Светлана Ягупова

Мутанты Асинтона

Сказка

1

Когда у Марты Баат родилась девочка, небо всю неделю щедро сыпало на Асинтон снегом, да таким непривычно белым, что дети лизали его как мороженое, а женщины, словно в старые добрые времена, набирали полные кастрюли чистой пушистости, кипятили ее и снежной водой полоскали волосы. На семь дней исчезла обычная для горожан раздражительность, и вместо злобного — «Брикет тебе на голову!» — так преобразовалось давнее «Привет!» — люди смущенно говорили друг другу забытое «Здравствуй!», что означало «Не болей и живи дольше!».

Трамваи, такси, автобусы отчаянно буксовали, по уши зарываясь в сугробы, откуда выныривали вовсе не зайцы, а жирные лебеди с черными клювами. В ту зиму они не улетели на юг из-за непомерно разросшейся от ядохимикатов печени, перебрались с озера, где нечем питаться, сюда, в город. Тучные, тяжелые, потерявшие облик царственных птиц, лебеди путались под колесами машин, в ногах прохожих и вносили беспорядок в городскую суматоху, отчего несколько тише становилась давняя, всех измучившая грызня по поводу названия города. Одна половина жителей утверждала, что Асинтон означает не что иное, как Асин тон — то есть тон некой Аси, продавщицы магазина «Краски-лаки», которая в незапамятные времена будто бы спасла город от нашествия гигантских муравьев. Другая половина смеялась над этой версией, объясняя происхождение названия города от имени легендарного аса Интона. Отважный мастер своего дела, он якобы так лихо выводил в голубом небе инверсионным следом самолета стихи для любимой, что вошел в историю.

Как только изможденной от долгих трудных родов Марте медсестра впервые принесла девочку, то прежде, чем отвернуть уголок корчущегося в плаче свертка, предупредила:

— Ребенок у вас не совсем обычный. Я бы сказала, совсем не такой, как все.

Марта побледнела, привстала с подушек и впилась взглядом в запеленутое тельце, дергающееся в судорогах всхлипов.

— Имеете полное право отказаться от дитя, — продолжала сестра. — Никто не осудит. Сдайте девочку под наблюдение профессора Валька и тем самым избавите себя от страданий. Молодая, еще можете родить нормального ребенка.

— Покажите, — прошелестела Марта похолодевшими губами.

Сестра положила сверток на кровать, медленно развернула. Дитя как дитя: розовое, с пухлыми ручками и ножками, голубоглазое, головка и плечики в золотистом пушке.

— Если подумать, в этом есть даже некоторое очарование, — журчал над Мартой голос. — Хотя и странное. Весь роддом всполошен. Мы тут привыкли ко всякому, но такое… Два месяца назад родился мальчик со слоновьими ушками. Сделали операцию, и сейчас — обыкновенный ребенок. Поэтому не расстраивайтесь — можно девочку никуда не отдавать. Как только выпишетесь, обратитесь к тератологу — это врач такой по разным уродствам.

Марта наконец очнулась:

— О чем вы? Разве не видите, девочка-то красавица!

— Да-да, конечно, — засуетилась сестра, помогая Марте поудобней усесться и приложить дитя к груди. — Однако покажите врачу. Чем раньше, тем лучше.

Все еще не понимая, о чем речь, Марта поднесла дитя к груди и вскрикнула: что-то острое больно впилось в нее.

— Совсем забыла! — всплеснула руками сестра. — Девочка еще и с зубками. Ах если бы только это…

Но Марта уже не слышала ее, белесый туман заволок глаза, и она провалилась в нечто теплое, блаженное. Когда же очнулась, увидела, что малышка, отвалившись от груди, внимательно рассматривает ее, и взгляд голубых глаз в пушистых ресницах вполне осмыслен. Марта притронулась к крохотной ручке с удлиненными пальцами, стала разглядывать ножки, тельце, покрытое светлым пушком и оттого как бы светящееся. Волна нежности захлестнула, закружила ее, когда вдруг послышался глубокий вздох, и тоненький голосок произнес:

— Что такое Асинтон?

Марта вздрогнула и чуть не выронила дочь, рывком положила малышку на кровать, вскочила и с вопросительным испугом обернулась к сестре. Та сочувственно заморгала.

— Она замучила нас этим вопросом. Нынче все дети в каком-то смысле скороспелые, но ваша всех перещеголяла. Однако и это не главное, — многозначительно сказала она. — Вот как раз сейчас… Смотрите, смотрите!

Марта хотела спросить, что там еще, но внезапно ноги ее одеревенели, из груди вырвался вопль, и она бесчувственно рухнула на пол. Наспех прикрыв девочку пеленкой, сестра подхватила ее на руки и с криком о помощи выбежала в коридор.

Явились санитарки, уложили Марту на кровать, привели в чувство нашатырем и инъекцией камфоры.

Какое-то время она лежала неподвижно, упершись глазами в потолок. Что-то случилось или пригрезилось?.. Постепенно увиденное пять минут назад всплыло в сознании. Нет, это ей, конечно, почудилось — говорят, после родов бывают галлюцинации. И все-таки… Ей принесли дочь. Замечательную, крепенькую малышку. Правда, с зубками. И разговаривать умеет… Но потом пошла жуть… Смотрит она на девочку, а та, прямо на глазах, начинает менять свой облик, превращаясь из ангелочка в нечто неописуемо уродливое. Сначала тельце ее скорчилось в судороге, затем вдруг из розово-золотистого сделалось серым с желтоватым оттенком. Пухлые губки вытянулись по горизонтали в лягушечью щель, а пампушки щечек отвисли двумя дряблыми карманчиками, отчего нос удлинился и глаза почти вылезли из орбит. Будто в фильме ужасов.

— Сестричка, мне привиделось…

— Наяву, наяву это, дорогая, родила ты необычного удивительного ребенка. Такое бывает раз в тысячу лет, а может, никогда и не случалось. Профессор Вальк назвал эту болезнь metamorfozus floris — превращения цветка. Медицина такого еще не знала. Фантастическая болезнь: часа полтора девочка вполне нормальна, а потом начинает задавать мучающий всех вопрос, и лицо ее приобретает опять часа на полтора совсем иной вид, будто дьявольская рука перелепливает его. Но вы не отчаивайтесь. Вы еще молоды, родите еще не раз, а этого ребенка профессор Вальк возьмет в свою лабораторию.

Марта ощутила во рту соленый привкус и как-то отстраненно заметила, что лицо ее мокро от безудержных слез. Удивилась: вроде бы и не плачет, откуда же они? Да полно, с ней ли все это?.. Грудь слегка побаливала от укуса крохотных зубов. Значит, и впрямь все это не придумано костлявой сестрой, смахивающей на злую старую деву, решившую кому-нибудь отомстить за свою незадачливую, по собственной вине скучную жизнь. Что, если эта ведьма подбросила ей чужого ребенка, а ес крошку забрала себе?

От этой догадки Марта вскочила с кровати и бросилась к сестре.

— Признавайся, — безумно залепетала она, сильно встряхивая ее за плечи. — Куда запрятала мою деточку? Чью уродину подкинула? Сейчас же говори, иначе выпотрошу из тебя всю твою требуху!

— Глупая, успокойся! — неожиданно сильным толчком сестра отстранила Марту. — Можешь сделать экспертизу. Тебе же было сказано: в твоей воле оставить дитя профессору.

— И он будет изучать ее как подопытную собачку?! — взвизгнула Марта. — Ни за что! Никогда! Я родила, я и буду нести свой крест! — и она разрыдалась, уткнувшись лицом в тощую сестринскую грудь.

— Вот и хорошо, вот и умница, — стала успокаивать сестра, оглаживая шершавой ладонью ее взлохмаченные кудри. — Даст бог, все уладится. Она ведь на самом деле красивенькая, а то, что превращается в какую-то тва-рюшку, так ведь доктор, может, и вылечит. Охо-хо, — тяжко вздохнула она, по-матерински прижимая к себе всхлипывающую Марту. — Все это за грехи наши… Казалось бы, ну что этой крохе наш Асинтон, так нет, туда же…

К следующему кормлению девочка вновь стала нормальным ребенком, и сердце Марты радостно колотилось, когда она разглядывала розовое личико дочери, аппетитно посасывающей ее грудь. Громко чмокнув, девочка откинула головку и улыбнулась, сверкнув ровным рядком крошечных зубов.

— Что такое Асинтон? — настойчиво пропищала она, и в тот же миг цвет лица поблек, его перекосила гримаса, щечки обвисли, а губы сложились в длинную некрасивую ниточку.

В этот раз Марта не упала в обморок и не отшвырнула дочь от себя. С помутненным взглядом смотрела она, как прехорошенькое дитя становится все более и более уродливым, как скорчивается ее тельце, выворачиваются кисти рук, а ноги вытягиваются, будто у подрезанного курчонка. «Господи, за что?» — мысленно возопила она, ловя себя на том, что ей нестерпимо жаль малышку, и она готова ради нее на многие и долгие лишения.

Когда Артур Баат узнал о свалившемся на их семью несчастье, то поначалу растерялся. Он заканчивал диссертацию о реликтовом излучении невидимой Пятой Галактики, и предстоящие хлопоты рушили его планы. Но увидел девочку в нормальном состоянии, и сердце его дрогнуло. Он сказал себе: «Что бы там ни было, но на свет произвел ее ты и должен помочь ей встать на ноги». Словом, у него хватило характера не бросать жену с ребенком, и дней через пять он приехал за ними на автомобиле, который по пути домой несколько раз застревал в сугробах, уже слегка подтаявших и поэтому задубеневших, отчего тучные лебеди с трудом выкарабкивались оттуда.

Как многие жители Асинтона, Бааты были тщеславны, но в меру. Астроном Артур Баат мечтал открыть звезду или хотя бы малую планету, а самым большим желанием Марты было назвать открытую мужем планету или звезду своим именем.

Новорожденной дали имя Астрик, то есть Звездочка. Впрочем, так родители назвали то замечательное дитя, которое, увы, сменялось уродливым детенышем, но язык не поворачивался звать его столь же красивым именем. Поэтому к нему добавляли всего одну букву, и было оно уже не так звучно, отражая происходящую с ребенком метаморфозу — Гастрик. В этом новом созвучии слышалось нечто желудочное, гастрономическое, что, впрочем, соответствовало действительности: «лягушонок» был заметно прожорлив.

Приглядываясь к дочери, Марта очень скоро заметила, что Астрик и Гастрик не только внешне отличны друг от друга, но не похожи и по характеру, который уже проявлялся даже в столь младенческом возрасте. Если Астрик была улыбчива и уравновешенна, то Г астрик удивляла агрессивностью, поэтому Марта не любила держать ее у груди, которую она то и дело норовила больно цапнуть зубами или ущипнуть.

Месяца через три Марта записалась на прием к доктору Вальку. Тератолог принимал в небольшой больнице на окраине города, подальше от любопытных глаз, поскольку пациентами его были исключительно дети с врожденной патологией. Об этом странном и печальном заведении по городу ходили самые разные слухи. Одни болтливые газетенки писали, что в его палатах обитают монстры, из которых скальпель Валька делает очаровательных детишек, другие уверяли, будто здесь готовят какие-то нехорошие сюрпризы обществу.

Марте нужен был специалист, и, отбросив предрассудки и сплетни, она приехала с девочкой в это грустное заведение. В душе ее теплилась надежда, что наука поможет выкарабкаться Астрик из жутких тенет чудовищной Гастрик, которая, однако, была по-своему дорога Марте.

Похожая на теремок больница из красного и зеленого кирпича не располагала ни к чему ужасному. Марта оставила коляску во дворе, взяла дочь на руки и поднялась на крыльцо, смахивающее на сказочное тем, что было выложено из блестящих разноцветных плиток, напоминающих конфетные леденцы. Открыла дверь под голубой аркой и схватилась за косяк, крепко прижав другой рукой дочь к груди, ибо чуть не была сбита с ног выбежавшим на четвереньках небольшим существом, которого она толком даже не разглядела. Но дрожь согнула ее колени, так как то, что уловила краем глаза, было похоже на помесь лисицы с пятилетним ребенком. Существо молча шмыгнуло во двор и скрылось за угол дома. Следом за ним с возгласом «Рик!» спешила пожилая женщина с суровым лицом. Столкнувшись с Мартой, она бросила взгляд на завернутую в розовое одеяльце девочку и пораженно остановилась.

— Красавица-то какая! — сдавленно проговорила она. — Вы не туда попали, милая. Тут принимают совсем других детей!

Марта ничего не ответила и быстро зашагала по коридору: нужно было показать профессору именно тот миг, когда начнется ужасная метаморфоза, проходившая с точной периодичностью в полтора часа. Превращение должно было случиться через несколько минут, а у кабинета профессора Валька очередь — человек десять родителей с детьми. Но боже мой, что за дети собрались здесь! Сердце ее сжалось, когда увидела скрюченные фигурки с вывернутыми искореженными суставами, лица, похожие на зверушечьи, когда услышала мяуканье, мычанье, хрюканье. Ноги едва не подкосились, и она поспешила усесться с дочерью в кресло.

Внезапно дверь кабинета распахнулась, и оттуда, причмокивая, выкатился пухлый футбольный мяч с вытаращенными глазами в пол-лица, за которым вышла молодая мать, совсем девочка, с заплаканным лицом. На пороге кабинета вырос худощавый мужчина с черной окладистой бородой. Поверх белого халата на нем, как у мясника, был зачем-то надет клеенчатый передник.

— Кто здесь Баат? — Он обвел взглядом присутствующих.

Марта встала и, сопровождаемая недовольным ропотом собравшихся, понесла девочку в кабинет.

— Только что звонил ваш муж, — объяснил ситуацию Вальк, располагаясь за столом. — Садитесь, — кивнул он на кушетку, застеленную цветастым покрывалом. — Я видел девочку еще в роддоме. Скажу откровенно, это самый небывалый случай в моей практике, и если бы представилась возможность, я вел бы за вашей дочерью ежедневные наблюдения,

— Нет-нет! — Марта испуганно прижала к груди розовый сверток. — Никому не отдам! Никогда! — И удивилась собственной реакции: оказывается, когда страдание прочно входит в жизнь, с ним расстаться не так-то просто.

— Я и не настаиваю, это было бы жестоко, — успокоил ее Вальк. — Я намеренно не обращался к вам, выжидал, знал, что рано или поздно придете сами.

— Начинается… — пробормотала Марта, поспешно разворачивая одеяло. — Смотрите!

Профессор вскочил, склонился над девочкой, помогая матери распеленать ее. Маленькое тельце на глазах серело, будто кто выкачивал из него кровь, корчилось, а кукольное личико становилось отвратительной маской.

— Вот он, метаморфозус флорис, — взволнованно произнес Вальк, наблюдая за превращением. Затем попросил Марту подробно рассказать о ребенке. Внимательно выслушав ее, сказал: — Если моя догадка подтвердится, то я смогу заявить всему миру о необыкновенном, единственном в своем роде случае материализации двух духовных начал. И тогда…

— Но чем вы можете помочь нам? — перебила Марта, не понимая смысла профессорских слов.

— Чем? — Вальк вроде бы даже растерялся. — Видите ли, этот феномен не имеет аналогов, поэтому медицина бессильна. Но не огорчайтесь, лекарство может появиться в любой день. Хотя, честно говоря, метаморфозус флорис, на мой взгляд, болезнь метафизическая, ниспосланная природой за наши издевательства над ней. Поэтому фармакология тут ни при чем. Боюсь давать прогноз, но скорей всего со временем понадобится помощь… Впрочем, не будем фантазировать, — перебил он себя. — Лучше договоримся вот о чем: я готов платить определенную сумму, если вы согласитесь хотя бы раз в месяц показывать мне свою дочь. Не обязательно приходить сюда — я сам буду у вас гостем.

Такое условие даже оскорбило Марту:

— Пожалуйста, приходите, но ни о какой плате не может быть и речи!

— Все это за грехи наши, — повторил Вальк фразу, впервые услышанную Мартой от роддомовской сестры. — Вы никогда не задумывались, почему они рождаются такими? — кивнул он в сторону двери, за которой сидели родители с детьми. — Почему с каждым годом их все больше и больше? Да потому, что мы забыли, откуда пришли и куда вернемся, мы потеряли чувство ко всему живому и не понимаем уже ни языка цветов и деревьев, ни плача зверей и птиц, ни жалобу камней и вод, у которых нет, как у нас, противогазов и защитных костюмов. Мы готовы перегрызть друг другу глотки из-за житейского пирога, не желая понимать, что пирог этот давно отравлен и, прежде чем делить его, надо бы проверить, каков в нем уровень ядохимикатов. Полистайте газеты. На трети их площади муссируется один и тот же вопрос: «Что такое Асинтон?» Еще одна треть запальчиво сообщает: «Асинтон — не Асин тон». А последняя треть не менее горячечно дает ответ: «Асинтон — не ас Интон!» Вот и ждите в такой ситуации рождения здоровых детей.

— Значит, не я виновата? — Марта с надеждой подняла глаза на доктора.

— И вы тоже. И я. И все вместе. Потому что смирились и сложили лапки. А надо действовать.

— Чего уж теперь, — скривилась Марта. — Теперь ничего не изменишь. Но неужели так и не дадите никакого совета?

— Дам, — сказал Вальк, прикладывая к серому тельцу девочки метровую ленту. — Мы должны одинаково любить и Астрик, и Гастрик, ибо еще неизвестно, кто из них лучше.

В отличие от жены и доктора Валька Артур Баат не считал, что в дочери заключены две личности. Ее метаморфозу он воспринимал как своеобразную смену одежды, под которой одно и то же тело. Но, как и Марта, называл девочку по-разному, в зависимости от ее облика, и ровно относился к обеим ее ипостасям.

С рождением ребенка в семье Баат многое круто изменилось: не только появились пеленки-распашонки, игрушки-погремушки, супруги вдруг по-новому взглянули на свое житье. Дело в том, что условная черта, разделившая Асинтон на две враждебные зоны, проходила через их квартиру: гостиная и кухня оказались на половине асинтонов, то есть поклонников аса Интона, а спальня примыкала к территории аселюбов. Этому обстоятельству главная городская газета однажды посвятила целый разворот, рассказывая о том, как граница, разделившая квартиру, повлияла на поведение Марты и Артура. По вечерам, усаживаясь в гостиной, расположенной на территории асинтонов, супруги дико хохотали над мифической Асей, в чьи музейные туфли-мыльницы, точно в священную реку, спешила ступить каждая школьница-аселюбка. Но стоило Марте и Артуру перейти в спальню, как у них слезы наворачивались на глаза при мысли о страшной участи Аси, запечатленной в старинных хрониках: пока ас Интон — если его, конечно, не придумали асинтоны — выписывал в небе самолетом любовные кренделя, продавщица Ася гибла то ли в аэрозолях от насекомых, то ли под колесами собственного автомобиля, внезапно сошедшего с тормозов.

Теперь же ни ас Интон, ни Ася не волновали супругов, на чью долю выпало тяжкое испытание — быть родителями столь редкостного ребенка. Они перестали принимать гостей, отвечать на телефонные звонки, замкнулись, отгородились от общества и всякого поползновения дотошных газетчиков разнюхать подробности их семейного несчастья. В доме поселились печаль и тишина, нарушаемая лишь детским захлебывающимся плачем. Работу над диссертацией Артур Баат забросил. Теперь его интересовала не Пятая Галактика, а собственная дочь, он занялся изучением влияния планет на ее организм и четко уловил зависимость ее облика от того, какое созвездие работает в данный час. Так от девятнадцати до двадцати одного часа, когда особенно сильно шла энергия от созвездия Тельца, он включал некогда подаренный ему изобретателем Сильвобруком магнитоид, и кроватка дочери попадала в зеленую магнитную сферу, которую пронизывали спирали желтого цвета. Зеленую сферу сменяла фиолетовая, затем белая. После такой промывки энергией Баат надевал на темечко ребенка шлем с рожком антенны и через незаросший еще родничок девочки соединял ее с добрыми силами космоса.

Марта недоверчиво следила за манипуляциями мужа, но не смела возражать, поскольку Гастрик стала уравновешенней, Астрик же удлинила свое присутствие минут на двадцать в каждое превращение. Но к пяти месяцам родничок плотно закрылся и ни сферы магнитоида, ни антенна ничего уже более не изменяли во внешности и поведении девочки. Но Баат не сдался. Его заинтересовала психика ребенка. Он зарылся в груды книг и справочников по психиатрии и психологии и выяснил, что наукой давно зафиксированы шизоидные феномены присутствия в одном человеке двух и более личностей, которые порой и не знали о существовании друг друга. Теперь и он уже не сомневался в том, что в девочке странным образом уживается два человека, две души. Однако со временем выяснилось, что Астрик и Гастрик были знакомы. Когда девочке исполнилось одиннадцать месяцев, она уже вовсю болтала, интересуясь не только названием города, но и многими другими вещами. Однажды она ошарашила Марту таким вопросом:

— Почему ты целуешь Астрик чаще, чем меня?

— Откуда ты взяла? — растерялась Марта.

— А я чувствую, — сказала она, не умея объяснить происходящее с ней.

Родителям еще более стало не по себе, когда Гастрик заявила, что желает гулять во дворе и на улице, как и Астрик.

— Почему только ее берете с собой в город, а меня нет? — спросила она с обидой. — Я тоже хочу видеть людей, машины, дома. Это же так интересно!

— Да, но раз ты говоришь об этом, значит, все это видишь? — опешил Баат.

— Вижу. Но не очень хорошо, а будто из темного чулана.

Это было открытием для супругов. А малышка продолжала:

— Я знаю — я некрасивая. Зато Астрик куколка. Но мне тоже хочется выходить на прогулки.

— Мы думали, что вы — одно и то же, — пробормотал Баат, мысленно хватаясь за голову от такого поворота событий. Что там говорить, они стеснялись своего маленького уродца и показывались с дочкой лишь в часы ее превращения в очаровательную малышку, которой прохожие любовались.

После такого заявления Марта и Артур, превозмогая неловкость, боль и ужас, решили вывезти на люди и Гастрик. Ходила она еще плохо, поэтому Марта усадила маленькую страшилу в коляску и хотела было опустить защитное стекло, чтобы девочка не очень бросалась в глаза, но малышка расхныкалась, кривя в гримаске свой рот лягушонка: «Не хочу!»

В тот день было пасмурно, зябко. Пропитанный смогом, город плавал в грязи, размазанной колесами автомобилей. Лучше было бы в эту слякоть сидеть дома, но супруги, не сговариваясь, решили именно в такую погоду выйти с Гастрик. Каждый подспудно надеялся, что это отобьет у девочки охоту вылезать из дому, да и прохожие в эту сырость торопятся домой, не обращая ни на кого и ни на что внимания. Но все вышло не так, как им хотелось. Гастрик пришла в восторг от смены обстановки, то и дело высовываясь из коляски, угрожая шмякнуться об асфальт. Она корчила рожицы, издавала громкие мычащие звуки, и прохожие оглядывались на нее, столбенея от ужаса при виде такого безобразного дитя.

С суровыми лицами шагали молодые родители рядом с коляской, и реакция горожан все более приводила их в ярость.

— Асинтон, Асинтои, — лепетала Гастрик, вертя головой с выпученными глазами. — Что такое Асинтон?

«А и впрямь, что это такое?» — горько думал Артур Баат, толкая перед собой коляску с дочерью и стараясь не смотреть в лица встречным.

Заморосил дождь. Марта наконец запихнула Гастрик поглубже на сиденье и опустила дымчатое стекло. Но едва она проделала это, как на другой стороне улицы увидела давнего друга семьи, изобретателя Сильвобрука. Долговязый, в заляпанном машинами плаще, он перебежал дорогу и, сграбастав Марту и Баата в объятия, сообщил, что они совершили перед ним преступление по статье семьдесят пятой: не позвали на день рождения своей очаровательной дочурки, которую он и видел-то всего раз, в шестимесячном возрасте. Он нагнулся к коляске, поднял стекло и замер. Щеки его пошли красными пятнами. Однако нашел в себе силы перебороть минутный шок и хрипловато загулькал, засюсюкал над малышкой. Затем поднял глаза на Марту и Артура:

— Кто это? Что с ней?

— Наша дочь, — бесстрастно сказала Марта.

— Дочь, дочь, — пропищала Гастрик, барабаня по вновь опущенному Маржой стеклу.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Сильвобрук и, утопив тощую шею в поднятом воротнике плаща, неловко улыбаясь, раскланялся с супругами и исчез в потоке автомобилей, застывших перед красным светофором.

