в белых халатах, она не виноватая. Но как помочь, когда

вокруг такое творится?

У Виктора ночью созрел план и он сказал:

— Давайте сегодня после работы пойдем к ней на прием, а? Пойдем сразу все. Ты, я, он, кого-то

пригласим еще... Это, может быть, подействует и люди опять в нее поверят. А?

— А у меня и в самом деле поясница ломит, — сказала председатель месткома, да и у Светки

насморк...

Секретарь партбюро нахмурился:

— Я бы и сам не против, но... партком. Сам понимаешь...

— Ладно, — сказал Виктор — не хочешь, не ходи. Это дело добровольное, но я пойду и Машу

прихвачу. А ты, Катя, с ребятами из цеха поговори, аккуратно, конечно... Может кто-нибудь еще

согласится.

— Поговорю, Виктор Петрович, обязательно поговорю. Хороших людей нельзя в беде бросать.

* * *

Вечером у кабинета врача Баллы Григорьевны Магницкой ожидала приема целая очередь. Были

тут Виктор с Машей, председатель месткома Катя с дочкой, немец Вольф с женой и сыном, и еще трое

"больных" рабочих цеха. Многие больные, ожидавшие своей очереди у других врачей, с опаской на

них поглядывали. Одна из них, знакомая Маши, подошла к ней и прошептала:

— А Вы не боитесь идти к этой... еврейке?

— Ну что Вы! — громко сказала Маша — она же прекрасный врач! Она на фронте спасла десятки

жизней наших солдат и офицеров! Мы с Виктором Георгиевичем предпочитаем лечиться только у

нее.

— Может быть, может быть, — пожала плечами ее знакомая, — но береженого, как говорится, бог

бережет. .

Когда Бэлла Григорьевна подошла к своему кабинету и увидела Виктора, Машу и целую очередь

пациентов, она поначалу слегка растерялась, но тут же все поняла и, с трудом сдерживая слезы,

проговорила дрожащим голосом:

— Спасибо, друзья мои... спасибо, дорогие...

Она всхлипнула и быстро прошла в свой кабинет.

* * *

Слух об этой истории на следующий день облетел весь завод. Судачили по этому поводу везде: в

столовой, в цехах, в курилках. Большинство осуждало Виктора, понимая, что это его рук дело. Но

были отдельные храбрецы, которые при встрече с ним шепотом говорили:

— Правильно, Витя, молодец!

Виктор не ожидал, что его поступок вызовет такой шум, хотя и понимал, что это ему так просто не

сойдет.

Через пару дней его вызвал директор завода Сорокин. Он, будучи в свое время выдвиженцем его

отца, все эти годы относился к Виктору по-доброму, помогал и делом и советом.

Здороваясь, он подал Дружинину не ладонь, как обычно, а два пальца — указательный и

безымянный

— Садись, — сказал он, — расхаживая по кабинету. — Слыхал я, какой ты номер отмочил. Только

не понимаю, что ты этим хотел доказать. Ты что с Москвой решил шпаги скрестить, а? Неужели ты

еще такой слепой кутенок? Ты что, не понимаешь, что устроил демонстрацию протеста? А позволь

тебя спросить: против кого?

— Петр Васильевич, — сказал Виктор, — мне кажется, что вокруг этой истории слишком много

шума и болтовни. А ведь я хотел лишь помочь хорошему и честному человеку. Вы ведь сами ее

знаете...

— Ну и что? Знаю. Я и Григория Пятакова замнаркомтяжпрома знал. Мало ли кого я знал...

Политика, брат, есть политика. А ты знаешь, — сказал он, понизив голос, что их всех собираются

отправить в Биробиджан, потому что товарищ Сталин опасается за их жизнь, опасаясь погромов. Там,

говорят, уже строят специальные бараки.

Сорокин закурил и прошелся по кабинету.

— Расскажу тебе грузинскую байку. Слушай и вникай. Грузинская курица жалуется знакомому

дворовому псу. Хорошо, говорит, тебе живется, кацо, тебя хозяин бережет за то, что ты его бережешь,

а у меня какая жизнь? Барашка режут и меня за одно, корову режут и меня за одно, свинью забивают

и меня за одно. — Сорокин поднял палец: — Вот так-то, братец. По-русски это означает: лес рубят —

щепки летят! Не превратись в жареного цыпленка...

Он опять прошелся по кабинету и, обернувшись к Виктору, вдруг сказал, — слушай, а не махнуть

ли тебе сейчас, вместе с твоей благоверной в дальние края? Возьми внеочередной отпуск и в путь-

дорогу. Путевки в месткоме есть. Я бы на твоем месте махнул...

* * *

Возвращаясь домой, Виктор увидел на двери своего подъезда кем-то наклеенный, вырезанный

газетный заголовок: "Покончить с ротозейством в наших рядах". А под ним красным карандашом:

Дружинину В.Г.! Виктор сорвал газетную вырезку. Но на другой день на двери была нарисована

мелом шестиугольная "Звезда Давида”. Виктору стало не по себе. Он стал нервничать и дома и на

работе. Опасаясь самого худшего, он, однажды придя с работы, достал из заветного места

привезенные из Москвы, сохраненные в свое время Анной Семеновной фотографии их арестованных

друзей семьи и бросил их в огонь. Он видел, как они превратились в черные трубочки, вспыхнули

ярким пламенем и стали пеплом. На глазах Виктора выступили слезы, щеки пылали от стыда. "Трус я

и последняя сволочь", — подумал он — рыцарь на час, трясогузка болотная!"

Виктора по ночам стали мучить кошмары, а днем — все валилось из рук, работа не клеилась. —

"Надо ехать в отпуск, а там видно будет, — решил он. — Сорокин прав".

* * *

Утром Виктор написал заявление на имя Сорокина, а вечером в месткоме ему вручили две путевки

в дом отдыха под Новосибирском.

* * *

5 марта 1953 года на своей даче под Москвой скончался Сталин.

* * *

На другой день вечером к Дружининым пришел Нодель. В прихожей его встретила заплаканная

Маша. Помогая ему снять пальто, она шептала:

— Что теперь будет, дядя Марат? Что теперь будет?

Он погладил ее по голове и прошел в комнату. По радио ансамбль скрипачей Большого театра

исполнял Бетховена...

Виктор сидел в углу дивана и широко раскрытыми глазами, не мигая, смотрел перед собой. Нодель

молча сел рядом с ним, положил руку ему на колено и проговорил:

— Во всех пивных полным полно... Пьют. В январе двадцать четвертого, когда хоронили

Владимира Ильича, мы не пили... — Он высоко поднял седые брови и спросил: — А почему? — И тут

же сам себе задал вопрос: — А почему я, старый пень, вообще их сравниваю? Как можно сравнивать

небо и землю? Черное и белое? Великого человека и тирана?

Он сидел и разговаривал с самим собой. Виктор внимательно посмотрел на Ноделя и заметил, что

он слегка пьян.

— Дядя Марат, вы тоже его помянули?

Нодель усмехнулся:

— А почему бы мне сегодня тоже не зайти в шинок? Я тоже захотел там выпить, кое за что... Разве

я не имею на это право?

Виктор опустил голову и ничего не ответил. Стон скрипок не умолкал. А Нодель продолжал свой

монолог:

— Историк Грановский в день смерти царя Николая Первого сказал: — Неудивительно, что царь

умер, удивительно, что мы еще живы... И я сейчас хочу повторить эти слова.

Маша посмотрела испуганными глазами на Ноделя, потом на Виктора. Нодель медленно протирал

лоскутком очки, Виктор продолжал задумчиво смотреть в одну точку.

— Я поставлю чайник, — сказала Маша. — Будете, дядя Марат?

— Спасибо, Машенька, — ответил Нодель, поднимаясь с дивана, — но я сейчас пойду домой. Мне

надо лечь и уснуть. Я хочу повидать во сне мою бедную Розу и рассказать ей о том, что произошло на

этом свете. Ей это обязательно надо знать. Она мне будет за это очень благодарна.

Маша испуганно переводила глаза с Ноделя на Виктора и с Виктора на Ноделя. Виктор тяжело

поднялся с дивана и положил ей руку на плечо:

— Выпей чаю и ложись отдохни. Я провожу дядю Марата и вернусь.