— Как объяснить людям все это? — глухо сказала Марта, помогая Артуру спустить коляску с тротуарного бордюра. — Доктор Вальк вчера поинтересовался, многие ли досаждают нам своим любопытством. Я не сказала ему, что о Гастрик пока никто не знает. Ну а теперь…

— Почему бы не сделать вид, что у нас двойня? — как бы спросил самого себя Баат. — По сути так оно и есть — я все более убеждаюсь, что это не один человек.

Весть о том, что год назад у Баатов, оказывается, родились двойняшки, но одна из дочерей ужасно уродлива, поэтому родители прячут ее, быстро разнеслась по городу. В «Вечернем Асинтоне» вскоре появилась крикливая статейка под заголовком «Сколько детей у Баатов?». Заканчивалась она вопросом: «Интересно, какой половине дома принадлежит каждая из этих девочек? Ведь через него проходит пограничная полоса, разделяющая город на две зоны».

Артур Баат скрипел зубами, читая эту гнусность. Теперь супруги окончательно замкнулись от общества. Они купили за городом небольшой коттедж с приусадебным участком, перебрались туда и стали вести почти отшельнический образ жизни. Марта занялась вязанием на ручной машине, что приносило в семью некоторый доход. А Баат оставил работу в обсерватории и подзарабатывал уроками в частном колледже, продолжая изучать собственную дочь. В этом помогал ему подаренный Сильвобруком прибор, который тот недавно изобрел. Компактный, размером тридцать на пятнадцать, этот прибор под названием «Око» обладал свойством идентификации пользователя с любой личностью. То есть, подключившись к кому-либо, можно было слиться с чужой сутью настолько, что как бы стать другим, заглянув в самые потаенные уголки чьей-то жизни. Прибор заманчивый и опасный. Сильвобрук держал в секрете свое изобретение, ибо сразу сообразил, что оно может быть использовано в других целях. Работая же над прибором, он был одержим обыкновенным любопытством: каково в другой шкуре? Испокон веков это интересовало художников, литераторов, актеров. Но только единицы с очень развитым воображением могли совершать путешествие в чужие души. Сильвобрук мечтал о времени, когда это будет доступно каждому и, постепенно преграды между людьми исчезнут, исполнится давняя мечта — быть прозрачными друг для друга, чистыми, без паутинных чердаков, захламленных разной дрянью. И люди, знакомясь, станут обхмениваться не рукопожатием, а протянут один другому тоненький провод этого «Ока», и сразу будет ясно, кто есть кто.

Отдавая прибор в руки Баата, Сильвобрук преследовал гуманную цель. Ему хотелось, чтобы Артур Баат не только знал каждую мелочь, творящуюся в душе несчастной Гастрик, но и мог развлекать девочку картинами из собственной жизни: «Око» проецировало в мозг другого человека все, о чем вспомнит индуктор.

Размышляя о крутой перемене в жизни его и Марты, Баат часто вспоминал приснившийся накануне рождения дочери странный сон, под впечатлением которого он ходил несколько дней. Снилось ему, будто открывает он утром глаза и видит, что одна из стен комнаты разрушена и в проеме сверкает близко подступившее к дому море. «Это сон», — сказал он себе во сне и зажмурился. Но через мгновенье вновь открыл глаза и увидел этот же леденящий душу пейзаж: берег моря с красным, выжженным каким-то катаклизмом песком, он лежит в полуразрушенном доме, и вокруг ни души. Встал, вышел через проем в стене наружу. Красная зыбь колышется под ногами, и страшно сделать шаг. Неведомая реальность плотно обступила со всех сторон, угрожая своей безлюдной необыкновенностью. Море непохоже на земное: над поверхностью крутых изгибов черных волн то там, то тут поднимались блестящие ядовито-изумрудные деревья с живыми, червиво шевелящимися ветками и змеиными стволами. Проснулся с бьющимся сердцем, и отчего-то было так тяжело, так пасмурно на душе, что хотелось, как в детстве, уткнуться носом в грудь матери и поплакать.

И вот теперь по утрам, выходя для разминки в сад, сквозь деревья которого проглядывала полоска залива и темный конус вулкана Керогаз, Баат вспоминал тот сон, опасливо поглядывая в сторону берега. «Как ни учат нас книги и телепередачи тому, что однажды все может круто измениться, — размышлял он, — все равно мы плохо подготовлены к какой-либо перемене нашего устоявшегося быта. Думалось ли, что стану отцом такого невероятного ребенка?»

Девочка удивляла постоянно. Если Астрик была очень подвижной, веселой, на каждом шагу радуя и забавляя приятелей своими детскими шалостями, то Гастрик приводила в унынье неповоротливой медлительностью и какой-то старчески сосредоточенной хмуростью. Правда, к пяти годам она избавилась от ужасных судорог, болезненно скручивающих ее тело. Но лицо по-прежнему ужасало всех, кто видел его впервые. Близился школьный возраст, и родители все чаще думали о том, что скоро уже нельзя будет держать девочку в изоляции от детей. То, что она общается лишь с Тингом, сыном соседского фермера, уже наложило на нее отпечаток — росла она девочкой диковатой, пугливой.

Тинг дружил и с Астрик и с Гастрик, хотя с последней часто ссорился, потому что она была по-мальчишечьи агрессивна, упряма и подстраивала ему мелкие пакости, отчего он нещадно лупил ее.

Как-то раз, когда родителей не было дома, Гастрик предложила Тингу съездить в город.

— Я была там совсем маленькой, — сказала она. — Интересно, все так же бегают по улицам автомобили и мигают разноцветные огоньки на столбах?

Тинг удивился такому признанию, и хотя ему ле разрешали далеко отходить от дома, он решил нарушить запрет. Уж очень хотелось показать этой взбалмошной девчонке зоопарк, где на днях он видел огромного льва-мутанта с рогом на лбу.

Взявшись за руки, дети нырнули в подземку, грохочущую поездами, похожими на слепых кротов, шумно пгрызающихся в толщу почвы. Они сели в одну из электричек и вскоре вышли в центре города.

— Отчего на меня все пялятся? — недовольно спросила Гастрик.

Тинг сжал ее ладошку:

— Не обращай внимания! — и нырнул в толпу. Ему было жаль девчонку, которая не понимала, что привлекает внимание своей страшной некрасивостью. Он-то научился не замечать этого, зная, что через полтора часа девочка, словно в сказке, превратится в принцессу. Гастрик еле поспевала за ним, растерянно удивляясь многолюдью, шумной пестроте красок, разнообразию магазинных витрин и тому, что автомобили почему-то так и норовят подтолкнуть друг друга металлическими боками, отчего воздух вспарывается скрежетом тормозов и визгом клаксонов.

— Брикет тебе на голову! — вдруг прозвучало где-то вверху.

Гастрик дернула Тинга за руку и резко остановилась. На фонарном столбе сидел человек. Щуплый, похожий на десятилетнего мальчишку, он растягивал в улыбке бледные губы, а голова без единого волоска зеркальцем отражала солнечные лучи прямо в глаза Гастрик.

— Кто ты? — изумленно спросила она.

— Не знаешь? — удивился он, рассматривая ее лягушечью мордашку и будто любуясь ею. — Черепок я, мастер по холодильникам.

— Пошли, это мутант, — потянул ее прочь от столба Тинг. От друзей он наслышался пугающих рассказов о мутантах, о том, как они подманивают детей, а потом расправляются с ними.

— Не уводи ее, — попросил Черепок Тинга. — Разве не видишь, она ведь чаша. Рано или поздно, ей придется сойтись с нами, иначе придется туговато.

— А вот и нет! — возразил Тинг. — Знаешь, какая она красивая на самом деле! Нечего ей с вами делать! Пошли! — потянул он девочку, но она упиралась. Черепок показался ей очень забавным и даже понравился своим доброжелательным взглядом, какого она не видела ни у кого из прохожих. Но что-то подмывало сказать ему привычную гадость, и, скорчив рожицу, она крикнула:

— Не свались, а то раскокаешь свою черепушку!

Но Черепок не обратил внимания на ее дерзость.

— Смотрите! — встрепенулся он. — Вон тот, в красном чепчике и белых кроссовках — это холодильник! Я все утро считаю их. Это уже тридцать пятый за час.

От снующей туда-сюда толпы рябило в глазах, и Гастрик никого не увидела. Черепок подсказал:

— Обращай внимание на взгляды. У холодильников они замораживающие, по спине от них холодные мурашки. Когда готовится очередное сражение аселюбов с асинтонами, знают, что холодильники бросили свои бомбы-морозилки в тот или другой лагерь. Для них нет большего удовольствия, чем наблюдать, как противники сшибаются лбами. Если количество холодильников достигает тридцати пяти в час, я предупреждаю прохожих песенкой.

Он достал из-за пояса небольшой мегафон, и на всю улицу, будто из репродуктора, зазвучал тонкий мальчишеский голос:

Слишком ублажая нёбо,

Быстро забываешь небо.

В грудь скребется страшный робот,

Ты ему не открывай!

Пусть живет в своем железе,

В души наши пусть не лезет,

Сколько нынче души весят?

Нёбу небо не продай!

— Впрочем, вы еще маленькие для таких тонкостей, — сказал Черепок, прицепляя мегафон к поясу и хитровато поглядывая на детей. — Кого почитают ваши родители?

Гастрик пожала плечами, а Тинг хмуровато сообщил:

— Мама верит в аса Интона, а папа в Асю. Из-за этого у них бесконечные споры. Они даже ревнуют друг друга. Когда папа где-нибудь задерживается, мама кричит ему: «Можешь убираться к своей продавщице!» Как будто Ася живет за углом. А папа, в свою очередь, обижается на маму: «Да, конечно, если бы я получал такую большую зарплату, как твой ас Интон, ты бы лучше относилась ко мне». Смешно, не правда ли? А мне теперь и самому интересно, кто из них прав, чьи мы потомки?

— Когда-нибудь узнаешь, — загадочно произнес Черепок, продолжая шнырять глазами по толпе, выискивая тех, у кого замораживающий взгляд. — Когда-нибудь все узнаешь.

Тем временем Гастрик заметила, что стоят они напротив двухэтажного здания с белой табличкой, на которой крупными синими буквами выведено: «Музей Аси».

Подразнив Черепка языком, высунутым из лягушечьей щели рта, Гастрик потащила Тинга в музей.

В большом просторном зале стоял мебельный гарнитур красного дерева, среди которого Ася, по преданию, провела свои молодые двадцать три года. Здесь же, в шкафах со стеклянными дверцами, хранились Асины вещи, предметы ее быта и туалета, в частности, знаменитые розовые туфли-мыльницы, тушь для ресниц и сатиновое красное платье с черным драконом на груди.

Точных сведений о том, каким образом Ася спасла город, не сохранилось, поэтому бытовало несколько версий, которые нашли отражение в музейной живописи. Большой портрет маслом запечатлел Асю в вишневом саду: пышная блондинка с кокетливыми сережками-вишенками в ушах тянулась яркими губами к усыпанной плодами ветке, а в это время… на аллею сада выползала страшная рать гигантских муравьев-мутантов величиной с морских свинок.

Скромная литография почему-то изображала Асю худощавой брюнеткой с измученными бессонницей глазами. Она сидела в кресле перед телевизором, довязывая спицами шерстяной купальник, а в это время… в узкую полоску дверной щели просовывало огромную усатую голову мерзкое насекомое. На остальных картинах Асю живописали в более героическом виде: то в респираторе, с победно поднятым над головой баллончиком дихлофоса, то за прилавком магазина — в боевой стойке, с рапирой, на конце которой крепилось распыляющее яд устройство.

Но самым впечатляющим было огромное, на всю стену, полотно, на котором Ася в рыжем парике и красном платье с черным драконом на груди яростно давила колесами своей малолитражки хрустящую, колышущуюся массу, до бордюров заполнившую одну из центральных улиц города, а в это время… один из муравьев, проникнув в Асин автомобиль, нахально полз по ветровому стеклу.

Рядом с музеем Аси располагался магазин «Краски-лаки». Дети решили заодно и сюда заглянуть. Группа туристов, сопровождаемая бойкими гидами, то и дело сновала между музеем и магазином. Гастрик и Тинг затесались в одну из групп и вскоре очутились в душном помещении, заставленном банками-склянками.

— Перед нами место незабвенной Аси, — сообщил юркий гид с лихими усами. — Обратите внимание на стеллажи слева. Этими красками жители города обновляли полы, после того, как Ася спасла город от нашествия насекомых. А этим лаком лакировались дефекты, изъяны, трещины, и все бы в городе сверкало и блестело, если бы поклонники аса Интона по-хулигански, где попало, не переписывали его любовные самолетные стихи. Они появлялись на фасадах зданий, на стенах присутственных мест, их вырезали ножами на школьных партах и стульях кинотеатров. Но краски-лаки этого магазина помогли вернуть городу благопристойный вид, и жители были так довольны, что даже перестали замечать угрозу бунтующего рядом с городом вулкана Керогаз.

Теперь уже Гастрик не сомневалась в том, что Ася не выдумка, что это реальная продавщица. Однако ее уверенность вызвала насмешку Тинга. Он даже забыл о зоопарке и повел девочку в другую часть города, где на стенах домов красовались стихи, списанные с инверсионного следа в небе. Но их читала уже Астрик, и хотя мальчик обрадовался ее появлению, было досадно, что не успел доказать Гастрик существование аса Интона, которого представлял себе высоким молодым человеком с веселыми глазами. В этих стихах с чем только не сравнивал ас Интон свою любимую: и с фиалкой, и с божьей коровкой, и даже с самолетным шасси. Строку с последним сравнением зафиксировали специальным составом, и она белой аркой окаймляла воздушный комбинат «Брикет», производящий концентрированные продукты: «Ах ты шасси мое, мое шасси! Как люблю тебя я…» Далее шло что-то неразборчивое, похожее на росчерк автографа.

— Значит, все-таки Асинтон расшифровывается как ас Интон? — сказала Астрик и тут же почувствовала щипок под правой лопаткой, а в ушах прозвучал всплывший откуда-то изнутри голосок, который она ни разу не слыхала, но поняла, что принадлежит он Гастрик: — Ничего подобного! Асинтон — это не ас Интон! Я только что убедилась в этом!

Она даже остановилась от такого вторжения сестренки, о которой знала давно, присутствие которой смутно ощущала в себе, но никогда с. ней не общалась.

— Повтори-ка, что ты сказала? — прошептала она.

— Я говорю, что Асинтон — это не ас Интон! — капризно пропищала Гастрик. — Скажи Тиигу, чтобы показал тебе музей Аси и магазин, где она работала.

— Что ты там бормочешь? — Мальчик дернул ее за платьице. — Пошли быстрее, нас уже, наверное, дома ищут.

Влажный едкий смог оседал на их лицах, вызывая чих и кашель. Из желтой пелены проступило пятно завода пластиковой тары с надписью, выложенной крупной мозаикой: «ПЛАТа». Сделав глубокий вдох, дети закрыли носы пальцами и быстро прошагали мимо мутной зловонной речки, куда стекали промотходы. Впрочем, сточная канава, закованная в бетон, ничем не напоминала речку, в которой, как говорили старики, некогда водилась форель, а на берегах росли тополя и акации со скворцами на ветках. Быстро пересекли проспект, запруженный автомобилями, пускающими в желтый туман сизый оттенок.

— Эй, стойте! — со стороны «ПЛАТы» к детям подбежал Черепок. — А где твоя прежняя малышка? — спросил он Тинга, изумленно рассматривая Астрик: одета в такое же голубенькое платьице, такого же роста, но совсем другая.

— Это ее сестренка. — Тинг лукаво посмотрел на Астрик.

— Жаль, — вздохнул Черепок. — Я хотел пригласить ее в нашу компанию. Тут совсем рядом.

— Мы спешим домой, — заторопился Тинг.

— А мне интересно, — заупрямилась Астрик.

Они прошли мимо рынка и оказались на пустыре, посреди которого стоял дом, похожий на заброшенную охотничью сторожку. Поднялись по шатким ступенькам крыльца. Скрипнула дверь, из прихожей высунулся черный клюв на длинной шее.

— Что, бродяга, соскучился? Повезло тебе: не пустили на пух и мясо. — Черепок погладил лебедя, и они вошли в аккуратную комнатушку с ветхой, но сносной мебелью.

— Садитесь, — по-хозяйски пригласил он. — Здесь мы в безопасности. — И, вздрогнув, настороженно обернулся к двери. — Кто-то идет. — Он вышел и тут же вернулся, весело потирая голую голову.

За его спиной выросли двое: девушка росточком с первоклашку и коротконогий человек со столь огромным животом, что выглядел почти шарообразным.

— Брикет на вашу голову! — звонко выкрикнула девушка.

— Колибри, мы же договорились, — поморщился ее спутник.

— Здравствуйте, — поправилась Колибри. — О, Шар, у нас гости!

— Клянусь своим животом, они нравятся мне! — пробасил Шар, рассматривая Тинга и Астрик.

Сбросив с ног туфли, Колибри бесцеременно растянулась на диване.

— Не понимаю, что делает здесь эта малышка? — повернулась она к Астрик. — Ты такая нормальная, аж тошно. Этот же дом — наше убежище от взглядов. Люди так бестактны! Думают, что мы страдаем из-за своей внешности, и не стесняются рассматривать нас как зверушек. Но наши истинные страдания — от их невоспитанности. Природа накуролесила с нашими генами, и вот вам — мутанты. Впрочем, обычные люди уже редко рождаются в этом городе.

— Ты вечно преувеличиваешь, Колибри, — поморщился Шар, с трудом унимая одышку. Живот его колыхался, лицо распаренно покраснело и покрылось росой пота.

— Колибри права, — поддержал девушку Черепок. — Куда ни заглянешь, повсюду склоки, споры и все по одному и тому же поводу. Жить становится сложнее и сложнее. На днях я пришел помыться в баню, а мне сказали — нужна справка о том, что «Асин-тон — не Асин тон». А вчера в парикмахерской потребовали справку противоположного содержания: «Асинтон — не ас Интон». И никто не замечает, как под ногами колышется земля от ворчанья старого Керогаза.

— К тому же люди теряют индивидуальность, — вздохнула Колибри. — Нынче только мы, мутанты, еще похожи на самих себя, и то потому только, что нам трудно скрыться под масками. Все подражают друг другу, копируют знаменитостей. Нацепила эстрадная певица на голову тюрбан, и через пару дней в тюрбанах красовались все девушки Асинтона. Человек теряет свое «я» и превращается в…

— … обезьяну! — хлопнула в ладони Астрик.

— Верно, — кивнул Черепок. — Ибо обезьяна — это «о» (образ) — «без» — «я» — «на» (тебе!), за то, что не думаешь собственной башкой. Но больше всего меня тревожат холодильники. Сегодня за час их прошло по проспекту в два раза больше, чем вчера. Они настраивают мужей против жен, родителей против детей, ссорят продавцов с покупателями, учеников с учителями и даже верующих со своим богом.

Дети, взглянув на часы, заторопились домой, как вдруг Астрик что-то сшибло с ног, и она почувствовала, что преждевременно проваливается в чулан, откуда невнятно ощущалось присутствие сменившей ее сестренки.

— С ней дурно! — взвизгнула Колибри, увидев стремительную метаморфозу девочки.

Собравшиеся в растерянности окружили ее, не зная, что предпринять.

— Не пугайтесь, это вместо Астрик появилась Гастрик, — объяснил Тинг, досадуя на то, что возвращаться домой придется с этой маленькой страшилой. — Та самая, о которой ты спрашивал, — сказал он Черепку.

Еще не совсем очнувшись от внезапного превращения, впервые совершенного усилием воли, покачиваясь на еще дрожащих ногах, Гастрик оглядела присутствующих и победно захохотала, растягивая и без того длинный рот до внезапно распухших толстых ушей.

— Вот! Я пришла! — наконец вымолвила она, успокоившись.

Все продолжали смотреть на нее молча, с оттенком ужаса в глазах, ибо никогда не видели ничего подобного.

— Я вам что, не нравлюсь? — вызывающе спросила она.

— Глупости, — засуетился Черепок, первый очнувшись от шока, — Именно ты и была нужна нам.

— А вы тут все, как на подбор, красавчики, — съехидничала Гастрик, переводя взгляд своих выпученных глаз с одного мутанта на другого.

— Зато ты перещеголяла всех, — отпарировала Колибри, оскорбленная нахальством девчонки.

Тинг расстроенно наблюдал за происходящим: он-то надеялся, что явится домой с Астрик, и тем самым смягчит гнев и ее, и своих родителей, потому что девочка толково объяснила бы в чем дело. И вот на тебе: эта жабка вылезла минут на сорок раньше положенного.

— Ну, продолжайте беседу, — она вскарабкалась с ногами на диван и приняла выжидательную позу.

Черепок кашлянул в замешательстве:

— Мы в общем-то обо всем переговорили. А тебе я хочу сказать, чтобы приходила сюда как в родной дом.

— Не вижу тут ничего интересного, — капризно пропищала Гастрик.

— Подожди, подрастешь — увидишь, — как-то угрожающе сказала Колибри.

Гастрик не понравился ее тон. Она вскочила с дивана и потащила Тинга вон из дома:

— Нам тут нечего делать!

Мальчик не успел и попрощаться, как они очутились на крыльце, быстро пересекли пустырь и вышли к подземке, у входа которой прогуливался человек в черной форме стража порядка. Гастрик опрометью бросилась к нему. Тинг еще и не сообразил, что она собирается делать, как услышал ее сбивчивую речь:

— Там, за пустырем, домишко мутантов. Они собираются и что-то обсуждают. Думаю, их следует разогнать, пойдите и наведите порядок.

Страж с удивленной брезгливостью выслушал ее, кивнул и без особой резвости пошел в сторону пустыря.

— Что ты наделала! — вскипел Тинг. — Предательница! Гадкая жаба! — И он нырнул в толпу, спешащую к электричке.

Дико взвизгнув, Гастрик бросилась за ним, стараясь не потерять его из виду, поскольку боялась заблудиться.

2

Скромный семейный бюджет не позволял Баатам держать домашнюю управительницу или воспитателя. Между тем за девочкой нужен был присмотр. Ее побег в город всполошил супругов, и они стали искать человека, который мог бы побыть с дочерью в часы их отсутствия.

Недалеко от их коттеджа, через две улицы, жила старая приятельница покойных родителей Артура Баата, и он, встречаясь с ней в хлебной лавке, всегда почтительно раскланивался, подсчитывая, сколько же лет этой древней старушенции, все еще уверенно топающей по земле. Звали ее Ватриной, а за глаза — Ватрушкой, оттого, что по воскресным дням она что-то пекла, жарила, и из окон ее квартиры на весь квартал тянулись давно забытые горожанами ароматы пирогов и хрустиков.

Это была интеллигентная, добропорядочная женщина, и Бааты решили попросить ее приглядеть за дочкой, пока она не пойдет в лицей.

Ватрина-Ватрушка очень обрадовалась, когда оказалось, что кто-то еще нуждается в ней, ибо жизнь ее в последнее время текла без каких-либо событий, однообразно и скучно. А была она человеком редким, и никто не догадывался о том, что этот божий одуванчик — исключение из правил ее величества эволюции, по чьим законам все живое когда-нибудь умирает, растворяется в природе, чья холодная разумность построена на расчетливом обновлении. Она же, частичка живой материи, попрала закон жизни, расцветающей на руинах, и медлительная особа эволюция охнула, затряслась в гневе от такой дерзкой шалости одного из своих бесчисленных чад, но, придя в себя, усмехнулась: «А почему бы и нет? Почему бы изредка не нарушать собственных инструкций? Крошка оказалась нестандартной, ну и пусть теперь попляшет, а мы посмотрим, что из этого получится».

Когда «крошке» стукнуло восемьдесят три, она засобиралась в путь, решив прихватить самое важное из своих информационных пожитков. Сборы, однако, затянулись вот уже на два года, и два года часы в ее квартире то и дело выбивались из строя. Часовой мастер, которому она уже надоела, был не в силах ничего изменить: подтолкнет их на короткий срок, глянь, а они опять остановились. Одни за другими — электронный будильник, ручные марки «Ас-ин» и старинные ходики. Плюнула, перестала ходить в мастерскую, а время узнавала по радиосигналам на кухне. И хотя оно застыло на месте, остановилось, она продолжала вставать по утрам, готовить на завтрак геркулесовую кашу, на обед суп с лапшой и ватрушки, продолжала что-то читать, что-то вязать, с кем-то разговаривать. Догадывалась, как сдвинуть время с мертвой точки, но выжидала подходящего случая. Не откровенничать же с первым встречным. Лишь попробуй — не оберешься хлопот и неприятностей, вмиг определят в психушку, и будет она, в свою очередь, думать, что все люди сумасшедшие, ибо даже помечтать не смеют о чуде, о том, что у каждого может оказаться такой вот редкий шанс… Нужно только суметь удержаться на гребнях всех высоких волн и, самое главное, не потерять светящуюся нить памяти. Нить эта вовсе не ослепляет и не висит на шее тяжким грузом. Ее жемчужины рассматриваются каждая в отдельности, ни одна не затмевает другую, все разные, и в новый путь она отправится, как никогда, смело, бесстрашно, даже весело. Между тем в самом начале этой жизни ожерелье было разорвано, много сил ушло на то, чтобы собрать его. Теперь лишь одна мысль омрачала ожидание близкой дороги: некому предложить свое наследство. Единственный сын, поздний и ненаглядный, стал ее бедой и тайной, которую она прячет от людей: вот уже много лет его держат за решеткой, и нет возможности вызволить сына из незаслуженной им неволи. Хорошо хоть добилась разрешения на передачи — потому и печет ватрушки, хрустики и пироги, чтобы хоть на короткий миг окутывать его теплом домашнего уюта и собственного сердца.