Когда они ушли, Маша взяла с кресла старого плюшевого мишку, укрылась теплым пледом и

улеглась на диван. Стон скрипок не умолкал. Вдруг за стенкой затявкал соседский пудель. Маша

вздрогнула от неожиданности, подумала:

— Господи, как все перепутано в этом мире...

Пуделю, очевидно, досталось от хозяйки за неуместное тявканье, послышалось его жалобное

попискивание, но вскоре он умолк и Маша снова оказалась во власти скорбных скрипок.

* * *

На улице Нодель сказал Виктору:

— Я счастлив, Витя, что я его победил! Это была моя заветная мечта — Его победить.

Виктор вопросительно поглядел на Ноделя.

— Да, да, — покачал головой Нодель. — Не удивляйся. Я его победил, потому, что пережил. В

этом и есть моя победа! Победа Духа над Произволом!

Нодель надолго замолчал, а когда они подошли к дому, где он жил, тихо сказал:

— Осталась у меня, Витя, одна великая мечта...

— Какая, дядя Марат? — спросил Виктор.

— Я мечтаю узнать подлинную судьбу моего Робика...

Услышав эти слова, Виктор, в который уж раз за эти годы, подумал:

— Прав ли я, скрывая от него, что Робик погиб у меня на глазах?! Наверное, надо было рассказать

ему все, что я видел, кроме того, что Робик был в штрафной. Почему он там оказался, я не знаю, а

потому и говорить об этом не стану.

— А можно? дядя Марат, — спросил он, — я к вам сейчас поднимусь?

— О чем ты спрашиваешь? — удивился Нодель. — Ты у меня всегда желанный гость.

— Но вы ведь хотели вздремнуть...

Нодель махнул рукой:

— А-а-а, — тоже мне, сон в майскую ночь... Когда ко мне приходишь ты, у меня не может быть

сна.

Когда они поднялись на второй этаж, где жил Нодель и вошли в его комнату, старик достал из

шкафа кое-какую закуску, недопитую бутылку красного вина и поставил на плитку чайник. Потом он

выдернул штепсель из розетки радиосети:

— Не хочу слушать эту музыку, у меня сейчас в душе совсем другая музыка.

Они сели за стол и не чокаясь выпили по рюмке вина.

— Я должен вам кое-что рассказать, — начал Виктор, — но я должен выпить еще...

И он выпил еще рюмку. Нодель вопросительно смотрел на Виктора.

— Я до сих пор молчал, — сказал Виктор, закуривая папиросу, — боялся разбередить Вашу рану.

Но сегодня...

Нодель молитвенно сложил руки:

— Ты о Робике?!

— Да, — тихо сказал Виктор.

Нодель встал, подошел к Виктору и, пытаясь встать перед ним на колени, прошептал:

— Говори, Витенька, говори... — Виктор подхватил его под мышки, усадил на стул:

— Его боевые товарищи говорили, что он воевал и погиб, как герой...

— Говори, говори, Витя, — бормотал дрожащим голосом Нодель, — ты возвращаешь мне жизнь...

— Виктор рассказал ему все, что видел и слышал тогда ночью, на высоте 101,5...

Старый Нодель, обхватил свою седую голову, молча слушал рассказ Виктора.

— Почему же ты, мой мальчик, — глухо проговорил Нодель, — до сих пор молчал?!

— Во время первой нашей встречи не решался, побоялся за Вас... А потом... было стыдно за то,

что не рассказал сразу. . Потому и молчал. Извините меня, дядя Марат. .

Нодель долго молчал, потом подошел к Виктору и положил ладонь ему на плечо. — Виктор

вопросительно на него глядел.

Наконец Нодель тихо сказал:

— Человеческое милосердие иногда боком выходит тому, кто хочет быть милосердным. И знаешь

почему? Потому что на этого человека начинает давить гнет лжи. Да, да. Именно гнет лжи. Хотя, —

он развел руки, — бывает и святая ложь. Ложь во благо... Я каюсь перед тобой, я тоже, как и ты, хотел

во благо... Но сегодня настал и мой день. Я хочу рассказать тебе о твоих родителях.

— Я, кажется, догадываюсь о чем пойдет речь...

— Догадываешься?! — удивился Нодель.

— Кажется, да, — взволнованно сказал Виктор.

Нодель изумленно поднял брови:

— Значит ты все знаешь?