Поэтому и приходилось ей бесценные фильмы памяти прокручивать в одиночку. И когда Артур Баат попросил ее приглядеть за дочкой, сердце ее вздрогнуло: может, эта девочка и станет ее наследницей? Может, именно ей когда-нибудь удастся растолковать свое открытие, что материя с ее удивительнейшими свойствами не выпадает из цепи метаморфоз, что в нее угодило все живое? Не довериться ж, в самом деле, соседу-философу, живущему над ее квартирой, он поймет ее слишком буквально и запретит своим внукам общаться со странной старушкой. И двое розовых крепышей, которых она любит угощать халвой и ватрушками, перестанут вносить в ее тихую комнату веселый бедлам.

Бедный философ. Однажды она заглянула к нему на минуту — принесла свои фирменные ватрушки — и ужаснулась: старого человека со всех сторон обступали полчища книг, и он задыхался, то ли от астмы, спровоцированной книжной пылью, то ли от переизбытка ученой мудрости. Не сознавая отчего чахнет, с гордостью показывал ей стеллажи, прогнувшиеся под тяжестью великих умов. Как и они, сосед-философ всю жизнь искал. Правда, не в собственной голове, в чужих. Свою же набил доверху, как сундук, множеством философских гипотез, теорий, концепций и с тоскливым беспокойством думал о приближающемся конце, ибо никто из мудрецов так и не смог ни утешить его, ни вселить надежду. Бессмертие рода человеческого, конечно, согревало философа, особенно, когда внуки затевали такие шумные игры, что соседи справа, слева и наверху стучали в стены и потолок, но, как любой человек, он втайне мечтал о бессмертии индивидуальном. Именно это выискивал он в учениях платоников и стоиков, персоналистов, неотомистов и тейярдистов. Все-таки идеалисты обещали ему сохранение некой субстанции, именуемой душой. Материалисты же были безжалостны и отважны, предупреждали о том, что, кроме этого мира, иного не будет, поэтому нужно честно, благородно жить именно здесь. Но ежели природа стремится к созданию человека совершенного, то обязательно должен существовать некий механизм, помогающий ей в этом. Впрочем, с детства человеку объясняют, втолковывают, что добродетель остается в памяти людей, то есть, если прожил порядочно, честно, то — при условии, что ты не гений — твои родственники, друзья, пока сами живы, будут помнить о тебе. А потом? Потом все. Каюк. Обо всех и всегда помнить невозможно. Останешься в своих делах.

Соседа это мало устраивало. Может, потому, что дел-то всего — две тощие книжицы. Но никому не признавался в своих мечтаниях — чего доброго, обвинят в желании стать бессмертным. О том, что такое желание смехотворно, не раз писали в сатирических пьесах и романах, атеистических журналах и газетах. Впрочем, основное дело сегодня — не предаваться беспочвенным мечтам и грезам, а строить жизнь так, чтобы нормально реализовать хотя бы эту среднюю долю человеческого удела.

На том философ и успокаивался, сознавая свое полнейшее бессилие перед фундаментальными законами общества. Фундаментальные законы природы, считал он, все же остаются за семью печатями, и когда становилось слишком тревожно, вновь и вновь нырял теперь уже не в философские, а естественнонаучные дебри, пытаясь поймать хоть намек на нечто, упорно ускользающее не только от него, но и от всех земных людей. Природа будто боялась открыть перед человеком свои сокровенные тайны.

Ватрину же никогда не интересовала философия. Жизнь была настолько увлекательна, что не оставляла времени для бесплодных умствований. Она догадывалась, с каким жадным интересом сосед-философ прослушал бы ее исповедь, но благоразумно держала язычок за зубами. Нет, философ не тот человек, перед которым можно распахнуться. Поначалу он, несомненно, увлекся бы ее рассказами, потешил бы себя слабо вспыхнувшей надеждой, но потом… Потом набрал бы в грудь побольше воздуху и изо всей силы дунул на ее огонек, чтобы затем опять бродить впотьмах среди сотен чужих вымыслов и мнений, не утруждая себя собственными.

И все же она верила, что ее уникальный опыт кому-нибудь пригодится. Знай, что у нее так рано заберут сына, поторопилась бы сделать его своим наследником…

Когда впервые увидела на своем пороге девочку Баатов, поняла — это и есть тот человек, которому можно передать самое сокровенное. Девочка была так безобразна, что у Ватрины сжало горло и, стараясь подавить дрожь в голосе, она, с деланной веселостью широко распахнув дверь, пригласила дочь и отца в дом. Войдя в гостиную, Артур зацепился взглядом за ветхое кресло из красного дерева, изящную конторку у стола и старинную литографию со странным пейзажем: солнечное колесо на фоне звездного неба, а внизу скалы, смахивающие на океанские волны.

Пока Артур с дочкой рассматривал альбом фотографий, старушка, вся такая беленькая, чистенькая, уютная, с теплыми, не по-старушечьи живыми глазами, включила электросамовар, принесла варенье из белой черешни с корочкой лимона и что-то из теста, в чем позже Артур рассмотрел ватрушки и улыбнулся прозвищу Ватрины. Она же весело суетилась вокруг гостей, радуясь столь неожиданной возможности проявить о ком-то заботу. Наконец села, слегка запыхавшись, со слабым румянцем на отнюдь еще не усохших щеках, закатала до локтя рукава пушистого, цыплячье-желтого халатика и, обнажив детски-тонкие руки с коричневыми крапушками, сказала:

— Знаю, думаете: этой древней старухе, вероятно, до чертиков надоело жить. Или наоборот — небось страшновато в таком ветхом возрасте: каждый день боится откинуть лапки.

Эти слова развеселили Гастрик, она коротко хохотнула, продолжая рассматривать фотографии, а Баат скорчил мину, долженствующую отмести предположения о таких мыслях, но старушка замахала на него крапчатыми руками, чтобы зря не старался, не пыжился переубедить ее, и продолжила:

— Сказать вам что-то важное? — Глаза ее округлились, как у лукавой девочки, и свет от включенного на стене бра неожиданно отразился в них золотым блеском. — Минутку, принесу чашки. — Она быстро зашаркала на кухню.

«Чудачка, — подумал Баат. — Однако плохому девочку не научит. Да и жизненный опыт большой, есть о чем рассказать. Пожалуй, стоит доверить ей «Око».

— Так вот, — продолжила Ватрина, вернувшись из кухни с подносом, на котором громоздились чашки с блюдцами. — Представьте, мне вовсе не надоело жить.

Гастрик опять с усмешкой взглянула на нее и хмыкнула:

— А я думала, старикам надоело все до чертиков.

Баат хмуро одернул ее.

— Ничего, мы поладим с ней, — улыбнулась Ватрушка, заметив смущение отца. — Представьте, я и впрямь не боюсь смерти. И знаете почему? — Она поправила за ухом белый куделек и закончила почти тихо, точно доверяя самое сокровенное: — Потому что смерти нет — бояться нечего.

«Похоже на старческий заскок», — с грустью сделал вывод Баат.

В ту же минуту Гастрик дернулась, выронила из рук альбом, и Ватрина впервые увидела удивительную метаморфозу: корчась в страшных гримасах, лягушонок на ее глазах превращался в прелестного ребенка с аккуратненьким ртом и пухлыми щечками.

— Уф, — Астрик вытерла лоб ладошкой будто после тяжелой работы и оглядела незнакомую комнату.

Ватрина была так огорошена происшедшим, что с минуту молча таращила на девочку глаза.

Артур Баат долго объяснял ей, в чем дело.

Наконец что-то дошло до нее, но все-таки она потрогала девочку — настоящая ли? — и вдруг рассмеялась:

— А ведь это еще лучше, еще интересней — работать с двумя!

Когда же Баат на следующий день ознакомил ее с прибором, при помощи которого она могла путешествовать в мир необычного ребенка, Ватрина по-детски захлопала в ладоши. Провидение явно шло навстречу ее желанию обрести духовного наследника…

Крохотные существа сцементировались единым известковым каркасом, и никто не мог оторваться от него, чтобы зажить самостоятельно. Стоило какому-нибудь маленькому тельцу выпасть из этой системы, как его тут же относило далеко от сородичей, и оно становилось добычей любопытной рыбешки. Но все вместе составляли единый организм, способный противостоять не только таким чудовищам, как кит или акула, если бы те вздумали чесать спину о коралловые гребешки, но даже мощным океанским течениям. Правда, иногда сюда забредали морские звезды и ядовитыми шипами уничтожали мягкую плоть кораллов, отчего быстро разрушался и весь остов. Так было с соседней колонией.

Белый Куст хотя и ощущал себя частью Рифа, держался самостоятельно, может, потому, что рос на небольшом возвышении и первым замечал какую-либо угрозу Рифу. Чуть поодаль от Белого Куста, крепко вцепившись в скалу, располагался Огневик с эффектно раскинутыми ветвями. Вот кто не даст себя в обиду, уколет, обожжет всякого, кто посягнет на его жизнь. И хотя сам Белый Куст был беззащитен, однако всегда чувствовал свою роль часового, день и ночь стоящего на страже. Частица мощного Рифа, он, однако, находил свое сходство с одинокой, ни от кого не зависимой актинией, похожей на пышный цветок, или с фунгией, этим гигантским полипом, чья грибовидная шапка сиротливо маячила перед ним на песке.

Днем, когда лагуна скудно освещалась солнечными лучами, Белый Куст отдыхал в горизонтальном положении, удобно пристроившись на грунте. Но и подремывая, был начеку, ибо то и дело сюда заплывали непрошеные гости, и нужно было узнать в них врагов, друзей или просто любопытствующих. К тому же обеспечивать все клетки своего тела планктоном, чтобы поддерживать в нем жизнь. Наблюдая за резвыми рыбешками, коньками, ежами, Белый Куст испытывал нечто вроде сожаления о невозможности сорваться с места и ринуться в путешествие. Собственная окаменелость, малоподвижность раздражала, надоедала, и порой приходила крамольная готовность отколоться от Рифа, хотя он знал, что ничем хорошим это не кончится. Ночью рыбы зажигали разноцветные фонарики, светились моллюски, мелкие червяки, мягкий голубоватый свет испускали растения, и Белый Куст медленно поднимался с грунта, расправляя перышки на своих ветках. Вот и все движение. Зато можно увидеть, как иглокожая Морская Лилия устремилась к Огневику, но, еще не коснувшись его, отпрянула от ядовитого жжения и поплыла в его сторону. Белый Куст напрягся, однако не в силах оказался сбросить с себя нахалку, когда та вцепилась в него короткими усиками. Впрочем, пусть сидит, особого вреда не сделает, разве что слегка примнет его перышки. Зато можно будет узнать о новостях в окрестностях лагуны, не шастают ли вблизи коварные звезды или сверлящие губки, в чью пасть попала очередная медуза, кокетливо и неосторожно распустившая яркую юбочку, не состоялся ли марш лангустов, от которых приходят в ужас моллюски, или услышать старую басню о том, как губан чистил мурене зубы, а ей вдруг захотелось слопать его. В этот раз Морская Лилия была чем-то озабочена и поведала лишь короткую историю об Актинии: как ни с того ни с сего та убила своими страшными щупальцами окунька. Белый Куст содрогнулся, он никогда не убивал, и подобные истории приводили его в ужас.

Отдохнув, Морская Лилия отправилась по своим ночным делам, а Белый Куст стал нести обычный дозор. Неожиданно его привлекло какое-то шевеление слева. Не сразу удалось разглядеть, что там. Мелькали огоньки юрких рыбешек, тихо колыхались в темноте травы подводных лугов. И все же многообразная жизнь лагуны, где ежеминутно кто-то кого-то пожирал, а кто-то рождался на свет, нарушалась чем-то непонятным, упорно надвигающимся со стороны темного утеса. Поначалу Белому Кусту почудилось, что это сам утес вдруг оторвался и двинулся к нему, но потом он разглядел огромного осьминога. Однако вскоре выяснилось, что опасность исходит вовсе не от него, а от существа во много раз меньшего, чем это, Многолуч подкрался исподтишка, и Белый Куст заметил его, когда тот больно вонзил свои смертельные шипы в мягкую часть его плоти. Самая коварная особь среди морских звезд, Многолуч был беспощаден, и надо было ожидать, что он приведет сюда полчища своих собратьев, чтобы уничтожить не только всю колонию, но и Риф, это могучее сообщество множества жизней. Выдержав первый натиск десятка ядовитых иголок, Белый Куст сделал невероятное по своему напряжению усилие, стал заваливаться набок, подминая под себя хищника и чувствуя, что сам медленно отрывается от Рифа. Не успел Многолуч опомниться, как оказался раздавленным под тяжестью упавшего на обломок скалы коралла. Течение подхватило смертельно раненный Белый Куст, но прежде, чем вдребезги быть расколотым об утес, он успел осознать, что все-таки защитил Риф и что так не хочется навсегда исчезнуть в черной бездне…

Астрик зачарованно просмотрела мыслефильм, переданный Ватриной и, когда он закончился, с жаром сообщила: не видела ничего подобного! У папы с мамой какие-то скучные истории из серии их знакомства или неинтересные случаи из их детства. А тут — будто я сама превратилась в Белый Куст, и было так боязно, когда появился Многолуч, и не хотелось умирать. Занимательней всех сказок голографа.

Ватрина не стала объяснять, что увиденное — вовсе не сказка, а нечто бывшее с нею — девочка еще мала, не поймет. Но пусть складывает в тайничок своей души одну за другой жемчужины ее ожерелья, которые теперь одну за другой придется снимать с нитки и рассматривать вместе с этой малышкой.

Через неделю она опять защелкнула браслет на тонком запястье Астрик, а на свой морщинистый лоб надела металлический обруч, проводки от которого шли к «Оку» и, поудобней усевшись, вновь провалилась в одну из своих прошлых жизней, которых у нее было бесчисленное множество. Однако она догадывалась, что знает далеко не обо всех, что многие так и угасли не-вспомненными метелями бытия.

Отчаянное «Не хочу!» срабатывало каждый раз, когда чернота угрожала навечно поглотить ее, и яростное нежелание беспамятно уйти в бесконечность, сопротивление этому наращивало цепочку метаморфоз. Некоторые из них давали знать о себе внезапным ударом памяти.

Один из таких ударов случился в минуту, когда вместо букваря маленькая Ватрина читала том энциклопедии с цветными иллюстрациями, переложенными папиросной бумагой. Все, что когда-то росло, жило на Земле, придумывалось людьми, заключали в себе толстые тома с золотыми тиснениями на корешках. Часами она сидела на диване, рассматривая картинки, на которых были изображены животные, насекомые, растения, непонятные чертежи, географические карты. Глаза натыкались на странные слова: авантаж, бахтиары, бедламит, бондок… Мать была занята шитьем и собственными мыслями, должно быть, о недавно умершем отце, оторвавшись от выкроек, подолгу смотрела в окно, и ее бескровные губы неслышно шевелились. Маленькой Ватрине казалось, что она видит отца и разговаривает с ним.

Однажды мать кроила платье судейской жене, а Ватрина рассматривала том на букву «К», когда неожиданно набрела на картинку, где были изображены колонии морских кораллов. Вдруг перед глазами все поплыло — и картинка, и склонившаяся над вишневой тканью мама. С трудом набрав в грудь воздуха, она выкрикнула, тыча пальчиком в изображение белого кораллового куста: «Мамочка, это я!»

Мать подняла голову от шитья, взглянула на бледную от волнения малышку и рванулась к ней: «Что с тобой!» Принесла стакан воды, долго приводила девочку в чувство, а она вновь и вновь повторяла, стуча по картинке ладошкой: «Это я, мамочка, это я!» Тогда мать схватила тяжелую книгу, запихнула ее в шкаф рядом с двадцатью девятью такими же томами. Но Ватрина на следующий день отыскала именно этот том и теперь уже украдкой от матери разглядывала странную иллюстрацию, а та опять всколыхнула в ней ряд удивительных картин, в которых она узнавала себя, но совсем не похожую на ту, что отражалась в овальном зеркале на туалетном столике. Если бы ее попросили рассказать, что именно ей видится в эту минуту, она не нашла бы слов, ибо язык ощущений трудно переводится на какой-нибудь иной язык, особенно, если ощущения принадлежат не человеку. Однако шестилетняя Ватрина сознавала, что, разглядывая картинку, вспоминает время, когда была чем-то или кем-то иным, только не девочкой с короткими косичками и аккуратной челкой.

Когда ей исполнилось десять лет, она заявила матери, что помнит, как очень давно умела летать. Мать не забыла тот страшный приступ, когда малышка кричала, что она была когда-то белым коралловым кустом, точно таким, как на картинке. Новое заявление насторожило, но не очень испугало, поскольку было сделано спокойно, не истерично. Мать уже знала, что у девочки живое воображение, учительница советовала отдать ее в художественную школу.

— Значит, летала? — спросила она с иронией, но Ватрина уловила в ее глазах страдание. — Откуда такие фантазии?

Девочка объяснила, что это пришло ей в голову полчаса назад, когда она собирала в палисаднике смородину и перед лицом закружил мотылек с черно-красными крылышками.

Не отрывая от дочери опечаленных глаз, мать сказала, стараясь не сорваться в слезы:

— Ничего страшного, это с каждым бывает. — И неожиданно для себя сделала вывод: — Если подумать, все мы когда-то были кем-то. Еще твой отец говорил — а он много читал и много знал, — что мы состоим из атомов, и эти маленькие частички бессмертны, только соединяются и разъединяются с другими частичками. От разных соединений и получается человек или, скажем, стул, кошка, валенок. А незадолго до смерти отец сказал, что если когда-то умрет, то не насовсем. Пройдет сто, тысяча, миллион лет, и из его атомов образуется новый человек. Земля — это волшебная планета, на которой никто не исчезает навсегда. Но я, помню, ответила ему: в таком случае, ты, каким я знаю тебя, уже не вернешься! — Мать вытерла платком глаза и, спохватившись, уверенно заключила: — Ты вся в отца — такой же фантазер. Еще раз прошу, не рассказывай никому о своих фокусах. Ведь ты же не хочешь прослыть сумасшедшей? Так что тебе все-таки померещилось?

Она не могла изобрести новые слова-понятия, которые адекватно передали бы тот крохотный отрезок бытия, так отличающийся от всего, что знала до сих пор. Лишь спустя много времени звено за звеном восстановит она часть цепочки, соединяющей Белый Куст с бабочкой. За многоцветность крыльев прозвали ее Пестрянкой. Вспоминая краткую жизнь в облике Пестрянки, Ватрина извлекла из сумрака прошлого, связанные с нею еще два звена, и это небольшое открытие так изумило и обрадовало, что не сразу поведала о нем матери. Сидела, странно улыбаясь своему видению, пока мать не растормошила ее.

— Перед тем, как появиться Пестрянке, — сказала Ватрина, растягивая рот до ушей и все еще не упуская из виду картинку, выуженную из тайного уголка души, — я ползала по молодой зеленой крапиве, и она совсем не обжигала меня, потому что я была одета в черный мохнатый чулок со множеством волосков. Передвигаясь, я сгибалась и распрямлялась, то есть поначалу я была гусеницей. А потом заплела себя какими-то паутинками, чем-то клейким и стала неподвижной, как бы умерла, но на самом деле была живой.

— То есть превратилась в куколку, — покачала головой мать, уверенная в том, что лишь поддерживает игру ума, фантазию дочки.

— Да, наверное, я стала куколкой, — согласилась Ватрина, облизывая сметану с сырника. — А потом… потом было нечто восхитительное, — она опять оторвалась от тарелки и замерла, созерцая экран души. — Однажды мне стало тесно и душно в своем домике, я зашевелилась, взломала головой его крышку и обнаружила, что у меня выросли крылья! Я полетела! Краски, запахи цветов, деревьев, земли обрушились на меня, но самым прекрасным было небо. Правда, выше меня летали птицы, и я немного завидовала им. Но все равно было очень хорошо. Мама, ты не поверишь, я лапками определяла, насколько сладка цветочная пыльца.

— Уж этому как раз могу поверить, — грустно усмехнулась мать.

Ватрина вздохнула, смирившись с тем, что ее рассказ воспринимается не очень серьезно.

— Быть может, я прожила бы всю бабочкину жизнь, — уверенно сказала она, — если бы не тот случай с ящерицей. Зеленуха с янтарными глазами сразу не понравилась мне, она кого-то подстерегала среди камней, и вскоре я увидела кого — это был кузнечик. Бедняга ни о чем не подозревал, сидел в траве и не знал, что им интересуются. Когда Зеленуха подкралась к нему совсем близко, мне вздумалось напутать ее, чтобы отвлечь от кузнечика. Я подлетела к ней, замахала крыльями и вмиг была подцеплена длинным острым языком. — От ужаса она даже закрыла лицо ладонями.

Мыслефильм о Пестрянке показался Астрик еще забавней. Девочка что-то поняла, иначе не поинтересовалась бы, все ли раньше были бабочками, гусеницами, птицами или рыбами.

— Не думаю, — сказала Ватрина. — Хотя, кто знает. У людей такая несовершенная память: многие не помнят, что было с ними вчера. А теперь разреши мне побывать в твоей жизни.

Девочка охотно согласилась, как не отказывала в этом отцу и матери. Даже то, что когда-то хотелось скрыть, при таком вот просмотре всегда забавляло ее — ведь это было когда-то, в навсегда ушедшем времени, и как это замечательно, что его можно хоть ненадолго вернуть.

В этот раз она вспомнила о лесе, где однажды прогуливалась с отцом.

— Скоро и сюда доберутся и здесь наведут машинный порядок, — ворчал отец, шаркая ореховой палкой по толстой подстилке из прошлогодней листвы под ногами. Он удалился шагов на двадцать вперед, когда из-за толстого дуба выглянуло крохотное существо сантиметров двадцати от земли, окутанное молчаливой бородкой, в одежде из лопухов и лесного мха. На пористом, как у гриба, личике посверкивали красные смородинки глаз.

— Тсс, — существо приложило палец-корешок к мягкому лепестку губ и подкатилось прямо к ней под ноги. Она обомлела, присела перед ним на корточки.

— Никому не говори обо мне, — сказало существо. — Все равно не поверят и будут давать лекарства, чтобы забыла меня.

Астрик опустилась на лиственный ковер и стала рассматривать крошку.

— Даже отцу — молчок. А то примет меня за мутанта, каких в городе много, и унесет в приют.

Астрик была так удивлена, что не заметила вернувшегося Баата.

— Что ты нашла? Гм, забавная коряга, — он подцепил крошку палкой и отбросил в сторону.

Это насторожило девочку. Выходит, отец видит совсем не то, что она. Когда той же тропкой они возвращались назад, она чуть поотстала от отца и подбежала к дубу. Маленький хозяин леса притаился в дупле, на подстилке из трав, где он отдыхал и по ночам грыз орехи и ягоды. Днем же обычно следил за порядком в своих владениях.

— Возьми на память, — сказал он на своем лесном языке, но Астрик поняла его. Он протянул ей три желудя. — Когда задуют метели, достань их, вспомни обо мне, и я вмиг согреюсь в своем домишке, где зимой хотя и уютно, но не всегда тепло.

Она положила желуди в карман куртки, а чтобы чем-то отблагодарить лесовичка, достала носовой платок с вышитым вензелем.

— Вот. Хочешь, принесу что-нибудь теплое. У меня есть шерстяной шарф, под которым зимой тебе будет тепло.

— Что ты, что ты, — замахал он ручками-коряжками. — Я и платок, извини, не возьму. Лес нельзя захламлять. Как-нибудь выдюжу зиму, хоть и стар стал.

Тут у Астрик слегка закружилась голова, ноги задрожали, и она провалилась в свою обычную сумеречность. А вместо нее перед лесным дивом оказалась Гастрик.

— Мне как раз не хватало такой игрушки! Скорее, папа! Посмотри на этого страшилечку! А вот я ему бороду оторву, чтобы не зазнавался! Ой, он цапнул меня!

— Обычный сучок. — Баат был раздосадован тем, что Гастрик — в который раз! — появилась раньше положенного на целых полчаса. Если так пойдет и дальше, то со временем она может вообще вытеснить Астрик. — Почему ты пришла не вовремя?

— Откуда я знаю, — Гастрик надула губы.

— Значит, и уйдешь раньше, — отчеканил Баат.

…Этот эпизод кое-что добавил к тому, что узнала Ватрина за неделю общения с сестричками. Многое повидала она на своем веку, но впервые встретилась с таким соответствием внешности внутреннему содержанию. Если Астрик бросает кусок колбасы бродячей кошке со впалыми облезлыми боками, то Гастрик эту же кошку загоняет в подвал и расстреливает из духового пистолета. У Астрик слезы на глазах, когда видит какую-нибудь нищенку с плакатом на спине: «Мне негде жить!» Зато у Гастрик подобные люди вызывают злую усмешку и реплику: «Нужно работать лучше!» В душе Астрик — океан любви и милосердия, душа Гастрик заселена демонами разрушения. В одном и том же теле на равных правах умудряются властвовать бог и черт, и порою кажется, что они вступают в единоборство друг с другом.

— Почему ты все время уступаешь злючке? — поинтересовалась Ватрина у Астрик. — Ведь она живет вдвое дольше, чем ты. Как это происходит?

— Не знаю, — Астрик задумалась. — Просто ей не терпится, и я уступаю.

— Тебе, что, нравится так долго пребывать в полусне?

— Нет, конечно. Это надоедает. Но я хочу сделать приятное Гастрик. А самое приятное для каждого из нас — выбираться из темноты.

— Поразительно! — Ватрина с восхищенной досадливостью рассматривала девочку. — Может, ты и вовсе не будешь появляться, чтобы доставить Гастрик совершенное удовольствие?

— Если понадобится… — Астрик улыбнулась, и Ватрине померещилось, что в комнате кто-то ослепительно взмахнул крылом.

— Так не годится, — она сердито сдвинула белесые брови. — Неужели у тебя совсем нет воли? Знаешь ли, что бывает с человеком, у которого пропадает воля к жизни? Он умирает. Ты ведь не хочешь умереть, а?

— Конечно, нет! — испугалась Астрик. — Мне нравится здесь, и я вовсе не хочу все время быть в темноте.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Ватрина. — Поэтому давай придумаем, как бы тебе подольше не уходить.

— И придумывать нечего. Стоит мне лишь захотеть…

— Тогда составим расписание, — предложила она. — Чтобы не было никому обидно, каждый приходит ровно на полтора часа… Если же ты плохо будешь относиться к себе, то однажды не появишься совсем.

Кажется, ей удалось убедить девочку, потому что Гастрик явилась ровно через полтора часа. Рассерженная, недовольная такой задержкой, она отметила свое появление тем, что схватила со стола чашку и швырнула на пол.

— Что случилось? — как ни в чем не бывало спросила Ватрина и, услышав недовольство по поводу долгого пребывания в чулане, строго сказала, что теперь каждый будет приходить на полтора часа.

Марте и Артуру понравилась та строгость, с какой старушка обращалась с сестричками. Для них истинным сюрпризом стал удлинившийся визит Астрик, радующей их сердца, истерзанные одним лишь видом Гастрик. Но если бы все упиралось в ее внешность! Чем дальше, тем больше проглядывал в Гастрик истинный дьяволенок. К Ватрине она ходила с неохотой и как-то заявила, что больше не желает видеть старую образину.

— Да ты на себя взгляни! — не выдержала Марта и прикусила язык, потому что Гастрик и впрямь подошла к зеркалу, долго рассматривала свое отражение и вдруг расхохоталась:

— Что за враки! Это вовсе не я! — схватила с туалетного столика пудреницу и запустила в трюмо.

«Странно, — подумала Марта. — Неужели она до сих пор не смотрелась в зеркало?»

В тот день, прежде чем уйти из дому, Марте пришлось дожидаться появления Астрик. Девочка с удовольствием пошла к Ватрине, в чьем доме находила для себя много любопытного. У нее было то, что уже давно не встречалось в продаже, над чем фантазировали живые человеческие руки. Старинный буфет был уставлен фигурками зверушек из слоновой кости, расписной керамикой, за стеклянными дверцами стояли фарфоровые чашки и блюдца, давно исчезнувшие с магазинных полок, поскольку их заменила небьющаяся ферропластиковая посуда. Непривычно смотрелись и старинные ходики на стене, и резной дубовый сундук. Но самым интересным было содержимое сундука. Когда Ватрина впервые открыла его, Астрик замерла от многоцветия шерстяных клубков, нитяных пасм, расшитых бисером лент и узорчатых кружев. Ватрина покопалась в этом богатстве и вытащила оттуда небольшую деревянную шкатулку из сандалового дерева, на крышке которой была изображена голова красного коня с пламенной гривой.

— Если со мной что-нибудь случится, — таинственно сказала она, — возьми шкатулку и храни в надежном месте до тех пор, пока не заметишь, что конь полностью проявился на дереве. Видишь, уже показалось туловище и две передние ноги, а в моем детстве была лишь уздечка и кусочек головы. Шкатулка досталась моей бабушке от ее прабабушки, и та сказала, что тайна, заключенная в шкатулке, ключ от которой утерян, должна созреть, и тогда шкатулка сама откроется…

— Вы вся какая-то волшебная, — восхищенно призналась Астрик. — Выдумщица!

Ватрина вздохнула. Иногда ей и самой казалось, что она выдумывает свои истории или что ей снятся фантастические сны, которые вспоминаются как реальность.

Однажды она поехала с матерью на юг, к тетке, в маленький приморский городок, днем и ночью продуваемый ветрами. Мать лечила под солнцем больные суставы, а она часами не вылезала из моря. Они возвращались с пляжа, разомлевшие от жары, со свежерозовым загаром на плечах, когда взгляд девочки вдруг приклеился к деревянной лестнице, выглядывающей из глубины квадратного, вымощенного каменными плитами дворика. Лестница круто взмывала к террасе второго этажа старого дома из ракушечника с облупленной штукатуркой, по его стенам ползли вверх лианы темно-зеленого плюща. Возле дома на низкорослой шелковице сидел загорелый мальчишка в трусах, измазанный ягодным соком. Не отрывая от лестницы глаз, Ватрина сунула в руки матери котомку с пляжным костюмом и мелкими шажками засеменила во двор.

— Куда?! — только и успела воскликнуть мать, как девочка стремительно взлетела по скрипучим ступенькам, но на полпути замерла и, слегка покачнувшись, вцепилась в шаткие перила.

— Там никого, хозяева ушли в гости, — сообщил замурзанный мальчишка с шелковицы и пульнул в нее черной ягодой.

Но она даже не обернулась, стояла на лестнице с расширенными зрачками, и ринувшаяся за ней мать уловила то особое выражение лица, которое всегда так пугало. Поднялась, осторожно притронулась к руке девочки, застывшей точно сомнамбула. Ватрина вздрогнула, заморгала. Они спустились вниз, вышли на улицу, и лишь тогда она заговорила:

— Когда-то я жила здесь, меня звали Альтой. У меня была гладкая черная шерстка, длинные ноги и громкий голос. Я спала в прихожей, на коврике, очень любила своих хозяев, а их маленького сынишку часто катала на спине, и хотя он порой колошматил меня, я не обижалась, только иногда, чтобы припугнуть, рычала. Хозяйка звала меня Альтушкой, кормила свежей рыбой, и соседский кот Урка из-за этого был со мной в постоянной вражде. Я обожала хозяина. Может, потому, что от него всегда пахло рыбой, и когда он возвращался с промысла, я чуяла его за квартал. Иногда он брал меня с собой. В один из таких дней и случилось несчастье. Разразился ужасный шторм, фелюгу бросало вверх-вниз, мне стало жутковато, я забилась в какой-то ящик, но долго там не пролежала — фелюгу перевернуло, и я оказалась в воде. Берег был недалеко, я стала грести к нему и вдруг увидела рядом своего хозяина. У него был рассечен лоб, он вяло двигал руками. Я подплыла к нему, подставила свою спину, поскольку была мощной, крепкой собакой. Тут к нам подплыл рыбацкий баркас. Волны долго мешали схватить брошенную с баркаса веревку. Наконец я вцепилась в нее зубами, хозяин схватил ее и подтянулся к борту. Последнее, что я увидела, это как хозяина подхватывают чьи-то руки. Меня что-то ударило по голове — вероятно, швырнуло волной о борт, — небо упало в море, и я пошла ко дну.

Мать слушала рассказ девочки, и у нее сжималось сердце: надо же такое навоображать!

— Еще раз прошу — оставь свои фокусы, — с мольбой сказала она прежде, чем войти в дом родственницы. — И давай все-таки полечимся у Кальфа, говорят, он толковый доктор.

— Ты опять принимаешь меня за сумасшедшую! — в отчаянии воскликнула она, решив никому больше не рассказывать о своих приключениях.

Между тем воспоминания о них с каждым годом наращивались, было тяжко носить их в себе, не выплескивая. Все изменилось, когда вышла замуж за долговязого чудака-садовника, умеющего разговаривать с цветами и деревьями. С ним можно было болтать о чем угодно, именно поэтому и стала его женой, хотя ей не нравились его рыжие лохматые брови. Зато теперь в любую минуту можно было рассказывать эпизоды из своей жизни в облике тунца или белки, пчелы или иволги. Порой чудилось, что и цветущий жасмин под окном, и куст розы, и персиковое деревце, и даже белый валун в дальнем углу сада — все это фрагменты ее прошлых существований. Помогая мужу окапывать деревья, она иногда ощущала странную слиянность со всем, что росло, летало, ползало, плавало, бегало, и, на миг прикрыв глаза, видела чудовищную в своей многосложности мозаику жизни, которая гармонично складывалась, рассыпалась в прах, вновь зарождалась, опять рассеивалась на мельчайшие частички и снова упорно выходила из темноты.

Шестьдесят пять лет прожила она с садовником душа в душу. После его смерти старость начала слишком нахально атаковывать ее, и она стала испытывать нечто вроде досады, особенно усердно грызущей по ночам, пока однажды не сообразила, в чем дело: в этой жизни ей никого не довелось спасти, даже собственного сына не может вызволить из неволи.

В этот раз ей была подарена долгая жизнь будто для того, чтобы иметь возможность вспомнить все предыдущие, лишь в одном имеющие сходство: каждая заканчивалась трагически по той причине, что она бросалась кому-то на помощь, кого-то выручала из беды, опасной ситуации. Ее кромсали, убивали, поедали, но хитроумная природа предоставляла ей чудесную возможность вырваться из тисков мертвой материи, родиться заново.

— А я? Я тоже когда-то жила? — поинтересовалась Астрик.

— Не знаю, — честно призналась Ватрина. — Скорей всего, я мутантка — что-то понапутано в генах.

Для Гастрик Ватрина не повторяла свои мысле-фильмы, — та не проявляла желания ни видеть их, ни рассказывать о себе. Необычно подвижная, Гастрик не могла жить без какой-либо шкоды. Когда Ватрина надоела ей, она решила отравить старушку: насыпала в кастрюлю с гороховым супом полпачки стирального порошка. Но та заметила коварную проделку, быстренько сварила из концентратов новый суп, а испорченный налила девчонке. Делая вид, что хлебает его, Гастрик с замиранием сердца ждала, что будет со старушкой. Ватрина с аппетитом опустошила тарелку и, хитровато поглядывая на отравительницу, пожаловалась:

— Что-то не по себе. Будто мыла наглоталась, — схватилась за живот, застонала и пошла в спальню.

— Ты сейчас умрешь! — испуганно воскликнула побледневшая Гастрик. — Но ты не должна бояться — тебя же природа любит, и скоро ты опять родишься!

— Да, но я ведь никого не спасла и, значит, умру навечно, — деланно прохныкала Ватрина, изумляясь девчонкиному коварству, — разве тебе нисколечки не жаль меня?

— Нет! — покачала головой Гастрик. Однако ее отвислые щеки были бледны, а глаза, казалось, вот-вот выкатятся и упадут на пол.

— Дурочка ты моя, — Ватрина перестала притворяться, поднялась и обняла девчонку. — Никому нельзя желать плохого, даже если кто-то до чертиков надоел. Ведь смерть имеет свойство притягиваться к тому, кто насылает ее на другого.

Гастрик была смущена и даже немного обрадована тем, что все обошлось, поскольку здорово перетрусила от собственной проделки. Но ни она, ни Ватрина в тот миг не подозревали о том, на пороге какого важного события находится каждая из них.

Раз в году, в первое воскресенье июня, отмечали праздник города, и на улицах можно было увидеть много любопытного, ибо в этот день, как никогда, разгорались страсти вокруг вопроса: «Что такое Асинтон?» Но осторожные люди предпочитали в этот день не разгуливать без толку, опасаясь нехороших случайностей.

Желто-сизый туман за ночь развеялся, и проспекты уже захлестнулись автомобилями, когда Гастрик и Тинг вышли из подземки и влились в движущуюся к центру людскую реку, тормозившую движение транспорта. Из белого лимузина, затесавшегося в толпу так, что казалось, будто она выдавила его из себя, как пасту из тюбика, загремел мегафонный голос: «Дорогу! Дорогу!»

Люди боязливо шарахнулись к тротуару. Два отряда мотоциклистов — один в вишневых, другой в синих касках рассекли толпу, освобождая путь двум грузовикам, из чьих оранжевых кузовов виднелось что-то обернутое в светлые ткани.

В центре площади мотоциклы выстроились друг против друга, с грузовиков сняли нечто громоздкое и поставили между машинами. Площадь быстро заполнялась народом.

Крепко держа Гастрик за руку, Тинг весело шнырял среди собравшихся, выискивая место, откуда удобней было бы наблюдать за происходящим.

— Смотри, вон Черепок! — кивнул он куда-то влево, и Гастрик увидела собравшуюся на пятачке перед зданием мэрии группку мутантов.

Загудели мотоциклетные сирены, зашевелились ткани, сползая на землю, и все увидели две фигуры из цветного воска. Как живые, предстали перед жителями города его гипотетические основатели: продавщица Ася и ас Интон.

В красном платье с черным драконом на груди, облокотившись о прилавок, на котором крупными буквами было выведено: «Краски-лаки», Ася задумчиво смотрела вдаль, и в ее рыжем восковом парике темнела брошь, изображающая известное насекомое с откинутыми лапками.

Рядом с другим грузовиком стоял во весь рост мужественный ас Интон в комбинезоне, как веером обмахиваясь моделью самолетного крыла, которым он якобы выписывал в воздухе стихи.

Со стороны голубых касок взметнулась веревка с петлей, зацепилась за шею Аси, и в следующий миг под вопль толпы Асина голова в рыжем парике покатилась по асфальту, восковыми кусками рассыпалось туловище, руки-ноги.

С некоторым запозданием вишневые каски проделали то же с асом Интоном. Затем враждующие стороны проскандировали каждая свое:

— Асинтон — не Асинтон!

Асинтон — не ас Интон! — и бросились подбирать куски своих кумиров, чтобы, аккуратно сложив их в грузовики, в собранном виде привезти сюда же ровно через год. Едва успели они сделать это, как на площадь наползла лиловая тень. Гастрик и Тинг втянули головы в плечи: совсем низко, надвигаясь на толпу, плыл воздушный завод «Брикет», обычно пребывающий за городской чертой, невдалеке от вулкана Керогаз. «Что ему здесь надо? Куда смотрит мэрия?! Безобразие!» — пробежал среди собравшихся ознобный шумок. Величиной с полплощади, завод продолжал снижаться, и вдруг все сразу пришло в движение: толпа заволновалась, засуетилась, кто-то завизжал, засвистел. Казалось, еще немного, и «Брикет» расплющит собравшихся. Но метрах в тридцати от земли он замер, завис над толпой, открылись пять донных люков, и оттуда вылетели стайки миниатюрных голубых и розовых парашютиков с подвешенными к ним квадратами брикетов овсянки, что очень развеселило всех. Тинг поймал сразу два брикета: на одном красовался усатый ас Интон, на другом — Ася в красном платье с черным драконом.

— Отдам один папе, а другой маме, — хихикнул он, запихивая брикеты за пазуху. — Лично мне все равно, кто основал Асинтон.

Гастрик раздраженно наблюдала за снующими, бегающими по площади людьми, и ее наполняло раздражение к этой суете. Когда же увидела, что замечена мутантами у мэрии и ей машут руками, приглашая на свой пятачок, поспешила уйти с площади. И не потому, что чувствовала свою вину перед ними, а потому, что считала себя не мутанткой, а уникумом. Так однажды сказал ей изобретатель Сильвобрук: «Запомни: ты — уникум. Не каждый может похвастать этим».

Она отвернула манжетку платья и, взглянув на часы, заторопилась: через двадцать минут должна появиться Астрик. Вовсе не хотелось, чтобы она сообщила Ватрине, где застало ее превращение. Нужно успеть обмануть старушку, сказать, что бегала домой за играми.

Зато Тинг не спешил — ему хотелось побродить по городу, к тому же он давно не видел Астрик и ждал встречи с ней. Но Гастрик упрямо торопила его.

— Ненавижу, — злобно пробормотала она, когда они подходили к дому Ватрины.

— Кого? — не понял Тинг.

— Всех! — выкрикнула она. — За то, что пялятся на меня.

Тинг хотел было успокоить ее, но из подъезда вышла Ватрина и направилась в их сторону. В ту же секунду Гастрик стала стремительно превращаться в Астрик. Как всегда, это проходило болезненно — девочка упала на асфальтовую дорожку, ее корчило и ломало в судорогах. Внезапно из-за угла вынырнул автомобиль. Тинг едва отскочил в сторону, как раздался скрежет тормозов, крик, и мальчик в ужасе увидел распростертую под колесами старуху, а чуть поодаль — Астрик, которую она успела отбросить в сторону.

— Ватрина! Ватрина! — Девочка пришла в себя и кинулась к старушке, над которой склонился перепуганный водитель.

Она лежала на спине с закрытыми глазами и белым, без кровинки, лицом.

— «Скорую!» — крикнул водитель, бросая Тингу монету, и выругался: — Черт ее дернул под колеса! А ты чего валялась на дороге? — набросился он на Астрик. — Что за идиотские игры? Поедешь со мной в инспекцию.

— Она жива? — чуть слышно пролепетала Астрик, прикладывая ухо к груди Ватрины.

— Жива я, — со стоном выдохнула Ватрина. — Пока… — ее белесые ресницы вздрогнули, она открыла глаза. — Я так долго жила… — с трудом проговорила она. — Знаешь, почему? Я… не раздавила, но и не спасла ни одного кузнечика… не бросила в море, но и не вытащила оттуда ни одного человека. А теперь мне пора… Мое время останавливается. А часы… часы в моей комнате затикают вновь… Я бы с легкой душой отправилась в путь: я вспомнила все и передала тебе… Но я не сделала главного: не спасла собственного сына… Зря ты легла под колеса…

— Это не я, это Гастрик, — всхлипнула девочка. — Ватрина, не умирай!

Старушка слабо улыбнулась:

— А я не умру. Ты разве забыла?.. Прощай, моя девочка. И помни о шкатулке… Не плачь, когда погребут мою старую одежонку — я надеюсь приобрести новую…

Она вздрогнула, глаза ее плотно сомкнулись, и в ту же минуту из окна соседнего дома раздался крик: то ли проснулся, то ли родился младенец.

3

Астрик тяжело пережила гибель Ватрины и не расставалась со шкатулкой: ей чудилось, что там хранится душа старушки. Зато Гастрик пробовала расколоть эту семейную реликвию молотком. Заметив следы ударов, Астрик закопала шкатулку в саду под старым орехом. Но хотя девочки не общались, скрыть что-либо друг от друга подчас не могли — общее подсознание выдавало их. Найдя шкатулку, Гастрик еще ожесточенней попыталась расколоть ее.

Сестры часто удивляли Баатов общими словечками и мыслями. Время исчезновения обе называли пребыванием в чулане и так описывали это: «Проваливаюсь в нечто черно-багровое, после чего обволакивает глухая темнота, и я лежу будто связанная по рукам и ногам, но слышу и понимаю, что говорит сестренка. Часто хочу вмешаться в беседу, подать голос, но не могу — язык прилипает к зубам, мысли путаются при малейшем напряжении».

Однако способность слышать другого и разговаривать с ним так и не развилась и вовсе исчезла, как только они научились читать и писать, поэтому догадались общаться посредством записок и писем. Первое послание написала Гастрик. Подтолкнул ее к этому большой цветной фотопортрет Астрик, который родители повесили в гостиной.

— Кто это? — спросила она у матери.

Марта замялась, а потом ответила с легким вызовом:

— Астрик. Твоя сестренка. — И стала ждать реакции девочки. Та долго не отводила глаз с фотографии, а потом сделала признание, от которого у Марты радостно екнуло сердце:

— Но ведь у нее только лицо меняется, — сказала Гастрик. — А все остальное — мое. Мои руки, ноги, туловище.

— Конечно, — кивнула Марта, обнимая дочь и внутренне содрогаясь от сравнения ее лица с Астрик. — У вас все общее, поэтому вы должны дружить.

— Когда Астрик делала прививку, мне было не очень приятно, хотя боли я не чувствовала, — задумчиво сказала девочка. — Но почему, если ей грустно, то на меня нападает смех, и только противный чулан не дает возможность рассмеяться?

«Тебе нравится твое лицо? — написала Гастрик после этого разговора. — Мне нравится. Но не воображай — это и мое лицо тоже, просто я не могу его увидеть».

«Я с тобой согласна, — ответила Астрик. — Можешь считать мое лицо и своим — мне ничуть не жалко.

Но скажи, почему, когда я печалюсь о Ватрине, ты начинаешь щекотать меня своим неслышным смехом под правой лопаткой? Неужели тебе не жаль старушку?»

«А чего ее жалеть, — последовал ответ. — Она ведь прожила довольно долго, и еще неизвестно, умерла ли».

«Ты права, — обрадовалась Астрик. — В минуту ее смерти я услышала детский крик из окна. А на другой день узнала: там «скорая» не успела забрать в роддом женщину, и она родила девочку. Ее назвали Ватриной. Интересно, что хотя старушка и жила в соседнем доме, родители новорожденной, оказывается, не знали ее… И еще хочу сказать тебе — не трогай шкатулку».

«Разве тебе не интересно, что в ней? — написала Гастрик. — Кто знает, когда красный конь целиком появится на крышке — может, через сто лет. А меня сейчас разбирает любопытство, что там».

Теперь они уже постоянно перебрасывались записками, и так это понравилось им, что каждая, очнувшись после трудного перевоплощения, прежде всего интересовалась тем, что там написала сестричка.

Бааты все больше привыкали к мысли, что у них не одна, а две дочери. Такое впечатление создавалось у всех, кто знал эту семью. К тому времени, когда девочке исполнилось семь и она пошла в лицей, супруги уже привычно говорили: «Когда дети вернутся с занятий…» или «У сестренок сегодня не было арифметики…»

Писали они в разных тетрадках, а поскольку каждая пропускала какой-либо урок, учителя занимались с ними индивидуально. Поначалу из других классов то и дело прибегали поглазеть на необычную ученицу, меняющую внешность, как сказочная лягушка-царевна. Но вскоре привыкли к ней, как и к другим мутантам, которых в лицее с каждым годом становилось все больше. Эти несчастные дети были объектом насмешек и издевательств, но со временем их переставали замечать, как бы вычеркивая из жизни и памяти, и это было даже страшнее насмешек.

Однако не только в лицее, но и во всем Асинтоне число мутантов все увеличивалось, а на домах появлялись плакаты с изображениями маленьких уродцев и надписью: «ПЛАТА ЗА «ПЛАТу». Имелся в виду завод пластиковой тары, отравляющий воду и воздух. Впрочем, сбои в генетическом коде наблюдались и по множеству других причин, нарушающих энергоинформационное поле, из-за чего на улицах Асинтона вдруг появлялись полчища крыс или тараканов, в домах начинали перемещаться и летать предметы, а в речке замечали водяных и русалок. В ученом мире поговаривали, что на дне водоемов затаились в состоянии энергетических матриц и ждут своего часа динозавры, бронтозавры и прочие чудища, и если человек и дальше будет загрязнять среду обитания, то природа забросит его куда-нибудь на задворки как отработанную деталь.