— Увы, нет, — вздохнул Виктор — я прочитал об этом всего лишь несколько туманных намеков в

дневнике... моей матери, моей второй матери — поправился он.

Взволнованный Нодель налил дрожащей рукой в рюмки остаток вина и сказал:

— Выпьем, сынок, за тех и других, они были моими добрыми друзьями и стоили друг друга...

Выпив свою рюмку, он поцеловал Виктора, усадил на стул и сам сел напротив.

— Твой отец и мой друг, Петр Синицкий, — начал он, — работал вместе с Георгием и мной в

московской милиции, а твоя будущая мама, красавица Катя, была сестрой милосердия в нашем

милицейском лазарете. Были они прекрасные, благородные люди, оба были из дворян. Петр в

студенческие годы участвовал в революционных кружках и даже исключался из института. Поэтому

революцию встретил с радостью. Познакомились они на фронте первой мировой. Петр был

поручиком, имел за храбрость офицерский "Георгий", а Катенька — сестрой милосердия. Петр по

собственной воле пошел работать в милицию.

— Революцию надо защищать от всякой грязи и нечисти, — говорил он и скоро стал грозой для

московских бандюг, ворюг и спекулянтов. В уголовном мире его прозвали "Меченым".

— Почему? — тихо спросил Виктор.

— У него был шрам на лбу от германской пули — Виктор, как завороженный, слушал, боясь

пропустить слово. И эти гады, — продолжал Нодель, — ему отомстили.

— Они ночью ворвались в их квартиру. Обороняясь, Петр уложил наповал двух бандитов, но

остальные совершили свое черное дело. Тебя спасла люлька, в которой ты спал, они тебя не заметили.

Нашу оперативную группу, которая приехала по вызову соседей, возглавлял Георгий. Он тут же

забрал тебя и отвез домой. С той поры ты и стал Дружининым.

Виктор тяжело вздохнул, поднялся из-за стола, подошел к окну, распахнул его, облокотился рукам

на подоконник и, устремив взгляд вдаль, надолго застыл в такой позе.

Нодель зашел за деревянную перегородку, где стояла его кровать, выпил большую дозу сердечных

капель и лег на кровать. Виктор почувствовал запах лекарства и зашел в закуток Ноделя.

— Вам плохо, дядя Марат? — спросил он.

— Ничего... сейчас... пройдет, — тихо проговорил Нодель. — Ты... иди... уже поздно... Маша...

будет волноваться.

— Я сбегаю домой и вернусь, — сказал Виктор.

— Нет, сынок, не надо... — прошептал Нодель, — мне уже лучше...

Но Виктор сделал так, как сказал. Всю ночь он провел на раскладушке в комнате Ноделя.

Несколько раз, услышав его стон, он давал ему капли. Сам спал урывками. Под утро очнулся от

громкого стона. Вскочил с раскладушки, подбежал к Ноделю.

— Что с Вами, дядя Марат? — тронул он его за плечо.

Нодель не ответил. Виктор внимательно посмотрел на него. Нодель лежал с полуоткрытым ртом,

лицо его было очень бледным, щеки ввалились. Виктор взял его руку, стал нащупывать пульс, пульса

не было. Приложил ухо к груди, сердце не билось.

— "Неужели?!" — со страхом подумал Виктор. Нодель был мертв. — Виктор некоторое время

смотрел на него широко раскрытыми глазами, потом опустил голову и закрыл лицо ладонями.

* * *

Возвращаясь с кладбиша после похорон, Виктор всю дорогу молчал. Его мучила мысль о том, что

вместе с Ноделем оборвалась последняя живая ниточка, которая связывала его с теми дорогими ему

людьми, которые считали его... наследником.

* * *

Перед отъездом в отпуск, Виктор выточил на станке у себя в цехе звезду из нержавеющей стали,

припаял ее к пустой минной гильзе и установил на свежей могиле Ноделя. "Вернусь из отпуска,

поставим плиту с золотыми буквами", — подумал он.

* * *

Отпуск Виктора и Маши подходил к концу, когда "Правда" сообщила, что так называемое "дело

врачей-убийц" от начала до конца злостная и далеко идущая провокация.

— Едем сегодня же домой! — решительно сказала Маша.

— Но ведь у нас еще три дня...