Между тем Гастрик становилась все более озлобленной. Да и как не будешь злой, если никто не хочет сидеть с тобой за партой, зато мальчишки дерутся за право провожать домой Астрик, нести ее портфель. Но как только появляется Гастрик, провожатые со смехом и улюлюканьем разбегаются, и ей приходится отстаивать свое достоинство швыряньем в их сторону учебников или ругательств. Гастрик чувствовала, как душа ее все более превращается в нечто холодное и каменное. На каждом шагу ей хотелось сделать кому-нибудь пакость, даже когда никто не трогал ее. Если же мальчишки дразнили ее лягушкой и корчили рожицы, у нее появлялась ненависть ко всему белому свету, и тогда было боязно подступиться к ней — такой она становилась свирепой и еще более безобразной. Один лишь Тинг понимал Гастрик и всякий раз, когда кто-нибудь донимал ее, старался наказать обидчика и утешить девочку.

Как-то раз Тинг сказал, что знает человека, который во много раз некрасивей ее, потому что и на чело-века-то не похож: какое-то огромное насекомое. Это заинтересовало Гастрик, и она захотела встретиться с ним.

— Я бы познакомил вас, — замялся Тинг, — но обещал кое-кому хранить его местопребывание в тайне. Ты же способна на предательство.

— А, это о доме мутантов, — вспомнила Гастрик. — Но я тогда была совсем маленькой дурой.

— Нет, — твердо сказал Тинг.

На этом разговор оборвался, и лишь через пять лет имел продолжение. За минувшие годы Гастрик прошла хорошую школу злобы, и мало кто мог сравниться с ней в изобретении разных пакостей: то подсунет кому-нибудь в портфель механическую змею, то намажет сиденье парты самовоспламеняющейся жидкостью или обольет чужие учебники вонючим рыбьим жиром. И все это делалось так хитро, так расчетливо, что не успевал гнев одноклассников обрушиться на нее, как она, ускользая от расправы, превращалась в Астрик. В седьмом классе Астрик написала сестре: «Будем дружить, зачем часто ссориться, ведь мы сестренки».

Гастрик не возражала, но в ответ на это предложение вдруг подала сестре идею, очень смутившую ее: «Давай поменяемся лицами. Я немного поношу твое, а ты мое, потом опять станем собою».

Астрик пришла в замешательство. Она знала, что сестра некрасива, но нигде, даже на фотографии, не видела ее, хотя и очень жалела, слыша от взрослых о ее безобразии. Что же, она не прочь временно одолжить ей свое лицо, тем более что чувствовала возможность такого обмена. Как именно он случится, не знала, но была уверена, что стоит захотеть, и это произойдет, но хорошо бы сначала взглянуть на то, что достанется ей.

«Сфотографируйся, — попросила Астрик. — Все-таки я должна знать, какой стану».

Узнает и не захочет меняться, решила Гастрик и пошла на хитрость.

«Я стесняюсь ходить в фотографию, — соврала она, — лучше нарисую себя перед зеркалом».

Астрик согласилась. Читать мысли друг друга они не умели, но действия, поступки не могли скрыть, поэтому Гастрик прилежно уселась перед зеркалом и нарисовала рожицу девчонки — некрасивой, но далеко не такой уродливой, как сама; при этом ей казалось, что поступает она вполне справедливо: отец часто говорил, что они должны делить поровну и радость, и грусть. Вот и поделят.

Рисунок немного опечалил Астрик, но не испугал. Что ж, пусть Гастрик хоть какое-то время побудет в ее внешности, а она походит такой вот губошлепкой с носом уточкой и конопушками. Надо лишь хорошенько сосредоточиться, и все случится, как задумано.

Но прежде, чем пойти на это, она решила поговорить с Тингом. На днях, возвращаясь из лицея, она встретилась с ним, спешащим на соревнования по баскетболу. Постояли, поболтали с минутку, и она впервые заметила, какая у Тинга красивая рыжая шевелюра. Шорты и белая майка подчеркивали стройность его фигуры и золотистую смуглость тела, отчего он казался юным античным богом. Тинг учился в последнем классе лицея, и грустно было думать о том, что он уходит из их общей детской жизни.

— Заходи в выходной, — пригласил он. — Кое-что покажу любопытное.

Она застала Тинга в теплице, где он помогал отцу высаживать цветочную рассаду. Во всем Асинтоне не было более уникальной теплицы, чем у фермера Сакса. Если цветоводы обычно выращивали гиацинты, гвоздики, розы, фрезии, нарциссы и другие праздничные цветы, то Сакс разводил растеньица, некогда в изобилии цветущие на лесных опушках, лужайках, в степях и долинах гор. Здесь можно было увидеть лиловые колокольчики сон-травы и хрупкую лесную ветреницу, застенчивые головки подснежников и изящные росинки ландышей, разноцветные крапинки медуницы и желтые огоньки первоцвета. Сакс гордился своей коллекцией, ибо в естественных условиях эти цветы уже почти не встречались. Приход Астрик обрадовал его — он любил, когда кто-нибудь заглядывал сюда, и можно было прочесть целую лекцию о своих экспонатах, неброских, но ценных, будто самоцветы в диадеме.

— Наступает время, когда самой большой роскошью будут не гладиолусы, не пионы или хризантемы, а такие вот скромные цветы, которые, увы, не сумели защитить себя от варварства людского, — сказал он с пафосом, протягивая Астрик букетик из золотистых горицветов.

Тинг вопросительно взглянул на отца. Сакс понял его. Добродушное круглое лицо его лишь на миг обрело философскую задумчивость, а потом он согласно кивнул взлохмаченной шевелюрой, такой же огненной, как у Тинга:

— Ладно, хвастайся!

Тинг подвел Астрик к небольшому газончику, на котором росли цветы интересной формы: на стеблях с сочно-зелеными листьями висели фиолетово-красные бублики, окруженные изящными лепестками такого же цвета.

— Их почему-то называют башмачками, — сказал Тинг. — Но посмотри вон на тот цветок слева. Точнее, на его листья. Странно, не правда ли?

Астрик подошла поближе и обмерла. Листья цветка были темнее, чем у его сородичей, а по глубокому бархатистому фону будто кто-то вышил серебряными нитями иероглифы древней пиктограммы.

— Рисунок появился недавно, а до этого растение было обычным. Надо бы узнать у Шарпа, что это значит.

— Кто такой Шарп?

Тинг оглянулся на отца, возившегося в другом конце теплицы, и сообщил скороговоркой:

— Я когда-то говорил о нем. Это он не похож на человека. Уже много лет его держат в одном из ангаров на правой окраине города. Мой двоюродный брат там служит стражником. Иногда он берет меня с собою на ночное дежурство. И скажу тебе… Нет, это нужно увидеть собственными глазами.

— А что, Шарп очень умный?

— Не то слово, он умеет читать прошлое и будущее, разгадывать настоящее. — Тинг загадочно улыбнулся. — Хочешь, пойдем сегодня к нему. У моего кузена как раз дежурство ночью. Еще вчера я не решился бы открыть тебе эту тайну, но сегодня… сегодня о Шарпе напечатано во всех газетах.

— Хорошо, — кивнула Астрик. — Мне тоже надо кое о чем спросить его…

В девять вечера они встретились на правой окраине Асинтона, в самом запущенном и грязном районе города. Холмы свалок из автомобильных покрышек, строительного мусора, металлолома то и дело преграждали им путь. Чуть ли не под ногами шныряли крысы величиной с кроликов, и Астрик, прижимаясь к Тингу, повизгивала от страха. Наконец из темноты вынырнули два ангара, возле которых прохаживались часовые с автоматами.

— Дик, — негромко позвал Тинг. — Это я.

— Кто там? — насторожился часовой возле первого ангара.

— Я, Тинг. А это моя подружка.

— А, племяш, — пробасил Дик, оглянулся по сторонам и махнул им: — Быстро!

— Медленно поднялся шлагбаум, что-то зажужжало, засверкала фиолетовая мигалка, и тут же все стихло. Железные двери ангара стали вдвигаться в стены, и Тинг с Астрик юркнули в полутемное помещение. По гулкой бетонированной дорожке, на которой мог бы свободно поместиться огромный лайнер, они прошли к вольеру с частоколом железной решетки.

— Шарп, — почти шепотом позвал Тинг, содрогаясь от страха. Сколько раз он был здесь, но так и не привык к виду этого существа.

Что-то завозилось, зашуршало в темноте, послышался чей-то глубокий вздох.

— Ты спишь, Шарп? — спросил Тинг.

— Слишком часто приходишь сюда, мой мальчик, — прошелестело за решеткой. Раздался невнятный звук — то ли шагов, то ли прыжков, и в вольере зажегся свет.

Астрик зажмурилась. Не столько от того, что тот, кого она увидела, был страшен своим нечеловеческим обличьем, сколько от взгляда его глаз величиной с блюдце, от которых шло пронзительное голубое свечение, которое, как ей показалось, пронзило ее подобно рентгену. Даже закружилась голова.

— Какой обаятельный оборотень, — Шарп опять тяжело вздохнул.

Астрик вздрогнула и открыла глаза:

— Это вы обо мне?

— Да, — кивнул Шарп длинной головой, похожей на отшлифованный янтарь с инкрустацией глаз-бирюзы в оправе острых темно-зеленых ресниц, смахивающих на сосновые иголки.

Немного придя в себя, Астрик набралась храбрости рассмотреть существо. Если бы не громадные глаза, лицо его вполне могло бы сойти за человеческое. Все же остальное напоминало гигантское насекомое с туловищем майского жука или шмеля. Задние конечности были вдвое длиннее передних, он встал на них и оказался метра три ростом, а передние повисли, как лапки кенгуру. Из-за спины Шарпа выглядывали прозрачные голубые крылья. Их голубизна и янтарь головы делали бы Шарпа даже красивым, если бы не чудовищных размеров насекомообразное туловище, лапы и все это при человеческом лице.

— Не обижайся, что назвал тебя оборотнем, — сказал Шарп, и его губы сложились в улыбку, в глазах заиграли радуги, отчего он сразу же перестал казаться ужасным. — Я все знаю. Можешь не говорить, с чем пришла. Но советовать ничего не буду, решай сама. Тинг, — обернулся он к мальчику, — эта прелестная особа хочет поменяться лицом со своей сестрой. Как ты смотришь на это?

— Не может быть! — опешил Тинг. И, получив утвердительный кивок Астрик, схватился за голову: — С ума сошла! Ты ведь даже не представляешь, как выглядит твоя сестра!

— Но ведь дают же люди друг другу свою одежду. Почему же нельзя поменяться лицами? На время.

— Ты уверена, что не навсегда? — вскричал Тинг.

— Решай сама, — повторил Шарп. — Нужно всегда прислушиваться к голосу собственного сердца. Скажу одно — тебя ждут большие испытания, и если ты выдержишь их, все будет хорошо. Но почему ты до сих пор не познакомилась с девочкой, которая родилась в ту минуту, когда не стало Ватрины?

— Ты и о Ватрине знаешь?! — пришла в восхищение Астрик.

— Еще бы, — глаза Шарпа заволокла грусть. — Ведь это же моя бедная мать, у которой когда-то украли меня и заточили здесь.

Сообщение потрясло девочку. Она долго молчала, вспоминая все, что Ватрина говорила о своем несчастном сыне, а потом сказала ему в утешение, что мать все время думала о нем и очень его любила.

— Только не рассказывай, как она умерла, — предупредил Шарп. — Мне все известно. А знаки на листьях, — сказал он неожиданно, обращаясь к Тингу, — ты ведь о них хотел спросить? Так вот, это вовсе не послание с иных планет. Думать так столь же глупо, сколь принимать за инопланетянина меня, о чем сегодня трезвонят все газеты. Нет, я не видел ни одной из них, но знаю, что каждая, как базарная торговка, повторяла слово в слово одну и ту же сплетню. Меня потому и посадили сюда, в военный ангар, что приняли за разведчика иной планеты. На самом же деле я родился в Асинтоне, в доме на перекрестке четырех проспектов, по соседству с «ПЛАТой-А», где выпускают пластмассовую тару, и «ПЛАТой-Б», где ту же тару перерабатывают во вторичное сырье. А поскольку первичного не хватает, то «ПЛАТа-А» из этого, переработанного, опять делает тару, а чтобы «ПЛАТа-Б» работала, отправляет ему свою продукцию, и завод опять перерабатывает ее в сырье, которое отдает «ПЛАТе-А». Эта галиматья длится уже десятки лет, и известный тератолог Вальк уверен, что наибольшее число мутантов дает именно тот район, где расположены эти заводы. Но я, возможно, и не родился бы таким, если бы еще ближе, в двадцати метрах от нашего дома, не работали магнитные катушки «Лабогенжа» — лаборатории генных инженеров. Вот уже сорок лет сижу я под замком, и матери не удалось никому доказать, что я — ее сын, а не инопланетянин. Теперь лишь доктор Вальк может установить мое земное происхождение. Но его ни за что не допустят ко мне. А мой ангар скоро превратят в филиал зоопарка, и мамаши будут приводить сюда своих детишек, которые станут смеяться надо мной, ужасаться мною и швырять в меня хлебные корки. Впрочем, сначала нахлынут ученые и замучают меня дурацким вопросом: «Что такое Асинтон?» Их давно уже ничего не интересует, и даже знание пришельцев из иных миров они готовы использовать на разгадку этого главного для них вопроса, в то время как есть множество более существенных, и если их не разрешить вовремя, случится немало бед. Мне совсем было бы невыносимо сидеть в заключении, если бы я не развил в себе способности, которые помогают мне раздвигать эти стены. Да, я мало похож на человека, — как бы в подтверждение этих слов он развел в стороны лохматые лапки, — и все-таки я человек, потому что мозг у меня человеческий. Магнитная установка «Лабогенжа» натворила бед со многими, замусорила человеческие организмы генами насекомых, животных, птиц. Мэрия скрывает это преступление, пострадавших держат в тайных приютах. Я же вырос в домашнем заключении под опекой любящей матери. А когда вздумал попробовать силу крыльев, был тут же пойман и заточен сюда. Вероятно, я и впрямь очень непохож на мутантов, иначе меня не приняли бы за инопланетянина и не держали бы здесь. Ну вот, теперь вы знаете обо мне все, и я могу признаться в главном. Больше всего я страдаю не от того, что мне не дают возможности летать. С тех пор, как умерла мать, никто, ни одно существо на свете не любит меня. Вы не представляете, как это тяжело, когда тебя не любят.

— Мы, мы теперь будем любить тебя, — сказала Астрик, — ты совсем не страшный, ты просто необычный, но к этому можно привыкнуть.

Шарп растроганно заморгал, глаза его влажно замерцали влагой, их голубое свечение туманом обволокло детей.

— Хотите знать еще одну причину, из-за которой появляются мутанты? Присядьте, я расскажу вам небольшую историю.

Дети опустились на пол, рядом с решеткой. Шарп умостился в углу вольера и шатром развернул над головой два прозрачных голубых крыла.

— В одну из бессонных одиноких ночей мне поведала об этом сама Земля, — начал он, продолжая купать детей в теплом сиянье своих глаз. — Представьте себе, Земля давно решила терпеть до конца, пока хватит сил и духа… Каждый раз, когда огненный смерч прошивает ее чуть ли не до самого ядра, угрожая сорвать с орбиты, она вздувается барханами, и сквозь разломы коры выдыхает смертоносный угар. Ее мощная животворная сила все еще не иссякает, но по артериям уже течет дурная кровь. Асинтонцам кажется, что удобнее и безопаснее ковырять бесплодные лысины пустынь за городом, в то время как в любом месте близко к темечку. Асинтонцы думают, что пустыня далеко от их жилищ, а на самом деле — не дальше, чем от кухни до любой из комнат собственной квартиры. Никому не приходит в голову разжигать костер на кухне, чтобы убедиться, что приготовленная на нем пища вкуснее, чем на газовой плите. Зато это делают в пустыне, но заботятся не о качестве пищи, а наоборот, как бы сварганить блюдо посокрушительней, чтобы не выдержал не только нежный человеческий желудок, но и самая прочная сталь. Не учитывают одного: эволюцию огня. Он уже давно не тот, первобытный, который лишь согревал. Даже средневековые кострища инквизиторов выглядят робкой пробой в сравнении с энергией нового пламени. Завороженные его чудовищным размахом и тайной силой, люди чиркают одну спичку за другой, устраивают грандиозные подземные фейерверки, а тем временем в Асинтоне — рождаются дети с носорожьими лицами и туго закрученными в спираль ушками;

юношам ампутируют ноги, пораженные саркомой;

малышам снится, что горячий пепел засыпает их кроватки;

в асинтонском лесу вырастает странное дерево с белыми листьями, и в его ветвях вьет гнездо не менее странная птица с крыльями, покрытыми кошачьей шерстью;

все чаще людей по утрам будят не петухи и будильники, а карканье ворон;

угрюмо ворчит вулкан Керогаз, но никто не хочет думать о том, что он вот-вот может выплюнуть на город огненную реку.

Терпит, надеется Земля, что ее наконец оставят в покое, прекратят жечь, долбить, сверлить, резать. А недавно решила, если это случится и победит разум, она преподнесет людям самый драгоценный подарок: у них станут рождаться здоровые дети. Так вот, — закончил он, обращаясь к Тингу, — на листьях твоего растения — не что иное, как знаки Земли. Перепиши их и принеси мне. — Только такие мутанты, как я, способны понимать послания природы, — ведь это не она обидела их, а люди, сделавшие ей зло. Природа же благосклонна ко всем своим детям, но особенно чтит обделенных.

Шарп вздохнул, и тут Астрик почувствовала недовольство пребывающей в темном чулане Гастрик, опустилась на пол, дернулась в конвульсии и уступила место сестренке.

— Где это я, Тинг? — спросила Гастрик, протирая глаза.

«Посвящать в наш план родителей ни к чему. Зачем им волноваться? Скорее решай, когда начнем обмен. Мне надоело ждать. Согласна при обмене подольше сидеть в чулане. К Шарпу больше не ходи, он не нравится мне. Мало того, что страшнючий, так еще и сверлит глазами».

Записка не понравилась Астрик. Вдруг пожалела о затее, которая неизвестно чем можем кончиться. Но представила огорчение сестры и написала на клочке бумаги, вырванной из черновой тетрадки: «Завтра в семь утра обменяемся. Ты права — родителям ничего не скажем. Не говори и Тингу и никому в классе. Может, никто ничего и не заметит».

На следующий день в час, когда вместо Астрик должна была появиться Гастрик, девочки сосредоточенно напряглись, и Астрик не ушла в чулан подсознания, но обрела иное лицо. Никогда еще так не ломило все тело; болела голова, а глаза долго не могли открыться — такими свинцово-тяжелыми стали веки. В ушах звенело и жужжало. Минут двадцать она лежала, неподвижно прислушиваясь к себе. По времени выходило, что Гастрик вместо полутора часов пробудет в темноте три. Зато выйдет на свет с новым лицом. Мысль о том, как обрадуется сестренка, увидев себя в зеркале, согревала. Но боязно было встать и посмотреть, как же теперь выглядит она сама. Однако любопытство вскоре подняло ее с кровати. «Раз, два, три!» — шепотом скомандовала она для храбрости и вышла в прихожую, где стояло трюмо. Заглянула в него и обмерла. Не веря собственным глазам, потрогала широкий нос, отвисшие щеки, поводила по-жабьи выпученными глазными яблоками.

Из кухни вышла Марта.

— Ты почему не уступила Астрик? Уже половина восьмого, — рассерженно сказала она.

— Бедная, бедная Гастрик, — бормотала девочка, все еще не до конца уверенная в том, что в зеркале видит собственное отражение.

Марта обняла ее:

— Горе ты мое! Саму себя пожалела, но почему ты не ушла вовремя?

— Мы договорились. Она одолжила мне свой срок.

— А я запрещаю! — возмущенно воскликнула Марта. — Мы должны были пойти с Астрик в лавку, к мадам Фрее, и вот… — Она осеклась, поймав хмурый взгляд дочери.

— Ноги-то у нас не меняются, ты стыдишься Гастрик, да? Тебе приятней ходить со мной?.. То есть с Астрик? — спохватилась она.

— Глупости, — нахмурилась Марта. — Никогда не стыдилась тебя. Но не скрою: с Астрик люблю гулять, потому что ей не приходят в голову такие сумасбродные штучки, как тебе.

— Может, и я так вела бы себя на месте этой бедняжки, — начала было Астрик, но прикусила язык, а потом быстро поправила свою мысль: — Да, может и вела бы себя хорошо, будь такой красивой, как Астрик.

Ее никто не дразнит, поэтому ей жить легче и нет надобности причинять кому-нибудь зло.

— Ладно, собирайся, — все еще расстроенная, сказала Марта.

В городе, мельком заглядывая в магазинные витрины, Астрик как бы осваивала свою новую внешность. Но ярче всего отражалась она в глазах прохожих, и ей от души было жаль Гастрик, прожившую в таком облике целых четырнадцать лет. Но еще не вполне принимая эту внешность за свою, она ощущала ее всего лишь как неудобное, некрасивое платье. «Бедняжка!» — услышала она в свой адрес печальный вздох мадам Фреи, разложившей на прилавке летнюю обувь. Но теперь это даже развеселило: мадам не знает, что эти губы ниткой и выпуклые жабьи глаза принадлежат вовсе не ей, что она лишь на время стала их владелицей. Когда же выходила из лавки, получила сильный пинок в спину и реплику «Страхулетик!» от какого-то красноухого мальчишки, возмутилась, но внешне осталась спокойной, чем удивила Марту: обычно Гастрик бросалась на обидчика с кулаками или корчила рожицы.

— Глупый. Он не может понять, что каждый имеет свою внешность не по собственному желанию, — рассудительно сказала девочка и подумала: «Лишь мне и сестренке выпала возможность хоть ненадолго изменить свой облик».

«Взрослеет», — решила Марта.

В классе заметили, что обычно сдержанная Астрик то и дело норовит исподтишка ущипнуть кого-нибудь или подставить подножку, а на уроках отвечает невпопад, зато Гастрик стала задумчивой, тихой и заметно улучшила отметки.

Через неделю Астрик поняла, что ей все тяжелее ходить с лицом сестренки, и оставила ей записку: «Почему мы не договорились, как долго будет длиться обмен?» В ответ же получила странное послание: «Ха-ха-ха! Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь захочу опять ходить со своим лицом?» — прочитала Астрик, холодея от ужаса. Выходит, Гастрик обманула ее? Не может быть! Переспросила: «Когда все-таки вернем себе прежние лица?» Гастрик написала коротко, с торжествующим восклицательным знаком: «Никогда!» Прочитав это, Астрик расплакалась, потому что знала — без обоюдного желания стать прежней не удастся. Но в глубине души понимала сестру и не судила строго: ей так много пришлось пережить!

Супруги Баат тоже уловили, что с девочками творится нечто странное, но мысль об обмене лицами не пришла им в голову. Грубость Астрик приводила их в изумление, а неожиданно кроткий нрав Гастрик даже пугал. И вот Артур Баат воскликнул однажды: «Такое впечатление, что они поменялись характерами!» Это насторожило Гастрик, и при родителях она теперь старалась быть похожей на сестру с ее голубиным нравом.

Зато Тинг сразу понял в чем дело.

— Я не хочу видеть тебя! — сказал он Гастрик, которая с заносчивым видом крутилась вокруг него в облике сестры, отчего обаяние ее лица куда-то исчезло, осталась лишь холодная надменность.

К Астрик Тинг испытывал сложное чувство сострадания с оттенком прежней неприязни к лицу, взятому у сестры. Он видел, как изменилось выражение выпученных глаз — из злобных они стали печальными — и все-таки уже не чувствовал в себе того благоговения, какое родилось у него в последнее время к Астрик. С грустью встречаясь с ее прошлым обликом, он отмечал, что тот не вызывает в нем никаких положительных чувств: столько жестоких, неприятных черт появилось в еще совсем недавно миловидном лице.

Когда дома никого не было, Астрик подолгу рассматривала себя в зеркале, привыкая к новому облику. Где-то в душе у нее теплилась надежда, что когда-нибудь она станет прежней, а сейчас нужно учиться жить в таком вот виде. Как это Гастрик не догадалась, что если почаще улыбаться даже в ответ на чью-то грубость, любое сердце станет мягче. И отчего люди такие злые? Отчего даже здороваться по-хорошему не желают, а только и слышишь отовсюду: «Брикет тебе на голову!» А ведь когда-то, как говорила Ватрина, все кивали друг другу: «Здравствуй!», что означало: «Живи долго!» И Астрик решила здороваться по-старинному.

— Здравствуй, — сказала она Тингу, когда он пришел сообщить, что Шарп расшифровал рисунок на листьях «башмачка». Мальчик не понял, о чем она… Когда же узнал, что это приветствие их предков, удивился:

— Надо же, какие доброжелательные люди были раньше.

Они поделились новостями. Тинг рассказал о последнем свидании с Шарпом, которого скоро, вероятно, отправят в тайный приют. Астрик же вспомнила о своем визите к девочке, родившейся в минуту смерти Ватрины. Семилетняя егоза прыгала во дворе через скакалку и была так погружена в это занятие, что не сразу обратила внимание на Астрик. Два тощих хвостика с фиалковыми бантиками смешно подпрыгивали в такт движениям девчонки, и внешне ничто не напоминало в ней седоволосую старушку Ватрину. Но вот ее ореховые глаза встретились со взглядом Астрик, и между ними пробежала искра узнавания.

— Здравствуй! — улыбнулась Астрик, переполненная радостью от этой удивительной встречи.

Девочка опустила скакалку.

— Здравствуй! — Она подошла к Астрик и обняла ее.

— Я знаю, ты — Ватрина, по прозвищу Ватрушка! Та, которой было восемьдесят два года, когда она вытащила меня из-под колес автомобиля. Но теперь я старше тебя на целых семь лет, и. это так невероятно и так здорово! А ты, ты помнишь меня?

— Конечно, — кивнула Ватрина и слегка замешкалась: — Но что-то не то… У тебя другая душа…

— Ну да, — радостно согласилась Астрик. — А точнее, другое лицо: мы с сестренкой поменялись лицами.

Ватрина грустно покачала головой:

— Зачем ты это сделала? Впрочем, ты и такой нравишься мне.

— А ты по-прежнему все помнишь? И Белый Куст, и Пестрянку, и Альту?..

— Помню, — серьезно сказала девочка. — Мне опять подарены жизнь и память.

— И не скучно жить заново?

— Что ты! — Ватрина даже обиделась. — Это ведь так здорово: снова быть ребенком, иметь быстрые ноги. Да и любопытство я не растеряла, мне по-прежнему все интересно. Лишь одно не дает покоя. — Глаза ее погрустнели. — Как там поживает мой сынок?

Было так смешно услышать от нее этот вопрос.

— Я долго берегла его, прятала в ванной или на балконе, когда кто-нибудь приходил к нам. Но с возрастом у него стали чесаться крылья, ему захотелось летать. Тогда-то его и поймали. Когда же недавно мои родители прочитали в газете за обедом о том, что в ангаре сидит чудовищный инопланетянин, я так вздрогнула, что облилась чаем. Прошел слух, будто по воскресеньям Шарпа показывают детям. Родители обещали съездить со мной к нему, и вот я жду каждое воскресенье…

Внимательно выслушав рассказ Астрик о Ватрине, Тинг решил немедленно устроить ей встречу с Шарпом. Правда, невозможно было поверить в то, что семилетняя девочка — мать этого чудовищного, доброго существа.

Но когда на другой день они поехали за город, к ангарам, Шарпа там не оказалось. Кузен Тинга, часовой Дик, сообщил, что его отправили в тайный приют доктора Валька, поскольку кто-то все же доказал, что Шарп не инопланетянин.

4

Карьера Грога Казинаки началась с примитивной догадки о том, что человек может почувствовать себя счастливым от какого-нибудь пустяка. На такой вывод его натолкнул голубой бант популярной эстрадной певицы. Полтора часа он порхал по экранам телевизоров, а через пару дней его копию можно было увидеть в прическе каждой второй горожанки. Стоило нацепить этот бант, как выражение лица приобретало благостную значительность. Это и было замечено молодым человеком, ищущим прибыльное дело. Он знал, что у женщин чрезвычайно развит обезьяний рефлекс подражания, что на приманку моды клюют и мужчины, хотя с меньшим пылом. Но чтобы до такой степени быть подверженным первобытной суггестии — это было открытием. Грог Казинаки решил заняться изучением этой человеческой слабости. Две его книги «Что такое мода?» и «Модно ли быть модным?» стали бестселлерами. В процессе работы над ними он постиг механизм распространения моды во всех отраслях культуры начиная от истории костюма и кончая политикой. Он понял, что мода живет и кормится таким плюсом и минусом, как несамостоятельность мышления и безрассудная любовь ко всему новому, даже если оно хуже старого. Жители Асинтона отныне делились им вовсе не на аселюбов и асинтонов, а на тех, кто был подцеплен на крючок моды по причине полной зависимости от чужой воли, чужих мыслей и чувств или стал ее жертвой из-за сильной страсти к кинематографически быстрой смене житейских кадров.

К первой половине принадлежали люди, не имеющие собственного лица. Как на карнавал, они то и дело примеряли самые разные маски. У женщин главной стала маска актрисы. Лишенные стержня индивидуальности мужчины вошли в образ искателей приключений. Обе маски проявляли себя не только в одежде и косметике, но и в поведении. Женщины постоянно играли какие-то роли, а мужчины то и дело придумывали конфликты, а потом старались распутать их.

В своих книгах Грог Казинаки, размышляя о моде, проводил аналогии с природой, где мода проявлялась не менее ярко, чем в обществе, и далее более естественно и живописно. Он восторгался, с каким изяществом все эти бабочки, жуки, кузнечики, которых еще можно встретить за городом, перенимают цвет и форму растений. Подобный принцип и был взят им на вооружение в тот момент, когда судьба распорядилась сделать его главным законодателем мод Асинтона.

Но ни одна душа не догадывалась, что однажды он заключил контракт с представителями верхнего и нижнего слоев Вселенной. Ничего удивительного не было в том, что Летиан и Виазук вышли на связь именно с ним, а не с астрономом, мэром или министром. Грог Казинаки обратил на себя внимание тем, что был человеком, ни от чьих мнений и вкусов не зависящим.

То, что он служит одновременно, как говорится, и богу и черту, стало ясно сразу же. Оба представителя иных миров заявили о себе, явившись в виде голограмм с интервалом в полтора часа, и даже внешне воплощали в себе два противоположных начала. Летиан был похож на шаровую молнию, только в отличие от нее не взрывался над телевизором и отопительными батареями, а излучал ментальное и душевное тепло, рядом с ним хотелось сделать что-нибудь хорошее. Зато Виазук был отвратителен: нечто смахивающее на скальп с шевелящимися волосами.

Оба имели достаточно сверхъестественных сил, чтобы посредством моды диктовать через Казинаки все, что им вздумается. Именно благодаря им Казинаки стал директором странной фирмы под названием «МОДА и АДОМ». В те годы его рабочий день начинался обычно с того, что откуда-то из воздуха возникал Летиан, беззвучно кружил над его головой, обволакивая информационным теплом, когда же удалялся, Казинаки тут же оповещал рекламных агентов о том, что ныне в ходу легкие туники из натурального шелка, блюда из свежих фруктов и овощей, гимнастика под вальсовые мелодии, чтение классиков прошлого, логические игры и философские размышления перед сном.

Часа через полтора являлся Виазук, и спустя несколько минут Казинаки диктовал агентам новый список: ожерелья из черепов размером с булавочную головку, рагу из мяса ласточек, утренняя зарядка под запись воя шакалов, чтение порнографических эссе, игры в задетое самолюбие и облегчающая душу ругань по телефону.

Вскоре Казинаки стал одним из самых денежных магнатов. Он мог купить самолет, обсерваторию, подводную лодку и гордился своей независимостью от всех и всего, эпатируя журналистов тем, что всегда был одет в давно вышедшие из моды джинсы со свитером и ел старомодные котлеты из сои. Самую большую радость ему доставляло звание главного законодателя мод, и порою он ощущал себя чуть ли не наравне с тем, кто раскрашивает в зеленый цвет листья деревьев, одевает в пятнистые шубы леопардов и дарит радужные хвосты павлинам. Лишь одно отравляло существование: тайная сделка с Летианом и Виазуком. Оказалось, что ему не безразлично, кто победит в этом поединке — посланец верхнего или нижнего слоя Вселенной.

Часто Казинаки было обидно за людей — ленятся шевелить мозгами, без разбору клюют на всякие сногсшибательные новшества. Терпение его окончательно лопнуло, когда любимый племянник, следуя моде, нашептанной Виазуком, забил дюжину болонок и сделал из их шкурок палас для игровой, а двоюродная сестра по подсказке Летиана стала распевать гимны в честь какой-то абстрактной добродетели.

После этого Казинаки решил отказаться от потусторонних услуг, и это означало крах фирмы «МОДА и АДОМ». Но не прошло и полугода, как молодой делец возглавил не менее прибыльную фирму, правда, под банальным названием — «СЧАСТЬЕ».

Кто же не хочет узнать, в чем заключается лично его счастье, все хотят, поэтому в вестибюле фирмы всегда было многолюдно. Здесь торговали счастьем на любой вкус, для многих оно воплощалось в образах юноши или девушки, соответствующих собственному идеалу, а кое-кто представлял его довольно скромно: чашечка кофе по утрам, сытный обед, легкий ужин и увлекательный детектив на ночь. Но большинство клиентов фирмы не могли вообразить, что именно сделало бы их счастливыми. И тут приходила на помощь вооруженная ЭВМ психологическая служба фирмы, тонко угадывающая скрытые желания клиентов. Чаще всего эти желания оказывались столь примитивны и смехотворны, что фирме не составляло особого труда удовлетворить их. Наиболее загруженным был «Лик», где работали служащие весьма разнообразной и пестрой внешности — она-то и делала счастливыми тех, кому электронный коллектор советовал обратиться именно в этот отдел. Оказалось, что многие жители Асинтона чувствовали себя несчастными из-за внешнего облика: одних не устраивали собственные габариты, другие кручинились по поводу нестандартного роста, третьи мучительно разглядывали свои носы или фигуры. Чтобы внести комфорт в чью-то душу, фирма как бы невзначай знакомила клиента со служащим, чья внешность гротесково отражала в себе недостатки страдальца, и тогда, скажем, какая-нибудь толстуха, общаясь с еще более обширной в талии работницей фирмы, пусть на короткое время, но ощущала себя изящной. Сложнее было с девицами, перешагнувшими черту двухметрового роста, слишком длинноносыми или имеющими какой-либо иной физический недостаток. Тут выручали мутанты. Но в фирме их работало немного.

Однажды дверь кабинета Грога Казинаки отворилась и вошла девушка, при виде которой директор фирмы похолодел от восторга и ужаса. Со светлыми вьющимися волосами до плеч, в темно-зеленом бархатном платье, красиво облегающем стройную фигуру, посетительница была до того безобразна лицом, что Казинаки, обратившись к ней, предпочел не отрывать глаз от стола с бумагами.

— Известны ли вам задачи нашей фирмы? — спросил он, восторженно думая о том, что из девушки выйдет универсальный агент отдела «Лик». Такую можно показывать любому пессимисту, комплексующему из-за своей внешности: ужаснется и станет веселее смотреть на жизнь.

— Да, — кивнула девушка, — меня ознакомили с работой фирмы.

— Как вас зовут?

— Астрик Баат.

«Какое прекрасное имя, какой чудесный голос и как ужасно лицо бедняжки», — со вздохом подумал Казинаки.

— Какова же, Астрик Баат, основная задача нашего учреждения?

— Облегчать страдания людей.

Казинаки оторвал взгляд от стола:

— Откуда вы это взяли? Разве у нас общество милосердия? Роддом или больница? Наша цель — делать людей счастливыми.

— Но это почти одно и то же. Что такое счастье? Отсутствие страданий.

— Не терплю философствующих женщин, — проговорил он, взглянул на девушку и оторопел: показалось, что в ее лице на какую-то долю секунды промелькнул чей-то иной образ, будто на миг открылась и закрылась шторка, сквозь которую глянул на него ангельский лик. — Что за чертовщина, — пробурчал он, проведя ладонями по глазам. — Итак, уясните себе раз и навсегда: вы должны делать людей счастливыми. Хотя бы на тот срок, пока они разглядывают вас.

Астрик нахмурилась. Она уже ознакомилась с методикой фирмы, но слова директора показались циничными.

В дверь требовательно постучали, и в кабинет, цокая каблучками, ворвалась малютка, в которой Астрик узнала Колибри. Увидев ее, Колибри недовольно взмахнула крылышками широких рукавов, фыркнув, оглядела Астрик с ног до головы и процедила сквозь зубы:

— Эго что, резерв?

— Почему «резерв»? — усмехнулся Казинаки. — Это наша действующая армия.

Колибри хмыкнула, одернула цветастое платьице и, подскочив к директорскому столу, швырнула под нос Казинаки рабочее удостоверение.

— Все, хватит. Рассчитывайте или же направляйте к тем клиентам, от которых меня не воротит.

— То есть? — не понял Казинаки. — Да не суетитесь. Сядьте, успокойтесь. Вас кто-то обидел?

— Третий раз меня вызывают к девчонке-плаксе, и та, увидев меня, не только не начинает улыбаться, но, наоборот, заливается слезами, приговаривая: «Бедная коротышка! Несчастная кроха!» Я же привыкла совсем к иному. Обычно люди умиляются мною и чувствуют себя уверенней. А этой хныкалке жаль меня, и я никак не могу развеселить ее или хотя бы развеять странную мечту о ее пятидесятилетием сыне. Представляете, малявка говорит, что вот уже много лет ей не дают возможности встретиться с сыном, который в пять раз старше ее. Может, она просто ненормальная?

— Я знаю ее, — тихо сказала Астрик. — Это Ватрина. К сожалению, она говорит правду. Тот, кто хочет сделать счастливой эту девочку, должен помочь ей найти тайный приют доктора Валька.

— Расскажите подробней, в чем дело. — Казинаки с вниманием остановил взгляд на жабьем лице девушки.

Когда в электронный коллектор поступила заявка под номером 357, у оператора глаза полезли на лоб. Ибо на сей раз услуги фирмы понадобились не кому иному, как ее директору, Грогу Казинаки.

Вот уже третью неделю его терзала невыносимая меланхолия, и он не мог найти причину этому состоянию: дела его фирмы шли отлично, несколько самых красивых и богатых девушек Асинтона готовы были отдать ему руку и сердце, его узнавали на улице даже дети и домохозяйки. Тем не менее черная тоска так угнетала, что грозила свалить с ног.

Ежедневно ЭВМ, обрабатывая данные о его психофизическом состоянии, давала те или иные рекомендации по улучшению его самочувствия. Но ничто не могло вернуть Казинаки душевного равновесия — ни визиты его потенциальных невест, ни спортивные упражнения, ни самые изощренные гастрономические блюда. Все стало бы на место, если бы удалось узнать, что именно гложет его. Исчерпав все возможности фирмы, его служащие решили развеселить своего шефа. И вот однажды вечером вместо очередной прелестницы, метившей в невесты, перед Грогом Казинаки появилась Астрик Баат со стопкой свежих детективов. Увидев ее на пороге, Казинаки поначалу опешил, а затем рассвирепел:

— Вы посмели прийти ко мне домой, да еще в вечернее время!

— Так распорядился ваш заместитель, — тихо пролепетала Астрик. — Он сказал, что вы больны, что вам нужно человеческое участие…

— Вроде бы неизвестно, какую форму это участие обычно принимает в столь поздний час! Неужели не догадываетесь, что для моего самочувствия было бы сейчас приятней видеть кого-либо иного… — И он запнулся, заметив мрачный огонь в выпуклых глазах гостьи.

— Дорогой шеф, — сказала она как можно спокойней, — я и заходить не собиралась, а только хотела передать книги. — И, сунув стопку в его руки, она повернулась, чтобы уйти, но Казинаки, отшвырнув книги, грубо схватил ее за плечи:

— Стойте! — воскликнул он. — Я наконец понял. — Он повернул Астрик к себе лицом, и глаза его просияли: — Я теперь знаю, отчего схожу с ума. И в этом мне помогли вы: я вдруг вспомнил, как все началось… На следующий же день после моего визита к доктору Вальку.

— Вы нашли его тайный приют? — прошептала Астрик.

— Да! Заходите же в дом, черт возьми!

Он почти втолкнул ее в прихожую.

— Ну, голубушка, теперь я так сразу не отпущу вас. Я должен обо всем рассказать, должен выговориться перед вами, и тогда, надеюсь, моя меланхолия испарится, потому что нам нужно будет принять решение… Да садитесь, садитесь поудобней и не клацайте зубами от страха — я не искуситель молоденьких девиц и не людоед. Но мне чертовски не хватает того, кто внимательно выслушал бы меня. Думаю, эта роль вам очень подойдет. Угощайтесь, — он открыл коробку шоколадных конфет и придвинул ей. — Удивительно, почему я до сих пор не догадался, что причина моей тоски — это ужасное заведение. Ведь после него я три ночи не мог уснуть. Что я увидел там… Да вы в сравнении с его жильцами — просто красавица!

— Спасибо, — грустно усмехнулась Астрик.

— Извините, — спохватился он и все еще в сильном возбуждении стал вспоминать о том, как в пяти километрах от Асинтона ему удалось найти приют, куда упрятали Шарпа. — Мне не составило особого труда пробраться в эту обитель живых карикатур на человека, — не без хвастовства заявил он. — Опять убедился в том, что для меня нет ничего невозможного. — Казинаки открыл дверцу бара, налил в маленькую рюмку крепкого рома и выпил. — Пардон, надо хоть немного расслабиться, — извинился он и сел напротив Астрик. — Так вот, эти полулюди надеются, что доктор Вальк придаст им человеческий облик. Но я разговаривал с Шарпом, и он произвел на меня впечатление самого разумного существа, с каким я когда-либо общался. У Шарпа лишь одна надежда — увидеть когда-нибудь свою мать, хотя она сейчас и младше его. Он сказал, что это избавит ее от страданий. После посещения приюта я потерял покой, но не знал, в чем дело. А сейчас подозреваю, что па проходной работал какой-нибудь моторчик, который наградил меня временной амнезией, и я начисто забыл о приюте. Но увидел вас — и вмиг все всплыло. Боже мой! — Он схватился за голову. — Нет предела подлости людской. Но ведь это самый большой грех — коверкать природу человека. Я не встретил в приюте ни одного существа с нормальным обликом. Только лица делали их похожими на людей. Но что это за лица! В их глазах я прочел все оттенки скорби и злобы за кем-то уготованную им участь. Когда меня завели в помещение, где эти несчастные развлекались игрою в мяч, мне стало дурно, и я еле выстоял на ногах, пока надзиратель отчитывал кого-то зато, что опять не почистил свои клешни. Я смотрел на этих ползающих, прыгающих, скачущих, ковыляющих полу-животных-полулюдей-полунасекомых, и в мозгу стучала мысль: вот он, ад, который сошел на землю из-за нечестивости нашей. Зато позже, не скрою, у меня мелькнула идея: заключить бы контракт с Вальком и оформить парочку этих страшил в служащие фирмы. Вообразите: человеку жить не хочется из-за каких-то мелочей, и вдруг он видит, какой участи избежал, родившись нормальным, не таким, как существо, которое однажды, как бы между прочим, возникнет перед ним. — Казинаки выпил еще одну рюмочку рома, и на его тонком бледном лице проступили розовые пятна. Он запустил ладонь в черную волнистую шевелюру, взлохматил ее, и Астрик улыбнулась — так похож он стал на взъерошенного грача. — Впрочем, что это все я да я говорю, — сказал он. — Что там у вас с работой? Ладится?

Она сдержанно кивнула.

Он насмешливо заглянул ей в глаза:

— Неужели вам нравится влиять на людей своей внешностью?

— Почему бы и нет? Я вижу, что не вызываю дурных чувств.

— Заместитель говорил, что вы удивительная девушка: при таких данных в вас море доброты.

— А почему я должна быть злой?

— На вашем месте это было бы естественно…

— Сейчас кое-кто будет на моем месте, — сказала Астрик, чувствуя приближение той минуты, когда должна появиться Гастрик. И, чтобы шеф не испугался, предупредила с грустью в голосе: — Произойдет нечто неожиданное, но приятное для вас. Однако мы не поговорили с вами о самом важном… Я буду через полтора часа…

Едва она успела произнести это, как Грог Казинаки, увидел стремительную метаморфозу с ее лицом, и потом еще долго, остолбенело смотрел на оказавшуюся перед ним в кресле девушку с холодно-красивыми чертами, совсем не похожую на Астрик.

— Кто вы? — наконец хрипло спросил он, изумляясь случившемуся и любуясь незнакомкой.

— Это я хочу спросить вас, как очутилась здесь и кого вижу перед собою? — грубовато ответила Гастрик.

Пять лет минуло с тех пор, как сестры поменялись лицами. Гастрик всячески ухитрялась сохранить облик

Астрик, действуя на нее то жалостью, то хитростью, а то и угрозами: мол, совсем перестанет появляться, то есть умрет, а вслед за ней эта участь ожидает и ее. За это время Астрик почти смирилась со своим несчастьем, успокаивая себя тем, что все-таки четырнадцать лет была красивой. И хотя каждый день кто-нибудь ранил ее взглядом или репликой, мечта стать прежней не заслоняла того множества забот, которыми она жила. А дел было невпроворот особенно после того, как Тинг сообщил ей информацию, тщательно скрываемую учеными от горожан: оказывается, ровно по той линии, которая разделила Асинтон на две враждебные зоны, под землей обнаружили тектонический разлом, который хоть и медленно, но раздвигается, и кое-где на поверхности земли уже стали проступать трещины, пока не привлекающие внимания, но грозящие катастрофой. Об этом же давал знать глухим ворчанием и вулкан Керогаз, но асинтоны и аселюбы по-прежнему были так заняты всеобщим раздором, что не замечали опасности. Тинг и Астрик с группой молодых людей, называющих себя звонарями, старались обеспокоить горожан тревожной ситуацией: выходили на улицы с трещотками и бубнами, кричали в мегафоны о Великой Трещине, но их принимали за сумасшедших, осмеивали, а порой вылавливали, сажали в машины стражников и увозили далеко за город, чтобы не смущали порядок.

Гастрик раздражало все это. Особенно взбесило сообщение о том, что сестра устроилась в фирму «Счастье». Грога Казинаки она не раз видела на рекламных роликах, поэтому, всмотревшись в человека, пораженно застывшего перед ней, вскоре узнала его по характерно выбритым дугою усикам и узким бакенбардам.

— У моей сестренки губа не дура, — хмыкнула она, встала и, осматриваясь, прошла по комнате. — В такой поздний час сидит у шефа, который не очень милостиво принимает ее одной стопочкой рома, да и та, кажется, предназначена ему самому.

Все еще под гипнозом случившегося Казинаки достал еще одну рюмочку, наполнил ее и протянул Гастрик.

— За наше знакомство, — торжественно сказала она и опрокинула содержимое рюмки в рот. Ей льстило, что она попала в один из богатейших домов Асинтона, и мысленно похвалила Астрик, сумевшую пробраться сюда.

— А вы бесцеремонны, не страдаете излишком скромности, — хмуро выдавил Казинаки.

— Вы правы, я без комплексов, — сказала она, развязно прохаживаясь по квартире, рассматривая дорогое убранство комнат, рисунок портьер, обивку мебели. — Мне кажется, мы бы могли найти с вами общий язык, — она томно плюхнулась на софу, приняв довольно вызывающую позу. — Как жаль, что через полтора часа я исчезну и перед вами опять будет моя сестра.

— Не люблю нахалок, — отчеканил Казинаки, заметив про себя, что девица отлично сложена: стройные крепкие ноги, как у норовистого жеребенка, тонкая талия, высокая грудь. Почему же все это не бросалось в глаза у той, что еще пару минут назад сидела в кресле, со взволнованным молчанием выслушивая его рассказ о приюте? И что за фантастическое перевоплощение?

Будучи прагматиком, который на любые вещи и явления смотрит лишь с точки зрения их потенциальной пользы, Казинаки и сейчас подумал о том, какое великолепное шоу можно было бы устраивать его фирме, демонстрируя метаморфозы этой девицы.

— Вы правы, я не без нахальства, — согласилась Гастрик. — Сейчас без этого не проживешь. Все-таки любопытно — у вас что с Астрик — роман?

— Идите вон! — процедил Казинаки, чувствуя, что готов ударить эту девицу, так внезапно занявшую место своей молчаливой сестры.

После визита Астрик, Грог Казинаки ожил, и служащие фирмы многозначительно переглядывались: надо же, эта добросердечная уродка возродила шефа.

Он же теперь каждый день искал общения с нею. Ее присутствие наполняло его небывалой энергией, ему хотелось кого-то выручать из беды, спасать, мчаться за тридевять земель на помощь. И еще одно странное, неизведанное до сих пор чувство рождалось в нем рядом с этой девушкой: казалось, она заколдована кем-то, и именно ему, Грогу Казинаки, дано освободить ее от злых чар.

Астрик то и дело напоминала ему о Шарпе и Ватрине, но теперь он понимал, что сына и мать разделяет не только пространство, но и время. Даже если им удастся увидеться, то ненадолго: не приведет же девочка это чудовище к своим родителям.