— Наплевать! — крикнула она, мне не терпится посмотреть на рожи тех, кто обвинял тебя и

клеветал на Баллу. Сейчас же побегу на почту и пошлю ей поздравительную телеграмму.

— А ты знаешь ее адрес? Она ведь уехала куда-то к родным, — спросил Виктор.

— Знаю! — я побежала, а ты упаковывай чемоданы!

* * *

Через месяц после смерти Сталина оклеветанные врачи будут полностью оправданы. А в ночь с 3

на 4 апреля 1953 года их освободят и развезут по домам. Двое из них профессора Вовси и Этингер не

выйдут на волю, они скончались в тюрьме. Остальных будут встречать с цветами.

Военная Коллегия Верховного суда СССР, учитывая особую опасность и тяжесть преступления

Рюмина, приговорит его к высшей мере наказания — расстрелу.

Врача Л.Тимашук Президиум Верховного Совета СССР лишит ордена. Сотрудники МГБ,

причастные к этому "делу", будут уволены из органов госбезопасности и понесут суровое наказание.

Эпилог

Был май 1984 года. Виктор и Маша уже несколько лет жили в Москве в своей старой квартире на

Большой Ордынке. Здесь им удалось вновь поселиться благодаря тому, что в свое время заводское

начальство зарегистрировало в райисполкоме их квартиру как заводское общежитие для

приезжающих на завод командированных.. Виктору Георгиевичу недавно исполнилось шестьдесят, но

ушел он на пенсию два года тому назад — стали давать о себе знать старые раны:

...Побродив однажды по окрестным тупичкам и переулкам, Виктор Георгиевич почувствовал

сердцебиение и присел на скамейку в маленьком скверике церкви святого Климентия, которая по

преданию сохранилась здесь после великого московского пожара 1812 года. Сунув под язык валидол,

он стал любоваться давно знакомыми ему темно-голубыми главками старинной церкви, усыпанными

золотистыми звездами. Вдруг к нему подошел мальчик лет двенадцати и участливо спросил:

— Вам нехорошо? — Виктор взглянул на мальчика, увидел его встревоженное лицо и улыбнулся:

— Нет, нет! Все в порядке, мой друг. Благодарю.

Но мальчик не уходил. Он сел на скамейку рядом с ним, вынул из кармана какую-то книжку и,

делая вид, что читает, незаметно на него поглядывал. Виктор Георгиевич был ему за это признателен.

Они разговорились. Дружинин узнал, что мальчик заканчивает седьмой класс и живет через дом от

него.

— Я часто вижу, как Вы прогуливаетесь со своим доберманом-пинчером по кличке Карат.

Дружинин улыбнулся:

— Откуда ты знаешь его имя?

— А мне Ваша жена однажды сказала.

Игорь, так звали мальчика, оказался большим любителем книг и фантазером. Прощаясь с

мальчиком, Виктор Георгиевич дал ему свой телефон и пригласил наведываться в гости. Игорь стал

иногда бывать дома у Виктора Георгиевича. Дружинин давал ему из своей библиотеки книги, они

играли в шахматы. Иногда Виктор Георгиевич читал ему свой новый рассказ. В последнее время он

стал пописывать небольшие рассказы о своих школьных годах и о войне. Несколько его рассказов

были даже напечатаны в популярном журнале "Юность". Слушая его новый рассказ, Игорь всегда

задавал один и тот же вопрос.

— А это правда, или Вы все выдумали?

Однажды Игорь позвонил и взволнованно сказал, что должен срочно увидеться с Виктором

Георгиевичем. Он пришел со свертком под мышкой.

— Что произошло? — спросил Виктор Георгиевич, — почему ты так взволнован?

— Игорь молча развернул сверток и положил на стол мраморную доску. Вот! — торжественно

произнес он, — полюбуйтесь, дядя Витя! Мраморная доска Пьера Безухова!

— Кого?! — удивился Дружинин, с интересом взглянув на Игоря. — Графа Пьера Безухова!

Именно эту доску он собирался запустить в эту. . дешевку Элен!

— Где же ты это раздобыл? — после некоторой паузы, спросил Дружинин.

— Собирали металлолом. Нашел случайно в старом сарае.

— Н-о-о, почему ты считаешь, что она принадлежала Пьеру Безухову? — спросил Дружинин.