Однажды Казинаки встретил Астрик с Тингом и поймал себя на том, что ему не понравилось, как юноша бережно поддерживал ее за локоть, когда они спускались по лестнице со второго этажа. При этом шеф заметил, что оживленное лицо девушки как бы утратило некрасивость, и на следующий день, пригласив ее в кабинет, поинтересовался:

— Кто этот юноша, который вчера провожал вас?

— Друг детства.

— Этот друг, — сердито сказал он, — искажает вашу фирменную форму.

Астрик поняла, о какой форме речь, и зарделась. Она тоже замечала, что после общения с Тингом, лицо ее на короткое время преображается, в нем будто смутно проступает ее прежний облик. Вот уже второй год, как изменилось ее отношение к Тингу, который из рыжего мальчишки вырос в широкоплечего сильного парня, дающего отпор любому ее обидчику. Впрочем, когда 0н шел рядом, никто и не осмеливался обидеть ее ни взглядом, ни словом. Но больше всего она ценила его верность: с Гастрик Тинг не встречался, хотя его наверняка тянуло пройтись с красивой девицей. Долго уговаривал он Астрик вернуть свое лицо, но потом как-то сразу перестал затрагивать эту тему, точно решил доказать, что девушка дорога ему в любом обличье. Из детской привязанности выросло деревце любви, и, заглядывая украдкой в зеркало, Астрик с горечью думала о своей прежней внешности. Утешала лишь мысль о том, что Тинг любит ее и такой, а Гастрик с тяжелым характером вряд ли кому-нибудь понравилась бы, если бы осталась страшилой. Зато сейчас у сестры много поклонников, и это радовало Астрик.

— Вы поняли меня? — перебил ее размышления Казинаки. — Фирме ни к чему ваши сияющие глаза. Ей нужны глаза-гротеск, глаза-гипербола, чтобы закомплексованные клиенты, заглянув в них, воспряли от мысли: «Надо же, что сотворила природа с этой бедняжкой! Значит, у меня все не так плохо…»

Казинаки знал, что его слова ранят девушку своей жестокостью, но не мог остановиться:

— Интересно, какой комплекс у вашего юноши? Не будете же вы уверять меня, что он ухаживает за вами просто так, из любви к вам.

— Именно из любви, — тихо проговорила Астрик. Ей не нравилось, что шеф смотрит на нее слишком пристально. Когда же Казинаки попросил принести ему вечером домой пару свежих детективов, поскольку он уже прочел доставленную в прошлый визит стопку, у нее мелькнуло подозрение, которое развеселило — уж не заинтересовался ли шеф ее особой? Тому, кто пресыщен всеми житейскими благами, порой недостает самого обычного, и тогда он может прельститься скромной хибарой в каком-нибудь забытом богом уголке, прийти в восторг от полевого цветка, залюбоваться непритязательным пейзажем. Или же обратить внимание на нечто из ряда вон выходящее, как, например, ее лицо… Вероятно, слишком богатые люди страдают от скуки и тоски потому, что нет для них ничего невозможного.

Отсутствие же каких-либо препятствий неизбежно опресняет жизнь, делает ее вялой, бледной и безвкусной, точно неподсоленные спагетти.

— Что, если я приударю за вашей сестрицей? — игриво сказал Казинаки. — Мне бы хотелось узнать, когда я буду целовать ее, вы что-нибудь почувствуете?

— Я и моя сестра — думаем и чувствуем независимо друг от друга, — сказала она.

— Тогда я не стану утруждать себя, — откровенно вздохнул Казинаки. — Тогда мне это неинтересно.

Астрик улыбнулась его признанию, но уже в следующее мгновение огорченно сказала:

— Город в опасности, а вы занимаетесь пустяками. Неужели по утрам вместо соловьев и синиц вас не будят вороны и сороки? Неужели не замечаете, как листья деревьев, едва зазеленев, становятся желтыми, жухлыми и опадают? И разве не тревожат вас по ночам глухие толчки в подземельях Керогаза? Или вас очень занимает вопрос «Что такое Асинтон?». А может, вам неизвестно, что Великая Трещина в некоторых районах города уже так раздвинулась, что детям боязно перепрыгивать через нее?

Казинаки понравился тот пыл, с каким Астрик осмелилась отчитать его. Все вокруг лишь потакали ему и ублажали каждое его желание, а эта девчонка, эта страшненькая мордашка, смеет дерзить…

— Что за трещина? — притворился он, будто не знает, о чем речь, и привел Астрик в недоумение.

— Неужели вы так погрязли в своем золоте, что ничего не видите! — возмущенно воскликнула она.

— Ну-ка, ну-ка, покажите, что там делается, — продолжил он игру. — Будьте моим гидом. Сейчас же! Сию минуту!

Он вывел ее из конторы, усадил в автомобиль, и они помчались по городу.

«Как странно, — думал Казинаки, ловко выруливая по улочкам и переулкам. — Мне так хорошо рядом с этим гадким утенком. — Он даже улыбнулся этому ощущению. — Да-да, мне еще никогда не было так хорошо, как в эту минуту, когда я будто бы невзначай прикасаюсь плечом к ее плечу. Особенно на поворотах».

— Что-то не вижу вашей трещины, — деланно сердитым тоном сказал он.

— Мы плутаем там, где я никогда не была. Не предполагала, что в Асинтоне есть такие сногсшибательные закоулки. Пожалуйста, вырулите к центру.

Но он продолжал петлять по каким-то лабиринтам, упиваясь каждым резким поворотом, от которого кружилась голова и взволнованно билось сердце, ибо при этом Астрик клонило в его сторону, как ни пыталась она покрепче держаться за поручень. Неожиданно автомобиль занесло на просторный проспект, и Казинаки с ужасом затормозил, ибо прямо под колесами оказалась канава шириной метра в два. Она пересекала проспект поперек, скрываясь в парке, и нигде не висел знак запрета.

— Вот видите, — взволнованно проговорила Астрик, — знак еще не успели поставить — выходит, это свежая трещина.

Казинаки молча развернул автомобиль. До сих пор он знал лишь о метафорической Трещине, разделившей город пополам — она была нарисована белой краской и никого не пугала. А тут нечто вполне осязаемое, материальное, через что ни проехать, ни перепрыгнуть. Впрочем, успокоил он себя, возможно, это всего лишь прокладка канализации. Но когда, проехав с полкилометра, натолкнулся еще на одну канаву, точнее земляной разлом, тянущийся уже вдоль дороги метров на триста, стало не по себе, ибо, присмотревшись, он заметил, что разлом, сворачивая вправо, прошел под трехэтажным зданием, которое накренилось набок, угрожая вот-вот рухнуть.

— Что за фокусы, — пробормотал он, выруливая на другую улицу.

— И никто не хочет замечать этого, — с горечью сказала Астрик. — Зато чуть ли не ежемесячно обновляют дурацкие вывески и терзают себя вопросом, что такое Асинтон.

Тут и Казинаки обратил внимание на множество нелепых вывесок и плакатов, развешанных по городу. Они лезли в глаза своей бессмысленной банальностью, хотя висели здесь всегда. Но почему-то раньше он не замечал их глупости. Вывески заманивали, предлагали, призывали, но никого не трогали их вопли:

Машина медленно двинулась вдоль трещины, однако вскоре пришлось дать задний ход, ибо разлом разветвлялся в стороны на десятки маленьких змеенышей. В некоторых местах через трещину были перекинуты мостки, а на отдельных участках ее огородили штакетником, чтобы ненароком кто-нибудь не свалился в довольно глубокий проем.

— Однако странно, очень странно, — продолжал бормотать Казинаки. — Впрочем, приютское чудовище Шарп что-то говорил о земляном змее… Мне показалось, что это фантазия нелепого существа, а сейчас вспоминаю… Да-да, он предупреждал: надо укротить земляного змея. И еще он то и дело повторял фразу, похожую на стихотворную строку: «Об этом говорят цветы у Тинга».

— В то время, как это реальность! — взволнованно сказала Астрик. — Пожалуйста, повторите…

— «Об этом говорят цветы у Тинга».

— Шарп прав, он ясновидящий. А Тинг — это мой друг. Листья его цветов в теплице испещрены серебристыми иероглифами, смысл которых непонятен. Но Шарпу можно верить.

— Значит, твоего друга зовут Тинг? — Казинаки резко затормозил.

— Надеюсь, вы не сделаете ему ничего дурного? — испугалась Астрик.

Казинаки рассмеялся и сорвал машину с места:

— Не волнуйся. Но мне любопытно, чем ты очаровала этого юношу?

Астрик оскорбленно промолчала.

— Совсем иное дело я, — продолжал шеф. — Я тертый калач, мне уже претят красотки любых сортов. А такое растеньице, как ты, — в диковинку. У твоего же сопляка небось еще и не было девчонки. Учти, он красивый парень, и у тебя много соперниц.

Она и без него знала об этом, поэтому не огорчилась. Однако разговор был ей неприятен.

— Сверните, — попросила она. — Там мой дом. Впрочем, через пару минут вместо меня рядом с вами будет сидеть моя сестра.

— Нет уж, увольте, — он повернул руль налево. — Я устал от слишком напористых девиц.

В своей комнате, прежде чем провалиться в темень, Астрик успела заметить нечто, отчего сердце ее вздрогнуло: на крышке шкатулки, стоявшей на комоде, почти полностью проявился летящий конь с огненной гривой.

5

«Мне надоели твои звонари. Постарайся управляться со своими делами до моего прихода — я ведь успеваю улизнуть со свидания вовремя, чтобы не пугать своих ухажеров. Ты же ставишь меня в неловкое положение — мне вовсе не интересно то, что волнует тебя. Вчера, как дура, полтора часа я заглядывала с твоими чокнутыми друзьями в трещину и ничего не высмотрела. Занимайся в дальнейшем этими глупостями сама, а к моему появлению изволь сидеть дома».

Астрик с грустью прочитала записку сестры и подумала: «Какая она все-таки недобрая. Когда хочет избавиться от надоевшего кавалера, сталкивает его с нею, и приходится наблюдать испуг и изумление бедолаги, ставшего свидетелем того, как его красивая подружка превратилась в уродку. Стоило же задержаться пару раз со звонарями, как устроила скандал. Почему моя внешность не делает ее лучше? Тинг говорит, что Гастрик все более портит мое прежнее лицо, оно становится холодно-жестким, черты искажаются. В конце концов оно станет неузнаваемым, и тогда уже никто, никогда не будет любоваться им. Как же быть?»

Грустные мысли прервались приходом маленькой Ватрины: ей хотелось взглянуть на шкатулку.

— А крышка все не открывается, — разочарованно протянула девочка.

— Вероятно, потому что еще не проявился у коня кончик хвоста, — решила Астрик. — Но ждать осталось совсем немного.

— А почему мы все время только ждем? Почему бы не поторопить события? — с этими словами Ватрина приложила указательный палец к сандаловому дереву крышки и тщательно потерла там, где намечался кончик хвоста. Не прошло и минуты, как на том месте вспыхнуло огненное пятнышко, и в тот же миг крышка медленно с мелодичным звоном открылась.

От неожиданности Астрик и Ватрина замерли, затем не сговариваясь склонились над шкатулкой. От того, что они увидели, перехватило дыхание. Дно шкатулки выглядело как окно в сад, нежно цветущий яблоневыми деревьями. 'Под одним из них сидел Шарп, прислонившись к стволу, и печально смотрел прямо в их лица.

— Сыночек, — прошептала Ватрина, и Астрик было так странно услышать это из уст десятилетней девочки. — Где ты и что с тобой?!

Шарп взмахнул лохматой лапкой, его длинная янтарная голова с бирюзовыми глазами склонилась набок.

— Вот мы и встретились, — глухо сказал он. — Встретились, чтобы теперь уже расстаться навсегда.

— Нет! Нет! — воскликнула Ватрина, прижимая шкатулку к груди. — Никогда!

— Моя дорогая, — мрачная тень скользнула по лицу Шарпа. — Я бы тоже не хотел этого. Но, к сожалению, мир не всегда движется нашими желаниями. Будем счастливы и тем, что довелось увидеться в столь тяжелую для меня минуту: надзирателю надоело лицезреть мою необычность, и он от нечего делать хлестнул меня электроплеткой так, что теперь я уже не встану во весь свой гигантский рост, и вряд ли доживу до вечера.

— Где ты?! Я сейчас приеду к тебе! — закричала Ватрина.

— Успокойся, моя маленькая мама, — сказал Шарп со стоном. — Ты уже не успеешь, да тебя и не пустят ко мне. Но не горюй. Кто знает, может, я, как и ты, стану любимчиком природы, и тогда мы еще встретимся… Возможно, это благо для меня — принять иную, более целесообразную, не испорченную людским невежеством и жестокостью форму… А пока еще осталось немного времени, и я хочу сказать… В шкатулке есть второе дно. Откроете его в тот день, когда на главной площади соберется весь Асинтон — а это будет очень скоро. Не удивляйтесь, ни одно явление и ни одна жизнь не обходятся без второго дна, второго смысла… Но люди столь односторонни, что не желают замечать этого. Тингу передайте, что он — молодец: не клюнул на обманчивость позолоты, остался верен своей привязанности и любви. Астрик же пусть помнит: за свое лицо нужно бороться. Впрочем, она это и делает, но не так прямолинейно, как хотелось бы Тингу. А тебе, мама, я благодарен, что в свою новую жизнь ты взяла с собой самое святое — материнское чувство. Именно им согревается все живое… Прощайте, дорогие. И — до встречи!

Шарп слабо помахал лохматой лапкой, и волшебное окно в сад погасло, будто кто выключил его. Дно шкатулки замерцало космической чернотой.

— Ты, конечно, опять будешь скептически улыбаться, — сказал Сильвобрук Артуру Баату, доставая из кейса папку с чертежами. — Но в этот раз я изобрел нечто совершенно необходимое человечеству. — Он взволнованно протер стекла очков о свитер, из которого не вылезал месяцами. — Я понимаю, никому не хочется быть прозрачным для других, все скрывают свои червоточины, потому и не пошло мое «Око» дальше этого дома. Не оценили и магнитосферу для связи с космосом — слишком все зарылись в свои земные заботы и ленятся поднять голову к звездам. Но уж если не обратят внимание на мой аэроноос, тогда можно уверенно сказать, что человечество выродилось и должно уступить место более разумным существам.

— Что же вы изобрели на сей раз? — поинтересовалась Астрик, подавая гостю чашку кофе. — Как я понимаю, аэроноос — это прибор?

— Точнее, установка для передачи мыслей.

— А не опоздал ли ты лет на сто? — усмехнулся Баат.

— Ты имеешь в виду радио и телевидение? Но у меня нечто совсем иное. Правда, и более действенное. Представь себе эдакое устройство, вблизи которого мысль человеческая становится подобна радиоволне, отрывается от своего носителя и улавливается, скажем, всеми жителями Асинтона. Причем, усиленная аэроноосом, эта мысль западает в подсознание человека и в дальнейшем может влиять на его деятельность и поведение.

— Сильвобрук, — воскликнул Баат, — ты опасный человек! Но если в тебе сохранилось хоть немного благоразумия, ты уничтожишь свое чудовищное изобретение!

— Оно не менее чудовищно, чем спички, — обиделся Сильвобрук. — Все дело в том, кто и для какой цели пользуется ими.

— Мне тоже почему-то не очень нравится ваш аэроноос, — задумчиво сказала Астрик. — Но если бы его сконструировали, я бы внушила всем, чтобы прекратили дурацкие споры и драки по поводу названия Асинтона, обратили внимание на Великую Трещину, которая с каждым днем становится все шире.

— Баат, я отдаю свое детище в руки твоей дочери!

— Но что я буду делать с этими бумагами? — растерялась Астрик. — Впрочем, знаю…

— Вот и отлично, — растроганно сказал Сильвобрук, — я почему-то уверен, что ты и есть тот самый надежный человек, кому можно доверить столь опасное изобретение. Конечно, если бы я не был бедным, как церковная мышь, я бы сам занялся его конструированием. Но ведь и ты не богаче… И вот опять выходит, что я зря потратил силы и время. — Его пухлые губы по-детски оттопырились, уши покраснели, и Астрик испугалась, что он вот-вот заплачет.

— Вовсе нет, — сказала она так уверенно, что Баат и Сильвобрук взглянули на нее с удивленным интересом.

На следующий день Астрик пришла в кабинет Грога Казинаки и чуть ли не с порога спросила его:

— Хочет ли самый богатый человек Асинтона стать и самым щедрым, самым благоразумным?

— Не совсем ясно, — насторожился шеф. — До сих пор я не считал себя скрягой, довольно большие суммы жертвовал детдомам и интернатам для престарелых. И что в твоем представлении означает быть «самым благоразумным»?

Астрик рассказала об аэроноосе Сильвобрука. Казинаки долго молчал. Затем, криво улыбнувшись, проговорил:

— Хорошо, я потрачу энную сумму на это фантастическое изобретение. Быть может, тем самым спасу Асинтон. Но буду ли счастлив лично я, Грог Казинаки?

— Разве может быть несчастным тот, кто сделает счастливым других?

— Ты в этом уверена? Какая, однако, ты наивная. — Он с досадой стукнул по столу авторучкой с золотым колпачком. — Кстати, еще раз хочу напомнить о том, что ты катастрофически теряешь фирменный шарм: глаза уже не столь выпуклы, и губы приобрели некоторую полноту. В чем дело? Учти, фирме и мне дорога именно твоя некрасивость, ибо красоточек вокруг пруд пруди… Итак, предположим, я сделаю этот аэроноос. Означает ли это, что можно надеяться на твое расположение ко мне?

— Но я и так уважаю вас.

— Святая простота! — Он рассмеялся и схватился за голову: — Какой ты еще ребенок. Между прочим, я наметил на завтра поездку в приют доктора Валька. Возьмем с собой и ту девчонку, которая уверяет, что Шарп — ее сын.

— Шарп вчера умер.

Казинаки досадливо крякнул:

— Ах ты ж, черт возьми, опоздал! Ладно, неси свои чертежи, найму лучших инженеров, и посмотрим, что из этого выйдет. В конце концов, лестно, что можешь кого-нибудь осчастливить.

Дом на пустыре, неподалеку от «ПЛАТы», давно не привлекал внимания стражников — мутанты вели себя мирно, никому не мешали. Да и не самые заметные собирались здесь. Те же, кто мог внести беспорядок одним своим видом, находились вдали от людских глаз, в тайном приюте доктора Валька.

Никто из городской охраны не встревожился и не заподозрил ничего неладного, когда рядом с заброшенным домом на пустыре появился невзрачный сараюшка. В нем-то и поместили аэроноос Сильвобрука, странной конструкции установку из блестящего никелем металла: между двумя магнитными подушками висела сфера, величиной с футбольный мяч, покрытая пупырышками антенн. Стоило кому-либо оказаться в метре от этой сферы, как его мысли могли не просто стать известны множеству людей, но и определенным образом повлиять на них. Однако никто, кроме Сильвобрука, не знал, как запустить эту адскую машину. Лишь только она обрела реальность и он смог взглянуть на нее, пощупать и убедиться, что чертежи превратились в металлическую плоть, ему стало на миг страшно. По натуре Сильвобрук не был ни властолюбивым, ни тщеславным. Всю жизнь его изобретательская деятельность подогревалась одной лишь любознательностью: сработает ли и каким образом плод его вдохновения? Меньше всего при этом он думал о том, что его изобретение может принести какой-либо вред. Но в ту минуту, когда самый богатый человек Асинтона Грог Казинаки привел его в этот сарай и он увидел аэроноос уже не на бумаге, а наяву, его впервые охватил ужас от содеянного, и захотелось тут же уничтожить аппарат.

— Право, не знаю, что вы задумали, но эта штукенция чем-то смущает меня, — признался Казинаки, прохаживаясь вокруг аэронооса. — А ты довольна? — обернулся он к Астрик, которая, стоя чуть поодаль, тоже с некоторым беспокойством рассматривала аэроноос. Она неопределенно кивнула, и Казинаки нахмурился.

— Между прочим, — сказал он, — я бы хотел отстраниться от ваших замыслов: кто знает, что вы тут задумали. То есть никто не должен и подозревать, что я помог вам.

— Да-да, конечно, — закивал Сильвобрук, зябко поеживаясь и поправляя очки. — Разумеется, ни одна душа ничего не узнает. Вы так великодушны, и я, право, не представляю, чем могу оплатить вашу доброту.

— Что? Доброту? — Лицо Казинаки пошло пятнами. — Это кто сказал вам, что я добрый? — произнес он таким тоном, будто его обвинили в чем-то ужасном.

— Разве это плохо — быть добрым? — растерянно защитился Сильвобрук.

Казинаки хмыкнул:

— В наше время это не модно. Нынче котируются предприимчивость и сила воли. Так что, пожалуйста, не компрометируйте меня. А расчет за все это, — кивнул он на аэроноос, — я надеюсь со временем получить у моей сотрудницы, — Казинаки насмешливо посмотрел на Астрик. — Когда состарюсь, будешь по вечерам навещать меня и вслух читать детективы.

Он расхохотался и быстро вышел из сарая.

— Не понимаю я его, — задумчиво проговорила Астрик.

— Это человек, которому уже ничего не надо, поскольку он обладает всем, что захочет. Единственное, чего он лишен — это твоей симпатии, и поэтому несчастен, — заключил Сильвобрук после некоторых размышлений. — Удивительно, что ты расположила к себе этого монстра. Ох, знала бы ты, как мне сейчас не по себе от своего детища. — Он погладил ладонью никелированную поверхность сферы и вздохнул. — Нужно хорошо все обдумать, прежде чем запустить эту чертовщину. Ты веришь, что мысли звонарей, которых ты недавно так хвалила, очистят воздух Асинтона от злобы, ненависти, раздора?

— Это друзья Тинга, а поскольку я уверена в нем, то уверена и в них, а также в Черепке, Колибри, Шаре, с которыми познакомилась очень давно, но лишь сейчас узнала их души: они мягкие, как котята, и прозрачные, точно вода в артезианском колодце. Их внешняя грубость теперь не обманет меня — просто их слишком много обижали, и они привыкли защищаться колкостями.

Сильвобрук долго в раздумье ходил вокруг аппарата и, не заметив, что Астрик уже сменила ее сестра, размышлял вслух:

— Пользоваться этим аппаратом в общем-то совсем не сложно. Нужно только находиться не далее, чем в метре от сферы, включив сначала зеленый, а затем красный рубильник на щитке. Но есть маленький секрет: при включении красного нужно сказать волшебное слово. И какое, по-твоему? Ни за что не угадаешь! Нужно произнести: «Астрик!» — Он довольно рассмеялся. — А затем все, что будешь думать, воспримут жители города. И вот тут надо хорошенько поразмыслить, какую же информацию мы желаем сообщить, иначе можно попасть впросак, то есть увеличить количество зла и невежества. А этого ох как не хочется. Все-таки я умница, не правда ли? — с гордостью спросил он, но, оглянувшись, обнаружил, что в сарае никого нет — Гастрик постаралась незаметно улизнуть. То, что она увидела и услышала, ошеломило ее, но она сразу же сообразила, что речь Сильвобрука предназначена не для ее ушей, и нужно сделать вид, будто она ничего не слышала. Да и сам изобретатель, поймав себя на размышлениях вслух, нахмурился, однако, увидев, что находится в сарае один, облегченно вздохнул: какой бы девушка ни была милой, а никто, кроме него, не должен управлять аэроноо-сом. Закрыв сарай на ключ, он отправился домой, будучи уверен в том, что если даже кто-то проберется сюда, включить аэроноос ему не удастся без знания звукового ключа.

Спрятавшись за угол сарая, Гастрик проследила за тем, как Сильвобрук подергал запертую дверь дома и, пожав плечами, сутуло удалился в сторону «ПЛАТы».

— Ин-те-рес-но, — произнесла она врастяжку, — И даже очень. Этот старый дурак, всю жизнь просидевший за головоломками из чертежей и железок, кажется, изобрел нечто пограндиозней своего «Ока». Я буду последней дурой, если не попробую поработать на этой нелепой машинке. И очень даже удачно, что в доме нет никого из этих уродов-мутантов. Вот только открыть бы дверь…

Она вышла на пустырь за камнем поувесистей, чтобы сорвать замок, и, пока бродила по траве, в голове горячечно прокручивались похожие на бред размышления Сильвобрука: включить сначала зеленый рубильник, затем красный и произнести: «Астрик». Она даже фыркнула при этом: тоже мне, нашел волшебное слово. А что там потом? Ах да, потом можно думать все, что захочешь, и все жители Асинтона услышат твои мысли. Но этого мало. Они будут твоим мыслям повиноваться! И эта чертова перечница Сильвобрук, надоевший своими нравоучениями, которые всегда сводились к одному: «Будь такой же благоразумной, как твоя сестрица!», станет танцевать под ее дудку. И даже капризный ловелас Казинаки, оскорбивший ее тем, что предпочел ее красоте уродство Астрик, — видите ли, у нее доброе сердечко! Ха-ха-ха! — даже он подчинится сигналам ее мозга. Неужели это исполнимо? Восхитительную вещь придумал Сильвобрук! На глаза попалась завалявшаяся в траве проржавленная железка — то ли кусок водопроводного крана, то ли часть какого-то механизма. Гастрик подняла ее, попробовала тяжесть железа на ладони и пошла к сараю. Замок не поддавался. Грохот ударов разносился по пустырю и привлек внимание дежурившего неподалеку стражника. Увидев его, Гастрик сделала вид, что ремонтирует дверь, поспешив отбросить железку в кусты.

— Что ты делаешь здесь, красотка? — игриво поинтересовался стражник, беззастенчиво осматривая девушку с ног до головы. — Уж не надумала ли что-нибудь украсть? Учти, сам Грог Казинаки попросил присматривать за этой развалюхой. Уж не знаю, что за богатство в ней хранится, но велено наблюдать, не вертятся ли тут какие-нибудь подозрительные личности. И вот я вижу такую личность, — стражник фамильярно взял Гастрик за подбородок.

Она кокетливо улыбнулась, встряхнула гривкой волос и, приняв вызывающую позу, сощурила глаза.

— Милый, — томно сказала она. — В этом сарае мы с тобой, между прочим, могли бы неплохо провести время. Так что не пугай меня, а лучше помоги отомкнуть дурацкий замок.

Стражник молодецки поправил черную фуражку с золотой кокардой, изображающей знак вопроса на фоне буквы «А», что символизировало неразгаданную тайну названия города, вынул из кобуры пистолет и ударил им по замку так, что тот отлетел.

В эту минуту раздался прерывистый сигнал дежурной машины, стражник вздрогнул, оглянулся и, увидев, что это сигналят ему, бросился через пустырь к стоявшему возле покинутого им поста желтому автомобилю.

— Вот и отлично, — пробормотала Гастрик и уже было собралась юркнуть в сарай, когда из-за куста шиповника прямо на нее вышел низенький человек с голой блестящей головой, и она узнала в нем Черепка.

— А, это ты, — обрадованно протянул он. — Наконец-то пришла. Впрочем, я знал, что мы встретимся, раз твоя сестренка стала наведываться к нам.

Недовольная тем, что сорвали ее замысел, Гастрик, однако, пошла с Черепком в дом, куда вскоре явились Колибри, Шар и двое очень странных юношей, сиамских близнецов — вместо волос их головы были покрыты красной рыбьей чешуей, а в том месте, где плечи и бока соединились, висело нечто, похожее на два длинных пушистых лисьих хвоста, берущих начало где-то под плащами-накидками. Гастрик так неприлично уставилась на них, что левый близнец скорчил страшную рожицу, а правый вежливо сказал:

— Девушка, театр находится в двух кварталах отсюда.

— А зачем мне театр? — не поняла Гастрик. — Сроду не была там. Да и по телевизору не люблю смотреть спектакли. А вы почему такие?

— Потому, что на свете много людей, столь же невежественных, как ты, — вмешался в их разговор Черепок и досадливо добавил: — Неужели тебя не научили тактичности?

— Тактичны живодеры, ловящие бродячих собак и кошек биоловушками, которые благоухают свежей рыбой и мясом, а также мамзели, продающие билеты в музеи Аси или аса Интона. Остальным быть тактичными просто смешно.

— Ну и девчонка. Откуда взялась? — возмутился левый близнец. — Может, ты, как невоспитанные мальчишки из нашего двора, подойдешь к нам и погладишь нас по нашим необычным головам, чтобы убедиться в том, что мы не носим париков?

— Именно это я и хотела сделать, — ничуть не смутилась Гастрик, подошла к юношам, но они цепко схватили ее за руки.

— Не троньте! — взвизгнула она.

— Мы научим корректности эту птаху, — процедил левый близнец. — Смотри, если тебе так интересно! — С этими словами он сорвал плащ-накидку с себя, а затем со своего брата, подтолкнул его, и оба повернулись к Гастрик спинами так, что она увидела основание их длинных лисьих хвостов — они начинались в том месте, откуда обычно растут хвосты у всех животных.

— Батюшки! — Гастрик всплеснула руками и расхохоталась. — Ну и диво!

— Ладно, хватит паясничать, — рассердился на близнецов Черепок. — Мы собрались здесь для более важных дел. Когда придет сестра? — поинтересовался он.

— А я не устраиваю вас? — вызывающе сказала она.

— Нет, — отрезал Черепок. — Ты не любишь людей.

— А за что их любить? За то, что больше половины жизни слыхала от них лишь гадости? — брякнула она и прикусила язык, поймав себя на том, что проговорилась — здесь никто не знал о ее прежнем лице. — Вот и еще один, кто ждет не дождется моей сестрицы, — с неудовольствием бросила в адрес возникшего в дверях Тинга, который, увидев ее, заметно помрачнел: обычно он с точностью до минуты знал время появления Астрик, но каждый раз, когда что-либо мешало ему правильно сориентироваться во времени и на ее месте оказывалась Гастрик, он расстраивался. Так вышло и сейчас. А все из-за штучек этой злючки — всегда старается урвать себе хоть одну лишнюю минуту и тем самым срывает рассчитываемое им время. Теперь же из-за нее задерживается очень важное собрание, куда вот-вот должны прийти еще и звонари. Вовсе не нужно бы знать Гастрик об этой встрече.

Пятеро звонарей — трое юношей и две девушки — ввалились в дом шумно, весело, с задиристыми шуточками. Гастрик придирчиво осмотрела их, но, не найдя ни одного признака мутации, съехидничала:

— А вы, вероятно, скрытые уроды?

Пришедшие удивленно переглянулись. Один из них, симпатичный юноша с длинными волосами, заплетенными сзади в косичку, перевязанную голубой тесемкой, в свою очередь, спросил:

— Вероятно, и ты скрытая уродка?

«А ведь попал в точку», — зло подумала Гастрик и, взглянув на наручные часы, отпарировала звонарю: — Через пару минут буду явной.

Так не хотелось возвращаться в темноту. Ну ничего. Главное, чтобы не обнаружили сарай открытым и чтобы сестрица не ушла домой.

Она спешно черканула Астрик записку: «Мне еще надо зайти к приятелю, он живет неподалеку, так что не уходи отсюда», передала ее Тингу и юркнула за дверь. Отыскала в траве замок, быстро приладила его к двери и едва успела вернуться в дом, как ее сменила Астрик. Звонари с испуганным сочувствием наблюдали за происходящим на их глазах перевоплощением. Наконец, изменившаяся до неузнаваемости девушка очнулась, медленно поднялась с пола, где ее застала метаморфоза. «Опять не позаботилась о том, чтобы не валяться, — с горечью подумала Астрик. — Я ведь не падаю, где попало. Неужели не понимает, мне неприятно это? Или нарочно таким способом унижает меня?»

Она оглядела присутствующих и, увидев Тинга, улыбнулась. Однако он почему-то отвел глаза. Рядом с ним, интимно положив подбородок на его плечо, расположилась рослая девица с гривастой головой и раскосыми глазами. Она с таким любопытством и выжиданием смотрела на нее, будто сидела в цирке, на арене которого демонстрировали забавные фокусы. «Неужто обзавелся подружкой?» — мелькнуло у Астрик. От этой мысли перехватило дыхание, но она быстро взяла себя в руки и, стараясь ничем не выдать вдруг охватившего ее волнения, спокойно сказала:

— Здравствуйте! Вот я и пришла!

— Брикет тебе на голову! — по привычке поздоровались близнецы и остальные звонари. Мутанты же и Тинг ответили забытым «Здравствуй!». К ней подошел Черепок, подал руку и усадил в кресло.

— Астрик, ты продолжаешь стремительно терять свою форму, — пропищала Колибри. — Шеф вчера при мне жаловался первому заместителю, что скоро ты станешь обычной дурнушкой и ни у кого из клиентов не будешь вызывать сострадания. А это значит, что тебе могут предложить уйти из фирмы.

Для Астрик это не было открытием. Но то, что в последнее время происходило с ней, было ей неподвластно, порой казалось, что лицо ее очень медленно, с трудом, но все же обретает прежние черты, по той причине, что она любит Тинга и очень хочет нравиться ему.

Однако ни разу не было так больно при мысли о своей некрасивости. Когда же еще раз встретила заинтересованный взгляд девицы рядом с Тингом, впервые захотелось исчезнуть, превратившись в Гастрик.

— Друзья, не будем терять время на пустые разговоры, — слегка торжественно начал Черепок. — Холодильники продолжают сталкивать людей лбами по пустякам. Утром у большого гастронома произошла стычка из-за того, что на полки выбросили копченую колбасу в целлофане с этикетками, на которых было написано: «Коль приснился страшный сон, виноват в том Асинтон». А в соседнем отделе продавали банки джема с такими же стихами на крышках. То есть поклонники Аси не нашли ничего в поддержку своего кумира. Оттого и началась заварушка: покупатели стали швырять друг в друга и в продавщиц сырыми яйцами и пакетами с молоком и соком. А потом раздался взрыв, все заволокло дымом, когда же он рассеялся, многие оказались вымазанными с ног до головы в саже. Тем временем звонари восточной и западной зоны зафиксировали расширение Великой Трещины еще на десять сантиметров, а наблюдатели у залива видели над Керогазом странное облако розового цвета, что дало им основание еще раз предположить возможное извержение. Но сегодня мы, как никогда, сильны. В наших руках оружие, которое способно облагородить жителей вашего города. Впрочем, об этом подробней расскажет Астрик.

Забыть обиду на Тинга, приведшего с собой гривастую девицу, было не очень просто, и все же Астрик попыталась это сделать, с жаром рассказала о возможностях аэронооса и предложила составить четкую формулу внушения, которая так подействовала бы на асинтонов и аселюбов, что они очнулись бы и наконец увидели: истинная угроза Асинтону исходит отнюдь не от названия города, что пора прекращать пустые дебаты и приниматься за дело. Пусть все поднимут вверх головы, увидят чадящую над городом махину брикетового завода и скажут: убирайся отсюда и не закрывай нам звезды!

— А потом, — закончила Астрик, прижимая к пылающим щекам ладони, — каждый пусть подумает о чем-нибудь таком, после чего люди изменились бы в лучшую сторону.

— Прежде всего, — глухо проговорил Шар, колыхая своим необъятным животом, — не мешало бы нам прочистить свои собственные мозги, они заржавели от атмосферы недоброжелательства.

— Как все это занимательно! — пискнула Колибри, с аппетитом дожевывая яблоко. — Мне, например, хочется всем внушить уважение к нам, мутантам, чтобы не глазели на нас и не отпускали вслед нам едкие реплики. — Ее сморщенное личико печально скукожилось, она заморгала редкими ресницами, веки ее покраснели.

— Все это чепуха, — сердито сказал Черепок. — Я уже давно не обращаю внимания на такие мелочи. Сейчас не это главное. Мне вот мечтается напомнить людям о том, что они слишком зарылись в тряпки и семейные дрязги, между тем как есть нечто более замечательное — скажем, музыка, книги, живопись. Я бы повторял им слова своей песенки: «Нёбу небо не продай!»

— А я, право, не знаю, о чем и думать перед этим аэроноосом, — смущенно признался звонарь с косичкой, делающей его похожим на картинного лорда или маркиза.

Девица рядом с Тингом томно потянулась и, шаловливо обняв его, спросила:

— Интересно, а что требуется от нас? Может, нам просто думать о том, что мы нравимся друг другу? По-моему, этого достаточно, чтобы люди стали хотя бы чуть-чуть мягче.

Астрик захотелось крепко закрыть глаза и навсегда провалиться в свой чулан. Почему Тинг такой жестокий? Зачем он привел сюда эту гривастую? Чтобы сразу, одним махом, разделаться со своей подругой детства, которая, вероятно, надоела ему?

Заспорили о чем-то сиамские близнецы, стали что-то горячо доказывать звонари, и Колибри почему-то задели их доводы, но Астрик уже плохо воспринимала происходящее. Спазм удушья сжал горло, она поняла, что если не выйдет на воздух, то ей будет и вовсе дурно, встала и медленно направилась к двери. Однако на крыльце поняла, что ее желание провалиться в чулан исполняется, то есть она раньше времени проваливается в черноту полубытия, куда токи жизни доходят в виде слабых, почти неосознаваемых ощущений. Едва успела преодолеть пять ступенек, как в голове зашумело, почувствовалось близкое присутствие Гастрик, и за секунду до того, как открылся люк чулана, услышала отчаянный голос Тинга: «Астрик, не уходи!» Но оцепенение уже разлилось по телу, сковало члены, и под ногами разверзлась крышка люка.

— Ты опять вылезаешь раньше времени! — Тинг стоял, склонившись над Гастрик, распростертой на земле, и смотрел на нее так зло, что она съежилась.

— Не могла выбрать место помягче, — проворчала она, вставая. — Тебе-то какое до меня дело! — набросилась она на Тинга. — Иди к своим уродам.

В сердцах тряхнув чубом, Тинг взбежал по ступенькам и хлопнул дверью.

— Ничего, вы еще все пожалеете, что цепляетесь ко мне, — проговорила Гастрик сквозь зубы, и ноги сами понесли ее к сараю. Дрожащими руками она легко сняла сорванный замок. Убедившись, что никто не видит ее, вошла в сарай. Плотно прикрыв за собой кованую дверь, щелкнула железной задвижкой и осмотрелась.

Круглое, похожее на корабельный иллюминатор окно, сквозь толстое, бронированное стекло которого просматривался дом мутантов, а левее — дежурный пост стражника у трассы, ведущей в центр города, было слегка задернуто черной шторкой. Гастрик отодвинула ее, встала поближе к сфере лицом к окну так, чтобы видеть все, что будет происходить на пустыре и дальше, в поле обзора, и, протянув руку к щитку, опустила вниз сначала зеленый, а затем красный рубильник. «Пусть все выйдут из дома напротив», — подумала она и замерла в напряжении. Но ничего не случилось. Ах да, забыла сказать волшебное слово! Выключила рубильники и включила их заново, громко произнеся перед включением красного: «Астрик!» Тут же на крыльцо высыпали мутанты и звонари. «Пусть теперь попляшут», — решила она. Сердце заколотилось в радостном испуге, впервые ощутив сладость власти. Когда же увидела, что собравшиеся на крыльце сбежали вниз и стали выделывать перед домом немыслимые антраша ногами, взвизгнула от восторга и выкрикнула: «Пусть весь Асинтон пляшет и хохочет!» На дежурном посту замаячила фигурка стражника, откидывающего коленца в присядке. Один за другим останавливались на трассе автомобили, из них выходили пассажиры и водители и тоже пускались в безумный пляс.

— Вот это да! — восторженно шептала Гастрик, завороженная содеянным. — Пляшите, пляшите до упаду, а через минуту начнете рыдать, как когда-то это делала я, обиженная вашими дразнилками и оскорблениями. Ах как чудесно быть всемогущей! Как замечательно управлять всеми! Ладно, хватит плясать, начали плакать! — И услышала дружный, приглушенный стенами сарая вой. Мутанты и звонари бросились на землю, стали кататься по ней, биться головами и рвать на себе волосы. — Великолепно! — Гастрик зааплодировала, ощущая себя великим режиссером, которому удалось поставить удивительный спектакль. — А теперь, — сказала она тоном строгой детсадовской воспитательницы, — встали на ноги, взялись за руки и запели: «Стоит над Асинтоном смог, живет здесь тот, кто выжить смог».

Сильвобрук готовил холостяцкий обед из супного концентрата, когда вдруг его обуял беспричинно дикий хохот, он затрясся так, что ложка, которой помешивал суп, вылетела из кастрюли. С трудом выключил он плиту и, уже понимая в чем дело, достал из кладовки мотошлем, надел его и выскочил из дому. Хохот его тут же прекратился. В напряжении думая о самом ужасном, что могло случиться, Сильвобрук быстро забежал в гараж, вывел оттуда мотоцикл и погнал на нем к пустырю. «Как хорошо, что у шлема оторвался ремешок, пришлось чинить его, а потом оставить в кладовке, — подумал он. — Или это я подсознательно оставил его там, предвидя возможность случившегося? Что бы там ни было, а шлем, как я предполагал, хорошо экранирует от чьей-то подлости. Кому же это удалось пробраться в сарай? Боже мой, что творится кругом!»

Он ехал по улицам города, вмиг превратившегося в сумасшедший дом, и холодный пот липко приклеивал к спине рубаху, влажно ощущался на ладонях.

Троллейбусы, автомобили, автобусы замерли по команде чьей-то злой воли. Пассажиры, прохожие, стражники в будках, продавцы за витринами магазинов корчились от смеха, а потом внезапно стали рыдать и кататься по земле и по полу. Вой и визг захлестнул весь Асинтон, и, подгоняемый этими дикими звуками, Сильвобрук мчался к пустырю, объезжая застывший транспорт. На ходу заметил несколько мотоциклистов и дорожных рабочих в касках, в недоумении взиравших на происходящее. Было жутковато при мысли о том, что подобную картину можно увидеть в конторах, школах, заводских цехах, в любом учреждении и жилом доме. «Однако хулиган не очень изобретателен», — решил Сильвобрук, услышав, как уличный хор затянул: «Стоит над Асинтоном смог…» Когда же вслед за этим люди стали бухаться на колени и, подняв глаза к небу, восклицать: «Девушка Гастрик — самая прекрасная в Асинтоне! Живи и славься, славься и живи!» — ему стало смешно, и страх от царившего вокруг безумия исчез. Вот оно что! Оказывается, это дело рук зазнавшейся дочки Баатов! Ну и ну! Однако нечего бояться чего-то ужасного — у этой дурочки довольно примитивная фантазия. Но, вероятно, догадалась закрыться изнутри.

Неподалеку от пустыря он остановился и забежал в хозяйственный магазин. Не обращая внимания на стоявших на коленях продавщиц, схватил с полки железный лом и, вновь оседлав мотоцикл, помчался, мысленно прокручивая свои будущие действия.

Еще издали заметил перед домом беснующихся мутантов и звонарей. Двинул мотоцикл прямо по заросшему травой, в рытвинах и кочках пространству. Соскочив с седла, подбежал к стоявшему на коленях Тингу, схватил его за руки, воздетые к небу, и силком потащил к сараю — все-таки парень более мускулист, чем он, но тот упирался, восклицая восхваления Гастрик. Тогда Сильвобрук снял с головы шлем, надел его на Тинга, и тот, вмиг сообразив, что от него требуется, схватил лом и побежал к сараю. Не без труда Тинг сорвал дверь с петель и, вбежав в помещение, остолбенел: рядом со сверкающей никелем сферой стояла вовсе не Гастрик, присвоившая себе прекрасное лицо сестры, а еще недавно любимая им Астрик, которую он час назад оскорбил присутствием своей новой подружки Лолы. Но что за внешность была у нее! Если последнее время губы и глаза девушки уже приняли почти человеческий вид, то сейчас лицо ее стало как у прежней Гастрик и даже ужасней оттого, что это было лицо девушки, а не девочки. И вдруг он догадался — перед ним и есть Гастрик, к которой вернулся прежний облик. Тинг подбежал к ней, схватил за плечи и оттащил от аэронооса. В сарай вошел Сильвобрук, поднял с полу лом и, размахнувшись, ударил им по щитку с рубильниками. В сарай вбежали мутанты и звонари.

— Я изобрел чудовище, к которому не должны прикасаться ничьи руки — ни злых, ни добрых людей, — сказал Сильвобрук тяжело дыша и вытирая ладонью лоб. — Сегодня я понял, что нельзя доверять никому, если даже ангельская душа этой девушки сотворила такое…

Тинг схватился за голову:

— Да вы же ничего не поняли! Это не Астрик, а Гастрик, к которой вернулось ее настоящее лицо! Это она издевалась над горожанами и теперь наказана: вновь стала похожа на жабу, и мне совсем не жаль ее.

— Что вы наделали, Сильвобрук! — с отчаянием сказал Черепок.

Гастрик, забившаяся в угол и до смерти напуганная тем, что ее застали на месте преступления, неожиданно встрепенулась и хрипло закричала:

— Зеркало! Дайте мне зеркало!

Колибри достала из кармана куртки крохотное зеркальце и поднесла его к девушке. Выпученные глаза Гастрик с минуту не мигая смотрели на свое безобразное отражение, затем она медленно осела на пол, облик ее стал стремительно меняться, и вскоре все увидели вместо нее Астрик, такую, какой она была раньше и даже лучше. Она открыла глаза, осмотрелась, прислушалась к чему-то внутри себя, и вдруг ее прекрасное, одухотворенное лицо на миг затуманилось болью.

— Гастрик! — прошептала она, глаза ее наполнились слезами. — Бедная сестричка… Она умерла…

— Как? — не понял Тинг.

— Она больше никогда не появится вместо меня, — всхлипнула Астрик.

— Вот и хорошо, — сказал Сильвобрук и несколькими ударами ломом со всего плеча окончательно разрушил аэроноос.

Тинг подошел к Астрик, помог ей встать.

— Но ведь это замечательно, что ты теперь всегда будешь такой красивой! — восхищенно сказал он и покраснел, вспомнив о своем предательстве.

— Неужели ты не понимаешь, как тяжело терять близкого человека? — Астрик продолжала всхлипывать, размазывая слезы по щекам, отчего они еще больше разрумянились, и никто не мог оторвать взгляда от ее лица, столь прекрасного даже в страдании. Но вот смысл сказанного Тингом дошел до нее. Она вопросительно заглянула в его глаза и, увидев в них свое отражение, вновь расплакалась.

— Вот видите! Гастрик не такая плохая, как всем вам кажется — она вернула мне лицо!

Солнце медленно падало за вулкан Керогаз, когда по улицам Асинтона прошла странная процессия. Она переваливалась, скакала, ползла, катилась, волочилась, семенила.

— Мутанты, мутанты идут! — кричали мальчишки, мчась впереди колонны, над которой плескались плакаты: «Мы — дети «ПЛАТы»!», «Мы — плата за «ПЛАТу»!»

Десятки странных существ, будто сбежавшись из фильмов ужасов, а на самом деле тайком увезенных миллионером Казинаки из приюта доктора Валька, двигались к центральной площади Асинтона. По пути к ним присоединялись прохожие, за ними ехал эскорт автомобилей, и когда наконец они пришли на площадь, то очень быстро ее заполнила толпа любопытствующих. В центре площади соорудили пластиковый помост, на который взобрался мохнатый человечек со множеством конечностей. Он вынул из-за пазухи конверт и вручил его девушке, привлекшей внимание многих своей необычно одухотворенной красотой…

— Астрик! — узнал дочку Артур Баат, который в тот день впервые за много лет навестил друзей в обсерватории и еще раз убедился в том, что никто не открывает новых звезд по той причине, что земные склоки заслонили небо. — Где ты пропадаешь? Вторые сутки не приходишь домой, шатаешься с какими-то оборванцами и уродами! — Он подскочил к помосту и хотел было стащить оттуда дочку, но мутанты и звонари плотно обступили его и вежливо оттеснили в сторону.

— Что такое Асинтон? — звонко выкрикнула Астрик, и Артур Баат вздрогнул от навязшего в ушах вопроса. — Слушайте! Слушайте! — продолжала девушка, прижимая к груди шкатулку Ватрины с летящим огненным конем на сандаловой крышке. — Мы погрязли в распрях из-за такой мелочи, как название города, а между тем вот-вот разверзнется земля под ногами. Мы спорим, кто реальнее — ас Интон или Ася, и не видим, как жухнут листья на деревьях, из водопровода течет горькая вода, а женщины рожают вместо детей зверушек. Сейчас вы узнаете истинных основателей города и навсегда прекратите глупый спор. В этой шкатулке много лет хранился старинный фотослайд. Он-то и откроет всем правду!

Шар и Черепок установили на помосте лазопроектор, зарядили его фотослайдом, а длинный ствол объектива нацелили на экран плоского белого облака, повисшего над площадью. И собравшиеся увидели в небе огромную фотографию: на скамейке, перед подъездом многоэтажки, крепко обнявшись, сидела супружеская пара: мужчина с лихими усами и женщина в красном платье, с прической из мелких кудряшек шестимесячной завивки. Слишком знакомыми показались каждому эти лица и, будто подтверждая мелькнувшую у всех догадку, над площадью прогремел с фонограммы влюбленный голос усача:

Ах ты, шасси мое, шасси,

Как люблю тебя я, Ася!

Обожаю Асин тон!

Обнимаю —

Ас Интон

1987 г.

Content

Светлана Ягупова
Мутанты Асинтона
Сказка

1

2

3

4

5