Игорь приподнял доску и показал ее тыльную сторону.

— Видите? — спросил он. Дружинин увидел гравировку " Гр. Безухов".

Было ясно, что эта роспись мастера. Не желая разочаровывать мальчика Дружинин ничего ему не

сказал, а усадил за стол и попросил Марию Васильевну (бывшую Машу) угостить их чаем с

вареньем. Когда Игорь успокоился, Виктор Георгиевич, осторожно подбирая слова, сказал:

— Ты ведь, Игорек, конечно, понимаешь, что Пьер Безухов... это художественный образ...

— Что Вы хотите этим сказать?! — встрепенулся мальчик.

— Я хочу сказать, — что Пьера Безухова, в сущности, не было... а, следовательно...

Игорь вскочил со стула:

— Как это "не было"?! Вы только подумайте, что Вы говорите!.. По Вашему и Тома Сойера не

было? И Гекка? А капитана Немо и Паганеля тоже не было? А д'Артаньяна? А Гавроша? А Пети и

Гаврика? — Игорь задыхался от волнения. — Нет! Вы не можете так думать. Вы же сами говорили,

что не выдумываете свои рассказы, что там написана правда!

Дружинину стало не по себе. Он понял, что сейчас Игорю нужны какие-то другие слова.

— Видишь ли, — начал он, — все зависит от таланта писателя,., если он сумеет нас с тобой

убедить, что его герои живые люди,., значит они живые... Я, например, убежден, что Григорий

Мелехов и Семен Давыдов — это правда. Я их даже встречал в жизни... и чеховского Беликова

встречал. И главначпупса Победоносикова из "Бани" Маяковского. И Остапа Бендера...

Игорь радостно улыбнулся:

— Ну вот видите... А Вы говорите... — Игорь помолчал и вдруг сказал: — Я хочу эту доску

послать народному артисту Сергею Бондарчуку, который играл в кино Пьера. Как Вы думаете,

удобно?

— Пошли, Игорек, обязательно пошли, — улыбнулся Дружинин, — я бы на его месте был в

восторге от такой посылки. Это отличная оценка его актерского таланта...

* * *

Когда мальчик ушел, Дружинин подошел к окну, раскрыл его и задумался. Под окном сидел с

гитарой его ровесник и давнишний приятель по дому, инвалид войны, одноногий Николай Карасев,

по-довоенному — Колька Карась. Недавно семья Карасевых получила извещение о том, что их

единственный внук, голубоглазый Шурик, погиб смертью храбрых в Афганистане. С той поры

Николай запил. И всякий раз, после распития "на троих" очередной бутылки водки, он садился на эту

лавочку и хмуро пел под свою старую дребезжащую гитару одну и ту же песню. Это была старая

утесовская: — "С одесского кичмана". До Дружинина донесся его хриплый голос:

...За что же мы боролись,

За что же мы сражались,

За что ж мы проливали свою кровь?

Они же ж там пируют, они же ж там гуляют,

А мы же ж — подавай им сыновьев...

Дружинин вздохнул и задумчиво прошелся по комнате. Потом он подошел к книжной полке, взял

старый однотомник "Войны и мира" и стал его перелистывать. Нашел то место, о котором говорил

Игорь, прочитал и вдруг с тревогой подумал: "Черт подери, неужели и в самом деле Пьера Безухова

никогда не было на свете?!"

* * *

1981-1990

СОДЕРЖАНИЕ

Большая Ордынка

Гвардии старший лейтенант

Последняя купель

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Владимир Малыхин родился в Москве в 1924 году, в мае сорок второго, будучи учеником 9 класса средней школы ушел добровольцем в

Красную Армию. После окончания артиллерийского училища в октябре сорок четвертого, воевал на Южном, Юго-Западном и Четвертом

Украинском фронтах в должностях командира взвода и командира батареи.

В 1944 году в боях за освобождение Крыма был тяжело ранен и демобилизован как инвалид войны.

После окончания института в 1948 году работает в периодической печати. Владимир Малыхин — заслуженный работник культуры

РСФСР, член Союза журналистов СССР. Он автор двух сборников рассказов, изданных издательством "Московский рабочий", его рассказы

печатались в журнале "Юность", других периодических изданиях.

Content

Малыхин Владимир Георгиевич Наследник